Светлана Успенская

Голая правда

Глава 1

ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ ИЮНЯ

День быстро разгорался, полуденное горячее солнце обдавало жаром из-за гребней темных домов; в мареве выхлопных газов становилось тяжело дышать — сказывался удушливый микроклимат московского центра. Тени деревьев были коротки и не спасали от жара, который дрожащими волнами поднимался от нагретого асфальта. Жалюзи магазинов опустились, внутри завыли кондиционеры, струящие прохладный воздух.

Мария Федоровна, приходящая домработница актрисы Евгении Шиловской, уже подходила к дому, волоча за собой тяжелую сумку на колесиках, нещадно скрипящую на выбоинах тротуара, когда ее внимание, истомленное ежедневным однообразием, привлекла странная долговязая фигура в синем спортивном костюме, перебегавшая улицу перед плотным строем машин.

Этот нелепый человек, размахивая неимоверно длинными руками, бросился наперерез дымящему черными выхлопами «КамАЗу», выворачивавшему из-за угла на большой скорости. Раздался визг тормозов, гудки, кто-то охнул, засвистел милиционер на перекрестке. Грузовик резко дернулся и застыл многотонной махиной над распростертым телом.

«Что там такое?» — заинтересовалась Мария Федоровна и, скрипя тележкой, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, заспешила к месту дорожно-транспортного происшествия.

Прохожие, оглядываясь, замедлили свой бег, из подворотни вынырнула стайка полуголых загорелых пацанов. С криком: «Айда, позырим! Там человека задавили!» — они брызнули глазеть бесплатное представление.

Черный строгий «сааб» застыл слева от «КамАЗа», на его капоте виднелась глубокая вмятина, по лобовому стеклу побежали тонкие змейки трещин. Бледный водитель стоял около машины. Пассажир «сааба» — вальяжный мордатый мужчина — наклонился над телом пострадавшего. Гаишник колдовал над бедолагой в синем костюме, широко разбросавшим длинные руки по мостовой.

— Жив ли? — вслух заволновалась Мария Федоровна и приподнялась на цыпочки: высокий кузов грузовика заслонял ей картину.

— Что же «скорая» не едет? — возмущалась крупная женщина в соломенной шляпе, похожей на гриб.

Толпа зевак все увеличивалась. К окнам домов приникли любопытные лица, бледнеющие в темных окнах, как размытые пятна.

— Я видел собственными глазами, он из этого двора выскочил и как кинется!.. — объяснял всем зевакам словоохотливый старичок апоплексического вида с палочкой наперевес. Он указал на двор, куда направлялась Мария Федоровна.

Тут Мария Федоровна не выдержала.

— Я здесь живу, в этом доме, — активно вступила она в обсуждение. — Не из наших ли жильцов кто? Не такой мужчина, с усами?

— Нет, парень, совсем молодой, без усов.

— Я видела, он ка-ак бросится… — делилась впечатлениями дама в соломенной шляпке. — А я ка-ак вскрикнула!

Между тем на широкой улице мгновенно образовалась ревущая автомобильными гудками пробка. Милиционер отошел от тела и теперь руководил движением. Вдалеке раздался вой сирены — это спешила «скорая». Прижавшись к «КамАЗу», она резко затормозила, и из салона посыпались люди в белых халатах.

— Не спешат, однако, наши медики, — саркастически заметил словоохотливый старичок. — Семнадцать минут. Я засекал по часам. В двенадцать четырнадцать это произошло, могу засвидетельствовать…

Автомобильная пробка дымила сизой гарью, зеваки стояли плотной стеной. Люди в белых халатах закончили хлопотать вокруг лежащего на горячем асфальте тела. Пострадавшего погрузили на носилки и затолкали в салон «скорой».

— Жив ли? — волновалась Мария Федоровна.

— Жив! Жив! — эхом пронеслось по толпе, плотно облепившей тротуар и край мостовой.

Завывая сиреной и мигая синим проблесковым маячком, «скорая» уехала. Толпа постепенно стала рассасываться. Вскоре на улице не осталось любопытных. Словоохотливый старичок застучал палочкой в направлении прохладного сквера, где его давно поджидали истомившиеся партнеры по партии в домино.

Взволнованная случившимся событием, Мария Федоровна тяжело вздохнула и, обливаясь липким потом, засеменила в направлении своего дома, скрипя несмазанными колесиками тележки.

«Кто же это был?» — Этот вопрос сильно занимал Марию Федоровну. «Не из нашего ли дома? Эх, не смогла я разглядеть его», — сожалела она, сжигаемая неудовлетворенным любопытством.

Тяжело ступая, она подрулила к детской площадке, яркой раскраской качелей выделявшейся посреди двора, и, вытерев со лба выступившие крупные прозрачные капли, рухнула на скамейку, с блаженством вытянув налившиеся свинцовой тяжестью ноги в стоптанных доперестроечных ботинках фасона «прощай, молодость».

На скамейке, в тени раскидистых кустов сирени, ее поджидали Эвелина Ивановна из пятнадцатой, даже в жару кутающаяся в толстый пуховый платок, и Порфирьевна из пятьдесят второй — эти старушки составляли костяк дворового самосознания.

— Я сейчас видела, как человека задавили, — запыхавшись, выдохнула Мария Федоровна, довольная возможностью обсудить последние новости со своими приятельницами.

— А мы слышали, сирена выла. Я еще Порфирьевне говорю, не то случилось что… — подняла седые выщипанные бровки Эвелина Ивановна. — Надо же, сбили! Конечно, носятся как черти угорелые… А кого сбили?

— Да вот, тоже… Не видела я, но говорят, из нашего двора выбежал, парень такой высокий, мосластый, в синем спортивном костюме… Я вот думаю, у нас вроде таких нет…

— В синем, спортивном? — Ниточки седых бровей полезли еще выше. — Порфирьевна, не тот ли это…

— Да-да, отсюда, из вашего подъезда он и выходил, я его хорошо разглядела, — подхватила Порфирьевна. — Мы с Эвелиной почту из ящика доставали, когда он мимо прошмыгнул. Не из наших жильцов он. Может, чей-то гость?

Околоподъездный совет, взволнованный своей непосредственной причастностью к событиям, задумался. Еще минут десять, отдыхая от марш-броска по магазинам, Мария Федоровна обсуждала личность неустановленного юноши, а затем, кряхтя, тяжело поднялась и со вздохом произнесла:

— Пойду я, обед готовить пора… Как там моя мадама, встала ли, не знаю… — И, волоча за собой осточертевшую тележку, она вошла в гулкий полумрак подъезда и стала, кряхтя и тяжело вздыхая, подниматься по высоким ступеням старинной прохладной лестницы. Лифт, как всегда, не работал.

Достигнув четвертого этажа, Мария Федоровна облегченно выдохнула — самая тяжелая часть дня заканчивалась. Она пошарила рукой в кармане сумки, нащупала массивную связку ключей и, выудив ее, подошла к двери. При первом же легком прикосновении тяжелая дверь поддалась и с легким скрипом отворилась — она была незаперта.

Мария Федоровна побледнела. По спине побежали мурашки, ужас на несколько секунд лишил ее возможности действовать — неужели она забыла закрыть дверь? Конечно, Евгения Викторовна должна быть дома, но если, по своей привычке поздно вставать, она спала, а кто-то пробрался в квартиру? На слабеющих ногах, тревожимая дурными предчувствиями, Мария Федоровна вошла в широкий холл.

Послышался шорох. Женщина вздрогнула, ее нервы напряглись до предела. Из ванной, лениво потягиваясь и щуря желтые щелочки наглых глаз, вышел дымчато-серый кот Бакс. Он разинул зубастую пасть и стал обнюхивать сумку, чуя волнующую близость парной телятины.

— Ух, напугал, — облегченно выдохнула Мария Федоровна, опускаясь на стул и стягивая ботинки.

Слава Богу, кажется, ничего не произошло, все на своих местах. Она просто забыла уходя запереть дверь, но кажется, Евгения Викторовна ничего не заметила… Она, скорее всего, еще спит.

Стянув ботинки, женщина мимоходом погладила кота, ступая босыми ступнями по паркету, бесшумно подошла к двери спальни и прислушалась. В спальне было тихо, только на кухне капала из неплотно прикрытого крана вода.

— Спит, — облегченно выдохнула Мария Федоровна и легонько толкнула дверь — пора будить хозяйку. — Женечка, уже час дня, — осторожно пропела она, заглядывая в щель полутемной комнаты.

В ответ она не услышала ни сонного ворочанья, ни вздохов просыпающегося человека.

— Женечка, — ласково проговорила домработница и, осторожно ступая, подошла к окну, чтобы раздвинуть плотные портьеры. — Вы просили разбудить пораньше, я приготовлю вам ванну…

Полуденный свет, затененный колеблющейся листвой старых раскидистых тополей, ворвался в тихий сумрак уютной спальни. Мария Федоровна обернулась, изгибая лиловые губы в приторной улыбке. Но в ту же секунду улыбка сползла с ее лица, как растаявший грим, выпученные глаза раскрылись, поднятые руки упали вдоль тела — на пушистом ковре около широкой кровати с пеной черных скомканных простыней лежало тело молодой женщины в прозрачной розовой сорочке.

Черная змейка запекшейся крови застыла, сбегая от виска по мертвенно-белой щеке к углу серого рта. Остекленелые глаза неподвижно смотрели в пол, обнаженные ноги смутно белели на темном ковре, рука тонула в длинном ворсе, а светлые волосы, сбившись в спутанный ком, сливались с причудливым восточным узором.

— Евгения Викторовна… — выдавила из себя Мария Федоровна. Ее руки лихорадочно шарили по стене в поисках выключателя, потом потянулись к сердцу, ослабевшие ноги подогнулись, в голове помутилось, и смутные очертания лежавшей на ковре женщины стали двоиться, троиться, расплываться, пока не исчезли совсем в навалившейся на глаза черной бездне.

В комнату, медленно перебирая лапами, вошел дымчатый кот.

Глава 2

ЖАРКИЙ ВЕЧЕР

Бригаду медиков и оперативно-следственную группу, прибывшую к вечеру на место происшествия, вызвала массажистка Шиловской. Она явилась около двух часов, чтобы провести очередной сеанс противоцеллюлитного массажа.

Обнаружив дверь квартиры открытой и, миновав кота, благополучно распотрошившего сумку со снедью, она наткнулась на два женских тела. Массажистка, будучи девушкой хладнокровной и решительной, не растерялась, вызвала «скорую» и милицию, до приезда которой просидела на кухне, нервно кусая губы и поглядывая на наручные часики — визит к следующей клиентке откладывался, и непредвиденная задержка, кажется, волновала ее больше всего. Московский бомонд не любит неаккуратности, даже если она вызвана чрезвычайными обстоятельствами.

Первой приехала «скорая». Едва тронув запястье актрисы, врач с видом равнодушной обреченности махнул рукой и занялся домработницей, лежавшей на ковре рядышком со своей хозяйкой. Мария Федоровна была жива, хотя и смотрела бессмысленно в потолок, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Констатировав обширный инсульт, ее на носилках отнесли в машину и отправили в больницу. Зрелище «убиенной» приятельницы и ее бледное лицо с закатившимися глазами вызвали шок околоподъездных старушек, не далее чем час назад наблюдавших ее живой и здоровой.

Приехала милиция. Массажистку отпустили, расспросив и запротоколировав ее показания. Потом начался осмотр квартиры. В понятые, естественно, попали Эвелина Ивановна из пятнадцатой и Клавдия Порфирьевна из пятьдесят второй.

То и дело охая и поминая имя Божие всуе, они рассказывали многочисленные подробности сегодняшнего дня, неожиданно богатого происшествиями. Старушек выслушали, не вникая в их взволнованные речи, и оперативная группа приступила к осмотру квартиры.

В воздухе носился запах химических реактивов. Он казался резче и приторнее в квартире, добела раскаленной солнцем. Пол был посыпан черным порошком, над ним колдовал эксперт-криминалист, и понятых гоняли из угла в угол, чтобы они не затаптывали следы. Шарахавшиеся из стороны в сторону старушки под конец нашли приют в уголке, откуда тихо блестели бесцветными слезящимися глазами.

Старший следователь райотдела милиции майор Буркин, белобрысый мужчина лет тридцати пяти, тщательно разделяя слова и подчеркивая паузой запятые, диктовал протокол осмотра квартиры молодому человеку в гражданском, который, примостившись на краешке роскошной кровати, писал. Папка лежала у него на коленях.

— Тело обнаружено на полу головой к окну, ногами к дверям, между трюмо и кроватью…

Щуплый младший лейтенант Шушарин, то и дело утирая со лба испарину, фотографировал спальню. Фотоаппарат щелкал, ослепляя режущими глаз голубоватыми вспышками.

В комнате суетился еще один сотрудник — сгорбленный, в очках — эксперт Харченко. Обмахивая кисточкой с порошком все мало-мальски пригодные для исследования поверхности, он приближал к ним нос, близоруко всматривался, щуря глаза, потом аккуратно наклеивал полоску клейкой ленты и снимал ее уже с серыми разводами.

Совершалась ежедневная монотонная работа, за которой не мог наблюдать труп женщины, все еще пристально глядевшей куда-то мертвыми глазами из-под неплотно сомкнутых век, оперенных длинными ресницами. Мужчинам, давно уже привыкшим к грязным и неприятным моментам в своей работе, было немного не по себе — в комнате как будто витал чей-то дух, безмолвно надзирающий за вторжением в свою обитель чужих людей…

У Буркина пересохло горло. Он остановился, прокашлялся и с удовольствием закурил. Когда его монотонный голос замолк, все почувствовали облегчение от наступившей тишины. В молчании стали слышны городские звуки — урчание машин, лай запертой собаки, говор голосов у подъезда.

— Ну и жара сегодня, — ища поддержки у коллег, пробормотал Харченко.

— Да-а, хорошо, что еще труп свежий, а не недельной давности, не то мы бы тут задохнулись, — поддержал разговор младший лейтенант Шушарин. На самом деле ему было очень жутко, он первый раз участвовал в выезде на место происшествия, к тому же на квартиру известной актрисы, да еще и только что убитой.

— Это точно, — вступил в беседу Буркин.

— А я ее, мужики, недавно по «ящику» видел, — сообщил Шушарин, кивком указывая на Шиловскую. — Какой-то фильм был… Бодяга такая! Кажется, что-то про мафию. Она там любовницу главаря играла. Ее в конце фильма тоже убили… Мне еще жена говорит: смотри-ка, звезда — ни один фильм без нее уже не обходится. А я еще подумал: хороша же она из себя, картинка!..

— Ну и что, я тоже ее видел по телику, — громко, чтобы разогнать застоявшуюся тишину, сказал Харченко. — И в театре несколько раз…

— Не думал я, что увижу ее так близко, — кивнул Шушарин на распростертое тело. — Жалко, да? Молодая…

— Ладно трепаться, поехали дальше, — оборвал его Буркин и забубнил снова: — Обнаружены: пустая упаковка пантропанола, стакан с бесцветной жидкостью, вероятно с водой, незапечатанное письмо, женский гребень, пульт от телевизора…

…Вечерело. Низкое солнце заглядывало в окно, и кружевная тень высоких тополей уже не защищала от его прямых розоватых лучей. Раскаленный красный шар цеплялся одним краем за почерневшие крыши домов, пронизывая лучами всю комнату насквозь.

— Ну что, есть «пальчики»? — негромко спросил Шушарин, присаживаясь на краешек кровати с резными спинками в причудливых деревянных завитушках.

— Есть, — пробормотал Харченко, собирая кусочки липкой ленты. — Есть и «пальчики», и следочки, и микрочастицы… Да боюсь, что все это только убитой и ее матери…

— Домработницы, — поправил Шушарин.

— Какая разница…

— Принципиальная. Если бы это была ее мать, то подозрение на нее отмелось бы почти автоматически, — бойко затараторил Шушарин, с удовольствием выкладывая все свои соображения. — Плюс сердечный приступ…

— Инсульт…

— Какая разница… А домработницу будут основательно проверять.

— Можно подумать, что редко матери убивают своих дочек, — скептически заметил Буркин. — Да сплошь и рядом… Выпьют поллитру на двоих и давай друг друга лупцевать.

— Не так уж редко, — согласился Шушарин. — Но не таких знаменитых. Не хочешь ли ты сказать, что хозяйка с домработницей сначала нализались, а потом начали выяснять отношения?

— Кто их знает… По крайней мере, на месте преступления нашли мертвую хозяйку и полумертвую домработницу… — Буркин заглянул в бумаги. — Тюрину. И только сам Господь Бог пока знает, кто кого довел до состояния нестояния…

— Да, на ограбление не похоже, — встрял в разговор Харченко. — Кажется, все вещи целы.

Щелкнув зажигалкой, Буркин раскурил новую сигарету. Маленькая комнатка стала наполняться клубами сизого дыма. Он медленно поднимался к потолку, резко выделяясь расплывающимися волокнами в ярком свете закатного солнца.

— Согласитесь, что все-таки не похоже, чтобы здесь хозяйничали обыкновенные домушники, — не унимался младший лейтенант, — иначе все было бы вверх дном. Удар нанесен… — Шушарин склонился над убитой. — Острым предметом, но не ножом. В висок. Что и послужило причиной смерти…

— Торопишься, — саркастически усмехнулся Буркин, вытянув губы трубочкой и выпуская аккуратные колечки дыма. — Это вскрытие покажет, каким предметом… И что послужило причиной смерти… Рану до дна не разглядишь.

— Все равно, сразу исключается самоубийство и…

— Ну и быстр ты, парень. — Харченко неодобрительно покачал головой. — Прямо Шерлок Холмс…

Он медленно прошелся вдоль стен и, остановившись у картины в золоченой раме, сказал с восхищением, задрав голову:

— Эй, будет вам спорить. Смотрите, какие картинки странные развешаны… Как в галерее!

Буркин не тронулся с места, а лейтенант подскочил и, задрав голову, впился в нее изучающим взглядом.

— Ни черта непонятно, — через минуту внимательного рассматривания буркнул он, пожимая плечами. — Так посмотришь, вроде голая баба… Лежит… А вот так посмотришь, уже другая баба… Но уже вроде бы стоит…

— Ну так чего ж тебе еще надо? В том-то нынешнее искусство и состоит — пару-тройку дам изобразить в непонятном ракурсе и на стенку повесить… По мне, так лучше уж из «Пентхауса» вырезать.

Буркин, заинтересовавшись, подошел к ним.

— И где ты здесь голых женщин разглядел, не понимаю, — поразился он. — Я вижу дерево, сучья голые, листья, и еще черт-те чего на ветвях накручено, как будто змея обвилась… Похоже, сюжет на библейскую тему. Черт с ней, с этой картиной… Пора закругляться, — озабоченно пробормотал он, взглянув на часы.

— Это Дали, — уверенно сказал Харченко. — Подлинник небось. Они, артистки, такие, им только подлинники дарят. Это тебе не репродукции из «Пентхауса»… Постой, постой… А что означает эта дырочка? Глаз змеи как будто. Надо же, как натурально сделано! Искусство!

Сосредоточенно нахмурив брови, Буркин снял картину. За ней в стене оказалось аккуратное круглое отверстие.

— Ба-а, да здесь стреляли! — воскликнул Харченко.

Через несколько минут активных поисков удалось обнаружить еще одно пулевое отверстие — в самом углу, за кушеткой. От любопытных глаз его прикрывал пышный плед с кистями.

— Вот так дела, — задумчиво протянул Буркин. — Да здесь была стрельба… Значит, кто-то должен был слышать звук выстрелов…

— А я все думаю, за что ее убили… — не унимался Шушарин. — Вот бы мне поручили расследование. Уж я бы докопался… Молодая, красивая, знаменитая… Из-за чего?

— Любовь! — мечтательно сказал Харченко. — Из-за любви, как пить дать!

— Деньги! — категорически заметил Шушарин. — Кому сейчас эта ваша любовь нужна, когда кругом полно секса. Сейчас всем не хватает денег, а любовь — вторичный продукт. Она не является предметом первой необходимости… Но странно, выстрелы были, а на теле нет пулевых ранений…

В сумерках осмотр квартиры закончился. Понятые подписались под протоколами и удалились, робко шушукаясь между собой.

Оперативники стали собираться — их работа подходила к концу. Харченко складывал свой объемистый чемодан. Буркин набрал номер телефона и снова вызвал машину — труповозку.

— Выехали, ждите, — противным пронзительным голосом сказала дежурная.

Оставалось дожидаться приезда машины, чтобы потом опечатать квартиру и сдать найденные материалы.

Вскоре в прихожей послышались громкие голоса, и в комнату ввалились санитары с носилками.

— Ну, наконец-то, — с облегчением выдохнул Буркин. — Что-то вы, ребята, не торопитесь…

— Да у нас вызовов сегодня — во! Зашиваемся, — устало сообщил дюжий санитар с помятым лицом, лоснящимся от пота. — Жара! Тепловые удары — раз, два и капут!

Фигуры в зеленоватых халатах засуетились над трупом женщины.

— Молодая… Да никак это Шиловская, знаменитая артистка! — раздался возглас, когда безжизненное, окоченевшее тело перекладывали на носилки. — Жене сегодня расскажу, вот удивится! Она от нее без ума.

Когда санитары увезли тело, в комнате стало как будто легче дышать. Как будто ушел какой-то человек, который, несмотря на то, что все время молчал, своим молчанием стеснял других.

— Да, завтра газеты завоют, — заметил Шушарин. — Наплетут невесть чего. Может, даже обвинят во всем чеченских боевиков. Это сейчас модно.

— Хватит трепаться, давай собирай манатки. Мы и так тут слишком долго провозились.

Буркин с шуршанием сворачивал бумажный пакет, где лежали стакан, расческа с волосами, пульт от телевизора, письмо и другие мелочи, обнаруженные по ходу дела. Каждая из этих вещей могла стать важным доказательством.

— Письмецо. — У Шушарина азартным блеском загорелись глаза. — Давайте глянем, а?

Письмо, сложенный вчетверо квадратик обыкновенной клетчатой бумаги, осторожно развернули, и лейтенант вперился взглядом в косые строчки.

Через минуту Буркин сложил листок и молча сунул его в пакет, где уже покоились упаковка от таблеток, пульт и расческа.

— А ты говорил, острый предмет!.. Причина смерти установлена!.. — передразнил его Буркин, сосредоточенно массируя переносицу.

Лейтенант посмотрел на следы мела и темное пятно на ковре. В наступивших сумерках пятно крови, впитавшейся в длинный пушистый ворс, выглядело больше и отчетливее, а белый след, очерчивавший тело, напоминал контур бегущего человека.

— Ну кто бы мог подумать, — бормотал лейтенант себе под нос. — Не могла же она сама… И к тому же выстрелы…

— Пошли, ребята, — сказал Буркин. — Хватит тут торчать!

В ноги Шушарину ткнулся пушистый черный кот, преданно задирая усатую морду.

— Надо его соседям отдать… — пробормотал лейтенант, и кот отправился на лестничную клетку.

Дверь квартиры захлопнулась. Белая полоска бумаги легла поверх замка, как бы перечеркивая все, что до сих пор происходило здесь. Печать закрыла некогда гостеприимно распахнутые двери. Пройдя через скопление граждан около подъезда, оперативники сели в машину, и, выпустив в воздух сизые клубы дыма, милицейский «уазик» отъехал от крыльца. Толпа, весь вечер подпиравшая стены дома, занимаясь активным обсуждением происшествия, стала постепенно редеть и рассасываться.

На город навалилась душная ночь, сияющая мириадами крупных, горящих ледяным блеском звезд, которые путались в телевизионных антеннах на крышах домов и в кронах деревьев с пыльной листвой. Одна из них уселась прямехонько на шпиль Останкинской телебашни и подмигивала городу по азбуке Морзе, отсвечивая розоватыми габаритными огнями. Выкатилась огромная тревожная луна и, усмехаясь одним углом темного рта, уставилась прямо в окна. На нее наползала брюхатая пухлая туча, вдалеке погромыхивала гроза, проходя стороной.

Кот Бакс отправился жить к соседям. А взволнованная событиями Эвелина Ивановна выпила на ночь рюмочку валокордина и заснула младенчески невинным сном под аккомпанемент дождя, барабанившего по жестяным карнизам, как будто нервные пальцы пианиста выстукивали ритм известной мелодии.

Остывшее тело актрисы Евгении Шиловской покоилось в морге, бесчувственное ко всем краскам и звукам подлунного мира.

Глава 3

МАРГАРИТА ВЕЛИЧКО

Когда тишину пустой квартиры внезапно разорвал телефонный звонок, Маргарита, или, как ее называли близкие друзья, Марго (или, как называл ее в минуты особой близости Владик, Маргоша) только что закончила принимать душ. Наспех вытирая большим махровым полотенцем коротко стриженные волосы, она выскочила из ванной, не успев даже накинуть халат, и вцепилась в трубку. Ее поспешность объяснялась очень просто — вчера после спектакля Владик ей бросил походя: «Завтра днем тебе звякну, будешь дома?» — и, не дожидаясь ответа, заспешил по темной улице за размытым от летнего легкого дождя пятном Женькиного зонтика.

Но звонил не он. Голос в трубке был женский и далеко не молодой. Наморщив лобик, рискуя таким образом нажить ранние морщины, Марго узнала прокуренные интонации администратора Аллы Сергеевны. «Ну вот, отдохнуть не дают», — Марго только и успела ощутить легкий укол раздражения, как сразу же тревожная фраза «Ты уже знаешь?» выбила ее из колеи.

— Что я должна уже знать? — грубовато ответила вопросом Величко.

— С Шиловской что-то случилось, — почти орала в трубку Алла Сергеевна, перекрикивая шумы, сипение и треск. — Сегодняшний спектакль будем играть вторым составом, предупреждаю, готовься.

— Что там с Женькой могло случиться, вожжа под хвост попала, что ли? — спросила Маргарита. — Опять из-за нее спектакль летит к чертям! Я сейчас позвоню и на правах подруги задам ей такую трепку, мало не покажется…

— Я только что ей звонила, — оборвала Алла Сергеевна. — Там милиция. Трубку поднял какой-то мужчина и все допытывался, кем я Евгении Викторовне была да зачем звоню…

— Была?.. Милиция?.. — удивленно протянула Маргарита и сразу же ощутила, что чувство тревоги стянуло сердце металлическим обручем.

— Не буду тебе врать, Марго, я сама всего не знаю, но говорят, что она умерла, ее убили. Или отравили…

— Как убили, когда я только утром… — взволнованно и запальчиво проговорила Марго, но сразу же прикусила язык. — Кто убил?..

— Ничего не знаю, может, и ничего с ней не случилось. Я ничего определенного сказать не могу, но… Говорят, даже посмертная записка найдена. Но это все слухи, ты, главное, про вечер запомни…

— Хорошо, хорошо, Алла Сергеевна, я не забуду…

После звонка Маргарита уже не выпускала из рук сигарету и зажигалку, как будто эти неодушевленные предметы являлись ее ближайшими друзьями, способными помочь в трудную минуту. Она закуривала одну сигарету, потом мяла, гасила ее или бросала недокурив, чтобы тут же затянуться новой.

Она лихорадочно размышляла. Мысли путались, обрывки вопросов лезли в голову, сомнения и подозрения роились в мозгу. Кто убил? Что это за странное известие? Скорее всего, произошла какая-нибудь самая обыкновенная ерунда, а они подняли панику. Убили — это, наверное, сильно преувеличенные слухи. Ведь она, Женька, сама сказала ей вчера вечером…

Марго смяла сигарету. Если они решат, что ее убили… Нет, в это невозможно поверить. Это просто глупость. Убивают влиятельных людей, но не актрис. Она могла сама… Все знают, что она могла сама…

Надо звонить, узнавать, что случилось… Стоп, паника сейчас ни к чему. Марго усилием воли оборвала поднимавшееся со дна души беспокойство. Если Женька жива (а скорее всего, она жива), то теперь уже сидит откачанная в Склифе и дает интервью газетчикам, поражая их фарфоровой бледностью лица на белом фоне подушки. Это ее любимый прием — подействовать на нервы окружающим своей трогательной хрупкостью, которая на самом деле скрывает стальную волю.

Но кому, как не ближайшей подруге, знать всю подноготную, все ее привычные уловки и приемы? Нет, она, Марго, на эту удочку не попадется!

Ощутив холодок сквозняка, пробежавший по смуглой спине, Марго накинула халат и решительно завязала пояс узлом на животе.

А что, если все всерьез и действительно случилось что-то из ряда вон выходящее? Может быть, он знает? Не стоит ли позвонить ему и выяснить последние слухи? Что все это может означать — новые интриги?

Марго абсолютно точно знала, Женька Шиловская никогда и ничего не делает зря. Если что-то произошло, то это только потому, что она точно рассчитала свой очередной ход и претворила его в жизнь.

Сгорбленная напряженная фигурка смутно белела в полумраке зашторенной комнаты, отгородившейся от внешнего мира плотными портьерами. Уставясь невидящим взглядом в одну точку, Марго курила. Потом она вставала, ходила босиком по комнате, снова садилась в кресло и снова курила. Голубоватый огонек зажигалки выхватывал пятном колеблющегося света ее широковатые скулы (из-за них в далеком детстве ее дразнили Чингисханкой), прямой тонкий нос с хищным вырезом трепещущих ноздрей, смугловатую кожу, еще туго натянутую на висках, но от ежедневного употребления театрального грима носящую следы едва наметившихся морщин.

Что и скрывать, Маргарита была взволнована известием о смерти своей ближайшей подруги. Даже странно, если бы подобное сообщение оставило ее равнодушной. В голове не укладывался сам факт возможного небытия Женьки, известие о ее гибели казалось выдумкой, соблазнительной и кощунственной выдумкой — в нее опасно верить, как опасно верить в конец света на будущей неделе.

Как же так, ведь еще вчера они играли в вечернем спектакле, вместе, на одной сцене, обливаясь горячим противным потом под тяжелыми костюмами (Марго играла королеву, Евгения — Офелию). И даже сейчас, если на секунду закрыть глаза, сразу появится Женькино лицо с сильно зачерненными веками и чересчур нарумяненными щеками (чтобы румянец был виден и в задних рядах зрительного зала), с каплями выступившей влаги на висках, возникнет аромат тонких духов, смешанный с запахом пыли от лежалых театральных нарядов.

Невозможно поверить в то, что человек, с которым она была невероятно, предельно близка целых двенадцать лет, уже не существует. Такое больно представить даже на микроскопическую долю секунды, а уж поверить… Нет, невозможно поверить, что то, о чем Марго иногда так страстно мечтала наедине с собой, наконец произошло. Она не будет в это верить. Это слишком кощунственно.

Да, все, и в театре, и общие знакомые, знали, конечно, что отношения у подруг в последнее время складывались не слишком гладко. Для чужих глаз они оставались все теми же нежными, воркующими и секретничающими сестренками, а на самом деле…

«Он мой», — сказала она тогда. Сказала так, как будто он — ее любимая игрушка, которую хотят несправедливо отобрать. «Он мой, спроси у него сама», — сказала она, уверенно улыбаясь густо накрашенными губами, и ощущение обреченности остро заточенным ножом полоснуло по сердцу Марго.

«Ну ладно, подружка, — деланно веселым голосом бросила тогда подзадоренная винными парами Маргарита, рисуясь перед собой и перед немногими свидетелями их разговора. — Я дарю его тебе на день рождения…» Тогда они, помнится, даже выпили по этому поводу.

Игрушка — начинающий, только после училища, актер Владик Пансков — обрела себе нового хозяина. Юный хорошенький мальчик, чьи слабые мускулы и почти безбородое лицо выдавали в нем тонкую натуру потомственного интеллигента, нуждался в опеке сильной и влиятельной женщины. Поэтому он не протестовал, попав под покровительство набирающей обороты Шиловской, чья все увеличивающаяся сила и влияние в столичном бомонде не оставляли ее противникам никаких шансов на успех.

Впрочем, тонкорукий Владик не мог возмущаться дарением собственной персоны, хотя и физически присутствовал при разговоре, в котором его судьба мягко и безболезненно решилась, — он в бесчувственном состоянии покоился на кожаной кушетке в новой квартире Шиловской, свалившись после взрывоопасной смеси водки и шампанского.

— Посмотри, какой милашка. — Женька мягко и интимно взяла Маргариту под руку и потащила к кушетке. — Он похож на Амура-переростка, ты не находишь? Помнишь скульптуру «Амур и Психея» в Летнем саду? Смотри, да у него греческий профиль, ноги Гермеса, голова Давида, торс Аполлона. Беру, заверните… Я поставлю его на шкаф и скажу Марии Федоровне, чтобы она ежедневно смахивала с него пыль.

Играя, она собрала в горсть разбежавшиеся по валику кушетки золотистые кудри юноши и несильно потянула за них. Владик в пьяном забытьи по-детски зачмокал губами и явственно икнул. Евгения расхохоталась, теребя руку Марго:

— Он прелесть, правда? Ему пойдет роль пажа около королевы. Но тебе я его не отдам, какая из тебя королева, Марго!

Она совсем развеселилась и стала тормошить растерявшуюся от ее натиска подругу. В голове у Маргариты мягко шумело, как будто там лопались пузырьки шампанского, веселое бесшабашное настроение овладело ею, и мир казался пустячным, легким, невесомым, как воздушный шар, — отпусти нитку, и он плавно улетит в голубую безоблачную сферу. Слова Женьки она восприняла как забавную игру, вполне уместную на вечеринке.

«Пьяный, вполне безобидный бред, завтра все забудется». — И Марго хохотала вместе с лучшей подругой над сонными чмоканьями пьяного Владика.

Но, судя по упорному взгляду полупрозрачных настырных глаз, Шиловская была кристально трезва. Она только изображала слегка охмелевшую хозяйку дома. Изображала умело, ничуть не переигрывая, изображала, как играла бы на сцене. Впрочем, она всю свою жизнь отыгрывала, как роль в вечернем спектакле.

— Нет, как в премьере, — неожиданно для себя произнесла вслух Марго и испугалась своего негромкого голоса. Он прозвучал в пустой квартире как чужой.

Ей стало жутко. «Надо выпить», — подумала она. Правда, не в ее правилах пить перед работой. Ей сейчас выпить просто необходимо. Кажется, в ближайшие дни ее жизнь изменится кардинальным образом. Дай-то Бог!

Марго достала из бара пузатую бутылку с мутным содержимым, невесть как попавшую в дом, и отхлебнула прямо из горлышка.

Внезапно ей стало весело. Она почувствовала давно забытое ощущение свободы. Конечно, еще не полной, не абсолютной свободы, скорее свободы частичной, как будто она находилась в скорлупе, скорлупа только что треснула, и внутрь, в спертый тугой затхлый воздух замкнутого пространства, ворвалась свежая струя, пахнущая землей, прелой травой, показался кусочек ясного неба — скоро будет все по-другому, только не надо торопиться… Не надо…

Какая-нибудь двадцатилетняя дурочка, услышав о гибели могущественной соперницы, конечно, не выдержала бы, сорвалась, побежала бы звонить и торжествующе кричать в трубку: «Я знаю, ты теперь свободен, возвращайся ко мне!» Нет, она так не будет делать. Эта смерть удачно расставила точки над «и»…

У Маргариты пробежали по спине мурашки. «Черт, что за мысли! — И тут же она облегченно откинулась на спинку кресла. — Ну и что, я одна, никто не узнает о том, что я думаю, напиваясь в одиночку дурацким… — Марго взглянула на бутылку, — вермутом».

Да, у нее есть время собраться, у нее есть время все обдумать, взвесить и рассчитать. Хорошо, что известие застало ее, когда она одна.

«Сегодня мне никто не нужен, даже он. — Она улыбнулась и выдернула шнур телефона. — Пусть звонят, пусть соболезнуют, пусть волнуются — меня нет дома!»

Она налила в бокал прозрачно-зеленого вермута и, откинувшись на диван, поставила его на грудь. Щуря в улыбке кошачьей формы темные глаза, Марго наблюдала, как колебания жидкости в бокале постепенно затихали, пока не исчезли совсем.

Итак, она поведет себя совсем не так, как от нее ждут. Она не будет звонить ему и кричать в трубку торжествующие слова. Но она не будет и делать противоположного — не будет рыдать, изображая тяжелое горе.

Ни для кого не секрет, что отношения у Величко и Шиловской в последнее время были не совсем гладкими. И даже, как знали только близкие знакомые, отнюдь не гладкими. Поэтому не будет ни демонстрации глубокого горя, ни демонстрации кощунственной радости, нет — только скорбь, только торжественная негромкая скорбь будет сейчас ей к лицу. Да, именно это чувство, которое они, студенты театрального, когда-то старательно представляли на этюдах по актерскому мастерству, драпируясь для придания античной торжественности в ниспадающие крупными складками ткани. Кого из древних героинь они тогда пытались изображать? Федру? Андромаху? Клитемнестру?

Ощутив знакомое чувство невесомости, порождаемое алкоголем, Маргарита хихикнула. Зеленая жидкость в бокале, сквозь которую просвечивала желтоватая кожа груди, взволновалась, бокал чуть не опрокинулся. Одним махом допив стакан, Марго брезгливо поморщилась — как можно пить такую гадость!

Она не помнила, какую оценку ей тогда поставили за этот этюд. У Женьки конечно же была пятерка, античная трагедия — это ее стихия. Но Женька уже отыграла свое, теперь настала очередь Марго сыграть на твердую пятерку — это будет ее звездный час, ее заглавная роль. И она ее сыграет. Без переигрывания, без пошловатого заламывания рук. Тихая, но твердо ощущаемая горечь от утраты подруги, с которой вместе прожили почти тринадцать лет, тринадцать самых прекрасных и трудных лет…

Они заметили друг друга еще на вступительных. Шиловская тогда, в свои неполные восемнадцать, выглядела девочкой-ромашкой из провинции, маминой дочкой, приехавшей покорять столицу. Она носила короткую стрижку и уже тогда представляла собой воплощенную женственность. Сама Марго в то время, судя по фотографиям, еще сохраняла гибкую подростковую угловатость и была, конечно, менее красива, но, как перешептывались преподаватели, оценивая шансы абитуриентки на успех, очень экзотична.

Они подружились легко, сразу, как завязывается дружба только в семнадцать лет. Они восторженно прыгали и целовались, когда увидели на доске свои фамилии среди зачисленных на первый курс. Они бродили, обнявшись, по общежитию, демонстрируя всем свою дружбу, часто спали на одной узкой коечке, чтобы под одеялом шептаться до утра, поверяя свои секреты. Почти одновременно они впервые попробовали дешевого красного вина с мальчишками с режиссерского и вкусили прелести первого секса.

И никогда у них не возникало разногласий, споров или недоразумений. Они были настолько разными, что не могли быть соперницами, только — подругами… Марго единственная читала письма от ее поклонников, была свидетельницей на ее свадьбе. Она первая узнала о расстроившихся отношениях Шиловской с мужем — бездомным художником с амбициями нового Сальвадора Дали. Она, именно она, Маргарита Величко, познакомила Женьку с ее вторым мужем, и опять-таки именно она была свидетельницей на их свадьбе…

Второй муж Шиловской был настолько богат, что при шапочном знакомстве с ним Марго всерьез подумывала, не стоит ли ей самой попытаться выйти за него замуж. Правда, она тогда уже состояла в браке и даже ожидала ребенка, но ради такого шикарного мужика стоило рискнуть и пойти ва-банк…

Но Алексей Барыбин, который, кроме красоты и нежности, покупаемых исключительно за баксы, давно уже ничего не видел от женского пола, сразу же попал в поле зрения Евгении. Шиловская в то время находилась в свободном поиске и барражировала воздушное пространство в ожидании достойного противника. Или достойной жертвы.

И после их первой встречи Марго оставалось лишь растерянно наблюдать влюбленное бормотание внезапно отупевшего финансового воротилы, который, попадая из мира акций, котировок, ГКО и фьючерсных контрактов в гостиную восходящей звезды, увешанную концептуальными полотнами ее первого мужа, придававшими облику квартиры богемный монмартровский душок, становился одним из тех обреченных на постепенное вымирание воздыхателей, с которыми Шиловская особо не церемонилась…

Впрочем, капиталы, накопленные Барыбиным в период хозяйственной неразберихи, его трехэтажная дача в Барвихе, огромный удельный вес в бизнесе сделали свое дело — Шиловская рядом с ним, рядом с его бычьей шеей, после первой же рюмки наливавшейся опасной краснотой, рядом с его мощной фигурой Самсона, борющегося со львом, напоминала маленького ласкового котенка, который игриво запрыгивает на колени, чтобы потереться мордочкой, требуя ласки. Барыбину, самозабвенно нежившемуся в объятиях умной и красивой женщины, было невдомек, что мягкие лапки котенка прячут хорошо заточенные когти…

Своим новым замужеством Шиловская, умевшая, несмотря на свою кажущуюся бытовую непрактичность, все рассчитывать до мелочей, убила сразу целую стаю зайцев, если можно так выразиться. Ну кто ее знал до замужества? Ну чем она была известна? Ну подумаешь, сыграла несколько ролей второго плана в довольно популярных фильмах… Ну, играла она в театре Дездемону, сверкая со сцены своими роскошными (натуральными!) кудрями… Кроме этого, в се активе числилось еще несколько ролей в нашумевших спектаклях. Короче, она была бы широко известна лишь в узких кругах, если бы не удачно подвернувшееся второе замужество.

Как только ей попался Алексей Барыбин, она сразу в него вцепилась мертвой хваткой, понимая, что ей выпал долгожданный шанс. И об их отношениях сразу заговорили — ожидаемый, едва наметившийся альянс бизнеса и искусства взбудоражил всю желтую прессу. Напряжение подогревалось тем, что связь сладкой парочки будто бы тщательно скрывалась от посторонних глаз. На самом деле конспирация нужна была Шиловской для того, чтобы еще сильнее подхлестнуть едва зародившийся интерес публики и привлечь побольше внимания к своему браку, то есть к себе.

Одним махом Шиловская из актрис третьего или даже четвертого плана перебралась на второй — и совершила этот марш-бросок так изящно и красиво, как только она одна и умела проворачивать подобные операции. О ней, точнее, об их браке заговорили. Евгения с удовольствием давала интервью, умудряясь даже девственно краснеть от интимных вопросов репортеров. С томной застенчивой улыбкой истинной скромницы она несла белиберду типа того, что жених требует от нее оставить сцену и что она не знает, как ей поступить. Раздираемая чувством и долгом, она находится в затруднении, что выбрать — любовь или призвание, она не может жить без света рампы и готова, кажется, ради этого пожертвовать своей неземной любовью.

Впрочем, Барыбин ничего подобного от нее не требовал, это Маргарита знала со стопроцентной точностью. Он просто не смел ничего требовать, ошеломленный натиском женской ласки, нежности и колкого остроумия, а может быть, такая мысль просто не приходила ему в голову. Однако в газетах появлялись заметочки, в заголовках которых красовался сакраментальный вопрос: «Любовь или сцена?» — покинет ли известная актриса театральные подмостки и мир кино ради нового замужества или нет? Евгения, все так же мило краснея, интимным шепотом уверяла, что Алексей умоляет ее завести ребенка, и тонко намекала, что она не в силах противиться столь естественному желанию влюбленного мужчины.

Ответ на этот вопрос затерялся в новых подробностях сногсшибательной брачной церемонии. Когда отгремела шикарная свадьба и невеста в белоснежном платье уселась за руль белоснежного «мерседеса», украшенного белыми же ленточками и белыми розами, вся столичная тусовка ахнула. Да, это был для Шиловской миг упоительнейшего триумфа! Триумфа, ради которого стоило терпеть даже бычью шею, простецкие повадки и интеллектуальную примитивность нового мужа.

После свадьбы Евгению сразу же завалили предложениями о киносъемках с пятизначными цифрами в контрактах. Она отказывалась. Но не потому, что решила стать примерной женой влиятельного супруга, — она выбирала. Выбирала режиссеров получше, роли покрупнее, гонорары побольше. И очень удачно выбирала.

Через год после свадьбы ее звезда достигла такой яркости, что в свете, отбрасываемом ее лучами, едва виднелась не только ближайшая подруга Величко, но уже даже и сам новоиспеченный муж. Теперь уже все говорили не «А кто это Шиловская? Жена того самого Барыбина?!», а «Кто такой Барыбин? Неужели муж той самой Шиловской?!».

А потом, судя по всему, Евгении понадобился новый скандал, дабы привлечь к себе угасающее внимание падкой на сенсации публики, — она решила оставить мужа, несколько удивленного таким поворотом судьбы. Озадаченный и разъяренный, Барыбин будто бы не желал давать развода, и вожделенный скандал был в полном разгаре. Теперь Евгения играла принцессу в руках восточного тирана.

После того как Женька решила разбежаться и со вторым, ну очень удачным мужем, который, по здравому разумению, сделал бы счастливой и более привередливую женщину, между подругами наступило едва заметное охлаждение. «Наигралась» — так думала Величко, когда видела, как Шиловская с медленной яростной ненавистью, презрительно растягивая слова и пренебрежительно кривя губы, выговаривает наливавшемуся бесплодным гневом Барыбину, пасовавшему перед ее воинственной женственностью.

«Не мое дело», — думала Маргарита, пока «воинственная женственность» Шиловской не затронула ее лично.

А когда затронула, Марго неожиданно для себя растерялась, сникла, отказалась от борьбы. Исходя по ночам злыми слезами, днем она, как всегда, весело целовала Евгению, встречаясь с подругой на репетиции, хотя на самом деле ей хотелось изо всех сил впиться зубами в подставленную для поцелуя нежную розовую мякоть щеки…

Черная кошка пробежала между ними из-за Владика Панскова. Сначала Шиловская не обратила своего высочайшего внимания на юношу с признаками творческой развязности, который после первого появления в театре произвел легкий переполох в романтических сердцах театральных див. Пока он пробавлялся на вторых и третьих ролях, называемых в пьесах «1-й юноша», «2-й юноша», «кушать подано», но, судя по всему, вскоре его ожидало амплуа первого любовника — так прытко и целенаправленно он стал прокладывать дорогу на театральный Олимп.

…Сидя в нагретой полдневным июньским воздухом квартире, по которой плавали носимые сквозняком клочья сигаретного дыма, Маргарита, не торопясь, наслаждаясь воспоминаниями, перебирала самые сладкие моменты их связи.

Несмотря на разницу в возрасте — семь лет, которая совершенно не смущала Влада, а Маргариту терзала ревнивой подозрительностью по отношению к более молодым соперницам, они быстро сблизились. Марго тогда еще была замужем, но это ее не останавливало, между любовью и замужеством она решительно выбрала конечно же только любовь.

Что послужило их сближению? Наверное, как всегда, то, что со стороны кажется пустяком, безделицей — несколько взглядов, смущение при неожиданной встрече, несколько дружеских поцелуев на совместных вечеринках, вино, выпитое из одного бокала… Маргарита и не заметила момента, когда легкомысленный кудрявый юноша стал ей необходим, как воздух. Теперь она просыпалась по утрам с чувством невероятной наполненности и счастья, впрочем сменявшегося иногда раздражающей неуверенностью в себе.

Когда первые, еще слабые лучи рассвета начинали проникать в щели неплотно завешенных штор, Марго приоткрывала еще слипающиеся сладким забытьем глаза, чтобы еще раз проверить, не сон ли, что он рядом с ней, чтобы вслушаться в его размеренное дыхание и, положив руку на левую сторону его обнаженной груди, почувствовать кончиками пальцев, как мерными толчками бьется сердце. Плавая в утренней блаженной дремоте, она осторожно, чтобы не разбудить, гладила кончиками длинных пальцев розоватую кожу его предплечья и щек, под утро покрывавшихся серым налетом щетины, и захлебывалась от неимоверного, казавшегося невероятным счастья.

Кажется, такое было с ней впервые… Ни замужество, ни рождение ребенка не приносили ей столько сильных и глубоких эмоций. За этим человеком, с усталой небрежностью принимающим ее бурные проявления чувств, она готова была идти на край света. Она готова была бороться за него до последнего вздоха. Полусерьезно, в минуты шаловливой нежности, когда его голова, как будто скопированная с одной из античных статуй Аполлона, мирно покоилась у нее на коленях, Марго с невидимыми слезами на глазах уверяла его, что она не потерпит соперницы и будет с ней сражаться до последней капли крови. Чьей крови, не уточнялось.

Ноздри ее взволнованно дрожали, расслабленные кисти рук сжимались в кулак, а Владик, прикрыв ресницами глаза и слушая одним ухом привычную болтовню, нежился в лучах почти материнской ласки. Он принимал их отношения как должное, не задумываясь над тем, как они будут развиваться.

Марго, говоря о потенциальных соперницах, представляла себе легкомысленных отроковиц, бросающихся на любого мало-мальски известного актера, чтобы выпросить у него автограф. В роли соперницы могла выступить и какая-нибудь юная коллега, и подобранная мамой невеста, но все они казались ей не слишком опасными. Ее главным оружием были опыт, умение бороться и… любовь.

Ревниво оглядываясь по сторонам, Марго не ожидала, что ее соперницей окажется Евгения. Когда же она обостренным чутьем заметила первые покровительственные услуги Шиловской и мелкие одолжения, которые Пансков воспринимал со щенячьей благодарностью, Марго не приняла это всерьез.

Зачем Евгении нужен этот безвестный мальчишка? Он же никто, темная лошадка, «кушать подано». Зачем он ей нужен? Он не принесет ей никаких дивидендов, ни денег, ни славы — ничего, кроме хлопот. Спрашивая себя и сама же утешая себя малоправдоподобными оправданиями, Марго проморгала тот краткий, но важный миг, когда в ее руках еще была возможность все изменить, миг, когда сам Владик еще не был приручен, когда Евгения не успела заманить его в сети блеском стремительно увеличивающейся славы.

Конечно, такому дурачку льстила связь с известной актрисой, только что благополучно избавившейся от второго мужа. Что она ему пообещала? Не любовь же до гроба, в самом деле, — это ему, наверное, обещали многие. А что? Марго не знала.

В упоении она не сразу заметила, что постепенно его взгляд перестал останавливаться на ней, проникая сквозь тело, уносился в пустоту. И с этим взглядом бесполезно было бороться. Бесполезно было напоминать о прежних минутах близости, слезы лишь ускорили бы процесс. Средство было только одно — устранить причину, из-за которой Марго постепенно стала превращаться в пустое место, в весьма обременительную, нудную обязанность. Устранить ее или устраниться самой.

…Марго налила полный стакан отвратительной жидкости, выпила его залпом и вытерла тыльной стороной руки липкий рот. Потом она упала на диван, раскинув руки, и блаженно сощурилась. Она-то знала, что рано или поздно победа будет на ее стороне.

Рано или поздно… Рано или поздно… Так, раскинувшись, с блуждающей улыбкой, изгибавшей ее полуоткрытые губы, она заснула, как будто провалилась в удушливую липкую бездну, полную тревожных снов и страшных видений.

Глава 4

МИХАИЛ АРКАДЬЕВИЧ КОСТЫРЕВ

На следующий день столица была разбужена сообщением о трагической кончине известной актрисы Евгении Шиловской. Первые, еще недостоверные слухи просочились сначала в театр, а потом пошли гулять по столице, передаваясь из уст в уста, постепенно обрастая домыслами, невероятными подробностями и «абсолютно точными» данными. Уверенно говорили о том, что она была зверски зарезана, ей выкололи глаза неизвестные бандиты, а истекающее кровью тело бросили на всеобщее обозрение…

Хотя утренние газеты вышли без заметок об этом событии, радио и телевидение уже выдавали в эфир волнующее сообщение. Оно активно обсуждалось в общественном транспорте наряду с такими известиями, как очередной террористический акт, повышение курса доллара, банкротство известного банка, и с прочими нерадостными слухами. У людей эта новость вызывала возглас удивления, традиционно поднятые вверх брови и стандартное покачивание головой: удивительно, какое безобразие творится в мире!

В это время в московском ГУВД решался вопрос, кому поручить дело об убийстве Шиловской. Дело обещало быть достаточно громким и долгое время находиться на слуху у общественности. Предвиделось большое количество неприятных статей, заметок, интервью у работников МУРа и прокуратуры, в которых с изящной долей ехидства обсуждалась бы нерасторопность и беспомощность следствия, намекалось бы на известные круги, будто бы причастные к убийству, и давалось понять читателям, что только ленивый не сможет найти преступника в этой ситуации. Ленивый — и милиция.

Да, дело обещало быть громким, и поэтому вести расследование поручили одному из старейших работников МУРа, подполковнику Михаилу Аркадьевичу Костыреву, который, несмотря на то, что (или благодаря тому, что…) исследовательский пыл молодости у него давно остыл и уступил место спокойной меланхолической мудрости, имел большой авторитет и в глазах общественности, и в глазах руководства.

Михаил Аркадьевич Костырев был пятидесятилетним, невысоким, коренастым мужчиной со спокойным взглядом небольших темных глаз, от которых к вискам разбегались мелкие морщинки. Его голову уже окрасила первым заморозком ранняя седина, глубокие залысины создавали впечатление огромного лба, а манера говорить с тихим достоинством и уверенностью в собственной правоте зачастую помогала ему выдерживать мелкие и крупные стычки с начальством.

В отличие от сыщиков, которых с такой любовью живописуют голливудские фильмы — с лупой в руках ползущих вдоль следа, оставленного преступником, прыгающих с небоскреба прямо в седло мотоцикла, на ходу пересаживающихся из машины в машину, — Костырев совершенно не вписывался в веками сложившийся образ супердетектива.

Имея некоторую долю природной русской ленцы, он не любил рыскать по городу в поисках улик и в поисках самих преступников — это мешало ему сосредоточиться на основных моментах расследования. Поэтому черновую, рутинную работу выполняли за него молодые ребята-оперативники, с готовностью берущие на себя ту долю мероприятий, склонностью к которым не грешил их начальник. Себе же Костырев справедливо отводил роль мозгового центра, координирующего действия всех периферийных частей сложной системы розыска.

Любовь к кабинетной работе отразилась и на его внешнем облике — солидное кругленькое брюшко, «трудовая мозоль», как любила подшучивать над ним его жена, очки в массивной роговой оправе с выпуклыми линзами, свидетельствующие о приближении старческой дальнозоркости, любовь к кожаным портфелям с позолоченными застежками — все эти черты придавали ему сходство с полуответственным работником рядового министерства. Такие работники часто оказываются бюрократами, влюбленными в мелкие справки по всевозможным поводам, умелыми волокитчиками с тридцатилетним стажем, потомственными взятколюбцами и опытными приспособленцами.

Но Костырев оказывался в противоречии со своим бюрократическим обликом. Он не любил справок, взяток не брал, хотя ему неоднократно предлагали, приспособленцем тоже не слыл, а, наоборот, имел репутацию человека с характером, человека неконфликтного, но принципиального и несклонного к компромиссам, даже во имя ведомственных интересов.

Костырев занимал просторный удобный кабинет, уставленный конторской мебелью светлого яичного цвета. Окна выходили в узкий переулок. Отсюда открывался вид на бесконечные поля горбатых крыш со столбиками прокопченных труб, путаницей телевизионных антенн и круглыми бляшками спутниковых тарелок, как цветки направляющих свои пестики на юг. Над крышами кружили стаи сизых голубей, устраивающих свои матримониальные дела прямо под носом у МУРа.

В ясный, солнечный день картина, заключенная в раме окна, вызывала отрадные чувства — простор, пространство, золотые маковки кремлевских соборов на горизонте, отсвечивающие блестящими боками столбики высотных зданий, густая зелень деревьев, вклинивающихся между домами.

Стояло ясное, солнечное утро, первое утро после убийства. Денек обещал быть жарким. От крыш поднимался дрожащий, колеблющийся раскаленный воздух, голубоватое марево окутывало дома. Солнце светило напрямую в открытые окна, ложась на пол желтыми горячими квадратами.

Костырев сидел зажмурив глаза, прижав веки прохладными пальцами. Июнь кончается, скоро у него отпуск… Они поедут с женой и внучкой в Звенигород. Он будет рыбачить на Москве-реке, в тихих излучинах, полных мелкой плотвы, лещей и молодых судачков. Жена будет кропотливо копаться на грядках родных шести соток, плотно засаженных всякими огородными растениями. По вечерам они будут пить на открытой веранде чай с душистой земляникой, и Машенька, его пятилетняя внучка, будет взахлеб рассказывать о том, какую огромную красивую бабочку она чуть было не поймала сегодня у реки…

Все это будет, если, конечно, что-то прояснится с делом, которое на него сегодня повесили. Дело об убийстве актрисы (Костырев, отняв от лица руки, посмотрел на бумаги)… Евгении Шиловской. Надо же, оказывается, была такая актриса, и кажется, довольно известная, судя по тому, как всполошилось начальство.

Костырев телевизор смотреть любил, но светскую хронику презирал, абсолютно не ориентируясь в чуждом ему мире шоуменов, безголосых певичек, голубоватых певцов и второстепенных режиссеров с претензией на мировую известность. Из всех программ он регулярно смотрел только новости, передачи о животных и фильмы, снятые до 1986 года. Театр Костырев тоже не жаловал, осуждая в глубине души весь его традиционный антураж — реплики, обращенные в зал, фальшивые жесты, фальшивые лица, слишком громкий шепот, неестественную спрессованность времени и страстей, а также невозможность спокойно прокашляться в звенящей тишине представления.

Именно поэтому имя и фамилия женщины, дело которой сейчас лежало перед ним на столе, ему ни о чем не говорили. Он отнесся к ним совершенно спокойно, как будто бы ему поручили расследовать убийство обыкновенной лоточницы, придав делу невесть какое значение. Внимание начальства к делу грозило тем, что все отпускные планы Костырева могли бездарно пропасть в случае пробуксовки работы. Хотя стояло лето и наблюдалось некоторое затишье в преступном мире, народу на Петрушке, как всегда, не хватало, и угроза переноса отдыха на осенне-зимний период была весьма реальна.

— Ну, дай Бог, дай Бог. — И Костырев, усилием воли отогнав от себя предотпускное настроение, попытался сосредоточиться. Пальцы его механически перебирали в руках фотографии с места происшествия.

Фотографии были черно-белые, бездушные. Они показывали предметы, элементы обстановки, выхваченные вспышкой из сумрака чужого жилища. Костырев давно привык видеть только такие снимки. И еще — фотографии трупов, носящих следы самых ужасных увечий. Они не вызывали в нем чувства брезгливости, ужаса, страха, а только сугубо профессиональный интерес. Снимки квартиры легли в сторону. Надо будет потом рассмотреть их повнимательнее. Вот наконец крупным планом — тело молодой женщины, разметавшейся на ковре, как будто во сне.

Костырев внимательно вгляделся в фотографию. Нет, он никогда не видел эту женщину. Ни на экране, ни в театре, ни в жизни, ни на фотографии. Он ничего не знал о ней, не имел ни малейшего представления о ее характере, привычках, наклонностях. Кажется, теперь это называется модным словом «имидж»… Интересно, какой у нее был имидж?

С одной стороны, очень хорошо, что у него нет первоначального представления о ней. Ее характер сложится постепенно, как мозаика на стенах Исаакиевского собора, из маленьких кусочков смальты, отличающихся друг от друга тончайшими полутонами, возникнет из показаний близких и знакомых о ее привычках, о ее личности, о ее поступках.

Первый мельчайший штришок, набросок, эскиз — ее облик на фотографии.

«Она довольно привлекательная, — спокойно рассуждал про себя Костырев. — Ухоженная женщина, любящая себя. Без бытовых проблем. По всей видимости, не была изнасилована, во всяком случае, нет следов борьбы, синяков, кровоподтеков, ссадин. — Глаза, сощурившись, внимательно всматривались в черные контуры тела. — Ногти не обломаны. Следов борьбы, по-видимому, нет, хотя с достоверностью этот факт определит медэкспертиза…»

Какой у нее был характер? Об этом ничего не говорило спокойное, даже несколько умиротворенное лицо убитой. Могло показаться, что она прилегла отдохнуть и заснула, если бы не полуприкрытые веки и струйка запекшейся крови, сбегающая с виска.

«Характер повреждений… — Костырев задумался, — свидетельствует о том, что удар был нанесен в висок острым предметом, а для этого нужна сила… И сам предмет.

Но подобного предмета оперативники не обнаружили, иначе этот факт был бы отражен в протоколе осмотра квартиры. Вариант — орудие убийства унесено с места преступления.

Судя по расстеленной кровати, женщина только недавно встала с постели. И это понятно — утро. Ее разбудил неожиданный посетитель? Она успела накинуть только легкий ночной пеньюар с широкими рукавами, отороченными каким-то пухом».

Костырев улыбнулся и поправил очки, постоянно сползающие по носу. Да, если бы его жена по утрам готовила ему яичницу в таком халате, то он бы ел завтрак вместе с этим пухом. Нет, подобная одежда только для тех, кому не надо по утрам вскакивать по звонку будильника, торопясь собирать детей в школу, и в спешке одной рукой готовить мужу еду, а другой красить глаза.

Он отложил фотографию в сторону. Что ж, первоначальное мнение об убитой составлено. Поехали дальше… О натуре хозяйки многое может рассказать ее квартира. Итак, вот это, по всей видимости, спальня. Что ж, довольно роскошная. Картины на стенах, мебель иностранного происхождения, трюмо справа от окна, уставленное многочисленными баночками с кремами, флаконами духов, пудреницами — их что-то уж слишком много…

Снимки других комнат. Везде порядок, все разложено по полочкам… Чувствуется наличие хозяйки в доме. Ах да, у нее же была приходящая домработница… Тогда все понятно. Конечно, с такими длинными ногтями не очень-то постираешь…

Так, идем дальше… Другая комната. Что-то вроде гостиной. Полно радиоаппаратуры, целый угол заставлен ею. В стенке — полки с аккуратными рядами видео- и аудиокассет, пластинки, папки с бумагами, книги, безделушки, сувенирчики. И все в абсолютном порядке, ничего не тронуто.

Костырев задумчиво потер подбородок. Если бы это было банальное квартирное ограбление, то воры не побрезговали бы аппаратурой — ее всегда можно выгодно загнать. Убийство совершено утром, около двенадцати. Следовательно, если бы грабители, рассчитывая поживиться в те часы, когда граждане находятся на работе, вознамерились вынести аппаратуру, то у них был бы большой риск нарваться на бдительных граждан, которые могут сообщить в милицию. Значит, если воры и были, то те, которые на мелочи не размениваются, а берут только деньги, валюту, драгоценности. Наверняка Шиловская была далеко не бедной.

Следов взлома нет, следовательно, убийца, если, конечно, он существовал, попал в дом традиционным путем, через дверь. Вариант первый: Шиловская открыла ему, поскольку хорошо его знала. Скорее всего, если в квартире побывали воры, то воры свои, известные хозяйке, иначе она не впустила бы их. Вариант второй: посетителя не знала, но почему-то впустила в квартиру. Третий вариант: домработница…

Надо ее допросить. Что ж, это как раз работа для Кости Ильяшина. Пусть съездит в больницу, попробует с ней поговорить. Как там ее зовут… Тюрина Мария Федоровна. 1931 года рождения. Обнаружена в одной комнате с погибшей Шиловской в бессознательном состоянии. Инсульт. Она могла многое знать о своей хозяйке.

Костырев взял из стола лист белой бумаги, щелкнул ручкой и вывел жирную четкую единицу — первый пункт. За единицей следовала лаконическая фраза: опросить Тюрину (Ильяшин). Это было только первое звено в долгой цепи следственных мероприятий. Может быть, оно приведет не на ту ветку расследования, но убедиться в том, что за ним тупик, — вещь совершенно необходимая. Первоочередная вещь…

Что там еще они нашли…. Костырев стал листать протокол осмотра, пробегая взглядом страницы, густо исписанные четким почерком. Потом он достал из сейфа серый бумажный пакет и вывалил на стол содержимое.

Итак, вот пустая упаковка от пантропанола. Что это за лекарство? Для чего оно применяется? Скорее всего, снотворное. Обычное дело — снотворное около кровати и стакан воды, чтобы его запивать. Упаковка пустая, ни единой таблетки не осталось. Отсюда возникает сразу же целый ряд вопросов. Лекарство закончилось постепенно или его выпили сразу, за один присест?

«Необходимо исследовать кровь на наличие пантропанола, — выводя жирную двойку, подумал Костырев. — Хорошо бы примерную концентрацию знать, если его обнаружат… Действительно ли в упаковке содержалось лекарство, указанное на этикетке. Здесь должно было быть сорок таблеток… Интересно, смертельная ли это доза?»

Через пару дней подоспеют отпечатки пальцев, заключение судмедэкспертов, и тогда он займется делом вплотную, имея на руках первоначальную массу фактического материала, тех самых кусочков, из которых и будет постепенно складываться мозаика… А сейчас — так, перекопка почвы, подготовительная работа, приблизительная расстановка сил для главного удара…

Отложив в сторону пустую упаковку, Костырев осторожно взял в руки сложенный вчетверо листок клетчатой бумаги, вроде бы вырванный из школьной тетради. Впрочем, если листок и был вырван, то ровный край его говорил об аккуратности и скрупулезности человека, которому он понадобился, — край был обрезан ножницами. Едва заметные отклонения среза Костырев различил сразу.

Письмо написано обыкновенной шариковой ручкой. Почерк нервный, неровный, косой, с сильным наклоном вправо. Летящий, без нажима на ручку. Строчки не касаются линии, а как бы плывут над ней. Размашистая подпись: Евгения Ш. Хвостик на конце, загибающийся книзу.

Поправив очки, Костырев стал внимательно вчитываться в письмо. Оно было небольшое, всего три четверти страницы, ровные поля слева и справа. Обращение, прямое или косвенное, отсутствует.

«Когда ты прочтешь это письмо, меня уже не будет в живых. И слава Богу, подумаешь ты… Я тоже говорю: слава Богу. Это не поступок под влиянием импульса, каприза или увлечения. Я все продумала, я давно уже запланировала этот шаг, и до сих пор меня удерживало на земле только одно последнее желание — дописать книгу. И вот мой труд закончен, отношения со всеми некогда близкими людьми подошли к своему логическому завершению, и меня уже больше ничто не может удержать в этом мире, даже любовь к тебе, тем более что и она порядком поистрепалась за столько лет. Прощай, я больше не буду мешать тебе. Я ухожу добровольно, потому что чувствую, что никому не нужна. Я больше не могу так жить. Я больше не могу жить. Я больше не могу…

Евгения Ш.».

Костырев изумленно покачал головой. Вот это дела! В незатейливую картину преступления неожиданно вклинивается предсмертное письмо. Оно адресовано неизвестному человеку, по всей видимости близкому. Упоминается какая-то книга, только что дописанная. Интересно, что за книга?

Любопытное письмо. И совсем не похожее на предсмертный прощальный крик. Изящный слог, красивые обороты, сложное построение предложений. Правда, стиль письма нервный, манера, как говорится, на разрыв аорты — так и должно быть в исповеди самоубийцы. Но весь фокус в том, что письма самоубийц совсем не такие, Костырев видел их достаточно за свою тридцатилетнюю практику.

Самоубийцы оставляют письма совсем короткие — одна-две строчки, не больше. В этих двух строчках укладывается все, целая жизнь человека. Причина его добровольного ухода заключается в минимальное количество слов. Правила орфографии почти не соблюдаются, пунктуации обычно никакой, или она самая примитивная. А в этом письме так тщательно расставлены точки и запятые, как будто его проверял учитель русского языка.

Если человек действительно готов убить себя, если он действительно доведен обстоятельствами до предела нервного истощения, при котором обычно и решаются на такой шаг, то и стиль выражения у него особенный — короткие, рваные фразы, невнятица, сумбур в мыслях, чувствах, путаница в выражениях. С точки зрения грамматики полное отсутствие причастных, деепричастных оборотов, сложносочиненных предложений. А здесь…

Читаем: «Любовь… тем более что и она порядком поистрепалась…» — витиевато, красиво, умело. Но без отчаяния. Не чувствуется близости срыва, того срыва, от которого режут вены, прыгают с многоэтажки, вешаются или пьют лошадиную дозу снотворного. «Я больше не могу так жить, я больше не могу жить, я больше не могу…» — виртуозность, рассчитанная на восхищение читателя.

В пользу того, что письмо на самом деле написано заранее или кем-то другим, говорят и такие детали, как почти совершенно ровный почерк — буквы разной величины, наклоняются в разные стороны, иногда совсем ложатся на строчку, но, по всей видимости, это индивидуальные особенности почерка, а вовсе не свидетельство того, что письмо писалось в минуту нервного напряжения.

Костырев размышлял с удовольствием, так спокойно, как будто разгадывал головоломку в журнале. Представим, человек решил умереть. Было бы странно ожидать от него в минуту смертного отчаяния заботы о внешнем виде текста. Неужели он вырвет листок из тетради, отыщет ножницы, отрежет неровный край бумаги, чтобы он выглядел красивее, потом найдет линейку, отмерит поля, без единой ошибки или помарки напишет письмо (красивым изящным слогом, с тщательно продуманными оборотами — в письме нет ни недоговоренности, ни повторений). Потом расставит запятые. Аккуратно перегнет листок и сложит его… Абсурд! Да от таких манипуляций расхочется уходить в мир иной, какие бы сильные причины ни побуждали к тому!

Итак, найдено письмо, которое свидетельствует о намерении Шиловской свести счеты с жизнью, пачка лекарства, которая будто бы доказывает эту мысль, и мертвое тело. Но характер нанесенных ранений прямо противоречит версии самоубийства. Если Шиловская действительно приняла таблетки, то как она смогла бы нанести себе удар в висок?

Допускается другая версия: Шиловская принимает решение уйти из жизни, долго готовится (именно этим может объясняться явная заготовленность письма), долго настраивается, но в самый последний момент является убийца и наносит ей удар. А как же тогда объяснить отсутствие таблеток? Если бы она приняла их, то в квартиру бы никого уже не смогла впустить. Или к тому моменту они еще не успели подействовать?

Еще один вариант действий преступника: он решает инсценировать самоубийство, готовит для этого письмо, лекарства, но в последний момент что-то мешает ему, и приходится убить женщину не как задумано, а как диктует ситуация. Но разве стала бы она пить лекарство, если бы сама не хотела умереть… Да и пила ли она его?

«Да, пока не вяжутся концы с концами. — Костырев откинулся в кресле. — Пока не вяжутся… Но мы свяжем. С течением времени…»

Он отчеркнул на листе новый, третий пункт: графологическая экспертиза письма Шиловской. Главный вопрос — действительно ли оно написано убитой или кем-то другим.

Впрочем, свои первые, приблизительные выводы Костырев уже сделал и без экспертизы. Вывод относительно связи письма и факта самоубийства — этой связи нет. То есть побуждением к написанию письма послужило не желание уйти из жизни. А что? Судя по тону письма, в котором она обращается к неизвестному человеку (кстати, кто он, надо над этим подумать), побудительным мотивом могло служить желание обвинить этого человека в своей гибели… Так часто бывает, Костырев наблюдал подобные случаи…

Жалко, что сейчас у него в подчинении очень мало толковых оперативников — ребята работают над более важными делами. Одно покушение на банкира, выявившее целую цепочку финансовых нарушений, чего стоит! Благодаря этому покушению люди Костырева нашли целый склад оружия, поймали несколько киллеров и вот-вот выйдут на заказчика преступления. Да еще и всякой мелочевки полно… А тут убийство этой актрисы…

Что ж, самое время задействовать желторотых новичков, Ильяшина и Анцупову. Хватит им быть на подхвате. В этом деле у них будет возможность проявить инициативу. А более опытные ребята пусть занимаются делами поважнее…

Костырев закрыл папку — тонкую картонку с первыми материалами дела. Он любил, когда папка еще совсем тонкая, почти пустая. Как будто перед ним и на столе, и в сознании — чистый лист мелованной бумаги, красивый настолько, что тянет взять в руки тонкое перо и медленно выводить на гладкой поверхности причудливые черные узоры. Он любил чувство старта, когда никаких зацепок еще нет, но пройдет совсем немного времени, и по его воле, стараниями всей оперативной группы папка станет пухнуть на глазах, разрастаться, как дрожжевое тесто, разлохматится листками бумаги, не вмещающейся в ее нутре, разжиреет справочками, фотографиями, документами, каждый из которых — ступенька к логическому завершению дела, поимке преступника.

Сейчас, в самом начале расследования, Костырев чувствовал себя как композитор, в душе которого уже звучит смутная мелодия, готовая вот-вот пролиться на бумагу черными зернышками нот. В это время в его мозгу зрел четкий план действий всей бригады, всех подчиненных ему людей. На листке бумаги появился четвертый пункт, заканчивающийся красиво изогнутым вопросом: опрос близких.

Костырев не знал, кто у Шиловской близкие. Судя по письму, они есть непременно. Но кто это? Может быть, муж? Ну что ж, надо найти человека, к которому она обращалась в письме. Возможно, беседа с ним прольет свет на причину смерти…

Глава 5

ОЛЕГ АЛТУХОВ

Он бесконечно долго летал в сладостных необыкновенных снах. Тело его как будто покачивалось на волнах, вздымаясь до потолка, а потом стремительно падало вниз, так что захватывало дух, и казалось, что душа отделяется от своей земной неповоротливой оболочки и рвется в заоблачные высоты.

Потом ему почудилось, что тело, уже привыкшее к благодатной невесомости, внезапно обрело вес и стало мучительно тяжелым, неповоротливым, больным. Руки, ноги, голова налились свинцовой тяжестью, живот заныл так, что захотелось заплакать, — к нему медленно, нехотя возвращалось сознание, пока не вернулось окончательно, оставляя странное наркотическое сожаление о ласковом забытье.

Глаза, выглянув в щелочки набрякших свинцовой тяжестью век, различали в сумерках железные койки, стоящие правильными рядами, гладкие темные стены с красными кнопками около каждой кровати, спящих людей.

«Где я?» — сонно изумился Алтухов и почувствовал боль, крутящую его тело, как хозяйка выкручивает мокрое белье. Соседи по палате равномерно сопели, из угла раздавался рокочущий храп.

«Что со мной?» — стал вспоминать он, но вспомнить не смог и только бессильно откинулся на подушку. Для него началась томительная ночь, полная неожиданных переходов от дремоты к бодрствованию, провалов между сном и явью, между забытьем и болью…

Что с ним произошло, почему он валяется беспомощный и истерзанный в больнице, почему у него болит рука, почему нет рядом ни отца, ни сестры, он не знал да и не хотел знать, занятый только своей болью. Заметив на тумбочке около своей кровати кусочек тетрадной бумаги, исписанный ясными четкими буквами с острыми хвостиками, он прочитал: «Алтухов Олег Владимирович, 1965 г.р. …» — далее стояли латинские буквы, которые складывались в красивые звуки, напоминающие названия далеких городов. За ними следовали цифры.

«Лекарства и дозировка», — разочарованно понял он. Ни причины, по которой он здесь находится, ничего наводящего на воспоминания не было. Впрочем, причина его пребывания была прозрачно ясна — сложности со здоровьем. Но что привело его сюда, он решительно не помнил.

«Отчего я здесь оказался? — размышлял Алтухов. — Может, подрался?»

Он недоуменно пожал плечами — в голове сплошной туман. Интересно, сообщили ли отцу. Наверное, нет, иначе отец сразу бы примчался сюда. Надо попросить медсестричку, чтобы позвонила…

— Пожалуйста, позвоните моему отцу, — попросил он, когда после обхода стали разносить лекарства.

— Хорошо, — равнодушно согласилась медсестра. — Номер?

— 36-17-22.

Девушка отложила в сторону ручку и удивленно подняла на него ясные, горчичного цвета глаза.

— А седьмая цифра какая?

— …

— Телефоны в Москве из семи цифр. Седьмая какая? — теряя терпение, спросила медсестра.

— Я что, в Москве? — растерялся Олег.

— Ну не в Париже же, — улыбнулась девушка. — Так звонить?

— Не надо, — ошеломленно отказался он и затих, мучительно переваривая в уме сказанное.

Он в Москве. Но как он очутился здесь? Что он здесь делает? Почему он оказался в больнице? Где его вещи, документы? Эти вопросы бродили в его голове, оставаясь без ответа.

Последний отрезок времени, сохранившийся в его памяти, ставшей дырявой, как швейцарский сыр, относился к весне. В Свердловске стоял май, необыкновенно жаркий для сурового климата, душистый, тихий. После жаркого дня, освежаемого прохладным ветерком, город обнимал теплый вечер. По улицам бродили девушки в цветастых платьях, о чём-то шептались; их резкий смех, далеко разносившийся по тихим улицам, отчего-то сильно будоражил Алтухова, будил неясные сильные желания. Ветер срывал с цветущих яблонь розовые лепестки, вишни уже отцвели, и нежные лепестки устилали черную влажную землю со стрелками ярко-зеленой молодой травы.

Последнее, что он помнил, — он сидит на кухне, листая свежие газеты. В окна вливается ночная прохлада, дома зажигают свои огни, впереди — воскресный день, полный расслабленности и лени. К нему подходит сестра, трогательно глупая и нежная Наташа, кладет на плечо руку с вздувшимися синими венами и, тихо щекоча его щеку своими волосами, затихает, склонив голову на плечо. Ему хочется побыть одному, но прогонять ее жалко — все, кто близко знал сорокалетнюю Наташу, ее любили и жалели, а те, кто встречал ее впервые, заметив ее простоту, которая объяснялась психической болезнью, безжалостно издевались над ней, пользуясь тем, что она не умела отвечать на подлость.

Что же такое он прочитал в газете?.. Что-то очень важное?.. Какое число это было? Он не мог вспомнить точно, кажется, конец мая… Приподнявшись на локте здоровой руки, Алтухов окликнул лысого соседа:

— Эй, не подскажешь, какое сегодня число?

— Двадцать седьмое, — важно ответил тот, выглядывая из-за очков.

— А месяц?

— Июнь, молодой человек, уже двадцать семь дней июнь, — с подозрительностью во взоре уставился на него лысый. — Ты что, так головой стукнулся, что не помнишь, какой месяц сейчас?

Он действительно не помнил. Он не помнил даже, каким образом очутился в чужом городе, где у него нет ни знакомых, ни родственников, кроме одного человека, который, по-видимому, забыл о нем, как только его угораздило попасть на больничную койку.

Но это не беда. Главное, что он жив. Алтухов слегка даже развеселился. Наверное, он поехал в столицу, чтобы разыскать одного человека, и во что-нибудь, как всегда, вляпался. Он имеет такое удивительное свойство, не раз вызывавшее изумление близких, — попадать в разные истории. Он даже гордился своей уникальной способностью попадать в неприятности и чудом выходить из них — она свидетельствовала о чем-то таком, что казалось ему печатью провидения, выделяющей его из общего ряда.

— Я неудачник, — часто говорил он, и со стороны казалось, что это составляет предмет его гордости.

Что ж, когда он вернется, будет о чем рассказать на работе в курилке! Если, конечно, он узнает, что же все-таки произошло.

Соседу по палате, чья нога напоминала бревно столетнего кедра и была окружена металлическими спицами и тросами с грузом на весу, жена принесла свежие газеты и небольшой радиоприемник. Больные оживились, газеты, еще остро пахнущие типографской краской, пошли по рукам.

В палату, пропахшую стойким невыветриваемым запахом лекарств и невынесенных суден, ворвался свежий дух радиоэфира. Сквозь треск и завывание доносился неровный, то затихающий, то усиливающийся, голос, быстро бормочущий последние известия. Война, налоги, задержанная партия наркотиков, новый указ, снова война… Это бормотание далекого диктора походило на жвачку, оставляющую во рту противный привкус горячей резины.

Не слушая радио, Алтухов лежал, уставясь в темнеющий прямоугольник окна, в котором виднелись горящие огнями высотки, подпирающие своими крышами распахнутое черное небо. Все звуки больничного обихода обострились, стали отчетливее: скрип кровати, болтовня медсестер в коридоре, охи умирающей старухи из соседней палаты — все это навевало какую-то особую, не поддающуюся профилактике и излечению грусть, от которой хотелось негромко завыть, глядя на белый осколок луны, медленно всплывавшей над городом.

«…Шиловская. — Приглушенный голос ворвался в сладкую полудрему. Алтухов приподнялся на локте. — …Коллектив театра приносит свои глубочайшие соболезнования родным и близким покойной… — донеслось до него. Потом почти без паузы веселый голос возвестил: — В Москве жаркое лето! А у вас в офисе прохлада! Покупайте наши кондиционеры! И будете страшно рады!..»

Веселенький рок-н-ролльчик ворвался в тишину палаты.

— Что они говорят? Что за ерунда? Почему «покойная»? — изумился Алтухов, оглядывая соседей по палате. — Вы слышали?

Хозяин радиоприемника пожал плечами:

— Артистка померла, только и всего. Шиловская, говорят. Даже не знаю, кто такая.

— Как умерла? Отчего? Не может быть!

— Почему же не может? Очень даже может. Все мы немного смертны… — меланхолически заметил сосед. — А ты чего так заволновался? Родственница, что ли? Или знакомая?

Алтухов не отвечал. Надо вставать, надо что-то делать. Это какая-то чудовищная ошибка, ужасная, нелепая, невозможная ошибка!.. Он в это не верит… Это не она… Она не может вот так взять и умереть — это просто… невозможно!

— Это ошибка. Да-да, именно ошибка. — Он громко произнес уверенным твердым голосом и сам поверил в свои слова, четко прозвучавшие в темноте.

— Да никакой ошибки, — равнодушно заметил хозяин радиоприемника. — Погибла, прощание с телом в театре завтра.

— Прощание с телом… — эхом повторил Алтухов и так решительно тряхнул головой, что в ушах зазвенело, а перед глазами замелькали белые мошки и поплыли черные круги.

