Юрий Георгиевич Милославский

Приглашённая

– Колико суть душевныя части?

– Три: словесное, яростное и жалостное.

Учение Галена и Гиппократа [1]

Часть первая

В настоящее время мне хотелось бы рассказать и проч.

Но пожелай терпеливый читатель найти здесь полное жизнеописание той особы, чье имя вынесено в заглавие настоящих записок, он, скорее всего, перевернул бы последнюю страницу их совершенно неудовлетворенным. Подчеркнем, что автор и не имел намерений к созданию всеобъемлющего труда; a не предпринимал он этого, поскольку не признает столь обширную задачу (для себя) выполнимой. Т. о., речь идет именно о личных воспоминаниях, о чем прямо заявлено в подзаголовке. И, предупреждая требования, которые могут быть к нему предъявлены, автор считает нелишним кое в чем пояснить свои резоны, а также отчасти и методы, положенные им в основу своей работы.

Что касается методов, то, начиная буквально с первой же строки, мне пришлось употребить известный устойчивый оборот, имеющий в своем составе слово-понятие «время». При этом собственно материю/категорию времени нам еще только предстоит в подробностях обсудить в дальнейшем. До той поры я бы желал по некоторым причинам постараться избегнуть употребления привычных словосочетаний, так или иначе связанных с названным предметом. Это станет для меня упражнением достаточно трудоемким. Признаюсь: мои писательские возможности оказались явно недостаточными, чтобы неупустительно и последовательно соблюсти столь важное ограничение, всю значимость которого пишущий эти строки прекрасно осознает – и надеется оправдать в дальнейшем. Вообще, удержаться и «не говорить» такие-то буквы или же слова – обыкновенно не так-то просто: на этом основана и хорошо известная салонная игра. Успешное выполнение подобного условия в особенности осложняется, когда дело доходит до столь же стертых, сколь и обязательных, но практически неустранимых выражений, как те, что связаны с временны́ми понятиями. Напротив, чем больше мы стараемся уклониться от них, тем неотвратимей они внедряются в почти любой, хоть сколько-нибудь вразумительный абзац.

Например.

В те времена , о которых вскоре пойдет речь, я был абсолютно другим человеком. Или, в случае противоположной («обратной») позиции наблюдателя, – теперь-то, а значит, после произошедших со мной и вокруг меня событий я совершенно переменился. На этом я настаиваю со всей доступной уверенностью, потому что если б не так, то я просто не смог бы сейчас, в эти мгновения , с необходимым для всякого серьезного дела отстранением работать над моими записками.

Судите сами, какое же надобно иметь творческое дарование, чтобы совершенно исключить эти и подобные им члены предложения из текста, в котором трактуется приведенная или сходная с ней мысль. Какими иными средствами передается такого рода сообщение?

Вдобавок мне предстоит достаточно часто отмечать различные календарные даты, суточные периоды, но уж отрекаться и от этих разновидностей принудительного временно́го деления было бы столь же хлопотно, сколь, допустим, от алфавитного каталога в библиотеках.

И, наконец, как прикажете поступить, когда станет невозможным обойтись без указания на очередность/последовательность тех или иных событий?

Утешает одно: все этого разряда словесные формулы и цифры неосознанно воспринимаются нами словно бы в некоем переносном значении, – хотя, если без предупреждения поинтересоваться у реципиента, с чего и на что именно таковое значение переносится, удовлетворительного ответа мы наверняка не получим. В лучшем случае вам скажут, что это, мол, само собою понятно и нечего обращать внимание на столь очевидные вещи.
Мне остается только согласиться с таким подходом – и до поры до времени оставить всяческие придирки, иначе мы никогда не сможем стронуться с места.
Последние дни и часы этих моих занятий стали для меня особенно мучительными. Я устаю с самого утра. Не то чтобы я просыпался неотдохнувшим или страдал от бессонницы или от недосыпа – ничуть не бывало. Я также не думаю, что происходящее есть проявление т. наз. усталостного синдрома, на который всё чаще и чаще принято жаловаться. Нет; моя усталость естественна, – но вот наступает она тотчас же по пробуждении и, как мне это видится, не от какой-либо внутренней патологии, а от самого неподвижного факта бодрствования или, точнее, – в осознании и предвкушении обязательности этого состояния.