Прощание с ее телом, то есть с ней. Неужели с ней? Неужели это правда, и она теперь только тело, просто тело, презренная оболочка, кости, обтянутые мясом и кожей? Да понимают ли они, что говорят?! Нет. Это невозможно! Это бред! Это какая-то ошибка. Да, ошибка, и он ее исправит. Да-да, именно он ее исправит. Кому же это сделать, как не ему! Сейчас он встанет и, несмотря на боль и головокружение, пойдет ее искать… Сейчас… Они просто не нашли ее и решили, что она погибла. Да-да, именно так. Она уехала, а они ее не нашли. А кто они? Ну, эти, в ее театре, убеждал сам себя Алтухов. Он знает, как это делается, им в милиции подсунули чье-то тело, и они почему-то подумали, что это она. Они все хотят ее подсидеть, ее ненавидят, потому что она самая талантливая, самая красивая. Сейчас он пойдет и отыщет ее. Конечно, он ее найдет. Сейчас он встанет и пойдет…

Алтухов с трудом сел на койке и, преодолевая дурноту и головокружение, встал.

— Эй, ты куда? — забеспокоился лысый сосед.

— Я сейчас… Я должен ее найти… Я пойду к ней…

— Кого найти? Эй, мужики, да он совсем, кажется, того!

Алтухов, пошатываясь, как пьяный, вышел в коридор, но легконогая служительница Эскулапа уже шла к нему, мелко стуча по полу острыми каблуками. Его уложили в постель и вкатили большую дозу снотворного. Он заснул почти сразу, как будто его накрыли толстым душным тюфяком. Засыпая, Алтухов еще пытался вскочить и куда-то бежать, глухо бормоча пересохшим ртом:

— Я должен ее найти…

Ранним утром Алтухов, усилием воли перебарывая сонную тяжелую одурь, тихо поднялся, стараясь не скрипеть пружинами кровати, и сел. Лысый сосед мирно чмокал во сне мокрыми губами, постанывая, — очевидно, ему снилась огромная домашняя котлета, приготовленная женой. Наступило отрезвляющее утро, и с ним пришли в голову разумные мысли. Как он пойдет? У него нет одежды. А если он будет разгуливать по московским улицам в больничной пижаме, то это вызовет нездоровое внимание милиции, и он опять окажется на больничной койке, но уже с другим диагнозом.

Великолепное торжественное утро врывалось в окна нежным щебетанием птиц и шарканьем метлы дворника по дорожкам больничного парка. Денек обещал быть жарким, белесое рассветное небо, еще не успев окраситься в интенсивный голубой цвет, было безоблачно гладким. Алтухов беспрепятственно вышел в коридор и осторожно прошмыгнул мимо сестринского поста. Девушка в белом халате спала, уронив голову на руки. Она даже не пошевелилась, когда мимо нее прошмыгнула длинная сгорбленная тень.

Заметив дверь с табличкой «Ординаторская», Алтухов осторожно потянул ее на себя. Бородатый доктор мирно храпел, вытянув на кушетке ноги. Около двери стояла вешалка. На ней на плечиках, как в магазине, висел мужской костюм. Сняв костюм, Алтухов тихо притворил за собой дверь и выскользнул в коридор. Через минуту он прыгал в туалете, пытаясь попасть ногой в штанину, — одеваться одной рукой было страшно неудобно.

Туфли лысого соседа удачно завершили парадный наряд, и через минуту странно одетый человек в костюме не по росту шагал через парк к автобусной остановке.

Город между тем стал просыпаться. Поливальные машины мощной струей сгоняли стайки окурков и бумаг, прибившиеся к бордюрам, заспешили первые машины, к парку бежали поджарые люди в спортивной форме — догонять свое здоровье.

Утренние газеты не принесли Алтухову ни утешения, ни надежды, ни опровержения. В основном они хранили гробовое молчание и были заполнены надоедливой рекламой. Только в одной из них, на самой последней странице, выделялись набранные петитом строки в черной траурной рамке:

«Театр «У Западных ворот» сообщает: гражданская панихида по трагически погибшей актрисе Евгении Шиловской состоится сегодня в 12 часов в помещении театра».

И все. Знала бы Евгения Шиловская, что после кратковременной шумихи, после залпа соболезнований, домыслов и невероятных подробностей гибели ее настигнет равнодушие публики, в ежедневном калейдоскопе новостей так легко забывающей и горе и радость!

В прохладном парке Алтухов сел на зеленую густую траву в тени старого каштана, уже завязавшего свои колючие шарики плодов. Он должен собраться с мыслями…

Неужели он опять опоздал, неужели и в этот раз ему не повезло, и неумолимая смерть отняла ее у него? Если бы он встретил ее чуть раньше, то ничего бы не произошло — он бы не позволил, он защитил бы ее от всех неприятностей, от всех врагов и даже от нее самой.

Что все-таки произошло? «Трагически погибла» — автокатастрофа, убийство, что? Кто это сделал с ней? Кто смог такое совершить? Алтухов бессильно сжал кулак и повалился на траву. Он не хочет в это верить, но верить приходится — она мертва. Осознав с потрясающей безнадежностью этот факт, он отчаянно зажмурился — глаза защипали застилающие свет слезы.

Если она мертва, тогда и ему незачем жить. Все последние годы он жил только для нее, мечтая, что в один прекрасный момент, после вереницы мужей, любовников, после водоворота славы, она останется одна, захочет вернуться к человеку, которому она нужна такая, как она есть — без грима, без шлейфа славы, простая, уставшая от интриг тридцатилетняя женщина с грустинкой во взгляде и насмешкой на устах. Такая, какую он знал, какую он видел под слоем грима и наносной шелухи, какую он любил…

Глава 6

МАРИЯ ФЕДОРОВНА ТЮРИНА

В течение последнего года дни для нее протекали одинаково, и не о чем было вспомнить, перебирая в уме однообразную вереницу будней. Каждый день, проходя тихо и бесследно, начинался и заканчивался опустошающими привычными делами, оставляя в душе горечь, уныние и раздражение. Вот и день двадцать шестого июня не был исключением. По крайней мере, в самом своем начале…

…Каждое утро, после десяти часов, когда начинают работу все учреждения и магазины, когда плотный поток спешащих на работу честных граждан спадает и превращается в тоненькую струйку, робко просачивающуюся вдоль тротуаров к присутственным местам, Мария Федоровна, повинуясь ежедневной обязанности, постепенно превратившейся в привычку, совершала обязательный обход продуктовых магазинов. Такова уж тяжелая доля приходящей домработницы — она почти не знает выходных, и даже праздничные дни для нее окрашены в серый цвет.

Маршрут, по которому следовала Мария Федоровна, был постоянен и выверен до миллиметра. Она уже целый год работала у Шиловской. Тогда, больше года назад, актриса, взволнованная особыми семейными обстоятельствами пожилой женщины, интеллигентно предложила ей «приходить и немного помогать по хозяйству». Если бы не чрезвычайные обстоятельства, разве пошла бы Мария Федоровна, женщина порядочная и гордая, в наймички? Ни за что!

Тяжело волоча за собой сумку на колесиках, которая кренилась и подпрыгивала на выбоинах тротуара, Мария Федоровна следовала по привычному маршруту, неукоснительно придерживаясь оптимального пути. Сначала она зашла в «Диету» на углу тенистого бульвара, обсаженного разлапистыми кленами. Потом, мимоходом поведав знакомым продавщицам, что новых изменений на личном фронте народной любимицы не предвидится, и насладившись отблесками актерской славы, падавшей и на ее скромную персону, Мария Федоровна перешла Тверскую, чтобы в кондитерском магазине купить диетические мюсли.

Потом Мария Федоровна села в тихий утренний троллейбус, который, как огромный майский жук, шевелил усами в жемчужно-голубом небе, осторожно пробираясь между легковушек, запрудивших улицу своими пыхтящими железными телами. Она смотрела сверху, из окна троллейбуса, на металлические крыши машин, разглядывала их владельцев и неторопливо перебирала в уме продукты, которые ей необходимо купить. Итак, зелень на рынке и парную телятину у проверенного мясника Азика — для хозяйки лично. А также обыкновенное перемороженное мясо — для гостей. Потом рыба и свежие фрукты, и не дай Бог купить дешевых зеленоватых персиков — уж лучше взять подороже, но таких, как она требует.

Актриса была капризна и требовательна в еде, хуже малого дитяти. Хотя Марии Федоровне выделялась на день довольно значительная сумма на закупку продовольствия, но только путем жестокого торга на рынке ей удавалось сэкономить небольшую сумму для своих личных целей.

«Совсем стыд потеряла…» — думая над запросами своей хозяйки, ворчала про себя недовольная Мария Федоровна, вылезая из троллейбуса. Стоял конец июня, и солнце жарило так сильно, что город превращался в раскаленную сковородку, а люди вертелись на ней, как бойкие караси, шевеля хвостами и толкая друг друга скользкими телами.

«Еще недавно жила как все, капроновые колготки штопала и на метро ездила, — продолжала рассуждать Мария Федоровна. — А свалилось счастье — теперь колготки выбрасывает, чуть маленькая затяжечка появилась. Вчера почти целые из мусорного ведра еле успела выхватить! Или сама их поношу, или Людке пошлю. Хотя зачем ей там колготки…» Мария Федоровна вспомнила про свою непутевую дочь и тяжело вздохнула.

Затаенная материнская обида за родное чадо вспыхнула внутри внезапно и остро: и лет-то Людке столько же, сколько и этой актриске, и красотой ее Бог не обидел, и ума не занимать, однако же… Пыхтеть Людке на зоне еще два года по дурацкому несправедливому обвинению, страдать в неволе, губить свою красоту под серым ватником, под застиранной косынкой, за колючей проволокой, не есть ей кусочка вкусного, не любить парня хорошего, а матери ее не видеть доченьку, все лить да вновь копить непролитые слезы, все передачки слать да дни в календаре серым карандашиком зачеркивать…

Готовая вот-вот расплакаться, Мария Федоровна вытерла прозрачным шифоновым шарфиком выступившую на глазах соленую влагу и, откинув седые, крашенные чернилами волосы, решительно начала торговаться, выбирая укроп, петрушку, салат и проверяя пучки с зеленью карманным дозиметром: таков был строжайший приказ сверху — исследовать всю еду на предмет радиоактивного заражения.

Расплатившись, Мария Федоровна, довольная тем, что значительно сбила первоначальную цену, отправилась в мясные ряды.

— Что же так дорого, Азик? — охнув, произнесла она, услышав цену. — Вчера еще было на три тысячи дешевле!

— Мария Федоровна, дарагая, то было вчера, а сегодня новый день — новый цена, — приговаривал говорливый Азик, вертя перед носом покупательницы розовый пласт мяса с тонкими белыми прожилками. Кусок полетел на весы, и, пересчитывая деньги, Азик добавил: — Поклон хозяйке передавай. Какой женщина! У-у! Как по телевизору вижу, всегда жене говорю: смотри, какой красивый женщина мое мясо ест!

Отойдя в сторонку, Мария Федоровна пересчитала деньги. Да-а, хотела она завтра отправить своей непутевой Людке сотню-полторы на сладости, а теперь не хватит. Придется на фруктах сэкономить… Ее раздражал и обходительный Азик, и его непринужденная болтовня, и рассыпаемые им невинные комплименты красоте ее хозяйки.

«Увидел бы он мою Людку, — бормотала про себя домработница, — небось забыл бы сразу про эту тощую актерку. Да какую хошь уродку намажь, как Женьку, тоже неописуемой красавицей покажется! Ой, звезда называется… Видел бы кто ее по утрам, когда она немытая, нечесаная в своей постели кофе без кофеина пьет! Синяки под глазами, губы тоже синие, а сама вся желтая», — злорадно похихикала Мария Федоровна, умело лавируя тележкой между покупателями.

Вдруг вспомнив нечто неприятное, она побледнела: «Надо торопиться, что это я здесь разгуливаю! Как бы в мое отсутствие этот не заявился!»

Этот — под таким безличным словом, обомлевшая от внезапно нахлынувшего ужаса, Мария Федоровна подразумевала Витька, подельника своей доченьки, который неизвестно по какому случаю внезапно объявился в Москве в последних числах июня. «Может, всех там поубивал и сбежал, — думала испуганная женщина, торопливо бросая в сумку спелые, налившиеся густым соком отборные фрукты. — Пора домой».

Витек появился еще вчера, двадцать пятого… Когда неожиданно прозвенел дверной звонок, сердце у Марии Федоровны, внезапно ощутившее надвигающуюся беду, подпрыгнуло к самому горлу, а потом провалилось куда-то в глубь живота, еле трепыхаясь от леденящего внезапного страха. Женщина сначала застыла от ужаса — кто этот неурочный посетитель? Но потом, опомнившись, она на цыпочках прошла в комнату, включила телевизор, на который поступал сигнал от вмонтированного в дверь видеоглазка, и напряженно уставилась на экран, тревожно голубеющий в полумраке зашторенной комнаты.

На экране виднелся черный контур ссутулившегося человека, с характерной стрижкой ежиком, длинными руками, висящими чуть ли не до колен. Сгорбившись, он прислушивался к звукам, едва ли пробивавшимся через толстую надежную дверь. Это был Витек. Его невозможно было не узнать — почти квадратный череп, массивный подбородок, казавшийся сизым из-за щетины, глубоко посаженные, внимательно-жадные глаза. Мария Федоровна вцепилась в подлокотники кресла. Как она ненавидела его! Ненавидела и боялась, боялась до подкожного страха, до холодного пота, струившегося по лбу!

Витек постоял еще, прислушиваясь под дверью, дернул золоченую ручку, чему-то ухмыльнулся и, услышав идущих сверху по лестнице соседей с собакой, торопливо, но с заметной неохотой стал спускаться…

…Она ненавидела его. Ненавидела, потому что он швырнул, как ненужную ветошь, жизнь ее доченьки, Людочки, сломал ее безжалостно, не раздумывая ни секунды над тем, что делает. А та, дурочка, рада была отдать свою жизнь и отдала ее, отдала всю, без остатка. И кому? Этому страхолюдному уголовнику! Чем он привлек ее? Тем, что, не глядя и не считая, тратил деньги в те редкие дни, когда они у него были? Ведь чаще всего он сидел без копейки и тогда бил ее, бил просто так, от скуки, постепенно зверея от тяжелой ненасытной животной ярости. А она, Людка, несмотря ни на что, любила его и потому носила свои синяки под пытливыми взглядами соседок как медали, выданные ей в вечной войне за любовь.

Тогда они еще жили все вместе здесь, в этой квартире у Патриарших прудов… Квартира эта им досталась не сразу. Сначала у них, у Тюриных, то есть у Людочки, Марии Федоровны и у ее мужа Василия, работавшего сантехником в ЖЭКе и оттого пившего неумеренно, до поросячьего визга и зеленых чертей в глазах, была только одна комната, та самая, угловая. Та, в которой теперь изысканная уютная спаленка с розовыми амурчиками под потолком и тигровой шкурой на полу, та, в которой стоит широкая, как обеденный стол, кровать с фигурной деревянной спинкой в причудливых завитушках. В ней, уставшая от объятий любовника, кумир неполовозрелых мальчиков, актриса Евгения Шиловская нежит по утрам свое худое, с жалкими полосками выступивших ребер тело, зарываясь в душистые простыни. А простыни-то эти, черного скользкого шелка, стираны ручками самой Марии Федоровны, бывшей недавно полноправной владелицей вот этой самой комнаты, вот что обидно-то!

Здесь, на двадцати квадратных метрах, помещался раньше и супружеский диван, и Людочкина кроватка, и стол, на котором дочка делала уроки, и ножная швейная машинка — все необходимое для счастья маленькой семьи. И именно в этой комнате под стоны умирающей за стенкой соседки тети Паши и была зачата Людочка, солнышко, ясная девочка, свет в окошке. Сначала, в первые годы супружеской жизни, они с Василием не торопились, все хотели для себя пожить. Но когда поняли, что тетя Паша вот-вот помрет и тогда им в соседнюю комнату подселят неизвестно кого, может быть даже алкоголика или уголовника, Тюрины надумали быстро завести ребенка.

И пока Мария Федоровна по-соседски ухаживала за умирающей старушкой, честно стараясь продлить ее затянувшееся существование на этой земле, живот ее рос и пух, увеличивался в размерах, ходил ходуном, когда ее девочка, ее солнышко, пинала там внутри своими малюсенькими ножками…

Конечно, комната тети Паши досталась им. Они расставили в ней мебель и терпеливо стали дожидаться, пока умрет или съедет их второй сосед, пенсионер Алексей Антонович Жмуров, отставной военный. Они бы дождались, конечно, но под самый занавес счастливой истории завладения квартирой у Алексея Антоновича, казавшегося до этого тихим и скромным вдовцом, внезапно случился внебрачный сынок откуда-то из провинции, где в молодости служил доблестный офицер. Сынок этот, по имени Виктор, а по дворовому прозвищу Витек, был в мгновение ока прописан, определен в ближайшую школу и быстро влился в дворовый коллектив пацанов, в котором его пробивающийся басок зазвучал уверенно и властно.

Мария Федоровна тогда приуныла, поняв, что третья комната им не светит и можно не планировать, каким образом она расставит в ней купленную по записи югославскую стенку. Конечно, если не случится ничего чрезвычайного… И это чрезвычайное случилось. Витек попался, когда с пацанами обворовывал продуктовый магазин, покалечив при этом сторожа. По всей строгости советских законов он загремел на пять лет далеко-далеко, чуть ли не на Колыму. Мария Федоровна тогда облегченно вздохнула — за пять лет Бог знает что может произойти.

Поступок внезапно обретенного сыночка совсем подкосил престарелого отца, Алексея Антоновича, и он тихо скончался в своей комнатке, забытый всеми, кроме своих долготерпеливых соседей. Похоронив соседушку чуть ли не на свои деньги, Мария Федоровна воспрянула духом — можно начинать борьбу и интриги. Первым делом она выбросила вещи Алексея Антоновича на черный ход, а велосипед Витька отнесла в комиссионку. Затем начались затяжные бои на бумажном фронте. В результате ее осторожных и обдуманных действий комната осталась за семейством Тюриных.

А между тем, не подозревая о борьбе своей матери с пребывающим в местах не столь отдаленных Витьком, Людочка все росла и хорошела. И так похорошела, что когда в один прекрасный день никем не ожидаемый Витек, досрочно освобожденный по амнистии, встал на пороге квартиры, которую справедливо считал своей, то, увидев прекрасную соседку, он только приветливо хмыкнул от невысказанного одобрения.

Не пустить Витька в его же комнату Тюрины побоялись — уголовник же, позовет своих дружков, и поминай как звали. Мария Федоровна, ворочаясь по ночам на новой двуспальной кровати, мучилась привычной бессонницей и планами, как бы спровадить Витька, торчавшего по утрам на кухне, как бельмо в глазу. Кроме всего прочего, он варварски забывал сливать за собой в туалете, ходил по квартире в сапогах и плевал на пол — этого хозяйственные чувства Марии Федоровны вынести не могли.

Однако эти неприятные привычки вкупе с манерами блатного ухаря, бывалого уголовника, не помешали юной Людочке почувствовать к нему расположение. Начинающийся роман был загублен в самом зародыше самим Витьком — чтобы угостить приглянувшуюся девчонку конфетами, он грабанул какого-то припозднившегося прохожего в темном переулке неподалеку от Патриарших, но попался и снова отправился в далекие края.

Мария Федоровна вздохнула с облегчением. Однако лишь до поры до времени. Через три года Витек вернулся заматерелым ожесточившимся бандитом. Он стал похож на амурского тигра-людоеда, который, отведав человечинки, уже не может забыть сладкого вкуса. В глазах Витька, казалось, навсегда застыло выражение тупой решимости, свирепости и глубоко запрятанной ненависти. Он стал молчаливей, затаенней, и Мария Федоровна вздрагивала, сталкиваясь с ним по вечерам в темном узком коридоре. К тому времени Тюрин-отец уже умер, вывалившись из окна в приступе белой горячки, и две женщины остались один на один со страшным соседом.

Приступы ночной бессонницы у хозяйки квартиры стали все продолжительней, и однажды она услышала, как из комнаты дочери (бывшей тети Пашиной) доносятся игривые смешки, шорохи, бормотания, а потом эти легкие звуки заглушил нестерпимый скрип узкого старого диванчика под массивным мужским телом.

Поняв все, Мария Федоровна заплакала в подушку. Что ей оставалось делать? Она пыталась смириться и сначала делала вид, будто бы ничего не происходит, пока наконец это стало невозможно не замечать — Витек утром, с довольным видом, ухмыляясь, выходил из дочкиной комнаты, блаженно почесывал под мышками и нагло и покровительственно щурился на нее. С Людкой говорить было бесполезно.

— Мать, отстань, — отрезала она. — Может, у меня любовь.

Мария Федоровна попыталась однажды выяснить отношения с любовником дочери, поставив ультиматум: или — или. Или он оставляет Людку в покое, или пусть убирается прочь. Но Витек, изящным движением мускулистой руки с синей наколкой, отодвинул ее куда-то в угол, и та поняла — бесполезно, или он, или смерть.

Пылкая любовь завершилась новой отсидкой Витька за совсем уже страшные дела, при одной мысли о которых бедная Мария Федоровна холодела и закрывала глаза, моля только, чтобы он оттуда не вышел. Но Жмуров как-то очень быстро выбрался на свободу и отметил новый раунд вольной жизни страшным избиением Людки за то, что она, по его сведениям, имела несколько свиданий с каким-то фраером.

Так бы и тянулась эта бесконечная череда спокойных и беспокойных полос жизни, если бы Витек не решил перейти на семейный подряд в воровском деле. Людка, сверкая свежей красотою и свежими синяками, темными вечерами заманивала несчастных автолюбителей, жадных до «клубнички», в глухое место, где их поджидал Витек. Как-то раз им попался очень уж строптивый автолюбитель, предпочитавший скорее распроститься с жизнью, чем с любимой машиной, но чуть было не лишившийся и того и другого. В результате на третью отсидку влюбленные пошли вдвоем.

Мария Федоровна тогда совсем обезумела. Она металась по всем знакомым, умоляя помочь, обещая отдать все, что у нее есть. Но знакомые, на словах соболезнуя, на деле вовсе не пытались что-либо делать. Мария Федоровна была готова сама пойти на убийство, только чтобы выручить дочь из тюрьмы. Но спасти непутевую Людку в данной ситуации могли не просто деньги, а очень большие деньги.

Выход подсказала старая приятельница:

— Машка, да у тебя такой капитал есть! Чего ты ждешь! Квартира в центре, тихий район, отличное место, три комнаты! Меняй на меньшую с доплатой! И на адвоката хватит, и судью подмажешь, да еще и на жизнь останется.

И Мария Федоровна, вытирая платочком непрестанно капавшие слезы, занялась обменом. Вариантов было полно, но у потенциальных обменщиков или наличных денег не хватало, или они должны были вот-вот появиться. Действовать же приходилось не теряя ни дня. Наконец все кандидаты на обмен рассеялись, осталась только актриса Шиловская, которая предложила сумму намного меньше планируемой, но зато сразу и наличными. Мария Федоровна взглянула тогда на аккуратные стопочки купюр, сложенные на столе, взглянула на фотографию шестнадцатилетней смеющейся Людки, висевшую на стене, и махнула рукой.

Так она оказалась в однокомнатной влажной, всегда затененной деревьями хрущевке на первом этаже, в окраинном глухом районе. Но деньги, вырученные за квартиру, Людке не помогли. Судья, которому, по словам адвоката, была вручена сумма, внезапно заболел и не явился на заседание. Другой судья вкатил Людке на полную катушку, не забыв отдать должное и ее милому дружку-рецидивисту. Адвокат только разводил руками, долго объясняя про трагическое стечение обстоятельств. Людка на суде держалась молодцом, по мнению Жмурова. Она презрительно фыркала на все вопросы судьи и гордо молчала, не пытаясь даже разжалобить его своей красотой и молодостью.

— Если бы у нее хоть ребенок был, — объяснял потом верткий адвокат, — тогда сразу же вполовину бы сбавили. Я же объяснял ей, как вести себя надо, а она нарушила все мои инструкции!

После судебного заседания рассерженный адвокат гордо удалился, забыв вернуть Марии Федоровне ту часть гонорара, который обязался возвратить ей в случае неудачного исхода дела. Убитая горем мать предавалась ужасному, окостенелому отчаянию, из которого ее и вытащила добросердечная Шиловская.

Шиловская, столь удачно обменявшая свою заплесневелую халупу на шикарные апартаменты в центре, совершенно случайно узнала от своих новых соседей о несчастье, постигшем прежнюю квартиросъемщицу. Может быть, чувствуя укоры совести, а может, для того, чтобы выглядеть милосердной в глазах людей, она отыскала Марию Федоровну и пригласила ее в меру сил помогать по хозяйству.

— Не бесплатно, конечно, — уговаривала она потерянную женщину, и ее серые глаза взирали грустно и ласково. — Вы поймите, надо чем-то заниматься, на что-то жить. Может быть, я смогу со временем помочь вам, как-то продвинуть по инстанциям ходатайство.

Мария Федоровна с надеждой посмотрела на собеседницу — маленький крошечный лучик надежды блеснул вдалеке. И она покорно согласилась.

С тех пор она целые дни проводила в своей бывшей квартире. Но в ней она теперь была не хозяйкой, а только приходящей домработницей, вещью, на которую гости актрисы обращали так же мало внимания, как на мебель.

Квартира, сиявшая после евроремонта, обставленная по-европейски, казалась стильной и изысканной. В ней царил вечный цветочный аромат — его распространяли охапки цветов, с которыми Шиловская возвращалась после вечерних спектаклей.

Мария Федоровна каждый день выносила на помойку засохшие цветы с печально поникшими головками, и тогда жизнь ей казалась таким же увядшим цветком, выброшенным в мусор.

Ночевала она в своем новом пристанище, в холодной, чужой, необжитой пустоте и заброшенности, оставшейся после переезда. Теперь ее смыслом жизни стало ожидание — ожидание письма от дочери, ожидание того момента, когда пойдет по инстанциям мифическое ходатайство, ожидание того, что она, наконец, скопит денег и поедет на свидание к дочери.

Вскоре ее жизнь вошла в устойчивое, привычное русло. Она готовила по утрам еду, приносила ее на изящно сервированном подносе в постель хозяйке, кормила многочисленных гостей. Ее жизнь протекала почти так, как раньше, на том же месте, по-прежнему в хозяйственных заботах. Она снова жила как будто со своей дочерью, делала для Шиловской почти то же самое, что делала каждый день для своей ненаглядной Людочки. Иногда, заслышав в соседней комнате мягкий женский голос, она вздрагивала — ей казалось, что это голос дочери, что она неожиданно вернулась. Но, осознав свою ошибку, Мария Федоровна начинала ощущать раздражение, обиду и даже что-то похожее на ненависть.

Почему Шиловская не Людочка? Почему не Людочка на своем месте, в своей комнате, в своей квартире, а эта чужая тридцатилетняя женщина? Почему, по какому праву она заняла место ее дочери? Мария Федоровна в ослеплении гнева и горя постепенно начинала забывать, что когда-то сама добровольно согласилась на обмен и даже какое-то время считала Шиловскую благодетельницей.

И теперь добрая, но капризная хозяйка казалась ей захватчицей, которая вырвала из жизни Марии Федоровны все, что было некогда дорого, уничтожила весь привычный, устоявшийся годами уклад жизни, она вторглась, как завоевательница, захватила квартиру и даже саму Марию Федоровну пытается приручить и тем самым отнять ее у дочери, вытеснить ее из сердца.

И в сердце Марии Федоровны, то разгораясь, то угасая, то вспыхивая открытым пламенем, шевелилась упорная тлеющая ненависть…

Глава 7

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Старший лейтенант Константин Ильяшин трясся на желтом «Икарусе». Автобус то и дело извергал клубы черного вонючего дыма, которые заползали в битком набитый людьми салон и вызывали дурноту. Лейтенант ехал в районную больницу на окраине города, в которой находилась домработница Шиловской.

Костя Ильяшин был невысоким молодым человеком, довольно симпатичным, но не настолько, чтобы выделяться из толпы. Легкая пружинистая походка спринтера, округлые бицепсы, перекатывающиеся при движении под тонкой рубашкой, и искривленный нос выдавали в нем поклонника спортивного образа жизни, а умные небольшие глаза зеленоватого цвета смотрели на мир немного печально. У него было невеселое настроение — опять ему дают скучную, неинтересную работу, как будто он рожден на свет для того, чтобы беседовать с выжившими из ума старухами.

Как он ненавидел эти опросы! Он был готов разговаривать с кем угодно — с детьми, с запирающимися уголовниками, изображавшими из себя припадочных, с агрессивными асоциальными элементами, с рыдающими женщинами, со злобными мужиками… Но старушки! Это было выше его сил. Для разгона они сообщали ему во всех подробностях о жизни и состоянии здоровья своих ближайших родственников — дочерей, внуков, зятьев, а затем переходили к более дальним, постепенно погружаясь в такие глухие дебри родственных отношений, которые не позволяли выбраться на поверхность до наступления следующего тысячелетия. Если беседа происходила дома у героини разговора, то отчаяние Ильяшина скрашивала чашка с чаем и сухарик, вытащенный ради дорогого гостя из самых невероятных уголков квартиры.

Впрочем, не всегда он был долгожданным гостем. Иногда его просто не впускали, опасаясь его мускулов и того, что удостоверение работника милиции окажется фальшивым. Тогда ему приходилось долго осаждать недоверчивую старушку, бомбардировать ее медоточивыми улыбками, заверениями в том, что он милиционер, а не преступник.

На этот раз ему не повезло. Вместо того чтобы спокойно выслеживать бывалого уголовника Хмелькова, подозреваемого в краже коллекции монет из квартиры известного нумизмата, — занятия, достойного человека в полном расцвете умственных и физических сил, он вынужден тащиться по жаре в набитом автобусе к черту на кулички…

— Как там Тюрина? — спросил Ильяшин у врача. — Поговорить с ней можно?

— Да вы что?! Не раньше чем через две недели, и то в лучшем случае. У нее парализована левая часть тела, и она практически не может разговаривать…

Через полчаса Костя уже размашисто шагал по центру города, направляясь к Патриаршим. Следующим пунктом его плана на сегодня стоял опрос соседей.

Первыми под артобстрел вопросов попали соседи Шиловской по площадке.

— Мы ничего не слышали, — сообщила женщина с годовалым ребенком на руках, с удовольствием выдувающим пузыри. — Мы в тот день были на даче. Вернулись только к вечеру.

— А домработницу Тюрину вы знаете?

— Конечно, ведь она здесь давным-давно жила. Она только недавно, год назад, переехала жить куда-то на Юго-Запад, а квартиру продала Шиловской.

— А почему она продала квартиру?

— Ей деньги нужны были на адвокатов, дочка у нее попала в тюрьму. А потом Евгения Викторовна пригласила помогать по хозяйству, она и согласилась.

— А какие у них были отношения?

— Отношения? Да обыкновенные. Мария Федоровна ходила по магазинам, готовила, убирала, а Евгения Викторовна ей платила за это.

— А в смысле личных отношений? Они не ссорились? Не ругались?

— Не знаю, я не слышала. По-моему, у них все было нормально. Ну, конечно, Мария Федоровна ворчала на Шиловскую, но вы знаете пожилых людей, им всегда что-то не нравится.

— А по какому поводу ворчала?

— Да без повода. Мол, как сыр в масле катается, живет на всем готовеньком, вечно народу полон дом. Не успеешь, мол, убраться, как опять на ковре пепел, гора немытой посуды и так далее…

Несколько квартир Ильяшин обошел почти безрезультатно, ничего более ценного ему никто не мог сообщить. Старушка со второго этажа, с которой судьба неумолимо столкнула старшего лейтенанта, обрадовалась ему, как родному.

— Я вам так рада, — сказала Эвелина Ивановна, усаживая дорогого гостя в старое, скрипящее кресло. — Я все хотела рассказать тем молодым людям, которые сюда приехали первыми, но они были так невнимательны… Сейчас мы будем с вами пить чай… Меня зовут Эвелина Ивановна Сухих.

Лейтенант морально приготовился остаток дня провести в приятном обсуждении родственных дел гостеприимной хозяйки квартиры с венчиком седого пуха на желтой пергаментной голове.

— Вы знаете, я на пенсии, — сообщила она, лучезарно улыбаясь. — Поэтому мой удел — смотреть все телесериалы и все про всех знать. Что поделать, очень скучно жить человеку, привыкшему деятельно работать всю жизнь, чувствующему в своей душе еще бездну энергии, которая бурлит и клокочет… — В глазу Эвелины Ивановны тревожно заблестела одинокая слеза.

— Вы, кажется, хотели мне что-то рассказать… — напомнил Ильяшин. — Меня интересует день убийства…

— Я прекрасно, прекрасно помню тот день, — мгновенно, как сухой мох, воспламенилась воспоминаниями Эвелина Ивановна. — Вы знаете, на память я пока не жалуюсь, хотя мне уже… уже очень много лет… Мы с Клавдией Порфирьевной видели убийцу собственными глазами и конечно же сможем его описать…

— Вы полагаете, что видели убийцу? — осторожно спросил Ильяшин.

— Молодой человек, имея за плечами столько лет, я смогу отличить порядочного человека от убийцы! — гордо вскинулась пожилая дама. — Если в нашем дворе появляется незнакомый человек подозрительного вида и сразу вслед за этим совершается преступление, то надо иметь полное отсутствие способности к логическому мышлению, чтобы не понять, кто это…

Утверждение было очень сомнительным, но лейтенант возражать не стал и только кротко попросил:

— Опишите его, пожалуйста.

— Он очень высок. Он так одет… Явно откуда-то из провинции — в Москве давно уже не носят на улицах спортивные костюмы. У него татуировка на левой руке, я ее не разглядела, но что-то такое синело на запястье… Похожее на паука… Или на букву «Ж»… Ну что еще… Лет тридцати с небольшим. Он выскочил из нашего подъезда с совершенно безумными глазами, чуть не сбил нас с Клавдией Порфирьевной и сразу же после этого его… — Эвелина Ивановна торжествующе взглянула на собеседника. — Сбила машина!

— Неужели? — изумился Ильяшин. — Во сколько это было?

— Примерно около двенадцати, я только что вышла погулять. Мне об этом собственнолично рассказала Мария Федоровна!

— Тюрина?

— Тюрина, Мария Федоровна! Бедняжка как раз возвращалась с рынка. Она так разнервничалась, так разволновалась…

— А почему вы думаете, что человек, который выходил из подъезда, и человек, которого сбила машина, — одно лицо?

— Ну как же, все сходится, все особые приметы — синий спортивный костюм, рост… Вы не сомневайтесь, это он. Его увезла «скорая», так что вы сможете его быстро найти и посадить в тюрьму.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил лейтенант.

Эвелина Ивановна, кажется, обиделась на него за то, что он не проявил энтузиазма по поводу ее способности к дедуктивному мышлению. Она поджала голубоватые тонкие губы и выразительно замолчала.

— Скажите, пожалуйста, Эвелина Ивановна, — сердечно начал Ильяшин, почувствовав холодок отчуждения. — Во сколько вы разговаривали с Тюриной?

— Ну, точно я вам не скажу, но примерно около половины первого дня. Даже где-то ближе к часу.

— Как долго вы разговаривали с Тюриной, когда встретились с ней двадцать шестого июня?

— Минут десять — пятнадцать. Она возвращалась с рынка.

— Где вы находились во время разговора? У подъезда?

— Нет. На скамейке около кустов сирени, возле детской площадки.

— И следовательно, в это время вы не могли видеть вход в подъезд? И не видели, кто, входил и выходил из него в течение некоторого промежутка времени?

— Нет, не могла. Но какое это может иметь значение для вас, если я за десять минут до того собственными глазами лицезрела убийцу! — Сухих обидчиво поджала губы.

— Что вы можете рассказать об отношениях Шиловской и Тюриной?

— Ну, особой теплоты никогда между ними не было… Конечно, Мария Федоровна всегда была очень любезна с Шиловской, но за глаза… Вы знаете, я так не люблю сплетничать…

— Вы не сплетничаете, вы помогаете проведению оперативно-розыскных мероприятий. Так что говорила Тюрина?

— Понимаете, ее жизнь очень жестоко била в последние годы, и она… она немного ожесточилась. Тем более, что Евгения Викторовна… Вы знаете, я считаю ее прекрасной актрисой и милым человеком, но… Она, можно сказать, чуть ли не построила свое счастье на несчастье Тюриной… За бесценок выкупила у нее квартиру, платила ей совсем мало за тяжелую работу. Где уж при этом быть теплым отношениям…

— Тюрина была недовольна своей хозяйкой?

— Да, пожалуй. Кроме того, Евгения Викторовна не являлась при жизни примером высокой нравственности, и Мария Федоровна сопоставляла жизнь дочери (она сейчас пребывает в местах не столь отдаленных) с жизнью молодой хозяйки, сетовала, что судьба очень несправедлива к ней, и даже ходила в юридическую консультацию узнать, нельзя ли отсудить квартиру обратно. Она как-то даже сказала, что с удовольствием посадила бы Евгению Викторовну в тюрьму, вот тогда была бы настоящая справедливость! Но кажется, дальше слов дело у нее пока не шло.

— Она считала, что квартиру Шиловская оформила незаконно?

— Да, наверное. Обмен случился так быстро, что не иначе как без махинаций не обошлось.

— А вообще, они не ссорились? Не ругались, ничего такого не было между ними?

— Ну что вы! Хотя, конечно, особой близости между ними не наблюдалось.

Ильяшин сказал, вставая:

— Спасибо за помощь.

Сухих оставалась сидеть в кресле с ровной, как палка, спиной, вытянув строгие губы в нитку. Неожиданно она назидательно произнесла:

— Гражданин милиционер, если вы подозреваете Марию Федоровну, то вы заблуждаетесь. Мой вам совет — найдите человека, которого сбила машина.

Улыбнувшись, Ильяшин поблагодарил и поскорее вышел из квартиры. Он спешил встретиться с шефом и доложить ему о результатах сегодняшней одиссеи.

Костырев, то и дело вытирая носовым платком высокий лоб и изредка шумно вздыхая, сидел в своем кабинете и что-то писал. Его голубая рубашка темнела под мышками мокрыми пятнами. В кабинете с монотонным жужжанием работал вентилятор, но и он не мог спасти от удушающей липкой жары и только бестолково перегонял из угла в угол горячий воздух, в котором носились клочья тополиного пуха. В распахнутые окна врывался гул вечернего города.

— Здрасьте, Михаил Аркадьевич, — заглянул Ильяшин в комнату. — Был я у Тюриной. Она пока разговаривать не может.

— А что соседи? — измученно произнес Костырев, откладывая ручку.

— Гражданка из пятнадцатой, Сухих, видела человека, выходящего из подъезда во время, совпадающее со временем смерти. Приметы — очень высок, лет тридцати, синий тренировочный костюм, на руке — татуировка, напоминающая паука. Этот человек вышел со двора и сразу же угодил под машину. Сухих уверяет, что именно он убийца, и при этом настойчиво выгораживает Тюрину, с которой, очевидно, находится в дружеских отношениях. Сухих сообщила, что Тюрина часто высказывала недовольство тем, что Шиловская въехала в ее квартиру, и хотела даже подавать в суд на владелицу, мотивируя тем, что сделка была незаконна. Я сразу подумал, а так ли невинна Тюрина, как кажется на первый взгляд…

— Погоди, погоди, не тараторь, — поморщился Костырев. — Давай по порядку. Сначала об этом человеке. Он вышел из квартиры убитой?

— Нет, из подъезда.

— Откуда известно, что он попал в ДТП?

— Об этом рассказала Сухих сама Тюрина. Подходя к своему двору, она увидела, как машина сбила человека. Все приметы — рост, костюм — совпадают. Поэтому Сухих уверена в том, что сбитый человек и человек, вышедший из подъезда Шиловской, — это одно и то же лицо.

— «Скорая», ГАИ были?

— Кажется, да.

— «Кажется», — передразнил Костырев.

— Нет, «скорая» была точно, потому что она увезла его, а ГАИ… Это можно легко выяснить.

— Вот завтра этим и займись. Попробуй узнать, что это был за человек, что он делал в доме, к кому приходил…

— Хорошо, Михаил Аркадьевич. Кстати, Сухих изо всех сил отводила подозрения от Тюриной. А что, если Тюрина как-то замешана в этом?

— Возможно… Да, завтра панихида и похороны Шиловской, надо бы тебе, Костя, сходить туда, потолкаться, посмотреть, что там за народ, что говорят по поводу ее смерти.

— Мне? — умоляюще взглянул на него Ильяшин. — А как же ГАИ? Как же этот парень с наколкой? Вся эта бодяга с похоронами растянется на целый день.

— Ну хорошо. Поручим это Анцуповой. А ты, если вдруг этого человека найдешь, на него особенно не дави. Спроси осторожно, к кому приходил, что видел… Вполне возможно, что он ни к чему не причастен, так, случайный гость. Вряд ли настоящий преступник полез бы под машину. Он не стал бы бегать по улицам, бросаясь под колеса, во всяком случае, изобразил бы спокойствие — руководствуясь чувством самосохранения.

— А если это убийство в состоянии аффекта? Преступник приходит в себя и осознает, что он совершил. Неужели и тогда он был бы спокоен?

— Убийство в состоянии аффекта — не такая уж частая вещь.

— А если это опытный убийца? Наемник?

— Картина преступления нехарактерна для профессионала. Наемник предпочел бы огнестрельное оружие — проще и надежнее. И, во всяком случае, не стал бы уносить с собой кастет или нож, чем он там ее…

— А если орудие преступления он выбросил по дороге?

— Возможно. Но маловероятно. Нож может отыскаться, и на нем будут отпечатки пальцев. К тому же что-то мне пока не верится, что кому-то было необходимо расправиться с Шиловской при помощи наемника. Пока не верится. Красивая женщина, актриса и, кажется, известная… Впрочем, материал на Шиловскую сейчас собирает Лиля Анцупова…

— Ну, не скажите, Михаил Аркадьевич… Хотя бы даже Тюрина, домработница, имела зуб на хозяйку. Была недовольна, что задешево продала квартиру, и мечтала вернуть ее обратно. Посмотрите, как все сходится, — возбужденно доказывал Ильяшин. — Тюрина возвращается домой, застает дома Шиловскую. Предположим, у них происходит ссора. Тюрина убивает Шиловскую ударом в висок. Если Тюрина смогла бы позвонить в это время в милицию, то она сообщила бы, что, вернувшись домой, нашла хозяйку мертвой, и сразу оказалась бы вне подозрений — ее только что видели входящей в дом, у нее железное алиби, в магазинах ее вспомнят и подтвердят, что она там что-то покупала. Но в этот момент внезапно ее нервы не выдерживают и у нее случается приступ. Через пару часов приходит массажистка и застает убийцу и ее жертву лежащими на полу. А?

— Что ж, довольно правдоподобно, — одобрил Костырев. — Подходит как умственное упражнение для любителей насильно сводить концы с концами. Но существует много «но». Первое: что бы дало убийство Тюриной? Квартиру? Вряд ли.

— Если она ненавидела свою хозяйку, то не в квартире дело.

— Возможно, и ненавидела. Испытывала личную неприязнь. Что ж, такие чувства вполне обоснованны. Мотив, хотя и несколько притянутый за уши, имеется. Но учти, если человек решается на убийство — он соответственно настроен, и инсульт на таком фоне не вписывается в картину.

— А что, если болезнь инсценирована, чтобы снять подозрения?

Костырев задумался, расхаживая по кабинету, заложив руки за спину. Ильяшин выжидающе смотрел на него, краем глаза замечая, как потоки воздуха, летящие от вентилятора, шевелят пряди седых волос на голове начальника.

— Можно инсценировать высокую температуру, кашель, насморк. Но мозговой удар? — Костырев покачал головой. — А коматозное состояние, имитация паралича, потеря чувствительности конечностей? Кроме того, ни один даже самый искусный симулянт не в силах обмануть томограф — он сразу же покажет, что с мозгом все в порядке. Если бы это была симуляция, то тогда мы уже могли бы пригласить Тюрину как свидетельницу в этот кабинет.

— А если кондрашка ее хватил сразу после убийства? От сознания того, что она совершила? От страха наказания?

— Теоретически возможно, но практически… Я все же думаю, что здесь сыграл свою роль весь комплекс внешних физических и психических воздействий. Представь, Костя, пожилая женщина в жару возвращается из магазина с тяжелыми сумками. Только что она пережила нервное потрясение — стала свидетельницей ДТП. Она входит в дом, где ее ждет еще один удар — мертвая хозяйка. Все факторы: физическое напряжение, психические переживания — делают свое дело. Мозг не выдерживает. Наступает инсульт.

— Похоже на правду, — согласился Ильяшин, почесывая затылок.

— А самое главное, что мы никак не можем сбросить со счетов записку… И отсутствие орудия преступления… Если она убила свою хозяйку ударом в висок, то где орудие преступления? Характер ранений требует существования предмета убийства. Кроме того, в квартире звучали выстрелы. Тюрина и оружие? Почти невероятно. Почти… Кроме того, ты видел письмо Шиловской?

— Оно могло быть написано заранее, и Тюрина просто подкинула его, чтобы инсценировать самоубийство и запутать следствие.

— Ударив в висок, инсценировать самоубийство?

— Да, явная нестыковка. — Ильяшин недоуменно пожал плечами.

— Письмо, конечно, написано заранее, — уверенно сказал Костырев. — Кем, не знаю и гадать не хочу, подождем результатов почерковедческой экспертизы. Может быть, самой Шиловской. А может быть, и нет. Но оно не зря лежало около кровати так, чтобы его можно было легко найти — как будто кто-то намеренно положил. И приготовил пустую упаковку от лекарств. Задумывалось самоубийство или его имитация. Но похоже, что-то помешало в последний момент. «Что» или «кто» — это мы должны выяснить. Что у нас сейчас есть… Обнаружены следы на полу, волокна хлопчатобумажной ткани около трупа, неидентифицированный отпечаток большого пальца. От этого мы должны плясать. Но плясать без заключения экспертизы нам очень трудно, все равно что плясать без ног.

— Значит, Тюрина вне подозрений? — полуутвердительно спросил Ильяшин.

— Вне подозрений пока только Господь Бог, — улыбнулся Костырев. — А на Тюриной лежит несколько меньшая доля подозрения, чем на остальных. Сначала надо поближе познакомиться с кругом людей, которые были близки убитой. Сейчас Лиля собирает материал относительно жизни актрисы. Правило, что убивает тот, кому это выгодно, срабатывает довольно часто. Единственное, в чем я пока уверен, — характерной схемы преступления нет. Соответственно нельзя опознать индивидуальный почерк преступника. Все это похоже на банальную бытовуху. А мы пока с тобой займемся теми, кто ближе всего стоит к этому делу.

— К сожалению, свидетелей не слишком много. Одна Тюрина.

— Кстати, — спохватился Костырев. — Ты говорил, что у нее дочка в заключении? Подними ее дело, просмотри его. Может быть, ниточка тянется оттуда… Походи еще по квартирам. Расспроси, не было ли подозрительных посетителей. Короче, покопайся. Эх, как нам сейчас нужна Тюрина! Она должна многое знать.

Ильяшин встал и, уже стоя в дверях, соболезнующе спросил:

— А как же ваш отпуск, Михаил Аркадьевич?

Костырев безнадежно махнул рукой:

— Какой там отпуск! Сверху нажимают, результатов требуют. Дело на контроле общественности. Будем ковать железо, пока горячо…

Усаживаясь в кресло, Костырев шумно выдохнул воздух и снова пустил в ход скомканный носовой платок. В окна вливался тихий летний вечер, полный приглушенных звуков, кружащегося тополиного пуха и запаха остывающего асфальта. Ильяшин вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь, и тяжело вздохнул.

Завтра будет то же, что и сегодня, — обход квартир, вежливые вопросы, вежливые ответы, не несущие ничего нового, перебирание тонны зерна в поисках жемчужины. А вдруг она не блеснет, эта жемчужина? Эх, то ли дело сидеть в засаде, поджидая матерого бандита! То ли дело!

Глава 8

ВИТЕК ЖМУРОВ

…В конце июня, во время удушающей жары, внезапно павшей на город, он бродил по Москве как затравленный зверь, озирался на подозрительных людей, ожидая каждую секунду нападения сзади. Он чувствовал инстинктом прижатого к стенке человека, что тылы у него горят, мосты сожжены.

Витек спускался на бесконечных эскалаторах метро, охватывая одним движением глазного яблока ленту живых людей, сливаясь телом с пестрой разноликой толпой, сытой, смеющейся, жующей мороженое, и в нем постепенно поднималась темная, отчаянная злость на беззаботную публику, не ощущавшую своей свободы и ничем ее не заслужившую.

Иногда, захлестываемый неудержимым потоком движущейся толпы, он ловил себя на странном желании взять в руки вороненый ствол автомата, ощутить в руках гладкое дерево приклада, услышать легкий щелчок снятого с предохранителя курка. И потом, слегка выдвинув вперед живот, плавно поворачивая черный ствол, — стрелять, стрелять, не целясь, по воющей, ползающей по гранитному полу вестибюля толпе, досылая в патронник новую порцию пуль, и снова разряжать в массу тел послушное, верное, мерно вздрагивающее от сильной отдачи оружие.

Впрочем, он был слишком умен и осторожен, чтобы решиться на такой безумный поступок, хотя это желание подчас становилось навязчивой идеей. Сейчас он был подчинен одной-единственной цели, которую поклялся выполнить во что бы то ни стало, даже ценой собственной гибели. Нет, погибать он, конечно, не хотел. Не для того он рвался на волю, выпустив в охранника, безусого белобрысого солдатика внутренних войск, целую стаю пуль, чтобы здесь, в родном городе, отбросить коньки. Нет, теперь он будет драться до конца за свою свободу. Ведь он знает, что после побега и убийства ему светит вышка.

Но Жмурова не слишком волновала отдаленная перспектива. Хрен они его поймают в девятимиллионном городе. Могут, конечно, его замести, если он сделает ошибку, но ошибки не будет. Он везунчик — Витек в этом был уверен. Он несколько раз выходил сухим из воды, и на этот раз кривая его вывезет.

«Главное, не показывать, что ты боишься, — думал он. — И тогда мусора не тронут. Они порядочные суки, им шкура дороже, чем мне. У них жены, дети малые, а у меня ничего нет. И никого. Теперь никого…»

Увидев свое отражение в стекле вагона, Витек провел шершавой, загрубевшей ладонью по затылку. Шрам под отросшими волосами почти не был виден. «Надо все-таки купить какую-нибудь кепчонку, — подумал Витек. — Все же особая примета, наверное, она упоминается уже во всех ориентировках, разосланных по стране. Представляю, что там написано, — ухмыльнулся он, — «особо опасный рецидивист»…»

После убийства охранника обратной дороги ему нет. Как кадр немого кино, перед ним стояла картина: получив очередь, солдатик повернул безбровое лицо, удивленно распахнув глаза с белесыми ресницами, и начал медленно оседать, прижимая ладони к животу. По его рукам побежала быстрая струйка яркой крови, и в рыжеватую пыль, растертую тяжелыми башмаками заключенных, часто-часто закапали густые черные капли, оставаясь в пыли круглыми темными шариками.

Именно в день своего побега Жмуров ощутил опьяняющее чувство всевластия, которое дает попавшее в руки оружие. Осознав, что путь свободен, он даже не сразу побежал. Ему хотелось снова и снова спускать курок и ощущать горячую дрожь автомата в напряженных руках. Он перестал стрелять только тогда, когда понял — еще секунда, и ему не уйти, обложат, как волка, со всех сторон. И тогда он побежал. Сначала медленно, еле отрывая от земли непослушные ноги в пудовых ботинках, потом все быстрее, быстрее, изо всей силы прижимая к себе автомат, как больного ребенка.

Потом, прикрыв лицо курткой, чтобы не загрызли комары, он долго лежал в болоте, раскинув обессилевшие от многочасовой ходьбы ноги, промокшие и пахнущие гниловатым болотным запахом. Автомат, верный друг, принесший ему спасение, покоился на груди, постепенно нагреваясь от жара сильного тела. Витек ждал погони. Погони не было.

Тогда он понял, что путь открыт — его след потеряли при переходах через мелкие болотца, разбросанные по тундре. Лежа в холодной воде до самой ночи, вывалившей на чернильное небо мириады ослепительных звезд, он собирал губами прошлогоднюю клюкву, еще оставшуюся на кочках, только что показавшихся из-под снега, на жухлых кустиках травы. Клюква была сухая, сморщенная, но ее кисловатый, с легкой горчинкой вкус помогал заглушить сосущее чувство голода.

Потом Витек долго шел по тундре до дальней железнодорожной станции, где у верного человека оставил автомат, раздобыл цивильную одежду и денег.

Деньги ему сейчас ох как были нужны. Но еще нужнее было попасть в Москву. Паша Самопал, узнав о его планах ехать в столицу нашей Родины, где Жмурову припаяли восемь лет строгого режима, выразительно покрутил у виска.

— Остынь, Жмур, — сказал он ему тогда. — Свой адресок тебе дам, поедешь в Тулу, отлежишься, а потом можешь и по своим делам в Москву скататься. Ты что, да после побега тебя в Москве менты будут ждать, засыплешься, век воли не видать!

Но он выдержал в Туле только месяц, отмылся, отъелся, привел себя в порядок и, ничего не сказав хозяину дома, в котором жил по рекомендации верного человека, рванул в столицу на перекладных.

В последние несколько месяцев он не раз представлял себе момент возвращения. Вот он, озлобившийся, готовый на все, стоит во дворе, в котором прошла его юность. Потом он заходит в подъезд, стены которого еще хранят следы его былых художеств. Позвонит в квартиру. Она, весело напевая, откроет дверь. Только бы она, а не ее мамаша, эта старая, сморщенная грымза, ненавидевшая его всю жизнь.

Она откроет дверь, не спросив, кто. А если спросит? Тогда он ответит: «Телеграмма». Узнает ли она его голос? Может быть, испугается и побоится открывать? Тогда он… Он выломает дверь. Нет, нет, шум поднимать нельзя…

Допустим, она не спросит, кто. Откроет дверь. Увидит его. Витек довольно ухмыльнулся, ну и лицо у нее будет! Он представлял себе, как поползут вверх ее густые, сросшиеся брови, подведенные глаза станут круглыми и испуганными. Подбородок с ямочкой посередине задрожит, обескровленные губы сделаются серыми.

Он скажет ей: «Что, не ждала? Принимай гостя, подруга…» Она растеряется и отойдет в сторону, пропуская его в квартиру. В квартиру, в которой он жил вместе с ней, которую считал своей, войти в которую имеет полное право.

Потом… Что будет потом, он плохо представлял. Может быть, он сначала насладится ее испугом, ее растерянностью, потом скажет ей что-нибудь такое, отчего она взовьется, и тогда он начнет ее бить. Он будет ее бить сначала несильно, но с оттяжкой, так, чтобы было больно, но не до потери сознания.

Она будет кричать, просить прощения, ползать на коленях у его ног, называть его Витенькой, любимым, единственным — повторять все те глупые ласковые слова, которые, задыхаясь, шептала ему по ночам, когда в притихшей ночи раздавался пронзительный скрип старых диванных пружин…

Потом он ее убьет. Он должен ее убить, она предала его. Сама выкарабкалась, а его забыла. Какова теперь цена всех ее ласковых слов, клятв, обещаний быть верной, ждать хоть всю жизнь?..

Как он ее убьет, Витек еще не знал. Главное, чтобы все прошло тихо, без криков, без выстрелов, без следов… А если все-таки там будет ее мамаша? Тогда придется расквитаться и с ней. Что ж, она довольно попортила ему крови. Витек представил с блаженством, выстраданным в течение многих лет, когда она настраивала против него Людку и крутила свои квартирные аферы, как он схватит ее за горло и с наслаждением сожмет железные пальцы, с каждой секундой уменьшая захват, в который попадет ее старая жилистая шея…

…Он уже приходил сюда днем. Как только прибыла дальняя электричка, заполненная дачниками, которые везли в плетеных корзинах первую клубнику, источавшую душистый дурманящий аромат, он отправился сразу сюда, к Патриаршим. Крадучись, оглядываясь, опасаясь, что его заметит кто-нибудь из жильцов, Витек взбежал по лестнице и долго звонил, слушая, как приглушенное сипение звонка раздается в притаившейся квартире. Но никто ему не открывал.

На такой вариант он не рассчитывал, в глубине души ожидая, что его планы исполнятся немедленно. Приложив ухо к замку, он тщетно вслушивался, надеясь, что до него донесется хоть один звук. Однако светлый зрачок дверного глазка оставался незатемненным, значит, изнутри его никто не разглядывал.

Что ж, он парень терпеливый. Куда ему торопиться? Людка и ее мамаша никуда не денутся. А пока у него есть время побродить по городу, вспомнить, как он жил здесь, как белоголовым пацаненком бегал в школу. Хорошо бы еще вечерком наведаться сюда, может быть, удастся застать их дома.

Бродя по улицам, полным прекрасных женщин, шелестящих легкими материями развевающихся платьев, он вспоминал, как внезапно у них с Людкой все завязалось. Когда Витек после смерти матери приехал из маленького городка в огромную, бурлящую жизнью столицу, мгновенно поразившую его воображение размахом и небывалыми возможностями, Людка была еще сопливой девчонкой с крысиными косичками, с небольшой острой грудью, чуть приподнимавшей школьную синюю форму, с частыми веснушками на облупленном носу — короче, обыкновенной девчонкой.

Глядя на него снизу вверх, она с невысказанным восхищением любовалась его грубостью, его смелостью, его отчаянностью. Витек всегда был первым в компании дворовых ребят: надо ли вздернуть в подвале кошку, стащить у пьяненького жильца из соседней квартиры получку, напиться ли до поросячьего визга в революционный праздник. Ей нравилась его бесшабашность.

Людка чувствовала в своем юном соседе по коммуналке звериную, все сметающую на своем пути силу, и поэтому, когда он вернулся после второй отсидки заматерелым мужиком, готовым на все, она с радостью и готовностью покорилась его желанию, стала его верной подругой.

За время его отсутствия Людка совсем расцвела. Он помнил, как она встретила его, только что вернувшегося из колонии, как стояла в дверях, теребя край короткого застиранного халатика.

— А, соседушка, — прожурчала Людка, щуря свои нагловатые серые глаза. — Ты сам вернулся или тебя освободили?

Он окинул оценивающим взглядом ее оформившееся тело, склоненную к плечу голову, которую оттягивала тяжелая светлая коса, и, не отвечая на вопрос, властно притянул ее к себе:

— Поцелуемся, что ли, ради встречи, сестренка, — и, мгновенно охмелев от ее поцелуя, прямо с порога понес на диван…

Они стали жить вместе, не заботясь о молве, о недовольстве тети Маши, которая при нем только скрипела зубами от злобы, а в его отсутствие тщетно втолковывала дочери, что она связалась с бандитом, который их обеих того и гляди зарежет. Сцепив зубы, Витек слушал эти разговоры, но ничего не говорил против будущей тещи, надеясь, что со временем она угомонится. А Людка… С ней у него было не пойми что такое. Любовь не любовь. Врозь им было скучно, а вместе тесно. Напиваясь, Витек с наслаждением лупил ее до синих пятен, все более зверея от ее насмешливой покорности.

Ради нее-то он и полез с дружками в промтоварный магазин — не хватало денег, Людка мало зарабатывала, дежуря санитаркой в больнице. А когда после очередной отсидки и освобождения, понимая, что дорога в честную жизнь ему заказана, он надумал заниматься ночным промыслом, грабить припозднившихся автолюбителей, она сама упросила взять ее с собой, посмотреть из женского любопытства. Тем более, что, по словам самого Витька, выходило, что проще, легче и чище занятия, чем разбой на большой дороге, ему не найти.

Посмотрела она раз, другой, а потом и сама стала помогать возлюбленному в его ночной работе. Обрядившись в короткую юбчонку, вызывающе отставив ногу в сетчатом чулке, Людка голосовала на обочине, привлекая мчащихся на полной скорости водителей возможностью на дармовщинку развлечься. Витек же выходил из-за кустов, когда она уже садилась в машину, и тыкал в бок обалдевшему шоферу огромным охотничьим ножом — чтоб не рыпался. В какой-нибудь глухой новостройке молодые уговаривали накалымивших за вечер шоферов без лишнего сопротивления расстаться со своим заработком и ценными вещами. Так потекли в их семейный бюджет непыльные, легкие деньги.

Кто виноват в том, что им попался в тот вечер особенно строптивый автолюбитель, как зверь защищающий свой «Москвич» и свои жалкие гроши? Этот шоферюга так неукротимо, ожесточенно сопротивлялся, что Жмурову пришлось его успокоить монтировкой по голове. И все было бы ничего, если бы, как на грех, не подъехала патрульная машина ГАИ, как раз в тот момент, когда они обчищали карманы строптивца. Гаишники заинтересовались происходящим — в «Москвиче» было заметно подозрительное шевеление.

Если бы Витек был тогда один, без Людки, он, несомненно, отбрехался бы, заверив, что везет пьяного приятеля. В крайнем случае дал бы деру, когда они только начали догадываться. Но Людка, заметив приближающихся людей в погонах, тонко вскрикнула:

— Витя! Бежим! — и в самом деле побежала на подламывающихся ногах к придорожному лесу.

— Э, ребята, да здесь кровь! — удивился молоденький сержант, попав рукой в черную липкую лужу.

Людку догнали в два прыжка, заломили руку, так что она присела, охнув от боли, и затащили в машину. Витек защищался как зверь, пытаясь выручить свою подругу, но в условиях численного превосходства противника вынужден был сдаться. В патрульной машине Людка жалобно скулила, держа наперевес поврежденную руку, и смотрела на Витька глазами провинившейся собачонки. А через несколько месяцев, учитывая тяжкие телесные повреждения пострадавшего и неоднократную судимость Жмурова, строгий, несговорчивый судья вкатал ему на полную катушку.

— Витя, я тебя люблю! Прости меня! — с надрывом кричала Людка, когда их разводили в разные стороны после вынесения приговора. — Я буду тебя ждать!

Ей припаяли три года, учитывая первую судимость. Жмурова отправили на Север, а его подругу куда-то в Мордовию, в женскую колонию, где она исправлялась посредством пошива телогреек и рукавиц и в редкие часы досуга писала ему пламенные письма, заверяя, что во всем виновата одна и что любит его по-прежнему…

На город, жадно хватающий вечернюю прохладу отверстыми ртами распахнутых окон, навалился теплый ласковый вечер. Разжигая притихшую от дневной усталости злость, Жмуров снова тешил себя кровавыми видениями, мерно вышагивая вдоль нарядных улиц, залитых призрачным светом фонарей. Вот и его двор.

Черная тень бездомной собаки метнулась в подвал. Витек негромко свистнул. Пес, робко подходя боком, заскулил. Теплая рука, которая, как представлял ее хозяин, вскоре должна была душить женщину, погладила свалявшуюся жесткую шерсть пса.

«Я сейчас как этот пес бездомный, — сжав от ненависти челюсти, так что под кожей заходили желваки, подумал Витек. — От всех скрываюсь в темных местах, от всех шарахаюсь».

Он задрал голову. Окна их квартиры светили приглушенным уютным светом. Значит, кто-то дома. Что ж, надо проверить, кто. А вдруг Людки нет, свалила со своим новым хахалем на юга? Он позвонит, но если трубку поднимет мужчина… Что ж, Витек готов и к такому раскладу событий. Значит, этому любителю чужих жен тоже не поздоровится.

Нашарив в кармане жетон, Витек подошел к уличному таксофону, набрал негнущимся пальцем хорошо известный номер и замер, выслушивая длинные пронзительные гудки. Наконец трубку взяли, жетон, тихо зашуршав, провалился в щель.

— Алло, — послышался молодой женский голос. — Я вас слушаю.

Витек, затаив дыхание, молчал, зажав ладонью трубку.

— Алло, говорите же, — удивленно повторил голос.

Витек повесил трубку и с ненавистью процедил сквозь зубы:

— Дома, сука…

Он был доволен результатами разведки. Итак, Людка никуда не уехала, она дома. Небось кувыркается сейчас со своим новым дружком в теплой постельке, ни одной мыслишкой не поминая любезного муженька Витеньку, который мотает срок за Полярным кругом. Не подозревает она, что Витенька сейчас здесь, рядом, ей стоит только из окна выглянуть, чтобы увидеть его коренастую темную фигуру.

Завтра утром он пойдет к ней. Даже если старуха окажется дома, она не помешает ему поговорить с Людкой так, как он хочет и как она того заслуживает. Но если сегодня вечером Людка дома, значит, ее смена будет разве что завтра вечером — он наизусть помнил график ее дежурств в больнице. Что ж, тогда прямо утром он к ней и пожалует. Это самое удачное время: соседи кто на работе, кто на отдыхе, кто на даче, они не смогут увидеть его, предупредить Людку и предупредить ментов о его появлении. А после того как Витек расправится с ней, он сразу же уедет в Тулу — и поминай как звали. Выправит паспорт, заживет где-нибудь, где его искать не станут…

Главное, не суетиться. И пусть менты его ищут хоть до скончания века! Исчезнет навсегда Витек Жмуров, и появится новый человек, обладающий в этой жизни всеми правами законопослушных граждан.

Он уедет жить на юг, куда-нибудь под Ростов или Краснодар, хватит, намерзся за Полярным кругом, лежа в весенние звездные ночи в стылом болоте с «Калашниковым» на пузе. Там он заживет кум королю. Заведет себе бабу, простую, без затей, может, даже с дитем, чтоб крепче любила, и будет жить в беленьком домике под вишнями, отмыв липкую вязкую кровь, которая обмарала его всего, с ног до головы. На старой жизни он поставит крест.

Бродя по остывающим от дневного жара улицам, Витек размышлял, к кому бы завалиться переночевать. Все его дружки сидели в местах не столь отдаленных, а если кто и остался на воле, то неизвестно, не скурвился ли, не снюхался ли с ментами. Сейчас Витек пошел бы к Петрухе, им есть о чем поговорить, но и это слишком опасно — даже у Петрухи его может ждать засада.

Не имея ни с кем дружеских отношений, считая за таковые связи в уголовном мире, Жмуров тем не менее считал Петруху своим другом. А как же! Кто сообщил ему о том, что Людка на свободе и гуляет с новым мужиком, по виду, однозначно, фраером! Кто открыл глаза Витьку на квартирные козни тети Маши, которую тот уже считал за свою тещу, — тоже Петруха!

Витек помнил тот ясный денек, когда он получил письмецо в обтрепанном конверте, написанное корявым почерком. Сначала он удивился, что письмо не от Людки, — что-то от нее давно ничего не было, а потом, вчитываясь в ползущие вниз строки, даже обрадовался: хоть с опозданием, но он узнал причину ее затянувшегося молчания. Петруха, неумело составляя слова в угловатые выражения, писал:

«Здравствуй Витек! Пишет тебе с пламенным приветом из твоего родного города Петр Редькин. Писать я не люблю но должен. Ты мне всегда делал только добро и когда брали ларек меня не заложил. Сначала о себе. Я женился на Валентине помнишь она еще с Косым гуляла. Так вот ты не удивляйся она теперь законная супружница и моя жена. Как ты живешь? Когда освободишься? У нас говорили будет большая амнистия по случаю победы. Многие пацаны уже вернулись. Кирюшка вернулся без глаза, выбили на зоне. Лесика убили в прошлом годе по пьяни. Теперь тебя ждем. Хочу сообщить о Людке и тете Маше. У нас все рассказывают про тетю Машу она тебя как осужденного выписала с жилплощади твою комнату продала какой-то бабе чтобы свою дочку Людку с зоны вытащить. Было это уже давно. А недавно я заходил к Колюне по делам и смотрю тетя Маша из подъезда выходит. А еще недавно иду с Садового дворами мимо того места где Стрижа убили и вижу тетя Маша Людку в иномарку к какому-то зажравшемуся фраеру сажает. А Людка при полном параде расфуфырена в пух и прах я ее не сразу узнал во как изменилась от хорошей жизни. Мы с мужиками сначала думали ребра мужику посчитать за тебя отомстить а потом решили ты сам вернешься и разберешься с ними обойма. Вот такие мои известия. Извини если не так написал но лучше если я тебе скажу чем если ты сам приедешь и найдешь ее в совсем другом положении чем раньше. Привет тебе от всех наших ребят. Мы ждем когда ты освободишься. Если тебя домой не пустят приходи сразу ко мне Валентина не будет против. Как там у вас со жратвой и куревом. У нас хорошо.

С приветом!

Твой друг Петр Редькин».

После этого письма, бесхитростно свидетельствовавшего против его подруги, Витек совсем загрустил. Так вот чем было вызвано продолжительное молчание Людки! А ведь какие слова писала, как клялась ему в вечной верности, как обещала ждать до старости, до гроба, пока судьба их не сведет снова вместе! А он, дурак, верил ей! Ведь повязаны они одной кровью, одним делом. Ведь писала она ему не с курорта, а из такой же колонии, как у него, только женской…

Но что же она, тварь эдакая, ни словом не обмолвилась, что мать за нее хлопочет по адвокатам. И что же это за несправедливость такая — деньги за его комнату, доставшуюся от отца, потратить на нее одну! Витек был в бешенстве. Куда теперь он вернется после освобождения, куда поедет? Никому он не нужен. Остается ему теперь слоняться по белу свету, неприкаянному, как серому волку, потерявшему свою волчицу.

От таких печальных мыслей ярость закипела в ожесточившемся Жмурове. Сука Людка! Какая сука! Не только на волю вышла, но и сразу же завела шашни. Небось не выбрала себе такого босяка, как он, а завела мужика обеспеченного, с машиной. Небось замуж тоже хочет выйти. Не бывать этому! Витек долгое время ни о чем не мог думать, только о Людкином предательстве.

Бесконечными ночами, лежа почти под самым потолком на проваливающейся двухъярусной кровати, слушая сопение и храп других заключенных, он в ненависти сжимал пудовые кулаки, представляя, как в это самое время в теплой сытой Москве, в его квартире, дрыхнет подлюка Людка, закинув голую горячую руку на шею какому-то фраеру.

Он решил бежать. Конечно, он понимал, что если побег не удастся, то его освобождение отложится на еще более долгий срок, но идея поквитаться с предательницей прочно засела в мозгу. Эта мысль стала для него единственным смыслом нынешнего бытия. Только месть, справедливое неотвратимое возмездие занимали его в долгие дни, полные тяжелого отупляющего физического труда, в мучительные бессонные ночи, оканчивавшиеся коротким забытьем перед рассветом…

Остановившись под фонарем, Витек закурил и жадно вдохнул дым сигареты, смешивающийся с горьковатым запахом тополей.

Да, теперь, после убийства солдатика, обратной дороги нет — ему светит вышка. И поэтому Жмурову все равно, сколько он положит человек, стремясь к своей цели. Единственное, о чем он сейчас жалел, — о полюбившемся ему «Калашникове», приятно веселящем его своей тяжестью и внушавшем прочное чувство уверенности. Выйдя из тундры, он выменял его на одежду и теперь переживал, как будто потерял верного друга.

Он решил, что при любом удобном случае достанет оружие и тогда при попытке задержания живым не дастся. Или, отстреливаясь, уйдет, или погибнет под ментовскими пулями — такая смерть будет почетной, быстрой и легкой. Все ж лучше, чем гнить в колонии, надрывая спину, или сидеть в тюрьме, ожидая вынесения смертного приговора и оттягивая его безнадежными апелляциями. Таких, как он, безденежных и безродных, закон не любит. Ему не на что рассчитывать.

Впрочем, он все-таки надеялся выйти сухим из воды. В городе, буквально кишащем милицией, омоновцами и наводнившими улицы патрулями внутренних войск, Витек долго оставаться не собирался — не сегодня-завтра он сделает задуманное и уйдет. И потом — новая жизнь, без старых, тянущих душу грехов. Новая жизнь нового человека…

Осторожно ступая, Витек пробрался на чердак соседнего дома. Здесь, под остывающей после жаркого дня металлической крышей, в липкой пыльной духоте, среди сухого голубиного помета, еще со времен его юности всегда было приготовлено уютное логово с жесткой, но теплой кроватью из старых, вытертых, полинялых тряпок. Они еще пацанами устраивали здесь убежище, и их не могли найти ни родители, ни милиция. И теперь другие пацаны тоже скрывались здесь, когда им нужно было переждать ночь в ожидании нового дня.

Когда раннее бледное солнце поднялось из-за кромки плоских облаков, собравшихся на горизонте сплоченной стаей, Витек нехотя открыл глаза. Итак, сегодня… Сегодня свершится то, о чем он мечтал последние три месяца. Сегодня он в полной мере насладится справедливым возмездием.

А может, лучше пойти прямо сейчас и взять их тепленькими еще в постельке, когда они мирно спят и видят сладкие предутренние сны? Нет, рассудил Витек, это опасно. От криков могут проснуться соседи, и тогда прости-прощай его планы. Он никуда не торопится. Он может подождать. Он умеет ждать. И, свернувшись калачиком на сопревших тряпках, пропитанных резким голубиным запахом, он снова заснул тревожным, часто прерывающимся сном, изредка вздрагивая, как собака, утомленная долгой погоней…

Утро ворвалось на чердак оголтелым птичьим щебетом и горячими лучами, пробивавшимися сквозь щели между листами крыши. Раздувая перья, нежно курлыкали голуби, целовали своих сизых подруг. Витек потянулся.

Итак, сначала он приведет себя в порядок, чтобы иметь приличный вид, потом поест и отправится прямиком выполнять задуманное. Затем быстро на вокзал, успеть на дневной поезд в Тулу, лучше на скорый, проходящий. А там его уже ждет свеженький новенький паспорт на чужое имя. А потом — поезд на юг, и, пока милиция в Москве будет чухаться, он уже будет нежить незагорелое тело под южным пылким солнцем.

Витек благополучно спустился с чердака и заскочил в пельменную на углу. В тесном туалете закусочной он умылся, почистился, плотно позавтракал двойной порцией того липкого клейкого варева, которое почему-то принято называть пельменями, и, удобно расположившись за столиком у окна, неспешно закурил сигарету. Он оглядывал озабоченный нахмуренный народ, спешащий на работу, и наслаждался свободой и предстоящей местью.

Ему был хорошо виден выход из арки на улицу и угол дома, в котором, как он думал, жила предательница Людка. Жмуров непрерывно курил одну сигарету за другой, пока старушка уборщица не решилась сделать ему замечание, указывая темной пергаментной рукой на засиженную мухами табличку «У нас не курят». Витек не стал спорить и, чтобы не нарываться на неприятности, потушил сигарету. Во двор и из двора выходили незнакомые люди, проезжали машины, а он все сидел, чего-то выжидая. Его радовало, что Людка не появлялась, значит, пока она была дома.

Наконец в двенадцать часов, когда по радио в пельменной пробили часы, Витек встал, разминая застывшие члены. Полуобернувшись, он поймал на себе настороженный взгляд уборщицы. Она разглядывала синюю татуировку на его руке — надпись «Люда», окруженную узором причудливых завитушек, подозрительно косилась на короткий ежик его прически, на оттопыренный карман, в котором лежала финка.

Он уже собрался уходить, когда взгляд его случайно упал на фигуру пожилой женщины с сумкой-тележкой, проходящей мимо пельменной. Что-то в этой женщине показалось ему смутно знакомым…

«Ба-а, да это сама тетя Маша собственной персоной, — изумился Витек и прилип к окну, наблюдая, как Мария Федоровна, бойко таща за собой тяжелую сумку, переходит улицу, оглядываясь на ревущие автомобили. — Отлично! Значит, мамаши не будет. С одной стороны, это хорошо, мало ли, хай поднимет, а с другой — она, старуха-то, и виновата…»

Но главной его целью была Людка. Спеша сделать свои делишки до возвращения тещи, Жмуров выскочил из пельменной и, стараясь не привлекать внимания, торопливой походкой вошел в арку. До подъезда оставалось рукой подать, когда он заметил, что на лавочке посреди двора сидит несколько женщин. Витек прищурился. Он всех их знал, и они его прекрасно знали. Проходить мимо них было по меньшей мере неразумно — сразу же побегут звонить, узнавать, когда он освободился. Нет, этих блюстительниц правопорядка он боялся чуть ли не больше, чем милиции. В запасе у Жмурова оставался еще один вариант — черный ход.

Обогнув дом, Витек, незамеченный, вошел во двор. Путь к отмщению был открыт. Он проник в черный ход, ошеломивший его родным кислым запахом, содержащим в себе и благоухание подгорелой капусты, и запах застарелой кошачьей мочи, и еще сотни других знакомых с детства ароматов. Поднявшись через ступеньку по лестнице, он застыл, прислушиваясь к звукам за обитой дерматином дверью.

За дверью стояла гробовая тишина, там его не ждали. Вот он, тот долгожданный миг, который грезился ему в мечтах! Жмуров осторожно постучал. За дверью никто не ходил, никто не шевелился. Что такое? Она не хочет открывать? Боится? Чувствует, что он здесь, рядом, через тонкую фанерную перегородку?

Витек, усилием воли утихомиривая поднимавшуюся в нем ярость, изо всех сил рванул ручку. Если она ему не откроет, все равно он вышибет дверь и войдет внутрь, даже если здесь через минуту появится целый полк омоновцев! Хотя зачем же шуметь… Есть у него один верный способ, как проникать в закрытые квартиры — и через минуту дверь, жалобно скрипнув, легко подалась, и Жмуров ввалился в притихший дом. Слепая пьяная ярость стояла черной пеленой в глазах.

— Сейчас я найду тебя, сука, — шептали пересохшие губы.

Осторожно ступая по коврам, заглушающим его тяжелые шаги, он прокрался в сумрачную глубину затаившейся квартиры…

Глава 9

СВИДЕТЕЛЬ — ДРУГ ЧЕЛОВЕКА

Утром, едва лишь начался рабочий день в официальных учреждениях, Ильяшин направился в ГАИ. Ему удалось быстро добыть протокол, слава Богу, его еще не успели сдать в архив. Потерпевший значился в них Алтуховым Олегом, который в результате наезда был в бессознательном состоянии отправлен в лечебное учреждение.

Гаишник, оформлявший протокол, рассказал:

— В результате ДТП пострадавший отправлен с травмой мозга на «скорой». Перебегал улицу в неположенном месте. Водитель «КамАЗа» не виноват, но тянется разбирательство с владельцем «сааба» Барыбиным, которому «КамАЗ» помял крыло, отворачивая в сторону.

На подстанции «Скорой» удалось быстро узнать номер больницы, куда был препровожден потерпевший. Она располагалась недалеко, и через полчаса Ильяшин разговаривал в травматологическом отделении с дежурным врачом.

— Алтухов? — Врач наморщил лоб. — Ах да, был такой три дня назад. Но он от нас сбежал.

— Как сбежал? — изумился Ильяшин.

— Молча, — отрезал врач. — Взял и сбежал. Из ординаторской стащил костюм дежурного врача и удрал рано утром, никем не замеченный. Оставил в кладовке свою одежду, всю в крови. Если его найдете, потребуйте, чтобы вернул костюм. Если больные будут так воровать, то мы скоро голые останемся…

Итак, человек, столь необходимый следствию, коварно сбежал и находится неизвестно где. Впрочем, Ильяшин расстраиваться не стал. Неизвестно, знал ли что-нибудь ценное сбежавший. Вполне возможно, что его поиски — тупиковая ветвь расследования. Во всяком случае, у Ильяшина есть более актуальные дела…

Молодой человек с борцовским разворотом плеч и красной корочкой, зажатой в горячей ладони, снова бродил по квартирам большого старинного дома на Патриарших. Он совал раскрытое удостоверение в щелку предусмотрительно приоткрытых на цепочку дверей, вежливо просил разрешения войти и задавал стандартные вопросы: где находился обитатель квартиры в день убийства и не видел ли он в то утро незнакомых людей, посещавших дом.

В основном ответы были довольно однообразны: был на работе (варианты — на отдыхе, на даче) или никого не видел. Время преступления преступник выбрал удивительно удачно — лето, позднее утро. Половина возможных свидетелей в отъезде, а оставшаяся половина — в трудах праведных.

Через пару часов Ильяшин уже порядком утомился и спрашивал только для проформы, как вдруг бабулька из соседнего с Шиловской подъезда в ответ на его расспросы прищурила глубоко посаженные глаза и, не открывая двери, переспросила:

— Четвертого дня это было, что ли?

Ильяшин в уме прокрутил время и согласился:

— Четвертого дня, бабушка.

— Какая я тебе бабушка… Покажи-ка еще раз удостоверение.

Она сверила фотографию с оригиналом, одобрительно кивнула, но в квартиру не пригласила.

— Видела я одну девушку в тот день, или женщину, не знаю, как и сказать… Она спрашивала квартиру той актрисы. Я и сказала ей номер. Приличная женщина была, отчего не сказать…

— Во сколько она приходила?

— Да что я, на часы, что ли, смотрела? Утром дело было.

— Ну, хотя бы примерно, во сколько? В шесть часов? В восемь?

— Ну, куда уж в восемь. К обеду ближе, к десяти уж время пошло, сериал закончился.

— Как она выглядела? Какого возраста?

— Да молодая, моложе меня. — Старушка хихикнула. — Лет двадцати, что ли, тридцати. Обыкновенная. Волосы средние, нос. Как у всех.

— Во что она была одета?

— Плащик такой серенький, обыкновенный.

— Что спрашивала?

— Спросила, в какой квартире проживает Шиловская. Я и сказала.

— Особые приметы были? Родинки, шрамы?

— Не, не помню таких…

— А куда она пошла, не обратили внимания?

— Да что я, за ней следить нанялась?.. — раздраженно спросила старуха. — Тут столько народу шляется, за всеми не усмотришь…

— Опознать сможете?

— Отчего ж не признать…

Итак, в день убийства молодая женщина спрашивала, как найти квартиру Шиловской! Это может быть та самая ниточка, которая… У Ильяшина открылось второе дыхание. Он вприпрыжку бегал по лестницам дома, все надписи на стенах которого он уже успел выучить наизусть, со всеми котами, проживавшими в нем, успел свести короткое знакомство, а для жильцов стал уже чем-то родным и привычным, вроде сантехника.

— Да-да, помню, — с готовностью отозвался мужчина с восьмого этажа. — Видел я такую дамочку. Во дворе сидела, на скамейке.

— Опишите ее, пожалуйста, — взмолился Ильяшин, дрожа от предчувствия удачи. — Какая она?

— Какая? — Мужчина задумчиво почесал волосатую грудь под растянутой голубой майкой. — Обыкновенная. Миленькая такая. — Он сделал неопределенный жест рукой.

— Но почему-то ведь вы се запомнили?

— Запомнил? Ну да, она сидела и улыбалась. Я еще подумал: блаженная, что ли? А потом она встала и зашла в третий подъезд.

Это был подъезд, в котором проживала старушка, сообщившая Ильяшину о посещении загадочной женщины. Загадочной — потому что никто не мог сообщить ему ни как она выглядела, ни во что была одета. Она получалась какой-то усредненной — стертое лицо, не выделяющееся ничем. Про нее известно было только то, что она обыкновенная. Даже возраст ее определялся весьма приблизительно — плюс-минус десяток лет.

Больше никто из жильцов эту женщину не видел. Зато неожиданно всплыл некто, будто бы стоявший около квартиры Шиловской в тот день. Юная девушка, удивленно и немного испуганно хлопавшая глазами из-под чудовищной длины густых ресниц, не слишком уверенно говорила об этом:

— Я так спешила в училище… Даже пришлось на ходу надевать сережки и часы. Я смотрела на застежку часов и только краем глаза как будто видела большую фигуру…

— Если вы смотрели на часы, да еще и опаздывали, то вы должны вспомнить, во сколько это было, — мягко настаивал Ильяшин.

— Где-то около двенадцати, — с сомнением в голосе ответила девушка. — Или после двенадцати… Мои часы теперь врут после того, как их пожевал Арик. Арик — это наша собака. Бультерьер. Он сжирает все, что попадается ему на глаза.

— Хороший песик. Так что же вы все-таки видели? Кого?

— Я спускалась с лестницы, лифт у нас вечно не работает, и из-за шахты лифта увидела, как у двери стоит мужчина… Он был такой… — Девушка подняла глаза к потолку, подыскивая нужное слово. — Представительный. Не очень высокий, кажется. А когда я пробегала мимо площадки, его уже не было, наверное, он вошел в квартиру.

— Больше вы ничего не запомнили? — с надеждой спросил Ильяшин.

— Нет, но я помню, что в руках у него было что-то белое. Цветы, кажется, или большой белый пакет, я не разглядела…

— Вы видели, как этот человек вошел в квартиру? Слышали, как он звонил? Вы слышали стук в дверь, может быть, разговор с хозяйкой?

Смущенно поправляя падавшую на глаза прядь волнистых волос, девушка только пожимала плечами.

Тяжело вздохнув, Ильяшин закрыл свой блокнот для записей. Кое-что ему удалось добыть, но все же не густо. Он посмотрел на юную собеседницу. Конечно, с такими длинными ногами, чуть прикрытыми мини-юбкой, можно не обращать внимания на мужчин. Они сами обратят на нее внимание. Эх, если бы не дела, пригласил бы он девушку прогуляться вечерком в парке Горького… Но столько работы…

Костя шел по двору дома, весь список жильцов которого он мог бы прочесть наизусть, в алфавитном порядке, включая имена и отчества ответственных квартиросъемщиков. С ним уже здоровались как со старым знакомым, справлялись об успехах.

Выходя из арки, Ильяшин столкнулся нос к носу с мужчиной, который с ним вежливо раскланялся:

— Здравствуйте, гражданин милиционер!

«Кувачев из тридцать четвертой, — автоматически всплыло в мозгу заработавшегося Кости. — В день убийства находился на работе, жена с дочерью на юге. Собака ризеншнауцер. Кличка…» Но клички не вспомнил, потому что огромный черный ризен, приветствуя его, добродушно положил мощные лапы на плечи и лизнул лицо шершавым языком.

— Я хотел вам кое-что сообщить, — горячо зашептал Кувачев, приближая к Ильяшину лицо с тревожно блестящими глазами. — Давайте пройдемся, здесь неудобно, могут увидеть соседи и вообще…

Они пошли вдоль затихшей под вечер улицы.

— Что вы хотите мне сообщить? — устало спросил Ильяшин.

— Не знаю, будет ли вам это интересно, но я решил на всякий случай вас информировать… Дело в том, что я гуляю с Джесси каждый вечер довольно поздно, когда уже все ложатся спать, — Джесси не любит маленьких собак, она очень нервная девочка, и поэтому…

— Короче, пожалуйста, — сухо оборвал его Ильяшин.

— Да, конечно, извините, — спохватился Кувачев. — Дело в том, что за день, перед тем как случилось это ужасное убийство… Ну, вы понимаете, о чем я говорю… Мы с Джесси, как всегда, гуляли во дворе. И я увидел, как некий человек, такой высокий, широкоплечий, вошел в наш двор, остановился напротив окон Шиловской и долго на них смотрел — примерно минуты три. Потом он ушел…

— И все? — устало спросил Ильяшин.

Готовность граждан помочь следствию, кажется, начинала приобретать характер всеобщей подозрительности.

— Да, все, — прошептал Кувачев, отчего-то оглядываясь. — Но самое главное, что человек этот мне показался очень знакомым. Даже слишком знакомым. Не должен этот человек находиться в такое время в нашем дворе, насколько я понимаю.

— Кто же это был?

— Может быть, конечно, я ошибаюсь, было уже темно… Да и фонари, знаете ли, почти не горят… Но мне показалось, что это был Витька Жмуров.

— Жмуров? — быстро переспросил Ильяшин, резко остановившись. — Зять Тюриной? А вы не ошиблись?

— Ну, зять не зять, а сожитель дочери скорее. Не уверен, но, по-моему, это был он, очень уж характерный типаж. Здоровый такой, сгорбленный, довольно высокий… Я тогда подумал: ведь он еще должен сидеть лет пять и вдруг по двору разгуливает. Даже в дом не зашел — странно. Постоял во дворе и ушел. Понимаете, по городу разгуливает уголовник-рецидивист… А на следующий день все это случается. Я сначала не связал эти два события, но потом подумал, что все-таки стоит вам рассказать…

— Да-да, конечно, — задумчиво сказал Ильяшин, напряженно глядя на загадочно темнеющий вход во двор. — Вы, безусловно, правы, это очень важно. Спасибо за бдительность.

Он резко тряхнул руку польщенному Кувачеву и зашагал прочь.

Итак, в вечер перед убийством во дворе дома Шиловской видели человека, который без явной цели разгуливал под окнами ныне убиенной гражданки. Сам по себе подобный факт подозрителен? Очень! Кроме того, сосед по дому опознал в мужчине уголовника Жмурова. С одной стороны, соседу можно верить, все-таки Жмуров долго жил здесь, его хорошо помнят, а с другой стороны, вечер, темно, а ночью все кошки серы.

Связан ли этот факт с тем, что утром следующего дня неизвестный вышел из подъезда во время, приблизительно совпадающее со временем смерти актрисы? Может, виденный старушками мужчина и был Жмуров? Все основные приметы сходятся — рост, массивность фигуры. Опять же татуировка на руке. Паук — знак воровского авторитета. Паук или буква «Ж», сказала Сухих. «Ж» — это, наверное, Жмуров. Есть ли у Жмурова татуировка на руке? Он уголовник, у них наколка — обязательный знак отличия.

«Стоп! — Ильяшин даже остановился. — А что же наша доблестная и востроглазая Эвелина Ивановна? Уж она-то должна была узнать зятя, или кем он там приходится, своей приятельницы! Непременно должна была узнать! А почему не узнала? Может быть, узнала, но скрыла факт от следствия? С какими целями?

Но если именно Жмуров попал под колеса машины и был доставлен в больницу, то почему он был оформлен под именем Алтухова? По фальшивым документам? Нет, это слишком интересное совпадение, чтобы оставить его без внимания. И неужели Мария Федоровна, видя зятя под машиной, спокойно обсуждала бы этот факт, как не имеющий к ней отношения? А если она не разглядела Жмурова? Там ведь было полно народу…

Стану рассуждать логически, — решил Константин, вышагивая по тротуару гигантскими шагами и бормоча под нос. — Первое. Если Жмуров и утренний мужчина — одно лицо. «За» — рост, наколка, совпадающая с первой буквой фамилии или похожая на паука. Интересно, тянет ли Жмуров по уголовной иерархии на «паука»? Это почетное звание для рецидивиста. Что у нас против? «Против» — то, что его не опознали соседи.

Второе. Если вечерний мужчина и утренний — это одно лицо. «За» — опять-таки телосложение и тот факт, что его не опознала Сухих. «Против» — а что у нас против? Да ничего нет. Кувачев мог и обознаться.

Третье. Если вечерний мужчина — это Жмуров, а утренний — совершенно посторонний человек. Тогда все будто бы сходится.

Итак, что делать? Позвоню Сухих и спрошу, не Жмуров ли выходил из подъезда. По тону ее ответа пойму, выкручивается она или нет.

Можно обойти магазины и учреждения поблизости, не видел ли кто-нибудь еще ДТП. Предъявить гаишнику и медперсоналу больницы фотографии Жмурова для опознания, они должны быть в его деле. А вдруг это был он?

Да не может быть это Жмуров! — раздраженно оборвал свои мысли Костя. — Жмуров сидит в заключении, а мы его будем искать здесь, как дураки, потому что одному мнительному гражданину вдруг невесть что почудилось…»

Засомневавшись в собственных мыслительных способностях, Ильяшин решил посоветоваться с шефом.

— Жмуров? — переспросил Костырев. — Это интересно. Вот что, Костя, делай, что задумал, а я пока пошлю запрос в колонию. Чем черт не шутит. Подстраховаться не мешает.

На следующее утро Ильяшин опять направился в ГАИ и предъявил дежурившему в тот день постовому фотографию Жмурова. Со снимка с тяжелой заматерелой ненавистью из-под грозно нависших бровей взирало окаменелое лицо Витька.

— Он? — с надеждой спросил Ильяшин.

— Не, вроде не он, — с сомнением пробормотал милиционер, вертя карточку в руках.

— Как же ты его опознать не можешь? — удивленно спросил Ильяшин. — Ведь ты же сам ему первую помощь оказывал!

— У него все лицо было залито кровью, как узнаешь. Вроде не похож.

— А татуировка на руке была?

— Была. Звезда, что ли… Или буква «Ж», не помню.

Ильяшин расстроился. У Жмурова на тыльной стороне ладони вытатуировано «Люда» и вокруг вензель. Можно ли принять надпись «Люда» за букву «Ж» или за паука?

Не теряя времени, Ильяшин поехал в больницу, куда был доставлен сбитый человек. На его счастье, медсестра, которая принимала интересного больного в травматологическое отделение, как раз находилась на посту.

— Нет, не очень похож. По-моему, не он. — Медсестра, подняв одну бровь, пристально вглядывалась в снимок. — Да я не очень хорошо его помню. Тот был такой, интеллигентнее, что ли, а здесь вылитый бандит. Вы знаете, сколько человек к нам ежедневно кладут? Мы не успеваем их лечить, не то что запоминать!

Ильяшин собрался уходить.

— Постойте, — сжалилась над ним медсестра. — Давайте у больных спросим. У нас же «травма», больные подолгу лежат, должны друг друга помнить…

По длинному коридору, шаркая безразмерными тапочками, бродили ходячие больные. Душный воздух, накаляемый прямым солнцем, от которого не защищали легкие шторы на окнах, казалось, можно было резать ножом — настолько он был густ и тяжел, в нем смешались запахи лекарств, человеческих выделений и дезинфекции.

Ильяшин предъявил карточку для опознания.

— Не, такого у нас не было, — авторитетно заявил лысый мужчина с яйцевидным животом. — Это не он. Тот был такой, потоньше, что ли. Скромнее. Хотя тоже жук явный. Даже не знал, в каком городе находится. Или прикидывался.

— Легкая ретроградная амнезия, характерная для сотрясения мозга, — подтвердила медсестра.

— А потом услышал по радио, что его знакомая померла, и всполошился!

— Да-да, про актрису услышал и сразу сбежал, — подтвердил лысый.

— А была у него на руке татуировка?

— Татуировка? Да вроде была, синело что-то. Вроде как звезда.

— Или буква «Ж»?

— Может, и буква…

— Скажите, а вещи его где? Должен был остаться костюм, — обратился Ильяшин к медсестре. Оставалась последняя надежда.

— Вещи? Кажется, в дезинфекцию отправили.

Ильяшин вздохнул. Это его ошибка. Если бы он догадался изъять вещи в свое прошлое посещение, можно было бы отыскать на них какие-нибудь следы. Кровь убитой, например. Или сравнить ткань костюма с найденными около трупа волокнами. Или найти еще какие-нибудь зацепки. Но теперь бесполезно — после дезинфекции сам черт ничего не сыщет.

Далее Ильяшин отправился в турне по магазинам около дома Шиловской. Он спрашивал у продавщиц, не видели ли они человека, которого несколько дней назад сбила машина. Происшествие все помнили, но человека в лицо никто не видел.

После магазинов Ильяшин посетил две турфирмы, бюро по заказу жалюзи, филиал банка и агентство по найму квартир. Никто из служащих не мог похвастаться личным участием в наблюдении ДТП.

Выдохшийся сыщик заскочил в пельменную, гостеприимно распахнувшую двери на пересечении оживленных улиц, и обессиленно рухнул за столик. Взяв порцию пельменей, он с отвращением съел их, морщась от пара, который в жару был особенно мучителен и противен. В пельменной народу было немного, и обслуживающий персонал слонялся без дела, изнывая от духоты. Посудомойка вытирала столы тряпкой в пятнах кетчупа, напоминавших засохшую кровь.

Подкрепившись и воспрянув духом, Ильяшин подошел к официанткам и с новыми силами начал расспросы. Женщины только отрицательно качали головой.

— Тетя Феня! — крикнула одна из них. — Поди сюда!

Посудомойка выслушала Костю и дежурно ответила, что сбитого человека видела только издали.

— Ты, что ли, из милиции? — спросила она, пытливо глядя на Ильяшина.

— Точно, — ответил он, дежурно махнув корочкой.

— Знаешь, что я тебе скажу, — неожиданно произнесла она. — Человека я того не видела, но в тот самый день уголовника одного мы заприметили. Ну вылитый бандит! — заверила тетя Феня. — Зашел к нам утром. В туалете полчаса, наверное, сидел, все водой плескался — мылся, что ли? Мне пришлось пол вытирать. Потом он поел, а уходить не стал. Все сидел и курил. Мы уж хотели в 02 звонить, чего сидит…

Движимый странным чувством, Ильяшин достал фотографию и показал женщинам. Все дружно закивали.

— Он самый, — заверила тетя Феня. — Я как чувствовала — бандит.

— Так во сколько вы его видели? — Костя приготовил блокнот, записывать показания.

— Как открылись, так он и заявился. Ушел минут за десять до полудня. В это время к нам на обед служащие из «Промстальпоставки» идут, народу становится много. Больше мы его не видели.

— Что делал, с кем-нибудь встречался? На часы поглядывал?

— Не, один сидел все время, курил и курил, дымил как паровоз.

Ильяшин был страшно доволен результатами своего мини-расследования. Доволен — не то слово, он был в восторге от собственного везения, находчивости и изворотливости. Уголовник Жмуров в Москве! Надо срочно сообщить об этом Костыреву. Но как очутился Жмуров в Москве? Неужели сбежал?

Задыхаясь, Ильяшин спешил в управление. Если шеф на месте, надо срочно принять меры к задержанию рецидивиста! Сев в троллейбус, он от нетерпения притопывал ногой — ему казалось, что троллейбус тащится невероятно медленно.

В уме Костя перебирал добытые сведения. Итак, человек, которого сбила машина, и Жмуров — с большой степенью вероятности не одно и то же лицо. Жмуров ушел из пельменной примерно в то время, когда Сухих видела мужчину, выходящего из подъезда, или, может быть, чуть раньше. Мог ли он после ухода из пельменной войти в дом, убить Шиловскую и незаметно скрыться?

Ответ был положительный — мог. Версия об участии Жмурова в убийстве стала принимать конкретные формы. Для убедительности конструкции оставалось только придумать мотив преступления. Ильяшин почесал затылок. Все это, конечно, замечательно, но какое дело Жмурову до Шиловской? Вряд ли они знакомы. Когда Шиловская появилась на Патриарших, Жмуров уже сидел. Пожалуй, у него не было мотива убивать ее. Разве что убийство из хулиганских побуждений? Ведь если нет мотива, значит, и не может быть убийства — так их учили…

Но Жмурова видели вечером перед гибелью актрисы. Теперь Ильяшин не сомневался, что Кувачев не ошибся — залетная птичка посетила родные пенаты. А вот знала ли Тюрина, что ее зятек в городе? Если знала, то почему не предупредила органы внутренних дел?

Не дожидаясь лифта, Ильяшин одним духом взлетел по лестнице. Спеша по коридорам, он еле кивал знакомым (галстук сбился набок, рубашка взмокла от пота). Перед кабинетом Костырева он пригладил волосы и осторожно постучал.

Озабоченно хмурясь, начальник разговаривал по телефону. Молча махнул рукой на стул — садись.

— Михаил Аркадьевич, — возбужденно заговорил Ильяшин, едва только трубка коснулась рычага аппарата. — Жмуров в Москве!

— Знаю, — спокойно ответил Костырев, брови его мрачно сдвинулись на переносице. — Пришел ответ из колонии. Бежал семнадцатого апреля, захватив оружие — «АКМ», ранил охранника.

— Он уже давно здесь. В день убийства Шиловской он был рядом с ее домом. Работницы пельменной, которая прямо напротив входа во двор, опознали его!

Подробно рассказав всю цепочку умозаключений, приведших его к выводу о том, что в убийстве актрисы замешан Жмуров, Ильяшин выжидательно уставился на шефа.

— Я вот что думаю, — сказал он. — Зачем ему было убивать ее? Что-то в этом странное. Они ведь даже не знали друг друга.

— Разберемся. Мотив, конечно, важен, но это пока не главное, — заверил его Костырев. — Вот что, Костя, надо организовать дежурство, может быть, он там опять появится. Вполне может оказаться, что он выслеживает кого-нибудь из нужных людей и случайно попал в наше поле зрения. А ты пока ищи человека, которого сбила машина. Он нам очень нужен.

— Зачем?

— Он может оказаться важным свидетелем. Это твое персональное задание. А Жмуровым займутся другие ребята.

Ильяшин, понурясь, вышел из кабинета. Опять его снимают с самого горячего и интересного участка работы. Почему ему так не везет? Вместо того чтобы отличиться при поимке рецидивиста Жмурова, он будет бестолково гонять по городу в поисках неизвестно кого. Что за невезуха!

Глава 10

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Сидя на теплой скошенной траве, в тени раскидистой, пряно пахнущей липы, Алтухов вспоминал, отгоняя от лица густо жужжащих огромных шмелей…

Он помнил тот миг, когда впервые увидел ее. Его перевели в другую школу, и он попал в 9 «А», который славился своей бурной театральной деятельностью. Когда он вошел в кабинет истории, она стояла на парте — короткое форменное платье, вдохновенно поднятая к потолку рука. Сквозняк из окна, приоткрытого по случаю теплой погоды, беспорядочно шевелил волны светлых волос. Она декламировала какой-то стих.

— А, новенький, — снисходительно бросила Женька и соскочила с парты. — Мы тебя сделаем Чацким. По программе у нас «Горе от ума» в сентябре и вечер, посвященный Грибоедову. Чацкий ростом с телебашню — эффект будет отпадный.

Он смутился и не знал, куда деть свои руки. Никаким Чацким он, конечно, не стал, поскольку был абсолютно лишен дара лицедейства. А вместо того стал ее верным пажом. Он носил ее портфель, встречал по утрам около дома, звонил по вечерам. А она… Она принимала все как должное, как будто приобрела его навсегда в бессрочное рабство. И, как ни странно, это рабство казалось ему подлинным блаженством.

Так продолжалось целый год. Целый год безмолвного обожания с его стороны и приветливого равнодушия с ее. Потом они поссорились. Поссорились глупо, из-за пустяка, но детская размолвка навсегда изменила его жизнь — теперь он понимал это совершенно отчетливо, с запоздалой горечью и сожалением.

В тот осенний вечер он позвонил ей. Она ему нагрубила. Он обиделся. Годовое рабство должно было хоть чем-нибудь вознаградиться, а вместо этого — очередной тычок и высокомерные слова. Он перестал разговаривать и звонить. Просто проходил, как мимо пустого места, стараясь не встречаться взглядами.

Почувствовав, что верный раб готов сменить хозяина, Женька позвонила сама. Судя по благодушному голосу, у нее было хорошее настроение. А он так любил, когда она не злится, слегка подшучивает над ним и соглашается пройтись по бульвару.

— Привет, Алтухов! — весело заорала она в трубку. — Ты что, обиделся? Пошли в кино, я тебя приглашаю!

Внимательно выслушав ее, он сказал с притворным спокойствием:

— Вас не слышно, перезвоните, — и бросил трубку.

Алтухов был страшно доволен собой. Во-первых, потому, что пересилил себя, во-вторых, потому, что наказал ее, а в-третьих, его мужская гордость получила заслуженное отмщение. Он сидел в кресле около телефона, ожидая следующего звонка, и с улыбкой думал, что на этот раз придется милостиво поговорить и согласиться с ней. Но отныне в их отношениях все будет по-другому. Он не позволит ей больше помыкать собой. Подумаешь, какая фифа! Не такая уж и красавица, чтобы вести себя как новоявленная Клеопатра! С этого дня все изменится. Она всего лишь девчонка с большими амбициями… Но она больше не звонила.

После ссоры они прекратили отношения друг с другом. Алтухов надеялся, что она первая пойдет на примирение. Женьку же их размолвка, казалось, вовсе не занимала, она крутилась во множестве сиюминутных дел, снисходительно, как должное, принимая обожание мужского пола. Алтухов мучительно наблюдал, как за ней увивались прыщавые парубки из десятого класса, и жалел, что не может подойти к ним и смазать по морде так, чтобы у них отпала охота ухаживать за его девушкой. Он считал ее своей — и, как позже оказалось, считал напрасно. Тот короткий миг, когда она могла бы к нему привязаться, был безнадежно упущен. Теперь он был для нее лишь одним из ряда безнадежных поклонников.

Холодно обходя ее днем и стараясь не смотреть в глаза, Алтухов тем не менее каждый вечер стоял около дома, где жила Женька, чтобы в желтом прямоугольнике светящегося окна хотя бы мельком увидеть скользящую быструю тень. Он стоял холодными зимними вечерами, пока снежная заметь наметала на его плечах сугробики. Вдруг она выйдет, мечтал он, и тогда…

Когда он окончательно замерзал, так что ноги в тонких ботинках немели, а от пронизывающего ветра слипались ресницы, приходилось покидать свой пост и идти отогреваться на телеграф. Там было хорошо, там стояли таксофоны. Можно было без помех звонить и, зажав трубку рукой, слушать ее бесконечное «алло».

Только в конце десятого, когда Алтухов узнал, что она собирается уезжать в Москву, поступать в театральный, он почувствовал первый укол испуга — она могла навсегда затеряться в сутолоке столичной жизни. При мысли о том, что с ней едет самодовольный Баклаев, тоже метивший в актеры, он испытывал глухую клокочущую ярость, как будто тот покушался на его собственность.

И тогда он решил пойти на примирение, сломав свою гордость, которая уже основательно поистрепалась. Единственным сильнодействующим средством, способным как-то удержать ее, казалось ему честное признание — в своих чувствах, в своем стоянии под окном, в своих безмолвных звонках. И он решился.

— Я не могу без тебя, — откровенно сказал он, стыдясь своих слов и надеясь на чудо.

Женька, ни слова не говоря, только ласково погладила его по стриженому ежику волос — она все знала без слов. Она как будто ожила, встрепенулась. Профиль стал тверже, по-детски пухлые губы поджались, глаза сузились, устремляя взгляд поверх домов, постепенно погружавшихся в вечернюю сиреневую дымку.

Он набрался смелости и, как прыгая с десятиметровой вышки вниз головой, прижался сухими губами к ее щеке. Она обняла его, осторожно и холодновато прижимаясь к его груди, — в ее движении чувствовалась какая-то отчужденность и запланированность.

Тогда Алтухов понял, что ничего уже нельзя изменить. На него навалилось холодное липкое отчаяние. Женька гладила его по спине, как будто утешала ребенка. Потом она заплакала, не вытирая рукой слез. Слезы медленно катились из глаз, увлажняя щеки, а она, смежив ресницы и не дрогнув лицом, стояла как живое олицетворение горя.

Через многие годы, вспоминая эту минуту, Алтухов понял, что разыгранная перед ним сцена разлуки была всего лишь генеральной репетицией перед экзаменами. Она тренировалась на нем. Все — и зажмуренные глаза, и поворот головы, и опущенные вдоль тела руки — было рассчитано на зрителя. Он не горевала — она смотрела на себя со стороны и холодно, как посторонний человек, оценивала свою игру, будто невидимый режиссер ей кричал: «Маловато, маловато жизни! Подбородок выше! Рот не криви!» Но, осознав это, Алтухов ничуть не обижался на нее: она неисправимая актриса, это значит, что талант ее от Бога, при рождении ангел поцеловал в макушку!

А тогда он принимал все за чистую монету и переживал, считая дни до ее отъезда, как секунды до взрыва: десять, девять, восемь… три, два, один…

Года два они не виделись — его забрили в армию. Там-то ему и сделали наколку, красивую, художественно выполненную огромную букву «Ж» — Женя, которая, впрочем, больше походила на паука, чем на букву. Алтухов попал в Монголию. От Улан-Батора до Москвы было так невозможно далеко, что он физически ощущал расстояние между ними как разрыв между органами своего тела. Чем дольше он находился вдали от нее, тем бессмысленнее ему казалась собственная жизнь, терявшая с каждым днем свою номинальную ценность.

Однажды в сильную пургу его послали из солдатских казарм в офицерский городок — три домика, одиноко стоящие в степи, — с заданием отнести какую-то записку от командира. Алтухов безропотно надел шинель и пошел по протоптанной тропинке, быстро заносимой поземкой, пошел в буранную воющую ночь.

Он шел как в тумане, неторопливо размышляя о чем-то обыденном, незначительном и только через некоторое время заметил, что его ноги уже не ступают по натоптанному снегу, а проваливаются в слежавшуюся целину. Он напряг зрение — ни один проблеск огня не пробивался сквозь белую стену мятущегося снега. Пурга усиливалась, и Алтухов наконец понял, что сбился с дороги. Равнодушно, как будто его не заботила собственная судьба, он повернул назад. Он шел не разбирая пути, потом повернул вспять и долго так блуждал, пока, выбившись из сил, не сел в пушистый сугроб, устало привалившись одеревенелой спиной. Снег залеплял глаза, веки слипались, и Алтухов тихо задремал, не думая ни о чем.

Метель плясала перед ним, напевая протяжные песни, ласково баюкала, укутывая в пуховое мягкое покрывало. И никакая сила не могла поднять его и заставить идти искать тепло, свет, людей. Но вдруг его как будто кто-то толкнул в плечо — Алтухов открыл глаза, раздирая смерзшиеся ресницы. Перед ним посреди снежной круговерти неожиданно встала Женька, одетая в белый тулупчик. Она потянула его за рукав и капризно, как только она одна умела говорить, сказала: «Ну что ты тут сидишь, пойдем…»

Блаженно улыбаясь, он помотал головой, отказываясь вставать, счастливый оттого, что хотя бы перед смертью увидел ее, но Женька не отставала, тянула за рукав и твердила: «Ну, вставай, пойдем же, чего ты сидишь, вставай, вставай, вставай…» Он некоторое время осовело тряс головой, не в силах поднять сонное ослабевшее тело, но все же она заставила его встать и за руку вела за собой по ночной буранной степи, не останавливаясь ни на секунду.

К утру метель стихла, снег улегся слепящей гладкой простыней до самого горизонта. Очнувшись, разлепив склеенные инеем ресницы, Алтухов увидел, что стоит у тех домиков, которые искал всю ночь, понял, что Евгения была всего-навсего странным наваждением, сотканным из завываний вьюги, круговерти снежинок и его воспоминаний.

Лежа в госпитале с обморожением, несколько дней Алтухов был счастлив воображаемым свиданием. Кто знает, думал он, если она его спасла, значит, все же он ей нужен…

После армии он вернулся в родной Свердловск, поступил в институт и, немного обустроившись в жизни, решился написать Шиловской, сугубо по-дружески информируя, что он жив-здоров, в полном порядке и хочет видеть ее, если это возможно. Она ответила ему сразу странным, взбудораженным письмом, звучавшим почти как признание в любви, и обещала приехать. Он ждал встречи так, как будто бы у них была уже назначена свадьба и оставалось выполнить только пустые формальности.

Встреча вышла неожиданно скучной и холодной. Им не о чем было говорить, как будто они стали разными, чужими друг другу людьми, и даже болтовня на общие темы не клеилась. Только когда он натягивал пальто, чтобы уйти, она неожиданно спросила со странной полуулыбкой, потупив взор:

— Что же, ты, наверное, женишься скоро?

Он молча посмотрел на нее и, не находя, что ответить, предложил:

— Пойдем завтра в кино?

…В то время как на экране напряженно искали шпиона, он в темноте полупустого зрительного зала искал ее руку и, найдя, затих, осторожно гладя своим загрубевшим пальцем нежную кожу запястья.

Потом, стоя в подъезде, она плакала, зарываясь лицом в его пальто, говорила, как ей плохо жить одной в чужом городе.

— Когда мы поженимся? — счастливый ее признанием спрашивал Алтухов.

Но она, уходя от ответа, рассказывала, что сейчас у нее столько дел, столько постановок в учебном театре…

Весной появились первые слухи, что Шиловская вышла замуж за какого-то художника. Алтухов не поверил, но оказалось, что это не слухи, а чистейшая правда. Кто этот художник, внезапно возникший и в мгновение ока завоевавший ее, откуда он взялся, зачем появился, разрушитель его жизненных планов и надежд?

Жизнь, казалось, была окончена. Алтухов начал активно топить свое заскорузлое отчаяние в вине, влез в дурную компанию. Период переживаний закончился тем, что он неожиданно для себя самого женился. Проснувшись как-то утром, после угара очередной пьянки, он увидел рядом с собой милое посапывающее существо, которое, по его смутным воспоминаниям, честно тащило его, брыкающегося и изрыгающего грязные ругательства, через весь город домой.

«Какого черта», — подумал он тогда и предложил маленькой пухленькой Гале, едва достающей ему до плеча, стать его женой.

Они расписались, и через пару месяцев Галя сообщила ему, что беременна. Алтухов ходил счастливый и при встрече с Женей не преминул похвастаться.

— Да-а? — обрадованно протянула она. — Какой же ты молодец! Я так за тебя рада! Наконец-то ты повзрослел.

Радость ее была неподдельной, может быть, это был единственный раз, когда он действительно видел, что она радуется, а не изображает. Она была счастлива, что он больше не будет докучать ей признаниями, мольбами и упреками.

— Ты, наверное, слышал, я ведь тоже вышла замуж. Так неожиданно… Я даже не успела сообразить, как это случилось… Он очень мил, настоящий медведь. С бородой. Он вообще-то художник, рисует картины, меня рисует… Он такой… — Она задумалась. — Он такой необыкновенный… Он будет знаменит. Обязательно будет знаменит…

На этом они расстались.

Семейная жизнь не принесла Алтухову счастья. Нежная любовь и покорность Гали его раздражали. Он пил почти беспробудно. Зимой у него родился мальчик, сын, но, прожив на свете около пятнадцати минут, погиб от родовой травмы. Алтухов тяжело переживал смерть новорожденного сына. Жена после смерти ребенка стала совсем маленькой и жалкой.

Но в конце концов они разошлись. Галя, найдя в его письменном столе целую пачку фотографий Шиловской, аккуратно разложенных по датам и снабженных нежными надписями, все мгновенно поняла, и когда Алтухов вернулся домой, его ждала аккуратная кучка мелко изорванной бумаги.

— Что ты наделала? — закричал он, поднимая на нее руку.

— Это и есть твоя «прекрасная Елена», — с тихой горечью проговорила она. — Тогда зачем тебе нужна я? Чтобы стирать за тобой, убирать? Кормить? Тащить домой пьяного? Лечить после перепоя? А она? Ты думаешь, она бы стала так ходить за тобой?

— Не твое дело! — в гневе закричал он. — Не смей говорить о ней!

— Ты так ничего и не понял… — горько сказала она и ушла.

Алтухов остался один. Одному было намного легче. Не было упрекающего тихого взгляда, когда он, сидя по вечерам в полутемной комнате, перебирал немногие оставшиеся у него снимки. Не было постоянного чувства вины, приводящего к страшным порывам гнева, когда в бешенстве, овладевавшем, как приступ странной болезни, он крушил все, что попадалось под руку. Не было болезненного отрезвления, когда он на коленях просил прощения у жены, а она, глотая тихие слезы, сметала веником осколки и выносила сломанную мебель. После таких приступов исступления он плохо помнил все, что было до этого, отчего он сорвался, минутами ему было стыдно, что он не может владеть собой, но через несколько дней он вновь забывался в странном блаженстве бешенства.

Без Гали ему стало гораздо спокойнее. Он развесил по стенам фотографии, соорудив подобие иконостаса. Родители ни во что не вмешивались. Старшая сестра Наташа была слабоумна и не понимала трагедии брата.

Теперь он был с Евгенией один на один. Он разговаривал с ее портретом, прежде чем заснуть, лелея надежду встретиться во сне. Но она редко посещала его в ночные часы. А если и посещала, то лица почти не было видно, она стояла боком или спиной к нему, и только по странному волнению было понятно, что это она. Просыпаясь, он первым делом говорил фотографиям «доброе утро», а потом шел умываться.

Потом он узнал, что у нее родился ребенок. Алтухов был счастлив, как будто это было его дитя. Он приходил к одноклассникам и с блаженным видом рассказывал, что у Шиловской родилась девочка, вес три с половиной килограмма, ростом пятьдесят четыре сантиметра — длинненькая, как и он! Одноклассники радовались вместе с ним, а когда он уходил, выразительно крутили пальцем у виска — совсем крыша поехала у парня.

Девочка Оля, дочка Шиловской, стала жить с бабушкой и дедушкой через три дома от Алтухова, а Евгения продолжала дальше покорять столицу. Теперь единственной отдушиной Алтухова стали посещения парка, где гуляли Олечка с бабушкой. Он смотрел на хорошенькую девочку, на ее льняные кудри, нос кнопкой и высокий лоб и находил в лице несомненное сходство с собой. Он считал, что она похожа на него.

«Так бывает, — размышлял он, — когда беременная женщина думает о ком-то».

Так постепенно Алтухов убедил себя в том, что Евгения его помнит. Помнит и, может быть, даже любит, и только странная прихоть судьбы не позволяет им соединиться. Но он терпелив. Он будет ждать столько, сколько понадобится, пока она не вернется к нему сама. Все будет так, как он предполагает… Да будет так…

Между тем Шиловская после рождения дочери развелась со своим мужем-художником и парила в свободном полете не обремененной семейными узами женщины. Она снималась в плохих фильмах, в которых насилия, секса и дешевой сентиментальности было больше, чем смысла.

Теперь Алтухов ходил на все фильмы, в надежде увидеть ее хотя бы на экране кинотеатра. Как он был счастлив и горд, когда замечал после титров «в эпизодах снимались» ее фамилию. Он рассказывал всем, что вчера видел Евгению в кино «Смерть после смерти», она еще больше похорошела, правда, бледна немного, но это, наверное, просто плохая копия. Ему действительно казалось, что он въяве встречался с ней.

Постепенно фамилия Шиловской преодолела барьер «в эпизодах снимались» и переползла несколько повыше. Она уже стояла хотя и не сразу под строчкой «в главной роли», но подобралась совсем близко к ней. Алтухов был страшно горд — Евгения становится знаменитостью. Ее имя все чаще стало встречаться на страницах театральной хроники и в разделе светских новостей. Она пропадала на гастролях и частенько выезжала за границу.

Как гром среди ясного неба грянуло известие о новом браке Шиловской. Алтухов был потрясен. Как же ее обещание выйти за него замуж? Он даже поехал в Москву, чтобы напомнить о себе, но приблизиться к ней он так и не смог. Евгения со своим новым мужем, финансовым магнатом, обитала теперь в недоступных сферах, под бдительным оком охраны, не понимающей русского языка.

С большим трудом Алтухову удалось попасть на постановку «Трамвая «Желание» — пьесы, в которой Шиловская играла слабую безумную женщину, такую же трогательную, болезненно-хрупкую, какой он ее представлял в своих воспоминаниях. Она была совсем рядом, на сцене, в метрах шести от него. Алтухов даже видел в бинокль все мелкие детали ее лица — недавно появившиеся гусиные лапки, веером расходившиеся к вискам, родинку на подбородке, толстый слой грима. Он видел, как на расстоянии протянутой руки от него она страдает от неизбывного одиночества и отчуждения, и был готов немедленно запрыгнуть на сцену, спасти ее и уберечь.

За кулисы его не пустили. Когда закончилось последнее действие, за долю секунды перед тем, как должен был грянуть взрыв аплодисментов, Алтухов крикнул: «Женя, я здесь!» Но его голос потонул в лавине беспорядочных хлопков, и он не понял, услышала ли она его голос…

Зал скандировал: «Ши-лов-ска-я! Ши-лов-ска-я!» Евгения выходила снова и снова, со счастливой усталой улыбкой ловила охапки бросаемых на сцену цветов, и ее губы беззвучно шептали слова благодарности. Со всем залом скандировал и Алтухов, надеясь на невозможное — что она увидит, различит его в темноте партера, спустится к нему, обнимет его, и тогда…

После спектакля он ждал ее у служебного выхода вместе с небольшой кучкой поклонников. Но Евгения вышла под руку с гориллообразным детиной, защищавшим ее от почитателей, и лицо ее, только что усталое, с печально опущенными губами, привычно расплывалось в искусственно-приветливой улыбке.

— Женя! — Алтухов рванулся к ней, расталкивая людей. — Женя! Это я! Я здесь!

Но Шиловская не слышала. Или не обратила внимания на крик. Подписав несколько фотографий, она села в машину, которая, вильнув в темноте габаритными огнями, быстро скрылась за поворотом.

Он вернулся в Свердловск смертельно обиженный. Она не захотела видеть его! Черно-белый иконостас был сорван со стены и растоптан. Все реликвии: вырезки из газет, рассказывающие о ней, ее интервью, рекламки фильмов с ее участием, афишки спектаклей, школьная тетрадка сочинений, исписанная быстрым угловатым почерком, книги с дарственными надписями, сохранившиеся еще со школьных лет, забытый платок, оброненная заколка — все было собрано в полиэтиленовый пакет и вынесено на помойку.

— А где та артистка, которая тебя любит? — наивно спрашивала глупенькая Наташа, заметив темные пятна на фоне выгоревших обоев, которые остались на месте снятых фотографий.

— Не твое дело! Сдохла, умерла! Нет ее! — заорал Алтухов и вытолкал сестру из комнаты.

После этого Наташа ходила по соседям и простодушно, с горестным видом рассказывала, что та красивая артистка, которая любила брата, сдохла и больше у них не появится.

Одумавшись, Алтухов ночью пробрался на помойку и, обрадовавшись, что контейнеры еще не успели вывезти, нашел среди банановых шкурок и картофельной шелухи свой заветный мешок. Реликвии были снова водворены на место.

После неудачной поездки у него наступил период глубочайшей апатии. На работе коллеги заботливо справлялись о здоровье, Алтухов отмалчивался. О Шиловской и о том, что они скоро будут вместе, больше не распространялся. Лишь по привычке, с годами укрепившейся в нем, он все еще приходил в парк, чтобы издалека наблюдать, как вытянувшаяся за последнее время Олечка кормит белочек крошками.

Потом школьный друг сообщил ему, что видел в Москве Шиловскую. Она одна, без мужа, плачет, говорит, что жутко одинока и несчастна, что рядом с ней нет ни одного верного, бескорыстного друга, что всем от нее что-то надо — денег, рекомендаций, ролей, интервью… Алтухов задумался, может быть, ей действительно плохо и он окажется кстати…

Потом он увидел ее фотографию в киножурнале, рядом с очередным «душевным стриптизом» — интервью. На снимке Евгения выглядела неожиданно постаревшей, усталой, измученной (интервью Шиловская давала в финале очередной презентации, часа в четыре утра, к тому же выпив лишку). Она жаловалась репортеру, что в театре царят сплетни, интриги, зависть — завидуют и ненавидят таланты. Что она мечтает о простой, негромкой, размеренной жизни в небольшом провинциальном городе, где течет небольшая говорливая речушка, по улицам бродят непуганые куры, медленно переваливаются с бока на бок важные гуси и простые, добрые люди всегда готовы напоить случайного пришельца парным теплым молоком… И чтобы рядом был простой, любящий человек, с которым можно было бы спокойно встретить старость…

Лед, наросший в душе Алтухова, мгновенно растаял. Он вдруг решил, что наконец-то произойдёт то, о чем он мечтал все эти годы. Ему казалось, надо каждую секунду быть готовым к тому, что внезапно откроется дверь, на пороге будет стоять она, поникшая, с опущенными плечами, печальным лицом, растерянная оттого, что та жизнь, о которой она мечтала, принесла ей горькое разочарование…

Он не оттолкнет ее от себя, несмотря на застарелую обиду. Он прижмет ее к себе так сильно, что она поймет — ее никому не отдадут. Подбородок Алтухова будет зарываться в ее пышные пряные волосы, по бледным щекам потекут потоки счастливых слез, и тогда…

Нет, все будет не так… Раздастся телефонный звонок.

— Ты, наверное, меня не узнаешь, — грустно скажет она.

Его сердце подпрыгнет в груди, но вслух он холодно скажет:

— Не узнаю. Кто вы?

— Это Женя… Женя Шиловская… Помнишь?

Помолчав, чтобы она почувствовала ужас бесконечной паузы, он скажет «да». А потом они договорятся о встрече, чтобы вспомнить былое и посмотреть друг другу в глаза. Он спросит:

— Ты помнишь мое предложение?

— Да, — ответит она, потупив взгляд, мучительно стыдясь своей девической ветрености.

— Оно остается в силе, — великодушно скажет он.

— Я согласна. — Она вспыхнет лицом, и по бледным щекам потекут потоки счастливых слез, и тогда…

Между тем Шиловская не спешила ни звонить, ни приезжать. Пресса распространила свежие вести об очередном разводе, о том, что она безвинно покинута коварным мужем, оставлена без копейки и перебивается случайными заработками. И, дабы отвлечься от горестных событий, она уезжает во Францию сниматься в новой картине известного кинорежиссера. Этот фильм имел романтическое название и совершенно неожиданное для нынешнего жесткого времени сентиментальное звучание. Он назывался «Сказка, рассказанная осенью» и задолго до своего появления на экранах вызвал усиленный резонанс в прессе (спровоцированный, кстати, опытной агитбригадой Шиловской).

Уже картина была благополучно снята и прошла ее небывало пышная презентация, миновал почти год после второго развода, а от нее не было ни слуху ни духу. Она не спешила начать ту жизнь, о которой мечтала, вернуться к «простому человеку, с которым можно вместе встретить старость, в городке, по улицам которого ходят куры и гуси». Правда, в Свердловске с подобной идиллией была заминка — живность, будучи выпущена на улицу, была бы немедленно сбита машиной или изловлена бойкими любителями свежатинки. Но разве в этом дело?.. Таких городков тысячи, а он, Алтухов, всего один…

Новая волна муссируемых прессой слухов накрыла с головой робкого мечтателя. В околокультурных кругах усиленно вентилировался вопрос: возможен ли намечающийся, по слухам, новый брак Шиловской с руководителем театра, заслуженным артистом Анатолием Кабаковым? Опять-таки, по слухам, была достигнута предварительная договоренность о том, что новобрачные будут жить на подмосковной даче известного артиста, вдали от гомона большого города, и обсуждалась страна, где намечено провести свадебное путешествие. Экзотичная Шиловская предлагает Непал или Бангладеш, на худой конец сафари в Кении, а предпочитающий цивилизованные страны Кабаков настаивает на старушке Европе.

Да, именно эту поразившую его заметку читал Алтухов в мирный майский вечер, сидя на кухне, когда Наташа подошла к нему и робко склонила голову на плечо…

Тогда он был в растерянности. Неужели он опять опоздал? Нет, это только слухи, очередное вранье, напечатанное для повышения тиража грязной газетенки. Но даже если это не вранье, он должен с ней немедленно встретиться. Конечно, он был дурак, когда надеялся на то, что она вернется сама. Нет, она просто боится, стесняется сделать первый шаг.

Немедленно надо ехать к ней. Найти ее во что бы то ни стало, все объяснить, рассказать. Надо рассказать, как он долгие тринадцать лет надеялся на то, что их судьбы соединятся, что он любит Олечку, свою родную дочь, и готов всю оставшуюся жизнь быть влюбленным мужем, любящим отцом… Надо вклиниться в тот момент ее жизни, когда она, потерянная, расстроенная после неудавшегося второго брака, от одиночества была готова выскочить замуж за первого встречного, даже за старика Кабакова!

Он найдет ее, наконец, и увезет. Сначала она будет сопротивляться — только из самолюбия, из гордости. Но он напомнит ей ее мечты о тихой семейной жизни, и она растает. Она согласится с ним ехать, согласится непременно… Она не может не согласиться… Она будет его… Он найдет ее… Он ее обязательно найдет…

Он нашел ее. Закончились пышные помпезные похороны, на которых было возложено гораздо больше венков и цветов, чем пролито слез. У свежего холмика осталась только одна долговязая сгорбленная фигура, механически перебирающая комья желтоватой глинистой земли. Вечером его выгнал пьяненький сторож, грозя милицией.

В беспамятстве Алтухов бродил по улицам, поднимая взор к мерцающим звездам, и ничего там не находил.

Евгения убита, его жизнь потеряла всякий смысл, ему незачем и некуда больше идти. Теперь его место здесь, рядом с ней, в тишине и умиротворенности кладбища.

Но кто этот человек, который осмелился поднять на нее руку? Кто убил Евгению Шиловскую?

Глава 11

«ЖЕЛЕЗНАЯ» ЛИЛЯ

Позвонили из больницы, где находилась Тюрина, — больной стало значительно лучше. Для беседы с ней была выделена Лиля Анцупова — миловидная девушка двадцати пяти лет, с васильковыми глазами и копной белокурых волос, спадавших красивыми волнами на узкие покатые плечи.

Самый пристальный взгляд со стороны не смог бы распознать в ней старшего лейтенанта милиции. На это и покупались многие свидетели, разнеженные приятной внешностью Лили и ее кажущейся безобидностью. Под обликом белокурого ангела скрывался несгибаемый стержень. Лиля была целеустремленным, волевым человеком, который умеет принимать решения и выполнять их с мужской хваткой и силой.

Подполковник Костырев в принципе был противником эмансипации, предпочитая ее горьким плодам здоровый консерватизм и несколько домостроевскую патриархальность. Не жалея, он посылал свою сотрудницу в самое пекло, но потихоньку давал приказ ребятам присмотреть за девчонкой. Однако «железная» Лиля блестяще справлялась со всеми заданиями и, не провалив ни одного из них, сумела со временем стать полноправным членом группы Костырева. Она не терпела ни поблажек, ни показного джентльменства своих коллег и стремилась быть наравне с мужчинами во всех делах, поражая их силой духа и блестящим умом.

Сейчас ее бросили на помощь Ильяшину — работу по сбору сведений о личной жизни Шиловской Анцупова закончила. Письменный отчет, написанный крупными четкими буквами, лежал на столе шефа и требовал внимания.

— Езжай, поговори с Тюриной, а я тем временем разберу твою писанину, — вздевая очки, добродушно сказал Костырев.

Тюрина покоилась, накрытая простыней до самого подбородка, опустив отекшие веки.

— Она очень плохо говорит, — сказал врач. — Вам будет трудно ее понимать.

— Вы сможете ответить на мои вопросы? — мягко спросила Анцупова, наклоняясь к изголовью.

Тюрина шевельнулась, что должно было означать согласие.

— Вы помните день, когда с вами случилось несчастье?

Лиловые узкие губы, вытянутые в бесцветную полоску, разжались. В ответ раздалось смутное мычание…

…Мучительный разговор продолжался около часа. Под конец утомленная Мария Федоровна даже стала заговариваться:

— П-полный че-че-чемодан кроликов н-на-бра-ла я, а они как выскочат из него и побежали-и-и, побежа-али, побежа-али…

Идя по коридору с лечащим врачом, Лиля спросила:

— У нее все в порядке с головой? Мне показалось…

— Да-да, такое бывает после инсульта. Но в данном случае прогноз благоприятный. Я думаю, что основные факты она должна помнить, а относительно полноценной умственной деятельности говорить рано.

Лиля вошла в кабинет Костырева в обеденное время, когда тот поглощал приготовленные женой бутерброды, запивая их остывшим кофе. По официальному кабинету, в котором, раскаиваясь, рыдали матерые преступники, носился домашний уютный запах «Докторской» колбасы.

— Ну что там наша Тюрина? — спросил шеф.

— Не слишком радует, — честно ответила Лиля. — Она еще очень плоха, особенно в плане умственной деятельности. Вроде бы все понимает, понимает, кто я, что спрашиваю, и вдруг начинает рассказывать про чемодан с кроликами. Говорит невнятно — последствия паралича.

— Что-нибудь узнала?

— Ничего нового. Вернулась домой примерно в тринадцать десять. Дверь была открыта — ее это испугало, она вошла в квартиру, отправилась будить Шиловскую и нашла ее на полу. Почувствовала себя плохо и упала, не в силах пошевельнуться до прихода массажистки и приезда «скорой». Посторонних не видела. Ограбление отрицает. В квартире убиралась двадцать четвертого, ближе к вечеру, так что следы могут быть оставлены в течение последних суток до убийства. Обещала вспомнить всех, кто приходил к Шиловской в течение последних двух дней.

— Дверь была открыта, когда она пришла?

— Уверяет, что да. Она заподозрила, что сама забыла ее закрыть. Кто мог убить хозяйку, совершенно не представляет. По ее словам, конфликтов у Шиловской ни с кем не было, никто ей не угрожал.

— А как насчет возможности самоубийства?

— Категорически отрицает. Говорит, что это невозможно. Кстати, вечером ожидались гости.

— А как насчет угнетенного состояния, разговоров о смерти, намеков? Обычно в разговоре потенциальных самоубийц так или иначе проскальзывают подобные фразы.

— Кажется, не замечала. Не верит, что такое возможно. Обвиняет во всем себя — забыла закрыть дверь. Но вот что интересно, Тюрина забеспокоилась, когда я ей сообщила, что Жмуров, сожитель ее дочери, сбежал из заключения. Затряслась от ужаса, я даже испугалась, что ее второй удар хватит. Мне кажется, что она чего-то недоговаривает.

— А как она относится к Жмурову?

— Боится, трясется от одного упоминания.

— Что сказала о мужчине, которого сбила машина?

— Лица не видела. Помнит только общее впечатление — долговязый, в синем спортивном костюме. Среди знакомых Шиловской такого не помнит.

— Хорошо. А как насчет списка вещей?

— Вот что интересно. Я зачитала ей список наиболее ценных вещей, обнаруженных в доме. Она подтвердила, что все, по-видимому, на месте, за исключением одной вещи. У Шиловской был перстень с массивным бриллиантом, подаренный ей вторым мужем. Я позвонила Барыбину, и он рассказал, что перстень был очень ценный, прошлого века, замечательной работы. Куплен на аукционе за большую сумму и подарен Шиловской в день их помолвки. Она с ним никогда не расставалась, носила не снимая. Но на убитой никаких драгоценностей, согласно протоколу, не обнаружено. Пропал?

— Интересно, — задумчиво пробормотал Костырев. — Какова примерная стоимость перстня?

— Барыбин утверждает, что около двадцати тысяч долларов. Очень крупный бриллиант, чистой воды, старинная работа. Шиловская его сама выбрала. Что ж, у нее хороший вкус, — улыбнулась Лиля. — Другая бы женщина на ее месте купила бы на эту сумму килограмм цепочек, серег и колец…

— Вот что, Лиля, после аукциона должно остаться описание кольца в каталоге, его изображение. Надо найти и разослать по всем скупкам, ломбардам, ювелирным магазинам. Вещь приметная, рано или поздно всплывет.

Лиля внимательно следила взглядом за движениями шефа, тот, оживившись, вскочил со стула и, заложив руки за спину, мерил шагами небольшой кабинет.

— Я говорила по этому поводу с Барыбиным, и он обещал мне предоставить рекламные буклеты аукциона. И вот что еще…

— Да?

— В телефонном разговоре многое не узнаешь, конечно… Но мне показалось, что Барыбин обрадовался, когда я ему сообщила о пропаже перстня. Не то чтобы обрадовался, но как будто бы вздохнул с облегчением, расслабился. Он, кажется, рассчитывает, что мы будем думать, что убийство произошло с целью ограбления.

— Да, я читал твой отчет. Тебе многое удалось раскопать. Ты столько знаешь об убитой. Может быть, именно тебе поручить беседу с ним? Пригласи его на послезавтра, чтобы было время подготовиться. И намекни, чтобы он не ждал, когда к нему пришлют официальную повестку. Так будет лучше. Для него.

Посерьезневший Костырев раздраженно снял с носа очки и стал протирать стекла:

— Насчет твоего отчета. Ну, что ты думаешь по поводу всего этого?

Он положил ладонь на тоненькую стопку листков.

— Пока ничего конкретного, — сказала Лиля. — У меня нет оснований с ходу подозревать кого-либо. Общее впечатление — все они что-то знают и недоговаривают. А с руководителем театра Кабаковым мне лично не удалось встретиться. Он сказал, что страшно занят, называл меня деточкой и просил, как он выразился, «не ерундить», у него масса проблем с похоронами.

— А после похорон?

— После похорон он должен лететь в Швецию на съемки. От беседы уклонился. И вот еще… Утром двадцать шестого, во время, в которое примерно произошло убийство, Кабакова в театре не было, дома тоже — администратор театра случайно обмолвилась, что не могла найти его все утро, разыскивая по каким-то хозяйственным делам. Помните, Ильяшин говорил, что видели мужчину около квартиры Шиловской?

— Ты думаешь, что это он? — с сомнением покачал головой Костырев. — Ты написала, что, по словам Величко, Кабаков был близок с покойной…

— Величко, разговаривая со мной, недвусмысленно намекала, что отношения Шиловской и Кабакова были значительно более глубокими, чем Дружба учителя и ученицы. Ребенок Шиловской будто бы от него, а не от первого мужа. Документально подтвердить отцовство нет никакой возможности — официально отец Оли Шиловской Руф Батаков, художник. Он, кстати, уже полгода живет в Париже.

— Их близкие отношения могут быть просто досужими домыслами. Но, во всяком случае, Кабаков должен много знать о личной жизни актрисы. А что этот юноша, как его, Пансков?

— Трясется от одного упоминания фамилии Шиловской. Боится, что его имя начнут трепать. Он был протеже Шиловской и ее последней пассией. По всей видимости, найденное в спальне письмо было адресовано именно ему.

— Это твое мнение?

— В данном случае оно совпадает с мнением самого Панскова. Он уверяет, что их отношения последнее время были на излете, и с ужасом думает, что именно поэтому актриса покончила жизнь самоубийством. В убийство не верит — говорит, что Шиловская была достаточно эксцентрична и могла в отместку покончить с собой. Похоже на то, что это ему Шиловская посвятила последние строки.

— И кому-то понадобилось использовать эти строки для создания видимости самоубийства?

— Может быть, преступник случайно нашел письмо и подкинул его, чтобы запутать следствие.

— И с этой же целью похитил перстень… — с сомнением проговорил Костырев. — Мне пока кажется, что эти эпизоды объединены единым организующим центром… Но преступник все же не успел предусмотреть всех обстоятельств, и поэтому мы имеем сейчас несколько разрозненных фактов, объяснения которым трудно найти… Что представляет собой Пансков?

Лиля пренебрежительно пожала плечами:

— Он какой-то бескостный… Трус, но трус опасный. Двуличен. Ищет во всем свою выгоду. В глубине души, кажется, рад, что Шиловская погибла, но боится, что его заподозрят в чем-то. Я не вижу у него основания решиться на такой шаг. У него есть невеста, девица из богатой семьи. Если уж вы интересуетесь моим мнением насчет того, кому была выгодна смерть Шиловской, то, безусловно, ее второму мужу, Барыбину.

— По принципу: убивает тот, кому наиболее выгодно? Борьба за пакет акций нефтеперерабатывающего заводика? Я помню твой отчет. — Костырев подошел к окну, за которым медленно кружился, оседая на карниз, белый тополиный пух, похожий на снег. От этого тихий летний вечер напоминал хмурый декабрьский день, когда низкое солнце не в силах осветить все темные углы города и небо над домами расчерчено стрелами падающих хлопьев. — Так что ты думаешь насчет Барыбина? Что рыльце у него в пушку?

Лиля твердо сказала:

— У него были не только материальные основания убрать Шиловскую — их отношения, как рассказала Величко, были далеки не только от дружеских, но и от нейтральных. У них с переменным успехом тянулась настоящая холодная война. Барыбин решил вновь жениться, а Шиловская отказывалась давать ему развод иначе чем за миллион долларов. Вполне могло произойти так, что холодная война на определенном этапе переросла в открытые боевые действия и закончилась весьма печально. Для Шиловской, естественно.

— А кто эта Величко? — спросил Костырев, морщась. — Почему ты ее мнению так доверяешь?

— Она близкая подруга Шиловской, кажется, единственная подруга. Правда, она выпивает, но у меня нет оснований не доверять ей.

— А что, она, как жена Цезаря, выше подозрений? — хмуро спросил Костырев. — Тебе персональное задание — проверь ее алиби. То же самое касается Панскова…

Костырев посмотрел на часы и удивленно покачал головой:

— Поздно уже, Лиля, давай по домам. Послезавтра мы будем препарировать Барыбина. Ты будешь главным препаратором. Хорошо?

Лиля довольно улыбнулась. Ей доверили важный участок работы — самый настоящий допрос, причем допрос человека влиятельного, состоятельного, известного.

Она должна составить список вопросов, которые нужно задать этому надувшемуся от важности денежному мешку. Вопросы не должны насторожить его, но нужно внушить, что она знает больше, чем показывает… Первый вопрос, который она ему задаст, будет такой…

Вот он у нее завертится, как уж на сковородке! Жаль, что это будет только послезавтра. Поскорей бы… Ну а пока надо вплотную заняться молодым прилипалой, как его… Пансковым… Пусть расскажет поподробнее, что у него там было с этой актрисой… Противный тип, слюнявый мальчик!

Глава 12

ВЛАДИСЛАВ ПАНСКОВ

Неожиданно стал накрапывать крупный холодный дождь, потом грянул ливень. Небо полосовали яростные молнии, и грохот струй, бьющих наотмашь по жестяным крышам домов, заглушал все другие звуки. Глухо громыхал отдаленный гром, как будто где-то высоко в небе небрежные грузчики передвигали тяжелую мебель.

Сразу же после ливня горьковатая духота городского лета сменилась освежающей прохладой, легкие с удовольствием расправлялись, набирая в свои розовые пузырьки влажный воздух, пахнущий озоном. Под напором упругих струй с деревьев смыло пыль, и потрепанные, устало опущенные листья радовали взгляд грубоватой насыщенной зеленью. С веток толстых лип, еще не успевших открыть свои скромные желтые цветочки, падали крупные прохладные капли.

Остановившись под деревом, Владислав задрал голову. В узком ущелье между плотно застроенными домами, в разрыве иссиня-черных туч показался светлый кусок голубизны, и сразу же в него ворвались лучи закатного солнца, золотя фигуры промокших деревьев. Тяжелая капля упала на поднятое вверх лицо и, теплея, неспешно скатилась вниз. Влад слизнул ее и улыбнулся — как будто слеза, только не соленая.

Странно, у него совершенно нет ощущения слез. Все как всегда. Город такой, как всегда, люди такие, как всегда, он сам почти такой, как всегда. По идее, сейчас он должен испытывать необыкновенно сильное горе. Странно, ее нет, а внутри его — ничего, только пугающая пустота и страх.

Страшно… И пусто… Страшно и пусто.

Шаркая ногами по теплым лужам, Владислав бесцельно брел по улицам и извилистым пустынным переулкам Замоскворечья. Он рассеянно скользил взглядом по витринам магазинов, блестящим мокрыми стеклами, по потекам цветочной пыльцы на асфальте, по съежившимся от влажной прохлады фигурам людей в мокрой одежде, прилипшей к телу.

Все как обычно, а она лежит сейчас там, в своей квартире. Мертвая, бледная. Бледная или белая? Какая разница, оборвал себя Владик. Нет, наверное, ее уже увезли, и теперь она в морге. Бр-р, он поежился не то от жуткого видения мертвого тела, не то от сырости. Лучше об этом не думать.

Как там говорится, о мертвых либо хорошо, либо ничего? Надо думать о ней, как будто ничего не произошло. А что, собственно, произошло? Он ничего не знает.

Следователь, или кто она там, эта девчонка с пронизывающими холодными глазами, недавно приставала к нему с вопросами, имеющими неприятный подтекст, — спрашивала, где он был в то утро. Пришлось сказать, что дома. Мама конечно же подтвердит это, если у нее спросят. Она будет свидетельствовать с пеной у рта, что именно так оно и было. А кто может доказать, что он не ночевал дома?

«Презумпция невиновности», — наморщив лоб, вспомнил Владик, и это мудреное юридическое словосочетание его несколько успокоило.

Не мог же он признаться милиционерше, что вечер перед смертью Шиловской они провели вместе, да и ночевал он не дома. Они, конечно, сразу ухватились бы за него как за подозреваемого, и потом отмыться стало бы вдвое труднее.

«Нет, правильно я сказал, что ночью был дома», — продолжал размышлять Владик, выходя на Садовое.

Теперь в плотной вечерней толпе прохожие толкали его сумками и плечами, но он не замечал толчков и шел широким шагом, углубясь в себя, придумывая оправдания интуитивно найденным в разговоре с милицией словам.

Что было бы, если бы он признался, что ночевал в ту ночь не дома и пришел только утром? Они бы стали выяснять: где, когда, с кем?.. Ужас!

Когда он ночевал у Евгении (а этого давно уже не случалось), то уходил обычно перед самым приходом этой мегеры, старухи домработницы, которая при каждой встрече сверлила его пронзительным осуждающим взглядом.

Какое ей дело, черт подери, до того, кто ночует у Шиловской! Что она, не знает, что происходит по ночам между мужчинами и женщинами? Сама же она своих детей зачала не от духа святого! А может быть, она так ведет себя из-за того, что они не расписаны и к тому же Евгения немного старше? То, что она старше, так это очень даже здорово, исчезает сразу много проблем, финансовые в том числе. Черт с ней, со старухой. Если она еще раз на него так посмотрит, он что-нибудь скажет…

Стой, оборвал сам себя Влад. Когда он скажет? Ведь Евгении уже нет! Ее уже нет, и это кардинально меняет его жизнь. Накатанные рельсы, по которым, как ему казалось, будет проходить его существование, внезапно обрываются, а что дальше? Кто он теперь? Что ему теперь делать?

Вдруг Владику стало тревожно и неуютно. Исчезла привычная уверенность в том, что за него кто-то все сделает наилучшим образом, и он ощутил опасения перед необходимостью принимать решения. То, о чем он так мечтал еще недавно, наконец произошло — он стал свободен от всякой опеки. Теперь не надо досадовать на Шиловскую из-за вмешательства в его дела. Но сознание перемены не принесло успокоения — теперь он уже не хотел внезапно приобретенной свободы.

Конечно, их связь в последнее время стала его утомлять, и неоднократно Владик задумывался над тем, насколько спокойнее жилось бы ему, если бы исчезла зависимость от нее, зависимость, привязывающая его прочными канатами связей, могущества, денег. После того как они сблизились, каждый его шаг незримо регламентировался властной любовницей, и он, ранее свободно и независимо державший себя с женщинами, стал ежесекундно, даже оставаясь один, мысленно оглядываться на нее — то ли я делаю?

Она не ревновала его, как, например, Марго или любая другая из бесчисленного множества подружек, не лезла в его мысли, не требовала отчета о каждой проведенной вне поля ее зрения минуте, но тем не менее он чувствовал зависимость более прочную, чем мог предположить. Иногда Влад ловил себя на том, что начинает ее бояться — Шиловская могла по собственному капризу или чьему-либо наущению основательно испортить неугодному лицу и карьеру, и жизнь. Были уже такие примеры, были… И, зная это, оказаться в ее врагах Владику не хотелось.

В театре к мнению Евгении Викторовны прислушивались, как будто именно она руководила всем творческим процессом. Стоило ей однажды шепнуть кое-кому на ушко, что у Панскова талант, что его надо двигать — и его сразу поставили особняком, стали к нему присматриваться, и в итоге… В итоге он стал немногим больше, чем бесконечно малая величина.

Она могла поспособствовать, чтобы его взяли и в кино. Ей это не стоило ничего, ни капли беспокойства — один телефонный звонок, и все. Именно Евгения устроила Владику те съемки в рекламных роликах, за которые он получил греющую душу сумму гринов — фантастически огромную, по его представлениям.

Она сулила взять его с собой в Канн, на кинофестиваль, где должна была пойти картина с ее участием. Хохоча, Шиловская обещала своему юному протеже, что сосватает его голливудскому продюсеру. Владик и верил, и не верил ее обещаниям, ведь рядом с Евгенией, рядом с ее всемогущей беззаботностью казалось возможным все. Именно это привлекало его к ней, как к ночному костру, — способность, кажущаяся или подлинная, одним махом решать все проблемы.

— Деньги? Фу, какая ерунда, о чем ты говоришь… Сколько тебе надо?

Владик стеснялся брать, говорил, что вернет. А как возвращать, когда зарплата мизерная?..

— Перестань, когда разбогатеешь, тогда и отдашь, — смеясь, говорила она, довольная, что ей все дается легко. — Погоди, вот получу по разводу деньги с Барыбина, куплю виллу в Испании, и будем с тобой на уик-энды в Севилью летать. Хочешь?

Конечно, он хотел. Сначала хотел, потому что был в нее влюблен. Дух захватывало от перспектив, которые она разворачивала перед ним, рисуя будущее крупными сочными мазками розовых и голубых тонов. Но позже, на излете их отношений, в минуты, когда плохое настроение овладевало им и хотелось поныть, выплеснуть накопившееся раздражение на мнимые или настоящие неудачи, на неприятности, сыплющиеся как из рога изобилия, он говорил ноющим тоном, страстно желая услышать опровержение своим словам.

— Да, тебе хорошо рассуждать, — с легким оттенком милой капризности канючил Владик. — Ты уже, конечно, на коне. Все у тебя есть, все у тебя схвачено, все тебя знают, а я… Кто я? Твой любовник? Третьеразрядный комедиант? Мне этого мало…

Стараясь не дрогнуть уголком рта в насмешливой улыбке, Евгения деланно удивлялась, внутренне довольная его неуверенностью в себе и внезапно вспыхнувшей страстью к самоунижению:

— Чего ты хочешь, дорогой? Раз-два — и вылезти в дамки? Не-ет, так не бывает… Надо потолкаться локтями, побороться за место под солнцем! А ты хочешь, ничего не делая, получить дивиденды с мертвого еврея. Ты считаешь, я за свои красивые глазки все это имею? — Она обвела рукой только что отремонтированные и заново обставленные покои. — Кем бы я была сейчас, если бы надеялась на то, что мне принесут все на блюдечке с голубой каемочкой? Вечно беременной мамашей, гоняющей с сумками в поисках дешевой рыбы и выклянчивающей милостей у худрука? Нет, милый, я сразу поняла, что не хочу для себя такой доли. И тебе советую не желать ее даже во имя мифического благородства.

— Что делать? — деланно стонал Владик, зарываясь лицом в душистые складки ее платья. — До чего же тошно жить!

— Каждый человек, а тем более в искусстве, нуждается в стартовом пинке. У меня такой пинок был, не скрою. Ты знаешь, кого я имею в виду, — намекнула она на известного актера Кабакова, чьей пассией ее долгое время считали. — Лишь немногие обходятся без поддержки и пробиваются сами, — продолжала философствовать Евгения, откинувшись на спинку дивана, устремив стального цвета с темным ободком глаза куда-то вдаль. Ее рука с голубоватыми прожилками меланхолически перебирала волосы Владика.

«Гладит, как своего кота. — Обидное сравнение внезапно пришло на ум, и он неожиданно разозлился. — Легко ей рассуждать, сытой и ухоженной, получала бы она мои двести тридцать тысяч, посмотрел бы я, как она запела…»

— Но ты можешь не волноваться, — со смешком, в котором проскальзывало едва уловимое ехидство, продолжала она. — Уж я-то позабочусь о том, чтобы обеспечить тебя хорошим стартовым пинком!

И она расхохоталась во все горло, а Владик не отважился ей возразить.

Примерно в то же время он понял, что перестал во всем и полностью доверять своей влиятельной подруге. Ссориться с ней было опасно, противоречить — себе дороже, и Владик, желая обеспечить себе «запасной аэродром», начал исподтишка действовать за ее спиной.

К тому же Евгения, по забывчивости или сознательно, не спешила выполнять обещания относительно карьеры своего друга. Скорее всего, ей было просто выгоднее и спокойнее держать при себе неуверенного, робкого юношу, которым можно вертеть, как ее душеньке угодно, — гораздо выгоднее, чем иметь дело с человеком, чья сила вышла бы из-под ее контроля. Владик ждал, ждал, перестал ждать; кроме немногих подачек и услуг, он не видел от нее ничего, что напоминало бы обещанную стартовую поддержку.

Тогда, трезво оценивая шансы на успех и размеры своего скромного таланта, он понял, что, пожалуй, кинозвездой ему не стать, очень уж многие рвутся на артистический Олимп, а будущее себе обеспечить не помешает. И, придя к такому, неутешительному выводу, он решил втихомолку обеспечить себе сносное будущее, материальная основа которого не зависела бы от прихоти капризной Фортуны и зижделась на вещах более основательных, чем эфемерные приманки славы и таланта. Он решил выгодно жениться. Естественно, не на Евгении Викторовне — на то, что она снизойдет до него, невозможно было надеяться, да и находиться под жестким прессингом ее властного характера всю оставшуюся жизнь ему не очень-то улыбалось.

А что оставалось делать? Связей в жестком иерархическом мире искусств у него нет. Да и откуда им взяться, если мама Владика — научный работник, а папа-инженер погиб давным-давно в автомобильной катастрофе. Надежды на Шиловскую оправдывались мало, друзья Владика были такие же, как и он, актеры погорелого театра и пробавлялись случайными заработками на стороне.

Осуществление владиковской мечты пришло к нему в лице юной девицы почти двухметрового роста, с задорным курносым носиком и буйной шапкой кудрей, скучавшей за стойкой ночного бара в ожидании, когда ее подруга наобнимается в танце со своим только что приобретенным кавалером. Они как-то нечаянно оказались рядом, а потом, обменявшись беглыми взглядами, заговорили, перекрикивая стодецибеловую музыку. И, поскольку Владик был не нахален и вообще довольно мил, они скрепили едва завязавшееся знакомство ликером «Мертвая голова» — одним словом, «встретились два одиночества».

Знакомясь с девушкой, Владик ни на что не надеялся и ни на что не рассчитывал, разве что на легкий пересып на квартире у милой девчонки, чье круглое лицо то и дело вспыхивало застенчивым румянцем, но после первого же разговора по душам резко переменил намерения. Девушка (ее звали Таня) случайно обмолвилась с заговорщическим видом, что ей еле-еле удалось сбежать от надоедливых телохранителей, и ей сейчас замечательно здорово оттого, что за ней никто не следит. Владик навострил уши.

Кто она такая, что ее оберегают как зеницу ока от потенциальных покусителей? Задать прямой вопрос он не решился. На первых порах он не решался и на прямолинейные действия в направлении более тесного интимного знакомства.

Они гуляли по ночной Москве, и огни реклам освещали неоновым светом греческий профиль Владика, читающего монологи из Шекспира, заученные еще в училище. Владик декламировал с надрывом, свойственным всем плохим чтецам, но на Таню его искусство произвело сильное впечатление. Во-первых, этот вдохновенный юноша был едва ли не первым, кто не стал после первого приветствия лезть ей под юбку, а во-вторых, он был так начитан! Они договорились встретиться через несколько дней.

Во время второго свидания Владик придерживался той же тактики осторожного ухаживания, которая, по-видимому, стала приносить ощутимые плоды. Из обрывков фраз, брошенных новой приятельницей по поводу своей семьи, он уловил, что ее отец или банкир, или что-то в этом роде, а сама она учится в МГИМО на третьем курсе и надеется на очень хорошее место где-то во Внешторге.

Эта девушка казалась пределом его мечтаний. Счастье само плыло в руки. Надо было только не мешать госпоже Фортуне катить свое колесо в его сторону.

Вскоре талантливый, но пока безвестный актер Владик Пансков был допущен в святая святых — в семью Дачевских, где его приняли очень мило, но с едва ощущаемой прохладцей.

Семейное гнездо — огромный дом — произвело на неискушенного юношу большое впечатление. Здесь все было создано на века: дубовые перила, отполированные искусными столярами, легкая вязь чугунных решеток на окнах, массивная деревянная мебель прошлого века, придававшая стильному дому благородный душок аристократизма, — все это носило отпечаток респектабельности, основательности и, естественно, непоколебимого материального благосостояния.

«Я буду здесь жить», — решил для себя юный искатель удачи и стал работать в этом направлении, пока вслепую, как крот роет нору, ориентируясь по магнитным полюсам Земли. Владик интуитивно чувствовал, чего не хватает этой семье скоробогачей, которые, разбогатев сравнительно недавно, еще не забыли вкуса стояния в очередях, еще не забыли, как тяжело добывается первый миллион, но уже считают себя белой костью, новорожденной аристократией.

Им не хватало именно того, что он чувствовал в себе: тонкости натуры, свойственной лишь потомственной интеллигенции, к коей Владик смело себя причислял. Шестое чувство говорило ему: его могут принять в эту семью, если он будет играть по правилам. И он готов был играть, несмотря на то что их правила были ему пока неизвестны.

Ради достижения цели, известной пока лишь ему одному, Владик старательно создавал себе имидж глубоко порядочного человека, которого не прельщает богемная жизнь и для которого радости семейного очага превыше всего. Он и правда верил в то, что проповедовал, — он играл эту роль так глубоко и удачно, с таким искренним чувством, что даже сам себе верил.

Мама Тани, моложавая женщина с морщинистыми руками и тщательно закрашенной сединой, одобрительно кивала. Ей нравился скромный юноша с правильными взглядами на жизнь.

— В каком театре вы работаете? В каких ролях играете? — Вопросы сыпались как из рога изобилия.

Владик, несколько склонный к хвастовству, скромно заметил, что каждый вечер он выходит на сцену с такими выдающимися актерами, как Шиловская, Солохина и Коркин. И сам Кабаков его близкий друг.

— О, Шиловская, — подхватила мама Тани. — Мы хорошо ее знаем. Боря, ты же помнишь, она вторая жена этого, с товарно-сырьевой, как его, ну такой массивный мужчина?

— Барыбин, — подсказал папа Дачевский, жуя листик салата и сосредоточенно уставясь в тарелку.

— Да-да! Она такая милая, — вспоминала мама Тани. — Такая интеллигентная! У них была такая романтическая свадьба. Мы потом очень удивлялись, когда они разошлись. А правда ли говорят, что он ее оставил без копейки денег?

Владик пожал плечами. Показывать, что он излишне хорошо осведомлен об обстоятельствах личной жизни своей покровительницы, не следовало. И вообще, повышенный интерес его будущих родственников к этой особе был ему неприятен.

— Я сплетнями не интересуюсь, — немного резко сказал он и замолк. Сейчас гораздо больше всех прочих женщин его интересовала Таня. В отношении ее он избрал особый метод ухаживания.

Встречаться им было негде. Когда их дружба окрепла до такой степени, что встал вопрос о месте встреч, обязательным атрибутом которых были бы кровать или диван, Владик смущенно признался, что, не имея на примете такого места, поскольку живет с мамой, он не имеет и богатого опыта подобных свиданий. И поэтому он предпочитает отложить их до того момента, когда они могли бы соединиться друг с другом на законных основаниях в их совместном жилище.

— Как ты старомоден! — умиленно воскликнула Таня и, воодушевленная его упрямством, поставила своей целью сломать твердые моральные принципы своего бойфренда. И сломала!

Весна была в самом разгаре. Только что подернулись невесомым салатовым пушком леса, и зеленая травка пологих пригорков около Москвы-реки еще не превратилась в грубый бурьян, колющий крапивой. Разнежившись на припекающем солнышке, влюбленные и не заметили, как оказались в объятиях друг друга. Владик устал сопротивляться своим собственным вожделениям.

После этого как-то сам собой встал вопрос о женитьбе, юноша намекнул на то, что он хотел бы прожить с прекрасной Татьяной (и с ее папой) всю жизнь и умереть в один день. Несколько помягчевшая от такого романтического признания, Таня согласилась, что, конечно, в этом случае они смогли бы встречаться гораздо чаще, чем раньше, и родители были бы не против. Владик тяжело вздохнул и нахмурился.

— Что с тобой? — спросила девушка, игриво прикрывая ладонью лицо от яркого солнца.

Он долго отмалчивался, а потом признался под ласковым напором:

— Мне придется искать еще одну работу… Пойду сторожем или найду еще что-нибудь в этом роде…

— Зачем? — В голосе Тани звучало искреннее удивление.

— Понимаешь, стыдно об этом, конечно, говорить… Но зарплата у меня двести тридцать тысяч, а на шее у родителей, твоих или моих, я сидеть не хочу.

Таня улыбнулась и облегченно выдохнула:

— Подумаешь! А я-то думала! Деньги — это не проблема. Для меня, во всяком случае. Я поговорю с папой.

Владик еще искренне возмущался, говоря, что мужчина должен быть добытчиком в семье, но Таня прикрыла ему ладонью рот и категорически сказала:

— Молчи, пожалуйста, и забудь об этом, не то я… — Она не договорила, он закрыл ей поцелуем губы.

Папаша Дачевский был вполне удовлетворен сообщением дочери о ее намерении выйти замуж за начинающего артиста. Конечно, это не Бог весть что, но все же лучше, чем шофер или слесарь с пивзавода. Он вспоминал дочь своего приятеля Максютова, которая перед свадьбой с нужным ее отцу человеком объявила, что беременна от шофера отцовского лимузина, и после громкого скандала с избиением сбежала с возлюбленным, сняв с папиной кредитки кругленькую сумму.

Трезво мыслящий Дачевский понимал, что лучше в отношениях с дочерью не перегибать палку. К тому же артист — это довольно благородно, а подходящую должность можно обеспечить.

И вскоре фамилия Панскова уже красовалась на бумагах одной небольшой, но бойкой лесоторговой фирмы. Бумаги свидетельствовали о вступлении Владика на должность заместителя директора фирмы с небольшим, но приятным окладом, который позволил бы не задумываться молодой семье о том, чтобы заработать на кусок хлеба с толстым-толстым слоем масла.

— Театр — это прекрасно, — рассуждал папа Дачевский, — но этим ремеслом не прокормишься.

И был конечно же прав.

От Владика требовалось только раза два в неделю появляться в офисе и подписывать кое-какие бумаги. В их сущность он не вникал, да и усердия по службе от него и не ждали, всю ответственность нес на себе директор конторы, большой друг семьи Дачевских, выбивший «под Владика» хороший кредит в семейном банке.

Принять решение о женитьбе на богатой невесте было легко, но гораздо тяжелее оказалось в действительности решиться на такой шаг. Оставалось главное и очень тяжелое препятствие, которое никак нельзя было ни обойти, ни объехать, ни скинуть со счетов без риска для жизни, — Шиловская.

Обдумывая пути, как он может расстаться с ней, Владик маялся. Он ее боялся. Боялся, но продолжал капризничать, требовать несбыточных обещаний и втихомолку встречаться с Таней. Долгое время ему удавалось балансировать между двумя своими женщинами, но бесконечно это продолжаться не могло.

Два пути видел для себя Пансков: скрывать от Евгении все до последнего мгновения и вдруг огорошить ее известием о грядущей женитьбе, понадеявшись на то, что у нее не будет времени для ответного маневра, или сразу честно признаться во всем и оставшиеся несколько недель до свадьбы жить с угрозой ее мести, нависшей как дамоклов меч над головой запутавшегося в женщинах Владика.

Перебирая в уме оба варианта, он не мог решиться ни на один из них. Его тактикой стало выжидание. Он ждал, когда ситуация разрешится сама собой. Но положение жениха осложнялось тем, что Евгения, как ему казалось, стала что-то подозревать. Она не раз с игривой улыбкой давала понять, что знает про него кое-что интересное. Владик недоумевал, действительно ли она осведомлена о его матримониальных интересах или просто блефует.

Если она знает что-то, что внушает ей подозрения относительно верности ее любовника, почему она ничего не делает, чтобы пресечь его отношения с другой женщиной? Или ей выгодно, чтобы Владик непрерывно чувствовал себя виноватым? Или таким образом она старается оградить себя от его влияния на свою жизнь, придавая их связи легкомысленный и необязательный характер? Владик терялся в догадках.

Он не понимал ее отношения к себе. Любит ли она его настолько, чтобы серьезно приревновать? Способна ли она на месть оставленной женщины? Что он для нее? Действительно сильная страсть или симпатичная игрушка, которой можно хвастаться перед подругами?