Сплю я, как уже говорилось, прекрасно; засыпаю легко. Зато меня всё чаще и чаще одолевают «сны с потерями» (не путать с кошмарами). Так, например, пребывая на обширной палубе (или в салоне?) какого-то плавучего транспортного средства, где в беспорядке расставлены незакрепленные [ sic! ] стулья и скамьи для многочисленных пассажиров, – не то старого рейсового парома, на котором давным-давно мы пересекали Ла-Манш, не то прогулочного катера в Сан-Франциско, – я перед самым выходом обнаруживаю, что у меня пропал портфель с важными и деликатными документами, не предназначенными для посторонних глаз. Я бросаюсь на его поиски, но беда в том, что у меня нет полной уверенности, хорошо ли я запомнил свое место, занимаемое на протяжении всего путешествия. При этом я с тоской и мучительным отвращением представляю неизбежность грядущих забот и хлопот: визит в отдел находок, где мне предстоит дожидаться, покуда грузчики снесут туда всю так или иначе забытую и оставленную кладь, принадлежащую данному рейсу; затем последует полицейский участок, поскольку я почти не сомневаюсь, что мой портфель украден; и, хотя нет ни малейших надежд на то, что похитители его будут обнаружены, – эта формальность должна быть соблюдена. Размышляя над тем, какое из учреждений разумнее посетить в первую очередь, я лезу во внутренний карман пиджака, желая убедиться, что при мне остается хотя бы мой паспорт, – и обнаруживаю там не одну, а целых три весьма истрепанных паспортных книжицы, – и все три не мои, а разобрать название государства, подданными которого числятся владельцы этих неведомо каким образом подсунутых мне удостоверений, – невозможно. Это означает, что мне предстоит обратиться в консульство моей великой страны (в какой же иной стране со мной произошла эта неприятность, сказать в точности я не могу), т. к. утраченными оказываются и мои личные бумаги, имеющие прямое касательство к реализации права на свободное передвижение. Здесь мною овладевают обыкновенно незнакомые мне наяву чувства: горькая растерянность, уныние, страх одиночества – и я решаюсь проделать то, чего никогда бы не предпринял, как теперь выражаются, «по жизни», а именно: позвонить, пускай кому-нибудь из числа знакомых, пожаловаться им, посетовать на возникшую тупиковую ситуацию – и попросить совета и помощи. Но и телефон мой, в чьей памяти сохраняются номера предполагаемых советчиков и помощников, и он – бесследно исчез. Его заменил какой-то ни с чем не сообразный, поношенный и потертый не хуже тех самых чужих паспортов телефоноподобный объект, которым я даже не знаю, как воспользоваться. Я всячески тычу в его кнопки, исцарапанный экран его то вспыхивает, то гаснет, на нем то и дело возникают невразумительные аббревиатуры и символы, но добиться от него толку и заставить работать мне не удается. А вокруг меня полно незнакомых людей, проезжих и прохожих; все они безостановочно бормочут, собеседуют между собой, изредка обращая внимание и на меня, а мне всё труднее сдерживаться, сохранять необходимое хладнокровие, показывая, что ничего из ряда вон выходящего со мной не произошло.

Я не раз читал, о каком именно душевном состоянии свидетельствуют подобного рода сны, – читал, но давно; и позабыл. В свою очередь, психоаналитические выкладки, о которых я имею некоторое представление, подчеркивают, что сама такая забывчивость неслучайна; и это мне хорошо известно. Можно было бы без хлопот найти соответствующее ученое руководство, где классифицируются и разбираются сонные видения. Но, – как выражались черниговские девушки на танцах, когда я, еще совсем молодым солдатом расквартированного в тех местах N-ского пехотного полка, пытался с ними поближе познакомиться, – к чему всё это? Разве я желал бы узнать о себе и о моих сновидениях еще нечто, сверх того, что уже знаю? Нет. Не желаю.

Моя прикладная цель в ином. Из прежде прочитанных книг я усвоил, что привнесение в художественную литературу снов как средства обогащения фабулы, характеристики персонажей и развития сюжета – это прием общепринятый, но пользоваться им положено с осторожностью. Следует, однако, принять в соображение, что я работаю не над романом, а над записками; при этом мне представляется действительно необходимым сперва предложить читателю не детальный curriculum vitae, а по возможности лапидарное описание некоторых черт личности повествователя. Это должно послужить к более продуктивному прочтению того, что, предположительно, возникнет в результате моих занятий. Такому описанию здесь и положено начало. И, наконец, существует известная связь между этими моими снами – и совокупностью событий, которые легли в основу моего рассказа, хотя мне было бы затруднительно указать, в чем она, эта связь, в точности заключается.

Но по порядку.

Александра Федоровна Чумакова (в замужестве Кандаурова) родилась, будучи третьим ребенком в семье, 6 мая по н. ст. 1950 года в рабочей слободке Красная Бавария, где Чумаковы владели кирпичным полудомом о двух просторных комнатах с верандой и подполом, по улице, кажется, Володарского, – но́мера этой постройки я сейчас указать не могу, а для наведения справки оснований покуда не вижу. Девочка росла здоровой, красивой, и это определилось уже к десяти годам, но, что называется, задумчивой; она вела какие-то дневники, переписывалась с подругами; при этом к домоседству и одиноким мечтаниям склонности никакой не имела; охотно занималась спортом; месячные у нее начались лет в двенадцать-тринадцать, а к пятнадцати она стала сочинять стихи, что вскоре привело ее на занятия литературной студии; тогда их существовало великое множество: едва ли не при каждом т. наз. Доме (или Дворце) культуры.