Иногда ему казалось, что она страстно его любит — как-то раз после затянувшегося светского раута, на котором Евгения блистала красотой, нарядами от Версаче и язвительным остроумием, она неожиданно расплакалась в его объятиях. Владик, совершенно растерявшись, гладил ее по голове, как маленькую сестренку, и клялся в любви неумелыми глупыми словами, произнося их только для того, чтобы остановить поток слез. Слезы стекали по ее лицу, сморщенному в гримасе плача, сочились непрерывно, как будто сломался какой-то внутренний клапан. Эти слезы вызывали в нем чувство неожиданной вины. Постепенно она успокоилась, вертикальная морщинка на лбу разгладилась, губы прошептали слова благодарности, и они тихо заснули под рокот майского дождя за окном.

А через несколько дней Пансков увидел презрительную мину на лице Шиловской, распекавшей его за какой-то глупый поступок, и позже уже думал о том, насколько сильно она его презирает, чтобы так с ним обращаться и говорить о нем такое. Теперь ему казалось, что недавние бурные слезы и недавняя нежность были простой случайностью, а сказанные слова — откровенной ложью. Но он не перестал ее бояться.

Примерно за неделю до своей гибели она мимоходом, как о незначительном событии, бросила ему:

— Да, все забываю тебя спросить, как поживает эта девчушка… Как ее…

У Владика перехватило сердце от тревожного предчувствия.

— Кто? Ты о ком говоришь? — спросил он как ни в чем не бывало, хотя уже интуитивно знал, о ком идет речь.

— Ну, такая высокая, черноволосая, миленькая такая… Как там ее, Таня или Маня? Маня?

— Таня, — не выдержал Владик.

— Может быть, — согласилась Евгения, расчесывая густую волну своих волос. — И что там у тебя с ней?

Владик глухо молчал. Он не мог сообразить, что она знает и чего добивается от него — признания или вранья. Может быть, она спрашивает, чтобы посмеяться над его жалкими оправданиями? Он тупо разглядывал свои руки, сцепленные узлом на колене.

Через пару дней ему довелось почувствовать первые результаты охлаждения. Их можно было приписать влиянию Шиловской или отнести за счет случайности — контракт на съемку в серии рекламных роликов заключили не с Пансковым, а с другим актером, несмотря на то что существовала предварительная договоренность.

Владик кусал себе локти. Скандала он решил не поднимать, Евгении ничего не говорить, как будто подобная неудача его не волновала, и вообще делать вид, что ничего не произошло. Но такая позиция оказалась ошибочной — Шиловская сама поинтересовалась, что же случилось.

— Да ладно, — махнул рукой Владик. — Подумаешь, еще сто раз представится такая возможность.

— Сомневаюсь, — покачала головой Евгения. — А с каких это пор тебя перестали интересовать деньги?

— Почему перестали? — тупо спросил Владик.

— Или у тебя намечается более выгодное дельце со своей Маней? Кстати, почему ты мне о ней не рассказываешь, кто она? А кто ее родители?

«Знает», — уверенно подумал Владик. Его спас телефонный звонок. Звонил Барыбин. О чем они говорили, он не слушал — соображал, как ему выпутаться из устроенного допроса. Евгения вернулась взволнованная и нервная.

— Ты знаешь, что я решила? — задумчиво произнесла она. Сердце Панскова болезненно сжалось от страха. — Ты помнишь, я всю зиму писала эссе-воспоминания? Как ты думаешь, интересно будет широкой публике почитать о некоторых знаменитостях?.. И незнаменитостях. — Она бросила быстрый взгляд в его сторону. — Узнать всю их подноготную? Получится что-то вроде мемуаров…

— Не рано ли тебе писать мемуары? — облегченно вздохнув — допрос откладывался, — спросил Владик в надежде, что фраза будет воспринята как комплимент.

— Нет, что ты, это не мемуары! Скорее запоздалая откровенность, желание показать изнанку нашей жизни. Никто об этом не напишет лучше, чем я. Газетчики все переврут и извратят. А я… Я напишу только правду, голую правду… Это так и будет называться — «Голая правда». Здорово, да?

— Да, неплохо.

— Кроме того, ты же знаешь, что у меня не только актерский талант, но и литературный. Должна же я его реализовывать!

— И кого же ты собираешься распатронить в своих эссе?

— Кого? Всех! — Евгения широким жестом обвела комнату. — Весь мир, всю эту густопсовую сволочь, всех этих интриганов с обличьями бедных ягнят…

— И меня?

— Тебя? — спросила Евгения, внимательно уставя в него потемневшие, как зимнее штормовое море, глаза. — И тебя тоже. Конечно, ты будешь чуть ли не главным действующим лицом, дорогой. Герой-любовник в театре и герой-любовник в книге. Ты польщен, мой мальчик?

Лицо Владика постепенно вытянулось. Он не ожидал такого поворота событий.

— Слушай, — сказал он после нескольких секунд усиленного размышления. — А ты не можешь меня не описывать? Что-то мне не хочется…

— Ерунда, — категорически оборвала его Евгения. — Тебе это даже нужнее, чем мне. Это будет тот самый обещанный «стартовый пинок». Представь, выходит книга, главный герой которой — ты. Ты сразу становишься известным. Ты всем интересен, у тебя берут интервью, тебя хотят видеть в своих передачах, тебя сразу приглашают сниматься. С тобой сразу заключают контракты с приятными ноликами в графе «сумма гонорара». Здорово, да?

Здорово? Владик в этом сомневался. Шумиха, поднятая вокруг его имени, ему не повредила бы, но не шумиха такого рода. Если он будет фигурировать в книге как любовник Шиловской, то подобная скандальная известность не даст ему ничего, кроме разрыва с могущественной семьей Дачевских. А разрыва он не хотел. Если невеста и ее родители узнают, что в течение года, чуть ли не до порога церкви, их интеллигентный и порядочный зятек пребывал на ролях альфонса при одной из самых скандальных актрис, тогда ему не видать ни Тани, ни обещанной должности в фирме, ни… Ничего хорошего!

— Слушай, — решительно сказал Владик. — Я не хочу, чтобы ты меня живописала в своей книжке.

— Почему, милый?

— Не хочу, и все.

— Глупости, — отрезала Шиловская. — Просто ты кочевряжишься, чтобы набить себе цену.

— Нет, пойми же, как будут обо мне думать, как я буду выглядеть перед…

— Перед Маней и ее папашей? Ерунда, ты просто поднимешься в цене, и тебя быстрее купят, как хорошо разрекламированный товар. Дурачок, я предлагаю тебе бесплатную рекламу, а ты отказываешься! Подобная слава никому и никогда еще не повредила. Сейчас целомудрие не в моде, — втолковывала Шиловская, внимательно следя за реакцией Владика.

— Ты не понимаешь! — запальчиво стал говорить он, расхаживая по комнате широкими шагами. Пансков уже открыто нервничал и не замечал, что выбалтывает свои тайны. — У них совсем другие взгляды на эти вещи. Мне никто не подаст руки после твоих излияний. И тогда все, кто я буду? Кому я буду нужен? Я не хочу!

— Извини, дорогой, — холодно возразила Евгения. — Я решила написать правду и напишу только правду. Без прикрас, без преуменьшений, без вранья. Голую правду. Я слишком много врала за свои тридцать лет и хочу хоть раз в жизни быть честной. Откровенной. Пусть после этого меня хоть сожгут на костре.

— Женечка, я прошу тебя… Ну, милая, хорошая, ну что тебе стоит… Ну я тебя очень прошу…

Шиловская молча покачала головой.

Тихая паника овладела Пансковым. Что делать, куда бежать, кому жаловаться? Все взлелеянные им планы рушатся, жизнь летит в тартарары, а эта стерва с холодной улыбкой русалки молча наблюдает за ним, как кошка следит за метаниями загнанной в угол мыши, чтобы, вдоволь налюбовавшись ее мучениями, запустить острые зубы ей в загривок.

— Самое большое, что я могу для тебя сделать, — это не называть твоей настоящей фамилии, — наконец царственно обронила она, когда увидела, что Владик обессиленно упал в кресло и схватился за голову руками.

— Это не поможет! Понимаешь ли ты, что это не поможет! Слишком все прозрачно, все хорошо знают наши отношения…

— Тем более, огласка тебе повредить не может.

— Ну, Женечка…

— Нет.

Он ушел от нее злой и раздосадованный. Что он теперь сможет сделать? Повиниться перед Таней и рассказать ей все начистоту? Не отвернется ли она от него? Она, конечно, не ханжа, и известие о его прежней связи с женщиной вряд ли ее отпугнет. Но Таня, самолюбивая девушка, не потерпит вранья. Тем более перед самой свадьбой…

А ее родители? Что будет?! Им скандальное прошлое зятя совсем ни к чему. Они так дрожат за свою репутацию! Владик был в ужасе. Если книга выйдет в ближайшее время, ему хана. Можно ставить жирный крест и на женитьбе, и на карьере. Если книга выйдет после свадьбы, положение дел будет немногим лучше. Будет «гросс шкандаль», а потом — пугающая неизвестность. Если Дачевские сами не узнают под прозрачным псевдонимом своего драгоценного зятя, то им, несомненно, помогут «добрые люди».

Ничего, у него еще есть запас времени. Надо что-нибудь придумать…

«Надо что-то делать, надо что-то делать…» — твердил он, как заведенный автомат.

Но пока ничего не предпринимал. Он боялся…

Глава 13

НА ЛЕЗВИИ БРИТВЫ

В комнату, временно выделенную для милиции в помещении театра «У Западных ворот», вошел высокий молодой человек и озарил Лилю Анцупову ласковым взглядом огромных зеленовато-рыжих глаз. Он был одет в простую белую футболку, которая позволяла насладиться видом хрупкого торса и тонких рук, на которых едва намечались узлы мускулов.

Лиля сразу узнала его. Это был Владик Пансков, восходящая звезда подмостков, о котором в театре постоянно циркулировали соблазнительные слухи. Их достоверность, впрочем весьма сомнительная, имела под собой более или менее основательную почву. Первым делом Лиле сообщили, что он считался вероятным кандидатом в мужья погибшей Шиловской, потом, что он собирается жениться на дочери какого-то мафиози, и будущий тесть уже отвалил ему несколько миллионов на счет в банке. С этими слухами абсолютно не вязался ангельский вид Панскова, его курортные сандалии и легкие брюки, пузырящиеся на коленях (впрочем, если бы Лиля представляла, сколько стоит такой прикид в самом скромном московском бутике, она резко изменила бы свое мнение о посетителе). Буйные кудри осеняли голову юноши прозрачным ореолом, и с первого взгляда Лилю сбило с толку нежное и кроткое выражение кошачьих глаз.

Сраженная его невинным видом, она решила отнестись к нему без лишней строгости, которой грешила в беседах с людьми, в глубине души подозревая в каждом преступника.

Пансков робко присел на краешек стула и устремил на Лилю умильный взгляд, то и дело оправляя светлую челку, падавшую на лоб.

— Здравствуйте, — прожурчал Владик.

С первой минуты он разглядел «милиционершу» с ног до головы и вынес вердикт, не подлежащий обжалованию: «Такая же дура, как и другие, только притворяется строгой. Ее даже обрабатывать не надо, пара нежных взглядов — и она будет на моей стороне».

— Когда мы с вами встречались в последний раз, — зажурчал Владик, — я находился в шоке после смерти Евгении Викторовны… Но, несмотря на мое состояние, вы уже тогда произвели на меня неизгладимое впечатление…

Его вкрадчивый голос звучал приторно и сладко, и Лиле пришло на память ощущение детства, когда она в зоопарке объелась сладкой ватой и ее потом долго выворачивало наизнанку, пока во рту не остался вкус горечи, сменивший тошнотворную сладость. Именно такой сладостью, казалось, был пропитан голос Панскова.

— Вы утверждали, что двадцать пятого расстались с Шиловской сразу после спектакля, — с места в карьер ринулась Анцупова. — Однако ваши сослуживцы засвидетельствовали, что вы сели в ее машину.

— Ах да, я совсем забыл вам рассказать, что Евгения Викторовна любезно подвезла меня домой. Увы, это были последние мгновения наших встреч, — со вздохом произнес Владик.

— Неужели? — удивилась Лиля. Вздох ей показался совершенно лишним. И она добавила: — И где же вы провели ночь?

— Я был дома… — Пансков беспокойно заерзал на стуле. Он постепенно стал утрачивать самообладание.

— Да? — мягко удивилась Лиля. — Ваш сослуживец Илья Грибов утверждает, что двадцать пятого июня около одиннадцати вечера вы позвонили ему. Разговор, если вы помните, шел о ключах от гримерной. После того как разговор закончился, Грибов случайно отыскал ключи за подкладкой куртки и решил сообщить вам об этом. Когда он позвонил вам, ваша мать сказала, что вас нет и что вы вряд ли появитесь. Грибов высказал твердую уверенность в том, что вы эту ночь, как и многие предыдущие, провели у Шиловской. — Лиля холодно сверлила Панскова большими угольно-черными зрачками.

Лицо юноши медленно, но верно заливала багровая краска, которая распространялась из глубин, густела, темнела, и казалось, еще несколько мгновений, и его лицо брызнет розовым соком из пор. Постепенно нежная розовость уступала место зеленоватой бледности животного страха.

— Да, наверное, так все и было, — пробормотал посетитель, потупив глаза и старательно рассматривая линии на собственной ладони.

— Так где вы провели эту ночь?

— Ну как вам сказать… Я был не один… И не дома… Понимаете, — бормотал Пансков, — я не мог об этом говорить… Я провел ночь с девушкой…

— Я даже догадываюсь о том, как ее зовут, — улыбнулась Лиля.

— Как вы узнали, откуда? — изумился Владислав.

— Это довольно простая задача. Ее зовут… Евгения Шиловская!

Лиля не могла не заметить, как белесые брови Владика поползли вверх и в лице его перемешались удивление, страх и облегчение.

— Евгения Викторовна… Нет, я был не с ней, — наконец пробормотал он.

— Не надо врать, — мягко возразила Лиля. — Милиция и кабинет врача — это единственные учреждения, где не следует врать. Итак, где вы находились в ночь на двадцать шестое и кто может подтвердить ваши слова?

— Я… Я был у невесты… Ее зовут Дачевская Таня… Но я прошу вас, пожалуйста, не говорите никому. У нее очень влиятельный отец, ему может не понравиться, если их фамилия всплывет в бульварной прессе.

— Кто еще может подтвердить, что вы находились у нее?

— Не знаю…

Лиля молчала.

— Но я действительно был в ту ночь с ней, клянусь вам, — растерянно оправдывался Владик. — Пожалуйста, поверьте мне.

— Где вы находились с одиннадцати до тринадцати часов дня двадцать шестого июня?

Лицо Панскова приобрело меловой оттенок. На висках обозначились голубоватые жилки. Он затрепетал.

— Я… Я был у нее дома… — пробормотал он едва слышным голосом.

— У кого? У Шиловской?

— Нет! Нет! Что вы! Я был у Тани… Нас видела ее младшая сестра. Она сидела в гостиной и играла на пианино, когда я уходил. Это было… — Пансков задумался. Он подсчитывал что-то в уме, старательно шевеля губами. — Около половины первого. Я вернулся домой в час, потому что к двум мне надо было быть в Останкине, договариваться относительно съемок в рекламе мыла… И еще… Соседка Нонна Петровна встретила меня на лестнице и попросила билет на спектакль. Она, наверное, вспомнит…

— Итак, откуда же вы звонили Грибову? — жестко спросила Лиля.

— Я звонил от Шиловской, — покорно произнес Владик. — Я был у нее, но недолго, она меня быстро выпроводила. Она была очень странная в этот вечер. Она была какая-то взвинченная. То хохотала как безумная, то едва не рыдала по малейшему поводу. Обозвала меня теленком и сказала, что ей надоело быть для меня дойной коровой. Я пытался начать разговор с ней о делах, о рекламе, в которую меня должны были пригласить, но она сказала, что это такая ерунда и ей не хочется заниматься этим в такой вечер. Я спросил, почему вечер такой, но она буквально вытолкала меня за дверь. Когда я по старой привычке попытался поцеловать ее на прощанье, она влепила мне такую пощечину, что я испугался за целость своей челюсти. Она была невменяема.

— Во сколько вы ушли от нее?

— Где-то в районе полуночи.

— И как же вы добирались?

— Я поймал такси, — упавшим голосом произнес Владик и совсем шепотом добавил: — Боже, какой будет скандал!

Он сидел, раскачиваясь на стуле, как будто переживал огромное горе.

— Какие отношения у вас были с Шиловской?

Пансков помолчал, в уме взвешивая каждое свое слово.

— Хорошие, — наконец выдавил он.

— А почему вы не пришли на ее похороны?

— Ну… Я боялся, что… Понимаете, там ведь было телевидение, а мне нельзя светиться в качестве ее бывшего любовника — у меня невеста. А журналисты обязательно набросились бы с расспросами. Я решил заболеть на это время.

Лиля достала из стола три общие тетради в клеенчатой обложке.

— Вам знакомы эти записи? — спросила она. — Шиловская пишет, вы пытались избавиться от нее не слишком красивыми способами.

Умильно заглядывая в глаза, Пансков обескураженно развел руками:

— Но это же литературное произведение, а в литературе всегда столько вымысла… И здесь тоже.

— Не думаю… Так, значит, вы пытались освободиться от надоевшей вам связи?

Низко опустив голову, Пансков изучал пальцы ног, высовывающиеся из сандалий. Он имел вид растерянный и угнетенный.

— Я ничего такого не совершал, клянусь вам. — Он смотрел на Лилю глазами провинившейся собаки.

Клок волос упал ему на глаза, и он впрямь стал похож на лохматую болонку. Приторность его взгляда была максимальная. Лиле стало противно, как будто она наступила на что-то липкое. Пансков был бледен и трепетал, как бесплотный призрак.

— Мы проверим ваши показания, — заметила Анцупова, стараясь не смотреть на него, и снисходительно добавила: — Можете идти.

Пансков вскочил, готовый тут же выбежать в дверь, но все не уходил, стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Скажите, а что будет с этим? — указал Владик на стопку клеенчатых тетрадей. — Ну… Вы их опубликуете или…

— Мы? Опубликуем? — удивилась Лиля. — К вашему сведению, наша организация не занимается издательской деятельностью. Впрочем, — добавила Лиля, заметив вытянувшееся лицо собеседника, — насколько мне известно, редакция «Бест бук» уже готовит к изданию «Голую правду», так, кажется, она называется. Так что, я полагаю, вы не будете лишены удовольствия узнать себя на ее страницах. Всего хорошего.

Пансков выполз из комнаты с видом человека, у которого отняли последнюю надежду.

Глава 14

«ГОЛАЯ ПРАВДА» О САХАРЕ МЕДОВИЧЕ

Когда за приторным юношей захлопнулась дверь, Лиля открыла одну из клеенчатых толстых тетрадей, лежащих на столе, и задумчиво зашуршала страницами. Интересно, почему Пансков так боится упоминания своего имени в этой книге? Что такое хотела рассказать о нем Шиловская? Насколько сильно боялся он разоблачения и как далеко мог пойти против своей всемогущей приятельницы? Лиля стала разбирать быстрые размашистые строчки:

«Наверное, я, как и была лет… пятнадцать назад, так и остаюсь наивной провинциальной дурочкой. Думающей, что можно прожить на зарплату… Что можно любить не за деньги, а за мифическую прекрасную душу… Что можно играть в театре из любви к искусству, а не из любви к славе и к тем зеленым бумажкам, которые сопровождают эту яркую птицу… Милые, глупые бредни! Как долго я не могла от вас избавиться! Даже и теперь иногда встречаются люди, способные заморочить голову мне, представляете, МНЕ, многоопытной Лизавете С…»

Улыбаясь, Лиля недоуменно пожала плечами. Повествование велось от имени Лизаветы Смердящей, слабоумной нищенки из «Братьев Карамазовых». Что ж, обычный литературный прием, выдающий амбиции автора и одновременно его страсть к самоуничижению. Ладно, надо запомнить эту психологическую деталь. Читаем дальше:

«Разрешите представить вам, мои добрые читатели, восходящую звезду московской сцены (он взойдет туда даже по трупам), прекрасного юношу, подающего блестящие надежды (но никак не милостыню в подземном переходе!), замечательный талант (его блеск всегда отраженный), удивительные задатки (впрочем, задатки он никогда не возвращает) — Владика Панскова! Прошу любить и жаловать! Аплодируйте, господа!

Уф, уж его-то, делая уступку своему извечному правдолюбию и страсти к истинным деталям повествования, я наконец могу назвать настоящим именем. У него впереди почти вся жизнь, будет время отмыться, да и ничего ТАКОГО он не натворил, а посему стесняться ему нечего. Да и мне не надо верить, достопочтенные читатели, хотя я, как и обещала вам, пишу только голую правду… Ведь он скажет вам… Но вы не верьте, господа, все было не так! Не верьте, господа… Не верьте…

Наверняка вы еще не знаете, кто он. Или не помните. Описываю подробно. Красавчик, любимец юных дев, любитель выпить, поклонник золотого тельца. Характер нестойкий, отнюдь не нордический. Вы думаете, что это все же его личные замечательные качества? Нет, что вы, все его черты, кажется, позаимствованы из ролей, которые он играл. Так играл, что сжился со своими героями. Сросся кожей с персонажами. И забыл, кто он есть на самом деле.

Его я подцепила от скуки. Понимаете, господа, рассказываю как на духу. Даме тридцать лет, одолевают хандра, сомнения, голодная юность в общаге, жизненные разочарования дают о себе знать и т. д. А вот перед ней золотоголовый Адонис с умильными глазками голодного подвального кота. Трется об ноги, клянется в вечной любви после миски с рыбой… И опять же, поймите, господа, даме хотя и не слишком юной, но тоже хочется бесшабашности, бездумности, легкости, бескорыстия…

И главное, чтобы не было расчета, мелочного, детального расчета: если сделаю это, что она мне за это даст? Чтобы хотя бы с ним не было этого довлеющего над миром принципа «Do ut des» — «Даю, чтобы ты дал». Чтобы забыть о дивидендах от дружбы. Чтобы не было нужды продавать любимую, как упавшие в цене акции. Чтобы не обращали внимания на возрастную девальвацию курса женщины. Чтобы биржевая паника и финансовый кризис не влекли за собой немедленную продажу меня, убогой Лизаветы С, с аукциона.

Невозможно, скажете вы? Возможно, невозможно… Но так этого хотелось!

Что действительно невозможно — это быть совершенно слепой, когда входишь в комнату и видишь, что вышеописанный Антиной прячет в карман пятьдесят долларов, лежавшие на полочке. Тебе нужны деньги, дорогой? Бери, дорогой! Я все тебе отдам, и Солнце, и Луну, и бесчисленные мириады звезд, все богатства мира, и саму себя в придачу…

(«В нагрузку», — сказал бы он. Нет, сказать побоялся бы, подумал.)

Но ему не нужны ни Солнце, ни Луна, ни мириады звезд. Он любит доллары. Еще, кроме долларов, он готов брать услугами. Ну как не иметь человеку маленьких слабостей… Однако со временем эти слабости растут в размерах. Увеличиваются, разрастаются, как бородавка на носу у старухи, пока не становятся главной приметой ее лица.

А какие услуги может предоставить небезызвестная вам Лизавета? Нематериальные, но очень выгодные в финансовом смысле. И в смысле подъема популярности выгодные тоже, оная популярность же, напоминаю, выражается в повышенной мелькательности на экране.

Ну, например, встречается небезызвестная вам Л.С. с одним клипмейкером и говорит ему, как своему старому знакомому: «Слушай, Ашот, у нас в театре мальчик есть, ну просто картинка! Двигается хорошо, голоса, правда, нет, да он и не нужен. Если тебе нужен такой купидончик в кадр, не забудь про него, пригласи…»

И Ашот никогда не забывает пригласить купидончика… А Л.С. за это тоже потом расплатится. Услугами. Даже если эти услуги не очень чистоплотны…

А бывает и не так… Встречается та же Л.С. с какими-нибудь знакомыми рекламщиками и рассказывает в который раз с искусно разыгрываемым восторгом в голосе про доморощенного купидончика. А те и рады. «Конечно, — говорят, — пригласим. У нас как раз заказ на рекламу презервативов. Мы его с девушкой состыкуем и снимем…» — «Стыкуйте, — говорю, — как хотите. Вам и карты в руки…» — «А ты нас за это с господином П. состыкуешь. Чтобы рекламку нам заказал, а не конкурирующему агентству». — «Конечно, ребята, — говорю, — о чем разговор. Вы мне, я вам».

А у самой рожа кислая — не хочется мне к господину П. в подружки набиваться и услуги у него выпрашивать. А приходится… Чего только не сделаешь ради любимого человека… Звезды достанешь с небес плюс оплаченные билеты на Каннский кинофестиваль, все сокровища своей души подаришь, а то и часики за полторы штуки преподнесешь (чтобы не опаздывал на свидания, чтобы, будучи со своей Маней, знал, когда ему надо спешить к Л.С).

А Сахар Медович меня за это комплиментами осыпает. Мол, какая ты у нас, Лизавета, такая-растакая, даром что Смердящей зовут. И красавица, и умница, и все тебя знают, все тебя уважают, все тебя слушают… Я тоже хочу таким быть, научи, введи в круги, замолви словечко…

Ну, говорю, Сахар ты наш, Медович, на чужом горбу в рай не въедешь. Надо самому расти головой до неба.

Но не хочет Сахар слушать умные речи мои, думает, — раз, два и в дамки… А сам за спиной так и копошится, так и копошится, тенеты плетет, юных девиц, выгодных невест в силки подманивает.

Но все его закулисные метания только цветочками оказались. Милые шутки. Ягодки он до поры до времени припрятывал от разлюбезной своей Лизаветушки. А ягодка эта — неописуемой красоты девица, дочка неописуемо привлекательного директора столь же неописуемо привлекательного банка. Зовут ее Маня, Манечка, Манюня… А фамилия у нее, скажем, Дачухина… И папа у нее соответственно тоже Дачухин… А банк у них, семейное корыто, называется, естественно, — Дачух-банк.

Ну, естественно, бедная Лизаветушка ту любовь неминучую мигом заприметила. Умылась, горемычная, слезами и думает:

«Что же, скоро настанет пора лететь соколу моему ясному в дальние страны, к новым землям. Загрызет меня тоска-кручинушка… Лети, лети, сокол ясный, за своей новой ясынькой…»

Однако смотрит Лизаветушка и глазам своим не верит: сокол наш ясный насиженное гнездышко покидать не собирается. Комплименты крученые нашей Лизавете так и вьет, так и вьет, ни на шаг от нее не отходит, в ясны глазыньки все смотрит, нет ли в них грустинушки или намека какого? А гнездо-то Лизаветино все обхаживает, все обтаптывает… А и то, зачем ему лететь в далекие страны? Он ночью с одной ясынькой, днем с другой. У одной «капусты» стрельнет, у другой прикормится, хорошо ему, соколу ясному, двумя парами белых ручек холеному быти. Сладостно!

Но не все коту масленица. Тут уже и с молодой ясынькой свадебка намечается, и скрыть невозможно, а старую бросить жалко: какая-никакая, а все золотые яйца несет. И задумал наш сокол так дело свое провернуть, чтобы и с новой своей зазнобушкой свадебку сыграть, и со старой дружбу не порушить.

Как же сделать-то это? Задача для вас, любители головоломок, посложнее бинома Ньютона будет. Но для Сахара Медовича, хотя он в университетах не обучамшись, ничего проще быть не могло!

Вот встречает как-то наш Сахар своего сокурсника по училищу. Мол, как живешь да как хлеб жуешь?

Сокурсник, молодой человек голодной наружности, ему и отвечает, горестно охая:

— Да как живу, плохо живу… Живу в провинции, обитаю в коммуналке, соседка — безумная старуха, за дверью по ночам караулит, с ножом на меня бросается, все никак на нее управу не найду… Театр на грани закрытия, зарплату не платят… Вот приехал, может, кто возьмет меня хоть куда-нибудь, а не то переквалифицируюсь в сантехники…

Наш оборотистый сокол и отвечает, строя из себя благодетеля:

— И-и, милый мой, сейчас без большого блата в столице не устроишься, и не мечтай. Но я, по счастию, таким блатом обладаю… в силу своего таланта. Запросто со всеми звездами чаи гоняю… Тебе повезло, что ты меня повстречал. Уж так и быть, замолвлю за тебя словечко одной значительной особе. Только ты меня во всем слушайся…

На том и поладили.

Подскакивает мелким бесом наш Сахар Медович к ничего не подозревающей Лизавете и говорит:

— Вы у нас дама в искусствах изрядно прознамши. Да вы и сами из себя ничего-с, хороши-с, как на сцене, так и в действительности-с. И я, говорит, за счастие почитаю рядом с вами одним воздухом дышать-с…

Таким речам внимаючи, Лизавета тает, как мороженое в жаркий полдень, ажно слеза ее от чувствительности прошибает.

А Сахар Медович свою линию гнет, не забывается:

— Есть у нас говорит талант один, выдающийся. Прозябает он на провинциальной сцене. Отчего бы вам, ваше сиятельство, не посмотреть на него, не опробовать для какой-никакой завалященькой роли… Вы бы своим проницательным оком мигом определили, есть ли в нем выдающиеся способности или так, скучная серость одна…

Лизавета С, смахнув платочком слезу, выползшую от нечаянной нежности, говорит, мол, зови его, будем смотреть, каков он талант есть.

Тогда Сахар Медович шасть к своему другу и научает его:

— Все, друг мой, сладится. Ты только не забывай ей сладкие комплиманты отпускать, да в глазки заглядывать, да почаще делай вид, что ослеплен ее красотою и таланты ейные очень шибко душой уважаешь.

Друг, однако же, робеет.

— Как же, — говорит, — я буду перед ней таким фертом рассыпаться, когда это даже неприлично в моем юном возрасте с такими солидными мадамами амуры иметь…

— Не боись, — втолковывает ему наш Сахар Медович, — уж я-то знаю, что говорю, сам сию науку до тонкостев превзошел. Ты, главное, прикинься в нее до смерти влюбленным и все старайся поближе к ней сесть да ручку чмокнуть. Глядишь, она и растает…

А сам думает:

«Пока он за ней увиваться будет, я за ее спиной к свадебке приготовляться стану. А потом, когда он совсем приятелем с ней сделается, возымею я вид оскорбленный, дескать, ревную сильно, до крововозлияния в сердце, до кровопускания в голове. Оскорблен, дескать, оказываемым приятелю предпочтением, и поскольку в лучших чувствах своих я унижен и растоптан, то удаляюсь под сень струй с другой особой, несравненно более привлекательной, поскольку папаша ейный мне теперь зарплату регулярно платит. А ваших подачек мне отныне больше не нужно. Не нуждаемся-с!»

Так думал наш Сахар Медович, однако же не учел одного существенного обстоятельства — того, что у друга его, за которым бабка с ножом гонялась, действительный талант оказался, а не только внешность одна. И взяли его в хороший теантер без всякого содействия Лизаветы С. и без наглых ухаживаний со стороны высоконравственного друга, потому что скромность в ем значительная образовалась.

После водворения во столицах же друг этот провинциальный захаживать к Лизавете в дом стал, однако не для того, чтобы ручки ей лобызать, а просто из любопытства, а также чтобы интересных людей, там изредка бывавших, послушать.

А Сахар Медович все ждет не дождется, когда же удобный момент стукнет, дабы на месте преступления схватить за руку коварных полюбовников. И выбрал, наконец, момент-то.

Заходит он как-то к Лизавете поздно вечером и видит, сидят оне с другом и сладко беседуют. Не успев еще в комнате обсмотреться, начал он претензии высказывать, мол, вижу, что вы уже полюбовники давние, а меня за дурака все считаете, за нос водите. А я ваших измен терпеть не могу. И другу своему одним глазом мигает, мол, давай, подтверждай изменщичество.

А друг его покраснел, очи в землю тупит и только головой мотает, мол, не было отродясь ничего такого подобного — невиновен, мол, напраслину, мол, возводишь.

А тот, оскорбленный, набычился, страшно кричит, ажно слюни брызжут, ножкой об пол топочет:

— Я вижу, кому предпочтение оказывается в этом доме!

И ждет, что друг его встанет и скажет гордо в таком роде:

— Да, мы с Лизаветой С. влюблены друг в друга по гроб жизни и желаем сей факт пред всем миром засвидетельствовать!

И тогда бы Сахар Медович с гордым видом имел бы полное право удалиться к сладкой невесте Дачухиной под сень струй.

Однако же друг сих словес глаголеть не стал, а только, растерявшись, кивал, желая отрицать возведенный на него поклеп в прелюбодеянии с Лизаветой. А тут с кухни и подмога ему подоспела — актеры М. и К. там самосад курили, за жизнь беседовали.

Обиделся Сахар Медович тогда на Лизавету. Ой, как крепко обиделся, что не смог уличить ее в изменщичестве и далее пользоваться ее милостями на правах обиженной стороны. Знал же, лихоимец, что Лизавета милосердна бывает, тем и хотел воспользоваться… Да не вышло!

…И зачем же я вам байки такие некрасивые рассказываю, любезные читатели? Не для поучения же, не для просвещения. А рассказываю я вам для того, чтобы самой чуточку оправдаться и на других хоть капельку глазки вам раскрыть. Да и посмеяться тоже не повредит… Смейтесь, люди добрые, господа хорошие, смейтесь! И знайте, над чем смеетесь — над голой правдой!»

Дочитав до конца главу о Сахаре Медовиче, Лиля закрыла тетрадь. Да, конечно, ничего особо компрометирующего для Панскова здесь нет, но несомненно, ему будет не слишком приятно встретить свою фамилию. От книги Лиля ожидала чего-то другого. Чего-то вроде роковых страстей, битвы гигантов, сумерек богов. А здесь — обычное сведение счетов. Она улыбнулась. Таким и представлялся ей Владик, каким описала его Шиловская, — мелким прихлебателем, альфонсом и жиголо. Нет, такой человек вряд ли способен на преступление. Размах у него не тот.

Хотя как знать, как знать…

Глава 15

МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

— Здравствуйте, дорогой Анатолий Степанович, — пожимая руку, приветствовал Костырев руководителя театра «У Западных ворот», известного артиста Кабакова. — Извините, что пришлось вас побеспокоить, но вы ведь понимаете, чрезвычайные обстоятельства…

Народный (или почти народный) артист Анатолий Степанович Кабаков явно не был счастлив от необходимости посетить официальное здание на Петровке. Под налетом любезности читалось внутреннее раздражение от необходимости отвечать на глупые вопросы милиции, от тщательно маскируемого страха перед учтивыми людьми, под штатскими костюмами которых угадывались погоны. Кабаков старался держаться уверенно, обосновывая уверенность тем, что у него много знакомых среди высокопоставленных руководителей этого ведомства. Если его хоть немного обидят, то он сможет за себя постоять: один звонок наверх — и головомойки этим Шерлокам Холмсам не избежать.

Ох и наделала же шуму Шиловская! Теперь затаскают его по судам, по допросам. Того и гляди, выезд во Францию задержат. Конечно, лучше с милицией не ссориться, кто знает, чем может кончиться борьба с правосудием. Надев маску вынужденной любезности, Кабаков принужденно улыбнулся и ответил на приветствие вздохом:

— Что поделать, я понимаю… Надо — значит, надо.

Он внимательно окинул взглядом мешковатую фигуру Костырева и ровную спортивную выправку Кости Ильяшина, который поглядывал на вошедшего со смешанным чувством уважения, узнавания и подозрения. Костырев показался Кабакову простоватым незатейливым мужичком. Он отметил его взъерошенную шевелюру, простого покроя костюм и все его обыкновенное, непримечательное лицо, с носом картошкой, небольшими глазками, терявшимися в немного отвисших щеках.

Сам Кабаков выглядел представительным господином на склоне лет. На его лице еще сохранялись черты былой мужественной красоты, которую постепенно вытесняло благородство подступающей старости. Несколько десятков лет назад Кабакову привелось играть опера в одном из знаменитых фильмов той эпохи. По прихоти сценариста он ползал с пистолетом по кустам, прыгал с крыши (не сам Кабаков, естественно, а его дублер), глубокомысленно расхаживал по кабинету с портретом Ленина на гладкокрашеной стене и периодически выдавал многозначительные туманные фразы, из которых явствовало, что он уже знает личность преступника, но не сообщает этого зрителю исключительно для того, чтобы держать его в неведении до конца фильма. В те годы Кабаков был стройным моложавым мужчиной, от которого сходили с ума зрительницы всех возрастов. Ему представлялось, что все следователи должны выглядеть именно так.

«Квашня», — критически подумал он, пристально оглядев Костырева, и даже слегка развеселился. Они вызывают его повестками, как рядового свидетеля! Он им задаст жару своими показаниями!

Раз в жизни побывав в роли следователя, Кабаков относился к этой работе как к делу некогда знакомому и даже близкому. Поэтому он загодя продумал те возможные вопросы, которые задал бы сам себе на месте Костырева, если бы тот не знал всех обстоятельств, которые знал Анатолий Степанович. Он внутренне собрался, подготовил ответы на придуманные им самим вопросы и надеялся разойтись с милицией в считанные минуты.

— Садитесь, пожалуйста, — любезно пригласил его Костырев.

И вдруг Кабакову стало немного тревожно, защемило сердце. Он потянулся рукой к нагрудному карману пиджака, где лежал валидол, но вовремя одумался и опустил руку — они могут неправильно истолковать его жест, могут подумать, что он чего-то боится, давит на жалость.

— Анатолий Степанович, — осторожно обратился к нему Костырев, от которого не ускользнуло волнение посетителя. — Мы хотели бы услышать от вас, что вы думаете о гибели Шиловской.

— Что я думаю, — горько усмехнулся Кабаков, неожиданно вдохновляясь. — Я не думаю… В таком состоянии, в котором нахожусь я после смерти Евгении Викторовны, невозможно думать. Можно только рыдать, проклинать Господа Бога и… рыдать… Что вам сказать… Я потрясен. Я не просто потрясен — ошарашен, угнетен, поражен в самое сердце. Такая женщина погибла!.. Такая замечательная актриса! Какой у нее был талант! Нет, вы, человек, чуждый миру искусства, по специфике вашей профессии не можете понять всей масштабности и полноты ее дарования… Она была… Она была великой женщиной! Великой актрисой! И только ранняя трагическая гибель помешала ей завоевать мировую славу…

Внезапно расчувствовавшись, Кабаков смахнул незапланированную слезу и страдальчески приподнял брови. Увлекаясь, он начинал действительно верить в то, что говорил.

— Да-да, — воспользовавшись возникшей паузой, вставил Костырев, — мы понимаем и разделяем ваше горе… Но хотелось бы узнать… Скажите, как к Евгении Викторовне относились в театре? У нее были враги, завистники?

— У Женечки? Что вы! — Кабаков смутился. — Извините, что я ее так называю, но наша разница в возрасте и та дружеская близость, которая существовала между нами в течение долгих лет, дает мне право на это… Я отношусь к ней как учитель к любимой, лучшей ученице, самой талантливой. Я всегда гордился ею и поэтому… Нет! В театре все любили Евгению Викторовну. Она была наша ярчайшая звезда, этого не могли не признать даже завистники. Она была восходящей звездой на небосклоне нашего театрального мира, и никто не посмеет отрицать…

— Так, значит, все же у нее были завистники, — утвердительно сказал Костырев.

«Цепляется к словам», — решил Кабаков, но отступать уже было некуда, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Завистники? — переспросил он. — Понимаете, мы, люди творческих профессий, очень специфически относимся к чужому успеху, я даже сказал бы, ревниво… Матушка-фортуна иногда несправедливо обделяет одних и награждает других. Но Женечку все любили, просто души не чаяли. Вы, наверное, не знали ее при жизни. Какая это была женщина! Умница, красавица, интеллигентнейший, образованнейший человек! Ее невозможно было не любить! Она помогала молодым, начинающим актерам, поддерживала стариков — широчайшей души человек! Не было в театре ни единой души, желавшей ей зла. Она была эпицентром нашего театра, как бывает эпицентр взрыва или землетрясения — такая от нее исходила энергия.

— Вы можете назвать человека в театре, который был бы наиболее близок Шиловской?

— Да Боже мой, мы все были ей близки. Мы, наш театр — это одна семья, живущая единым духовным светом.

— Но кто-то ведь был ей наиболее близок?

— Да, конечно, — замялся Кабаков, но потом как будто вспомнил. — С Маргаритой Величко Евгения дружила еще с училища.

— В течение нескольких последних месяцев между ними наступило некоторое охлаждение. Вы знаете, почему?

— Вы хотите, чтобы я пересказал театральные сплетни, которые множатся, как грибы после дождя? — высокомерно спросил Кабаков. — Я не распространяю слухи!

— Но вы, как артист и руководитель театра, должны представлять картину человеческих взаимоотношений, сложившихся в коллективе.

Кабаков, пожевав тонкими лиловыми губами, вынужден был нехотя ответить:

— Да, перед гибелью Евгении между ними наметилось некоторое охлаждение. Понимаете, мне неудобно касаться этого, но… Вы меня вынуждаете. Женечка подружилась с одним молодым актером. Маргарита не поняла этой дружбы. И даже, извините, начала излишне утешать себя алкоголем, так что у нас с ней возникали конфликты на этой почве.

— Величко угрожала Шиловской?

— Ну что вы, я никогда не слышал от нее подобных высказываний!

— Величко при актерах Сорине, Ромашкиной и Гарбуз перед спектаклем «Таланты и поклонники» кричала, что убьет, как у нас записано, «эту дрянь, выпустит ей кишки».

— Марго так говорила? — растерялся Кабаков. — Я лично не слышал, но очень может быть… Я ее хорошо понимаю. Вы не знали Евгению Викторовну при жизни, но поверьте мне, она была очень сложным, гипертрофированно сложным человеком. Она шла напролом, тогда как надо было искать обходные пути. Она эпатировала всех своими поступками, когда надо было затаиться, шокировала словами, когда надо было промолчать. Такой уж она была сложный и непредсказуемый человек… Что-то в ней надломилось за последние несколько лет… Надо знать ее жизнь, как знаю ее я, чтобы не осудить за это. Она была очень сложным человеком. Адски тяжелым. Она могла высказать правду в лицо, когда никому не хотелось слушать. Могла поступить наперекор здравому смыслу, из одной прихоти. Могла поступить так, чтобы досадить кому-то, даже если ей это было невыгодно. Да, Женечка очень изменилась за последние три года…

— Наверное, у нее были неприятности?

— Неприятности? Это не то слово! Мне иногда казалось, что она коллекционировала своих врагов, как иная женщина коллекционирует побрякушки. Она безжалостно рвала и портила хорошие отношения даже с теми немногими, с кем они еще оставались.

— А с вами?

— Понимаете, я пожилой, опытный человек, — улыбнувшись, сказал Кабаков. — Я знаю Женечку около пятнадцати лет, помню ее еще совсем юной доверчивой девчушкой. Ничто и никто не может стереть этот ее образ из моей памяти, даже она сама. Но те люди, у которых не было такого мощного основания любить ее, как у меня, те люди начинали ее ненавидеть. Но только если она им позволяла это делать. Когда она хотела, она могла быть такой, что все окружающие были поголовно очарованы ею. Честно вам скажу, иногда и мне казалось, что ее невозможно любить, невозможно даже просто нормально относиться к ней — она все стремилась разрушить.

Отдышавшись, Кабаков достал из кармана платок, вытер высокий лоб, пятерней откинул назад волосы.

— Да, вам, конечно, трудно будет понять, но для нее даже лучше, что она умерла…

Услышав последнее замечание, Костырев удивленно вскинул брови. Ильяшин оторвался от бумаг и изумленно уставился на посетителя. Кабаков сообразил, что сказал нечто удивительное для его собеседников, и поспешил объясниться:

— Я хочу сказать, что так не могло долго продолжаться. Вы знаете, чтобы понять ее в последний период жизни, надо читать Достоевского. Не просто читать — любить, вычитывать до мельчайшего слова, до тончайшего нюанса. Она была как Настасья Филипповна — вся надрыв, вся надлом, кровоточащая рана, вся расхристанная, вся наперекор очевидной выгоде. У нее был прекрасный муж, но она вообразила, что он ее купил, как вещь, и решила, кажется, ему за это мстить. У нее была подруга, но Евгения, неизвестно зачем, из прихоти, отняла у нее возлюбленного — не знаю, зачем он ей понадобился. Она как будто все время шла ва-банк. Впрочем, наверное, все, что я вам сейчас говорю, вам не слишком понятно, это скорее область чистой психологии, тонких чувств.

— Нет, отчего же, — возразил Костырев. — А как же вы, Анатолий Степанович, сумели сохранить с ней добрые отношения?

— Ну-у… У нас возникали некоторые трения, но в целом….

— Вы одно время состояли в интимных отношениях с Шиловской…

— Ну что вы! Это не более чем театральные мифы. Легенды, так сказать. Я пожилой, солидный человек и…

— Я хотел бы, чтобы вы прочитали вот это, — прервал Костырев. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Он перекинул через стол сложенный вчетверо листок — последнее письмо Шиловской. Кабаков медленно, слегка дрожащими морщинистыми руками развернул листок. Потом достал из кармана очки, водрузил их на нос и стал читать, несколько отставя руку, как делают это дальнозоркие пожилые люди.

Дойдя до конца, Кабаков нарочито медленно сложил письмо и, подержав в руках долю секунды, положил перед собой. Тщательно скрываемое смятение отражалось на его лице. Он смотрел в пол, стараясь перебороть обуревавшие его чувства.

— Как вы думаете, кому адресовано письмо? — спросил Костырев, выждав, пока Кабаков справится с волнением.

— Мне трудно утверждать… Наверное, Владиславу Панскову, ее последнему другу… Я так думаю…

— А может быть, вам?

— Мне? — Кабаков неожиданно заволновался. — Ну что вы!.. Ни в коем случае!.. Нет-нет, ни в коем случае не мне. Это исключено… С какой стати? Я старый, пожилой мужчина. Как это может быть мне?..

— Скажите, вы кого-нибудь подозреваете в случившемся? — спросил Костырев.

— Я? Подозреваю? А разве не… — Кабаков растерянно смотрел на него. — Ведь, кажется, в письме ясно говорится, что… Я не понимаю…

— Обстоятельства смерти таковы, что версия самоубийства осложняется неоднозначностью причины смерти. Характер повреждений позволяет предположить, что самоубийство инсценировано. К тому же похищен ценный перстень старинной работы. Вы можете кого-нибудь заподозрить? Конечно, ваше мнение не для протокола и оно не выйдет за стены нашего кабинета.

— Да, но… Нет, решительно я не могу ни на кого указать. По-моему, вы ошибаетесь. На фоне нарастающей депрессии, на фоне надлома, надрыва она могла сама…

— Вы знакомы с книгой Шиловской?

Кабаков сглотнул и замолчал. К этому вопросу он не был готов. Он не понимал, к чему вести разговор о какой-то пустой и бестолковой выдумке полубезумной женщины. Это дело уже прошлое. Зачем милиции знать об этом?

— М-м-м… Евгения упоминала как-то о планах написать книжку, но я не придал этому значения. Глупая идея, никому не интересная… Она, кажется, хотела назвать ее… Кажется, «Обнаженная правда»… Я не помню.

— «Голая правда». И, насколько я понимаю, очень многие боялись появиться на ее страницах в качестве героев повествования.

— Да? Я не знал… Впрочем, мне опасаться нечего. Моя жизнь — давно открытая книга, в которой читают и досужие репортеры, и назойливые поклонники, и… милиция…

— Скажите, как вы провели утро двадцать шестого июня? — резко оборвал его Костырев.

— Кажется… — замялся Кабаков, заметно посерев лицом, — я был в театре, на репетиции.

— Вы запамятовали, Анатолий Степанович, — мягко поправил его Костырев. — В театре вы не были, администратор искала вас все утро.

— Ну, тогда дома… Да, я припоминаю, я вышел пройтись — у меня болела голова, а потом просидел весь день дома.

— Где вы гуляли? Вас мог кто-нибудь запомнить во время прогулки?

— Просто прошелся по улицам… Купил букет цветов…

— Где, каких?

— Белые розы, около метро «Арбатская».

— Во сколько это было?

— Около полудня или, может быть, чуть раньше. Я был приглашен вечером на прием в шведское посольство… Я не заходил к ней. Мы собирались у нее иногда по вечерам. Но утром… Утро — это не время для визитов, — пробормотал Кабаков и тут же спохватился: — Вы знаете, я сейчас подумал… У Женечки были не очень гладкие отношения с ее вторым мужем, Барыбиным. Очень непростые отношения. И может быть, он…

— Анатолий Степанович, вот я смотрю, ботинки у вас такие необычные. Что это за материал, позвольте полюбопытствовать? — внезапно доброжелательно улыбнулся Костырев.

— Не знаю, что-то вроде кожи, но только кожа какой-то рыбы. Купил по случаю. Говорят, шикарные ботинки, только американские миллионеры носят.

— Неужели? И какая же фирма делает такое чудо?

— Не помню… Я не интересуюсь такими вещами. Я не материалист. Моя сфера — духовная жизнь. Какая-то немецкая фирма, сложно так называется…

— «Ультангер»?

— Кажется, да…

— Ну что ж, — произнес, вставая, Костырев и добавил: — Вы не против, если понадобится, еще раз нас навестить?

— Конечно, конечно, — заторопился Кабаков. — Если такая необходимость возникнет, я всегда готов помочь.

Как только за артистом закрылась дверь, Ильяшин, бросив ручку, задумчиво протянул:

— Интересная ситуация… Юлит, виляет. То она у него святая, то чернее ночи. Да был он там, это ясно! Вы же помните, что девушка видела, как у двери Шиловской стоял мужчина с чем-то белым в руках. Он сам проговорился, что купил букет роз. Ясно как Божий день, что он там был! И ботинки у него те, что надо! Экспертиза же установила, что след в квартире убитой оставлен мужским ботинком фирмы «Ультангер»!

— А какие у тебя доказательства?

— Показания той девушки и след.

— Она видела мужчину только в профиль, сбоку и немного сверху, к тому же мельком и никак не сможет опознать его. Грош цена такой свидетельнице! А насчет следа… Кабаков может сказать, что заходил к Шиловской двадцать пятого или двадцать четвертого, оттого и следы остались! Тюрина утверждает, что она делала влажную уборку двадцать четвертого днем. След может быть несвежим. Представь, знаменитейший артист, да его вся страна знает и обожает — и мы его задерживаем. Даже без достаточных улик. Что будет? Ужас, скандал! Звонки от министров, вызовы к начальству… Значит, Костя, мы плохо работаем, раз у нас недостаточно оснований для задержания. Это не преферанс, где блеф приносит удачу. Тут игра посерьезнее…

— Но вы же видели, как он взволновался, когда вы сказали ему, что самоубийства никакого нет! — закричал Костя. — Значит, он заинтересован в этой версии! И потом попытался свалить вину на Барыбина — почувствовал, что запахло жареным. Никогда я не доверял этим артистам. На экране они святые, а чуть копни — кучу грязи обнаружишь. Неизвестно, что там между ними было. Может, на словах он ей учитель, а на деле небось решил за ней приударить и получил от ворот поворот… Я, конечно, не думаю, что это он действительно ее убил, но то, что он был у нее, — даю руку на отсечение.

— А факты? — коротко спросил Костырев.

— Да факты будут, — досадливо заверил его Ильяшин. — Главное, у меня интуиция работает. Был он там!

— Вот что, мечтатель, — вздохнул Костырев, — лучше ты завтра пойди и найди цветочницу около «Арбатской», у которой он, по его словам, покупал цветы. И поспрашивай около дома Шиловской, может быть, его там видели. Постарайся выяснить, во сколько он появился в театре и как отреагировал на известие о смерти — это очень важно.

— Хорошо, — покорно согласился Ильяшин.

— Что ж, параллельно будем разрабатывать версию о причастности Кабакова, — вздохнул Костырев. — Скорее всего, он только свидетель, который из своих соображений не хочет помочь следствию. Основная наша версия пока — Жмуров. Я надеюсь, что рано или поздно нам все же удастся на него выйти. Недаром он мельтешил в тот вечер перед домом Шиловской… Пока не знаю, каким образом, но замешан он в этом деле, чувствую, замешан… Надо проверить его связи в городе. Может быть, он затаился где-нибудь и хочет отсидеться, пока схлынет опасность. В таких условиях найти его шансов у нас мало. Очень мало…

Глава 16

АНАТОЛИЙ КАБАКОВ

Он очень устал за эти дни. Господи! Как он устал! По своему положению ему приходилось часто заниматься такой неприятной обязанностью, как организация похорон, но подобной усталости и боли, кажется, никогда еще не было.

Эта смерть была для него особенно тяжела. Не только потому, что погибшая Евгения Шиловская была, как выразились во время панихиды, его коллега. Нет, коллега — это всегда равноправное понятие. А она была его ученицей. Любимой ученицей и, можно сказать не кривя душой, лучшей ученицей. Он ею гордился. Тайно, не показывая вида, но гордился, как будто больше у него не было хороших учеников. Но Шиловская — это творение его рук. Это он научил ее не только неуловимому для постороннего взгляда профессионализму, но и научил толкаться локтями, кусаться и царапаться — без этого умения в театре не выжить. Но, Бог мой, как хорошо она выучила его уроки! Слишком хорошо…

Кабаков грузно поднялся с дивана и, шлепая босыми пятками по нагретому солнцем полу, поплелся на кухню. Как будто кто-то невидимый сжимает сильной рукой его сердце: надо выпить валокордина. Да, похороны такая нагрузка на нервы… Но все сошло благопристойно, грех жаловаться. Он постарался на славу, даже сама Евгения была бы довольна.

Кабаков уверен, покойнице понравились бы собственные похороны: огромное, несмотря на летнее время, время отпусков, стечение народа, некрологи в центральных изданиях, сообщения по телевизору (правда, не в новостных вечерних программах, а в дневном эфире) — это он лично постарался через своих знакомых на телевидении. Надо же, как высоко взлетела хорошенькая сероглазая малышка с короткой челочкой! Подумать только, ведь ей едва исполнилось тридцать! Таких похорон некоторые и в шестьдесят не дождутся!

Конечно, весь ажиотаж не дань ее таланту, глупо в это верить. Просто интерес к ней, искусно подогреваемый прессой, был на пике в последний год. Она сама старалась поддерживать его всеми силами. Когда слухи о ее персоне немного затихали, она как будто специально выдумывала что-нибудь новенькое, дабы в очередной раз потрясти разгоряченное воображение обывателя. Со стороны могло показаться, что последнее средство, которое было бы способно удержать ее на гребне славы, — это смерть. И Шиловская, рассчитав все до мельчайших нюансов, твердой рукой выбрала ее.

Такая крамольная мысль поразила его. Да, очень похоже на нее, что и говорить. Очень похоже. Надо подкинуть эту мысль следователю и его подручной, этой девчонке с наглым взглядом, которая в последнее время постоянно ошивается в театре. Пусть покопаются. Возятся там, возятся, Бог знает, до чего дойдут эти Шерлоки Холмсы… Вызывают повестками, пугают официальщиной: «Подпишите на каждой странице…» Он артист, творческий человек, он может наговорить в экстазе неизвестно что, а потом доказывай, что ты не верблюд.

Когда он неожиданно для себя ляпнул, что даже рад смерти Женечки, как вытянулись их лица! Они стали длинные, как у лошадей, когда они пьют воду из реки. Где им понять, что он выразился фигурально! Да, ее смерть была благом прежде всего для нее самой, но до такой крамольной мысли им не додуматься. Подобные тонкие душевные вариации не под силу этим человекам в футляре.

Он имел в виду совсем другое. Смерть для нее была благом, потому что она, бедная девочка, слишком запуталась в жизни, она слишком многого требовала от судьбы, слишком многие не любили ее за быстрый взлет, за искрометность, за талант (не Бог весть какой большой, но все же…), предрекая ей падение, столь же стремительное, как и взлет. С этой точки зрения ее смерть действительно была благом: она избежала падения. Она ушла из жизни внезапно и красиво, на гребне славы, как и подобает настоящей актрисе.

Слава Богу, что он, Кабаков, вне подозрений. Будь он чуть менее известен, не избежать бы ему пристального копания в личной жизни. Но он уверен, они побоятся пока залезать глубоко, побоятся его авторитета, его возраста, его связей. Если милиция очень будет надоедать, один звонок наверх избавит его от любопытства серопогонников.

Кабаков поджал нижнюю губу. Он искренне не понимает, зачем вообще это следствие. Кому оно нужно? Самой Евгении уже ничего не нужно. Теперь ей даже молитвы вряд ли помогут. А кому? Муж Шиловской, точнее, мужья даже рады, что все так неожиданно разрешилось. Разве что родители будут горевать. Да и Лелечка, когда вырастет, будет задавать вопросы. Только лучше ли, если на них ответит следствие? Он очень в этом сомневается.

Пока ему не в чем себя упрекнуть. Он все делал правильно. Кроме одного момента, воспоминание о котором вызывает у него приступ сильнейшей тахикардии. Лучше об этом пока не думать… Он все сделал правильно. Женечка была бы довольна, похороны — чуть ли не сильнейший повод для проявления всенародной любви. Она, наверное, сидя на небесах, с любопытством поглядывала вниз и щурила глаза, разглядывая давку в театре, где был установлен гроб для прощания.

Увидев ее нежное, даже чуть розоватое лицо, обрамленное крупными локонами светлых волос, утопающее в живых цветах (Кабаков сам принес огромную ветку зеленовато-розовых орхидей), он подумал: как будто спящий ангел! Кажется, вот-вот взметнутся ресницы, в лукавой полуулыбке изогнутся губы, и она усмехнется… Интересно, где она, в аду или в раю? Он никогда об этом не узнает… По крайней мере, пока они там не встретятся. Неужели встреча их скоро состоится?

Кабаков поежился. Накапал себе сорок капель — в два раза больше, чем рекомендуется, — он в таком состоянии, что передозировка ему не повредит. Он уже не в том возрасте, когда можно легко и кощунственно думать о такой материи, как смерть.

Чуть ли не самое болезненное в шумихе, поднятой вокруг ее смерти, сама фраза «трагически погибла». Странная фраза… Верная, правильная, ведь смерть всегда трагична. Но в такой формулировке есть глубоко завуалированная неправда — вряд ли кто-либо узнает, что же в самом деле произошло. Несмотря на все потуги милиции.

У нее слишком много врагов, чтобы все поверили, что она по собственной воле пожелала уйти в мир иной. Не все говорят, но все думают, особенно в театре, что ей помогли расстаться с жизнью. Людям рты не заткнешь. Они болтают и будут болтать. Пока постепенно не забудут и Шиловскую, и все, что с ней связано.

У него спрашивали, не было ли у нее врагов. Ну как можно ответить на этот вопрос! Сначала он, как и положено руководителю, ответил неискренней фразой, что эту женщину невозможно было не любить. Потом, через несколько минут отрывистого разговора, он уже самолично уверял, что эту женщину невозможно было любить, и поэтому врагов у нее было больше, чем друзей. А друзей к моменту ее гибели не осталось, кажется, совсем.

Даже ее лучшая, самая старинная подруга Маргарита Величко, и та шипела при одном упоминании ее имени, как кошка, которой наступили на лапу. Даже глупышка Пансков, вначале с удовольствием изображавший роль возлюбленного и при каждом намеке на их связь гордо надувавшийся от собственного успеха, позже стушевался и обходил все упоминания о ней выразительным молчанием. Что же говорить о тех, кто никогда не числился в ее друзьях… Среди них можно найти немало людей, которые отлично подходили на роль убийцы.

Кроме него. Да-да, кроме него одного… На него не может пасть даже тени подозрения. Что такое для Шиловской был Кабаков? Немногие знают ответ на этот вопрос. Знают только посвященные в тайну. А для широкой публики ответ прост: учитель, руководитель театра, может быть, друг… Надо уточнить: кажется, единственный в последнее время друг… Но кроме всех этих громких, но малозначащих слов, еще и то, которым она никогда не смела его называть: любимый. Да-да! Без ложной скромности, любимый. И отец ее ребенка, этого тоже нельзя забывать. Для женщин это очень важно…

Кабаков полез в ящик письменного стола. Расшвырял горы незначащих бумаг, записок. После смерти Веры, его преданной жены, все пришло в такое запустение… Надо будет навести порядок… Если с ним что-нибудь случится, тут могут найти много вещей не для всеобщего обозрения…

Отодвинув черный вороненый пистолет, подаренный ему давным-давно верным поклонником, он достал небольшую фотографию. На ней ясно улыбалась пятилетняя девочка с льняными кудрями и кнопкой курносого носа. Лоб у нее был высокий, чуть широковатый — кабаковский. И у его двоих детей от Веры тоже такие лбы. Характерная примета, ее не скроешь…

— Хорошая девчушка, Лелечка… — Умиленно улыбаясь, Кабаков помягчел лицом, и из его глаз, окруженных сеткой расходящихся морщин, вырвалась на свободу внезапная слеза.

Жаль, что он никогда не сможет назвать ее своей дочкой. Его последнее, никому не известное дитя… Дитя, теперь не имеющее ни отца, ни матери…

…Кто бы мог подумать, что она решится на такое, отчаянная баба. Будучи замужем за своим художником от слова «худо», она осмелилась зачать ребенка от человека, который никогда бы не стал отцом ее дочери. Он поздно, слишком поздно узнал об этом, когда уже ничего изменить было нельзя…

…Она пришла к нему мокрая от дождя, с обвисшими жалкими сосульками волосами, некрасивая, с расплывшимся в жалкой гримасе ртом. Когда же это было? Кажется, тоже летом. Ну да, Олечка родилась поздней осенью, значит, все-таки летом. Семья Кабакова отдыхала тогда на даче, он один томился в пыльном душном городе, одуревшем от адской жары. И вот дождь, внезапный звонок в дверь, она…

— Я пришла к тебе, — сказала Евгения, снимая насквозь вымокший плащ. — Мне больше некуда идти…

Нельзя сказать, что он был очень рад ее приходу. В последнее время их отношения стали тяготить его. Но она была так несчастна…

— Что-нибудь с Руфом? — участливо спросил он, вытирая ее мокрое лицо, с которого все катились и катились крупные дождевые капли. Она молча кивнула. — Что такое, очередной скандал? Нет денег?

Евгения отрицательно замотала головой. Доверчиво приникла к нему. Так прижимаются, когда ищут защиты.

— Что такое, малышка? — спросил он участливо. Правда, их отношения стали прохладнее в последнее время… Но Вера и дети на даче… Почему бы им…

— Положи руку вот сюда. — Она взяла его руку и приложила ее к своему упругому животу.

К ужасу своему, он ощутил под туго натянутой кожей какое-то глубинное движение. Медленно, но неотвратимо осознавая, что это значит, он остолбенел.

— Это твой ребенок, — шептала она, тщательно выискивая на его лице признаки радости. — Ты рад, Толик? Скажи…

Он ничего не ощущал, кроме ужаса. Кроме ужаса и страха перед ней. Кроме ненависти и чувства опасности, которое исходило от нее, как от мчащегося на полных парах поезда.

— Почему ты думаешь, что он мой? — Глупее этого вопроса нельзя было придумать.

— Я не думаю, я знаю точно. Помнишь, тогда, на гастролях в Норильске…

— А твой муж…

Она резко отмахнулась от его слов, как отмахиваются от назойливой мухи, и сказала с обидой:

— Глупости говоришь… При чем тут он…

— Что ты собираешься делать?

— Ничего.

— Как ничего?!

Тогда он понял, что слишком близко позволил себе подойти к жерлу вулкана. Когда мужчина в пятьдесят пять лет, имеющий имидж образцового семьянина, неожиданно становится отцом, хорошего не жди… Внезапно он осознал, что все это время, все последние годы, она планомерно, продуманно завоевывала его, продвигаясь шаг за шагом к намеченной цели. Сейчас она находилась почти в конце своего завоевательского похода. Заключительная сцена была разыграна как по нотам: жалкое лицо, мокрые волосы. Можно биться об заклад, что она специально долго стояла около подъезда под дождем, чтобы приобрести как можно более трогательный вид — она знала его врожденную сентиментальность и мягкосердие.

Ему стало жутко. Будет скандал. Грандиознейший скандал. Узнают все — Вера, дети… В театре, наконец… В газетах появятся ехидные заметки…

— Ты сошла с ума… — только и смог он выжать из себя.

— Анатолий Степанович, — резко и зло сказала Евгения, твердо чеканя слова. — Если вы боитесь, что я потребую жениться на мне, то вы заблуждаетесь. Мне не нужны ваши жертвы…

Она сделала рукой отталкивающий его жест и отошла к окну. Из глубины комнаты ее контур казался выразительным черным пятном с резкими краями. Она все делала так, как он учил ее когда-то. Она была его лучшей ученицей, его гордостью.

— Женечка, милочка, как же так… — растерянно бормотал он, чувствуя себя предателем, слабым, никчемным человеком, но никак не мужчиной, ответственным за поступки. — Ты же знаешь, у меня Вера, дети… Я не могу…

Он чувствовал себя трусом, подлецом, преступником. Как школьник, виновный в гибели пойманного воробья, которого он затискал до предсмертного сипа из раскрытого клюва. Он хотел бы все исправить, если это возможно. Он думал, как она несчастна в этой ситуации, бедная, милая девочка, мать его ребенка…

Такие мысли крутились в его голове, пока, подняв растерянное лицо, он не заметил сияющий торжествующий взгляд. Тогда он еще не понимал в полной мере, а лишь подспудно подозревал — она совсем не столь несчастна, как можно предположить. Едва только Евгения заметила тень недоумения, скользнувшую по его лицу, она умело потушила сияние в зрачках, снова стала грустной и жалкой. Ее опять хотелось спасти, ей опять хотелось помочь…

Теперь, через столько лет, Кабаков понимал, что беременность была точно рассчитанным ходом, Это был вечный мат, поставленный умелым шахматистом. Ученик победил учителя. Она одним махом стала из ученицы женщиной, которая до конца жизни будет иметь над ним огромную власть. Власть, которую нельзя разрушить, от которой нельзя скрыться — она мать его ребенка.

Теперь всю жизнь он вынужден будет нести огромное чувство вины по отношению к ней и к маленькой Олечке. И эта вина, которая в нем сохранится до смерти (она точно рассчитала), сплела такие силки, из которых ему уже не выпутаться. Единственное, что ее оправдывало, — это то, что силки были сплетены с любовью. Именно с любовью.

Сначала он подозревал в ее поступке деловые соображения, желание обеспечить себе место около него, но впоследствии убедился — что угодно, но только не расчет руководил ее действиями. Как только беременность стала слишком явной, она ушла из театра, уехала к родителям и там провела время, достаточное, чтобы его опасения относительно того, что их связь раскроется, развеялись как дым.

Она появилась много позже, бледная, измученная сидением с маленьким ребенком и вечными скандалами с его мнимым отцом. Кабаков тогда тщетно пытался ей помочь. Евгения отвергала его денежную помощь, снималась в каких-то эпизодах, пробавлялась на вторых ролях, может быть, из гордости, а может быть, для того, чтобы он сильнее чувствовал груз своей вины. А потом ее заметили, стали приглашать сниматься. И только после того, как она ощутила свою нарастающую с каждым годом силу, Шиловская согласилась вернуться в театр. Чтобы каждый день быть рядом с ним — так теперь считал Кабаков.

«Да, она любила меня, — удовлетворенно подумал Кабаков с гордостью бывалого ловеласа. — Любила одного меня всю жизнь, с первого курса училища».

Это он знал точно, именно потому, что Евгения никогда не говорила ему слова любви. Он ощущал это ежеминутно, ежесекундно, начиная с того давнего времени, когда он, мастер, уважаемый актер, входил в комнату для занятий и ловил на себе упорный взгляд серых, распахнутых настежь, обожающих глаз. И потом все эти годы она не стремилась давать ему доказательства любви, может быть, даже стыдилась ее, но любила так, что если бы он вздумал позвать ее, то, конечно, она бы пошла за ним и в огонь, и в воду, и сквозь медные трубы… Впрочем, медные трубы — это была ее специализация.

С годами бурные страсти пошли на убыль. Кабаков быстро постарел и после смерти жены выглядел отвратительно. Он даже не предполагал, что такая молодая женщина, как Евгения, захочет разделить с ним остаток жизни. Она развелась со вторым мужем. (Немало вытерпел, должно быть, бедняга, под ее каблуком!) Утешала Кабакова как могла — верный, нежный, преданный друг.

Они гуляли в Нескучном саду. Под ногами шуршали ворохи ржавой ломкой листвы, задувал холодный северный ветер, грозивший мокрым снегом.

— Анатолий Степанович, вам нужен уход, вам нужна забота, женская забота, — говорила она, заботливо кутая его горло в толстый колючий шарф. — Я хотела бы помочь вам справиться с одиночеством… Я очень хорошо знаю, что это за штука… И Лелечка была бы тогда с нами…

И он, убеленный сединами человек, которому уже нечего бояться, кроме смерти, вдруг испугался. Ощутил забытый, подкожный ужас, сходный с тем, который испытал пять лет назад. Снова ощутил чувство вины, которое тлело в нем все эти годы, и паническое, острое желание сбежать.

Ему представились насмешливые разговоры по поводу их брака. Сплетни о долгой связи, будто бы тянущейся еще с училища, разговоры о том, что во время гастролей по стране они… Известие о том, что он отец Олечки Шиловской… Именно он, а никакой не Руф Батаков, угрюмый бородач, вечно пахнущий разбавителем для красок!

И это именно в тот момент, когда он вот-вот должен получить незаслуженно обходившее его долгие годы звание народного артиста! Когда в правительстве подали представление на орден! Когда его должны выдвинуть в лауреаты Государственной премии!

Его ужасу не было предела. И вся его благополучная жизнь может быть разрушена в один момент. Все итоги его долгой трудной артистической карьеры пойдут прахом, потому что эта женщина… Кто знает, что ждет его после! Он пожилой человек, ему хочется спокойной старости и заслуженного уважения, а в браке с Евгенией покой ему будет только сниться! Кабаков прожил долгую, далеко не безоблачную жизнь, и теперь ему не хотелось в одночасье лишаться покоя и уважения окружающих.

Тогда же, после неудачного разговора о женитьбе, Шиловская, сделав вид, что ничего не произошло, мимоходом сообщила, что пишет некую небывалую по силе разоблачения и обнаженности книгу…

— Я ведь, Анатолий Степанович, сейчас писательством занимаюсь понемножку, — поделилась она в один из дружеских вечеров в компании «своих».

— Что же, Женечка, ты пишешь, стихи небось? А? — снисходительно спросил он, довольный, что более никаких поползновений на его свободу не предвидится.

— Стихами такое не скажешь, — туманно сообщила Евгения, грея в ладонях бокал с шампанским. — Я назвала бы это лирической прозой… Впрочем, кажется, получится больше прозы, чем лирики.

— О, Женечка, почитай нам что-нибудь, — просили наперебой друзья.

— Не знал, не знал, что ты писательством балуешься, — добродушно засмеялся Кабаков. — Про любовь, наверное, пишешь. Про страдания…

— А как же без них, без страданий… Но пишу в основном про свои страдания… От разных людей… Пишу про моих близких и не очень близких друзей, мужей, любовников…

Она уставилась на него испытующим взглядом: понял ли? И улыбнулась лукаво уголком губ: понял. Кабаков замер. Что-то еще она задумала?

— Что же, и про меня пишешь? — И сразу добавил поспешно: — Я же твой давний друг…

— Конечно! Вам и будет посвящена эта книга. Или нет, постойте, вы будете главным героем этой книги. Точнее, одним из главных героев… И знаете, как она будет называться?

— Интересно услышать, — произнес Кабаков, бледнея от дурных предчувствий.

— «Голая правда»! — с торжеством воскликнула Евгения и невинно склонила голову к плечу. — Ее главным достоинством станет то, что в ней не будет лжи. Только правда. Много правды. Кое-кому покажется, что даже слишком много…

В комнате, недавно столь уютной и теплой, пробежал как будто холодный ветерок. Каждый воспринял сказанное на свой счет. У Кабакова сердце упало куда-то в живот и там лежало холодной, замершей от страха лягушкой.

Владик Пансков забегал глазами и тревожно забарабанил пальцами по гладкой поверхности стола.

«Ему-то чего бояться, — мимоходом подумал тогда еще Кабаков. — В любимчиках же вроде ходит… Боится, значит, есть, что скрывать».

Очнувшаяся от дум Марго Величко нахмурилась, соображая, чем это ей может грозить. От лучшей подруги каких только сюрпризов не дождешься…

— Там будут неожиданные открытия, объяснения многих загадок, разоблачения… — продолжала Евгения, вдохновенно глядя в окно. — Там не будет парадных портретов со всеми регалиями — только правда!

— Ну, Женечка, это скорее натурализм, — только и промямлил Кабаков.

— Скорее натурософизм!

— Хоть конем называй, только в сани не запрягай. Но хоть меня-то ты пощади, я уж седой в твоих разоблачениях фигурировать, — полушутя-полусерьезно взмолился Кабаков. — Зарежешь ведь без ножа!

— Вас? Ну что вы, Анатолий Степанович! Вы будете единственным положительным героем моей книги. О вас — только хорошее. Только слова любви и благодарности…

Поговорили об этом, пошутили и вроде бы забыли. Все, но не осторожный Анатолий Степанович. Ему от обещания любимой ученицы в голову стали лезть всякие дурные мысли. И видения. Снилось ему, что встречает он знакомого министра, а тот ему говорит, по-приятельски тряся руку:

«Ну, как там твоя молодая женушка, шалун ты этакий! Плейбой! Молодец, молодец! И когда только дочку успел смастерить! А как скрывал, скрывал-то! Да, молодец! Наш пострел везде поспел…» И прочие нескромные намеки. Да ладно бы шутки, а то ведь и что другое может нежданно-негаданно вылезти…

Но постепенно он успокоился. Только иногда во время их встреч, становившихся все более редкими, он игриво спрашивал:

— Как твоя книга, Женечка? Пишется ли?

— А как же, Анатолий Степанович! Пишется, — улыбалась Евгения, умело краснея.

— Ну, успеха тебе на литературном поприще, — щурился Анатолий Степанович, в глубине души желая ей противоположного.

Так бы он и перестал беспокоиться, если бы случайно не наткнулся на толстую клеенчатую тетрадь в ее гримерке. Впрочем, имея дело с Шиловской, нельзя было уповать на случайность. Она не любила случайностей.

Евгения находилась на сцене. Оттуда доносился отдаленный гул рукоплесканий, приглушенная музыка. В этот вечер давали, кажется, «Взрослую дочь молодого человека».

Он зачем-то заглянул к ней и заметил тетрадь на столике около зеркала. Кабаков взял ее в дрожащие старческие руки, рассеянно пролистал страницы. Увидел свое имя.

Перед глазами внезапно поплыло, защемило сердце. Медленно оседая, он рухнул на стул, держась руками за левую сторону груди. Сквозь глохнущий и меркнущий свет и внезапно навалившуюся глухоту Кабаков различил отдаленный взрыв аплодисментов — конец второго действия. Яркий свет лампы потух в его глазах, и он, корчась от незнакомой сабельной боли, провалился в черную яму.

Конечно же она увидела раскрытую тетрадь и все поняла. Поняла и стала еще более участливой и предупредительной к нему. Приносила цветы и фрукты, пока он болел, говорила комплименты, передавала лестные отзывы. О книге больше не упоминала. Но он не верил заверениям в вечной дружбе и относился к ее появлениям с опаской.

Выздоровев, Кабаков собрал в кулак остаток жизненных сил и решил: надо действовать. Только как старому больному человеку выдержать неравный бой с молодой, полной энергии противницей? Выйти с открытым забралом? Действовать из засады? Скрываться, как она, под маской преданного друга? Или объявить безоговорочную капитуляцию? Кабаков ни на что не мог решиться. Ему было страшно и неоткуда ждать помощи.

Но Шиловская, почувствовав беспокойство учителя, сама напросилась на встречу. Она подошла к нему после утренней репетиции, дружески взяла под руку и, интимно прижимаясь плечом, нежно спросила:

— Как ваше сердце, Анатолий Степанович? Что говорят врачи?

— Все в порядке, Женечка, — сказал он, стараясь казаться этаким бодрячком.

— А у меня к вам просьба, — просительным голосом проговорила Евгения, и ее лицо приняло нежное искательное выражение. — Я закончила книгу. Помните, я рассказывала вам о ней? Теперь мне нужно, чтобы кто-нибудь оценил ее с точки зрения литературы. К знатокам мне обращаться стыдно, все же в первый раз. А вы ведь известный мастер слова… (Кабаков в молодости тоже пописывал.) Не возьмете ли вы на себя труд вынести веское суждение профессионала?

Трепыхаясь, сердце болезненными толчками отдавалось в горле. Кабаков напрягся. Что это, вызов на бой или сигнал к отступлению неприятеля?

— Конечно, Женечка, благодарю за честь, — сказал он, заметно оживившись. — Я сам хотел бы прочитать, как ты меня раздраконила.

— Ну что вы! Вы же знаете мое кредо: ничего, кроме правды. Голой правды, — невинно заметила Шиловская.

— Что ж, неси, почитаю. Скажу все, что думаю. Милости от меня особой не жди, кроме правды, ты тоже от меня ничего не услышишь…

— Понимаете, Анатолий Степанович, у меня все от руки написано. А почерк ужасный, вы знаете. Вам с вашим зрением будет трудно разобрать… Давайте лучше я вам вслух почитаю.

Кабаков вынужден был признать, что она права. Действительно, он не сможет справиться с рукописным текстом.

— Так я вас завтра жду? Утречком, на свежую голову? — спросила она, выжидательно глядя на него.

— Хорошо, Женечка, я приду, — покорно согласился он.

— Приходите, я буду одна. Мой прирученный Цербер, Мария Федоровна, отправится за покупками, и никто нам не помешает. Ее часов до трех не будет, времени нам хватит.

— Хорошо, Женечка.

— Только, Анатолий Степанович, я могу не услышать звонка, он очень тихий. Но дверь будет открыта для вас. Так что заходите, не стесняйтесь. Хорошо?..

Кабаков плохо спал эту ночь, внутренне готовясь к чему-то ужасному. Просыпался от света луны, брел на кухню пить лекарство и снова забывался зыбким тревожным сном.

Утром, встав ни свет ни заря и наскоро побрившись, он томился, поглядывая на часы, гадая, во сколько прилично отправиться к ней, и мелко дрожал от дурных предчувствий. В половине двенадцатого Кабаков завязал галстук и вышел на улицу. Чтобы успокоиться, он решил пройтись пешком. Путь был неблизкий. По дороге он купил букет белых роз и через полчаса, унимая поднявшееся сердцебиение, уже стоял около ее дома. Щебетали птицы в кронах высоких деревьев. День обещал быть жарким.

Тяжело ступая, Кабаков поднялся по лестнице. Прислушался. За дверью было тихо. Пригладил руками седые волосы, внезапно ставшие влажными от пота. Ну, что тянуть, пора…

Он нажал кнопку звонка и приготовил на лице радостную улыбку. Никто не открывал ему. Наверху хлопнула дверь, и быстрые шаги стали спускаться по лестнице, отдаваясь оглушительным стуком каблуков. Глупо будет, если кто-нибудь увидит, как он, народный артист, без пяти минут лауреат Государственной премии, с огромным букетом розовато-белых роз, как робкий десятиклассник, топчется на пороге, не решаясь войти. Если бы не цветы… С ними совсем стыдно торчать у двери. Что подумают, если увидят его! Как жених…

— Что же это, не открывают, — растерялся Кабаков, и внезапно в уме всплыли последние слова Шиловской что-то насчет двери, которая будет незаперта.

Несколько секунд он растерянно топтался на коврике, не решаясь войти. Гремящие по лестнице шаги все приближались, пугая его гулким эхом, многократно отражавшимся от стен.

Кабаков решился.

Он вытер ноги о половичок у порога, решительно повернул ручку двери и вступил в тревожный полумрак большой прихожей.

— Женечка, — крикнул он в пустоту притихшей квартиры. — Я пришел!

Ответом ему была мертвая тишина, нарушаемая только звуком капающей из крана воды…

Глава 17

НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

— Добрый день, разрешите? — проговорила темноволосая женщина с восточными чертами лица, заглядывая в кабинет. В руках она держала повестку.

Маргариту Величко Лиля часто встречала между репетициями и перед спектаклем, появляясь в театре по делам расследования. Она помнила ее несколько изможденное, хищное лицо с желтоватой кожей, туго натянутой на высоких скулах. Но сейчас Величко явно перестаралась. Отечные мешки под глазами были тщательно замаскированы, мазки румян грубовато смотрелись в солнечный ясный день — она явно переборщила со своим желанием выглядеть уверенно. Так перед спектаклем на лицо накладывают толстый слой краски, и от этого оно напоминает гипсовую маску, раскрашенную в яркие цвета.

«Что-то она слишком спокойно держится», — заметила Лиля.

— Ее смерть была так неожиданна для меня… Это такой шок, такой шок, — произнесла Величко. Ее лицо приняло выражение сдержанной горести. — Мы с ней были подругами более двенадцати лет, и вот… Я не могла поверить, что она решилась на такое. Женя так любила жизнь, — продолжала Величко, закуривая и картинно отставляя руку с длинными пальцами, в которых была зажата тонкая сигарета. — Тем более, что она ожидала важных перемен на личном фронте и…

— Каких перемен?

— Она собиралась замуж.

— За кого, за Панскова? — изумилась Анцупова.

Густо накрашенный, цикламеновый рот Величко слегка перекосился, глаза помрачнели, и в них короткими опасными вспышками мелькнуло раздражение.

— Нет, он никогда бы на ней не женился. Жить с Ней — все равно что построить себе дом на склоне действующего вулкана. Нет, они с Анатолием Степановичем… Они были близки долгие годы…

— А что, разве Кабаков сделал ей предложение?

— Нет, но, кажется, собирался. По крайней мере, Женя явственно намекала, что это со дня на день случится.

— Скажите, как и когда вы узнали о смерти Шиловской?

— Я же вам говорила. Мне позвонила наш администратор Алла Сергеевна и все рассказала… В тот самый день, часа в три…

— А где вы провели утро двадцать шестого?

— Дома. Я же вам говорила.

— А кто может подтвердить, что вы были именно дома?

— Как кто? — заволновалась Величко, ее голос звучал растерянно. — Я живу одна, и у меня нет соседей, которые бы следили за каждым моим шагом. Вы что же, меня подозреваете?..

Ее глаза расширились в изумлении, и она растерянно переводила взгляд с лица собеседницы на бумаги, лежащие на столе.

— Какие отношения у вас были с Шиловской?

— Какие отношения… Нормальные. Нет, я, конечно, понимаю, что в театре вам наговорили семь бочек арестантов, но это всего лишь сплетни, слухи!

Величко волновалась. Губы ее дрожали, руки тряслись мелкой дрожью, с сигареты, которую она давно уже не подносила ко рту, на светлый летний костюм сыпался пепел.

— Я поняла, на что вы намекаете, — наконец выдавила она из себя. — Да, у нас иногда случались разногласия, мелкие ссоры, но… Поймите же, у нас никогда не было такой вражды, из-за которой я могла бы… Но… Я не смогла бы ее убить, даже если бы страстно желала этого. Понимаете, я просто не смогла бы!

— Почему?

— Она… Она была значительно сильнее меня. Не в физическом смысле, а как… Как личность. Она… Она иногда на меня действовала, как удав на кролика. Стыдно признаться, но я в последнее время ее немного побаивалась. Но в самые последние дни отношения у нас стали налаживаться. Она намекнула, что один человек, который меня сильно интересует, что он… Короче, что она оставит его в покое.

— О ком шла речь? О Панскове?

— Да… Она и Анатолий Степанович, кажется, собирались пожениться… У нас просто больше не оставалось повода для ссор, ведь я ей всегда во всем уступала.

— Когда она сообщила вам о своих планах?

— Женька позвонила мне вечером, накануне своей гибели, и намекнула, что завтра все решится.

— Она звонила вам? Когда? Во сколько?

— Около двенадцати ночи.

— Как, какими словами, в какой форме она об этом сказала?

— Она объяснялась как-то странно, больше намеками, что-то недоговаривала. Смеялась, уверяла, что завтра будет исторический день и у многих глаза на лоб полезут от того, что они узнают. Да, она как-то странно нервно хихикала, как будто ее разбирал смех. Я еще подумала, не истерика ли с ней, может, выпила лишку, но не решилась спросить прямо. Она сказала, что завтра будет и для меня радостный день. Что она преподнесет мне его в коробочке, перевязанной ленточкой. Она сказала, что завтра — или пан или пропал, но, конечно, будет пан, потому что пропасть она не может…

Величко устремила задумчивый взгляд в сторону.

— Она что-то еще болтала, ей явно хотелось меня заинтриговать. Но был поздний вечер, я устала, выпила снотворное, и мне было не до разговоров. Я слушала невнимательно, ведь то, чего мне хотелось больше всего на свете, она уже пообещала. А если уж Женька обещала, то можно было рассчитывать на ее слова… Я подумала, что у них с Кабаковым наконец что-то решилось и речь идет только об официальной помолвке. Неужели он в последний момент отказался?.. Вечером накануне Женька приглашала Анатолия Степановича к себе, как я думала, для решительного разговора, и, наверное, между ними что-то произошло. Она решила ему отомстить. Своей смертью.

— Шиловская приглашала Кабакова к себе? Вы не ошибаетесь?

— Естественно, я не ошибаюсь. Я слышала это собственными ушами. Перед вечерним спектаклем она сказала, что хотела бы почитать ему главы своей идиотской книжки, и они договорились, что утром он придет к ней.

— Вы сказали, что она отомстила ему своей смертью. Вам не кажется, что это более чем странная месть?

— Странная? — поджала губы Величко. — Понимаете, Анатолий Степанович из породы самоедов. Он — человек с гипертрофированным чувством вины. Ведь тогда бы он мучился всю оставшуюся жизнь от сознания, что является причиной ее гибели. Так больно ударить человека, ударить под дых — в Женькином стиле. Тогда бы он уж точно не забыл бы о ней ни на минуту — она хорошо его изучила. И все так бы и произошло, но… Я слышала, что говорят об убийстве. Если это так, то это очень странно. Очень странное убийство. Может быть, все же она сама, а?

— Нет, — категорически отрезала Лиля. — Она не сама. Ей помогли. А вы думаете, что Кабаков действительно переживал бы, если бы был убежден в том, что она погибла из-за него?

— Конечно, ведь они так долго были близки. Кто-кто, а уж я знаю это. Он любил ее. Но не до такой степени, чтобы жениться.

— Скажите, могло выяснение отношений с Кабаковым перейти в конфликт?

— Он осторожный человек. Он не трус, но осторожный, я знаю. Он не стал бы выплескивать свои эмоции, тем более перед ней. Если бы даже он и решился на такой шаг, то поступил бы более хитро. Например, отравил бы ее… Или толкнул с моста… Короче, предпринял что-нибудь такое, что было бы похоже на несчастный случай… Нет, я говорю глупости. — Величко резко тряхнула головой. — Это исключено.

— Хорошо, а Пансков? Они могли поссориться?

— Владик? — Лицо Маргариты расплылось в нежной улыбке. — Ну что вы! Он такой кутенок… Да он ее боялся больше всего на свете! Что вы, поднять руку на Евгению! Он бы умер от ужаса, только подумав об этом. Нет, он не такой, совсем не такой. Он нежный, робкий мальчик. Тихий, романтический. Он скорее умер бы сам, чем решился убить человека. Нет, Владик — это исключено. Можете вычеркнуть его.

— Откуда? — удивилась Лиля.

— Из вашего списка подозреваемых.

Лиля посмотрела на лицо собеседницы и неожиданно для себя решила, что Величко говорит правду. Уверенность, непрочно державшаяся на лице посетительницы в начале их разговора, как маска, сменилась твердой решимостью выдержать напор подозрений. Что вызвало такую отвагу у нее? Действительно ли сознание невиновности? Уверенность в том, что у них нет доказательств? Может быть, знание истинного преступника? Или желание выгородить возлюбленного? Пока Лиля не знала, на какой версии следует остановиться.

— Спасибо за помощь, — произнесла она, выходя из задумчивости.

Величко вышла из кабинета твердым шагом на негнущихся ногах. В коридоре еще долго не затихал, постепенно удаляясь, стук ее каблуков, и Лиля механически прислушивалась, как прислушивалась бы к тиканью часов.

Листая тетради Шиловской, Лиля присела на край стола и стала осмысливать то, что она узнала. Итак, у Кабакова была назначена встреча с убитой именно в то утро. Интересно, почему он так тщательно скрывает свое рандеву? Скрывает, потому что был там, вне всякого сомнения. Не стоит пока пугать его, сообщая, что милиции этот факт известен. Кабаков может загодя продумать оборонительную тактику. Лучше собрать компрометирующие факты и разом выложить их перед ним, чтобы он не смог отпереться.

Интересно, Величко уверена в том, что Шиловская задумала на двадцать шестое июня какую-то авантюру. Она решила, что состоится помолвка Кабакова и Шиловской. Почему об этом не рассказал сам Кабаков? Могла ли Шиловская иметь в виду, что в этот день она своей помолвкой или своей смертью одним махом покончит со всем — с жизнью, с запутанным узлом отношений с надоевшим Пансковым, с Кабаковым, отцом своего ребенка? Да и второго ее мужа нельзя забывать, с ним, кажется, отношения тоже подошли к пределу, за которым — только устранение одного из участников, физическое или психологическое…

Неужели Шиловская действительно решила отравиться? Отравиться, чтобы навсегда заставить Кабакова думать о себе? Лиле такой поступок казался совершенно непонятным и потому почти невозможным. Почти. Все дело в слове «почти», ведь кроме фактов, которым она всегда старалась верить, были еще подспудные мотивы, недоступные поверхностному взгляду. Пожалуй, Величко права. В самоубийстве Шиловской нет ничего невозможного.

Но дело в том, что это не самоубийство. Только в этом.

Глава 18

«ГОЛАЯ ПРАВДА» О МСЬЕ ДЕ КАБАКАНЕ

«Интересная фигура этот Кабаков, — размышляла Лиля. — Что за отношения у них были? Любопытно, что написала о нем Шиловская… Раздраконила, наверное, почем зря. Что ж, почитаем…»

Открыв клеенчатую тетрадь, Лиля поудобней устроилась на стуле и, подперев голову рукой, углубилась в чтение:

«…Мне легко писать о тех людях, которые ушли из моей жизни и теперь для меня никто. Имя им — легион. Теперь я их не боюсь, потому что от них не завишу. Они не могут мне ничего сделать. Они не могут меня больно ударить, потому что меня «били» так долго и часто, что я одеревенела от ударов. Они не могут меня предать, потому что я уже предана. Они не могут смешать меня с грязью, потому что я уже смешалась с ней — тем, что демонстрирую себя в нижнем белье вам на потеху и для вашего удовольствия.

Итак, теперь (наконец-то) впервые в жизни я свободна — говорю что хочу в лицо самым значительным людям, а они молчат. Молчат, потому что я говорю правду, а они ее скрывают, потому что я свободна, а они нет, потому что я уже не чувствую ценности своей жизни, а они только вошли во вкус, потому что они — трусы! Попробуйте и вы, дорогие любители грязного белья, обнажиться, как обнажаюсь перед вами я… Попробуйте! И вы узнаете ни с чем не сравнимый, пьянящий вкус разоблачений, пряный, чуть горчащий вкус, немного припахивающий… смертью…

Я смеюсь героям моей книги в лицо, вспоминая, что они панически боятся любого упоминания о своих нечистоплотных делишках. Я вспоминаю их смешные лица, вытягивающиеся до самых колен, в те сладчайшие моменты, когда я намекала на то, что все тайное становится явным и настал черед вывести на поверхность их темное прошлое и настоящее. Я вспоминаю их испуг, их униженные просьбы пощадить во имя… нашего общего прошлого, уверения, что и мне самой подобные излияния повредят… Нет, мне уже ничто повредить не может, даже смерть… Потому что это всего лишь смерть. Забвение. Забытье. Блаженство….

Я не боюсь ее, в каком бы виде она ни явилась передо мной — костлявая старуха с огромной косой, отвратительное животное, пожирающее души… Какой бы она ни была — это настоящая отрада после тех низостей, которые составляют сущность моей обыденной жизни. Какой бы она ни была — я ее не боюсь. Пусть она будет легкой, как укол, как глоток мертвой воды. Пусть она будет быстрой, как пистолетный выстрел. Пусть она даже будет затяжной и мучительной, как смерть от ножа. Я благословляю того, кто мне ее принесет. Кто бы он ни был, я благодарю его…

Может быть, и нет его, моего рыцаря без страха и упрека, может быть, и не найдется доброго человека, который захотел бы порадовать меня искренним участием в моей жизни. Что ж, значит, они все трусы, как я и предупреждала вас, дорогие мои любители страшного. Что ж, если я наконец пойму, что отчаянных среди них нет, — значит, придется помочь себе самой. Как там говорят? Спасение утопающих дело рук самих утопающих? Правду говорят… Дело рук. Как спасение, так и неспасение…

Впрочем, что-то я впала в фатализм… Погода, наверное, располагает. За окном идет противный мартовский дождь, постепенно флюктуирующий в снег, уныло гремит оторванный козырек над подъездом, размеренно, как метроном, отсчитывающий такты перед музыкальным вступлением. Что вы хотите, март в средней полосе России — испытание не для слабонервных. За пережитую в этом климате весну надо давать персональную благодарность, за две — почетную грамоту, за три — медаль, за четыре — пожалуй, Государственную премию…

Кстати, о Государственных премиях! Пожалуй, вам будет любопытно узнать, дорогие поклонники престарелых знаменитостей, как нужно получать Государственные премии.

Это делается очень просто, если вы накоротке с министром культуры или, на худой конец, с председателем Комитета кинематографии. Это так просто, что и мне иногда приходит в голову мысль: а что это я сижу? Не пойти ли и мне получить Государственную премию? Все-таки неплохая прибавка к скудному театральному жалованью. Опять-таки почет…

Но, слабая женщина, я машу на это занятие рукой — времени нет расхаживать по коридорам Министерства культуры, ручкаться со всеми чиновниками с бараньими глазами, да и, честно говоря, грязноватым кажется мне это занятие. Но это, кажется, только мне так кажется, простите за дурной каламбур.

А например, одному моему знакомому, которого вы частенько встречаете на своих голубых экранах, его зовут, скажем, Афанасий Самсонович Кабакишвили (или Кабакурадзе, или Кабакану, или Кабакенко, или Кабак-оглы, или Каба-сан — кто как его величает, известность-то у него чуть ли не планетарного масштаба!), совсем не казалось зазорным дефилировать из кабинета в кабинет сначала Комитета кинематографии, а затем и министерства и оформлять документы на получение оного немаленького денежного вознаграждения…

Хотя и оформлял он его за фильмы и постановки, сделанные не в одиночку, не единоличным трудовым порывом, а с целым коллективом столь же талантливых, хотя и менее пробивных людей, но получит-то он его один! Этот умелый фокус, смею вас заверить, могут выучить не многие. Только те, у кого мнение о собственной персоне во много раз выше, чем мнение об оставшейся в меньшинстве прочей части человечества.

Расскажу поподробнее, как это было. Забрела я как-то погреться в Комитет кинематографии — холодно очень было, зима, мороз. А шубейка-то у меня — тоненькая норочка — больше для форсу, чем для тепла. И вот бреду я с хлюпающим красным носом в дамскую комнату (пардон за пикантную подробность, но «голая правда» обязывает!) и натыкаюсь на вышеупомянутого Афиногена Сусановича Кабаковича или Кабакайте, если вам будет угодно. Он измучен, бледен.

— Давление, — говорит, — Лизаветушка, замучило, сердчишко пошаливает, то ли еще будет от общения с этими бюрократами…

— Что же, — говорю, — Ампедокл Салманосарович, вы себя так изнуряете, по какой такой важной причине вы своими драгоценными для всего телелюбящего народа ноженьками топчете эти застеленные бельгийским ковровым покрытием коридорчики?

— Как же, — говорит, — Лизаветушка, мне уже шестьдесят лет вот-вот стукнет, надо пенсию себе исхлопотать, все же надежный кусочек хлеба хочется к старости иметь. Сейчас-то меня еще помнят, а вот еще через десяток лет, как сниматься перестану, назовут мою фамилию — и ведь, подлецы, и не вспомнят, кто таков был… Sic transit gloria mundi … (Так, говорит он мне по-латински, проходит мировая слава.)

— Ну, это вы преувеличиваете, — говорю, — благодарное постсоветское человечество сохранит ваше имя в веках!

— Твоими бы устами, Лизаветушка, только мед пить… — придыхает он так, со светлой печалью во взоре.

И пошел, старчески пошаркивая ногами, — видно, так себя пожалел, что даже обычной походкой ходить подзабыл от огорчения. И так жалко мне стало бедного Адониса Селевковича, что чуть не пошла я собственноручно за его пенсию бороться…

После дамской комнаты забрела я на огонек к своей знакомой. Она… Впрочем, она-то тут совершенно ни при чем, да и фамилия у нее совершенно незначительная, скажем Фильдеперсовая, и говорю:

— Скажите, а что это вы нашему дорогому товарищу Амуру Симонидовичу пенсию никак не можете оформить, как вам не стыдно, дорогие товарищи бюрократы, морить голодом известного артиста?

А она мне устало так отвечает:

— Да какая там пенсия, о чем ты говоришь… Ваш Алкуин Сатурнианович заходил узнать, подписано ли представление на Госпремию.

— И что же, — спрашиваю, — подписано?

— На днях подпишут, — отвечает мне Фильдекосовая, — на днях. Или позже… Как только председатель из Штатов возвернется…

— А кто же, — спрашиваю, — выдвинул его? Какой коллектив? И за что? Нет, конечно, есть за что, я не спорю… Но за что именно, хочется знать?

— Как же, — говорит, — да за эти все фильмы, любимые народом, «Яйца, сваренные вкрутую», «Самопальщики», «Язык без костей» и за другие тоже… А выдвинул… Да наш комитет его и выдвинул. По его приватной просьбе…

«Ну, — думаю, — однако!»

— А что, — вслух спрашиваю, — премию на весь коллектив поделят или как?

— Или как, — отвечает говорливая Фильдекосовая.

— Несправедливо, — кричу, — а как же другие любимые народом артисты, которые в этих фильмах тоже вроде как мелькают! Как же, — говорю, — там же сам Куропяткин! А как же братья Карамазовы! А как же князь Мышкин! Да и я, бедная Лизавета Смердящая, тоже там вроде бы мелькаю на заднем плане! А мы-то что, вроде как и ни при чем?!

Не огорчилась я, честно говорю, но обиделась. Как же он так… Отчего же искренне любящей его Лизавете С. не сказался? Отчего скрыл? Не осудила бы я его, если бы он своим бархатным голосочком заслуженного Дон Жуана республики мне эту новость открыл, с таким, знаете ли, изящным легкомыслием… Не осудила бы!

Но исподтишка! Но за спиной! Но втайне от родного коллектива и от меня, его любящей… Да что там я! Да что же он самого Куропяткина в свою компанию не пустил? Не потому ли, что Куропяткин попивать крепенько начал? А братья Карамазовы, а князь Мышкин? Они тоже хочут (вернее, хотят)! И тоже права имеют!

Крепко тогда я на него обиделась. «Как же, — все думала, — так своими собратьями по сцене пренебрегать…» Но сейчас-то дело уже прошлое, да и женщина я незлопамятная…

…Я вам лучше другую историю расскажу. Все про того же премиелюбивого Антея Софокловича. Как он на старости лет решил бизнесом заняться. Дело-то маленькое, историйка-то неинтересная, но и она сгодится. Дабы любезные читатели не полагали, что артисты лыком шиты. Они тоже денежки считать умеют. И любят.

«Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… (впрочем, не столь уж и глубокой, чтобы об этом можно было забыть…) однажды в гриднице высокой… (ну, не в гриднице, а в зале ресторана «Берлин») Владимир Солнце пировал… (ну, не Владимир, куда там доисторическому Владимиру до нашего любимого Антония Сцеволовича)».

Так вот, образовался у нас в театре один такой завзятый театрал, господин… э-э-э, как бы его так, господин… ну, назовем его Гарпагоновым. Ведь вы, мои любезные читатели, наверное, любите неутомительные упражнения для развития головного мозга, как-то: шарады, головоломки и прочие ребусы. Уж вам-то не составит труда узнать, кто скрывается за этой говорящей фамилией!

Так вот, этот господин Гарпагонов после неоднократного распития спиртных напитков в гостинице «Берлин» расчувствовался, прослезился и расщедрился на сумму… Ну, очень кругленькую и весьма приятненькую для бедного театра сумму, числовым выражением которой не могу смущать я слабонервных читателей. Ну, так и быть, я вам тонко намекну, что сия кругленькая сумма выражалась числом с пятью симпатичными нулями на конце. И выделена она была добросердечным меценатом, господином Шейлоком Гарпагоновым, на реконструкцию здания театра и для поездки всей труппы на фестиваль театров в город Эдинбург.

Не знал добренький господин Гарпагонов, что здание театра ну буквально за месяц до того было отремонтировано. Давно он не был в наших краях, пребывая в заграницах, в прекрасном далеке, однако сохранил в своем сердце, истомленном тягой к прекрасному, любовь к русской культуре. А также по простоте душевной не подозревал он, что труппы никакой нет в природе, а есть один-единственный господин Кабакини, который в своей скучной компании поехал в славный город Эдинбург, героически рискуя нажить себе ревматизм на берегах туманного Альбиона.

Оставшиеся от широкого жеста деньги Шейлока Гарпагонова были сразу же употреблены замечательным артистом мсье де Кабаканом на постройку летнего домика для… Ну что вы, мои проницательные читатели! Не для труппы театра, разумеется, а для своей семьи. И если вы думаете, что семья достопочтенного господина Кабаки — это труппа театра, то вы сильно заблуждаетесь…

К счастью, доброго господина Шейлока Гобсековича Гарпагонова вовремя убили. Нет, подозрительные мои читатели, ни в коей мере я не обвиняю многоуважаемого артиста Кабакмана в убийстве! Боже упаси, сохрани и помилуй! Это была бы форменная клевета! Да он и мухи не обидит, наш мягкий, сентиментальный Аристотель Сенекович, не говоря уже о слоне. Просто он воспользовался ситуацией… Удачно прокрутил деньги… Никто об этом не знал… Кроме старой приятельницы господина Гарпагонова, вашей покорной слуги Лизаветы С. Кроме того, еще несколько лет назад это не было зазорным, все так делали. Кто мог, конечно…

Не правда ли, замечательные истории имеются в моем загашнике? Не правда ли, теперь вам хочется, мои голодные читатели, чего-нибудь остренького, перченого, посыпанного толченым чесноком, мускатным орехом и гвоздикой? Не подать ли вам на закуску историй подпольной любви, летописей знойных страстей, годящихся и для бразильского телесериала?

Есть у меня в запасе такая историйка! Чрезвычайно милая. Как небезызвестный вам господин Кабакиади стал отцом в возрасте пятидесяти пяти лет, нимало того не желая…

Кто, кто она, главная героиня нашего сериала, кто она, падшая лилия, бутон розы, оборванный жестокой рукой безжалостного рока? Кто эта жертва знаменитого тирана? Кто эта любимая наложница арабского шейха из Нечерноземья? Разрешите вам ее представить.

Итак… Перед вами (оркестр играет туш)… Звезда нашей сцены… Несравненная… ЛИЗАВЕТА СМЕРДЯЩАЯ! Прошу любить и жаловать!..»

Лиля вздохнула и закрыла тетрадь. Теперь ей все ясно насчет мсье де Кабакана…

Что ж, надо искать новые фактики…

Глава 19

ТЕТ-А-ТЕТ НА ТРОИХ

Утро светило нежным розовым светом, терявшимся в листве густых разлапистых кленов. Накануне прошел дождь, о нем еще напоминали темные пятна луж на асфальте, и прозрачный воздух еще сохранял ночную грозовую свежесть. Густо гудели тепловозы, таща в отстойник зеленые вагоны дальних поездов. Площадь трех вокзалов, как всегда, гремела автомобилями и кишела приезжим народом.

Посвистывая, Григорий Жало дефилировал вдоль стен Казанского вокзала и наслаждался прекрасной погодой. Поводов для отличного настроения у него было предостаточно. Во-первых, у него сегодня выходной день, во-вторых, у его девчонки, Жанны, которая торгует в переходе около универмага «Московский», день рождения, и вечером намечается небольшой сабантуйчик, а в-третьих, у него припасен небольшой, но приятный подарок для возлюбленной — перстенек, который Гриша давеча удачно сторговал у приезжего лоха.

Он вынул руку из кармана, вытянул ее и издалека, любуясь, взглянул на колечко. Ослепительное солнце отразилось от его полированных граней, и в глаза прыгнул фиолетовый зайчик. Григорий зажмурился. Подходящий подарок для такой классной девчонки, как Жанна. И главное, совсем дешево — всего две сотни отдал, да и те фальшивые!

Жало улыбнулся и почесал вихры. Все-таки он молодец. Эти две бумажки ему сунули на рынке за кожаную куртку. Он переживал, матюкался, но сбыть их боялся, подсудное дело… Но вот и пригодились они… «В побрякушках я, конечно, не смыслю, — с ложной скромностью размышлял Григорий, — но где нужно провернуться, там уж не буду зевать…»

И главное, как удачно получилось… Подошел к нему мужик: волчий взгляд, синяя наколка, морда кирпича просит. Жало малость струхнул, в гражданине этом минимум сто кило, да и по всему видно, приятель с уголовным прошлым, с таким и словом зацепиться страшно… Ну вот, подходит и говорит, мол, перстенек есть для твоей бабы, мне он никуда, только карман тянет. Мне, мол, деньги нужны, а не брюлики, возьми, задешево отдам…

Ну, Григорий ломался, ломался, мол, на кой это мне надо, но потом смекнул. Нечестным трудом заработал мужик, потому и отдает за бесценок. А ему чё? А ему ничё! Купил — и взятки гладки, ничего не слышал, ничего не знаю… Да и кто когда дознается про такую мелочь, как колечко… Взял, конечно, чего шанс упускать.

А камень-то какой здоровый, дорогущий, наверное! Металл-то, наверное, ерунда, мельхиор какой-нибудь, но камушек! Как говорится, то, шо любишь! Во Жанна обрадуется!

Перед подземным переходом Гриша достал из кармана расческу, пригладил вихры и посмотрелся в витринное стекло киоска. Посмотрим, как она теперь с ним заговорит. Небось быстро забудет про Лысого… Для верности Григорий достал из кармана штанов дезодорант, брызнул на себя и зажмурился — запах, хоть топор вешай!

— Привет, — беззаботно бросил он крутобедрой девице с дюжиной бюстгальтеров, гроздью висевших на руке. — Как сегодня торговлишка?

— Да так себе, — отозвалась Жанна. — А ты чего приперся?

— Поздравить тебя с утра пораньше. Вот и подарочек принес…

— Да ты что? — Жанна расплылась в довольной улыбке и кокетливо захихикала. — Ну, покажь…

Гриша ловко достал из кармана колечко, повертел его перед носом девицы, надел его ей на палец и скромно отступил, ожидая восхищенных возгласов и благодарственных поцелуев.

Одна бровь на девичьем лице поползла вверх, а другая подозрительно нахмурилась. Жанна близоруко поднесла кольцо к самым глазам. В переходе было темно, неверный свет желтых ламп сгущался сумерками, и камень блестел в полумраке не ярче обыкновенной стекляшки. Жанна хмыкнула и, не глядя, сунула подарок обратно в руку.

— Ну и дурак ты, Гришка, — презрительно произнесла она, отворачиваясь. — Чё, не мог на нормальный подарок потратиться? Чё, жаба заела?

— Да ты чего, Жанна? — удивился Григорий. — Это ж знаешь какой цены колечко!

— Брось мне лапшу на уши вешать, я не девочка, могу стекляшку от камня отличить! Да на Казанском такие «ценности» в каждом ларьке продаются, красная цена им десятка!

— Как десятка! — Жало изумленно расширил глаза.

— Вот так! Иди посмотри, у Гиви таких навалом. Да таких здоровых драгоценных камней и не бывает! И вообще, иди отсюда, ты мне покупателей распугиваешь.

Жало механически повернулся и пошел прочь. Сверкающий день померк в его глазах и превратился в серый осенний полдень. Он шел на Казанский к Гиви, убедиться в правоте Жанниных слов.

Вот надули его так надули! Вот облом так облом! Встретить бы сейчас этого уголовника и морду ему хорошенько начистить, несмотря на его габариты. Чтоб знал, как честных людей обманывать! Только ищи его, свищи теперь, небось уже слинял из города. Гриша расстроенно почесал затылок. Вот облом так облом!

С десяти часов утра, внутренне томясь, Костырев сидел на совещании у начальства. Его руки перебирали только что полученные листы с результатами экспертизы. Он должен был информировать руководящих товарищей по поводу состояния дел, вверенных его попечительству. А дела были пока неутешительными.

Жмурова искали, но безрезультатно. Полученные с утра данные дактилоскопической экспертизы и результаты вскрытия не внесли требуемой ясности, а, наоборот, только запутывали картину преступления. Найденные отпечатки пальцев принадлежали в основном убитой и ее домработнице. Только на кухне, на двери, ведущей в кладовку, удалось снять четкий отпечаток, не похожий на «пальчики» женщин. Сравнение показало, что он совпадает с отпечатком большого пальца Жмурова, хранящимся в деле. Входная дверь же оказалась до такой степени захватанной руками, что бесполезно было пытаться идентифицировать все «пальцы», которые на ней отыскались. Они накладывались один на другой и являли неразборчивую мешанину.

Со следами дело обстояло немногим лучше. Удалось выявить два различных мужских следа. Причем один свидетельствовал о том, что его хозяин предпочитает обувь немецкой фирмы «Ультангер», а другой — что посетитель носит обувь неопознанного происхождения. Больше информации получить не удалось — слишком много ковров было в этой квартире.

Изъятый из больницы костюм сбежавшего Алтухова, тщательно продезинфицированный и выстиранный, ничего не дал. Но его волокна не совпадали с найденными на пеньюаре погибшей.

Костырев, внешне спокойный и сдержанный, ощущал всей кожей жесткий, пристальный контроль руководства, под которым находилась его группа. Он понимал, что, в свою очередь, на генерала тоже давят, давят сверху, из тех кабинетов, которые не любят, когда пресса начинает делать поспешные выводы. А первые скептические выводы уже прозвучали в некоторых газетах, хотя еще не подошел к концу месяц розыскной работы.

Сам же подполковник отчетливо сознавал, что, поскольку преступление по горячим следам раскрыть не удалось, то торопиться не надо, можно наломать дров. Он только начал входить во вкус, получая удовольствие от самого процесса ведения дела, от работы своих молодых помощников, методично идущих по следу. Лишь сейчас в его руках собралось достаточное количество фактов, необходимых для верных шагов в поиске преступника.

Костырев не был силен в тех случаях, когда требовалось раскрыть преступление быстро. Начальство знало это и, наверное, не требовало бы немедленных результатов, если бы не давление газетчиков, ежедневно алчущих информации у пресс-центра МВД. «Коронкой» подполковника были затяжные дела, требующие глубокого анализа, вдумчивого подхода, микроскопической прорисовки картины преступления. Поэтому на него часто вешали безнадежные дела, «висяки», в надежде, что он распутает узел, запутанный другими. И он распутывал. Безумно медленно, раздражая нетерпеливое начальство, но распутывал, неумолимо приводя порученные ему дела к закономерному финалу — поимке преступника, если таковой существовал.

Перебирая нервными пальцами зеленоватые листы с медицинским заключением, Костырев глубоко задумался, и ничто не могло вывести его из этого состояния. Взгляд его невидящих глаз остановился на подставке для бумаг. Он не слышал, о чем говорилось на совещании, перебирая в уме возможные варианты событий двадцать шестого июня. Версии подсказывал ему зеленоватый листок.

Едва только совещание закончилось, Костырев поспешил в свой кабинет — уже полчаса, как должен был явиться Барыбин.

Анцупова сидела за столом, перед ней на гладкой поверхности лежали чистая бумага и ручка. Тонкие пальцы, украшенные скромным колечком, нервно теребили края листа — она волновалась. В кресле, свободно рассевшись, как будто на вечеринке, возвышался полноватый, крупный мужчина лет сорока с небольшим, одетый в дорогой костюм и яркий галстук, по которому разбежались странные волосатые жуки. Из-за розовых полноватых щек глубоко посаженные желтые глаза казались меньше и острее.

— Подполковник Михаил Аркадьевич Костырев, — представила Лиля своего шефа.

Барыбин привстал в полупоклоне и снова опустился в кресло. От его вольготной позы не осталось и следа, как только вошел Костырев. Почувствовав силу и мощь нового противника, Барыбин заметно подобрался, сосредоточился, посерьезнел и забеспокоился.

— Алексей Игоревич, — собравшись, начала Лиля негромким твердым голосом. — Мы пригласили вас, чтобы задать вам несколько вопросов относительно ваших отношений с погибшей женой.

— Извините, вы, наверное, не совсем верно осведомлены, — вежливо прервал ее Барыбин. — Мы находились в процессе развода, когда жизнь Евгении Викторовны так неожиданно прервалась, о чем я, естественно, глубоко скорблю.

«Старается выглядеть сильным и независимым, но в глубине души очень боится», — подумал Костырев. Пока Лиля для разгона задавала формальные вопросы, он исподтишка разглядывал посетителя. Барыбин выглядел уверенным мужчиной с гипертрофированным чувством собственного достоинства, знающим цену себе и своему времени. Его тщательно выбритые щеки благоухали дорогим одеколоном, пожалуй, сильнее, чем следовало бы, и в кабинете быстро воцарился удушливый аромат парфюмерного магазина. Выставив вперед подбородок и сцепив под животом холеные белые руки, посетитель исподлобья оглядывал кабинет.

На Костырева Барыбин будто бы не обращал особого внимания, однако тот чувствовал, что все ответы он неизменно адресует ему, посматривая в его сторону настороженным глазом.

— Я понимаю, чем объясняется ваш вызов, — горько усмехнулся Барыбин. — Конечно, наши отношения с Евгенией Викторовной за последние годы приобрели форму откровенной вражды, но поверьте, что не по моей воле…

— Пожалуйста, опишите, как вы провели утро и день двадцать шестого июня, — с мягкой улыбкой, сквозь которую проглядывал стальной оскал, перебила его оправдания Анцупова. Она начала входить во вкус.

Очевидно, официальная обстановка кабинета, длинные коридоры, полные корректных людей в штатском с военной выправкой, отрезвляюще подействовали на важного посетителя. К тому же над головой Лили с побеленной стены взирал на Барыбина огненным взглядом не кто иной, как «железный Феликс», один вид которого вызывал в представлении сырые подвалы Лубянки.

Заметно суетясь, Барыбин расстегнул папку и достал из нее блокнот-органайзер с золочеными уголками.

— Мне очень легко ответить на ваш вопрос, — с принужденной улыбкой сказал он, листая страницы. — Понимаете, у меня плотный график, на счету каждая минута, и поэтому приходится все фиксировать… Вот, двадцать шестое июня. Девять ноль-ноль. Начало рабочего дня в офисе моей фирмы. Десять тридцать. Совещание с представителями нефтедобывающей компании в «Оним-банке». Двенадцать тридцать. Прием у министра топливно-энергетической промышленности. Честно говоря, — улыбнулся Барыбин, — я проторчал у него почти полдня, а он меня так и не принял, поэтому остальные мероприятия, запланированные на этот день, также остались невыполненными…

— Около двенадцати часов дня вы попали в аварию. Скажите, вы ехали к жене? — спросила Лиля, что-то отметив на белоснежном листке. На полях листка она вырисовывала розочку с красиво изогнутыми лепестками — чтобы занять руки.

— Нет, нет, что вы! — испугался Барыбин. — Я случайно оказался около ее дома — возвращался из банка, он находится в нескольких минутах ходьбы от Патриарших. Вы можете спросить у моего шофера, он подтвердит.

— Спросим, — хладнокровно заверила Лиля, что-то аккуратно отчеркивая.

«Барыбин боится, что его обвинят в убийстве жены, — подумал Костырев. — Если он боится этого, значит ли, что он ее не убивал? Если бы он не боялся подобного обвинения, это более свидетельствовало бы против него, чем в его пользу — парадоксально, но это так. Если он боится, то, скорее всего, не чувствует себя виновным в преступлении. Если бы он был виноват, то старался бы не показать испуга. Но это уже рефлексия второго порядка, к ней способны немногие преступники. Возможно, он просто плохо владеет собой».

— Скажите, как вы были одеты в то утро? — спросила Лиля, обозначая шипы у розы.

— Кажется, было довольно жарко… Но я был в костюме.

— Какого цвета?

— Неужели это важно? По-моему, светло-серого. Надо спросить у жены…

— У жены? — Лиля удивленно подняла брови, хотя была прекрасно осведомлена о личной жизни посетителя.

— Да, я собираюсь жениться, — смешался Барыбин. Он постепенно терял контроль над собой. От его уверенной самодовольности не осталось и следа. Серые тревожные тени залегли в складках обвисших щек, в тени выдающегося подбородка. Он заметно нервничал.

— Скажите, пожалуйста, какие отношения были у вас с Шиловской?

Барыбин потупил взгляд и криво усмехнулся. Девушка явно задавала вопросы, ответы на которые знала лучше его.

— Обыкновенные, — буркнул он, бросая мимолетный взгляд на Костырева. — Как у всех, кто разводится с женщиной, с которой его больше ничего не связывает.

— Кто был инициатором развода?

— Я. — Барыбин судорожно сглотнул.

— Насколько нам известно, Шиловская выдвигала требования, которые вы не хотели удовлетворить.

— Нет, не хотел! Не хотел и не мог, понимаете, не мог! — чуть не вскричал Барыбин. — Она выдвигала такие условия, которые мог выполнить только безумец! Она хотела забрать у меня все! Все, что я заработал за последние годы! Она угрожала мне, понимаете? Она шантажировала меня, не соглашалась ни на какие, самые выгодные условия!

— Чем она вас шантажировала?

Барыбин осекся. Он замолчал, тяжело дыша, лихорадочно соображая, что бы ответить.

— Она… Она угрожала мне, что обнародует мои коммерческие тайны.

— Кому?

— Никому… Всем. Она собиралась опубликовать их в своей книге. Она хотела назвать ее «Голая правда». Глупое название, да? — Барыбин слабо улыбнулся. — Она решила в ней разоблачить все и вся. Она могла повредить моей репутации в бизнесе. Я неоднократно просил ее не делать этого.

Он опустил голову, как бы чувствуя бремя неведомой вины.

— Вы читали ее предсмертную записку?

— Записку? Нет. — Барыбин говорил потерянным голосом.

— Прочтите, может быть, она адресована вам. — Лиля перебросила ему через стол сложенный вчетверо тетрадный листок. — Вы узнаете почерк?

Ошеломленный Барыбин впился в письмо. В кабинете стало тихо, только слышно было, как тяжело дышит грузный взволнованный человек в модном дорогом костюме. Лиля внимательно смотрела на его руки, они немного дрожали.

Барыбин прочитал письмо и осторожно положил его на стол.

— Что вы об этом думаете? — спросила Лиля.

— Я?.. Я… Я не знаю. — Барыбин неожиданно подобрался и, кажется, стал приходить в себя. — Так, значит, это не убийство… Она сама? Да?

— Мы пока не знаем, — ответила Лиля. — Расследование подтвердит или опровергнет эту версию. Вы считаете, письмо адресовано вам?

— Мне? Не знаю… Может быть, мне… Нет, наверное, все-таки нет, хотя кто знает… Меня она, кажется, ненавидела. Хотя я со стопроцентной уверенностью не могу утверждать, она была такая непредсказуемая.

— Кому могло быть адресовано письмо, кроме вас?

— Кому? Не знаю… У нее были близкие мужчины.

— Назовите фамилии, имена.

— Фамилии? Я не знаю. Я не помню ее театральных знакомств…

— Хорошо…

Лиля сделала вид, что записывает что-то. Не поднимая головы, она сухо сказала:

— Спасибо. У меня все. Ваш пропуск, пожалуйста.

— Минуточку! — Костырев приподнял руку, останавливая Барыбина. — У меня к вам один неформальный вопрос.

Бизнесмен замер, едва пролепетав:

— Пожалуйста.

— Мне так понравились ваши ботинки, — простодушно произнес Костырев. — Вы не подскажете, где такие можно купить?

Лиля удивленно вскинула брови.

— О, это очень дорогие ботинки, — расплылся в довольной улыбке Барыбин. — Рыбья кожа, новый материал. Но боюсь, что для вас они будут дороговаты.

— А все-таки, где вы их приобрели, поделитесь секретом.

— Фирменный салон фирмы «Ультангер». Тысяча долларов пара.

— Да что вы! — изумился Костырев. — Да, вы правы, мне это не по карману. Ну что ж, до свидания.

Как бы надев привычную маску, Барыбин вновь принял лощеный, довольный вид, сразу став выше на целую голову. Он с достоинством поднялся, взял пропуск и направился к двери. Как только рука его коснулась ручки, мягкий женский голос за его спиной произнес:

— Когда вы нам понадобитесь, мы вас вызовем повесткой.

Барыбин вышел в коридор с тревожно колотящимся сердцем.

Глава 20

АЛЕКСЕЙ БАРЫБИН

Барыбин плюхнулся на заднее сиденье машины и молча тронул шофера за плечо: поехали! Говорить ему не хотелось, он был слишком взволнован беседой… Сколько крови попортила ему эта женщина и, надо же, продолжает портить даже после смерти!

За окном плавно убегали кривые улочки центра. Барыбин смотрел вбок, охватывая взглядом скорбные фигурки стариков в вытертых пальто, молодежь, рассекавшую Тверскую в принципиально драных джинсах, и немногих прилично одетых людей, в уверенной походке которых угадывалось твердое основание в жизни. Ему всегда нравились такие люди. Он сам принадлежал к их числу.

Пальцы Барыбина нервно теребили край папки с деловыми бумагами, кончики их мелко дрожали на весу.

— Надо выпить и взять себя в руки, — решил он. В машине пить не хотелось, хотя в ней находился маленький бар, запасы которого регулярно пополнялись лучшими сортами дорогих вин и коньяков.

Заметив яркую вывеску, Барыбин так же безмолвно тронул шофера за плечо, и «сааб» мягко притормозил у маленького кафе на пересечении тихих пустынных улиц.

В кафе народу было немного. В основном приезжие, гости столицы, забежавшие перехватить бутерброд, чтобы заполнить паузу между посещениями ГУМа и ЦУМа, куда народ теперь заходит по привычке или с экскурсионными целями, а не с намерением что-либо купить.

На Барыбина сразу уставилось семейство, жующее сосиски, — он не был похож на завсегдатая забегаловки. На их взгляд, наверное, он выглядел как человек с другой планеты — дорогой костюм, шикарные ботинки, золотые массивные запонки, но главное — сытый холеный вид. Вид человека, не знающего финансовых затруднений. Правда, у него сейчас немного растерянное лицо. Но ничего, сейчас он выпьет, и это пройдет. Ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Совсем немного времени.

Семейство, мерно двигая челюстями, глядело во все глаза на его «ролекс».

«Черт с ними, зато здесь не встретишь ни одной знакомой рожи», — мрачно подумал Барыбин и сел за столик у самого окна, спиной к залу. Столик был весь в пятнах от пролитого пива, в крошках хлеба, в сухих колбасных шкурках. Сидеть за ним было противно, но Барыбин был так погружен в себя, что не замечал убогости обстановки.

Подбежала официантка.

— Рюмку водки, — бросил он ей и, насупив брови, уставился в окно. За окном догорал жаркий день, один из тех драгоценных теплых дней, на которые небогато короткое московское лето. Но на горизонте собирались тучи, и начинал накрапывать мелкий тягучий дождь, грозивший зарядить на неделю.

Принесенная водка была опрокинута в желудок одним махом. Барыбин, не жуя, отправил ей вслед переперченную сосиску. У него было немного времени, чтобы в одиночестве обдумать ситуацию.

Ситуация складывалась неоднозначная. Жутко даже себе признаваться, а тем более признаваться в желании смерти чужому человеку, тем более следователю, или кто он там есть… Он и понять его не сможет, поскольку ни самого Барыбина, ни Евгении, ни их жизни не знал, не видел и представить не сможет, какие между ними сложились запутанные и непонятные им самим отношения.

Да, за последние год-полтора у него часто мелькала мысль о ее смерти. То ему грезилось, как она переходит улицу, погруженная, как всегда, в свои мечты и фантазии, и внезапно ее сбивает вынырнувшая из-за угла машина. Как в замедленной съемке, он представлял ее тело, от удара взлетевшее высоко над мостовой, тело, падающее на серый, едва припорошенный снегом или сухой листвой асфальт, тело, медленно катящееся по дороге под колеса наезжающих машин…

И тогда все — спокойная жизнь, без оглядки на нее, жизнь без ожидания новых подвохов, совершенно новая жизнь! Он честно пытался откупиться от Евгении, и за такую цену можно было купить десяток подобных ей женщин. Но аппетиты восходящей звездочки были совершенно непомерными.

И тогда, на важных совещаниях или тихой ночью, лежа рядом с Ириной, он снова представлял. Она приходит к нему. Сначала она олимпийски спокойна и сдержанна — чувствует свою силу. Он не уступает. Она поднимает голос — он тверд как кремень. Она кричит, глаза у нее совсем бешеные, густо накрашенный, как сочащийся кровью, рот искривляется (в моменты, когда ее охватывала истерика, она была способна, кажется, на все, даже на убийство, она не сознавала себя) — он ей отвечает спокойно и немного насмешливо, потому что он сильнее ее.

Она бросается на него в порыве ненависти, все сметающей на своем пути, и пытается вцепиться ему в лицо алыми, остро заточенными ногтями. Он ее отталкивает… Нет, не так! Она в ярости бросается на него, у нее в руках кухонный нож, она замахивается и изо всей силы опускает его, целясь прямо в его сердце. Он чудом, в сотые доли секунды, успевает отскочить и перехватить ее руку. Нож выпадает из ее слабеющих пальцев. Она вырывается, чтобы снова броситься на него. Он отталкивает ее. От сильного толчка она летит в угол комнаты, зацепляется за трюмо и падает. Он подходит, чтобы помочь ей подняться и предотвратить новые попытки нападения. Она лежит на полу и не двигается. Из рассеченного виска медленно ползет почти черная струйка густой крови. Она не встает. Ее глаза неотрывно смотрят в потолок. Кажется, она мертва. Немного помедлив, он уходит, осторожно прикрыв за собой дверь. Он свободен.

Барыбин оглянулся. Семейство с сосисками закончило свой обед и расплачивалось с официанткой. Другая официантка болтала с приятелем, перегнувшимся через стойку так, чтобы удобнее было заглядывать в вырез ее платья.

— Еще рюмку водки, пожалуйста. И чего-нибудь поесть…

Давно он так плохо не ел. Мусорная еда, как называют ее американцы. Было бы хоть чисто. Барыбин достал белый носовой платок, смахнул со стола крошки. Официантка не спешила. Он поставил локти на стол (ему было плевать на хорошие манеры), сцепил пальцы и опустил на них тяжелый подбородок, к концу дня покрывшийся белесой щетиной.

Следователь, кажется, почувствовал все его подспудные мечты. Как он смотрел на него! Как на преступника, которого отделяет от камеры лишь несколько пустых формальностей. Спросил, какие отношения были у него с покойной женой. Кажется, спросил только для проформы — он и так все понимал.

— Плохие, — честно ответил Барыбин и улыбнулся. Улыбка, наверное, вышла жалкой, перекошенной. Таким улыбкам не верят. Но неужели кто-то может иметь столько самообладания, чтобы говорить о смерти своей жены, пусть даже и бывшей, с улыбкой? А ведь он сейчас, как никогда, должен был быть уверен в себе. Если человек уверен в себе, то другие люди тоже начинают в него верить.

Они равнодушно спрашивали его, где он был и что делал в то утро. И как будто знали, что ответ Барыбин приготовил за несколько дней до разговора. Подробный ответ. Правдивый. Его видело в тот день множество людей, готовых подтвердить встречу с ним. Шофер чуть ли не по минутам опишет, где он был, кого посещал. Но то, чего он не знает, он не сможет рассказать. А он не знает…

Барыбин в то утро был у своей жены. Бывшей жены. Он приехал к ней не на машине, как обычно, когда заезжал поговорить по делам развода, а пришел пешком. В последнее время ему особенно трудно было с ней встречаться. Исчез азарт борьбы, опьянение схватки с сильной женщиной, с сильным врагом. Наступила усталость. Иногда он был готов пойти на попятный, сдаться. Черт с ней, с этой безумной бабой. Пусть ей этот миллион баксов поперек горла встанет. Но его силы в этой изматывающей гонке поддерживала другая женщина. Не просто женщина — любимая, друг, соратник.

— Почему ты должен кормить ее всю оставшуюся жизнь? — резонно спрашивала Ирина, возмущенно поднимая брови, отчего ее глаза становились особенно большими и лучистыми. — Только потому, что она в течение года именовалась твоей женой? С нее и одной чести достаточно.

— Понимаешь, Иришка, — устало мямлил Алексей, растирая пальцами покрасневшие от бессонницы и напряжения глаза. — Справедливость здесь ни при чем. В сложившейся ситуации есть истец и есть ответчик. А все остальные доводы, кто кому должен и кто кому честь оказал, от лукавого.

— Нет, я не понимаю, почему она получит деньги, твои деньги, деньги, которые не зарабатывала? Она ведь и пальцем не пошевелила, чтобы помочь тебе! Почему ты хочешь позволить ей себя ограбить, разрушить дело, которое строил столько лет?! Из-за формальности? Из-за закорючки в брачном контракте?

— Это все, конечно, верно, — обреченно повторял Алексей. — Но за минуту слабости приходится расплачиваться. И час расплаты настал.

— Ерунда, надо нанять адвокатов, заплатить им много, очень много, так много, чтобы все получилось! Не может быть, чтобы ее позиция была абсолютно неуязвима.

— Адвокаты только разводят руками.

— Значит, надо подкупить судей!

— И сесть за это в тюрьму?

— С ней может что-то случиться!

— С ней никогда ничего не случается, кроме того, что она сама задумала.

— Значит, с ней должно что-то случиться! — запальчиво крикнула Ирина, от ненависти сжав кулаки.

Их глаза встретились. Алексей молчал. Между ними на один короткий миг установилось взаимопонимание — диалог без слов, разговор без голоса. Два больших черных зрачка на дне карего озера посылали телепатические сигналы. Алексей мотнул головой. Аккуратно зачесанная прядь темных с проволокой ранней седины волос упала на его высокий лоб с бороздками едва наметившихся морщин.

Протянув тонкие руки, Ирина подошла к нему, прижалась горячей щекой к груди. Он обнял ее плечи. Как бы ему было плохо без нее! Ради нее, ради их будущего он готов идти до конца.

— Когда все это закончится, мы поженимся, — тихо сказала она, поднимаясь на цыпочки, чтобы прижаться губами к его впалой щетинистой щеке.

— Да, дорогая, — одними губами подтвердил он.

— У нас будут дети.

— Конечно.

— Мы будем счастливы.

— Обязательно…

…Барыбин опрокинул в себя вторую рюмку. Иришка расстроится, когда поймет, что он выпил. Она ничего не скажет, но по ее виду он поймет, что она огорчена. Но ему сейчас так хочется напиться!

Какой он молодец, что оставил в тот день машину около банка и, пока оформлялись нужные бумаги, вздумал прогуляться пешком! Семеныч ковырялся в моторе и не заметил, как шеф осторожно прошел мимо него. Если бы он все-таки видел его, то непременно доложил бы милиции. Семеныч хороший шофер, но голову в петлю из-за своего хозяина совать не станет.

Дом, в котором жила Шиловская, находился неподалеку. Он дошел до него минуты за три. Кстати, около ее дома на обратном пути из банка они чуть не влипли в дурацкую историю — какой-то шизик выскочил на улицу прямо перед грузовиком, который ехал по соседней полосе. Шофер «КамАЗа» стал выворачивать руль в последнюю секунду перед столкновением и задел крыло его «сааба». Ерунда, конечно, но неприятно. Милиция, «скорая», разбирательства… А шизик-то вроде жив остался, как в рубашке родился, благо скорость была небольшая.

Барыбин оглянулся:

— Еще рюмку водки, пожалуйста.

— Может быть, вам целую бутылку принести? — предложила официантка.

Барыбин окинул тяжелым ненавидящим взглядом ее усталое, равнодушное лицо с растекшимися от пота пятнами дешевой косметики (такое же лицо было и у Евгении после вечернего спектакля) и твердо сказал:

— Не надо. Одну рюмку водки, пожалуйста.

Он не хотел напиваться. Напиваются только слабые люди. А он не слаб. Он не даст этой бабе портить ему жизнь даже из могилы. Если ему принесут целую бутылку, он не удержится и выпьет ее до дна. А ему этого не надо. Он сильный человек.

Барыбин улыбнулся. Несмотря на вызовы в милицию, все идет прекрасно. Его дела в полном порядке. Его заводик по переработке нефти работает отлично, и никакие кризисы ему не страшны. Люди всегда будут покупать машины, а машинам всегда нужен бензин. «Его» заводик — потому что у него почти половина акций этого предприятия. Именно эту лакомую половинку и требовала Евгения при разводе. Да, она была не дура, совсем не дура. Вот именно, была. Наконец-то о ней можно говорить в прошедшем времени.

И губа у нее была не дура. И сама она была недурна, пытался каламбурить Алексей. Молодец была баба, хваткая. Она не захотела ни дачу в Барвихе, ни квартиру, ни машину, даже обещала вернуть подаренный на свадьбу белый «мерседес». Нет, ей не нужны были внешние атрибуты благосостояния. Ей потребовалось обеспечить себя надежным куском хлеба на всю оставшуюся жизнь. На века.

Заводик был именно тем ключиком, который открывал ей врата в рай. Он приносил неплохой ежегодный доход, и на него давно зарились могущественные конкуренты. Эти конкуренты плели интриги, искали подходы, натравливали налоговую полицию, подкапывались, но все было безрезультатно — такую махину, как Барыбин, им не побороть.

Барыбин их всех затолкал под лед, образно выражаясь. Но, когда он уже почивал на лаврах, довольный результатами многолетней борьбы, еще одна акула разинула пасть на его состояние — Шиловская. Он ей предлагал десять процентов, это много для человека, который и пальцем не шевельнул, чтобы заработать. На эти деньги можно не богато, но достаточно безбедно жить. Но она не захотела. Ей надо было все. И сразу.

Это не от жадности, думал Барыбин, она к деньгам всегда относилась легко, не отчаивалась, когда их катастрофически не хватало. Нет, ей просто хотелось сломать его, победить, унизить — не перед людьми, а перед самим собой. За время их недолгой совместной жизни она прекрасно изучила все его слабые места и теперь била по ним отточенными, хорошо рассчитанными ударами, почти всегда достигавшими цели.

— Ты думаешь, мне нужен этот миллион или твои акции? — Она расхаживала перед ним, заломив руки над головой, как большая белая птица, готовая вот-вот взлететь. — Ничего подобного. Мне кажется, ты должен меня понять. Когда ты принесешь мне эти деньги…

Барыбин следил за ней тяжелым ненавидящим взглядом. Он видел, что она была стопроцентно уверена в своем успехе.

— Так вот, когда ты принесешь мне мой миллион, я могу порвать его или сжечь — на выбор — перед твоими глазами. Он мне не нужен. Деньги я всегда смогу найти, в крайнем случае, проживу и без них — не это ли полная свобода, свобода от власти денег?

— Зачем тебе тогда судебный процесс?

— Ты думаешь, что я хочу власти над тобой лично? — пытливо взглянула на него Евгения. — Ничуть не бывало. Если бы мне нужна была власть, я нашла бы способы удержать тебя. Просто я хочу, чтобы ты выкупил у меня свою свободу. Свобода продается. Она стоит миллион. Это немного, если учесть, что это Свобода. Это ужасающе много, если знать, что, чтобы заработать эти деньги, ты потратил десять лет жизни, нажил язву желудка и седину в сорок лет. Мне нравится видеть тебя в роли буриданова осла, который не знает, какую охапку сена выбрать. Я хочу посмотреть, что ты выберешь.

— Ты очень верно понимаешь ситуацию, — криво усмехнулся Барыбин.

— Ты даже не представляешь еще, насколько верно. Сейчас поймешь. Хочешь купить у меня свою свободу? Гони деньги, будешь бедным и счастливым со своей серенькой мышкой, выбившейся из секретарши в любовницы (она намекала на Ирину). Правда, я не уверена, что для нее подойдет рай с тобой и в шалаше. Если бы шалашик был трехэтажный… Впрочем, это ваши дела. Хочешь быть богатым — оставайся несвободным. Я прекрасно знаю, что если ты изымешь эти деньги из дела, то потеряешь в два раза больше. Не правда ли, я здорово рассчитала? И момент удачный, когда у тебя нет возможности для маневра!

— Да, ты здорово умеешь рассчитывать, жаль, что я раньше об этом не подозревал. Но предлагаю отставить в сторону прошлые обиды, — миролюбиво предложил Алексей. Он чувствовал, что загнан в угол. — Худой мир лучше доброй ссоры. Давай по-хорошему договоримся. Предположим, я беру обязательство выплачивать тебе ежегодное содержание, достаточное для того образа жизни, что ты привыкла вести, а ты отказываешься от своих требований.

Евгения отрицательно мотнула головой. От резкого движения ее волосы, собранные в тяжелый узел над головой, рассыпались и упали на плечи пышной волной, сверкающей темным золотом. Раньше Барыбин часто любовался ее роскошной гривой. Но теперь, посреди делового разговора, этот театральный прием показался ему искусственным, нарочитым.

— Я еще не все сказал. — Он, раздражаясь, повысил голос. И тут же одернул себя — он обещал Ирине быть сдержанным, не поддаваться эмоциям. Где же его хваленое хладнокровие? — Я оставлю тебе дачу, машину и все, чего ты пожелаешь. Что ты еще хочешь? Чего тебе еще надо? Не трогай моего дела, я тебя прошу, и ты будешь иметь в несколько раз больше, чем тебе надо.

— Откуда ты знаешь, что мне надо… Я сама не знаю, что мне надо… Но мне не нужны деньги, — с улыбкой, с которой разговаривают с маленькими бестолковыми детьми, повторила она.

— Брось пороть ерунду, я уже сыт по горло твоей доморощенной философией!

— И кроме того, ты не знаешь еще одного важного обстоятельства.

— Ну?

— Как, разве я тебя не посвящала в свои творческие планы? — деланно удивилась Евгения. — Мне казалось, что уже все об этом знают, а ты, мой муж, один остаешься в неведении.

Она сделала паузу, которая вывела бы из себя даже более сдержанного человека, чем Барыбин. Прошла по комнате, как ходят манекенщицы по подиуму, склонила голову к плечу и, изучающе глядя на супруга, тщательно разделяя слова, произнесла:

— Я сейчас дописываю книгу…

— Поздравляю, — ехидно произнес экс-супруг.

— Она будет называться… — Евгения следила за реакцией. — «Голая правда».

— Что-нибудь эротическое, в твоем стиле? — поддел ее Алексей.

— Ничего подобного. Доминанта в этом названии слово «правда», а не слово «голая». А тебе везде мерещится секс.

Барыбин решил отмолчаться. Такая перепалка была совершенно ни к чему. Сейчас надо выяснить, что еще она придумала.

— Я слушаю.

— В своей книге я хочу описать всю подноготную, всю правду этого грязного мира. Как ты понимаешь, книга автобиографическая, иначе ее никто не будет читать. К сожалению, люди любят сплетни, и приходится им в этом потакать…

— Ради Бога, пиши все, что тебе заблагорассудится, тем более что я сомневаюсь в твоих литературных талантах и в том, что кто-нибудь захочет прочесть.

— Напрасно сомневаешься, дорогой муж. Я неплохо знаю людей и их тягу к чужому грязному белью. Они прочитают. Хотя бы для того, чтобы узнать некоторые не очень чистые способы сколачивания капиталов…

Барыбин побледнел. Он понял ее намек. Это был удар ниже пояса. Когда между ними еще оставались какие-то чувства, в минуту глупой откровенности, о которой он сразу же пожалел, он рассказал ей о некоторых деталях своей коммерческой деятельности. Там было несколько не очень чистых, а то и просто криминальных эпизодов.

— Тебе никто не поверит, — глухо сказал он внезапно охрипшим голосом. — Не осталось ничего: ни документов, ни свидетелей, а слова — это пустой звук.

— Поверят. Хотя бы потому, что захотят поверить. Запачкаться легче, чем потом отмыться. А тебе это будет трудно вдвойне.

— Чего ты этим хочешь добиться?

— Ничего. Правды. Голой правды.

— Ты свихнулась. Ты рискуешь нажить себе кучу врагов.

— А тебе не кажется, что именно к этому я стремлюсь?

— Ты давно была у психиатра? Тебе пора провериться.

— Схожу. После выхода книги. Тебя приглашаю обмыть получение гонорара. Придешь?

— Сколько ты хочешь за то, чтобы мое имя в твоей книге не встречалось?

— Нисколько. Это благотворительная акция. В целях просвещения человечества.

— Назови сумму. Естественно, сумма, назначенная при разводе, сюда не войдет.

Закинув голову, Шиловская звонко расхохоталась. Белая тонкая шея вытянулась, грудь задрожала — она выглядела очень соблазнительно и хорошо это знала. Еще несколько месяцев назад Барыбин не удержался бы, чтобы не впиться губами в ее шею, в то нежное место, благоухающее духами, которое обычно скрыто копной волос. Но сейчас… Глухая ненависть толчками стучала в висках. Хотелось вскочить, заорать на нее, швырнуть на пол, ударить изо всех сил…

— Ты удивительно глуп, мой дорогой супруг, поражаюсь, как я этого раньше не замечала, — неожиданно спокойно и холодно произнесла Шиловская. — Я уже устала повторять тебе, что я не продаюсь. Ты привык к тому, что все в этом мире можно купить за деньги. А то, что нельзя купить за деньги, можно купить за очень большие деньги. Ты думал, что и меня купил. Так вот, я — редкое исключение из правил. Я не продаюсь. Боюсь, что тебе будет это трудно понять…

— Я постараюсь, — сказал он, вставая.

Дальнейшие переговоры были бесполезны. Она упряма как ослица, и чем больше с ней споришь, тем больше она заводится.

Она всегда была такая, просто раньше он не замечал в ней недостатков, был опьянен сильнее, чем алкоголем, вниманием этой красивой, умной, безумно интересной женщины.

А теперь он вообще жалеет, что встретился с ней. Если бы он обладал даром предвидения, то постарался бы спрятаться от нее, как от урагана, который все крушит, все сметает на своем пути, одержимый одной болезненной страстью крушить.

…Они впервые встретились на каком-то банкете. Его вытащила из-за стола полупьяная Величко и потащила знакомиться со своей лучшей подругой. Он был тогда, после развода с первой женой, сбежавшей в Штаты с его компаньоном, ужасающе, потрясающе одинок. Тогда его жизнь скрашивали только веселые ночные девочки, приезжавшие по вызову в любое время, когда он ощущал потребность в компании.

Она стояла с бокалом шампанского в руке среди солидных мужчин, вившихся вокруг нее, как мухи около блюдца с вареньем. Если бы она захотела, любой из них почел бы за честь оказаться ее спутником жизни. Когда ее выбор пал на Барыбина, как он гордился и был счастлив — какой он был тогда дурак!

Она была в тот вечер бледна и почти без косметики на лице — только серые глаза с тревожно расширенными зрачками выделялись болезненным лихорадочным блеском (после того как он ее хорошо изучил, Барыбин знал, что блеск в ее глазах означал всего лишь чрезмерную дозу спиртного). Волосы были подняты надо лбом в высокую прическу, отчего шея казалась тоньше, длиннее и беззащитнее.

Они разговорились. Неожиданно у них оказалось много общего во взглядах. Точнее, она тогда умело изображала родство душ. Ему показалось, что он встретил близкого человека. И все, коготок увяз — всей птичке пропасть.

Он был горд знакомством с ней и ее вниманием. Он казался себе избранным. Естественно, ведь Евгения могла выбрать себе любого из когорты людей, счастливых одним знакомством с ней. Но она выбрала его. Почему? Этот вопрос он часто задавал себе и не находил ответа, приписывая выбор своим личным достоинствам.

Теперь, после того как ее жизнь стала для него открытой книгой, в которой он читал без труда ее тайные желания, видел ее интриги и несбыточные планы, Барыбин понимал, что выбор Евгении был во многом случаен. Он просто подвернулся в тот момент, когда ей в голову пришла очередная идея под названием «в жизни есть место романтике», и Шиловская решила поразить весь театральный мир головокружительным браком, в который он внесет деньги, а она — собственную красоту, ум, талант. И этот сплав даст ей то, о чем она, не признаваясь себе, страстно мечтала, мучительно вожделела — славу.

Влюбленный в Евгению Барыбин сначала с непонятным удовольствием чувствовал себя игрушкой в ее руках и выполнял малейшие прихоти невесты. А она была умелой сценаристкой. Все, все мелочи, начиная от белого «мерседеса» и кончая цветом шнурков на его свадебных ботинках, были продуманы ею. Она же уговорила подписать его брачный контракт, проповедуя цивилизованные отношения между супругами, и она же подкинула ему одну соблазнительную идейку.

Как всегда, она точно все рассчитала. Шиловская не обучалась в экономических колледжах, но была умна невероятным, иезуитским умом, который жаждал поля деятельности и области приложения. Альянс искусств с бизнесом сложился еще и потому, что она была уверена, что сможет играть сразу две партии — и черными, и белыми. И сначала, пока Алексей, в упоении первых месяцев счастливого супружества, позволял ей это делать, она играла.

Тогда дела у него были не столь блестящи, как сейчас. Он только что выпутался из сомнительной аферы с банковскими авизо. С другой стороны напирали жадные конкуренты, стремящиеся отхапать кусок, который он вполне закономерно считал своим — тот самый симпатичный нефтеперерабатывающий заводик. Плюс ко всему зашевелился УЭП, посылая в его фирму одну проверку за другой. Прелестное заведение с архитектурными излишествами в виде решеток на окнах, казалось, уже готовилось гостеприимно распахнуть двери перед новым сидельцем.

Барыбин не ощущал твердой почвы под ногами. Конечно, он был почти уверен, что в конце концов выпутается, но оставался маленький шанс на неудачу, и нельзя было сбрасывать его со счетов. Надо было подстраховаться.

Запасной выход нашла Евгения. Идея ее была гениально проста: они подписывают брачный контракт, по которому в случае развода она получает свою долю капитала в виде акций завода. В случае, если Барыбину будет грозить тюрьма и конфискация имущества, то неординарный метод спасти нажитое принесет свои плоды. Они формально разведутся (по человеческому закону, как объясняла Евгения, по Божьему останутся супругами навсегда, что бы ни случилось, ведь они венчаны), и тогда в случае ареста акции отойдут ей, конфисковать их уже не смогут. Барыбин, отсидев пару лет, выйдет на свободу, и даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств они останутся при деньгах.

Тогда Барыбин с радостью ухватился за ее предложение и с готовностью подписал брачный контракт, который теперь висел пудовым камнем на его шее.

Ружье было заряжено. Не прошло и двух лет, как оно выстрелило. Сначала их жизнь действительно превосходила самые смелые мечты. Евгения была нежна, весела, с удовольствием заботилась о супруге дома, а на людях сверкала, как ослепительный бриллиант в дорогой оправе.

Барыбину многие завидовали. И когда более-менее утряслись его неприятные дела с УЭПом (пришлось кое-кому дать на лапу), он почувствовал себя на вершине блаженства, коротая долгие зимние вечера вдвоем с женой на даче у камина. Гудел огонь, выбрасывая вверх оранжевые языки пламени, а за окном протяжно завывала вьюга, швыряя в стекло колючие пригоршни снега. Зарывшись ногами в волчью шкуру, брошенную на пол, цедя коньяк цвета мореного дуба, они наслаждались уютом и покоем, болтали обо всем на свете и только под утро засыпали в объятиях друг друга.

Впрочем, Евгении подобная идиллия быстро надоела. Ей захотелось более сильных ощущений, чем жизнь обожаемой жены уважаемого человека — жизнь, регламентированная строгими рамками приличий. Она стала выкидывать такие фортели, что Алексей сначала растерянно молчал, когда досужие языки доводили до его сведения, как развлекается добродетельная супруга, веселясь на вечеринках со своими многочисленными друзьями.

То доносились слухи, что она танцевала в костюме Евы на столе и ее обливали шампанским, а потом кавалеры пили шампанское из ее туфельки. То Барыбину рассказывали, что ее видели в обществе высокопоставленного любовника. То она просто пропадала неделями, так что он не знал, что и думать, а после появления, усталая и разбитая, пахнущая табачным дымом, чужим одеколоном и вином, она загадочно молчала, нагло щуря свои стальные глаза, как бы говоря: «А тебе какое дело?»

Он и верил, и не верил порочащим ее слухам. Пропасть между ними стала расти, углубляться, пока не переросла в открытую и непримиримую вражду. Так могло продолжаться Бог знает сколько времени. Алексей был терпелив и сохранял верность еще не истраченным нежным чувствам к этой женщине, если бы Евгения позаботилась хотя бы о формальном соблюдении приличий.

Но нет, ей хотелось эпатировать всех до такой степени, чтобы и злые языки немели в изумлении от ее выкрутасов. Она уже открыто высказывала презрение некогда обожаемому мужу. Чашу терпения Алексея переполнило ее появление в их доме с каким-то сопливым мальчишкой, которого она представила как «мой новый любовник». Она явно третировала этого сосунка, счастливого, кажется, одной возможностью дышать с ней одним воздухом. Этот случай явился поводом для разрыва изживших себя отношений. Алексей настоял, и они разъехались.

Шиловская вернулась в свою квартирку, потом переехала в центр, наняла домработницу и неожиданно стала вести скромную жизнь несправедливо оставленной жены. На людях она горевала о своем браке, неожиданно давшем трещину, а на самом деле была довольна свободой и возможностью изобразить угнетенную невинность. О юридическом разводе речи пока не заводилось.

Пока… Пока Барыбин не встретил другую женщину и не информировал Евгению о том, что настала пора оформить документы.

Они встретились в ресторане.

— Я вовсе не хочу с тобой разводиться, — спокойно произнесла Евгения, выслушав решение своего супруга. — Как бы то ни было, я все еще твоя жена, даже если ты не хочешь меня видеть.

Барыбин был удивлен. Он не ожидал такого постоянства со стороны Шиловской. А та, как только узнала о новой кандидатке в заводовладелицы, выпустила остро отточенные когти и заартачилась.

— Я не привыкла, чтобы меня бросали, как использованную тряпку, — сказала она угрожающе. — Даже если ты и разведешься со мной, то это будет тебе дорого стоить. Ты придешь к своей суженой облупленный, как яйцо. Посмотрим, будешь ли ты ей тогда нужен…

Тут-то и всплыли давно забытые условия брачного контракта.

Шиловская как кремень стояла на своем: или деньги, или акции. Свобода означала для Барыбина полную капитуляцию и бедность на всю оставшуюся жизнь. Уступать не хотелось, но борьба не принесла бы никаких плодов, кроме выброшенных на суды денег и вконец испорченных нервов.

Он был в растерянности. К бывшей жене у него оставалась только бесплодная, иссушающая ненависть, обещавшая гореть всю жизнь, как Вечный огонь на могиле Неизвестного солдата. Иногда Алексею казалось, что только смерть способна развести их. Иногда он даже мечтал о смерти. О ее смерти.

Эти видения захлестывали его в самое неподходящее время — во время важных деловых переговоров или когда он наслаждался телом своей новой жены (он уже считал Ирину своей женой), во время просмотра телевизора, когда он натыкался на Шиловскую, с милой улыбкой дающую интервью очередным акулам пера, при чтении утренних газет, когда его беглый взгляд выхватывал ее имя, то и дело фигурирующее в разделе светской хроники (он знал, что она иногда платит репортерам за выдуманные сплетни о себе).

От нее не было избавления.

От этого наваждения было одно лекарство — смерть.

Глава 21

ОССН

Как только дверь за Барыбиным захлопнулась, Костырев легко поднялся и подошел к окну, разминая затекшие ноги. Снаружи начинался тягучий летний дождь. От земли поднимались клубы теплого туманного воздуха, асфальт мокро блестел отблесками света.

Костырев повернулся к Лиле и присел на подоконник. Хохолок пегих полуседых волос на его голове забавно торчал, как нимб святого с древней иконы.

— Что ж, Лиля, зачем ты его так напугала? — улыбнулся шеф.

— Да так, не люблю таких сытых и откормленных. Он прямо лоснится от жира. Хотелось сбить с него спесь.

— А что у нас с кольцом?

— О перстне мы с Барыбиным говорили до вашего прихода. Он сначала подумал, что это основная причина вызова, и успокоился. Не чувствовал за собой вины, был уверен и непробиваемо нагл. А потом испугался.

Анцупова достала из стола цветной каталог и раскрыла его. На прекрасной цветной фотографии сверкал множеством граней большой бриллиант, обрамленный изящной серебряной вязью, которая волнами накатывала на его прозрачные края, подчеркивая затейливым плетением ровную прямизну ребер и родниковую прозрачность камня.

— Красота какая! — невольно воскликнул Костырев и, прочтя подпись под фотографией, удивленно сказал: — Фаберже! Объявленная цена лота десять тысяч долларов!

— А купил его Барыбин за двадцать тысяч, — подтвердила Анцупова. — Рассказывал, что Шиловская сама торговалась. Очевидно, она была довольно азартная женщина. Она торговалась с каким-то полубезумным коллекционером из Франции. И только сумма в двадцать тысяч, которой у того, очевидно, не было, остановила торг. Барыбин безоговорочно оплатил покупку.

Костырев полюбовался фотографией еще несколько секунд и со вздохом закрыл альбом.

— Я вот что подумала, Михаил Аркадьевич, — задумчиво произнесла Лиля, — не из-за него ли убили Шиловскую? Ведь завзятый коллекционер ради такой прелести не пожалеет не только денег, но и… Да и в квартире, где было столько всяких других ценностей, ничего не пропало. На трюмо стояла шкатулка, полная золота, а ее не взяли… Мне иногда кажется, что именно этот бриллиант и погубил актрису.

Костырев механически листал альбом, на страницах которого сверкали, переливаясь, роскошные колье, броши величиной с голубиное яйцо, массивные кольца, усыпанные, будто кристалликами льда, многочисленными камнями.

— Ты права, — задумчиво произнес он. — Может быть, это перспективная версия, хотя кто знает… Узнай фамилию коллекционера и выясни в ОВИРе, был ли он двадцать шестого июня в Москве. Если был, надо его допросить. Но не думаю, что коллекционер стал бы лично заниматься таким грязным делом, как убийство. Он бы заказал это профессионалу. А картина убийства нетипичная. Так что пока будем разрабатывать тех, кто под рукой.

— Здорово вы Барыбина про ботинки спросили…

— Да… Экспертиза установила, что обнаруженный след оставлен мужским ботинком фирмы «Ультангер». Это очень дорогая фирма, и ее обувь могут носить только несколько сот человек в Москве. Теперь мы знаем, что и у Кабакова, и у Барыбина есть обувь этой фирмы — редкое совпадение. К сожалению, размер не удалось установить, хорошо сохранилась лишь часть следа. И если мы знаем, что Кабаков мог запросто бывать у актрисы, то вряд ли то же самое можно сказать и о Барыбине. Кто-то из них двоих навестил ее перед смертью… Ах да…

Костырев молча перегнулся через стол и, достав из верхнего ящика заключение судмедэкспертизы, протянул его:

— Ты еще не читала?

— Что это? Результаты вскрытия? Наконец-то!

Лиля углубилась в бумаги. Пока она изучала заключение, Костырев открыл форточку, и свежий сырой воздух ворвался в душную атмосферу кабинета. Ветер зашевелил листки на столе, они, как белые голуби, попытались взлететь, но тут же осели, придавленные рукой. Через несколько минут, удивленно покачивая головой, Лиля изумленно спросила:

— Да как же это так! Вы читали, что тут написано? И верите этому?

— Что ж, врачи вынесли свой вердикт.

— Но острая сердечно-сосудистая недостаточность, вызванная бурным тканевым распадом, — это же бред!

— Не такой уж бред, если разобраться. Острая сердечно-сосудистая недостаточность — это очень общий диагноз. Указана физическая причина смерти. Но обрати внимание на другие детали. Видишь, концентрация пантропанола в крови высокая, но недостаточная для летального исхода для женщины подобного веса и комплекции. В желудке найдены не успевшие раствориться и всосаться в кровь таблетки. Я консультировался с врачами. Возможен следующий вариант развития событий: химическая причина и вызвала изменения сосудов сердца, то есть физическую причину. А может быть, создалась такая ситуация, при которой начались перебои в работе сердца, вызванные поступлением в кровь пантропанола, а резкая кровопотеря сделала развитие событий необратимым.

— А как же рана?

— Рана серьезная, проломлена височная кость, что послужило причиной потери около литра крови.

— Ну и что?

— А вот что. Острая сердечно-сосудистая недостаточность может быть вызвана травматическим шоком — это наиболее тяжелый вид ОССН. Причина ее возникновения — болевой фактор, резкое перевозбуждение центральной нервной системы. Следствие — бурный тканевый распад, падение давления, переполнение сосудов одних периферических областей и обескровливание других. В итоге — смерть. Причем, учти, пантропанол — сердечно-сосудистое средство, то есть если бы сердечная деятельность не была нарушена чрезмерной концентрацией вещества в крови, то организм скорее всего не отреагировал бы так остро на болевой фактор. Ну, легкое сотрясение мозга, кровопотеря — все это тяжело, но не смертельно. Но на фоне нарушения сердечной деятельности, вызванного приемом пантропанола, рана привела к летальному исходу.

— Так что это — самоубийство, естественная смерть или все-таки убийство? — недоумевая, спросила Лиля. — Все три причины почти равноправны. Что же нам, закрывать дело за отсутствием состава преступления или искать преступника? Никогда не думала, что медики могут высказываться так неопределенно в выводах о причине гибели человека. А родственники погибшей, должны же они знать, отчего умерла Шиловская — по собственной воле или по чьей-то прихоти? И какой версии нам теперь придерживаться — самоубийства или убийства?

— Пока не будет однозначно установлена причина смерти, мы должны искать преступника. Даже если в итоге преступником окажется сама Шиловская. Будем требовать повторной экспертизы…

— Да, а как же посмертное письмо? Значит, все-таки самоубийство.

— Я со своей стороны могу задать тебе встречный вопрос: а как же пропажа перстня? Значит, убийство с целью ограбления? Молчишь?.. Что ж, будем копаться дальше. Не скрою, такое заключение врачей для нас выгодно, если найдем преступника — молодцы, а если нет — спишем на ОССН.

Костырев грустно усмехнулся:

— Давай-ка, Лиля, выпьем с тобой чайку. Что-то голова от духоты разболелась. Давление, что ли, поднимается…

За чашкой чаю Лиля продолжала рассуждать:

— Если в желудке обнаружены таблетки, то, значит, попытка самоубийства все же была, Шиловская собственной рукой написала письмо и положила его около постели.

— То, что письмо написала сама погибшая, уже не вызывает сомнений — это установила почерковедческая экспертиза. Она же показала, что письмо написано в спокойном состоянии, а не в состоянии стресса или сильного волнения — как я и предполагал. Вероятно, написано задолго до смерти. Но тот факт, что Шиловская решила покончить жизнь самоубийством, не подтвержден ничем — ее могли заставить выпить таблетки. Впрочем, следов насилия нет на теле, если не принимать во внимание рану на виске.

Держа двумя руками пузатую чашку, полную дымящегося напитка, Лиля произнесла:

— Интересно, откуда она взяла таблетки…

— Возможен банальный вариант — купила в аптеке.

— А почему именно пантропанол?

Костырев молча пожал плечами.

— Но Барыбин был так взволнован… — вздохнула Лиля. — Мне показалось, что если бы у него не было твердого алиби, то можно было бы с уверенностью сказать, что он замешан… И потом, ботинок фирмы «Ультангер»… Кроме того, помните, девушка, которую откопал Костя Ильяшин, утверждала, что видела какого-то мужчину у квартиры Шиловской? Я думаю, это был Барыбин собственной персоной. Но факт его появления там опять-таки не вяжется с его железобетонным алиби…

— Кстати, вот тебе работа на завтра: убедись, столь ли железобетонное у него алиби, насколько он хочет представить, — сказал Костырев, отпивая большой глоток. — Только осторожно, чтобы не вызвать шумихи по поводу участия Барыбина в расследовании. Подозрения могут не оправдаться, а репутацию человека очень легко испортить…

Лиля подняла на шефа глаза, затуманенные, как будто она что-то мучительно припоминала.

— А помните, Михаил Аркадьевич, Костя Ильяшин что-то говорил насчет молодой женщины, искавшей квартиру Шиловской в день убийства? Я сначала подумала на Маргариту Величко, подругу Шиловской… Но потом решила, зачем спрашивать номер квартиры, в которой она бывала не раз… В офисе Барыбина я видела его секретаршу, ту, которая, кстати, собирается стать его женой. Она меня поразила. И знаете чем?

— Чем же? Красотой?

— Отнюдь. Она обыкновенная. Она воплощенная обыкновенность, причем далеко не в плохом смысле. Совершенно обыкновенная. Обыкновенность в квадрате или даже в кубе. У нее ни одной неправильной или запоминающейся черты лица, ее невозможно различить в толпе. Такие лица трудно опознавать. Она никакая. Кстати, на вешалке в приемной висел серый женский плащик…

— Ты думаешь, это она?

— Почему бы нет? Мне кажется, что именно такие тихие женщины способны на смелый поступок. Я не говорю на преступление — на поступок! А улыбка у нее действительно странная, как будто она постоянно пребывает в состоянии счастья. И может быть, будет нелишним и ее алиби проверить?

— Если ты интуитивно чувствуешь, что это необходимо, — пожалуйста, — сказал Костырев, одним глотком допивая чай. — Но я мало верю в причастность… Как, кстати, ее зовут?

— Тишина. Ирина Тишина.

— В причастность Ирины Тишиной к гибели Шиловской. Они — как два совершенно различных полюса.

— Разноименные полюса притягиваются, — улыбнулась Лиля.

— Да, это в физике. А в лирике?

— А у нас физика или лирика? — ответила вопросом на вопрос Анцупова.

— Смотря как трактовать происшедшее. Если с точки зрения материальной — то физика, а если с духовной — то, безусловно, лирика, — задумчиво почесал затылок начальник.

— Тогда разрешите мне на этот раз попробовать посмотреть на это дело с материальной точки зрения. С той, с которой разноименные полюса притягиваются. Может быть, такой практический подход принесет плоды.

— Ну, давай, материалистка, смотри. — Костырев, садясь за стол, достал кипу бумаг, которую ему предстояло оформить. — Только не забывай по сторонам поглядывать.

Гордо тряхнув белокурыми волосами, Лиля вышла из кабинета шефа. Она была твердо уверена в своей интуиции, но не признавалась в том, что ею двигала неосознанная неприязнь к «очень обыкновенной» Тишиной и даже — можно в этом признаться хотя бы себе — некоторая доля враждебности к невыразительной особе, которая стала удачливой конкуренткой такой замечательной женщины, как актриса Шиловская.

Распахнув плащ, который порывы ветра вздували парусом за спиной, Лиля шла пешком в офис Барыбина. Ее лицо, не защищенное зонтом, омывала мелкая дождевая взвесь, висевшая в воздухе. Она чувствовала себя сильным человеком. Гораздо сильнее Барыбина. Она доказала это в сегодняшнем разговоре. И готова доказывать это столько раз, сколько будет необходимо.

Правильно говорят: в тихом омуте черти водятся. Надо верить в народную мудрость. Лиля была уверена — тихой Ирине Тишиной есть что скрывать!

Глава 22

ИРИНА, В СКОРОМ БУДУЩЕМ БАРЫБИНА

Она была, в сущности, обыкновенной женщиной. Ничего особенного — ни красоты, ни выдающегося ума. Не уродина, конечно, но и не звезда. Она знала свои достоинства и недостатки и не рассчитывала на чудеса в этой жизни. Ей и не нужны были чудеса. Хорошая работа, хороший дом, уважение людей — это все, о чем она мечтала. Про таких говорят: звезд с неба не хватает. Но она по невероятному стечению обстоятельств получила звезду с неба, совсем того не желая, — ее заметил сам Барыбин.

Шиловская в чем-то была права, называя ее серой мышкой. Ирина действительно была тиха и незаметна. Она появлялась тогда, когда в ней нуждались, и исчезала, как только надобность в ней отпадала. Ее не благодарили, поскольку она не требовала благодарности. Она была счастлива возможностью быть полезной.

Сначала Ирина не была секретарем Барыбина, а только работала в его офисе, в бухгалтерии, выполняя попутно разные мелкие поручения. Хозяин никогда не замечал ее. Когда она впервые появилась в его фирме, он только что женился и был настолько погружен в свое счастье, что ничего не замечал вокруг. Весь мир для него замыкался в одном имени, а больше не существовало ничего и никого.

Ежедневно встречаясь с Барыбиным, Ирина была рада за него, по-хорошему рада, видя, что он счастлив. Она тревожилась за своего шефа — ситуация в фирме была непростая.

Бухгалтерию ежедневно трясли молодые люди, одинаково коротко стриженные и в одинаковых дешевых костюмах, сшитых как бы на вырост. В офисе никто толком не работал — все ждали грядущих изменений.

Но все утряслось, жизнь вошла в нормальную колею. По случаю удачного завершения проверок УЭПа Барыбин сделал всем своим сотрудникам подарок — прибавку к жалованью. Он ходил козырем, довольный, что в очередной раз одержал верх. Ирина тихо радовалась, глядя на него.

Встречаясь с ней глазами, он немного морщил лоб — не мог вспомнить, кто она такая и как ее зовут. Она не обижалась: такой деловой человек не может всего упомнить, на это есть секретарь.

Они сблизились случайно, после того как его семейная жизнь дала трещину. Уже несколько месяцев Барыбин ходил мрачный, хмурый. По конторе поползли слухи, что у него не все ладится с женой. Ирина удивлялась: надо же, такой счастливый брак, такая известная актриса, красавица, умница — и все равно нет человеку счастья! Она часто видела Шиловскую по телевизору и всегда в этих случаях говорила своей маме:

— Смотри, мамочка, это жена нашего Алексея Игоревича.

И маме было приятно, что дочка хоть косвенно, но причастна к крупному бизнесу и миру искусства.

…В тот день Ирина задержалась после работы. Просто не хотелось идти домой, кроме того, надо было перепечатать несколько бумаг. В конторе оставался только хозяин. Он заперся в кабинете, не отвечал на телефонные звонки и не выходил. Когда Ирина уже собиралась домой, хозяин неожиданно вышел из кабинета и, наткнувшись на ее испуганный взгляд, грубо спросил:

— Что вы здесь делаете?

Теребя шарф, она растерянно пробормотала, что собирается уходить. Барыбин помолчал, а потом вдруг предложил:

— Хотите кофе?

И, не спрашивая согласия, вернулся в свой кабинет и стал неумело греметь кофейным сервизом.

— Можно я сама? — попросила Ирина, и через несколько минут они уже сидели друг напротив друга, держа в руках маленькие хрупкие чашки.

— Где вы живете? — рассеянно, явно думая о другом, спросил ее хозяин, и она стала подробно рассказывать своим тихим медленным голосом, уютно звучавшим в тишине его пустого кабинета.

— Хотите куда-нибудь поедем? — неожиданно предложил он, не дослушав.

Она понимала, что он сейчас чувствует. Ему не хочется возвращаться в свою огромную пустую квартиру. Ему нужен кто-нибудь, кто помог бы заглушить звенящую тишину его дома. Она просто подвернулась в подходящий момент. Если бы она не задержалась в тот день, то подвернулся бы кто-то другой. Не обязательно женщина. Если бы это был мужчина, они поехали и напились бы где-нибудь до чертиков, изливая друг другу неприязнь ко всему роду человеческому, а особенно к лучшей его половине.

— Хочу, — не раздумывая, согласилась она.

Они поехали в казино.

Ирина в казино никогда не была, и ей было страшно интересно очутиться среди богатых людей, в одну минуту спускающих в карты или в рулетку ее месячную зарплату.

На них глазели, их провожали взглядами, обращая внимание на скромный деловой костюм спутницы Барыбина, не вязавшийся с ярким светом неоновых огней и изысканными туалетами посетительниц. Здесь Барыбина Многие знали. Хозяин приветствовал гостя, уважительно потряхивая руку, и лично принес им несколько жетонов.

— Ставьте… — сказал ей Алексей и замялся.

Ирина поняла: он забыл, как ее зовут, и оттого смутился.

— Ирина, можно просто Ира, — сказала она с улыбкой.

И поставила на красное. Пока шарик рулетки катился по бордюру, она неожиданно для себя загадала: «Если выпадет красное, то мы…» Желание не успело сформироваться, но оно явно связывалось только с ними двоими. Шарик остановился. Выпало красное. Крупье пододвинул Ирине кучку жетонов. Она раскраснелась и, повернувшись к Барыбину, благодарно и счастливо улыбнулась. И мгновенно поверила, что загаданное желание непременно сбудется.

…Было еще одно предзнаменование ее нынешнего счастья, давно, года три назад…

Как-то в электричке к ней подсела старая цыганка и попросила разрешения погадать. Ирина отнекивалась, уверяла, что не верит в гадания, но потом сдалась, отдала все наличные деньги, благо их было немного, и взамен получила детальный комментарий своей прошлой, ничем не примечательной жизни плюс благоприятный прогноз на будущее.

— Все у тебя, девушка, будет хорошо, — бормотала цыганка, ощупывая ожидающее счастья лицо Ирины своими угольно-черными глазами. — Муж у тебя будет, дети у тебя будут, счастлива будешь.

— Так это каждая может нагадать, — недоверчиво сказала Ирина. — Вы мне конкретнее расскажите.

— Муж у тебя будет много старше тебя, богатый. Не смейся, не смейся, я только правду говорю. Любить он очень будет тебя, потому что характер у тебя легкий, душа у тебя добрая. А скажу я тебе, остерегайся женщины с длинными волосами, погубить она захочет и тебя, и мужа твоего. И погубит, если ты сама ей не помешаешь.

— А кто она, эта женщина? — спросила Ирина, неожиданно начиная верить гадалке.

— Никто этого не знает, могу тебе только сказать, молодая она, красивая и еще… Ты должна…

Неизвестно, что бы еще наговорила цыганка, но из тамбура появилось несколько ее товарок с черноглазыми младенцами наперевес. Они закричали на своем гортанном языке и кинулись опрометью бежать через весь вагон. Цыганка подхватилась и, подметая длинными юбками заплеванный пол, бросилась прочь. Вместе с ней исчезло и серебряное колечко, подаренное мамой на шестнадцатилетие…

Ирина не знала, верить или не верить предсказанию. Сейчас невероятное казалось возможным: действительно, Барыбин много ее старше, богат… Но он женат, и между ними нет ни намека на более глубокие отношения, чем отношения хозяина фирмы и его подчиненной. Неужели они…

После нескольких первых встреч Ирине показалось, что невероятное предсказание старой цыганки стало сбываться. Оставалось только выяснить, кто эта женщина, молодая, красивая, которая хочет разрушить зарождающееся счастье? Она перебирала в уме всех своих знакомых и подруг. Кажется, никто не подходил на роль коварной разрушительницы.

Между тем в офисе про их отношения заговорили. Как коллеги узнали, уму непостижимо, ведь во время работы Барыбин и Ирина почти не разговаривали, а свидетели их рандеву в роскошных ресторанах и казино с рядовыми сотрудниками офиса не общались.

— Поздравляю, Ирочка, — с долей иронии сказала Галина Ивановна, старший бухгалтер. — Но хочу предупредить тебя, деточка, что подобные отношения браками не заканчиваются… Берегись, мужчины все одинаковы… Ты девочка хорошая, мне не хочется, чтобы ты потом локти себе кусала…

— Ну ты даешь, Ирка, — восхитилась ее подружка Наташа, отличавшаяся тем, что с далеко идущими намерениями строила глазки всем мало-мальски авторитетным посетителям фирмы. — Тихоня тихоней, а смотри какого ухажера отхватила! А мыто, девки, проглядели его… Смотри, Ирка, не теряйся, выжимай из него все, что сможешь выжать, чтобы не было потом мучительно больно за бесцельно прожитые годы…

Ирине было и приятно, что все знают о том, что хозяин обратил на нее свое внимание, и противно оттого, что в этом все видят только грязь или корысть. Этого в их отношениях не было и следа…

Со стороны мужского персонала фирмы тоже наметился повышенный интерес к ней. Ирина ловила на себе оценивающие взгляды молодых людей, в которых удивление смешивалось с уважением и некоторой толикой презрения.

Однажды она нечаянно подслушала неприятный разговор, после которого проплакала полчаса в туалете и вышла оттуда с красными, как у кролика, глазами.

— Она, конечно, немного красивее Бабы Яги, — говорил один из судей. — Но это не значит, что с ней хотелось бы… И что, неужели он не мог себе получше найти? После такой шикарной бабы…

— На пресное потянуло, — сказал другой. — Или на острое, как сказать. После сладкого, знаешь, чеснока хочется…

— Скажи, Серега, ты с ней мог бы?..

— Только если бы выпил.

— А я столько не смогу выпить…

Сначала ее эти обсуждения угнетали, но потом она поняла, что не только уважает Барыбина как хозяина, не только благодарна ему за то, что он обратил на нее внимание, а просто любит его. Любит, как женщина любит мужчину. Не за богатство, не за могущество, не за силу, а за то, что он тоже любит ее.

И тогда ей стало все равно. Пусть они смотрят, осуждают, каркают, пусть. Она счастливее их всех, вместе взятых. Ей плевать, чем кончится их связь. Пусть даже ничем. Пусть он ее бросит, тогда она умрет, ей все равно. Главное, что он есть сейчас…

Наслаждаясь свиданиями украдкой, Ирина и не надеялась на то, что Барыбин захочет жениться на ней. Подобная мысль казалась ей кощунственной и очень опасной. Кто она такая, чтобы претендовать на роль его спутницы жизни? Разве она красива, как его первая жена, сбежавшая с компаньоном в Штаты? Разве она известна, как его вторая жена, Шиловская, которая теперь, если судить по газетным заметкам, кажется, ужасно страдает от его охлаждения? Она, Ирина, даже не слишком умна. Но все же у нее есть одно-единственное достоинство — она его любит.

Разговор о браке завел сам Алексей. Почему бы им не пожениться? Меньше будет разговоров об их связи, не будет у Иры заплаканных глаз, они смогут не таясь встречаться после работы, не таясь ехать домой в одной машине, смело приходить вместе по утрам на работу. Правда, потребуется некоторое время, чтобы закончить все формальности с разводом, но он не предвидит никаких особых затруднений с этой стороны. Общих детей у них нет (У Шиловской девочка от первого брака). Они давно не живут вместе.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Барыбин больше для проформы, чем ожидая ответа. Ответ на этот вопрос был давно ему известен.

Вместо ничего не значащих слов Ирина тихо заплакала, по-детски размазывая по щекам слезы и некрасиво шмыгая покрасневшим носом. Предсказания старой цыганки сбывались самым невероятным образом. Она была счастлива.

Правда, пока непонятно было, кто же эта молодая, красивая, с длинными волосами, мечтающая погубить Ирину и ее будущего мужа. Кандидаток на роль пиковой дамы не находилось. Пока горизонт был чист и светел.

Но первое же осторожное вентилирование вопроса относительно развода принесло неутешительные известия: Шиловская решительно против развода. Категорически против.

— Почему? — вытянула трубочкой губы Ирина. — Ведь ты ее больше не любишь, вы больше не живете вместе…

Впрочем, ей собственный вопрос казался глупым. Как можно не любить такого хорошего и доброго человека, как Алексей? Как можно желать развода с ним? Естественно, Шиловская не хочет его потерять. Ирина ее понимает и очень жалеет. Но что поделать? Надо смириться, ведь он ее больше не любит.

И она искренне не понимала, почему Шиловская не хочет смириться.

— Может быть, она надеется, что ты вернешься к ней, и любит тебя? — спрашивала Ирина.

— Она любит только себя, — отвечал обескураженный Алексей. — И свои прихоти. На остальное ей плевать. Чем хуже для меня, тем для нее лучше.

Для Ирины было большим открытием, что экранная дива — одно, а живая Шиловская — совсем другое. Давно, еще в школе, когда они ходили с классом в театр, она запомнила ее в роли Дездемоны. Прекрасная девушка с распущенными по белой рубашке волосами, с огромными умоляющими глазами простирала тонкие руки в замерший зал, а около нее стоял страшный черный мавр, оттенявший белизну и невинность бедной Дездемоны.

Такой она ей и казалась, Шиловская: хрупкой, невинной, неспособной к сопротивлению. И когда Барыбин, поражаясь наивности своей подруги, описывал некоторые поступки своей бывшей жены, бывшие притчей во языцех всей Москвы, Ирина от изумления не находила слов, так не вязался образ, запечатленный в ее представлении, с реальной женщиной.

И вот в те черные дни, когда ее муж (Ирина уже считала Барыбина своим мужем) сидел, в отчаянии запустив руки в волосы, подернутые, будто пеплом, первой сединой, она наконец поняла, кто та женщина с длинными волосами, появление которой предсказала ей цыганка. Это Евгения Шиловская.

Ирина помнила и вторую часть гадания: длинноволосая женщина погубит их счастье, если она, Ирина, ей не помешает. Поэтому, когда Барыбин был готов сдаться, уступить Шиловской в изматывающей схватке, верная подруга поддерживала его, умоляя не опускать руки. Но это мало помогало.

…В тот вечер он вернулся домой поздно. Взволнованно мерил шагами комнату, от злости рубил ребром ладони воздух и, судорожно выдыхая пересохшим ртом, рассказывал ей о новой выдумке своей бывшей супруги — о литературных изысканиях с устрашающим названием «Голая правда».

— Ты понимаешь, что это подлость! — говорил Барыбин, с едва сдерживаемым бешенством мечась по комнате, как запертый в клетку уссурийский тигр. — Она хочет разгласить сведения, которые я Доверил ей, своей жене! Она хочет на них заработать деньги! Ей мало того, что она меня обобрала и вымотала!

— Подожди, — спокойно сказала Ирина, внутренне замирая от ужаса. — Давай подумаем, чем это может тебе грозить.

— Скандал, огласка! Ладно бы еще только я был в этом замешан, черт с ней. Но есть еще люди, очень влиятельные люди, и им это не понравится! Они не будут ждать, чтобы хотя бы тень подозрения упала на них!..

— И чем это может тебе грозить?

— Чем? — Барыбин криво ухмыльнулся. — Они могут меня убрать. Просто убрать. Я не знаю, как это будет выглядеть — автокатастрофа, уличное нападение, взрывное устройство, подложенное под машину… Не знаю… Я знаю только, что на моей жизни можно поставить большой жирный крест. И все благодаря ей, этой откормленной твари…

— А если согласиться на ее условия? — хладнокровно расспрашивала Ирина. Ее ум, обострившийся от страха за жизнь любимого, метался в поисках выхода.

— Она все равно издаст книгу. Даже если я отдам ей все на свете. Даже если вся вселенная приползет к ней на коленях и будет умолять, она все равно ее издаст. И даже поторопится сделать это побыстрее, чтобы поскорее насладиться успехом.

— Послушай, а может быть, стоит обратиться к тем людям, которым, как ты говоришь, невыгодно, чтобы все раскрылось. Пусть они помогут тебе с ней справиться. Припугнут или что-нибудь в этом роде. Пусть запретят ей издавать эту книгу!

Барыбин только обреченно махнул рукой, болезненно поморщившись:

— Как ты не понимаешь, я не должен был никому об этом рассказывать, даже собственной жене. Тем более собственной жене. Я сделал ошибку, а за ошибку принято расплачиваться по полной программе, а не бежать с просьбами: «Дяденьки, накажите эту нехорошую тетю!» Даже если они ей помешают, мне все равно не жить — я нарушил правила игры.

Помолчали.

— Остается одно средство, — через некоторое время сказала Ирина.

— Какое?

— Книга не должна выйти.

— Невозможно, я пробовал договориться, она не хочет…

— Надо ее заставить.

— Как?

— Силой.

— Против лома нет приема.

— Если нет другого лома. Я сама пойду к ней.

— Ты ее не знаешь. Она прикинется перед тобой бедной овечкой, которую грызут злые волки, и ты первая ее пожалеешь. А потом она посмеется над тобой и выкинет что-нибудь остренькое, о чем можно будет рассказывать своим друзьям, чтобы у них животы подводило от смеха.

— Я выкраду у нее записи.

— Уверен, у нее есть копия в сейфе какого-нибудь банка.

— Если она не захочет отдать, я ее…

Ирина подняла на мужа глаза, полные непролившихся слез. Он подошел к ней и ласково обнял:

— Девочка моя, я не пущу тебя. Это все равно что купаться в одной ванне с акулой.

Она прошептала:

— Ты понимаешь, у нас нет другого выхода…

Он сказал, напрягшись всем телом в страстном желании защитить ее от всего враждебного мира:

— Понимаю…

…Ирина не знала, где живет Шиловская. Как-то, когда они проезжали около Патриарших прудов, Алексей бросил, кивком указывая куда-то в сторону:

— Здесь обитает моя благоверная. Свила себе змеиное гнездышко.

Она запомнила только большой желтый дом с аркой, ведущей в затененный старыми деревьями двор. Напротив аптека — зеленый крест, чаша, обвитая змеей. Ну, не беда, она зрительно запомнила дом, а номер квартиры можно узнать у жильцов.

Она надела свой старый плащ, чтобы не выделяться из толпы. Надела темные очки. Пожалела, что у нее нет пистолета. Если пригрозить ей пистолетом, может, она испугалась бы и тогда…

Дом она нашла быстро. Вошла во двор. Ее окружали десятки одинаковых окон. Которое из них?

Ирина села на лавочку в тени густых деревьев. В песочнице играли малыши. Их крики отражались от стен, образующих замкнутый четырехугольник, и продолжали гудеть, как комар, попавший в банку.

Она улыбнулась. Скоро у них с Алексеем тоже будут дети. Много детей. Они оба так мечтают об этом. Интересно, ведь у нее тоже есть ребенок. Кажется, девочка. Да-да, Алеша говорил, что девочка. Она живет с ее родителями где-то в провинции. Интересно, она любит свою девочку? Почему она тогда не живет с ней? Чтобы без помех портить жизнь другим людям?

Ирина представила, как Евгения в своем театральном облике Дездемоны поднимает на руки прелестного маленького ребенка. Трогательная картина. Скоро и они с Алешей будут так подкидывать на руках крошечное дитя. Осталось только небольшое препятствие — она. И это препятствие будет устранено.

Конечно, ведь цыганка ей сказала, что у нее будет много детей. Значит, если все до сих пор сбывалось как по писаному, то так и будет. Она не обманула ее, эта старая цыганка из пригородной электрички…

Цыганка сказала, что все зависит от нее, от Ирины. Что поделать, она никогда никому зла не желала и теперь не желает. Шиловская — это только препятствие. Ведь они с Алексеем хотели по-хорошему… Она не понимает, не хочет понимать. Надо же, как получилось. В руках этой змеи с ангельским личиком сразу две жизни — ее и Алексея. И жизни их будущих детей. Ведь если не станет Алеши, то и Ирины не будет, она просто не сможет без него жить. И детей не будет.

Ирина прищурилась на солнце, выплывавшее из-за облачного марева. Сразу стало жарко, пришлось расстегнуть легкий плащ. Густая листва отбрасывала на лицо шевелящиеся кружевные тени.

«Все будет хорошо», — повторяла Ирина как заклинание, осторожно оглядывая двор: у кого бы спросить, где живет Шиловская. Но двор был по-утреннему пуст, только в песочнице играли дети, и их матери выглядывали из распахнутых настежь окон.

Ирина встала и вошла в подъезд. Надо сначала обойти все этажи и осмотреть, нет ли где таблички на дверях или списка жильцов.

За пятнадцать минут она обежала все подъезды. Никакого намека на то, что здесь обитель актрисы, она не нашла.

План срывался. Ирина нервно кусала губы. Надо было торопиться. По словам Алексея, Шиловская Допоздна валяется в постели, но ведь не будет же она ее ждать целый день…

Она решилась. Одернув плащ и поправив волосы, Ирина решительно позвонила в первую попавшуюся квартиру. Никакого ответа.

Она поднялась на этаж выше. Позвонила. За дверями, обитыми толстым слоем дерматина, послышалось приглушенное шарканье. Шаги стихли, светлое пятно глазка потемнело.

— Кого надо? — раздался дребезжащий голос.

— Извините, пожалуйста, я хотела только спросить…

Дверь приоткрылась на цепочку. Из щели высунулось сморщенное, как печеное яблоко, лицо:

— Кого тебе?

— Извините, — с приятной улыбкой проговорила Ирина. — Я ищу квартиру актрисы Шиловской. Мне сказали, что двадцатая, а там никто не открывает…

— И правильно не открывают, в двадцатой все на югах. А Шиловская живет в сорок шестой.

— Спасибо большое, я что-то напутала, — поблагодарила Ирина и весело застучала каблуками по лестнице.

Она долго звонила в сорок шестую, дрожащей рукой нажимая на тугую пуговку звонка. Никто не открывал. Ирина от волнения кусала губы, сделавшиеся багрово-красными, но все же не уходила.

Наконец послышались чьи-то легкие шаги, и приятный женский голос крикнул:

— Кто там?

— Я к Евгении Викторовне, — громко сказала Ирина, ее голос отозвался гулким эхом в подъезде, сердце стучало, подпрыгивая в груди, как мячик.

Дверь бесшумно распахнулась. За ней стояла приятная молодая женщина в розовом пеньюаре.

— Вы ко мне? — спросила она, улыбаясь доброй приветливой улыбкой.

— Да, я к вам, — сглотнув комок горькой слюны, прошептала Ирина.

— Ну что ж, проходите. — Веселые серые глаза смотрели на нее ласково и приветливо.

Дверь за ней бесшумно захлопнулась.

Глава 23

ЖЕНА ЦЕЗАРЯ ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ?

На вызове Тишиной, потенциальной жены бизнесмена Барыбина, настояла Лиля Анцупова. Костырев не слишком охотно дал свое согласие. Он предвидел, что будет много возни и шума, — Барыбин почувствует, чем ему грозит заход с тыла, будет сопротивляться, возможно, применит свое влияние, мобилизует свои связи…

Очевидно, сразу же после получения повестки раздался звонок — звонил разъяренный бизнесмен, в пылу эмоций забывший о страхе перед органами милиции. Его голос булькал в телефонной трубке, как будто клокотал далекий источник кипящей воды.

— Я попросил бы не вмешивать близких мне людей! — возмущался Барыбин. — Это давление! Я буду жаловаться на вас в вышестоящие инстанции!

Выслушав длинную бурную тираду, Костырев холодно ответил:

— Мы не обязаны давать отчет вам о правомерности или необходимости своих действий.

После отрезвляющей отповеди Барыбин немного потух и, сбавив тон, просяще сказал:

— Я вас уверяю, Ирина ничего не знает о моей бывшей жене и не сможет вам ничем помочь. Я прошу, не трогайте ее, пожалуйста.

Узнав о звонке Барыбина, Лиля Анцупова довольно резюмировала:

— Ага, зашевелился, почуял, куда ветер дует.

Она, пробравшись в офис бизнесмена под видом агента по распространению галантереи и косметики, умело спровоцировала работников Барыбина на обсуждение темы убийства жены хозяина. Внимательно выслушав все домыслы, обрывки фактов и инсинуации, вызванные этим событием, она скрупулезно процедила их и выявила некоторые невыгодные для Барыбина и его будущей супруги сведения. О них Лиля не замедлила сообщить своему шефу.

— Во-первых, ее в то утро не было на рабочем месте, то есть в приемной своего мужа, — радостно сообщила Анцупова. — Дамочка из бухгалтерии вспомнила: утром Тишина позвонила на работу и предупредила, что задержится, у нее, мол, талон к зубному. А ведь все ее сослуживцы знают, что она панически боится зубных врачей и по полгода собирается на прием. В офис Тишина явилась только после обеда, очень взволнованная. К известию о смерти Шиловской отнеслась спокойно, как к известному факту. До смерти Шиловской и она, Тишина, и Барыбин были весьма озабочены создавшейся ситуацией с разводом. После смерти Шиловской Тишина была явно обрадована удачным разрешением проблемы и конфиденциально шепнула своей лучшей подруге, что они с Алексеем Игоревичем скоро станут законными супругами. Подруга не замедлила распространить это приятное известие в массах.

Костырев скептически покачал головой, давая понять, что в подобных фактах нет ничего, что могло бы кардинально изменить ситуацию. Лиля деловито одернула костюм и выложила свою коронную новость:

— Я тайком сфотографировала Тишину, когда она садилась в машину, а Ильяшин предъявил ее фотографию старушке (помните, той, которая вспомнила молодую женщину в сером плаще). Старуха твердо опознала в Тишиной женщину, которая двадцать шестого июня разыскивала квартиру Шиловской!

Выпалив все, что ей удалось разузнать, Лиля победно посмотрела на своего шефа. Внутри ее все пело и клокотало — интуиция не обманула ее, она, как чувствительный прибор, уловила, что не все безоблачно в семействе бизнесмена, и одним ловко рассчитанным ударом сокрушила их неразбиваемый альянс.

Робко постучав, Ирина Тишина еще минуту стояла перед дверью кабинета, пока удивленный Костырев не пригласил ее войти. Она вплыла в кабинет серой утицей и, нервно комкая шейный платок, осторожно присела на краешек стула.

— Здравствуйте, — прошептала она тихим срывающимся голосом, заметив Лилю, грозно скрестившую руки на груди.

— Мы пригласили вас, чтобы выяснить некоторые вопросы, касающиеся вас, вашего будущего супруга и погибшей Шиловской.

— Я ничего не знаю, — почти прошептала Ирина, умоляюще глядя.

— Ну, так-то уж и не знаете, — шутливо сказал Костырев, чтобы разрядить обстановку.

Сидя на краешке стула, поджав ноги и сложив на коленях руки, как святая со средневековой картины, Тишина умоляющим взглядом смотрела на милиционера. Но первая минута волнения прошла, она почти успокоилась и даже прониклась некоторым подобием доверия к пожилому маленькому мужчине, совершенно не похожему на грозного стража порядка. Он немного напоминал ей сторожа Федотыча из дачно-садового кооператива «Орлец», в котором мама Ирины имела огородик. У него была такая же, как у Федотыча, круглая голова с залысинами и кустиком редеющих взъерошенных волос на макушке. Ира неожиданно почувствовала к нему расположение, хотя в ее ушах звучали наставления Алексея, выданные перед походом в стан врага.

Будущий супруг, уже изрядно поднаторевший в общении с органами правопорядка, инструктировал свою неопытную подругу:

— Отрицай все, что он попытается тебе приписать. Не соглашайся ни с чем. Тверди только одно: ничего не знаю, ни в чем не замешана, ничего не слышала. Прикинься дурочкой — это хорошо помогает. Говори, что я никогда с тобой не говорил о своем предыдущем браке и о бракоразводных делах не информировал. Если они будут утверждать, что я в чем-то замешан, — все отрицай. Слышишь? Все!

Ирина кивала, молча глотая слезы, — она была очень напугана. В последнее время все так удачно складывалось для них обоих — и надо же, вызов в милицию! Что теперь будет, что теперь их ждет? Почему нельзя, наконец, оставить их в покое?

Барыбин же был уверен, что вызов Ирины — только попытка зайти к нему в тыл, коварная попытка, впрочем обреченная на провал, потому что тылы у него защищены безупречно. Это все последствия действий той девицы, эдакого тиражированного ангелочка, которая «доставала» его в последние дни. Она расспрашивала его служащих и, наверное, не преуспев в шпионском деле, решила зайти с другой стороны.

Между тем ангелоподобная девица, Лиля Анцупова, предвкушала добычу легкую и жирную. Сейчас эта «воробьиха», как она назвала про себя Тишину, все им выдаст. Воробьиха — потому что такая же серая, такая же обыкновенная, такая же… Пустит, может быть, для начала слезу, а потом выложит все как миленькая!

— Расскажите, пожалуйста, — попросил Костырев, — как и когда вы узнали о смерти Шиловской. Кто вам сообщил?

— Я не помню, — тихо прошептала Ирина, все так же умоляюще глядя на него.

— Простите, не верю.

Ирина опустила глаза и, комкая шейный платок, прошептала:

— Мне сказал об этом Алексей. Ему позвонили на работу и сообщили.

— Что именно?

— Что она… Его жена то есть… Умерла. — Ирина говорила медленно, с трудом подбирая слова.

— Как вы отреагировали на это известие?

— Как?.. Я не знаю, не помню, — Ирина постепенно оторвала от платка кусочек бахромы. — Кажется, я заплакала.

— Заплакали? Почему? Вы знали погибшую?

— Евгению Викторовну? Нет-нет, что вы, я не знала, нет!

Костырев обратил внимание, что она забеспокоилась.

— Вы никогда ее не видели?

— Нет. Впрочем, я говорю глупости, конечно видела. В кино.

— Почему же вы заплакали?

— Не знаю, мне ее стало жалко. Она ведь была такая… Все случилось так неожиданно… Человек еще утром был жив — и вдруг…

— Утром? Откуда вы знаете, что она утром была жива? Вы ее видели? Где? При каких обстоятельствах?

— Видела? Нет, что вы! Я не видела ее! — отнекивалась Тишина. — Как я могла ее видеть, ведь я была на работе весь день. Я имела в виду другое, Алексей мне сказал, что она погибла около полудня, вот я и подумала, как жалко, человек еще утром был жив, и вдруг он умирает…

— Ваш будущий супруг высказывал предположения, отчего она могла погибнуть?

— Нет…

— Он рассказывал вам о своем визите к нам?

— Нет… Хотя… Да, рассказывал. Совсем немного.

— И что он вам рассказывал?

— Он говорил, что это было самоубийство, что есть письмо…

— Он говорил вам, кому адресовано это письмо? Как вы думаете, кому оно предназначалось?

— Не знаю.

— А все-таки? Я спрашиваю ваше личное мнение. Должно же у вас быть какое-то личное мнение?

— Мужчине.

— Естественно. Но кому? Может быть, вашему супругу?

— Нет, нет… — Ирина подняла на Костырева глаза, полные невысказанной муки. — Не ему, я знаю…

— Откуда? Ведь Шиловская могла сохранить к своему мужу нежные чувства.

Ирина молчала. Костяшки ее пальцев, сжимавших платок, побелели от напряжения.

— Вы знаете, кому предназначалось письмо. Откуда?

— Нет, я не знаю.

— Но вы же сами сказали, что письмо предназначалось не вашему супругу, значит, вам известно, кого она имела в виду при написании этого письма.

Поняв, что ее поймали на слове, Ирина не поднимала головы. Лиля Анцупова чувствовала азарт, который ей все труднее было скрывать, — умело шеф припер к стенке эту воробьиху! Теперь она не вывернется!

— Вы ведь понимаете, Ирина… — Костырев заглянул в бумаги. — Валентиновна. Понимаете, что мы вас пригласили не для того, чтобы насладиться вашим молчанием.

Посетительница молчала.

— Вы не хотите рассказать нам, как вы провели утро двадцать шестого июня?

После долгой паузы напряженная тишина в кабинете разрешилась тихим потерянным голосом:

— Я была на работе.

— Позвольте вам не поверить. На работе вы утром не были, зачем же сочинять. Вы не были и у зубного. А где вы были?

Молчание.

— Не в ваших интересах молчать и дальше. Пора уже говорить. Если хотите, я расскажу вам, где вы были в то утро. Хотите?

Белые тонкие пальцы застыли над платком, и по щеке низко опущенной головы прокатилась быстрая слеза.

— Утром двадцать шестого июня вы, предварительно предупредив на работе, что задерживаетесь, отправились к Шиловской. Номер квартиры вы узнали у женщины, живущей в подъезде, соседнем с тем, где жила Шиловская, и это говорит о том, что вы намеревались посетить ее. Вас видели и опознали два человека, жители дома, — женщина, у которой вы спрашивали, и мужчина, обративший на вас внимание, когда вы сидели на скамейке во дворе.

Ирина судорожно дернула головой, подавляя всхлип.

— Вам теперь нельзя молчать, Ирина Валентиновна. Теперь вам надо рассказывать.

Тишина как-то сжалась и приложила платок к глазам.

— Только не говорите Алексею, — выговорила наконец она. — Он ничего не знает. Я расскажу.

Барьер молчания был сломлен.

— Он ничего не знает, — продолжала Ирина. — Я не хотела ему рассказывать, он бы испугался за меня. Он бы меня ругал…

Наблюдая за работой своего шефа, Лиля торжествовала. Конечно, вне сомнения, если Тишина признается в том, что действительно посещала Шиловскую утром в день убийства, то убийство — ее рук дело. Может быть, она помогала своему супругу. Сладкая парочка порешила актрису, которая мешала им жить. На месте шефа Лиля прямо спросила бы Тишину, пока она еще не успела опомниться: «Откуда вы взяли письмо Шиловской и зачем вы его подложили?» И тогда бы она через минуту как миленькая подписала бы признание в совершенном преступлении.

— Я действительно приходила в то утро к Шиловской… Хотела с ней поговорить, объяснить ей, что бессмысленно противиться нашему браку и надо согласиться на условия Алексея. Разбитую чашку не склеишь… Если бы она отказалась, я бы стала ее умолять, встала бы перед ней на колени, заклиная жизнью ее дочери. Я хотела вымолить у нее согласие не публиковать ту ужасную книгу, которая…

— «Голую правду»?

— Да, кажется, она так должна была называться… Алексей ходил весь черный последние дни, он был мрачнее тучи. И тогда я решила сама с ней поговорить. А если бы она не согласилась, тогда я…

— Что тогда?

— Не знаю… Я боялась к ней идти. Не то чтобы боялась, но как-то опасалась, ведь Алексей рассказал мне про нее много такого… Я не всему верила, ведь она, по его словам, получалась совершенным чудовищем. Но она была не такая, какую он описывал, — нежная, чувствительная. Трепетная, да-да, это верное слово — трепетная.

— Вы узнали номер квартиры, и что было потом?

— Я поднялась на этаж и позвонила… Я сразу узнала ее, хотя она была совсем иная, чем в кино.

— Она была одна?

— Да. Я сказала, что пришла поговорить, и она пригласила меня войти. Она была такая милая… Она улыбнулась, пожала мои руки и сказала, что догадывается, кто я. Что она именно такой и представляла меня. Она была такой сияющей в то утро… Сказала, что ей жаль, что она сейчас не может поговорить со мной по душам, потому что торопится, что я такая хорошенькая, и она одобряет выбор Алексея. Что надеется, что он наконец-то будет счастлив со мной.

— Она действительно торопилась?

— Да, она все время посматривала на часы. Я стала объяснять ей, зачем пришла. Она улыбалась и уверяла меня, что все недоразумения с затянувшимся разводом скоро будут устранены, пообещала мне, что с ее стороны уже никаких препятствий больше не будет. Сказала, что уже давно любит другого человека. Она была такая… Такая возбужденная…

Ирина задумалась, расширив глаза и уставившись в одну точку.

— Что же было дальше? — прервал молчание Костырев.

— Что дальше? — внезапно очнулась Тишина. — Ничего. Я поблагодарила ее, она поцеловала меня, и я ушла.

— И все?! — в изумлении подала голос Анцупова.

— Все, — обернулась на ее возглас Ирина. — Я ушла от нее совершенно счастливая. А она была такая… Как будто решилась на отчаянный шаг. Я не могла поверить, что уже в те минуты, когда разговаривала со мной, она задумала это сделать…

— Что?

— Самоубийство. Ведь Алексей мне все рассказал. Сначала он тоже думал, что ее убили, и чувствовал себя как-то неуютно. Но потом, когда Узнал, что она сама… Он успокоился и объяснил мне, что, очевидно, она решила покончить разом со всеми неприятностями. Я не совсем понимаю его, но если он так думает — действительно так оно и есть…

— Вы рассказали ему, что посещали Шиловскую?

— Нет, что вы! Он получил известие о ее смерти и был так взволнован. Я не хотела пугать его еще больше. Понимаете, для меня такое облегчение поделиться с вами… Наверное, я единственный человек, который видел ее незадолго до смерти, — меня эта мысль очень мучила.

— Вы чего-то боялись?

— Нет, ничего. Но я чувствовала себя виноватой в том, что не сумела понять, что она задумала, не сумела отговорить ее от этого шага, предотвратить его. Я могла объяснить ей, что жизнь прекрасна, если есть человек, которого она любит и который ее любит. Напомнила бы, что у нее есть дочь, ведь это такое счастье!

Ирина замолчала, глядя мимо Костырева.

— Когда вы были у нее, во что она была одета?

— Одета? — очнулась Тишина. — О, на ней был прелестный с розовым блеском пеньюар с ажурной вышивкой, он так подчеркивал ее свежесть!

— Вы не заметили на ней никаких украшений?

— Конечно заметила! У нее было прекрасное кольцо, Алексей мне о нем рассказывал. Старинное, чудное, ужасно дорогое. Я бы такое не смогла надеть — очень страшно носить на пальце целое состояние. Но Евгения Викторовна, конечно, была другое дело…

— Скажите, — задумчиво спросил Костырев, — когда вы уходили от Шиловской, вас кто-нибудь видел?

— Видел? Не знаю… Может быть… — Тишина пожала плечами.

— Во сколько вы ушли?

— Примерно в десять с минутами. Мы разговаривали минут двадцать.

— А что вы делали потом?

— Потом? Прошлась по магазинам, пообедала и пошла на работу.

— По каким магазинам вы ходили? Можете вспомнить?

— Сначала я зашла в «Арс», посмотрела на шубки.

— Примеряли?

— Нет, что вы, просто хотела прицениться. Потом зашла в аптеку, потом в продовольственный, потом в «Книги».

Когда Тишина вышла из кабинета, Лиля Анцупова скептически спросила Костырева:

— Неужели вы ей поверили? Но ведь все ясно как Божий день! У нее железобетонный мотив для убийства.

— Ты знаешь, как она это сделала? У нас даже ее «пальчиков» нет. Она может легко отказаться от своих показаний. И что тогда?

— Но ведь главное она уже сказала — что была у Шиловской! Вы, конечно, здорово ее разговорили, еще бы чуть-чуть — и признание было бы у нас в кармане.

— Хорошо, а что ты скажешь насчет письма?

— Инсценировка.

— Тебе не кажется, что ей было бы трудновато, впервые придя в дом Шиловской, убить ее, отыскать письмо и не оставить при этом ни одного отпечатка пальцев, сохранив идеальный порядок после поисков? Тишина не производит впечатление физически сильного человека, вряд ли она справилась бы с Шиловской. Да и время не совпадает. Разница в два часа — огромный срок.

Костырев тяжело вздохнул и произнес сухо и официально:

— Вот что, лейтенант Анцупова. Завтра вы отправитесь по магазинам, на которые указала Тишина, и опросите продавцов, видели ли они ее и когда. Точное время — самое главное. Ведь если они видели ее до двенадцати часов, а я в этом почти уверен, то их показания почти стопроцентное доказательство того, что Тишина говорила правду. Да я и так в этом почти не сомневаюсь. Задание понятно? Идите выполнять.

— Есть! — Лиля развернулась на каблуках и вышла, хлопнув за собой дверью чуть более громко, чем следовало. Таким образом она выражала свой безмолвный протест.

В глубине души Лиля надеялась, что ожидания Костырева насчет того, что продавцы вспомнят неприметную покупательницу, которая неделю назад заходила в магазин, окажутся обманутыми. И тогда уж она возьмется за нее всерьез!

Глава 24

ВЗРЫВ

Звонок раздался в четыре часа, когда Костырев, борясь с послеобеденной сытой дремой, просматривал материалы дела. Накопленная за год напряженной работы усталость давала о себе знать — он чаще, чем мог себе позволить, поглядывал в окно, на золотые от яркого пополуденного света купола, на город в сиреневой дымке выхлопных газов, глухо бурлящий резкими трамвайными звонками, гулом машин и страстным голубиным воркованием, которое звучало как прелюдия к вечерней тишине.

Глухой голос в трубке отдаленно пророкотал, будоража память знакомыми интонациями:

— Здравствуй, Михаил Аркадьевич. Буркин тебя беспокоит по поводу твоего клиента.

— Какого клиента? — Костырев очнулся от созерцания урбанистического пейзажа и с заметным усилием сосредоточился.

— Проходит у тебя некий Барыбин?

— Есть такой.

— Ну, поздравляю. Выезжай на место происшествия. Его машину взорвали.

— Взорвали? Где? Когда?!

— Пиши адрес: Сретенка, дом… Там сейчас ребята из нашего ОВД работают. Если тебе интересно — приезжай.

— Буду, — коротко бросил Костырев и вызвал машину.

Через полчаса он уже стоял около развороченной кучи металлолома, которая еще недавно была произведением искусства шведских автомобилестроителей. Сейчас около металлической лоханки, в которой с трудом угадывались благородные очертания автомобиля, суетились специалисты. Они искали мельчайшие следы взрывчатки, остатки часового механизма или радиоуправляемой мины.

В «уазике» с синей полосой на борту сидел бледный как полотно Алексей Барыбин и давал показания. Щека его была слегка оцарапана, а светлый пиджак разорван, испачкан сажей и бурыми пятнами крови.

— Что здесь произошло? — спросил Костырев, разыскав Буркина.

Тот с равнодушным видом смолил сигаретку, наблюдая за работой спецов.

— Рвануло, как только шофер включил зажигание. Самого хозяина в этот момент не было, он стоял рядом. Шофер тяжело ранен, его увезла «скорая», а твоего подопечного лишь оцарапало.

— Легко отделался, — заметил Костырев.

— Да, в рубашке родился. На секунду раньше появись он около машины, остались бы от него одни головешки — судя по всему, взрывное устройство было заложено под сиденьем пассажира. Поэтому-то водитель остался жив.

— Как он?

— Не скоро на ноги встанет… — задумчиво протянул Буркин. — А твой клиент молодец, не растерялся. Вызвал «Скорую», сам оказал первую помощь. Как думаешь, это покушение — следствие убийства Шиловской или так, местные разборки?

— Там видно будет, — уклончиво ответил Костырев. — Дыма без огня не бывает.

А через час потрясенный происшедшим Барыбин давал показания. Он выглядел подавленным и растерянным.

— Как вы считаете, кому могла быть выгодна ваша смерть? — напрямик спросил Костырев.

Барыбин молча пожал плечами. Он сидел на стуле, опустив плечи, и, кажется, был не в силах держать себя в руках, изображая ничего не подозревающую жертву правосудия. На вопросы он отвечал уклончиво, маскируя правду пространными ответами.

— Если бы не погибла Евгения, я бы сказал, что только ей, — ответил он наконец, криво усмехаясь. — Но ее нет в живых, и это для меня такая же загадка, как и для вас. Я пока могу предположить только мелкое хулиганство.

— Мелкое хулиганство — когда с балкона кидают бутылку с бензином. А ваш случай квалифицируется как покушение на убийство. Если один раз покушение не удалось, то есть шанс, что оно повторится снова.

— Сам нахожусь в неведении. — Барыбин обескураженно развел руками.

— Вы хотите сказать, что предпочитаете молча ожидать своей участи? Вас предупреждали о готовящемся покушении? Были ли звонки с угрозами, письма, намеки?

Барыбин пожал плечами и, отрицательно покачав головой, произнес:

— Нет, ничего похожего не было. Поймите, покушение для меня полнейшая неожиданность. Я даже думаю, что тот, кто подложил бомбу, ошибся адресом.

— Вы хотите сказать, что у вас нет врагов ни в бизнесе, ни в личной жизни?

— Враги — это громко сказано. Просто есть люди, с которыми я предпочитаю не вести никаких дел.

— Поймите, — втолковывал ему Костырев, — для вас выгоднее, чтобы два дела были совмещены и их расследование не вышло бы за рамки нашего управления. Я имею в виду ФСБ…

Но Барыбин был непробиваем. Он сидел, как монолитная скала, на все вопросы только отрицательно покачивая головой и тяжело вздыхая. Вид у него был понурый.

— Хорошо, не хотите отвечать на вопросы по поводу покушения, расскажите, зачем вы приходили к Шиловской перед ее смертью.

— Я не был у нее.

— А как вы можете объяснить появление следов вашей весьма характерной обуви в ее квартире?

Барыбин пожал плечами:

— Что тут такого… Я часто бывал у нее дома. Мы обсуждали вопросы, связанные с разводом.

— И когда вы посещали ее в последний раз?

— Ну, кажется, последний раз двадцать пятого… Да-да, пожалуй, именно двадцать пятого.

— Во сколько?

— Днем, часа в три.

— В это время она была в театре. Есть показания свидетелей.

— Ну, тогда днем раньше.

— Тюрина убиралась в квартире днем двадцать четвертого июня. Соответственно ваш след мог появиться только позже этого срока. Мы установили пребывание всех людей в квартире Шиловской двадцать пятого июня по минутам. И вас в их числе не было.

— Простите, — наконец признал Барыбин. — Я не в состоянии сейчас разговаривать. Не могу, понимаете, не могу…

Костырев был недоволен таким поворотом дела. Но ничего не оставалось делать, как отпустить бизнесмена. Не выжимать же из него показания, тем более что после покушения Барыбин мог сослаться на шоковое состояние.

«Зайдем с другой стороны», — решил Костырев и, отпустив Барыбина с миром, тут же направился в его офис, чтобы поговорить с Тишиной. У него имелось в запасе не более часа, пока Барыбин ездил на перевязку к своему личному врачу.

— Надо уточнить некоторые детали вашего посещения, — туманно выразился Костырев.

Находясь за своим столом, в своем кабинете, в своей стихии, Ирина Тишина совсем не выглядела такой напуганной. Она, правда, была бледной и взволнованной — сказывались переживания за жизнь Барыбина.

В конторе никто и не думал работать — все обсуждали ЧП, приключившееся с хозяином, и ставили это событие в непосредственную связь с прибавкой к жалованью.

— Ведь под пулями ходим, — томно говорил молодой человек с повадками прожженного ловеласа, рисуясь перед женской аудиторией.

Контора Барыбина производила впечатление надежности, респектабельности и легких денег. Немногие, приобщенные к раю, имели вид сытый, но несколько встревоженный — они были обеспокоены грозящей перспективой внезапного окончания их благополучной жизни.

— Вы не можете представить себе, до какой степени я за него испугалась, — делилась Ирина переживаниями, взволнованно перебирая бумаги на столе. — Алексей не хотел меня волновать и представил все в таком виде… Мне кажется, что теперь-то все только начинается. — Беспокойный взгляд Тишиной обливал Костырева мягким сиянием. — Я так боюсь, так боюсь…

— Чего вы боитесь? — осторожно выведывал тот. — Ведь это может быть случайность. Метили в кого-то другого, а попали в вашего супруга.

— Нет. Если бы это было так, я была бы почти спокойна. Нет, его хотят убить, я знаю! — Ирина в ужасе приложила ладони к щекам.

— Неужели? Кому выгодно убить вашего супруга?

— Я не знаю кому… — Ирина чуть не плакала. — Если бы я знала! Я бы всю свою жизнь отдала, только бы его оставили в покое!.. Но он ничего не говорит, а сам ходит напряженный, как будто каждую секунду ждет выстрела в спину или чего-то еще похуже.

— Что может быть хуже… — философски заметил Костырев.

— Мы наняли телохранителей, двоих из агентства по охране… Они такие огромные… Но ведь все может случиться… Я знаю, с кем все это связано… Вернее, не знаю точно, но догадываюсь…

— С кем?

Ирина замялась, но милиционер, этот пожилой добрый дядечка, был так мил с ней… И она решилась:

— Это все из-за его жены…

— Каким образом? — напрягся Костырев. Он подошел близко к правде, и наконец-то все должно было открыться.

— Помните книгу, которую она писала? Это все из-за нее. Сразу после смерти вышла одна глава в журнале, потом аннотация, буквально на следующий день после похорон. И вот — вчерашний случай. Понимаете? Они поняли, что Алексей рассказал ей все. А она описала это в книге. Они боятся. Поэтому они решили убить Алексея. Я не знаю, что будет! Я так боюсь!

— Кто они? — осторожно спросил Костырев.

— Я не знаю. — В голосе Тишиной слышались слезы. — Алексей не называет никаких имен, он не хочет, чтобы я знала… Это те люди, с которыми он раньше имел дела. Очень известные люди. Они не простят ему, если их имена появятся в печати.

— Но вы знаете, о ком идет речь? Догадываетесь? Кто они?

Ирина перегнулась через стол и шепнула на ухо несколько фамилий. Лицо Костырева удивленно вытянулось.

— Да, пожалуй, даже телохранители вряд ли помогут в этом случае.

— Вот видите…

— Остается один-единственный вариант…

— Какой? — Ирина с надеждой смотрела на него, как на своего спасителя.

— Вы должны повлиять на своего супруга. Пусть он расскажет все, что знает. Единственный способ помочь ему — придать дело гласности. Но не в бульварной книжке, а на судебном процессе. Суд учтет его чистосердечное признание…

Едва вернувшись в свой кабинет, Костырев был опять оглушен телефонной трелью. Звонил Буркин.

— Интересные новости для тебя, — сказал он.

В трубке что-то булькало, свистело и шипело, как будто на другом конце провода разворошили целое гнездо гадюк.

— Каждый Божий день не обходится без твоих новостей. Что там опять? Очередной взрыв?

— Не совсем. Но опять относительно Барыбина. Опросили его шофера. Он напуган чуть ли не до смерти. Боится. Неожиданно вспомнил, что в день смерти актрисы, утром, когда возился с машиной возле банка, где заседал его шеф, видел, как Барыбин уходил куда-то. Тогда шофер не придал этому значения.

— Мы же опрашивали его, твердил все как по писаному: в девять отвез на работу, в десять — в банк, в двенадцать — в приемную министра.

— Ну, тогда ему ничего не грозило. Говорил то, что шеф приказал. А теперь, когда у него под задницей двести граммов тротила бабахнуло, понял, что невыгодно покрывать делишки хозяина.

— Хорошо, спасибо. Пошлю своих ребят к нему. Как он, говорить может?

— Скажет, если спросят.

— А что насчет взрыва?

— Ничего нового. Шофер никаких подозрительных личностей около машины не видел, отходил от нее не больше чем на пять минут, в ларек, за сигаретами. Только повернул ключ зажигания, как сразу же рвануло. Немного контужен после взрыва, плохо слышит.

Уже вечером того же дня Костя Ильяшин, держа перед собой блокнот с записями, докладывал шефу.

— Шофер Каменков утверждает, что около одиннадцати двадцать шестого июня он осматривал датчик давления масла. Случайно обернувшись, увидел, как мимо него прошел Барыбин в сторону Патриарших. Каменков торопился закончить ремонт и не стал окликать хозяина. Во сколько его шеф прошел обратно, он не видел. Через минут сорок Барыбин появился уже из дверей банка, и они поехали в приемную министра. Куда ходил шеф, Каменков не спрашивал, он не привык совать свой нос в чужие дела.

— Ты в банке был? — прервал его Костырев. Дело становилось все интереснее и интереснее.

— Естественно, Михаил Аркадьевич! — Лицо Кости сияло, как натертый песком медный самовар. — Обижаете. В банке со мной особо разговаривать не хотели, но я на них нажал… И выяснил, что совещание с Барыбиным проходило с десяти до десяти пятидесяти пяти. Пока оформлялись необходимые документы, Барыбин имел минут тридцать свободного времени. Появился в банке через полчаса, забрал документы и уехал.

— Хорошо, — задумчиво произнес Костырев. — Что думаешь по этому поводу, старший лейтенант?

— Что думаю… Брать его надо, вот что думаю!

— А как докажем, что он там был? Он не из тех, кто колется, как грецкий орех, аккурат по шву… У нас против него пока только след. Причем еще надо доказать, что этот след оставил он. Придется тебе еще поработать…

Когда вечером этого же дня Михаил Аркадьевич, лежа на диване, наслаждался обществом своей любимой собаки двортерьера Чары и творчеством Гая Юлия Цезаря, чьи записки о Галльской войне давали богатую пищу для его аналитического ума, позвонил Костя, будучи не в силах вытерпеть до утра.

— Возьми трубку, твой гардемарин, — ворчливо сказала жена.

Гай Юлий Цезарь остался в одиночестве.

— Михаил Аркадьевич! Нашел! — кричал Костя. — Видели его там!

— Кого? — Ум Костырева был еще занят борьбой римлян с Верцингеторигом и не сразу включился в разговор.

— Барыбина видели во дворе Шиловской! Дворник его видел, сразу опознал, говорит, такой представительный, как президент, невозможно забыть!

— Отлично, Костя! Придется покрепче за него взяться!

— Давно пора, Михаил Аркадьевич!

Костырев был сильно разморен непринужденной домашней обстановкой, душевным обществом Чары и Юлия Цезаря и поэтому безнаказанно пропустил мимо ушей фамильярное замечание своего подопечного.

— Спокойной ночи, — сказал он и положил трубку. Наконец-то дело начинает продвигаться вперед!

Единственное, что его смущало в стройной логической цепочке, которая неотвратимо вела Алексея Барыбина к скамье подсудимых, — был бриллиантовый перстень, исчезнувший с руки погибшей.

Если бы Барыбин не был настолько обеспечен, то Костырев объяснил бы для себя исчезновение кольца тем, что он его похитил с целью продажи. Но зачем Барыбину, если он даже и испытывал враждебные чувства к жене, брать перстень? Ведь это улика, да еще какая! Нет, он достаточно умен, чтобы не пачкаться о такие вещи. И главное, достаточно богат.

И где теперь этот перстень? Куда он исчез? Не мог же он провалиться сквозь землю, затеряться, исчезнуть, слишком уж он ценный. Нет, не мог. Надо его искать.

Перстень — ключ ко всему преступлению. А если не ключ — то подсказка, помогающая решить запутанный ребус, в котором задействовано столько человеческих судеб!

Глава 25

КАК ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА ОЧЕНЬ «НОВОГО РУССКОГО» («ГОЛАЯ ПРАВДА»)

«Помните ли вы, господа мои драгоценные, любители свадеб, похорон и крестин, аршинные заголовки газет двухлетней давности? У меня в папочке сложены чуть пожелтевшие газетные вырезки. Толстенькая набирается пачка. Да и это еще не полная коллекция, а так, то, что под руку попало: «Золушка нашла своего принца!», «Влюбленный миллионер бросает к ногам возлюбленной весь мир и свое состояние», «Самая романтическая пара месяца», «Медовый месяц в пустыне Сахара», «С милым рай и в шалаше, если милый атташе» и т. д.

В моей подборке есть и конкурсы. Газета «Новое вымя» объявляет конкурс. Тому, кто первый правильно назовет объем груди, талии и бедер актрисы Евгении Шиловской, — приз, пригласительный билет на свадьбу актрисы и миллионера! Кажется, в этом конкурсе не победил никто, потому что сама газета таких подробностей моего телосложения не знала и пригласительного билета тоже не получала…

А вот еще забавная заметочка: «Миллионер дарит невесте коллекцию из шестисот «мерседесов». Стоило к этому еще прибавить — и коллекцию из шестисот гаражей и шестисот автомехаников. И все равно поверили бы!

Как это делается? Каков рецепт популярности у нашего самого читающего в мире народа? Элементарно, Ватсон! Весь этот антураж до безобразия примитивен и нравится только первые несколько дней.

Записывайте рецепт: берется «новый русский» — одна штука. «Новый русский» обязательно должен иметь вид «нового русского» — малиновый пиджак, золотую печатку весом не менее трехсот граммов, нагрудную цепь такой толщины, чтобы ею можно было швартовать авианосцы в порту. «Новый русский» должен иметь минимум извилин (проверяется не ощупыванием, как думают некоторые, а наводящими вопросами), максимум денег на счете в солидном банке (проверяется более сложным способом, например путем примерного подсчета количества средств, полученных легальными и полулегальными операциями). «Новый русский» обязан иметь квадратную челюсть потенциального преступника и живот человека, просиживающего целые дни на заседаниях им же организованных консорциумов. Ногти у «нового русского» должны быть чистыми, в отличие от «старых русских», но без маникюра, в отличие от голубых русских.

Предупреждаю, этот портрет — идеал нашей нации. Осмелившийся замахнуться и осмеять идеал нации будет неизбежно подвержен остракизму.

О вас, моя милая охотница на «новых русских»! Вы не должны быть непременно красавицей, но считать себя ею просто обязаны. Если вы сами в это не верите, то тем более не поверит и он. Кроме того, ваша задача во время последующей тепловой обработки — внушить ему, что вы, только вы, именно вы — идеал русской женщины и ему под стать. Без этого — никуда.

Итак, «новый русский» добыт и даже уловлен в сети (желательно брать его тепленьким, предположим, на презентации или в ресторане, когда действительность ему представляется в сильно приукрашенном виде). Теперь необходимо довести его до нужной кондиции. Для этого вы (если вы женщина; если мужчина — обратитесь к специалистам) ни в коем случае не должны дать почувствовать ему, что он для вас значит хоть что-то больше нуля, и соответственно ни о какой постели речи пока не ведется. Это первая стадия.

Вторая стадия начинается сразу после первой, и во время нее вы должны внушить вашему клиенту, что он для вас не только кошелек, туго набитый стодолларовыми купюрами, но и что вы цените его за выдающиеся душевные качества, доселе отчего-то незамеченные другими. Примечание: вторая стадия самая ответственная. Вы должны «водить» его, как умелый рыбак вываживает большого леща. Иначе вам удастся довести его до постели, но не до ЗАГСа.

Третья стадия. В задушевных беседах незаметно летит время. Уже поздно, вы дарите ему на ночь легкий поцелуй и отправляетесь в его персональный загородный дворец. Смотрите, существует опасность, что этот поцелуй — последний подарок, который вам от него достанется. Если такая опасность действительно существует, с третьей стадией торопиться не стоит. Остальное — по интуиции! И побольше разговоров о его замечательных душевных, деловых и телесных качествах! Впрочем, в последних он сам ничуть не сомневается.

Стадия четвертая и последняя, самая ответственная и легкая. Он без вас не может жить. Ваши задушевные разговоры и ваше преклонение перед ним достигают масштабов мировой катастрофы. У вас один путь — он прямой как стрела и ведет прямиком к двери заветного государственного учреждения. Сказав ему «да», вы звоните знакомому репортеру и сообщаете ему под страшным секретом, что выходите замуж за начальника местной мафии. С этого момента повышенный интерес прессы вам обеспечен. Не бойтесь, что они проговорятся и назовут его в репортаже «мафиози». Если даже это и не так, то это все равно так романтично!

Одновременно не забудьте внушить жениху, что мужчина стоит столько, на сколько выглядит его женщина, — и теперь вы будете выглядеть всегда на все сто процентов! Любовь вашего жениха к машинам определенной марки обеспечит вам наличие подобной в вашем личном распоряжении. Вам даже не придется просить его!

Далее все делается автоматически. Лавина слухов разрастается как снежный ком, катящийся с горы. Парадокс: полное отсутствие подробностей всегда вызывает их обилие. Пресса работает сама на себя, она кормит себя собственным телом, как медведь, сосущий лапу.

Венчание в церкви — почти непременная деталь вашего авантюрного предприятия. И не забудьте, что только Елоховский собор под стать вашей красоте и его могуществу. Венчание в сельской церкви, по существу более романтичное, менее осуществимо: если пойдет дождь, журналисты могут заблудиться, как слепые щенята, и попасть в чужие руки. И тогда — минус тридцать процентов успеха. Вы должны пасти журналистов, как стадо робких ягнят, которое даст вам лучшее в мире руно — золотое!

Главная деталь, обычно не афишируемая в средствах массовой информации, — брачный контракт. Не надейтесь на благородство, которого у него нет. Возьмите все в свои руки, а он пусть возьмет на себя тяжелый труд поставить закорючку внизу каждой страницы. Естественно, контракт составляет юрист, а не ваша мама.

Итак, если рецепт выполнен буквально до мелочей, вы и не заметили, как стали знаменитостью. Вкушайте приторный мед общественной популярности. И не забудьте, что с этого момента она пойдет на убыль, и никакие силы в мире не смогут ее поддержать на том же уровне. Последний всплеск, если вы в нем нуждаетесь, — рождение ребенка. Ваш Развод и вовсе пройдет незамеченным, если дадите себя оставить с носом. Поэтому — боритесь!

Я сама разработала этот рецепт и опробовала его на собственной шкуре. Спешу поделиться впечатлениями: он приносит все — деньги, известность, уважение людей. Но только не счастье. Если вы хотите по моему рецепту получить еще и как бесплатное приложение кусочек счастья, вы совсем уже глупая дура. И вам никогда не выйти замуж за «мафиози»!

Теперь записывайте, дорогие мои: рецепт номер два. Как развестись с вашим мужем-миллионером. Прошу прощения за то, что рецепт этот менее подробен, чем предыдущий, — опыты в этой области еще не завершены, и мы ждем результатов эксперимента. Следите за прессой!

Первые, пока поверхностные рекомендации. Если вы не заключили брачный контракт, сидите тихо, как мышь, развод вам ничего хорошего не принесет. У него (имеется в виду ваш супруг) все схвачено. Дача оформлена на маму, квартира — на папу, машина — на бабушку, а счета в банке совсем нет. Так что вам обломится законная половина нажитого в браке имущества — это ершик для мытья бутылок и его галстук, которые вы купили в комиссионке на свои последние деньги.

Но если вы заключили брачный контракт!.. Какой простор открывается для вашей предприимчивости, какая бездна интересных махинаций, какое пространство для маневра! Вы сразу почувствуете, как много, оказывается, вы значили в его жизни. Вы думали, что вы для него только кукла с хлопающими глазками? Теперь убедитесь, что это не так. Наконец-то он оценит ваш ум и вашу деловую хватку.

Вы перестанете быть для него писаной красавицей с куриными мозгами. Вы вообще перестанете быть для него женщиной. Отныне и навсегда. Теперь — вы истица, а он ответчик. Возможен и противоположный вариант, но суть одна и та же. Настал ваш звездный час! Все у вас в руках. Боритесь!

Боритесь, но не перегните палку. Если вы заметите бешеный блеск в его глазах и сжатые до побелевших костяшек кулаки, значит, он готов взорваться, как перегретая скороварка без клапана. Спустите пар, делайте вид, что соглашаетесь, идите на мелкие уступки! Все равно победа в конечном итоге будет за вами! Даже если у него появилась новая кандидатка на должность супруги, которая науськивает его, как терьера перед боем, чтобы он вам, именно вам перегрыз глотку. Внимание! Важный момент! Опасный для жизни!

Кому-то становится страшно, кто-то смеется над угрозами, кому-то нравится играть с огнем. Но помните, что если вы для него уже не женщина, то этот факт вовсе не значит, что вы для него человек. У вас, пожалуй, есть реальный шанс отправиться на незапланированное свидание со своими давно умершими родственниками, причем без покаяния.

Я не знаю, на что может решиться ваш очень «новый русский» — предположим, это может быть машина его друга, которая переедет вас спокойно, как будто вы всего лишь лягушка, перебегающая дорогу. Причем номер, уверяю вас, будет обязательно заляпан грязью, а свидетелей просто не найдут. Хорошо, если вы в таком случае отделаетесь больницей. А если вам не повезет и вы отправитесь в мир иной, не успев насладиться капиталами, доставшимися вам по праву?

Если ваш экс-супруг человек грубый и маловоспитанный, он будет действовать наверняка, но до зевоты банально: наймет головореза с задатками хорошего снайпера, и ваше еще недавно прекрасное тело найдут в подъезде, причем в голове будет аккуратная маленькая дырочка не больше копеечной монеты. Теперь это модно называть «контрольный выстрел в голову».

Но если ваш экс-супруг обладает развитой фантазией и воспитывался не только на дешевых американских фильмах, будьте спокойны, он не станет глушить вас сковородкой или гоняться за вами с топором по респектабельному дачному поселку. Он придумает что-нибудь элегантное, доказывающее наличие высокого уровня интеллекта и отличных нервов.

Что это будет? Могу я, конечно, пофантазировать по этому поводу. Но отчего-то мне сейчас не хочется этим заниматься. Может быть, потому, что я нахожусь не в лучшем положении, чем описала, мои милые дамы, любительницы хеппи-эндов и страшных историй на ночь.

Впрочем, наша политучеба уже закончена, мне пока нечего вам больше рассказать. Разве что проинструктировать, как из секретарш становятся женами своих боссов… Но это полностью укладывается в рамки вышеописанного рецепта номер один!

Поэтому как выйти замуж за своего шефа — см. рецепт номер один.

А сейчас страничка, которая будет любопытна вам, дорогие любители соленого словца, сальных анекдотов и халявного пива. Именно для вас, дорогие джентльмены в тренировочных штанах, и открыт наш лекторий. Итак, записывайте.

Рецепт номер три. Как заработать первый миллион (долларов, разумеется).

Этот рецепт мной лично не опробован, что объясняется не столько принадлежностью к противоположному полу, сколько другими жизненными целями, но было бы неразумно с вашей стороны отказаться от моих услуг лишь на основании того, что я в этой области будто бы не могу смыслить. Опираясь на опыт своего мужа номер 2, ваша покорная слуга отныне может служить ходячим пособием по легальным и отнюдь не чистоплотным способам добывания этих маленьких зеленых портретиков американских президентов, которые вы так любите коллекционировать.

Мой экс-супруг был, конечно, что греха таить, не слишком образован и воспитан (как-то раз, во времена нашего медового месяца, он выразил желание, чтобы мой портрет изобразил не какой-нибудь посредственный мазилка, а… сам Пикассо, и самодовольно заверил: «Я оплачу». Мне стоило больших трудов отговорить его), однако голова у него по части того, как и с кого «слупить бабки», всегда варила отлично.

В один прекрасный зимний, вечер, когда уютно потрескивал огонь в камине, а в ладонях грелся бокал с хорошим коньяком, мой очень «новый русский» неожиданно стал вспоминать те золотые годы, которые он успел захватить, когда деньги валялись прямо под ногами, и надо было только потрудиться и нагнуться, чтобы подобрать их. Рецепт подбирания денег, валяющихся на земле, оказался до безобразия прост. Представлю вам для затравки один, самый примитивный, чтобы ваш аппетит разгорелся в предвкушении гастрономических изысков следующих глав.

Вы приезжаете в какой-нибудь поселок на подступах к столице, желательно западного или северо-западного направления, арендуете там участок земли размером с несколько футбольных полей, огораживаете все это хозяйство бетонным забором, так, чтобы заглянуть было трудновато, ставите на воротах молодца в пятнистой форме, с охотничьим ружьишком наперевес, крупными буквами пишете вывеску «Таможня». И все, считайте, что первый миллион у вас в кармане.

Теперь вы только сидите и ждете, когда к вам в карман потекут бесконечной зеленоватой рекой шуршащие бумажки. Да, важный момент, вы должны запастись соответствующими печатями и бланками выдачи документов о растаможивании груза, а также вручить начальнику местной милиции и местному градоначальнику какие-нибудь презенты, которые свидетельствовали бы о том, как вы их уважаете. Лучше всего для этой роли подходят опять-таки зеленоватые бумажки с портретами американских президентов.

Отныне вы — уважаемый человек. И главное — делать особенно ничего не надо. Только деньги считать. Нанятый вами паренек в пятнистой форме исправно открывает ворота перед трейлерами, спешащими пройти таможенную очистку. И вы, согласно их стремлениям, их чистите. Точнее, их карманы. Документы клепают специально нанятые для такого случая два бывших школьных учителя.

Но при всем вашем растущем благосостоянии не забывайте о властях предержащих. Питайте их, кормите из рук, как укротители кормят прирученных зверей, не забывайте об их насущных нуждах, удовлетворяйте их по мере возможности.

И тогда все у вас будет хорошо.

Тогда все у вас будет.

О том, как сколотить первые десять миллионов долларов, наша следующая глава…»

Глава 26

ВЫСТРЕЛЫ

Новый день для Костырева начался с нового сюрприза…

Он шел на работу, обдумывая условие данной ему задачи. Кто еще, как не Барыбин, этот набычившийся джентльмен на излете молодости, так удачно вписывался в роль убийцы актрисы? Мотивов желать смерти жены у него было сколько угодно, и один из них, самый основательный, — денежные споры. Но за строящейся стеной уверенности в виновности Барыбина пряталось сомнение. Иногда сомнение, материализовавшись, принимало вид роскошного бриллиантового перстня, некогда сверкавшего на пухлой ручке актрисы.

Лишь только Костырев открыл ключом дверь своего кабинета и поставил на стол портфель, в котором мирно покоился завернутый заботливой женой сегодняшний обед, телефон оглушительно взорвался громким требовательным звонком.

— Слушаю, — озабоченно пробормотал Костырев, одной рукой прижимая к уху трубку, а другую руку вынимая из рукава темного плаща, украшенного влажными пятнами холодного дождя, захватившего его при выходе из метро.

Через несколько секунд он уже спешил вниз по лестнице, к выходу.

Костя Ильяшин ждал внизу, у бокового подъезда. Он мрачно зевал, недовольный перспективой куда-то ехать в собачий холод, что-то разыскивать вместо того, чтобы сидеть в тихом уютном кабинете и, слушая, как барабанят по карнизу капли дождя, с комфортом заниматься делами.

— Что стряслось? — борясь с неодолимой зевотой, пробормотал Ильяшин, когда темная фигура его шефа выплыла из тумана, клубившегося над влажно блестящим асфальтом, — за запотевшим стеклом машины проявилось его озабоченное лицо.

— Новое покушение на Барыбина. Стреляли в него. В лифте.

— Неужели умер?!

— Нет, легко ранен. — Костырев бросал в воздух короткие, рубленые фразы — он был озабочен.

За стеклом автомобиля, за серой пеленой дождя дрожали и расплывались контуры желтоватых мокрых домов. Их стены, в темных потеках воды, надвигались над узкими переулками, влажно дыша арками подворотен, где спасались от дождя стаи бездомных собак, псов со свалявшимися комками мокрой шерсти на впалых боках и светлыми добрыми глазами мудрецов.

— А что же телохранители? — удивился Ильяшин. — Он же нанял охрану!

— Один охранник убит, а другой жив.

— А куда ранили?

— В плечо. От госпитализации отказался — боится нового покушения в больнице.

Машина въехала в тихий зеленый дворик. В нем, среди новейших иномарок, маслено блестевших под дождем гладкими боками, уже стояли два милицейских «уазика», казавшиеся скромными золушками среди престижных моделей, — дом был явно не для простых людей.

Костырев вышел из машины, закутавшись в плащ. Зонта у него не было, и сразу частые мелкие капли точечными уколами захолодили кожу головы, и по лицу потекла влага. Отделившись от сырой кирпичной стены, к ним подошел человек и вежливо представился:

— Каленков. Отдел по борьбе с организованной преступностью.

Миновав пустую стеклянную коробку дежурного при входе в подъезд, мужчины стали подниматься вверх по лестнице.

На пятом этаже светилась распахнутая кабина лифта, изрешеченная аккуратными круглыми дырочками. На площадке пол был усыпан черным порошком, там заканчивал свою работу эксперт. Горка осыпавшейся штукатурки и отбитые куски фанеры свидетельствовали о перестрелке.

— Как только лифт подъехал, раздались выстрелы, — начал рассказывать Каленков. — Убитый охранник стоял лицом к двери и получил первую пулю. Две другие срикошетили и задели Барыбина. Второй охранник успел толкнуть своего клиента на пол лифта и открыл ответный огонь. Нападавшие скрылись, очевидно без особого ущерба для себя. Они были в масках.

— Во сколько это произошло? — хмуро спросил Костырев, оглядывая место происшествия. Он был мрачен — с делом об убийстве постепенно сплеталось и другое дело, с криминальным подтекстом и с громкими внешними событиями.

— Барыбин ночевал на даче, — продолжал Каленков. — А утром, в восемь тридцать семь, заехал домой за бумагами. Заметил, что вахтера на месте не оказалось — его связали нападавшие и бросили на пол. Как только лифт остановился, раздались выстрелы. Пока охранник оказывал первую помощь своему клиенту, соседи вызвали милицию.

— Ясно, — меланхолически заметил Костырев, хотя ничего ясного в утреннем нападении не было.

Дверь в квартиру Барыбина была приоткрыта. Она казалась изящной, тонкой, сделанной из теплого дерева, но по тому, как тяжело и медленно она отворилась, по тому, как пальцы, коснувшиеся гладкой поверхности, ощутили холод толстого металла, стало понятно — она бронированная. Толкнув ее, Костырев оказался в просторном холле, уставленном дорогой респектабельной мебелью.

Навстречу им вышел все тот же вездесущий Буркин.

— А, доброе утро, Миша, — радушно приветствовал он своего старого знакомого. — Как жизнь молодая?

— Да какая у нас жизнь, — хмуро отозвался Костырев.

Оставляя на паркете мокрые следы, он прошел в комнату. На низкой тахте лежал Барыбин. Его темные глаза светились затаенным, тщательно подавляемым беспокойством. Навстречу вошедшим вспорхнула Ирина Тишина и, умоляюще сложив руки на груди, тихо взмолилась:

— Прошу вас, не надо… Врач сказал, ему надо уснуть.

— Как раненый? — деловито осведомился Костырев вместо приветствия.

— Кость, слава Богу, не задета, — лихорадочно шептала Ирина.

Небольшая комната, затененная плотными портьерами, была обставлена старинной мебелью, впрочем беспорядочно подобранной. Старинные золоченые часы с пузатыми амурчиками, поддерживающими земной шар, болезненно хрипели, отсчитывая время. У секретера из мореного дуба местами откололась позолота, и он был похож на сильно обветшавший бабушкин сундук. Огромная хрустальная люстра Бог весть какого века нависала над посетителем, грозя обрушиться на голову. Из-за ее навязчивого блеска комната казалась еще меньше и ниже, чем была на самом деле, — все свободное пространство заполняла антикварная мебель.

На полках, на круглом низком столе из темного дуба стояли безделушки, выцветшие от иссушающего действия веков, — фарфоровые купидончики с отбитыми носами, пастушки с бесцветными лицами, голубые фарфоровые кошки с розовыми глазами, бронзовые кони, застывшие в вечном прыжке. Обивка стульев, тоже явно старинных, потемнела и вытерлась. Даже сама тахта, на которой в томной позе раненого героя лежал Барыбин, походила на старую кровать, вытащенную из пыльного чулана и заботливо выставленную для обозрения.

Со всей этой старинной, разнородной мебелью диссонировали современные картины в помпезных рамах. Они являли собой мешанину расплывчатых пестрых мазков; на низком дубовом столике между фарфоровыми фигурами лежал радиотелефон, серый погасший экран раскрытого ноутбука отражал беглые огни хрустальных подвесок люстры. Но более всего с обстановкой комнаты диссонировал сам хозяин, простертый на тахте. Своим видом он олицетворял пошлость нынешнего времени, возведенную в закон.

— Ну что, приступим? — вопросительно произнес Костырев, распахивая полы сырого плаща и свободно откидываясь на спинку скрипящего стула.

Он смотрел на темное, осунувшееся лицо Барыбина и чувствовал, что сегодня они наконец узнают все. Или почти все — былое беспокойство, соединенное с уверенностью в своих силах, у Барыбина внезапно уступило место страху и усталости.

— Вас видели около дома вашей бывшей жены перед ее гибелью, около одиннадцати утра, — спокойно произнес Костырев. — Советую вам рассказать все.

Барыбин повернулся на тахте, попытался приподняться на локте и тут же мучительно сморщился — давало знать о себе раненое плечо.

— Хорошо… Я расскажу…

Заметив его красноречивый взгляд, Тишина вышла.

— Утром двадцать шестого, как я уже имел удовольствие рассказывать вам, я поехал в офис, как всегда к девяти часам утра. Оттуда попытался позвонить Евгении, чтобы предложить ей продолжить наши переговоры, но никак не мог дозвониться — никто не брал трубку. Очевидно, домработница еще не пришла, а для Евгении Викторовны встать в такую рань всегда было немыслимым подвигом…

— Для чего вы хотели увидеться с Шиловской?

— Я намеревался еще раз обсудить с ней обстоятельства развода. — Барыбин поджал губу и продолжал: — Примерно в девять сорок пять я выехал на совещание в «Оним-банк». Там могут подтвердить мое присутствие. На совещании я находился примерно до одиннадцати. Мне должны были подготовить некоторые документы, поэтому появилось полчаса свободного времени, и я решил потратить эти полчаса для выяснения отношений с бывшей женой. Из банка мне звонить не хотелось, к тому же ее дом находится неподалеку, и я решил пройтись пешком.

— Итак, вы вышли из банка и?..

— И пошел к Евгении. Я поднялся по лестнице и позвонил в дверь.

— Вы никого не встретили в подъезде?

— Нет, никого.

— Что у вас было в руках?

— Ничего.

— Пакет? Цветы? Бумаги?

— Нет, правда ничего, — заверил Барыбин. Его севший голос звучал напряженно и глухо.

Брови Ильяшина удивленно приподнялись, что означало: «Неужели не Барыбина видела около квартиры Шиловской та симпатичная девчонка в мини с шестого этажа?»

— Сколько вы пробыли у Шиловской? — Костырев сосредоточенно вертел в руках фарфоровую безделушку.

— Минут двадцать, не больше.

— Расскажите как можно подробнее весь ваш разговор.

Костырев почувствовал, как напрягся его собеседник. Его ответы стали односложными, короткими, сжатыми. Возможно, он устал, но, скорее всего, за куцыми, с трудом выжатыми фразами стояли мучительные переживания и страх.

— …Мы стали с ней спорить, — продолжал Барыбин. — Она выталкивала меня, требовала, чтобы я ушел… Я понял, что разговора не получится, а в банке мне надо было быть через каких-то двадцать минут. И решил, что лучше уйти. И ушел…

Он замолчал. От волнения он с трудом сглатывал, его кадык жалко дергался. Лицо сморщилось — рана в плече напоминала о себе тянущей болью.

Ильяшин недоумевал: Барыбин вел себя странно, он признавался в том, что посещал свою бывшую жену перед ее смертью, признавался, что они ссорились, что она его выталкивала из квартиры, он признавался во всем, но не в том, что смерть Шиловской — дело его рук. Не дурак же он, должен понимать, что это почти равносильно признанию в убийстве, за которое могут припаять добрый десяток лет, несмотря на целую когорту самых дорогих адвокатов, которых он сможет нанять.

— Итак, вы поговорили с Шиловской и ушли от нее, оставив свою бывшую супругу в добром здравии и без малейших признаков того, что она намеревается распроститься с жизнью, не правда ли? Отдаете ли вы себе отчет в том, что на вас падает подозрение в причастности к ее смерти?

— Да, отдаю.

— Вы говорите об этом так спокойно. Вы считаете, что это не будет иметь для вас никаких последствий?

— Я просто надеюсь на то, что вы опытный человек и сможете отыскать того, кто стал истинным виновником гибели моей бывшей жены. Вы не из тех молодчиков, которые по вечерам с дубинками наперевес патрулируют улицы города. Но думаю, что в МУРе не держат дознавателей, которые готовы повесить на первого попавшегося человека обвинение в убийстве.

Костырев еле заметно усмехнулся — этот тип считает, что он ведет хитрую и осторожную игру. Или он действительно предполагает, что Костырев станет носом рыть землю после его комплимента? Если это только лесть, то прием, что и говорить, дешевый. Странно видеть, что им пользуется бизнесмен, имеющий репутацию опытной финансовой акулы.

— Никому другому, только вам была в достаточной степени выгодна смерть жены, — сказал Костырев. — И только она помогла бы разрубить затянувшийся узел ваших отношений.

— Нет, — покачал головой Барыбин. — За четыре дня до гибели Евгении я забрал исковое заявление из суда и отказался от развода. Я пошел на попятный, решил, что бесполезно бороться с ветряными мельницами, и если Евгения не хочет развода, то его не хочу и я.

— Все сказанное вами обращается против вас, — пожал плечами Костырев. — Я могу так объяснить этот факт: вы забрали заявление потому, что решили расправиться с бывшей женой более действенным методом. Это не меняет дела.

— Но я не мог убить ее, понимаете? — возбуждаясь, проговорил Барыбин. — А если бы даже и решился на убийство, то не стал бы самолично лезть в петлю — вы же знаете, что для таких случаев существует масса людей, которые за сходную цену готовы избавить вас от обременительных хлопот, связанных с разводом. Я не хочу хвастаться, но я не бедный человек, и у меня на примете есть несколько людей, которые были бы готовы пожертвовать некоторой толикой совести во имя кругленькой суммы.

— Не эти ли люди стреляли в вас сегодня? — спросил Костырев, едва сдерживая нахлынувшее раздражение.

Этот богач готов купить все и всех, потрясая туго набитой мошной! И как спокойно он об этом говорит ему, муровцу! Будто в этом нет ничего предосудительного, так, взаимовыгодная сделка двух джентльменов.

«Тогда зачем ему приходить к Шиловской как раз перед тем, как по его заказу должны были расправиться с ней? — возразил сам себе Костырев. — Нет, версия заказного убийства выглядит не слишком убедительно. Картина преступления не похожа на работу обычного киллера, но бывают и нетипичные случаи… Если произошла накладка… Надо зайти с другой стороны», — решил он. Исподтишка наблюдая за Барыбиным, он нарочито медленно потянулся рукой в карман и, старательно расправляя складки плаща, достал свернутую в трубочку клеенчатую общую тетрадь — одну из тех трех, которые удалось отыскать в квартире Шиловской.

При виде тетради Барыбин еле заметно вздрогнул, отвел глаза, как будто хотел продемонстрировать свое полнейшее равнодушие, но потом с болезненным любопытством стал внимательно следить за тем, как Костырев молча листал страницы, исписанные нервным почерком с сильным наклоном вправо — почерком, который ему был так памятен…

— Вы знакомы с содержанием этих тетрадей?

Барыбин молчал. Разговор о книге доставлял ему беспокойство, которое он тщетно пытался замаскировать. Его выдержка плохо вязалась с внимательным тревожным взглядом больных глаз.

Наконец он промямлил:

— Евгения Викторовна рассказывала мне, о чем собирается писать…

— Нам известно, что вы боялись опубликования книги, поскольку это грозило вам крупными неприятностями со стороны неких высокопоставленных лиц…

Барыбин устало прикрыл глаза темными набрякшими веками. Казалось, у него не осталось сил и он старается обрести краткую передышку перед новой схваткой.

Наступившую тишину нарушил робкий стук в Дверь. В щель заглянула Ирина, держа в руках поднос, на котором стояли хрупкие кофейные чашечки. Ильяшин принял у нее из рук поднос. Тишина бросила тревожный взгляд на своего мужа.

Костырев взял в руки маленькую прозрачную чашечку из светящегося хрупкого фарфора. Он удобно откинулся на стуле, как будто намеревался здесь надолго задержаться. Барыбин угрюмо следил за ним и, кажется, мучительно соображал что-то, на что-то решался. По комнате распространился уютный мягкий аромат, располагающий к долгой беседе. В звенящей тишине, нарушаемой только серебряным позвякиванием ложки, стало слышно хриплое частое дыхание хозяина.

Наконец Барыбин не выдержал.

— Вы меня арестуете? — хрипло спросил он.

Костырев молчал.

— Я очень устал, у меня кружится голова.

В наступившей паузе стал отчетливее слышен скрипучий ход старинных часов.

— Итак, продолжим, — как будто не слыша слов, произнес Костырев, отодвигая чашку, на дне которой плескались остатки коричневой густой жидкости. — Итак, вы пришли к вашей бывшей жене и?..

— Я шел к ней для того, чтобы умолять ее не печатать книгу. Я хотел объяснить, чем ее издание грозит мне. Евгения должна была понять, что если книга в конце концов выйдет, то мне останется только за бесценок продать все свое движимое и недвижимое и бежать за границу, куда-нибудь в Латинскую Америку, спасая свою жизнь. В этом случае она не получила бы ничего, за исключением морального удовлетворения от того, что испортила всю мою налаженную, удобную, комфортную жизнь.

— Но вас бы не выпустили на постоянное место жительства за границу без согласия супруги, — резонно возразил Костырев.

— Я бы и не стал пытаться выехать легальным путем, — ухмыльнулся Барыбин, качнув головой. — Это слишком долго, муторно. Официальный путь требует большого количества взяток и закончился бы многомесячной волокитой. Все гораздо проще. Я купил бы поддельные паспорта, оформил бы счета фирмы на доверенных лиц и уехал. А она кусала бы локти в бессильной злобе оттого, что не удалось слупить с меня изрядный куш, который наверняка она уже считала своим.

— Вы шли к ней, рассчитывая, что она согласится на ваши условия?

— И так, и не так. Шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят. Многое зависело от ее сиюминутного настроения. Но мне надо было торопиться — у меня почти не осталось времени: я только что узнал, что издательство «Бест бук» широко анонсировало ее книжку и даже в каком-то журнале уже появилось несколько глав из нее. Я боялся, что слухи об этом скоро донесутся до тех, кому шумиха вокруг прошлых коммерческих мероприятий была так же невыгодна, как и мне. Поэтому у меня не было выбора — я пошел на попятный.

— Расскажите подробнее.

— Я опасаюсь издания ее книги. И не без оснований. — Барыбин выразительно скосил глаза на забинтованное плечо. — Это несколько человек, близких к правительству. При моем содействии была заключена четыре года назад крупная сделка по поставке урана и оружейного плутония в Иран, она имела большой резонанс на Западе. Скандал тогда был удачно погашен в самом зародыше заверениями правительства. Теперь те люди, которые давали согласие на операцию, занимают крупные Должности и не позволят правде выйти наружу, Даже в такой вызывающей сомнения форме, как бульварные откровения второсортной актриски.

— Когда должна выйти книга?

— В начале следующего года. Но теперь они поторопятся, ведь смерть автора позволит сильно взвинтить тираж и будет способствовать популярности книжки. До меня первая волна, поднятая этим камнем, докатилась уже вчера. Я имею в виду взрыв. Но до гибели Евгении еще можно было все спасти — изъять те главы, в которых говорилось о поставках урана и плутония. Тогда, до ее смерти, меня не столько волновала потеря моей коммерческой репутации, перемывание косточек и карикатурный образ на страницах этой книги, сколько потенциальная возможность очутиться на том свете из-за вот этих тетрадок, наполненных самым отборным ядом, по сравнению с которым даже яд кураре показался бы легким слабительным!

Барыбин еще не потерял способности шутить — его мужество в ситуации, когда он висел на волосок от смерти, с одной стороны, и на волосок от тюрьмы — с другой, вызывало уважение.

— И вы воспользовались помощью специалистов?

— Вы имеете в виду наемных убийц, киллеров? — лиловым обескровленным ртом улыбнулся Барыбин. — Скажу вам как на духу. Я не раз думал об этом. Сначала мне не позволили прибегнуть к этому безотказному средству какие-то остатки совести и остатки порядочности, а потом… Потом было уже поздно. Конечно, я мог нанять людей, которые вскрыли бы квартиру, перевернули в ней все вверх дном и разыскали бы эти тетради. Но в то время, когда такой метод был еще эффективен, я не мог оценить всей грозящей опасности. Понадеялся на то, что она побоится замахиваться на влиятельных людей. А когда понял, что она решилась на все, то было уже поздно — Евгения передала часть рукописи в «Бест бук», и даже ее смерть ничего не могла бы изменить в сложившейся ситуации. Напротив, ее смерть стала для меня еще более невыгодной — поскольку ускорила бы выход книги. Только ее добровольное согласие могло спасти меня или хотя бы облегчить мою участь. Его-то я и пришел добиваться в тот день. В день ее смерти…

Барыбин замолчал, морщась, потянулся к стакану с водой, сделал несколько крупных глотков и обессиленно откинулся на подушку. Часы с золоченым купидоном захрипели, заскрипели и начали бить, медленно, неровно, старчески подкашливая и шипя.

— Я пришел к ней, — глубоко вздохнув, как будто готовясь уйти под воду, продолжал Барыбин. — Она не хотела впускать меня в квартиру. Сказала, что ждет кого-то, что нам давно уже не о чем разговаривать. Я настаивал. Пытался пройти мимо нее. Она отпихивала меня руками, ругаясь, как уличная торговка. Создалась глупейшая ситуация. Наш скандал могли увидеть соседи, могли услышать совершенно посторонние люди. Я с силой оттолкнул ее и прошел в спальню. Сел на кровать и твердо сказал, что не уйду без ее положительного решения.

«Хорошо же, — сказала она. — Раз так, я тоже буду действовать силой». И вышла из комнаты.

Я продолжал сидеть.

У нее был небольшой пистолет, браунинг. Дамский, крошечный, почти игрушечный. Она купила его, когда мы только поженились, и часто носила в сумочке, довольная тем, что у нее есть средство защиты. Я сам учил ее стрелять, чистить, заряжать оружие. Иногда за городом мы уходили в глубь леса и стреляли по воронам и галкам. Евгения стреляла очень метко, у нее была твердая Рука прирожденного стрелка, и даже такой пистолет был в ее руках грозным оружием.

Я сидел на постели, схватившись руками за голову. Послышались ее шаги. Потом раздался щелчок взведенного курка. Я поднял голову. Прямо на меня смотрело черное дуло браунинга.

«Пошел вон отсюда», — сказала она с такой злостью, что я понял: ей ничего не стоит разрядить пистолет прямо мне в лицо.

«Послушай, — примирительно сказал я. — Ты ведешь себя как ненормальная. Я не отниму у тебя много времени. Давай поговорим».

Ее лицо было бледно от бешенства, руки дрожали. Я испугался, что она не справится с собой и нечаянно нажмет на спусковой крючок.

Я встал.

Она взвизгнула: «Не подходи!» — и стала пятиться к двери. Я решил выбить у нее из рук пистолет, чтобы обезопасить себя, и резко дернулся. Она испугалась и выстрелила.

Пуля пролетела, наверное, в сантиметре от моей головы, пробила картину, которая висела над комодом, и застряла в стене.

Пока она не успела снова взвести курок, я выбил у нее из рук пистолет и отбросил его подальше, почти в угол, — она могла накинуться на меня, чтобы отнять его, а драка с женщиной меня не прельщала.

Пока она поднимала пистолет, я выбежал из комнаты, закрыл за собой дверь спальни и сказал в щелку: «Я приду вечером, когда ты уже успокоишься. Выпей валерьянки, чтобы держать себя в руках».

Как взбешенная кошка, она еще что-то шипела за дверью, пытаясь открыть, а я уже вышел из квартиры. На ходу поправляя костюм, я поспешил в банк — мои полчаса истекли…

Барыбин замолчал. Рассказ походил на правду. Странно в этом было только то, что живой Барыбин в своем рассказе выглядел жертвой нападения, а погибшая Шиловская — нападающей стороной.

— Вы, уходя, закрыли за собой входную дверь? — задумчиво спросил Костырев.

Барыбин нахмурил лоб.

— Не помню, — сказал он. — Наверное, нет. Я так спешно ретировался, что, скорее всего, даже не вспомнил об этом. Она, не задумываясь, послала бы мне пулю вдогонку.

— Сколько раз она в вас стреляла?

— Один раз.

— Вы уверены, что только один раз?

— Конечно. Второго выстрела я не допустил.

Костырев и Ильяшин переглянулись. Они оба прекрасно помнили, что в протоколе осмотра квартиры упоминались два пулевых отверстия в стене, а баллистическая экспертиза показала, что выстрелы сделаны из одного и того же оружия. Тип пистолета, указанный экспертами, — мелкокалиберный браунинг — точно совпадал с тем, который, по словам Барыбина, принадлежал Шиловской.

— Итак, вы утверждаете, что оставили Шиловскую с пистолетом в руках и ушли? Как вы тогда можете объяснить, что на месте происшествия пистолет не обнаружен, домработница о его пропаже ничего не знает и даже о его существовании не подозревает?

— Не знаю, — обреченно пробормотал Барыбин и тут же спохватился: — Может быть, его забрал преступник… А насчет домработницы, так ведь она могла и не знать о нем…

— Пистолет был зарегистрирован? Вы помните его номер? Вы сможете его опознать?

— Конечно. На нем есть некоторые памятные мне приметы.

— А у вас есть оружие? — Костырев смотрел в глаза Барыбину немигающим холодным взглядом.

— Конечно есть, — спокойно ответил Барыбин. Прямо, честно глядя в глаза. — Газовый пистолет и разрешение к нему. Я стараюсь дружить с законом.

— Да, когда вам выгодна эта дружба… Покажите.

Барыбин достал из-под подушки небольшой газовый пистолет, холодно сверкнувший оружейной сталью, и протянул его. Его рука едва заметно дрожала.

Костырев взял пистолет и стал внимательно осматривать металл, тщательно отмечая все царапины, — он искал следы переделки пистолета под боевые патроны.

— Поехали дальше. Вы видели в тот день на ней кольцо с бриллиантом?

— По-моему, да. Она почти никогда не снимала его… Да, помню точно, — встрепенулся Барыбин. — Она держала пистолет двумя руками почти перед самым моим лицом, и перстень сверкал на среднем пальце, кажется, левой руки. Эта картина до сих пор у меня перед глазами. Может быть, в невменяемом состоянии, в котором я ее оставил, она покончила с собой? — с надеждой спросил Барыбин.

— Да, ударила себя в висок, а потом встала, выбросила пистолет, спрятала кольцо и опять легла на ковер, — усмехнулся Костырев, вставая и пряча в карман тетрадь Шиловской. — А кроме того, у нее нет огнестрельных ранений на теле. Ну хорошо, вы пока выздоравливайте. А за вашей квартирой присмотрят наши сотрудники. Вы будете в безопасности.

Это «пока», видимо, резануло слух Барыбина, он еще больше побледнел, обмяк, откинувшись на подушки. Он понимал, что полной веры ему нет и его удел — оставаться в числе главных подозреваемых. Пока.

Сыщики вышли из квартиры и, сев в машину, поехали на Петровку. Дождь, уныло сеявший с самого утра, уже прекратился, и между тучами стали проблескивать лазурные куски чистого неба. Вымытые дождем тротуары влажно блестели, по ним струилась вода, стекая в колодцы. Через лужи перепрыгивали прохожие, вооруженные мокрыми зонтами. Становилось душно.

— Ну, что ты обо всем этом думаешь? — спросил Костырев, устало отирая лоб носовым платком.

— Даже и не знаю, — с сомнением сказал Ильяшин. — Похоже на правду, с одной стороны, а с другой — совершеннейший бред.

— Вот именно, похоже, — сказал Костырев, открывая окно. Сразу же в салон ворвался свежий сырой ветер и зашевелил волосы на макушке. — Меня волнует пистолет Шиловской. Обыск у Барыбина ничего не даст. Вряд ли он станет хранить такую опасную улику, как пистолет убитой. Он не дурак, хотя и пытается иногда прикинуться простачком.

— Да. Но ведь признался же он, что отнял пистолет у нее. Он мог с ней покончить одним махом.

— Возможно, Барыбин скрыл один маленький нюанс: например, он откинул пистолет и между ними завязалась борьба, которая печально закончилась для Шиловской. Таким образом объясняется появление второго пулевого отверстия и рана на виске погибшей.

— А куда делся браунинг? И перстень?

— Да-а… — протянул Костырев. — Пистолет он мог выкинуть, а перстень спрятать до лучших времен. Нет, логическая неувязочка получается, зачем ему прятать пистолет, а потом рассказывать нам о его существовании?.. Что-то не складывается картина… Предположим, он унес вещи, чтобы инсценировать ограбление и запутать следствие. Но если уж инсценировать, то до конца — разбить посуду, разворошить платяные шкафы, изобразить следы взлома. Может быть, когда он понял, что его пребывание в квартире Шиловской установлено с точностью до минуты, решил рассказать нам часть того, что произошло между ними?

— Но ведь дамочка его, Тишина, говорила о том, что Шиловская кого-то ждала…

— Говорила… — проворчал Костырев. — Мало ли что она говорила. Да, показания мужа и жены в этом пункте сходятся полностью. Не сам ли Барыбин говорит ее устами? Муж да жена — одна сатана, как известно.

— А Кабаков?

— Кабаков, — задумался Костырев. — Кабаков слишком стар для того, чтобы воровать бриллиантовые перстни и носить пистолеты. А может быть, мне только так кажется. Во всяком случае, скоро у нас рандеву с ним. Попробуем его пощупать. Если он там был, то точно позже Барыбина.

— Попробуем пощупать, — согласился с ним Ильяшин. — Только щупайте его посильнее, а то скоро начальство нас пощупает.

— Да, — печально согласился с ним Костырев. — Я уже чувствую его холодные жесткие руки на своем горле…

В разрывы иссиня-черных туч ворвалось жаркое солнце и облило весь город слепящим горячим светом. Заискрились мокрые листья деревьев, посверкивая на солнце каплями воды, стекающими по глянцевой зеленой поверхности. Сразу же стало жарко. Мокрые голуби сидели на широких карнизах окон и чистили слипшиеся перья.

— И кроме того, — задумчиво произнес Костырев, — мы с тобой упустили из виду одну деталь. Если все происходило действительно так, как он рассказывает, то у него не хватило бы времени на инсценировку самоубийства. На все про все у Барыбина было минут двадцать плюс дорога. А найти письмо, достать его? А таблетки, опять-таки… Не заставил же он ее выпить всю лошадиную дозу…

— А если он угрожал ей пистолетом?

— Вопрос в том, чьим пистолетом. Что ж, надо искать и оружие, и перстень. В них должна быть разгадка.

— Вы думаете, все же убийство с целью ограбления?

— Скорее инсценировка. Только доказать это будет трудновато. Почти невозможно. Да и мало верю я в эту версию. Слишком уж она противоречит письму и факту приема Шиловской таблеток.

— А если вещи похитил хорошо известный Шиловской, но незаинтересованный в ее смерти человек? Например, соседка. Зашла за солью, прихватила пистолет, кольцо и незаметно вышла. Конечно, «соседка» в фигуральном смысле.

— Незаметно сняла с пальца? Нет, очень маловероятно. И опять-таки как «соседка» зашла, почему зашла? Была ли Шиловская жива в это время? Если была, то почему не воспротивилась похищению?

— Воспротивилась и была убита! — воскликнул осененный догадкой Ильяшин.

— В таком случае как насчет письма? Глупая «соседка» в этом случае получается. Подкладывает письмо при явных признаках убийства. Зачем? Чтобы запутать следствие? Молчишь… То-то. Продолжаем рассуждать дальше. Если Шиловская к тому времени была уже мертва, то вполне объясним тот факт, что «соседка» не стала вызывать милицию — чтобы не навлечь на себя подозрения.

— Предположим, так, — сказал Костя. — Шиловская по какой-то причине решает покончить Жизнь самоубийством. Выпивает таблетки. Таблетки начинают действовать. Ей становится плохо, она падает. Дверь остается открытой. Приходит тот, кого она ждала, видит, что она не способна сопротивляться, но еще жива, добивает ее и похищает кольцо и пистолет. Тихо смывается. А Шиловскую находит Тюрина, отчего и получает мозговой удар.

— Неплохо, — задумчиво протянул Костырев. — Как умственное упражнение хорошо выглядит. Логично. Все есть, все факты объясняют друг друга. Остаются детали, которые разрушают логическую картину.

— Какие детали?

— Зачем «соседке» пистолет? Перстень — понятно, но пистолет… Нельзя не понимать, что опасно иметь такую игрушку при себе. Тем более, взяв ее около трупа. Это улика, да еще какая улика! И потом, милый мой, самоубийством с бухты-барахты не кончают. Без повода, я имею в виду. Но идея интересная. На всякий случай возьми ребят и еще раз внимательно осмотрите всю квартиру, может быть, чего-то упустил Буркин. Поищи-ка какие-нибудь необычные вещи. Обрати внимание, нет ли замытых пятен крови и т. д. Короче, покопайся. В спешке при осмотре места происшествия могли что-нибудь пропустить. Конечно, вряд ли тебе удастся найти что-нибудь новенькое…

Боевой пыл Ильяшина разгорелся. Он перероет всю квартиру, но откопает что-нибудь дельное!

Глава 27

ПО СЛЕДАМ

Усатый пожилой сержант милиции ввел в кабинет тщедушного бледного паренька, почти подростка.

Парень суетливо огляделся по сторонам быстрым взором маленьких, глубоко посаженных глаз, со свистом втянул воздух щербатым нечистым ртом и, не ожидая приглашения, бухнулся на стул. Этот бойкий индивидуум явно чувствовал себя в своей тарелке, давая понять, что его не проймешь всякими там МУРами-шмурами и что он не чувствует за собой никакой вины.

— А ну, встань! — гаркнул на него сержант, которому не по вкусу пришлась наглость бойкого посетителя.

— Оставь его, Чуйкин, — сказал Ильяшин, наблюдая за парнем с улыбкой.

Он оглядел вытертые джинсы посетителя, его стоптанные кроссовки производства, очевидно, урюпинской фабрики, но под названием «Рибок» и черную футболку, вылинявшую от ядовитого пота под мышками.

Ильяшин уже представлял себе, с кем ему придется иметь дело. Этот тип мелкого жулика был ему хорошо знаком еще по службе постовым милиционером. Такие ребята хорохорятся изо всех сил, когда чувствуют, что на них у милиции ничего нет, качают права, кроют матом и даже в ажитации могут рвануть рубашку на груди, изображая из себя психа, но если их припугнуть чем-нибудь серьезным, например, намекнуть на 107-ю статью или что похуже, то они становятся кроткими, как ягнята на рождественских открытках. Испугавшись, такой тип будет размазывать сопли по лицу и клясться здоровьем матери, что он чист и непорочен, как ангел, а выйдя за ворота отделения, он снова напустит на себя независимый, наглый вид бывалого блатаря.

— Ну что, приятель, как там тебя… — Ильяшин глянул в бумаги, которые сопровождали задержанного. — Так-с, Григорий Жало. Рассказывай, откуда взял кольцо, Григорий.

Парень презрительно смерил его мутным взглядом подбитого в драке ока и нагло просипел:

— Где надо, там взял. Где взял, там уже нет.

— Естественно, — по-доброму подтвердил Ильяшин. — Где взял-то, расскажи, может, там еще найдется?

— В ларьке купил. На Казанском.

— Покажешь?

— Поехали, — гордо отозвался парень, закидывая ногу на ногу.

— За сколько купил?

— За десятку.

— Вот выгодная сделка! — восхитился Ильяшин. — Колечко стоимостью в двадцать штук баксов за десятку взять. Везучий!

Жало подозрительно уставился на милиционера и недоверчиво хмыкнул:

— Заливаешь! Что я, дурак?

— Наверное, — равнодушно отозвался Костя и потянулся рукой в ящик стола. Через секунду он уже разложил перед изумленным парнем яркий цветной каталог, в котором сверкал всеми своими гранями ослепительный бриллиант. — Понимаешь?

Жало встревоженно заерзал на стуле, ему стало неуютно. Он с тоской посмотрел на дверь, ведущую из кабинета, потом оглянулся на окно и, кажется, начал осознавать, во что вляпался.

Ильяшин решил ковать железо, пока горячо.

— Ну-с, припомни, Григорий, где ты находился двадцать шестого июня сего года?

— А это чё было?

— Среда, кажется.

— Да я чё, помню, что ли…

— Придется вспомнить.

Жало заерзал на стуле, беспокойно посматривая на дверь.

— Работал, наверно. Я вообще-то на вещевом рынке работаю в Покровском.

— Та-ак, понятно… Проверим, — сделал пометку в своем блокноте Ильяшин. — А пистолетик-то где припрятал?

— Какой пистолетик? — Физиономия парня вытянулась. — Не знаю я никакого пистолета!

— Как не знаешь! Брось заливать, колечко с убитой артистки взял и пистолет у нее же прихватил, чтобы перед своими друзьями хвастаться?

— Какая артистка! Да ты что, начальник! — вскричал задержанный. — Я перстенек у проезжающего гражданина по дешевке купил, а ты что же про убитую мне заливаешь? Мокряк шьешь!

— Зачем же мне тебе шить, — холодно заметил Ильяшин. — Слышал, артистку Шиловскую убили? Так вот это ее перстенек и был. Не прилетел же он к тебе в руки.

— Гражданин начальник! Христом Богом клянусь, я его купил у проезжающего гражданина, двести тысяч кровных отдал! Я и правда думал, Жанне подарю, девчонке своей. Я не знал, что он с убитой.

— Ты же мне говорил, что на Казанском купил за десятку, — улыбнулся Ильяшин.

— Да я сам думал, что лоханулся с ним. Иду по Казанскому, гляжу, в ларьке точно такие же колечки лежат, и красная цена им десять тысяч, ну, думаю, дурак я. Мужик тот клялся мне, что перстень из серебра, да и камешек цену имеет. Ему деньги позарез нужны были, вот он меня и уломал купить…

— Где, когда, во сколько это было?

Жало посерьезнел. Он поднял руку к затылку, помогая мыслительному процессу энергичными почесываниями, и неуверенно сказал:

— Да недели полторы назад. Кажись, в среду… Да, в среду. Вечером. Мужик меня остановил на Комсомольской площади, там в переходе Жанна шмотками с рук торгует, говорит, купи перстенек, деньги позарез нужны, все бабки в столице промотал, билет к маме взять не на что.

— Ну а ты что?

— А я поначалу отказывался, говорил, мол, не хочу, не надо, да денег у меня нет, да зачем мне нужно это барахло. Он сначала пол-лимона запросил, говорил, мол, платина, жене купил на рождение сына. А потом до двухсот скинул. А я еще ломался, а потом подумал: чем черт не шутит, может, и правда платина… Так, значит, меня сюда за колечко забрали, а не за драку?

— Сначала за драку, а потом за колечко, — ответил Ильяшин, фиксируя показания. — Купил, а потом?

— Сначала думал Жанне подарить, но мы с ней вдрызг рассорились, и я сам стал носить. До лучших времен. Знал бы, что он грязный, я бы его скинул кому-нибудь, чтоб только деньги свои вернуть.

— Куда мужик-то делся потом?

— Да откуда я знаю. Пошел себе в метро, и больше я его не видел.

— Откуда он и куда поехал, не сказал?

— Не-а.

— Как выглядел? Ну, какой из себя?

— Такой здоровый мужик, годов за тридцать. Явно из зеков. Я таких сразу вычисляю. Волосы светлые, глаза… — Жало задумался и заключил: — Глаза не помню… Злые.

Ильяшин достал фотографию и бросил ее перед задержанным:

— Этот?

Жало прищурил маленькие глаза, опушенные редкими ресницами, и, помолчав, уверенно заключил:

— Ага. Только он сейчас малость другой, постарше, что ли.

— Отлично, — резюмировал Ильяшин.

Это была фотография Витька Жмурова.

Ильяшин был действительно рад. Кое-что начало проясняться. Его версия событий в день убийства Шиловской оказалась вполне достоверной. Он сразу почувствовал, что в этом деле замешана такая крупная рыба, как Витек. Он верил в это с самого начала, когда только узнал от случайного свидетеля, что Жмуров появлялся около дома убитой.

И сразу же вслед за восхищением собственной догадливостью его пронзило острое беспокойство: след, найденный с таким трудом, благодаря счастливой случайности и бдительности сотрудников муниципальной милиции, обративших внимание на перстень на пальце одного из участников банальной уличной драки, — этот след снова безнадежно терялся в кишащем людьми муравейнике мегаполиса. Ищи теперь Жмурова по всему необъятному пространству СНГ!

«Жмуров вооружен! — внезапно сообразил Ильяшин. — Пистолет Шиловской! Вот почему он пропал! С колечком и пистолет прихватил. Уголовнику, да еще и в бегах, пистолет нужен позарез!»

Оставалась призрачная надежда вытянуть еще что-либо из Жала, который взволнованно ерзал на стуле, не осмеливаясь прервать размышления гражданина начальника.

— Гражданин начальник! Гражданин начальник! — умоляюще прошептал он.

Ильяшин с трудом оторвался от размышлений.

— Вспомнил я, — захлебываясь, проговорил Жало. — Он говорил, что на юг, мол, к матери поедет.

— Какой юг, какая мать, — в сердцах проговорил Ильяшин. — Нет у него никакой матери.

Жало робко пожал плечами, боясь возражать.

— Во что он был одет, помнишь?

— Да обычно был одет… Как все. В штанах.

— Ну, вспоминай, вспоминай. Если вспомнишь, отсидишь не пятнадцать суток, а десять, я за тебя похлопочу.

— Куртка у него была джинсовая такая, не новая. На плече пятно желтоватое, как будто утюгом прожег. Что еще… А, вспомнил! Под курткой рубашка красноватая у него была. И все!

Жало преданными глазами смотрел на Ильяшина. Тот поморщился. Ничего примечательного в сообщенных приметах не было. Ничего, кроме… Кроме того, что волокна, обнаруженные оперативниками на месте происшествия, были красного цвета. Что ж, оставался мизерный шанс, почти не дававший надежды на удачу, — попытаться найти на одном из девяти вокзалов людей, которые видели Жмурова. А что, если он не уехал? Что, если он затаился в городе, где среди многомиллионного населения затеряться легче и безопасней, чем ехать куда-то, рискуя привлечь внимание транспортной милиции.

— Ладно, — вздохнул Ильяшин. — Подпиши здесь, здесь и здесь. Оформим изъятие перстня. Купишь своей девушке другой. Когда отсидишь пятнадцать суток.

Жало увели. Ильяшин запер бумаги в сейф и пошел просить у Костырева людей в помощь, чтобы прочесать вокзалы, используя последний мизерный шанс.

Выслушав отчет, который блистал спартанской лаконичностью и выразительностью, Костырев одобрил план действий Ильяшина и даже выбил ему в помощь троих ребят из группы майора Максимова.

— Я почти не надеюсь, что тебе удастся напасть на след Жмурова, — скептически отозвался Михаил Аркадьевич. — Очень туманные сведения у нас о его планах и о его приметах, но чем черт не шутит… Ну, попробуй, попробуй, может, тебе повезет.

Ильяшин сам сомневался в успехе, но в глубине души надеялся на невероятное. Если уж удача улыбнулась им один раз — когда случайно задержали Жало с перстнем, то почему бы ей не побаловать его еще раз ослепительной ласковой улыбкой?

Три дня с утра до позднего вечера Ильяшин и ребята из группы Максимова работали на вокзалах и прилегающих к ним территориях в надежде, что кто-нибудь вспомнит мрачного человека со злым взглядом, фотографию которого Костя теперь носил в нагрудном кармане почти с таким же трепетом, с каким носил бы снимок любимой девушки.

Для себя он выбрал вокзалы, поезда с которых отправлялись на юг России, — Киевский и Курский.

На третий день поисков Ильяшин, предварительно запасшись списком кассирш по продаже билетов дальнего следования, обходил кассы, предъявляя для опознания фотографию Жмурова. Женщины морщили лоб, стараясь вспомнить примечательного пассажира, а потом отрицательно качали головами, не в силах ничего выудить из памяти.

Вскоре в списке осталась только одна, последняя, фамилия. Этой женщины не было на месте, она уже два дня находилась в отпуске, но Ильяшина заверили, что он сможет с ней поговорить завтра — кассирша придет получать отпускные.

На следующий день Костя с замиранием сердца предъявил снимок Жмурова, на котором тот красовался в профиль и анфас, красивой женщине лет сорока с пышным начесом, вздымавшимся волной над высоким лбом.

Глаза ее внезапно расширились. Она возбужденно закивала.

— Это он, он! — проговорила кассирша низким грудным голосом. — Как вы его нашли? Это он!

— Вы видели этого человека? Когда? При каких обстоятельствах? — Сердце Ильяшина забилось быстрее.

— Я его запомнила! — возбужденно рассказывала женщина. — Этот тип, ну вылитый бандит, я так о нем и знала! Он попросил у меня билет до Тулы на любой проходящий поезд — срочно, мол, ему нужно ехать к больной матери. Я уже заказала по «Сирене» билет, гляжу, а он сует мне в окошко стотысячную купюру. Смотрю на приборе, а она фальшивая. Я говорю, пройдемте, гражданин. А он: «Что такое?» Потом понял, схватил билет и кинулся бежать! Так мы его и не поймали! А стотысячная у меня осталась, я ее в линейный отдел милиции сдала. И как вы его нашли так быстро! — восхищалась женщина.

Итак, очевидно, Жало сунул Жмурову фальшивые деньги, поскольку представился удобный случай сбыть поддельную стотысячную, которую ему сунули на рынке. Только благодаря этой случайности Жмурова запомнили. Да, Ильяшину определенно везло в последнее время. Он дал отбой ребятам, которые менее результативно, но не менее напряженно трудились на других вокзалах, и поехал докладывать о результатах.

Внутри у него все плясало и пело от нетерпения. Ему казалось, что теперь поймать Жмурова — дело времени. Он чувствовал себя матерым сыщиком, ведь именно его интуиция направила их бригаду на верный след — это было приятное чувство, и впереди, мерцая, уже светили, как путеводные звезды, золотые звездочки капитанских погон.

Ильяшин встряхнулся, еле сумев отогнать от себя честолюбивые мечты. Сейчас не время думать о карьере и о благодарности начальства. Сейчас главное — Жмуров! Надо поймать этого матерого рецидивиста, вот тогда он прогремит на все управление! Второй год работы — и такой ощутимый результат. И Лиля Анцупова, которая так много воображает о себе, умудряясь посматривать на Костю с высоты своего крошечного росточка не иначе как сверху вниз, даже она теперь посмотрит на него восхищенными синими глазами, и кто знает, может быть, в этом взгляде он прочтет не только уважение к коллеге по работе, но и кое-что еще…

Бросившись на Петровку, Ильяшин предстал перед озабоченным шефом трясущийся от возбуждения, как молодой пес, который внезапно учуял лисью нору и готов целый день звонко лаять, оглашая морозный осенний воздух невообразимыми переливами звуков.

— Молодец, — отозвался Костырев. — Что ж, твоя работа, тебе и карты в руки. Езжай в Тулу, обыщи весь город, но Жмурова достань.

— Разработка версии о причастности Жмурова к преступлению начала приносить плоды, — произнес Ильяшин. — Наверное, нет смысла разрабатывать другие версии.

— Плоды хорошие. — Хмурый Костырев между делом разбирал на столе бесконечные бумаги. — Но и с ними много туману и никакой ясности… Сдается мне, что Жмуров, если только нам его удастся отыскать, поможет прояснить ситуацию. Если только удастся… Ну, с Богом! Я позвоню полковнику Звягинцеву, чтобы он помог тебе на месте с людьми.

Пожав протянутую руку, Ильяшин повернулся кругом и вышел. Его ждал поезд в Тулу.

Глава 28

НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

Лиля Анцупова, в форменном кителе и синей юбке, удачно заканчивающейся как раз над ее круглыми коленками, нетерпеливо расхаживала по кабинету Костырева. Шеф задерживался. Лиля знала, что произошло покушение на Барыбина и обстоятельства требуют личного присутствия на месте происшествия, но ей не терпелось разобраться с Кабаковым, ведь у них есть такой замечательный компромат на него — она нашла на рабочем столе Кабакова пустую упаковку пантропанола!

Баночка от лекарства лежала на самом виду, и Лиля даже не поверила своим глазам, когда увидела ее. В уме сразу всплыли слова Величко: «Он отравил бы ее… И попытался бы инсценировать несчастный случай…» Но она тут же засомневалась. Похоже, что упаковку специально подложили. Наверное, все в театре уже знают, что Шиловская пыталась отравиться пантропанолом. Но не все знают, что попытка ее была бы не слишком удачна, если бы не… Если бы не тот, кто помог ей отправиться в мир иной.

Лиля задумалась. Что-то многовато у нее сведений, полученных со слов Величко. Не подбросила, ли сама Величко пустую упаковку, чтобы милиция переключилась на Кабакова? Ведь баночка появилась именно тогда, когда Лиля стала появляться в театре. Зачем ей, Величко, это нужно? Скорее всего, таким образом она отводит подозрения. Но от кого? От себя? От своего милого Панскова? Дешевый прием!

Стоп! Ведь пантропанол — сердечное средство, а Кабаков сердечник. Может быть, дело в этом? Надо выяснить, пользуется ли он им. Если пользуется, то… Нет, надо наконец разобраться с Кабаковым! Слишком многое замыкается на нем.

«Разобраться» — это означало допросить Кабакова и вынудить его к объяснению. А факты на него будут!

…Лиля прочитала отчет Кости Ильяшина — небольшой листок, на котором излагались результаты опроса цветочницы. Этот отчет «зацепил» ее. Цветочница вспомнила, что двадцать шестого июня, около одиннадцати тридцати утра (точнее время она не могла назвать), она продала роскошный букет белых голландских роз пожилому представительному господину, чье лицо показалось ей знакомым.

Несмотря на давность события, цветочница отлично запомнила тот день благодаря каким-то личным обстоятельствам и поэтому восстановила его в памяти с точностью, порадовавшей всю оперативно-розыскную бригаду. Она вспомнила, что роз было семь, что господин был очень взволнован, и когда она спросила его в приступе любопытства: «Невесте будете дарить?» — господин буркнул что-то невразумительное, расплатился с ней и сразу спустился в подземный переход под Воздвиженкой. Куда он направился дальше, она, естественно, не знала. Цветочница потом целый день мучилась вопросом: где она видела этого господина, в облике которого было что-то смутно знакомое.

«Да, постарел Кабаков, — размышляла Лиля, открывая окно, чтобы впустить свежий воздух, промытый дождем. — Вот и я не узнала его, когда увидела. В памяти зрителей ему всегда будет максимум сорок лет — как графу Монте-Кристо, которого он играл двадцать лет назад».

От Арбатской до Патриарших ходу около получаса. Таким образом, даже неспешным шагом Кабаков должен был попасть к Шиловской точнехонько в то время, которое следствие считает за время смерти актрисы.

Надо как-то подействовать на Кабакова. Ho как? Как повлиять на пожилого человека, который умело принимает разные личины? Как повлиять на него, чтобы он выложил все сам? Здесь надо действовать с фантазией…

Нахмурив брови, так, что они грозно сошлись на переносице, Лиля достала из стола фотографию Шиловской. Это не было обычное моментальное фото или семейный снимок. Это был кадр из фильма «Сказка, рассказанная осенью». В нем актриса играла молодую женщину, смертельно влюбленную в человека, который ее не любит, — эдакая «лав стори» на нечерноземной почве. В глубине души Лиля презирала подобные фильмы, и интерес к картине у нее был сугубо профессиональный.

«Смертельно влюбленную» — потому что, насколько она помнила сюжет, героиня в конце фильма мучительно долго умирала на руках своего возлюбленного, который буквально в последних кадрах раскаялся в своей черствости и понял, что был не прав. Что он любит ее, уже мертвую, бездыханную, — холодное безжизненное тело, со смертельно-белым лбом и неподвижными глазами, спутанными в агонии волосами и тонкой рукой, судорожно сжимавшей его руку.

«Отчего же умерла ее героиня? — спросила вдруг себя Лиля. — Кажется, отравилась… Все ясно, мадам Бовари на современный лад. Да-да, по-моему, отравилась. Помню, как она каталась по ковру с почерневшим от боли лицом и сжимала сожженное горло двумя руками. Помню кадр — пена на губах и обезумевшие глаза с огромными зрачками (наверное, специально капали атропин). И весь фильм — одно сплошное безумие на грани фарса, слегка отдающее романтической пошлостью».

Она повертела в руках стертый на сгибе листок, вырезанный из киножурнала. Осенний лес, сырой и холодный даже на фотографии, по небу плывут свинцовые тучи с рваными краями, луч солнца пронизывает золотой дрожащий лист, и беглый блик освещает лицо Шиловской, молодое, живое, счастливое. Прислонясь к дереву, она стоит, запрокинув голову, так, что длинная шея томно изгибается, углы сочных губ приподнимаются в лукавой полуулыбке — кажется, что она вот-вот рассмеется, захохочет и убежит в лесную золотолиственную глушь, обрывая на бегу прозрачные паутины, хрустя валежником, шурша опавшей листвой, как озорная лесная дриада.

Отложив снимок, Лиля критически глянула на себя в маленькое карманное зеркало и попробовала так же выгнуть шею, запрокинуть голову, чтобы волосы пушистым каскадом спускались на плечи, и изогнуть губы в сладостной улыбке.

«А я на нее похожа, — вдруг пришла неожиданная мысль. — Конечно, не копия, что уж говорить, да и рост у меня куда меньше, но… Если завить волосы, немного подкрасить глаза… А что, это идея!»

Спрятав зеркало в сумочку, Лиля подошла к окну. Лицо ее стало жестким и отчужденным, черты обострились. Она в задумчивости взялась рукой за подбородок и стала ходить по кабинету. В ее мозгу постепенно зрел, обрастая деталями, необычный план.

Для осуществления его надо было основательно подготовиться. Она вышла из здания, села на метро и через несколько минут оказалась на станции «Арбатская». Густая, ярко одетая толпа тут же подхватила ее и поволокла к выходу. На эскалаторе Лиля стояла с сосредоточенным хмурым лицом, так не соответствовавшим солнечному дню и общей атмосфере летней расслабленности.

Цветочницу она нашла быстро, там же, где и рассказывал Костя, — под рекламой с огромной спортивной девушкой, которая с глупо-счастливым видом сжимала в руке стакан с прохладительным напитком. По стенке стакана стекали прохладные крупные капли величиной с голубиное яйцо.

— Белые розы, пожалуйста. Семь штук, — вежливо попросила Лиля и протянула деньги.

— Вам какие? — спросила цветочница. — С розовыми краями лепестков, с желтоватыми? А вот есть чисто-белые, но они дороже.

Лиля на секунду задумалась и, оглядев огромные охапки цветов, сбрызнутых водой, решительно сказала:

— Давайте чисто-белые. Бог с ними, с деньгами…

Вечером, в то время, когда представление обычно подходит к концу, Лиля, предъявив служебное удостоверение, прошла в помещение театра. Здесь еще недавно блистала Шиловская…

Шелестя целлофаном букета, Лиля прошла в кабинет Кабакова. Дверь была приоткрыта, настольная лампа едва освещала небольшой квадрат около стола. Смутный неверный свет выхватывал из темноты афиши с крупными буквами, фотографии сцен из спектакля, где актеры, одетые в старинные костюмы, манерно кланялись, вздевали руки и целовались.

Задернув шторы на узком окне, Лиля посмотрела на часы — до конца представления оставалось несколько минут.

«Отлично», — хладнокровно прошептала она и села в кресло, так, чтобы ее лицо оставалось в тени. На колени лег букет белых роз, чьи крупные душистые головки поникли от недостатка влаги. Лиля распустила волосы по плечам, поправила розовое полупрозрачное платье, пронизанное насквозь светом лампы, и замерла.

По ковровой дорожке коридора зазвучали, приближаясь, шаркающие тяжелые шаги.

Анатолий Степанович Кабаков спешил после спектакля домой.

— Нет, нет, сегодня никак не могу, — категорически отрезал он в ответ на приглашение одного из спонсоров театра поужинать в ресторане. — Давление, знаете ли… Мне уже седьмой десяток пошел, я не могу допоздна засиживаться, да и сердце сегодня пошаливает…

На самом деле причина воздержания Кабакова была иная — он должен был на следующий день иметь ясную голову и свежие мозги, ему предстоял долгий и трудный разговор на Петровке. Кабаков с содроганием представлял себе хмурого простоватого подполковника, лицо которого напоминало ему лицо Митрича, знакомого лесника с озера Селигер, куда он каждую осень ездил охотиться на диких уток. Но не так ему казался страшен сам Костырев, сколько его бойкие молодые люди, по команде проникавшие во все щели, как назойливые комары, вьющиеся в надежде поживиться свежей кровушкой.

Особенно ему неприятно было видеть невысокую голубоглазую девушку, которая работала в следственной группе Костырева. Она в последнее время слишком часто вертелась в театре, вынюхивала, выслеживала, собирала сведения, сплетни, слухи о Шиловской и о ее отношениях с сослуживцами — и очевидно, делала далеко идущие выводы.

Кабаков остановил спешащую в гримерку молоденькую актрису, которая играла вместо выбывшей Шиловской. Это была хорошенькая девушка со скромным талантом и свежим невинным лицом, устроенная в театр по протекции некоего важного лица, имя которого упоминалось только шепотом.

— Ася, вы сегодня очаровательны, как всегда, но я просил не передерживать в той сцене с Рубини… Я вам объяснял, вся динамика сбивается напрочь, ритм нарушается. Вы меня понимаете?

— Да, Анатолий Степанович, — покраснев, прошелестела девушка и скрылась за дверью.

Кабаков вздохнул. Приходится постоянно повторять очевидные вещи. Конечно, он понимает, молодая актриса, нет опыта, ко многим вещам еще не выработался вкус, нет чувства меры, и поэтому ей все приходится показывать, вдалбливать каждый жест, каждый поворот тела. Необходимость такой неблагодарной работы стала его сильно раздражать. Наверное, сказывался возраст и общая усталость — последствия нервного напряжения, одолевающего в последнее время.

Он вспомнил, как легко было работать с Евгенией. Она хватала все на лету, понимала с полуслова. Так понимает умный породистый пес, чье природное назначение — повиноваться хозяину. Кабакову не приходилось растолковывать ей, как она должна встать, повернуть лицо, какой жест наиболее уместен в данной сцене, она все делала сама, по наитию, по интуиции, и ему приходилось лишь шлифовать природный алмаз ее таланта.

Перед глазами Кабакова неожиданно появился зыбкий образ, всплывший из памяти. В той пьесе, которая ни шатко ни валко прошла сегодня, в первом составе недавно играла Шиловская…

Он внезапно увидел ее фигуру, выхваченную из вязкой темноты белым светом рампы, фигуру, казавшуюся такой хрупкой, услышал глубокий трагический голос, проникавший в самое сердце. К нему умоляюще тянулись тонкие руки, и голос глухо звучал сдавленным от страданий шепотом:

— Пустите меня, я вещь, я пойду к своему хозяину… Я счастья искала и не нашла…

Кабаков резко тряхнул головой, чтобы прогнать назойливое видение. Что-то под вечер у него разыгралось воображение… Перед глазами стояло и не уходило ее лицо со страдальчески изломанными бровями. Потом перед мысленным взором Кабакова появилась серая фигура в мятом пиджаке, прозвучал хлопок, имитировавший пистолетный выстрел.

— Так не достанься же ты никому!

И оседающая фигура Евгении, как будто в замедленной съемке падающая на пол. Ее запрокинутое к рассветному небу, нарисованному на декорациях, залитое смертельной бледностью лицо, мучительная полуулыбка и тихий, выворачивающий душу шепот:

— Спасибо!..

Потом мягкий звук падающего тела, сдавленные стоны убийцы и…

И фигурка, распластанная на сцене, начинает двоиться, троиться, исчезать, подергиваясь туманной дымкой…

И все. Занавес…

Кабаков тряхнул головой: прочь, видение. Надо спешить домой. Ах да, портфель, плащ… Они в кабинете.

Он, сгорбившись, совсем по-старчески зашаркал по коридору. Его никто сейчас не видит, и поэтому нет необходимости притворяться крепеньким бодрячком. Он сейчас именно таков, каким часто ощущает себя в последнее время, когда остается один, — одинокий старик, у которого за плечами вся жизнь.

Он прошел мимо огромной фотографии, изображавшей сцену из «Севильского цирюльника». Сюзанна, лукавая, соблазнительная насмешница, лакомый кусочек, — Евгения Шиловская. Граф Альмавива, сластолюбивый вельможа, — он сам, Кабаков. Сюзанна отстраняется от графа, прикрывая лицо, чтобы спастись от поцелуя. А он тянется к ней губами, пудреный парик сбился набок, губы вытянуты в трубочку — смешная карикатура на влюбленного старика.

Опять эта Шиловская! Куда бы он ни пошел, куда бы ни повернул голову, на что бы ни упал его взгляд, какое бы воспоминание ни пришло ему на ум — везде она! То она смотрит на него с фотографий, лукаво улыбаясь уголком пухлых сочных губ, то ее фамилия лезет в глаза с театральных афиш, сразу выделяясь густым темным «Ш» и ядовитым окончанием «ская», то под руку ему попадется вещичка из тех, что она дарила ему, возвращаясь с гастролей и съемок, — гладкий сердолик, обкатанный волнами до солнечного блеска на плавных боках (она привезла его из Коктебеля в то лето, когда они впервые стали близки), перчатки, купленные в самом дорогом магазине Парижа, томик Ронсара на французском языке в изумительном переплете — настоящее произведение полиграфического искусства.

«Надо куда-нибудь уехать, встряхнуться, — решил Кабаков, гордым характерным жестом откидывая седой чуб. — Так я совсем сойду с ума от одиночества и воспоминаний. Я думаю о ней чаще, чем о своей умершей жене, хотя она значила для меня гораздо меньше, чем Вера. А ведь с Верой я прожил всю жизнь… Это, наверное, потому, что я виноват перед ней, страшно виноват… Но она простит меня, я знаю, она-то простит. Она простит, но ее уже не вернешь, не воскресишь…»

В здании театра стал медленно гаснуть свет. От служебного входа то и дело отъезжали машины — артисты и их поклонники спешили по домам. Кабаков рисковал вскоре остаться один в огромном пустом здании, где слух, обостренный темнотой и одиночеством, улавливал ночные таинственные шорохи, скрипы, вздохи.

Медленно переставляя ноги, Кабаков вышел в полуосвещенный коридор и подошел к двери своего кабинета. Она была полуоткрыта. В узкую щель между створкой двери и косяком просачивалась густая чернильная темнота. Кабакову стало жутко, ему показалось, что он слышит чье-то ровное тихое дыхание — кто-то находился за дверью.

Прислушиваясь, он остановился. Шелест машин по узкой улочке, приветливо светившейся огнями домов, и чей-то отдаленный смех, влетавший в форточку, немного ободрили его.

Решившись, он толкнул дверь, твердым шагом вошел в кабинет и ошеломленно замер. В тихом зеленоватом свете настольной лампы, за столом, прилежно наклонив голову к плечу, сидела знакомая фигурка с пышной копной волос. От ее полупрозрачной одежды поднималось розоватое колеблющееся свечение, на коленях лежал букет белых роз, печально клонивших раскрывшиеся лепестки.

Женщина Медленно повернула голову, которая, как тяжелый темный бутон, венчала длинный стебель шеи, и черные провалы огромных глаз вперились прямо в Кабакова.

Внезапно у него остановилось сердце, сбиваясь с привычного ритма. Дыхание замерло, лиловые губы хватали душный пыльный воздух, руки шарили в поисках опоры.

— Женечка, — беззвучно прошептал он, хватая руками воздух. — Женечка, ты вернулась… Ты жива…

Лиля Анцупова держала стакан с водой около губ бледного Кабакова и уговаривала его ласковым голосом:

— Выпейте, Анатолий Степанович, выпейте, вам сразу станет лучше.

Комната была залита ярким верхним светом. Кабаков полулежал на диванчике для посетителей, раскинув ноги, не веря своим глазам, смотрел на Лилю и что-то невнятно бормотал.

«Вот дура, — ругала себя Лиля, отпаивая хозяина водой. — Какая дура! Театральных эффектов захотелось! Нет, я явно перестаралась… Надо было хотя бы дать знать ему, что я приду. Он мог умереть у меня на руках от испуга… Черт, только бы не нажаловался про мои художества…»

Она заказала по телефону такси и нежно пролепетала:

— Я сама отвезу вас домой… Нет, нет, не возражайте. В вашем возрасте нельзя рисковать здоровьем!

Кабаков слабым голосом шептал, пригубливая воду:

— Вы…. Вы были так похожи, что я…

— Понимаю, понимаю… У вас есть что-нибудь от сердца? — перебила его Лиля.

— Там, в ящике стола, поищите…

Она выдвинула верхний ящик. Там среди всякой мелочи, мусора, обрывков бумаг, сломанных ручек, лежала фотография пухлой пятилетней девочки. Она смеялась большим ртом, в котором не хватало нескольких зубов.

С полувзгляда Лиля узнала дочку Шиловской. Она не удивилась, увидев ее портрет в столе, а только спокойно подумала: «Значит, это правда», нашарила рукой баночку с белыми таблетками и снова присела на диван. В руке она держала початую упаковку пантропанола.

«Ага, — подумала Лиля. — Похожа на ту, которую нашли около трупа».

Кабаков постепенно начал приходить в себя.

— Анатолий Степанович, — мягко произнесла Лиля, подавая ему лекарство. — Разрешите я вам задам вопрос. — И, не ожидая разрешения, спросила: — Вы, наверное, удивились, когда застали меня в своем кабинете?

— Да…

— Я пришла поговорить с вами. А как думаете, о чем?

Кабаков наморщил лоб и, с трудом разлепляя губы, как будто каждое слово давалось ему с напряжением, произнес:

— О ней…

Отвернув лицо, Лиля довольно улыбнулась: этот пожилой бессильный человек, еще недавно такой уверенный, стал мягок и податлив как воск. Он со всем соглашался и на все вопросы отвечал сдавленным потухшим голосом механическое покорное «да».

— Она ведь была очень близка вам?

Кабаков уставился невидящим потускневшим взглядом в пол и почти прошептал:

— Да… Она… Она была…

— Вы помните вашу последнюю встречу? Когда это было?

— В тот день, когда… — Кабаков поднял на нее взгляд, полный невыразимой тоски. — Когда она…

— Умерла? — с надеждой спросила Лиля. Кабаков помотал головой и снова замолчал.

В мертвой гнетущей тишине громко раздалась трель телефонного звонка. Кабаков приподнялся было, чтобы взять трубку, но Лиля первая схватила ее.

Звонил сын, обеспокоенный отсутствием отца.

— Да, он здесь, — подтвердила Лиля, принимая в разговоре жесткий официальный тон. — Нет, он не может подойти к телефону. Нет, ничего страшного, немного прихватило сердце. Не беспокойтесь, он скоро будет дома.

Положив трубку, она испытующим взглядом уставилась на своего невольного собеседника.

— Пока подъедет такси, мы можем с вами поболтать.

— Я… — Кабаков хотел сказать ей, что он сейчас не в состоянии говорить. Он хотел сказать, что он не готов к разговору и, в конце концов, она не имеет права вмешиваться в его жизнь таким бесцеремонным образом, но не смог, не решился выговорить ни слова. Его грозная тирада внезапно превратилась в слабое коротенькое «э-э» и судорожное подергивание шеи, которое при желании можно было истолковать как готовность к беседе.

— Итак, вы были у нее в то утро? — жестко спросила Лиля.

— Да, я… Да, — промямлил Кабаков гаснущим голосом.

— Вы видели ее?

— Да… Видел, да…

— Во сколько это было?

— Я не знаю. — Кабаков испуганно смотрел на ее четкий профиль, и ему снова начало мерещиться пугающее ее сходство с женщиной, которая в последние месяцы жизни стала для него навязчивой идеей, фатумом, роком. — Где-то в первом часу… — вымолвил он, мучительно вспоминая и собрав морщины у переносицы.

— Что было между вами?

— Ничего… Она… Она лежала на полу и не шевелилась.

— Она была жива?

— Не знаю… Нет… Да, не знаю.

— Как прикажете понимать? — поглядывая на часы, спросила Лиля голосом, в котором проскальзывало еле заметное раздражение. — Она была жива или нет?

— Не знаю… — Голос Кабакова сходил на нет. — Она лежала на полу… Там была кровь…

— Значит, вы вошли в квартиру и застали ее на полу, в луже крови?

— Да, я вошел и… И увидел ее. Она не шевелилась…

— И что? — Голос Лили приобрел металлический оттенок.

— Ничего, я ушел…

— Итак, вы застали женщину, мать своего ребенка, в луже крови, не вызвали ни врачей, ни милицию, а просто развернулись и ушли?

— Да, да, безусловно, да… Я подлец… Но… — Кабаков замялся, тщательно подыскивая слова. — Я боялся…

— Чего вы боялись? — спросила Лиля, наклоняясь к нему всем корпусом и всматриваясь в старческие испуганные глаза.

В это время прозвучал отдаленный автомобильный гудок. Приподнимаясь в кресле, Кабаков с видимым облегчением выдохнул:

— Такси.

— Да, это такси, — с сожалением повторила Анцупова, выпрямляясь. Она поняла, что Кабаков ускользает от нее, ускользает тогда, когда она только нащупала верный тактический ход к его признанию.

Гудок повторился.

— Пойдемте, — с досадой сказала она, беря в руки сумочку и букет цветов.

Она злилась на себя, злилась на то, что не могла вытянуть из Кабакова все подробности. Еще минут пять — и он выложил бы ей все, до мельчайших деталей. Он не утаил бы ничего, находясь под впечатлением ее сходства с покойной, испуганный их неожиданной встречей в пустом темном театре, в котором и шорох бегающих под полом мышей звучал громовым раскатом.

К сожалению, она не могла его задержать для окончания разговора — Кабаков мог пожаловаться потом, что его, больного старого человека, находящегося на грани инфаркта, насильно удерживали. А это было опасно для ее служебной репутации.

Лиля помогла Кабакову накинуть плащ, закрыть дверь кабинета и, бережно поддерживая его под руку, повела вниз по лестнице. Кабаков осторожно ступал по ступеням, как будто учился ходить, его шумное тяжелое дыхание гулко разносилось по пустынному зданию и напоминало натужную работу перегруженной машины.

Сторожиха выпустила их со служебного входа, покосившись на молодую хорошенькую спутницу актера: назавтра вся труппа будет шептаться, что он, маэстро Кабаков, выбрал себе новую пассию, на сей раз милиционершу.

Они сели в такси.

— Я не буду вас больше задерживать, — нежно сказала Лиля Анцупова. — А завтра, как условлено, мы ждем вас на Петровке. Возьмите ваши цветы, они уже немного завяли. Положите их целиком в холодную воду, и они поднимутся.

— Хорошо, — растерянно пробормотал Кабаков, высаживаясь около своего дома, и нетвердым шагом направился к подъезду, волоча длинные стебли цветов по асфальту.

— Вам помочь подняться? — крикнула ему вслед Лиля.

— Нет, спасибо, я сам, — прошептал он, не оборачиваясь.

И, едва красный огонек машины скрылся за углом, Кабаков обессиленно прислонился к стене дома и стал медленно оседать на землю, ловя пересохшим ртом вечерний сырой воздух.

Глава 29

РОЗЫСК В ТУЛЕ

Тула встретила Ильяшина затяжным скучным дождем, то усиливающимся — и тогда с деревьев сильными струями сбивало листву, то неожиданно затихавшим, чтобы через несколько минут припустить с новой силой. Зонт с набрякшей тканью уже не защищал от льющейся с неба стены воды, проседал, спицы немощно гнулись, потоки дождя заливали ноги, и легкие туфли Ильяшина наполнились холодной влагой.

На вокзале Ильяшина никто не встречал. Но в управлении внутренних дел, куда его доставил лихой частник, на крутых поворотах веером разбрызгивавший лужи, его ждал лысый круглый полковник, немного смахивавший на Котовского. Это был Звягинцев, старый товарищ Костырева еще по академии.

— Ну, как там поживает Костырев? — загудел вместо приветствия Звягинцев, протягивая мягкую ладонь, широкую, как лопата. — Еще не отправили его на пенсию? Впрочем, что я говорю, кто его выгонит, такого специалиста — осиротеет сразу же МВД. Ну что ж, надеюсь, ученик достоин своего учителя.

— Я тоже надеюсь, — пробормотал Ильяшин, переступая с ноги на ногу. За время приветственной тирады с него уже налилась небольшая лужица, медленно растекавшаяся по полу.

Звягинцев предложил сесть и серьезно произнес:

— Я знаю про ваше задание. Что ж, дело, конечно, серьезное, упускать такого бандита никак нельзя. Но народу у нас совсем в обрез. Так что даю в помощь только одного человека — действуйте. Миша Будыка — опытный работник. У него есть список адресов всех малин, скупщиков краденого в городе. Покопайтесь, пошарьте. Если ваш Жмуров еще здесь, то он его достанет из-под земли…

Невеселый Ильяшин несколько приуныл. Его ждал большой город, притихший в ожидании, что на него обрушится десант под предводительством старлея. И десант в составе двух человек — самого предводителя и выделенного в помощники огромного флегматичного лейтенанта Будыки — яростно обрушился на город.

Два сыщика, переодевшись рядовыми обывателями, шастали по различным злачным местам, бандитским притонам, по толкучкам около рынков в призрачной надежде напасть на след Жмурова. Костя выучил мрачную физиономию Витька наизусть, так что теперь ему по ночам снился налысо обритый сизый череп, медленно парящий в вечернем воздухе. В руке череп сжимал маленький черный браунинг, грозя Ильяшину. Во рту черепа блистал пронзительным светом одинокий золотой зуб.

Ильяшин просыпался среди ночи в сыром гостиничном номере, по которому деловито сновали огромные шустрые тараканы, крупными глотками пил из графина кипяченую воду и с тоской натягивал простыню на голову, снова пытался заснуть, мучимый тревожными беспокойными видениями.

Время шло, а поиски Жмурова не приносили результатов. Набеги на малины ничего не давали. Однако попутно Будыка и Ильяшин получили устную благодарность от полковника Звягинцева за поимку мелкого воришки, стянувшего с дачи местного мэра телевизор, но основное задание оставалось невыполненным.

Шел пятый день пребывания Ильяшина в Туле. Костырев, разговаривая с ним по телефону, сказал: «Хватит там прохлаждаться. К концу недели возвращайся. У нас работы полно, народу не хватает, а тут еще новое дело подкинули».

Выслушав приказ о возвращении, Ильяшин с постным видом положил трубку служебного телефона и вышел в коридор управления.

— Слушай, лейтенант, зайди-ка в тринадцатый; кабинет, — бросил ему на бегу незнакомый майор. — Там какого-то старичка допрашивают, может, что полезное услышишь.

Допрашиваемый, сухонький благообразный старец, сидевший на стуле с видом святого апостола, добросовестно рассказывал лысому капитану что-то о телевизоре, который у него плохо ловит вечерние новости. Это был тот самый дед, на квартире которого, в частном тихом домике, отгороженном от внешнего мира густым палисадником, где наливались медовым соком анисовые яблоки, с белоснежной козой на привязи, такой же мирной и благообразной, как ее хозяин, недавно задержали воришку, стащившего с дачи мэра японскую технику.

— …Я и попросил Федюню: «Дай на подержание свой аппарат». Он парень добрый, принес мне. И говорит: «Бери, дед, пока, пользуйся. А у тебя за это пока поживет человек один». А и живи, мне-то что. Лишь бы человек тихий был. Ну и жил он месяц. Ничего не могу сказать, хоть по внешности и бандит бандитом, а тоже смирный. А мне без телевизора никуда — должон я вечерние известия смотреть, иначе совсем мохом зарасту…

— Так какой человек у тебя жил, дед? — спросил капитан, заполняя бумаги.

Ильяшин навострил уши. У него в ладони уже наготове лежала фотография Жмурова, изрядно истрепавшаяся после длительных мытарств по карманам лейтенанта.

— Какой человек! Известно какой, — ядовито сказал дед. — Ясно, что о двух ногах и об одной голове. А фамилия его мне ни к чему. Просили приютить, я и приютил по доброте душевной, молочком его поил…

— Посмотри, отец, — резко поднялся Ильяшин и подсунул деду фотографию Жмурова. — На этого похож?

— Этот и есть, — со спокойным достоинством ответил дед. — Только он сейчас малость волосатей будет.

— И где он? — почувствовав дрожь в кончиках пальцев и замирание сердца, спросил Ильяшин.

— Откуда мне знать, — съехидничал дед. — Ищи ветра в поле. Уехал, а куда не сказал.

— Когда уехал?

— В конце июня и собрал свои манатки. Попрощался, до свидания, мол, дед Кузя, спасибо тебе за доброту душевную. И уехал.

— Когда это было, точнее?

— Пенсия у меня должна была быть через три дня, значит… Двадцать седьмого и отчалил, что ли. — Дед возвел глаза к потолку, вспоминая.

Ильяшин разочарованно осел на стул. Он напрасно потерял столько времени, только лишь ради того, чтобы выяснить, что Жмурова давно уже нет в Туле. Целую неделю он мог бы проработать в Москве, и, глядишь, может быть, удалось бы выудить что-нибудь полезное…

Дедок хитрыми глазами посматривал на молодого милиционера, всем видом показывая, что ему еще есть о чем рассказать.

— А что, отец, к жильцу твоему кто-нибудь заходил в гости? — спросил Ильяшин.

— Заходить никто не ходил, а вот он сам…

— Что он сам?

— Кое-кому все пороги истоптал, — сказал дед и многозначительно замолчал.

— Кому же это?

— Маринке Опалихиной, с нашей улицы, — с готовностью отозвался дед.

— Это какой Маринке? — заинтересовался Будыка. — Не бабы Саниной ли дочке?

— К ей ходил, к ей. Любовь промеж ими такая случилась!.. Что не подходи!

— Знаю я эту Маринку, — заключил Будыка. — Известная прошмандовка. У нее с каждым, кто по вашей улице проходит, сразу любовь случается.

— Ты таких слов про нее не говори, — возмутился дед. — Она, чай, моя внучатая племянница.

— Ясно, — отрезал Ильяшин. — Поехали к внучатой племяннице.

Через полчаса они с Будыкой уже стояли на тихой окраине города, застроенной покосившимися частными домами, где посреди улицы мирно копошились в пыли куры и коровьи лепешки свидетельствовали о смычке города и деревни. Загорелые босоногие дети без штанишек задумчиво уставились на незнакомых людей, сосредоточенно копаясь в носу.

— Вот здесь она обитает, — кивнул Будыка на серый покосившийся домик, боком прижавшийся к густым зарослям малины.

Они тронули калитку и вошли во двор. Во дворе здоровая девица с разлетевшимися соломенными волосами, сверкая молочной белизной тела из-под короткого блеклого халата, развешивала на веревке детские рубашки.

— Привет, Опалихина, — поздоровался Будыка. — Мы к тебе.

— Чего надо? — неприветливо отозвалась Маринка, сдувая с лица светлую прядь. Из-под пшеничных бровей блеснули светлые прозрачные глаза.

— Поговорить пришли. Вот товарищ к тебе приехал из самой что ни есть столицы, за жизнь твою бестолковую потолковать.

— Некогда мне, у меня суп на плите выкипает. Л тут еще вы с вашими разговорами. Если что надо, говори, а нет — проваливай, мне некогда.

— Вот что, гражданка, — авторитетно вступил в разговор Ильяшин. — Нам стало известно, что вы поддерживаете отношения с человеком, недавно бежавшим из мест заключения. Вы обязаны по закону информировать органы о месте пребывания этого человека, а иначе ответите по закону…

— Это кто вам такое на меня набрехал? — окрысилась Маринка.

— Вы узнаете этого человека? — Ильяшин сунул ей фотографию Жмурова.

Маринка, сощурив светлые глаза, всмотрелась в нее, а потом, ойкнув, удивленно уставилась на гостей:

— Да это же Альберт! Алик Топазов.

— Где он, вам известно? — напирал на нее Будыка.

Маринка посерьезнела, замкнулась и категорически сказала:

— Ничего я вам не скажу. А то еще засадите человека.

— Этот человек убил женщину, известную артистку, — жестко сказал Ильяшин. — Он сбежал из тюрьмы и с оружием скрывается от закона. Если не хотите здесь с нами разговаривать, пройдемте в отделение.

Он железной хваткой сжал мягкое предплечье Опалихиной.

— Ой, да что ж это такое! — запричитала она. — Как что, так сразу в отделение! Да я-то тут при чем! Да отпусти ты меня, вцепился, дьявол чернявый, синяки будут! Да отпусти ты, скажу, что знаю…

Ильяшин разжал пальцы. Опалихина растерла ладонью плечо и сморгнула прозрачную слезу.

— Ой, больно-то как… Я так и знала, что с ним не все в порядке. Говорила я ему, смотри, Алик, не обмани меня. Обманул…

Она села на табуретку, достала платок и высморкалась.

— Где ваш Алик сейчас?

— Откуда я знаю? — со злостью проговорила Опалихина. — Небось на югах персики жрет. А я его здесь жду…

— На каких югах? — встрепенулся Ильяшин.

— А я знаю? В Армавире, должно быть. Открытку я от него позавчера получила, пишет, что приехал, поселился у хозяйки, будет устраиваться на работу охранником…

— Покажите открытку.

Маринка сбегала в дом и принесла конверт. Пока он читал, Маринка с обидой рассказывала Будыке:

— Обещал жениться. Сколько здесь жил, все ко мне бегал. Я его сначала не пускала к себе, думала приглядеться, что за человек, может, пьяница какой или рэкетир. Нет, смотрю, нормальный мужик. Обещал Саньку усыновить…

Она всхлипнула, откинула упавшую на лоб прядь и продолжала:

— Говорил, хочу на юге жить, чтобы всего было вдоволь, фруктов, ягод. Я, говорил, первый поеду, осмотрюсь, на работу устроюсь, а потом тебя вызову. Ты дом продашь и с Санькой ко мне выедешь. Санька — это сын мой. А что, правда, что он человека убил, а?

— Возможно, — уклончиво ответил Ильяшин, пряча письмо. — Суд докажет.

— Ой-ой-ой! — завыла Маринка. — А я ему еще денег на дорогу дала! И мужнин костюм!

— Что ты врешь, — усмехнулся Будыка. — У тебя и мужа-то никогда не было!

— Как не было! — возмутилась Маринка. — Да я…

— Пошли отсюда, надо срочно сообщить в Москву, — оборвал ее Ильяшин и сказал Опалихиной: — Письмо мы изымаем. А если он еще вам напишет, информируйте органы внутренних дел.

Выходя из калитки, они еще долго слышали надрывные причитания расстроенной Маринки.

Глава 30

ТАИНСТВЕННЫЙ «ТРЕТИЙ»

Костырев вздрогнул от внезапно зазвеневшего телефонного звонка. Предчувствуя неприятности, он нахмурился.

— Есть, — коротко бросил он через несколько секунд и с озабоченным лицом положил трубку.

Пряча бумаги в стол, Костырев мрачно размышлял: «Начальство вызывает — будет головомойка…»

Генерал Осташов, сидевший во главе огромного, размером с баскетбольную площадку, стола, грозно нахмурил кустистые брови и вместо приветствия раздраженно пробасил:

— Ну что, допрыгался, Михаил! Мне уже с утра по поводу твоих костоломных методов работы министр звонил. Что ты себе думаешь? Это же не уголовник какой-нибудь, это артист! Личность, известная на всю страну, мировая знаменитость! А твои ребята на него так напирают, будто он обыкновенный рецидивист. Что прикажешь мне делать? Служебное расследование начинать?

— Не понимаю, это по поводу Кабакова, который проходит у нас по делу Шиловской?

— «По поводу», — передразнил его генерал. — Этот «повод» не только тебе, но и мне башку разнесет, если мы вовремя в сторону не отойдем! Ты соображаешь, чем это грозит?

— Чем конкретно он недоволен?

— Конкретно… Как будто не знаешь! Не твои ли ребята вчера его заперли в театре и допрашивали, пока у него не случился сердечный приступ! Не твои ли ребята его с самого утра донимают, требуя, чтобы он признался, что убил Шиловскую! — Генеральский бас гремел на весь огромный кабинет. — Михаил! Мне ли объяснять тебе, опытному оперативнику, как и кого нужно допрашивать! Я, конечно, понимаю, ребята молодые, горячие, результаты им немедленно подавай, но ты! Ты!.. Почему ты не направил к Кабакову кого-нибудь поопытнее? Почему?

Во время выговора Костырев лихорадочно соображал, из-за чего мог разгореться сыр-бор. По тому, как Анцупова представила ему развернувшиеся вчера вечером события, встреча с артистом выглядела вполне благопристойно и даже невинно.

Лейтенант Анцупова, по ее словам, встретилась с актером после спектакля, вручила ему цветы и поздравила с успехом руководимого им коллектива. Интимная обстановка, личное обаяние Лили способствовали тому, что пожилой человек расчувствовался и поделился своими гнетущими воспоминаниями. Потом он внезапно почувствовал себя плохо, она вызвала такси и отвезла его домой — с ее стороны все происходило достаточно корректно и достойно сотрудника правоохранительных органов.

А что касается того, что с утра кто-то донимал больного старика, так это какая-то ошибка — Анцупова все утро находилась в ГУВД, Ильяшин вообще в командировке в Туле, а остальные ребята занимаются другими делами и не посвящены в детали оперативной работы по делу Шиловской.

Костырев недоумевал, что вызвало неудовольствие Кабакова и почему он стал беспокоить звонком такого влиятельного человека, как министр. Неужели он почувствовал, что к нему слишком близко подобрались? Неужели он испугался, понял, откуда ветер дует и что ему грозит? Возможно, кстати, что грозит ему лишение свободы, если удастся доказать причастность актера к убийству. Пока он сделал только неформальное, нигде не запротоколированное признание в том, что посещал погибшую, но кто знает, не было ли между ними чего посерьезнее. Весьма близкие отношения, длившиеся в течение нескольких лет, могли закончиться самым трагическим образом.

Так или примерно так изложил свою точку зрения на звонок министра Костырев.

— Я лично извинюсь перед ним за причиненное ребятами беспокойство и постараюсь вести дело в рамках, предписанных законом, — спокойно сказал он, показывая, что готов закончить неприятный разговор. — Хотя и не думаю, что ребята мои действительно очень уж виноваты.

— Что там у тебя новенького? — постепенно успокаиваясь, спросил генерал Осташов.

— Работаем, — коротко ответил Костырев, не вдаваясь в подробности. Он понимал, что признание в промедлении повлечет за собой новый устный выговор.

— Второй месяц уже пошел, а вы все работаете, — снова повышая голос, проворчал Осташов. — Что ты себе думаешь, Михаил? Нас каждую неделю газетчики трясут, требуют опубликовать результаты. Что прикажешь им отвечать?

— Результаты будут, — лаконично ответил Костырев.

— Какие версии у тебя сейчас в работе? Какая основная? С ее мужем, этим бизнесменом, как его там…

— Барыбин, — подсказал Костырев. — Нет, он вряд ли замешан, слишком крупная фигура, чтобы действовать лично. Мы детально проработали этот вариант, но фактический материал во многом противоречит версии об участии Барыбина в убийстве. Скорее это дело рук Жмурова, бежавшего из заключения. Увидел пистолет и решил им завладеть. Соблазнился кольцом. В данный момент это основная наша версия.

— А зачем тебе тогда Кабаков? Да ты пойми, Михаил, известный артист, творческая личность, уважаемый человек, у него мотива нет, понимаешь? Зачем ему нужно было ее убивать? — убеждал его Осташов. — Оставь ты его в покое, займись лучше Барыбиным. Да и Жмурова вы тоже пока не поймали. Ну, ты меня понял?

— Понял, — коротко отозвался Костырев, но по его виду нельзя было сказать, действительно ли он решил следовать указаниям генерала. — Разрешите идти?

— Иди, — махнул рукой Осташов и вдогонку сказал: — Извиниться не забудь. И поаккуратней там…

Выйдя от генерала, Костырев решил лично встретиться с Кабаковым, чтобы выяснить степень вины своих сотрудников.

Кабаков открыл ему дверь в домашнем халате и шлепанцах. Сейчас он напоминал рядового пенсионера, который целыми днями забивает козла во дворе, и совершенно не был похож на известного, вхожего в министерские приемные артиста, одним звонком переполошившего стольких занятых людей.

— Я не могу с вами долго беседовать, мне запретил врач, — категорически отрезал он, как только увидел Костырева. — Я считаю, что милиция…

— Как ваше здоровье? — мягко перебил его Костырев, стараясь успокоить разволновавшегося артиста. — Я пришел принести вам наши извинения. Анцупова, конечно, не должна была беспокоить вас, но и вы поймите ее, молодая, неопытная… Я думаю, она сама приедет к вам, чтобы засвидетельствовать свое сожаление в связи с неприятным инцидентом.

— Нет, не надо, — резко оборвал его Кабаков. — Я не хочу ее видеть. — Все-таки он стал несколько успокаиваться. — Что ж на пороге стоять… Проходите в комнату…

Комната Кабакова представляла собой странную смесь артистической уборной и гостиной богатого замка. Здесь даже пахло как в музее — пыльным запахом лежалых древних вещей, давно не видевших солнечного света. Вдоль стен стояли шкафы, в которых пушистый слой пыли укутывал махровым покрывалом потрепанные книги, безделушки, статуэтки, привезенные с зарубежных гастролей. На ковре висела шашка, ножны были украшены затейливой вязью. С запахом пыли сплетался пронзительный тревожный аромат лекарств — на журнальном столике стояла целая аптечка. Среди разномастных таблеток Костырев выделил цепким взглядом знакомую упаковку пантропанола.

Усевшись в кресло, пахнущее мышами, Костырев вежливо прокашлялся и начал:

— Мне передали, кто-то приходил к вам, представившись нашим сотрудником. Расскажите подробнее, что произошло.

— Один из ваших молодцов ворвался ко мне, — повысил тон Кабаков, — размахивал руками, требовал, чтобы я признался в том, что убил Шиловскую! Безобразие! Он чуть не набросился на меня!

— Скажите, пожалуйста, этот человек был один из тех, с кем вы встречались во время проведения расследования?

— Я вообще его никогда не видел. Ворвался в мой дом, угрожал, требовал признания, даже, кажется, мог убить…

— Он показал свое служебное удостоверение?

— Нет… Но сказал, что занимается убийством Шиловской, и я не решился не впустить его.

— А как он выглядел, можете описать?

— Ну как… Такой высокий молодой человек, лет, наверное, около тридцати… Даже, я бы сказал, что очень высокий, во всяком случае, он, входя в комнату, сильно согнулся, чтобы не задеть головой о косяк. Такой странный…

— А почему он вам показался странным?

— Трудно сказать. Какой-то слишком возбужденный, что ли, взволнованный. И говорил так странно, дикции никакой. Он требовал, чтобы я признался в убийстве. Грозил, что выведет меня на чистую воду, спрашивал, зачем я ее убил. Я не делал этого, клянусь вам! Я не способен на убийство! Я могу поднять кинжал или выстрелить из пистолета на сцене, но не в жизни!.. Мне бы такое не пришло в голову! А если бы даже и пришло, то я не могу совершить ничего подобного, просто духу не хватит!

— Хорошо, хорошо, — мирно проговорил Костырев. — Вы только не волнуйтесь, вам нельзя волноваться…

— Да, я был у нее! — запальчиво продолжал Кабаков, не слыша ничего. — Но я не убивал ее. Она была уже мертва! Она лежала на полу в луже крови, совершенно неподвижная! Такая белая… Белая как мел…

— Почему вы не позвонили в милицию, не вызвали врача?

— Я боялся, что подумают на меня! Ведь я где-то читал, что подозрение падает всегда на того, кто находит тело…

Костырев пристально вглядывался в лицо старика. Судя по возбуждению и яростной жестикуляции, Кабаков говорил правду. Или играл человека, который говорит правду.

— К тому же убийца мог быть рядом… Входная дверь была открыта, значит, ее кто-то открыл… Хотя, впрочем, — спохватился Кабаков, — я сейчас начинаю припоминать… Вы знаете, она ведь предупредила, что дверь будет открыта. Значит, она ждала… Понимаете, мы договорились, что я приду к ней и она прочтет мне отрывки из своей книги. Дверь будет открытой, чтобы не дожидался, пока мне откроют, — домработница должна была куда-то уйти. Я очень ждал этого дня… И боялся его…

Костырев незаметно улыбнулся.

— Я считаю, что эту книгу нельзя публиковать, это очень опасная книга, — торопливо продолжал Кабаков. — Даже аморальная. Не могли бы вы повлиять на издательство? Вы не подумайте, что я боюсь, но…

Костырев все понимал.

— Итак, она ждала именно вас в то утро?

— Да, меня. Ее предложение о встрече выглядело как-то странно… Я удивился, когда она меня пригласила, и подумал, что она хочет полюбоваться моими страданиями, это было на нее похоже. Мне казалось, что она звала меня именно затем, чтобы наблюдать, какую боль причинит мне ее ехидная манера повествования. Позже, когда я увидел ее на полу, в луже крови, я испугался и… И подумал, что так будет лучше… Лучше, что ее нет, — с трудом выговорил Кабаков. — Тогда, я подумал, книга не выйдет и… Я шел к ней, надеялся, что она вспомнит все то, что связывало нас, и, может быть, согласится не позорить мои седины…

— Почему вы не рассказали об этом сразу?

— Мне было стыдно. И страшно… Я чувствую себя виноватым перед ней… Ведь она, может быть, была в то время еще жива, и я мог ее спасти. Но я побоялся даже подойти близко к ней. В тот момент мне почудилось, что она, как змея, рассеченная пополам, еще извивается, приподнимает голову, чтобы ужалить меня… Я был в шоке. А потом, после похорон, мне постоянно начало мерещиться ее мертвое лицо. Оно снилось мне, летело за мной по воздуху, когда я возвращался после спектакля домой, улыбалось мне и подмигивало, как будто говоря: не бойся, я не выдам тебя… Мне стало казаться, будто я виновен в ее гибели. Это, конечно, бред, наваждение, болезнь. Но она как будто преследовала меня и после смерти. Я в каждой женщине на улице угадывал ее черты…

— Вы никогда не слышали от Шиловской, что она собирается покончить жизнь самоубийством?

— Самоубийство?.. Не знаю… После фильма «Сказка, рассказанная осенью», помните, это там, где она играет женщину, которая, отравившись, умирает на коленях возлюбленного, Женечка обмолвилась, что это самая счастливая смерть, какую она желала бы для себя. Самый лучший выход, когда в жизни ничего не осталось, все сгорело дотла… Что она поступит так же, если у нее хватит мужества. Но… Я полагал, это были только слова, сказанные для эпатажа в компании друзей. При ее таланте, положении, успехе это был бы кощунственный вызов Богу.

— Как вы считаете, кому посвящено ее письмо? Вам?

— Да, я думаю, мне, — с усилием выговорил Кабаков и понурил голову. — Она любила меня с самой юности, сначала как учителя, потом как мужчину. Вы, наверное, знаете, что она родила от меня девочку.

— Значит, она ждала вас, приготовив прощальное письмо и приняв таблетки, — задумчиво сказал Костырев. — Она выпила их примерно за час до вашего прихода. Если бы вы застали ее живой, то возможно, были бы свидетелем ее агонии.

— Звучит невероятно.

— По словам Величко, Шиловская намеками дала понять, что двадцать шестого случится нечто такое, что потрясет всех. «Или пан, или пропал…» Величко подумала, что вы и Шиловская объявите о своей свадьбе, таким образом Шиловская исчезнет как препятствие с ее пути.

— Но о свадьбе между нами не было и речи!

— Теперь Величко полагает, что ее подруга подразумевала под сюрпризом собственную смерть.

— Но зачем? — удивился Кабаков. — Зачем ей приглашать меня, если она собиралась умереть?

— На самом деле Шиловская не собиралась умирать. Она намеревалась разыграть сцену смерти. Упаковки пантропанола недостаточно для летального исхода, хотя все признаки тяжелого отравления и агонии были бы налицо — холодный пот, бред, судороги, боли в желудке, спазмы дыхания, сначала усиление, а потом падение сердечной деятельности… Все случилось бы именно так, если бы не вмешался кто-то третий. Но кто это был…

Они замолчали, каждый думая о своем. Прервав размышления, Костырев осторожно спросил:

— Анатолий Степанович, вы, наверное, знаете, что ваша ученица воспользовалась пантропанолом. Кажется, вы тоже принимаете это лекарство.

— Да-да, я пью его уже полгода. Оно очень дорогое, конечно, но эффективное.

— Вы не предполагаете, как она могла его достать?

— Она могла купить в аптеке или с рук… Или взять у меня… Да-да, вы знаете, кажется, я начинаю догадываться… Месяца два назад у меня исчезла почти нетронутая упаковка пантропанола. Я думал, что потерял ее. Но может быть…

Костырев задумался. Еще один вопрос он хотел бы выяснить…

— Скажите, Анатолий Степанович, вы помните большой старинный перстень, который обычно носила Шиловская?

— Конечно помню, — с готовностью отозвался Кабаков. — У нас были частые споры из-за него. Я требовал, чтобы она снимала его во время спектакля, особенно когда он диссонировал с костюмом или с духом пьесы, но она отказывалась. Максимум, чего мне удалось добиться, — она поворачивала его камнем внутрь, чтобы не привлекать внимание зрителей.

— А когда видели мертвую Шиловскую, на ее руке было это кольцо?

— Кольцо… — задумчиво протянул Кабаков. — Не помню… — Он задумчиво потер массивный подбородок, напряженно хмуря высокий лоб. — Нет, по-моему, не было. Я отлично помню, она всегда носила его на среднем пальце левой руки. У меня в глазах стоит картина: она лежит, прижавшись одной щекой к ковру, правая рука под телом, левая откинута… Нет, у меня фотографическая память — перстня не было!

Костырев согласно кивнул. Именно в такой позе, как описывал артист, оперативники и застали Шиловскую. Это значит, он был последним, кто видел убитую в период между визитом Барыбина и приходом Тюриной.

— А вы не обратили внимания, какие вещи лежали рядом с телом?

— Нет, я ничего не видел, — пожал плечами Кабаков.

— Когда вы подошли к входной двери, она была приоткрыта?

— Да, примерно на ширину ладони.

— Вы вошли в дом, а дальше?

— Крикнул: «Женя, я пришел!» — и, не получив ответа, заглянул в спальню.

— Дверь спальни была закрыта?

— М-м-м, нет, открыта. Я вошел, увидел ее и…

— Вы ушли, затворив дверь за собой?

— Да… Кажется, да. Было так жутко… — Кабаков вздрогнул. Его седая голова печально наклонилась.

— Ну что ж, это, кажется, все, что я хотел узнать, — произнес Костырев. Он встал, собираясь уходить. — Я полагаю, что все недоразумения между нами исчерпаны. Осталось официально оформить результаты нашего разговора. Я пришлю к вам своих ребят, когда вы поправитесь. Хорошо?

Костырев вышел от Кабакова озабоченный. Еще вчера казавшееся ясным дело представляло собой смутную, непонятную картину. Картину, в которой вместо рисунка с единой композицией были четко вырисованы отдельные детали, представлявшие непонятную мешанину рук, ног, голов и предметов.

«Кто же этот неизвестный, вмешавшийся в планы Шиловской? — спросил сам себя Костырев, садясь в машину. — Кто же он?»

И сам себе ответил: «Не иначе как Жмуров. Не иначе».

Едва Костырев вошел в свой кабинет, как раздался робкий стук в дверь. Осторожно, боком, появилась Лиля Анцупова, глядя на своего руководителя большими виноватыми глазами. Она ожидала небольшой трепки за перегибы в работе с подследственным — весть об этом уже разнеслась по коридорам управления.

— Что такое? — хмуро спросил ее Костырев. Зачем делать выговор, если она и так понимает свой просчеты. В следующий раз будет умнее. И осторожней.

— Звонил Барыбин с жалобой. К нему будто бы пришел кто-то из наших сотрудников и набросился с кулаками, крича, что он убийца. Кто это был, Барыбин не знает. Охранники быстро выкинули это го человека и хорошенько намяли бока напоследок. Теперь Барыбин боится, как бы ему не влетело за конфликт с милицией.

— Так… Выясни приметы этого человека и чего он требовал. Потом доложишь. Опроси прочих людей, которые проходят по делу Шиловской, не было ли у них подобных инцидентов.

Через несколько минут Анцупова, как бесшумная тень, вновь предстала пред очи шефа.

— Высокий человек, лет тридцати — тридцати пяти, без особых примет, проник в дом, махнув какой-то красной корочкой перед носом вахтера. Охранникам представился следователем. Увидев Барыбина, начал расспрашивать об отношениях с Шиловской, а потом набросился на него с кулаками, крича, что знает, что тот убил свою жену, и поплатится за это. Прямо псих какой-то, — резюмировала Анцупова, пожимая плечами. — Это не из наших.

— Я знаю, — коротко бросил Костырев. — Сдается мне, что это именно тот человек, которого мы упустили из виду в самом начале расследования…

Глава 31

ПРИЗНАНИЕ

Услышав рапорт Ильяшина по телефону, Костырев обрадовался:

— Молодец! Не зря целую неделю потерял. Возвращайся в Москву, ты мне нужен здесь. А про Жмурова мы сообщим в Армавир.

Ильяшин без сожаления распрощался с колыбелью тульских самоваров и пистолетов Макарова — с тихим городом Тулой, сонно мигавшим ему подслеповатыми огнями домов, выстроенных вдоль железнодорожного полотна. Поезд мчался, ритмично постукивая на рельсах, свежий упругий воздух, напоенный запахом нагретой травы, влетал в раскрытые окна вагона и ласково овевал лицо Ильяшина. Задремавшему милиционеру казалось, что мягкая женская рука ласково перебирает волосы у него на макушке и гладит лоб. Ему снились синие глаза Лили Анцуповой…

— Значит, Жмуров теперь стал Альбертом Топазовым, — пробормотал Костырев, изучая отчет о командировке. — Письмо, естественно, до востребования. Что ж, вышлем ориентировку в Армавир, пусть прочешут город.

— Может, я сам, а? — спросил Ильяшин. У него из рук уплывала голубая мечта — лично задержать особо опасного преступника.

— Незачем, — спокойно ответил Костырев. — И здесь работы полно.

Но розыск в Армавире не затянулся. Жмурова поймали на почте, куда он пришел получать корреспонденцию. Расслабленный южным приветливым солнцем, ласковым ветром, дышавшим степным полынным жаром, южным изобилием, Жмуров забыл об осторожности, которую воспитал в себе, находясь в бегах.

Он вошел в прохладное здание почты, по которому с монотонным жужжанием летали ошалевшие от пекла черные мухи, протянул свой новенький паспорт и приветливо улыбнулся молоденькой девушке, сидевшей за конторкой.

— Мне должно быть письмо. Посмотри, красавица, — весело сказал он и прищурился, глядя на солнце, яростно светившее сквозь купы шелковицы, вокруг которой лиловыми пятнами расплывались раздавленные ягоды.

Он смотрел в окно на загорелых детей, палками рубивших заросли бурьяна, и ему казалось, что вся напряженная трудная жизнь позади, впереди только спокойные дни, полные покоя, отдыха и благодействия.

Жмуров не видел, как девушка, открыв его паспорт, увидела запоминающуюся фамилию и, чуть приподнявшись над стулом, растерянно посмотрела на невзрачного молодого человека, который со скучающим видом сидел около кабинки для междугородных переговоров.

Молодой человек, поймав ее взгляд, подобрался, пружинисто вскочил, подошел к Жмурову, стоявшему к нему спиной, и, ткнув ему в бок табельным оружием, официально сказал:

— Пройдемте, гражданин…

Жмуров, все еще натужно улыбаясь, медленно повернулся к нему, уже группируясь для удара и прыжка, но, увидев на окнах почты железные решетки, а в дверях внезапно выросшие массивные фигуры в гражданской одежде, вспомнив о маленьком гладком браунинге, который он оставил под матрацем в комнате хозяйки, махнул рукой и безропотно позволил застегнуть на себе наручники. Он понимал, что его партия проиграна…

Жмурова доставили в Москву через три дня. Признавая заслуги старлея в розыске, Костырев сказал:

— Ну что, Костя, он твой. Отдаю его тебе. Допрашивай, делай с ним что хочешь, только добудь показания.

Костя был доволен. При встрече он гордо, сверху вниз, оглядел маленькую Анцупову и заметил:

— Ну все, дело Шиловской, считай, закрыто.

— С чего это вдруг? — удивилась Лиля.

— Завтра Жмурова допрашиваю, а на следующей неделе оформляем документы, и все, до суда.

— Ты думаешь, он так тебе и выложит все до последнего. Ему мокрое дело на себя вешать не захочется. И не рассчитывай.

— Не бойся, я его раскручу. Да я его характер вот как чувствую, ведь столько времени пас!

— Но у тебя же нет улик на него.

— Ну ты даешь! А пистолет! А перстень!

— Подумаешь, скажет, пистолет купил. И перстень. А Жало вообще в первый раз видит.

— А ворсинки от его рубашки на пеньюаре Шиловской! А отпечаток пальца на кухонной двери!

— Таких рубашек миллион штук. А отпечаток… Ну так он же там жил! Пришел встретиться с тещей.

И вообще, знаешь, как это называется? — прищурив синие глаза, так что они превратились в узкие щелочки, задорно сказала Анцупова. — Это значит повесить дело на невинного человека!

— Да уж конечно, невинный! Чуть не убил охранника в колонии, а туда же невинный! — иронически ухмыльнулся Ильяшин.

Они разошлись, взаимно недовольные друг другом. Ильяшин столько времени мечтал заполучить беглеца, и вот теперь, когда его цель достигнута, какая-то пигалица уверяет его, что он зря старался, и вообще Жмуров оказывается невинным агнцем, которого нехорошие милиционеры ведут на заклание.

«А вдруг он действительно не признается? — размышлял Ильяшин. — Конечно, это будет не так уж катастрофично, но как она будет надо мной хихикать! Слава Богу, Жмурова не нужно будет отпускать с извинениями. Даже если он не признается, то все равно поедет досиживать свой срок плюс три за побег, но какое это будет поражение для меня! А я ее еще хотел на выходные пригласить в парк Горького на американские горки, а она…»

И Костя, раззадоренный низкой оценкой его успехов, ничего так не желал, как доказать заносчивой девчонке свое превосходство перед ней, маленькой сыщицей, неспособной взять на аркан такого крупного зверя, как особо опасный преступник Витек Жмуров.

Жмурова доставили на допрос августовским солнечным утром. Еще стояло лето, но недавние холода, внезапно хлынувшие на Среднерусскую равнину из полярных широт, уже опалили деревья арктическим дыханием, нанеся легкую желтизну на сочную зелень канадских кленов.

Ожидая, когда приведут Жмурова, Ильяшин планировал допрос. Сначала надо завести беседу о второстепенных вещах, о том, почему Жмуров оказался в Армавире, где скрывался, а потом уже перейти на его гастроли в Москве. В напряженных размышлениях Костя потирал лоб, поперек которого прорезалась глубокая вертикальная складка.

Набрасывая список вопросов, Ильяшин так глубоко ушел в себя, что, когда резкий звонок телефона грянул в тиши кабинета, он подпрыгнул на стуле, как внезапно разбуженный человек.

Звонил дежурный, капитан Любимов.

— Слушай, Ильяшин, тут к Костыреву какой-то человек прорывается. Говорит, что по делу Шиловской.

— Его вызывали?

— Говорит, нет.

— Репортер какой-нибудь. Если репортер, гони его в шею, а если нет… Сейчас некогда, пусть позвонит позже, лучше завтра. Костырев сейчас занят, а мне Жмурова привезут на допрос. Как его фамилия?

— Алтухов, что ли…

Досадливо морщась от того, что его отвлекают от дел праздношатающиеся посетители, Ильяшин вдруг забормотал, что-то усиленно припоминая: «Алтухов, Алтухов… Кто-то у нас проходил с такой фамилией… Не помню! — решительно остановился он и махнул рукой: — Бог с ним, потом всплывет».

Он опять сел за свой стол и стал набрасывать на бумаге план допроса. Несколько минут Ильяшин добросовестно писал, но какая-то назойливая мысль копошилась у него в подсознании. Он остановился, бросил ручку, достал список жильцов дома Шиловской. Но такой фамилии в списке не значилось.

«Ба! — он вдруг хлопнул себя по лбу. — Какой же я болван! Это он! И я его упустил!» Ильяшин стал звонить дежурному:

— Слышь, Любимов, не ушел еще Алтухов? — закричал он в телефонную трубку. Сердце его напряженно колотилось в груди, отдаваясь толчками в горле.

— Какой Алтухов? А, тот… Да ушел уж, минут десять прошло…

Расстроенный Ильяшин опустился на стул. Ну вот, опять невезуха! Надо же, рыбка сама плыла ему в руки, а он поленился поймать ее!

«Впрочем, зачем нам теперь этот неизвестный Алтухов, когда у нас есть Жмуров», — успокаивая себя, рассуждал Ильяшин.

Раздался отдаленный грохот шагов по коридору, и в кабинет ввели Жмурова. Он вошел с заложенными за спину руками, глядя угрюмыми глазами из-под нависших бровей. У Витька был вид ожесточившегося человека, ежесекундно готового к обороне. Впрочем, он немного отъелся на вольных хлебах и теперь мало напоминал того затравленного опасного зверя, вызывавшего подозрения всех постовых милиционеров. Ильяшин показался ему безусым пацаном, посаженным только для того, чтобы делать неприятности лично ему, Жмурову.

— Проходи, садись, — любезно предложил Ильяшин.

Зыркнув на него, Витек свободно раскинулся на стуле, расставив свои массивные ноги, обтянутые, как внезапно подумал Костя, брюками бывшего мужа Маринки Опалихиной. Он равнодушно принял предложение закурить, смело взял из пачки несколько сигарет и положил их во внутренний карман мятого пыльного пиджака.

Витек хорошо знал повадки следователей, немало повидал их он на своем веку. Сначала они всегда были вежливы, угощали сигаретами и обещали всяческое содействие, а потом начинали кричать матом, орать так, что слюна брызгала изо рта, как у бешеных собак. Они могли повалить его на пол и пинать, как будто он был не человеком, а подзаборным никудышным псом, за которого никто не взыщет. Поэтому Жмуров решил молчать. Пусть повертится этот щенок с погонами, которые дают ему такую власть над ним, Жмуровым, пусть попробует нажать на него. Не обломится ему ничего!

Взмокший от напряжения Ильяшин бился понапрасну уже часа два. Жмуров играл в молчанку, всем своим видом демонстрируя неистребимое презрение и ненависть к ментам, и, чтобы не вызывать ненужную ярость, отделывался односложным «да», «нет», «не знаю».

— Что ты делал в Москве?

Молчание.

— У кого жил?

Ответа нет.

— Откуда у тебя браунинг?

— Купил.

— Где? Когда?

Молчание.

— Браунинг принадлежал актрисе Шиловской, которую нашли убитой в тот день, когда тебя видели в Москве. Расскажи, что ты делал в квартире Шиловской.

— Не знаю, кто такая.

Ильяшин чувствовал, как закипавший гнев начал постепенно вытесняться сознанием собственного бессилия, и перед ним уже маячила бездонная пропасть провала.

Оставив Жмурова в кабинете, он выскочил в коридор отдышаться. Единственный человек, которого ему удалось отыскать, была Лиля Анцупова. Обозрев взъерошенный вид коллеги, она ревниво поинтересовалась, как дела.

— Погано, — ответил Ильяшин, вытирая лицо платком. — Это ты все накаркала. Жмуров ничего не знает, ничего не помнит. Молчит.

Показывая, что так она и предполагала, Лиля улыбнулась и сказала с умным видом:

— Налицо формирование защитной доминанты подследственного лица и выбор пассивной защитной тактики. Механизм противодействия формирует защитную направленность психической деятельности обвиняемого и одновременно повышенную чувствительность ко всему, что охраняется сложившимися защитными позициями.

— Ты что, издеваешься? — раздраженно спросил Ильяшин, вытирая пот со лба. — Ты мне что, лекцию по основам психологии следственной деятельности читаешь? Я к тебе как к другу, а ты…

— И я к тебе так же, — улыбнулась Лиля. — Вспомни изречение Козьмы Пруткова: «Зри в корень». Я ж тебе объясняю: повышенная чувствительность у него. Только она под маской равнодушия и цинизма. Вспомни: поведение насильственно-корыстных преступников, к коим относится Жмуров, обусловлено ригидными установочными механизмами и некритичностью в целом. А эти качества делают их неспособными для длительного, методически и тактически продуманного сопротивления следователю. Все его сопротивление закончится аффективной вспышкой. Он действует необдуманно, импульсивно, и достаточно одной верно рассчитанной фразы, чтобы сломить его защитную доминанту.

— Боже, какая ты у нас умная! — ехидно произнес Ильяшин. — Красивыми фразами и я могу бросаться. Ты конкретно скажи, что делать. Два часа бьюсь уже как рыба об лед.

— Даю рецепт, записывай. Найди у него больную тему и надави на нее. Увидишь, что он растает у тебя в руках, как сливочное мороженое.

— Какая у него может быть больная тема? — спросил Ильяшин, тяжело отдуваясь.

— Ну, не знаю. Деньги, женщины, тяга к воле, самолюбие… Ищи сам. Я бы нашла, хотя меня и не посылают ловить особо опасных преступников… Помнишь, в числе вещей, изъятых у Жмурова при задержании, есть письмо некоего Редькина? На нем стоит штемпель с мартовской датой. В апреле Жмуров бежал. Не из-за этого ли письма он сорвался? Намекни ему на то, о чем там говорится.

После перерыва допрос возобновился. Жмуров сидел на стуле равнодушный и уже совершенно успокоившийся. Он убедился, что желторотый птенец, прыгавший вокруг него, не способен ни на что другое, как с глупым видом переваривать его, Витька, запирательские ответы. «Помурыжит еще чуток, выдохнется и отправит обратно в камеру. В камере все ж лучше, чем на зоне вкалывать, как папа Карло». И, приготовившись к многочасовому молчанию, Жмуров спокойно закинул ногу на ногу, как будто находился в ресторане.

— Да, совсем забыл тебе сказать, — как бы вскользь заметил Ильяшин. — Привет тебе большой.

— От кого? — равнодушно осведомился Жмуров.

— Из женской колонии, которая находится в городе Можайске, подруга твоя передает, Людмила Тюрина…

По тому, как напряглось лицо Жмурова, как заходили желваки на его скулах, Ильяшин понял, что он наступил на то самое больное место, которое ему советовала нащупать Лиля.

— Просила сказать, что ее перевели из Мордовии и, может быть, выпустят месяцев через восемь за хорошее поведение и высокие производственные показатели….

Жмуров метнул на него быстрый изучающий взгляд. Этот взгляд означал, что он взволнован, он пытается понять, чего хочет милиционер и зачем ему это говорит. А Ильяшин занялся работой, создававшей видимость дела, — перекладывал с места на место бумажки на столе и исподтишка следил за реакцией Жмурова.

Тот заерзал на стуле. Затянувшееся молчание тяготило его. Неужели то, что сказал лейтенант, правда?

— Подпиши вот здесь и здесь, — сказал Ильяшин, протягивая ему протокол допроса.

Жмуров застыл с ручкой в руке, тупо глядя перед собой.

Что значит подпиши? Это означает, что допрос заканчивается и он сейчас отправится в камеру. Он уйдет, так и не узнав, правду ли сказал мент про его бывшую подругу Людку. Неужели она все еще в заключении?

— Подписал? Давай сюда, — сказал Ильяшин, видя задумчивость Жмурова.

— Гражданин начальник!

— Ну, — бросил Ильяшин, забирая протокол.

— А что, Людка сидит еще, что ли?

— Сидит, конечно, а ты думал, что она тоже подстрелила охранника и в бега ударилась? В Армавир, за тобой?

— Мне говорили, что она в Москве, — растерянно пробормотал Витек.

— Наврали тебе, Жмуров… Ты что, из-за этого в бега ушел?

Жмуров молча кивнул, мрачно глядя на свои огромные заскорузлые руки, процедил сквозь зубы:

— И я из-за этого письма человека убил… Под вышку себя подвел…

Ильяшин, ловя момент, вытащил новый бланк протокола и приготовился.

— Какого человека? Когда?

Побагровев шеей, Жмуров внезапно вскочил, перегнулся через стол, схватил Ильяшина за рубашку и заорал, дыша ему в лицо тухлым запахом прокуренного рта:

— Ах ты, сука, это все подходцы твои! Ничего ты из меня не выжмешь, мент поганый! Я твои приемы знаю!

У Кости на секунду пресеклось дыхание, но он умело вывернулся из цепких рук Жмурова и точным ударом в солнечное сплетение посадил его обратно на стул. Второй удар по основанию черепа пресек новую попытку сопротивления. Пока Жмуров хрипел, борясь с чернотой в глазах, Ильяшин навис над ним и угрожающе произнес:

— А ну, давай говори все, не то сейчас вызову сержанта, и так тебя отметелим, что весь черный станешь. Кого убил? Когда?

Ловя синюшными губами воздух, Жмуров прохрипел:

— Когда с зоны бежал…

— Кого? Ну?

— Охраннику в живот целую очередь пустил. Человека загубил.

— Это я и без тебя знаю. Еще кого?

— Все.

— Врешь, Жмуров, врешь как сивый мерин! Говори, кого еще убил!

Жмуров откинул голову назад, как будто вот-вот должен был упасть в обморок.

— Святой истинный крест, его только, — просипел он. — Больше никого на мне нет.

— Жив твой солдатик, — разочарованно и зло бросил Ильяшин. — Хотя худо ему, должно быть, пришлось, но жив он остался.

Судорожно вдыхая ртом воздух, Жмуров удивленно вскинул желтые, в мелкую коричневую крапинку глаза.

— Как жив?

— А вот так. Ты его только ранил. Ну, кого ты там еще убил?

— Никого я больше не убивал, начальник! — почти закричал Жмуров. — А та баба, с которой я колечко снял, так она уже мертвая была…

— Какая баба? Где? Когда?

Жмуров замолчал.

Ильяшин привстал над столом и четко, раздельно сказал:

— Ты, Жмуров, напрасно запираешься. Ну, дадут тебе за побег и за то, что охранника ранил, лет шесть. И все. А за хорошее поведение и за добровольную помощь суду скостили бы. А так смотри, объясняю на пальцах: за день до убийства этой, как ты выразился, бабы тебя видели во дворе. Это запротоколировано и приобщено к делу. Это раз. Два: в день убийства тебя видели в пельменной, откуда ты исчез точно во время, когда умерла Шиловская, та баба, как ты выразился. Три — перстень. Таких колечек всего две или три штуки в мире. Стоят они пару десятков тысяч долларов. Это колечко ты продал пареньку на Казанском вокзале, он опознает тебя из миллиона. Четыре. То, что, пожалуй, перетянет и колечко, и показания свидетелей, — браунинг. Он принадлежал убитой, и на нем твои отпечатки пальцев. Я уже не говорю о таких мелочах, как твои следочки, оставленные в квартире, ворсинки с твоей рубашки на одежде убитой. Ну что?

Жмуров, низко опустив голову, растирал шею. Ильяшин продолжал:

— Ты что, думаешь, что суд поверит, что все эти вещдоки куплены на вокзале, а следы оставлены, когда ты навещал тещу? Нет, Жмуров, не поверит. А за запирательства твои, к побегу и прочим художествам, за убийство Шиловской, за незаконное хранение оружия и еще пару статей, которые можно при желании наскрести, добавит тебе еще минимум пятнадцать лет.

Жмуров сидел будто окаменелый.

— Так что ждет тебя дальняя дорога на остров Огненный, на пожизненное заключение. А там, ты знаешь, Жмуров, не то что в зоне. Там только клетка два на два и такой же, как и ты, осатанелый от сидения напарник. И выход на оправку два раза в сутки. И ни прогулок, ни передач, ни писем, никаких известий с воли. Все, Жмуров, ты умер, и даже могилы твоей никто не узнает! А если тебе вышку дадут, благодари Бога за такую милость, за избавление. Там, на Огненном, люди волком по ночам кричат, смерти просят не допросятся. А тебе ее преподнесут на блюдечке с голубой каемочкой — значит, пожалеют тебя, дурака. Что, нравится такая перспектива? А? Что молчишь, Жмуров? Отвечай!

Но тот только ниже опускал голову, так, что не видно было искаженного гримасой лица. Потом он вцепился руками в волосы и стал медленно раскачиваться в ужасе от нарисованной картины.

— Так что лучше говори, Жмуров. Чем больше ты скажешь, тем лучше будет это для тебя же. Суд учтет твое чистосердечное признание и помощь следствию. Это я тебе обещаю.

Жмуров поднял на Ильяшина почерневшее оскаленное лицо и яростно проревел:

— Да не убивал я ее, не убивал!

Ильяшин недоуменно пожал плечами и спокойно уселся на стул, ожидая дальнейшего развития событий. «Вот она, аффективная вспышка», — подумал он, вспомнив слова Лили. Теперь от него уже мало что зависит. Теперь или Жмуров заговорит, или будет молчать как рыба. Ильяшин холодно спросил, нажимая на кнопку магнитофона:

— Итак. Что ты делал в квартире Шиловской?

— Я Людку искал. И мамашу ее, — хмуро выдавил Жмуров. — Хотел их поучить за то, что Людку из колонии вытащили, а меня, как волка позорного, гнить там бросили. Да я ту бабу в жизни своей не видел, и не нужна она мне, — сбивчиво, захлебываясь слюной и словами, говорил Жмуров. — Когда я в комнату вошел, она уже мертвая лежала, в крови. А тот парень после выстрела заорал, как будто ему горло перерезали, и убежал. Я тогда подумал еще, что сматываться надо, дело-то мокрое, да жадность меня заела. Снял я перстень и пушку подобрал — все равно, думаю, меня в Москве через пару часов не будет.

— Погоди, погоди, какой парень? — посерьезнел Ильяшин.

— А я откуда знаю какой? — ответил вопросом Жмуров. — Спорили они о чем-то, кричали — слышал. Но видеть его — не видел. Как он смылся, я колечко снял и ушел черным ходом.

— Так, постой, давай все по порядку, — серьезно сказал Ильяшин, быстро строча по бумаге. — Итак, ты приехал в Москву, чтобы отомстить своей подруге Людмиле Тюриной и ее матери. Так?

— Так, — согласно кивнул Жмуров.

— Так, хорошо. Утром двадцать шестого июня что ты делал, рассказывай по порядку.

— Чего рассказывать, я ж все выложил, как было. Ну, пошамал в пельменной и решил домой наведаться.

— Во сколько это было?

— Да не помню я. И часов у меня нет. Ближе к обеду, что ли. Ну, дальше… С парадного хода решил не ходить, там во дворе тетки с нашего подъезда стояли, они быстро раззвонили бы, что меня видели, ну, я и решил с черного хода. Поднялся на этаж, постучал, не открывают. Ну и… — Жмуров замялся. — Ну, решил я войти. Я ж там жил столько лет, все замки наизусть знаю. Черный ход, он с кухни небольшим засовом только закрывается. У меня всегда в подъезде за батареей спрятана была железяка изогнутая. Если ее вставить в щель, можно засов отодвинуть. Я всегда так раньше домой заходил, когда ключи забывал или поздно возвращался…

— Итак, ты вскрыл дверь и вошел в квартиру. Тебя никто не заметил?

— Нет, чего там, я ж не хотел шуметь, чтобы соседи не паниковали. Ну-у, слышу, голоса какие-то. Я думал, Людка, значит, с хахалем своим новым бранится. Ну, думаю, щас я их застукаю. Да так застукаю, что век помнить будут… Только я выйти с кухни хотел, как заметил, что все в квартире уже по-другому. Все как в заграничном фильме, все новое, сверкает. Я удивился сначала, думаю, на какие шиши это Людка так разошлась. А потом слышу, будто голос не Людкин вовсе, а вроде как чужой. Тут меня сомнение взяло. Ну, пока они спорили, я решил в кладовке спрятаться. Надумал я разведать сначала все по-тихому, а потом уж и показаться. Сижу, слышу, что спорят, чем дальше, тем больше. Баба так уже совсем на визг сорвалась. Не, думаю, это не Людка. От Людки я такого писка отродясь не слышал. Она, если что, зубы сцепит и только лыбится, мол, ты бей, а мне совсем не больно.

— А этот человек ее бил?

— Может, и не бил, это я так, к слову сказал… Ну, цапались они, а потом слышу, бабахнуло что-то, как будто выстрелили. Думаю, ну и дела тут нынче творятся! И без меня им не скучно. После выстрела она вскрикнула как-то по-дурному и замолчала. Тихо было секунд десять, так что я решил выйти, посмотреть, чем дело кончилось. Тут парень этот как запричитает, ну точно как баба, только голос мужской, как закричит: «Врача, скорее!» — и вон из квартиры. Я слышал, как он по парадному подъезду каблуками вниз застучал.

Ну, мне странно стало, мол, что за дела такие творятся. Думал я, что, может, жиличку какую пустили к себе временно, а она со своим полюбовником отношения выясняет. Ну, вышел. Все тихо, иду по своей квартире, не узнаю ее. Ну, прямо гостиница какая-то! Входную дверь прикрыл, чтобы соседи не зашли узнать, отчего все нараспашку. В спальню заглянул и округовел прямо: лежит баба на ковре полураздетая, из виска кровь течет и смотрит на меня, не шевелится.

Я думаю, надо отсюда когти рвать, ни к чему, чтобы меня застукали с ней, но вдруг вижу, прямо в глаз камень светит — у нее на пальце был. Меня как бес попутал, я перстень стал у нее с руки скручивать, а он не снимается. Я и так, и сяк, весь вспотел даже, пока с ним возился. Снял, значит… Думаю, раз Людки здесь нет, то больше искать ее незачем. Может, у хахаля своего живет теперь. Ну, раз так, думаю, надо еще что полезное прибрать к рукам. Гляжу, пистолет рядом с ней валяется. Маленький такой. Думаю, игрушка совсем детская, однако же пригодиться может в трудную минуту. Сунул я его в карман и решил еще по хате пошарить, но тут слышу, кто-то к входной двери подошел, позвонил, топчется, войти хочет. Я тогда шмыг на кухню, выскочил черным ходом, задвижку за собой закрыл, и все. Главное, от такой истории сразу расхотелось мне Людку искать. Я перстень продал быстренько и в Тулу вернулся. Собрал свои манатки и на юг рванул, счастливую долю искать. Да вот нашел ее, свою долю — решетку под потолком да нары…

Жмуров замолчал, выжидательно глядя на Ильяшина. Наконец тот оторвался от созерцания и, нахмурясь, спросил:

— Значит, ты парня этого, который с убитой спорил, не видел?

— Не-а, — отрицательно покачал головой Жмуров. — Только слышал, как они лаялись.

— Ну, голос-то хоть какой у него был? Молодой, старый?

— Не, не молодой. И не старый. Обыкновенный.

— Может, очень высокий или низкий? Может, картавил он или буквы не выговаривал?

— Вроде бы все выговаривал. — Жмуров недоуменно пожал плечами. — Я ж не слушал его. Мне главное было узнать, Людка то была с ним или нет. Только говорил он странно.

— Как?

— У нас так один кореш на зоне разговаривал. Как будто у него язык обрезан. Нечетко, как каша во рту. Я и понять не мог, что он кричал, скорее догадался.

— Если тебе предъявят запись его голоса, опознаешь?

— Давай попробую, — с готовностью согласился Жмуров.

— Погоди, мне еще предъявлять нечего. — Ильяшин озабоченно потер рукой лоб. — Ты не слышал, он угрожал ей? Требовал от нее что-то?

— Да не разбирал я их споры.

— Звук выстрела был приглушенный или ясный?

— Обыкновенный.

— Ты говорил, что женщина вскрикнула. Это произошло сразу после выстрела или одновременно с ним?

— Ну, секунд пять прошло.

— Через какое время мужчина ушел?

— Ну, через минуту-две, может.

— Он искал что-нибудь? Ходил по квартире? Рылся в шкафах?

— Вроде нет. Тихо было.

— Ты уверен, что слышал только один выстрел? — для проформы спросил Ильяшин.

— Обижаешь, начальник…

Ильяшин вздохнул и сжал пальцами глаза. Под веками поплыли зеленые расплывчатые круги. От напряжения голова налилась свинцовой тяжестью, и боль в висках, пульсируя, мешала думать.

Низкое солнце заглядывало прямо в окна, и на крашеном полу лежали ровные квадраты солнечного света. Вспомнив о времени, Ильяшин взглянул на часы. Было уже почти шесть. Он сразу ощутил тянущее чувство голода под ложечкой. «Пора заканчивать, — подумал он. — Правда то, что Жмуров говорил, или неправда, но в главном, в том, что он был у Шиловской, он признался, а второстепенные детали можно дожать потом».

— Так что, гражданин начальник, — спросил Жмуров, — что мне за это будет?

— То, что я обещал. Только за побег и за охранника. Подпиши.

Не глядя, Жмуров поставил хвостатую закорючку, которая должна была обозначать его подпись и, привычно заложив руки за спину, поднялся. Вошел розовощекий сержант, порядком истомленный долгим ожиданием, и увел Жмурова.

Устало брякнувшись в кресло, Ильяшин налил себе в стакан воды из графина и выпил ее жадными крупными глотками. Потом он сел, подпер голову руками и задумался.

Только оставшись в одиночестве, он мог задать себе вопросы, на обдумывание которых у него не оставалось времени в течение допроса. В разговоре со Жмуровым он действовал больше по наитию и не мог оценивать достоверность его рассказа.

«Врал Жмуров или рассказывал правду? Сомнение постепенно разрушало и подмывало уверенность в его честности, как река подмывает высокий обрывистый берег. Очень уж все, рассказанное Жмуровым, выглядело странно. А что, если он придумал неизвестного мужчину и его ссору с убитой, чтобы сбить следствие с толку? А что, если он, прокравшись через черный ход на кухню, был обнаружен там Шиловской и расправился с ней, чтобы она его не выдала?

Но если верить части рассказа Жмурова, то почему бы не поверить и всему рассказу в целом? Что, если все происходило действительно так, как он сообщил? Такой сюжетец нарочно не закрутишь, да и Жмуров не выглядит человеком, который способен на сложные фантазии. Если бы уж он врал, он соврал бы правдоподобнее. Например, что вошел в квартиру, увидел уже труп хозяйки, испугавшись, снял перстень и смылся, и никакого таинственного человека не видел. Так было бы проще.

Но если бы Жмуров придумал еще одно действующее лицо, чтобы выкрутиться, — продолжал размышлять Ильяшин, — он наделил бы его правдоподобными характерными приметами. Ну, сказал бы, что он лысый, усатый, без одной ноги, со шрамом на лице, косит. Нет, то, что Жмуров не дал примет, выглядит так, как будто он говорил правду. Неубедительную, но правду.

Да, — вздохнул Ильяшин, — пациент скорее жив, чем мертв!..»

Глава 32

ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ

Костырев старательно вслушивался в запись, теребя одной рукой подбородок. Наконец он выключил магнитофон и взглянул на Ильяшина. Его глаза за толстыми выпуклыми линзами очков казались огромными и удивленными.

— Насколько можно верить Жмурову? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Ильяшин. — Я думал над этим. Рациональное зерно здесь есть.

— Рациональное зерно есть везде, даже в отрицательном результате.

— Я думаю, — решительно выступил Ильяшин, — что Жмуров не врет. Он понимает, что если мы не найдем настоящего убийцу, то вакантное место обвиняемого останется за ним. А ему ой как не хочется занять это место! Он понял, нет смысла своим молчанием вешать на себя труп. Он не отпирается, что взял перстень и пистолет, хотя осознает, что этим подводит себя под подозрение. А мужчина, ссору которого с Шиловской он слышал, — это Кабаков. Я думаю, дело было так: Кабаков пришел к Шиловской, они поссорились, он ударил ее чем-то в висок, и она умерла. Сценарий ссоры был такой же, как и в случае с Барыбиным. Он требует, чтобы она вычеркнула его из своей книжки. Она в него стреляет, но он выбивает из ее рук оружие и наносит удар подручными средствами. Тогда великолепно объясняются два пулевых отверстия. Одна пуля предназначалась Барыбину, а другая — Кабакову.

— Какой-то нездоровый параллелизм получается. Повторение одного и того же сюжета с двумя различными людьми. Кабаков всю жизнь был честным человеком, и согласись, что у нас больше оснований верить ему, чем рецидивисту. Кроме того, при тех отношениях, которые сложились у Кабакова с Шиловской, невероятно, чтобы она в него стреляла. Приглашая его для беседы, она рассчитывала на другое. На то, что он, найдя ее в плачевном состоянии и прочитав письмо, — не отходя от кассы, предложит ей руку и сердце. С ее стороны это был сильный, тщательно рассчитанный ход. Выполняя неординарную психологическую задачу, она не могла внезапно решиться убить самого дорогого для себя человека… Нет, думаю, Кабаков здесь ни при чем.

— Ну хорошо, а если Барыбин? — согласился Ильяшин. — Жмуров не знает точного времени, когда он вошел в квартиру Шиловской. Может быть, он ошибся на час. Тогда он мог застать как раз сцену, когда Шиловская и Барыбин ссорились в спальне. И когда Барыбин убежал, спеша в банк к назначенному времени, Жмуров забрал перстень и пистолет. Поэтому-то Кабаков и обнаружил труп уже без перстня.

— А как же второй выстрел? Барыбин утверждает, что Шиловская стреляла в него один раз, но мы нашли два пулевых отверстия. Баллистики сделали вывод, что выстрелы произведены из разных точек комнаты, с разных высот. Барыбин не стал бы умалчивать о втором выстреле, понимая, что мы все равно восстановим истину и его ложь раскроется. Могут найтись свидетели, которые слышали два выстрела, и тогда веры ему не будет. Он не знает о том, что у нас есть вторая следственная версия, в которой главное подозреваемое лицо — уголовник Жмуров, фигура, безусловно гораздо более выгодная, чем он сам. А если бы знал, то, конечно, молчал бы о том, что ссорился с Шиловской, надеясь, что мы спишем все на уголовника.

После длинного монолога Костырев закашлялся и, стуча графином о край стакана, налил теплой воды и залпом выпил ее. Сняв очки, отчего его глаза сразу стали меньше и хитрее, он продолжал:

— А что у нас получается со временем? Посмотри сам, Барыбин, по всеобщему свидетельству, отсутствовал в банке полчаса, между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью. В принципе он мог совершить преступление. Если предположить, что все было так, как он рассказывал: ссора, пистолет и т. д. Но в это время Жмуров никак не мог находиться в квартире, потому что его видели в пельменной в без нескольких минут двенадцать часов и работницы его запомнили. Таким образом, Барыбин и Жмуров не стыкуются. Так?

— Похоже.

— Да к тому же Жмуров слышал один выстрел. В случае, если бы он стал свидетелем сцены между Барыбиным и Шиловской по тому варианту, на котором ты настаиваешь, он должен был услышать два хлопка. А ведь выстрел пистолета без глушителя невозможно не услышать. Потом, допустим, Кабаков. Невероятно, но допустим. Около двенадцати он купил цветы и не спеша направился к Шиловской. По свидетельству работниц пельменной, Жмуров вышел оттуда в районе двенадцати. Трех минут ему бы хватило за глаза, чтобы дойти, подняться черным ходом и не спеша открыть дверь. В это время ссора была в разгаре, а Кабаков еще даже не дошел до дома Шиловской. Улавливаешь?

— Улавливаю, — задумчиво отозвался Ильяшин.

— Скорее всего, именно Кабаков был тем человеком, шаги которого Жмуров услышал. Именно Кабаков спугнул Жмурова и помешал ему дальше мародерствовать. А ведь, по свидетельству и Кабакова, и Жмурова, и врачей, Шиловская к этому времени, примерно к двенадцати тридцати, была уже мертва. Значит, исключается и Тюрина, которую при случае можно было бы заподозрить в убийстве хозяйки, и Тишина, которая на это время имеет хотя и не железное, но достаточно достоверное алиби.

— Что же тогда? — недоумевая, воскликнул Ильяшин. — У нас никого не остается!

— Остается загадочная личность, если верить Жмурову, то он — мужчина. Он сбивчиво говорит и не имеет особых примет. Интересно, все основные подозреваемые имеют мотивы для убийства Шиловской: Барыбин — из-за денег и книги, Кабаков — из-за книги, Жмуров — из-за перстня и пистолета. А загадочный человек — неизвестно, имеет ли он мотив. Допустим, этого человека не существует. Тогда трое подозреваемых имеют примерно равные по обоснованности возможности для убийства. Но у Барыбина и Кабакова не согласуются время посещения и время смерти Шиловской, и только у одного Жмурова эти немаловажные факторы блестяще совпадают. Впрочем, насколько можно верить всем троим — мы не знаем. Если верить показаниям только двоих из них — тогда третий оказывается виновен. Если верить Барыбину и Кабакову — виновен Жмуров. Если Жмурову и Кабакову — Барыбин.

— Головоломка какая-то получается, — вздохнул Ильяшин.

— Да… — подтвердил Костырев. — Но если вооружиться гипотезой о существовании четвертого человека, то показания всех троих отлично согласуются друг с другом. Но почти невероятно, что мы найдем четвертого, о котором нам неизвестно абсолютно ничего.

Ильяшин встал из-за стола и, разминая застывшие члены, прошелся по комнате.

— Я почему-то склонен верить Жмурову. Не знаю почему, но мне показалось, что он изо всех сил желал говорить правду. Он даже признался в том, что шел убить свою любовницу Тюрину за то, что она будто бы изменяла ему, пока он мотал срок.

— Хорошо, — согласился Костырев. — То, что он не лгал, тоже нельзя исключать. Вот что. Проведем следственный эксперимент. Пусть Жмуров посидит в кладовке, в которой он, по его словам, отсиживался в момент убийства, а мы пригласим тех, кто был там двадцать шестого. Кроме женщин, конечно.

— Отлично! — обрадовался Ильяшин.

— Возьми ребят, все хорошенько организуй, чтобы не дать Жмурову возможности для побега. Слава Богу, что сейчас, после того как нашими усилиями был пойман Жмуров, начальство немного успокоилось. Но ненадолго. Журналисты не забывают о нас. Они бомбардируют пресс-центр требованиями опубликовать результаты. Ссылки на то, что это тайна следствия и вину может установить только суд, на них не действуют. Резвые и настырные ребята!

— Да, — заметил Ильяшин, — в таких условиях на Жмурова, если мы не найдем четвертого, падет вся вина за преступление.

— Вот и постарайся найти его, — резюмировал Костырев, устало растирая кончиками пальцев набрякшие веки. — У нас еще есть чуть меньше месяца до срока приостановления дела. Имея рецидивиста Жмурова с собственноручно подписанными показаниями о посещении двадцать шестого июня квартиры убитой, нам не позволят приостанавливать следствие. Дело, так или иначе, передадим в прокуратуру. А следователь прокуратуры не будет разбираться, имея на руках подобные факты.

— А если до окончания срока мы получим неопровержимые факты того, что четвертый существует? Есть же у нас неидентифицированные «пальчики»? Надо искать!

— Ну ладно, — вздохнул Костырев, — завтра я выслушаю твои идеи. А сейчас давай по домам, а?

Занимаясь Жмуровым, Ильяшин совершенно позабыл о том, что Алтухов, неожиданно пропавший и так же неожиданно появившийся, добивался встречи с Костыревым. Теперь он постепенно выплыл из памяти и болезненной занозой напоминал о себе, притягивая мысли. Кроме того, Костя с трепетом размышлял о том, как отнесется шеф к такой отвратительной безалаберности своего помощника.

Результаты следственного эксперимента, проведенного после допроса Жмурова, оказались ошеломляюще отрицательными. Жмуров никого не опознал. Ни Барыбин, ни Кабаков, ни Пансков не вызвали в нем твердой уверенности в том, что кому-то из них принадлежит голос человека, совершившего убийство.

— Вот видишь! — сказала Лиля Анцупова. — Костырев прав. Врет твой Жмуров как сивый мерин.

— Если бы он врал, то ему было бы выгоднее показать на одного из тех, кто участвовал в следственном эксперименте.

— А если бы им оказался один из понятых?

— Ну, не знаю. Может быть, Жмуров пытается выиграть время.

— Зачем? Какой смысл? Ведь это ему не поможет, поскольку все равно придется возвращаться в колонию.

— Кстати, ты же сама говорила, что человек невиновен, пока его вина не доказана.

— Красивая фраза из учебника по криминалистике, — фыркнула Лиля.

— Пару дней назад ты говорила диаметрально противоположные вещи, — заметил Ильяшин.

— В реальной работе бывают обстоятельства, когда фактов не хватает и приходится дополнять их домыслами. Вот ты и дополняешь факты домыслами. Только не против уголовника Жмурова, а в его защиту. Помнишь того парня, которого ты искал в начале расследования? Такой долговязый? Ну, он еще попал в аварию. Я его видела на похоронах Шиловской.

— Ну, помню, Алтухов. — Ильяшин весь подобрался, почувствовав, как смутная догадка забрезжила где-то в глубинах его сознания. — И что из этого?

— А то, — довольно ответила Лиля. — Он появлялся и у Кабакова, требовал признания в убийстве Шиловской, и у Барыбина, с теми же обвинениями. И, между прочим, у Панскова он тоже появлялся, только тот был у своей невесты.

— Ну и что?

— Как что? Зачем он мельтешит? Значит, он как-то причастен к делу. Он может оказаться тем самым четвертым, которого ты мечтаешь найти.

— Может быть, он родственник или знакомый. Явился требовать справедливости.

— А что он тогда делал двадцать шестого около ее дома?

— Ну, мало ли, пришел и не застал… Конечно, он может что-то знать о смерти Шиловской, но боюсь, немного. Конечно, Алтухов — шанс, за который надо уцепиться. Но он не убийца. Двадцать седьмого июня он даже не знал, что она погибла. На этот раз именно ты, госпожа Анцупова, строишь домыслы.

— Посмотрим, — гордо сказала Лиля и, задрав нос, обиженная недоверием, ушла.

Зазвонил телефон. Ильяшин взял горячую, нагретую солнцем трубку, и она сразу же прилипла к потной ладони. Звонил шеф. За два года службы Костя научился понимать душевное состояние начальника по малейшим нюансам голоса. По глуховатому, немного срывающемуся тону Костя сразу же понял: что-то произошло. Но, судя по плавным, сдержанным интонациям — ничего экстраординарного. Однако тем не менее что-то случилось.

«Но что? — гадал Костя, спешно натягивая китель. — Неужели начальство решило пропесочить нас за медлительность? Или Осташов решил почтить нас своим присутствием? Ну да нам не привыкать к тычкам от начальства».

Он заспешил по коридору, на ходу застегивая пуговицы и морщась от неприятного ощущения липкости после целого дня одуряющей, изнурительной жары.

Перед Костыревым, задевая высокими коленями крышку стола, сидел высокий бледный молодой человек странного, болезненно-страстного вида, с беспокойным взглядом небольших темных глаз. Это был мужчина лет тридцати, с небольшой взъерошенной головой, резко выдающимся вперед носом и бледными узкими губами, при малейшем движении лица изгибавшимися в нервной смущенной полуулыбке. Его встревоженный взгляд, еле заметные подергивания плеч, сцепленные на коленях кисти рук выдавали в нем впечатлительную натуру, которой свойственны глубокие, болезненно-острые переживания.

«Алтухов!» — догадался Ильяшин.

Костырев кивнул ему на стул, стоящий позади и немного сбоку от стола. С этого места хорошо был виден профиль посетителя, его затылок с небольшим ершиком коротких волос и тонкой жилистой шеей, на которой тревожно пульсировала синяя жилка.

— Итак, вы говорили, что хорошо знали Евгению Шиловскую? — повторил вопрос Костырев, вводя Ильяшина в контекст разговора. — И в каких вы с ней состояли отношениях?

— Я же вам уже сказал… Я не могу поведать вам обо всем, это слишком личное, но, поймите, мой священный долг найти ее убийцу и покарать его.

— Его? — зацепился за последнее слово Костырев. — А может быть, это личность женского пола?

— Нет! Я знаю, что это он! — Голос посетителя звучал беспокойно, постепенно повышая тон. — Я пришел к вам, чтобы потребовать его ареста! Идет уже второй месяц после ее гибели, а он все разгуливает на свободе, наслаждаясь всеми благами жизни, и даже завел новую жену!

«Это он про Барыбина, что ли? — недоумевал Ильяшин. — Ишь ты!»

— Погодите, погодите, — остановил поток пылких речей Костырев. — Кого вы имеете в виду? Вам известно имя убийцы? Назовите его!

— Конечно известно! Все знают, кто он! Только вы спрашиваете меня об этом, как будто сию секунду народились на свет! Это ее муж! Муж, который не нашел лучшего способа избавиться от нее! И он на свободе — вот что меня поражает! Он разгуливает на свободе, наслаждается жизнью, развлекается, в то время как она… Она… Там… в земле… в темноте, среди червей!.. — Алтухов закрыл рукой глаза, как будто ему было мучительно больно.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь, — почти ласково проговорил Костырев, наливая из графина стакан воды и подавая его посетителю. — Если он действительно виновен, то мы обязательно примем меры.

Громко глотая воду, Алтухов одним махом осушил целый стакан. Когда он пил, его кадык поднимался вверх и было видно, как вода проходит вниз, струясь внутри жилистой шеи.

— Давайте начнем с самого начала, — предложил Костырев. — А то у нас с вами сумбурный разговор получается. Ваши имя, фамилия, отчество?

— Зачем вам? — наморщил лоб Алтухов. — Впрочем, ладно, пусть будет так. Алтухов Олег Владимирович. Вам показать паспорт?

— Будьте добры… А почему вы так уверены в том, что Барыбин убийца Евгении Шиловской? У вас есть какие-либо факты? — мягко спросил Костырев, держа в одной руке паспорт, а другой вынимая чистый лист протокола допроса и подавая его Ильяшину. Тот приготовился записывать.

— Как почему? — заговорил посетитель, заметно успокоившись. — А кто же, по-вашему, еще? Я был у него, одного взгляда достаточно, чтобы убедиться, что он убийца. Съездите к нему и посмотрите ему в глаза, в них вы все прочтете. Он рад, что совершил это. Он меня увидел и сразу понял, что я все знаю, поэтому испугался и приказал своим халдеям вытолкать меня вон. Но он не смог представить, что я приду к вам, иначе он бы меня тоже прикончил.

— А кроме уверенности, у вас есть еще какие-нибудь факты, материальные основания? — осторожно осведомился Костырев.

— Какие факты! Какие основания! А кто, по-вашему, еще мог такое сделать? Я был у старика, у артиста…

— У Кабакова?

— Да, кажется, его так зовут. Так вот, все, что про них болтают, будто Олечка его ребенок — вранье, сплошное вранье!

— Почему?

— Потому, что это мой ребенок! Ведь я так любил ее… Еще немного, и она вернулась бы ко мне, и тогда Олечка звала бы меня своим папой. Она знала, кто ее настоящий отец. Она называла меня отцом, когда ей было только два года, и я играл с ней в парке. Тогда Олечка сразу узнала меня, это голос крови! Она так и спросила: «Ты мой папа?» И я ей шепнул на ушко, чтобы она никому об этом не говорила.

Ильяшин лихорадочно строчил по желтоватой бумаге, и у него не было времени удивляться.

— Так вот, старик не мог убить ее, — продолжал посетитель. — Он трус, он боится малейшего шороха. Тот щенок, который будто бы был ее любовником, тоже ни при чем. Я видел вчера, как он садится в машину к какой-то девушке. Не знаю почему, но мне кажется, что он не убивал ее. Зачем ему было это делать? Из-за того, что напридумывали про них Бог весть что?

— Значит, вы уверены в том, что в убийстве замешан Барыбин, — спокойно резюмировал Костырев.

— А я что вам талдычу битых полчаса? — с сарказмом спросил Алтухов. — Ну, наконец-то вы поняли. Надеюсь, вы примете меры, чтобы упрятать его за решетку.

— Постараемся, — пообещал Костырев. — Вот что я хочу спросить вас, Олег Владимирович, пусть вам это не покажется странным, вы давно в Москве?

Алтухов наморщил лоб, исподлобья глядя на следователя.

— Какое это имеет отношение к делу… Давно…

— Когда вы приехали?

— В середине июня. Потом я уехал домой, занял денег, оформил отпуск и вернулся сюда, чтобы все выяснить.

— Чтобы найти убийцу?

— Да. Это мой священный долг.

— Это мы уже слышали… А двадцать шестого июня вы где находились, не можете припомнить?

Посетитель еще сильнее наморщил лоб и замер, углубившись в раздумья.

— Нет… — выдавил он хмуро. — Меня сбила машина, и я попал в больницу, это все, что мне известно. — Он снова задумался и с неожиданной страстной горечью произнес: — Какой-то рок преследует меня. Ах, если бы я оказался в тот день рядом с ней, все было бы по-другому, все! Я бы спас ее, увез, сделал бы счастливой, оградил бы се от завистливых людей, которые портили ей жизнь! Но надо же, как раз в этот день по какой-то дурацкой случайности я попадаю в больницу с сотрясением мозга…

— Значит, вы не помните, где были утром двадцать шестого июня? — подытожил Костырев.

Красноречивый, мучительно-страдающий взгляд был ему ответом.

— А знаете ли вы, что вас сбила машина около дома, в котором жила ваша знакомая, и во время, примерно совпадающее с временем ее гибели?

— Как это? — Поднятые вверх брови выражали неподдельное изумление.

Костырев полез в стол, порылся в нем и наконец извлек тоненькие листки — копию протокола дорожно-транспортного происшествия, которую Ильяшин снял в ГАИ. К ней прилагалась схема, на схеме были изображены улица, дома, арка. Стрелочки обозначали направление движения транспортного средства и пострадавшего.

Несколько минут прошло в напряженном молчании, пока Алтухов изучал документ. Наконец он отставил в сторону листки и задумчиво произнес:

— Да… Я, наверное, шел к ней и… Наверное, я почувствовал, что с ней что-то неладно, что ей что-то угрожает, и поспешил к ней. Но не успел. Меня сбил дурацкий, нелепый, никому не нужный грузовик, — проговорил он со злостью и горечью.

— Вы не учли одну существенную деталь, — мягко заметил Костырев, снова разворачивая схему ДТП. — Вот посмотрите. Видите, синяя стрелка? Это ваше направление движения. Вы, по заключению многочисленных свидетелей, бежали. А вот этот квадратик — дом Шиловской, видите? А вот это — арка, выход из двора, вот он. Вы выбежали из арки и бросились через дорогу, где и попали под колеса грузовика. Понимаете?

— Не совсем.

— Значит, вы шли не к Шиловской, а от нее, — заключил Костырев, внимательно следя за лицом собеседника. Он надеялся увидеть на нем страх, подозрение или испуг. Но оно оставалось таким же, каким было за минуту до того, — сосредоточенно-недоумевающим.

— От нее? — наконец повторил Алтухов и снова наморщил лоб в напряжении. — Я не помню, нет…

— Подумайте, попробуйте представить себе двор, арку, дорогу…

— Нет… Я не помню. Если бы я действительно был там, то не смог бы забыть этого… Нет, я не помню ничего, — решительно заключил Алтухов, отодвигая листки. — Но все же странно, очень странно… Меня сбили около ее дома… Я даже не знаю, где она жила… Нет, решительно странно и непонятно. Я не могу ничего объяснить вам…

Он устремил на Костырева жалобный взгляд темных глаз, подернутых синевой.

— Кроме этого документа, у нас есть еще показания свидетелей, которые видели, что вы выходили из подъезда, в котором проживала Шиловская. Они видели вас за несколько минут до того, как вы попали под машину. Это свидетельствует о том, что вы посещали ее утром двадцать шестого июня.

— Не может быть, — возразил Алтухов. — Это слишком нелепо. Если бы я был у нее тогда, то защитил бы ее от всего на свете. И уж конечно, не забыл бы этого, даже если бы колонна «КамАЗов» проехала через мою голову. Нет, это исключено.

— Вы действительно ничего не помните, — засомневался Костырев, — или не хотите вспомнить?

— Я был бы рад что-нибудь извлечь из памяти, но… Увы, сплошной черный провал и только какие-то смутные, почти неразличимые обрывки, какие-то белые пятна посреди мутной черноты, — пожаловался Алтухов.

Ильяшин внимательно следил за посетителем. Ему казался неестественным избыток нервозности и беспокойства у посетителя — Алтухов изредка подрагивал, как будто был готов сию минуту вскочить и бежать куда-то.

— Вам надо показаться врачу, — мягко заметил Костырев. — Возможно, вы обладаете бесценными сведениями, необходимыми для следствия, но не в состоянии оперировать ими. У нас есть замечательные доктора, они вас и посмотрят, согласны?

— Хорошо, — согласился Алтухов, но, спохватившись, добавил: — Но я ведь вам уже все сказал самое главное… Арестуйте этого типа, ее бывшего мужа, Барыбина. Это он. Я чувствую — он ее убил! — Он положил ладонь на левую сторону груди.

— Хорошо, хорошо, — согласился Костырев. Он понимал, что спорить с посетителем бесполезно. — Кстати, не хотите ли побывать в доме Евгении Викторовны? Может быть, обстановка напомнит вам происшедшее и поможет извлечь из памяти забытые куски?

— А это возможно? — обрадовался Алтухов. — Да-да, конечно, пойдемте, я так хочу побывать там… Неужели я попаду к ней домой! О Боже!..

Ильяшин с удивлением увидел неподдельную радость на лице Алтухова: он возбужденно сжимал руки и оглядывался по сторонам, готовый бежать хоть сейчас.

— Не сегодня, нет. Давайте завтра утром. Мы подготовимся…

— Хорошо, тогда завтра, — поникшим голосом сказал Алтухов. Вставая, он разогнулся, выпрямился во весь свой рост и, как-то растерянно оглядев кабинет, пошел к двери. Его руки были слишком длинны и нелепо свисали вдоль тела, оканчиваясь огромными кулаками. «А силен, должно быть, — машинально подумал Ильяшин, оценивая размер кулаков. — Такой как вмажет…»

— Это он, четвертый. Зря вы его отпустили. Завтра приедем, а его нет. Сбежит, — с сожалением произнес он, как только за посетителем закрылась дверь.

— Не сбежит, — уверенно заключил Костырев. — Зачем же он тогда добивался встречи? Чтобы поболтать с нами о своих подозрениях?

— Странный он какой-то. Не в себе, по-моему. Кто знает, что ему взбредет в голову. Может быть, он специально сюда прорывался, чтобы выведать, как идет расследование.

— Для этого не обязательно было скандалить у Кабакова и бросаться на охранников Барыбина, — возразил Костырев. — Если человек виновен в чем-то, он не станет играть с огнем, даже если огонь очень красивый. Ты же видишь, он помешан на всем, что относится к Шиловской. Завтра мы покажем его врачам. Пусть определят, действительно ли он ничего не помнит, и заодно оценят степень его вменяемости. Подозреваю, что у него не вполне адекватная оценка действительности. Кстати, подготовь Жмурова. Повезем его завтра на следственный эксперимент. Обеспечь присутствие понятых и участие Сухих, чтобы она опознала Алтухова.

— А Жмурова? Зачем Жмуров? Вы думаете, что…

— Вот именно. Но пока не думаю, но надеюсь на то, что он опознает его голос. Чем черт не шутит…

Глава 33

КОНЕЦ

Алтухов не обманул, не скрылся, не сбежал в неизвестном направлении. Он терпеливо ждал приезда милиции, так же терпеливо собрался и проследовал в машину.

Петляя по узким переулкам, уставленным сплошь урчащими иномарками, машина милиции вскоре въехала во двор дома, который до недавнего времени являлся святыней для поклонников убитой актрисы.

Ильяшин уже суетился на месте. Жмуров прибыл в «уазике» с решетками на окнах, в сопровождении мощной охраны, и был препровожден наверх. Его провожали любопытные взгляды жильцов. Мужчины, женщины, дети благодаря погожему утру и легким лучам солнца, то и дело пробивавшим жемчужную дымку перистых облаков, высовывались из окон.

Божьи старушки, Эвелина Ивановна и Клавдия Порфирьевна, заблаговременно оповещенные Ильяшиным, стояли поодаль, волнуясь от сознания собственной важности.

Увидев Жмурова, выходящего из «уазика» с заложенными за спину руками, Эвелина Ивановна толкнула седовласую подругу и громко сказала, указывая на грузную фигуру заключенного:

— Ах, Боже мой, смотри, Порфирьевна, Витек Жмуров!

— Неужто он? — изумилась Порфирьевна. — А каким бойким пацаненком был, помнишь? А теперь… Ну вылитый бандит!

— Лицо-то какое зверское… Видать-то он и убил эту Шиловскую, кому ж еще!

— Да как же так? За что ж он ее?

— Кто тебе скажет, за что! Ему человека убить — что воды выпить, одно удовольствие. Наверное, сбежал да пришел к Марии Федоровне спрятаться. А когда увидел, что той нет, молодая женщина одна дома, богатая, в доме есть чем поживиться, то и решился на душегубство… Ты ж знаешь, у нее золотых побрякушек было хоть завались… Долго ли до греха…

— Бедная Мария, — вздохнула Порфирьевна. — Дочке ее он жизнь загубил, хозяйку изничтожил. Бедная она, бедная…

Мрачного Жмурова пристегнули одной рукой к милиционеру и ввели в квартиру. Он шел, низко опустив голову, не желая видеть стены дома, в котором вырос, возмужал и откуда отправился на отсидку.

Тем временем подъехала еще одна машина. Алтухов вышел, озираясь по сторонам, и, задрав голову, стал осматривать дом. На его лице блуждала странная полуулыбка, как будто ему все было интересно, в новинку, и доставляло удовольствие. Он изредка поглядывал на Костырева, как бы спрашивая, куда идти, и, когда тот протянул руку по направлению к подъезду, с готовностью кивнул и размашисто зашагал на длинных журавлиных ногах.

По лестнице он поднимался медленно, как будто ему тяжело было идти. Костырев шел сзади, внимательно следя за поведением Алтухова. Сведя редкие брови, тот сосредоточенно, самоуглубленно оглядывался. Подъем по лестнице казался бесконечно долгим.

Они вошли в квартиру. На кухне, за долгий месяц бесхозной жизни покрывшейся слоем пушистой пыли, покорно сложив руки на коленях, сидели двое понятых: женщина из соседней квартиры и пожилой мужчина с нижнего этажа. Они терпеливо ждали.

— Проходите, — гостеприимно пригласил Костырев. — Осмотритесь, может быть, что-нибудь удастся вспомнить.

Войдя в квартиру, Алтухов топтался в прихожей, рассматривая длинный женский плащ, висящий на вешалке, изящную шляпку с перышком и туфли на высоком каблуке, на которых еще сохранилось пятнышко рыжей глины от прошедшего в конце июня дождя. Он робко, одним пальцем, тронул расческу с запутавшимся между зубьями длинным светлым волосом, с удивлением посмотрел в зеркало, как будто впервые видел свое отражение.

Между тем Костырев деловито распоряжался, отдавая приказания негромким и требовательным голосом.

— Ваша задача, Олег Владимирович, — тронул он рукав Алтухова, выводя того из задумчивости, — пройти в комнату, описать вслух то, что вы там увидите, после чего вы должны громко сказать: «Скорее врача!»

— Хорошо, — покорно проговорил Алтухов и прошел в спальню.

Ильяшин включил магнитофон для записи.

Алтухов обводил комнату затуманенным, сосредоточенным взглядом, морщась от напряжения. Его руки заметно дрожали, редкие брови сошлись на переносице, между ними пролегла страдальческая морщинка.

В спальне все было так, как до убийства. Полурасстеленная кровать сверкала отблесками черного шелка, на столике в изголовье стоял стакан с водой, упаковка таблеток и сложенный листок бумаги. Полураскрытые тяжелые портьеры создавали смутный полумрак, в узкой щели между занавесями виднелись кусочки голубого неба и обрывки облаков.

— Я вижу широкую кровать, красный ковер на полу… — начал Алтухов негромко и растерянно.

— Громче, пожалуйста, — попросил Костырев.

Алтухов прокашлялся:

— На стене висит картина, на которой изображено… Какие-то цветные пятна с полосками. Трельяж. На полочке много коробок с духами и кремами. Коробочка для ювелирных украшений. Портрет… Это Олечка… — Он повернулся всем корпусом к Костыреву. — Мне трудно говорить…

— Громче, громче.

— Около кровати шлепанцы. Ее шлепанцы. — Алтухов почти кричал. — На ковре контур. Лежащего человека. Это она лежала здесь, когда ее нашли?

Его лицо было искажено болезненной гримасой.

— Хорошо, — сказал Костырев. — А теперь как можно громче скажите: «Скорее врача!» — только громко.

— Врача скорее! Боже мой!.. — крикнул Алтухов и обессиленно присел на кровать, склонив голову и закрыв лицо ладонями. Его длинная нескладная фигура выражала скорбное отчаяние.

— Хорошо, — поблагодарил Костырев и вышел из комнаты.

…Он сидел на кровати, даже сквозь одежду ощущая гладкий скользкий шелк простыни, которая еще недавно принимала ее тело в свои ласковые объятия. Длинные пальцы, чтобы заглушить внутреннюю боль, с силой нажимали на глазные яблоки, так, что в черноте под веками, соединяясь в причудливые фантастические фигуры, скакали пылающие знаки и звезды. Внезапно проступившие слезы размывали оранжевые фигуры, они расплывались, светлели, как будто где-то в глубине глаз начинался рассвет, проявляя странно знакомые контуры вещей.

Он видел комнату, затененную портьерами; ее рассекал прямой, косо падающий луч света, в котором плясали пылинки. Луч выхватывает из сумеречного света узкое женское лицо с чужим, неприятным выражением и раскрытым в крике ртом. Это ее лицо. Она кричит, с непонятной для него ненавистью бросая ему в лицо короткие фразы, полные презрения и отчаяния:

— Уходи, ты мне не нужен, абсолютно не нужен! Убирайся вон! Я должна сделать это, и я сделаю!

Он осторожно протягивает руку, чтобы дотронуться до нее и успокоить ласковым прикосновением. Она отшатывается, как будто к ней тянется змея, изо всей силы бьет по руке и кричит:

— Убирайся! Ты мне не нужен! Мне нужен другой человек! Пусть меня спасет он, а не ты!

Острый спазм боли скручивает ее тело, в углу рта появляется белый комок слюны, она стонет, сгибается, зажимая руками живот, и опять кричит. Ее ноги подкашиваются, она опускается на пол и тихо стонет: «Почему же его так долго нет…»

Он пытается поднять ее, но она отшатывается, в отвращений отползая куда-то в угол. Он почти плачет, глядя на ее мучения, наклоняется к ней и пытается поднять. Она одной рукой отталкивает его, другой тянется к какому-то предмету и старается отползти, как раненое животное. Короткий пеньюар задирается, видна белая полная нога и полоска белья, врезавшегося в бедро (эта полоска теперь стоит перед его глазами как знак, перечеркивающий его мечты).

Он тянется к ней, но вдруг в ее руке блестит холодным глянцем что-то черное, и в ту же секунду звучит оглушительный гром — она стреляет. Пуля уходит в сторону поверх его головы, едва не задев макушку. Он бьет по ее руке, пистолет отлетает в сторону, кулак по инерции пролетает мимо и задевает ее голову. Ее голова отлетает в сторону, ударяется об острый выступ спинки кровати, едва прикрытый черной простыней. Она громко вскрикивает и, запрокинув голову, валится на пол.

Черная струйка крови, змеясь, вязко стекает по виску к уголку рта, пугая его густотой и медлительностью. Он не понимает, что случилось. Наклоняется к ней, пытается поднять. Ее голова безжизненно мотается из стороны в сторону, глаза закатились. Ему страшно, он кричит, как будто пытается разбудить ее. Но она не просыпается, не встает, не шевелится. Он кричит все громче и громче, кричит все слова, которые приходят ему на ум, но она не шевелится. Он готов на все, только бы она проснулась. Пусть она опять ругает его, говорит что угодно, только бы ее глаза смотрели на него, только бы меловая бледность не заливала ее щеки, только бы капля жизни проступила на ее лице.

Но все бесполезно, она неподвижна. Он понимает, что надо что-то делать… Надо позвать врачей, забинтовать голову, остановить кровь… Да, телефон, где телефон, скорее… Он хватает трубку радиотелефона, но не может включить его. Отшвырнув его, как бесполезную вещь, он мечется по комнате, не зная, что делать. Надо вызвать врача!

Он выбегает на лестничную площадку, звонит во все квартиры, но никто не открывает. Он сбегает этажом ниже, опять звонит во все квартиры, стучит что есть силы, но густая ватная тишина наступает на него. «Таксофон», — проносится в голове спасительная мысль, и вот он, перепрыгивая через несколько ступенек, мчится вниз, чтобы добежать до спасительной будки.

Он пробегает через двор, не замечая никого и ничего, бежит огромными прыжками, но ему кажется, что он движется слишком медленно, ведь она там одна и черная змейка все еще извивается на ее щеке… На улице его глаза выхватывают из вереницы пестрых лиц и фигур серебристый контур таксофона на другой стороне. Он бросается через проезжую часть, не думая ни о чем, только о серебристом металлическом ящике около входа в магазин. О серебристом ящике, который может ее спасти…

А потом… Потом противный пронзительный визг — и все. Страшная густая чернота, охватившая его, и ни одного просвета. Ни одного…

Алтухов отнял застывшие руки от лица. Да, все было так, теперь он ясно, до мельчайших подробностей представляет, как все произошло…

Он убил ее своими руками. Убил ее, значит, убил смысл своей жизни. Ах, если бы… Если бы он пришел раньше, до того, как она приняла таблетки, или пусть бы вообще не приходил в этот день. Пусть бы ее спас тот, кого она ждала. Пусть… Главное, что она осталась бы жить…

Но он убил ее… Он убийца. Если бы он не пытался отнять у нее пистолет, она застрелила бы его. Ну и пусть, все равно жизнь без нее невозможна. Пусть бы он умер. Он бы умер вместо нее — не это ли настоящее блаженство!

Бог мой, что он наделал! Зачем, зачем он появился именно тогда, когда его появление было ненужным! Он проклят, проклят с самого рождения. Он убийца любимой женщины. Теперь ему незачем жить…

Бессвязные мысли роились в голове Алтухова. Погруженный в воспоминания, он не слышал разговор в соседней комнате, пока какой-то резкий звук не вывел его из задумчивости. Он встряхнулся и посмотрел на дверь.

«Ах да, милиция…» — Эта мысль оставила его равнодушным. Какое дело ему до милиции, до людей, до всего белого света, если ее нет… Ее нет… Ее больше нет…

Он неслышно встал, подошел к окну и рванул раму. Защелка затрещала, посыпались кусочки дерева и частицы засохшей масляной краски. Он встал коленями на подоконник и посмотрел вниз. Серая лента тротуара поплыла перед глазами.

«Стой!» — Топот шагов и крики послышались у него за спиной.

Он шире, как будто удивляясь чему-то неведомому, открыл глаза и стал медленно заваливаться лицом вперед.

Толпа людей — мужчин, стариков, женщин и детей — стояла около желтой ленты, ограждавшей кусок асфальта с расплывшейся лужей крови. Внутри пустого квадрата, распластав руки, как будто обнимая нагретую солнцем землю, лежал человек. Вокруг него суетились люди.

Пожилой представительный мужчина с брюшком записывал показания свидетелей, другой, помоложе, тщательно фотографировал место происшествия, обходя тело со всех сторон.

Погибший лежал, прижавшись щекой к асфальту, и его раскрытый глаз лукаво косил, как будто он исподтишка наблюдал за толпой, за действиями милиции и за птицами, кружившимися в узком квадрате чистого неба.

К вечеру зеваки постепенно разошлись. Мамаши пошли варить ужин, мужчины подсели к телевизору, а старушки принялись вязать вечный чулок. Уехал и «уазик» с зарешеченными окнами, и милицейские легковушки. Дворник засыпал песком кровь на асфальте.

Из подворотни, пугливо озираясь, вышел черный пес, принюхался и, чуя запах свежей человеческой крови, тоскливо завыл.

Высоко в небе, сияя молочной чистотой в просветах рваных быстрых туч, выползла круглая, как удивленный глаз, луна. Тихо шелестел в верхушках деревьев ветер. Было тихо.

ЭПИЛОГ

Торжественно одетый в белую просторную рубашку с короткими рукавами, благоухая дорогим одеколоном, Костя Ильяшин шел по набережной, а внизу, сияя отраженными золотыми куполами, дробился и дрожал от набежавшей волны Кремль. Локоть он бережно прижимал к своим ребрам, поддерживая легкую девичью ручку, — рядом с ним мелко вышагивала Лиля, четко, как на параде, звеня острыми каблуками.

— Да, — задумчиво пробормотал Ильяшин, глядя на изогнувшиеся над рекой мосты, — простить себе не могу, что оставил его одного.

— Ты о чем? — удивилась Лиля, но тут же поняла и согласно кивнула.

— Он понял, наверное, что после опознания голоса терять ему нечего, и решил избежать наказания, — с горечью продолжал Костя. Ему было жалко, что результат кропотливой работы всей оперативной группы пошел насмарку, преступник скрылся от карающих органов, хотя бы и ценой собственной смерти.

— А ты что делал в это время?

— Оформлял показания Жмурова и понятых. Жмуров сразу опознал его голос. Я как чувствовал, что он не врет, — у меня есть какое-то особенное понимание психологии преступника.

— А почему же это понимание не помогло предотвратить самоубийство? — как всегда с подковыркой, спросила Лиля.

Она была особенно хороша в этот вечер, и поэтому Костя не решился спорить. Синие джинсы облегали красивое тело, волосы свободно трепал ветер и бросал их в сторону так, что иногда они задевали щеку ее спутника. Глупо было сердиться на такую девушку в дивный вечер.

— Алтухов не преступник… То есть преступник, конечно, но не такой, как Жмуров, — у него еще не выработалась стандартная психология. Поэтому мы и не могли его так долго раскрыть. Он совершал нелогичные поступки. Все его действия не вписываются в картину преступления. И вообще он был странный, неадекватный действительности. Я думаю, он вошел к ней (дверь-то была открыта, она ждала Кабакова), устроил скандал и поднял на нее руку. Но потом опомнился, испугался и решил скрыть все под видом амнезии. Потому и из больницы удрал. Помнишь вторую пулю? Я думаю, что она пыталась защититься от него. Но не удалось.

— Слушай, а чем он ее, а?.. Ничего не нашли?

— Мне в голову приходит только одна идея, простая до безобразия. Он ударил ее виском об острый угол кровати. Я осматривал спальню еще раз и нашел на черной простыне пятно крови. Его не заметили при первом осмотре — черное на черном. Экспертиза подтвердила, что это кровь Шиловской, характер височного ранения полностью соответствует контуру деревянного резного элемента. К тому же Алтухов оттащил ее на середину комнаты — если бы не это, ребус оказался бы проще.

— Но какой у него был мотив убивать Шиловскую, не понимаю, — вздохнула Лиля. — К сожалению, все точки над «и» мог бы расставить только сам Алтухов.

— А для меня картина вполне ясна… Я только не понимаю поведения Шиловской. Она принимает таблетки с желанием умереть, но защищается, когда он хочет ее убить. Правда странно?

— Ты читал «Голую правду»? Там все написано. Не совсем прозрачно, конечно, с поправкой на литературный витиеватый стиль, но все ясно. Я даже выписала то место. Хочешь прочитаю?

— Давай валяй.

Лиля достала из крошечной сумочки разлохмаченную записную книжку и стала тихо читать:

— «Не это ли счастье: раздираемой изнутри страшными резями, которые будут рвать мое тело на куски остервенело, как стая голодных бродячих псов, — метаться, цепляться длинными ногтями за его дрожащие руки, оставляя на них глубокие розовые следы, впиваться зубами в мякоть его ладони, имея на это полное право, и между рвущими душу стонами плакать сладкими слезами, как будто от боли, а на самом деле — от любви… Не это ли счастье, единственно доступное мне теперь, теперь, когда мосты сожжены, брода нет, переправы тоже и оба берега моей жизни обстреливаются из крупнокалиберной артиллерии? Не это ли единственная достойная меня возможность счастья и единственное наказание для него? Я не Господь Бог, я только орудие в его старых веснушчатых руках, и пусть он действует как хочет — карает, милует. Если решит, что я должна остаться в живых, — я буду жить, если я должна умереть — я умру. Да будет так!.. — так думала я, когда играла последнюю сцену в фильме «Сказка, рассказанная осенью», так думаю и сейчас».

Лиля закрыла книжку и негромко спросила Ильяшина:

— Понял?

— Может быть, ты права, но я не сильно в это въехал. Слишком уж цветисто написано. Такая тонкая игра чувств не в моем вкусе. Это по вашей, женской, части. Но, наверное, что-то в этом есть… Теперь понятно, почему она написала письмо — чтобы оправдать Кабакова и заодно заставить его посильнее помучиться. Сволочной принцип! Все было бы так, если бы не злосчастный Алтухов. Никто не знает, что между ними произошло… К сожалению.

— Да, или к счастью, — задумчиво сказала Лиля, подойдя к парапету, и, склонив голову, стала наблюдать за движением щепки около гранитной стены, о которую билась темная вода реки.

— Да, недаром говорят, что преступника тянет на место преступления, вот он и лез в самое пекло.

Острая, с загнутым желтоватым краем щепка вздымалась над водой, как нос крошечного суденышка, скакала по волнам, то уходя в глубину, то всплывая в самой гуще водоворота, который образовался там, где под водой выходили трубы подземного дождевого стока. Щепка боролась, захлестываемая волнами, скользила между струями воды, стараясь вырваться в спокойную тихую заводь, но ветер гнал на нее новые крошечные валы. Они накрывали щепку и толкали ее туда, где сплетались холодные воды реки и теплая дождевая вода, несущая первые знаки осеннего увядания: желтоватые пятна листьев, лепестки осыпавшихся астр, зеленые самолетики канадских кленов, сорванные сильными, упругими струями ливня.

— Мы так никогда и не узнаем полной правды. Точнее, «голой правды», — сказал Ильяшин, осторожно обхватывая плечи Лили, зябнувшие от вечерней сырой свежести.

— Да, никогда, — отозвалась она эхом, расширив печальные потемневшие глаза, в которых, отражаясь, широко текли воды реки. — Никогда!..

Щепка, гонимая тяжелыми волнами, размеренно билась о береговой гранит, подскакивая на гребнях, пока мощный порыв ветра не ударил ее, подбросив особенно высоко, и сразу же, подхватив хрупкое продолговатое тело, мощное сильное течение отнесло ее от берега; бережно держа ее на плаву, как будто маленький корабль, река плавно понесла ее в открытое море.

СВЕТЛАНА УСПЕНСКАЯ

Светлана Успенская окончила МАИ и Литературный институт им. А. М. Горького. Изысканные детективы этой талантливой писательницы стали настоящим подарком ценителям жанра. Уверенное перо Успенской творит новую реальность. Ее героям приходится нелегко: судьба то опускает их низко, то возносит к вершинам. Игры жестокого мира испытывают на прочность их чувства, характер и веру в себя.

Электронный адрес автора uspenskaya@comail.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Светлана Успенская
Голая правда

Глава 1 ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ ИЮНЯ

Глава 2 ЖАРКИЙ ВЕЧЕР

Глава 3 МАРГАРИТА ВЕЛИЧКО

Глава 4 МИХАИЛ АРКАДЬЕВИЧ КОСТЫРЕВ

Глава 5 ОЛЕГ АЛТУХОВ

Глава 6 МАРИЯ ФЕДОРОВНА ТЮРИНА

Глава 7 ПЕРВЫЕ ШАГИ

Глава 8 ВИТЕК ЖМУРОВ

Глава 9 СВИДЕТЕЛЬ — ДРУГ ЧЕЛОВЕКА

Глава 10 ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Глава 11 «ЖЕЛЕЗНАЯ» ЛИЛЯ

Глава 12 ВЛАДИСЛАВ ПАНСКОВ

Глава 13 НА ЛЕЗВИИ БРИТВЫ

Глава 14 «ГОЛАЯ ПРАВДА» О САХАРЕ МЕДОВИЧЕ

Глава 15 МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Глава 16 АНАТОЛИЙ КАБАКОВ

Глава 17 НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Глава 18 «ГОЛАЯ ПРАВДА» О МСЬЕ ДЕ КАБАКАНЕ

Глава 19 ТЕТ-А-ТЕТ НА ТРОИХ

Глава 20 АЛЕКСЕЙ БАРЫБИН

Глава 21 ОССН

Глава 22 ИРИНА, В СКОРОМ БУДУЩЕМ БАРЫБИНА

Глава 23 ЖЕНА ЦЕЗАРЯ ВНЕ ПОДОЗРЕНИЙ?

Глава 24 ВЗРЫВ

Глава 25 КАК ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА ОЧЕНЬ «НОВОГО РУССКОГО» («ГОЛАЯ ПРАВДА»)

Глава 26 ВЫСТРЕЛЫ

Глава 27 ПО СЛЕДАМ

Глава 28 НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

Глава 29 РОЗЫСК В ТУЛЕ

Глава 30 ТАИНСТВЕННЫЙ «ТРЕТИЙ»

Глава 31 ПРИЗНАНИЕ

Глава 32 ЯВЛЕНИЕ НАРОДУ

Глава 33 КОНЕЦ

ЭПИЛОГ