Именно это обстоятельство (т. е. наклонность к версификации) и послужило к нашему знакомству. Иначе бы ему навряд ли возможно было состояться: мы обитали уж слишком далеко друг от друга.

Я был почти полутора годами старше. Уже в декабре 1948 года меня крестили с именем Николая (при отчестве Николаевич), и я успел заняться стихотворством несколько ранее, приобретя, еще до появления Александры на наших поэтических сборищах, кое-какую сноровку и даже известность.

Во мне нет веры в магическое составляющее, будто бы скрытое в имени каждого человека. Но очевидно, что есть имена – в каждую эпоху свои – достаточно редкие и уже по одному этому привлекающие внимание к их носителям. Имя почти шестнадцатилетней Александры – приход ее в литературную студию Дома культуры металлургов, где мне довелось впервые с ней встретиться, состоялся ранней весной 1966 года, – было весьма необычным: среди бесчисленных Людок, Ларок, Аллок, Ирок, Наташек, Танек и Нин (я привожу этот перечень по убывающей частотности) девочка Саша, в отличие, разумеется, от мальчика Саши, – представлялась даже забавной [2] . Позже я узнал, что в классе Чумакову постоянно донимали строкой из поэта Некрасова: «Вырастешь, Саша, – узнаешь», отвечая таким образом на все задаваемые ею вопросы, – хором, при обыкновенном всеобщем хохоте. Это нетрудно будет вообразить, если учесть, что даже мое незамысловатое святое имя, на россыпи Олегов, Юр, Игорьков, Вадиков, Валер, Толиков и Женько́в, в те годы встречалось очень нечасто: во всей нашей школе, не считая меня, было лишь три – три! – Николая, и все хулиганистые, трудные, как тогда говаривали, мальчики из некультурных, неразвитых (по тогдашнему же словоупотреблению), а вернее сказать – малоимущих, грубоватых семей. «Николай» был всё же не Петя с Васей, что неминуемо влекло за собой оскорбительное «вася-петин-брат», и не Степан с Иваном – «колхозник», «питерский рабочий», «Солдат Иван Бровкин» или, чуть позже, «Иван Бровкин на целине», по известным в те годы фильмам. Как всегда, помогали фамилии – из таких, что легко сокращаются до клички. Называть красавицу Сашку «Чумой» или «чумичкой» – на ум никому бы не пришло, но я, Усов, став году этак в 61-м «Усом» или «Усатым», так и остался им навсегда, тем более что затененность на верхней губе у меня, смугловатого, темно-русого «цыганенка», проявилась примерно в те же годы, что у Сашки – обыкновенное женское. Прежде чем окажется возможным перейти к детальному изложению позднейших событий, связанных с А.Ф. Чумаковой, мне представляется уместным вкратце остановиться на ее сочинительстве, поскольку возвращаться к этой теме нам уже не придется.

Сам я перестал баловаться стихами не то тридцать пять, не то все сорок лет тому назад, никогда больше не возвращаясь к этому занятию. Но и А.Ф. Кандаурова, к величайшему сожалению, очень рано оставила сочинительство – по причине окончательно овладевшей ею годам к двадцати бешеной, исступленной, самоубийственной гордыни, которая сперва была по меньшей мере равна ее поэтическому дарованию, а потом и переросла его – и подавила, лучше сказать, задавила его собою. На практике это находило свое выражение в том, что «быть хуже Марины Цветаевой» Сашка отказывалась. Почти сразу же, по прошествии одного-двух воскресных занятий на студии, юная А.Ф. Чумакова справедливо заняла в тамошней поэтической иерархии достаточно высокую ступень, чему способствовало не только ее творчество, но и откровенное неравнодушие, которое испытывал к ней недавно назначенный руководитель студии – способный, хотя, на мой взгляд, скучноватый поэт гражданского, протестующего направления; его имя и фамилия сегодня практически никому ничего не скажут, но лишь отвлекут нас от главного. Это особое, подчеркну, вполне заслуженное внимание сыграло свою роковую роль: новых стихов у Сашки появлялось всё меньше, ибо ее требования к собственному творчеству всё возрастали, покуда не вышли из пределов осуществимого. Мои постоянные уговоры не помогли – и недаром. Пора, наконец, признаться, что им, этим уговорам, недоставало внутренней искренности, а потому и убедительности. Чувствительная Сашка, несомненно, воспринимала их фальшь, не понимая при этом, в чем же она состоит. Понуждая себя к дальнейшей откровенности, скажу: в некотором смысле я вовсе и не желал, чтобы Сашка продолжила свои поэтические занятия. Я жестоко завидовал ее дару: Сашкины стихи были несравненно лучше моих, впрочем, и не только моих. Уж на это моего интуитивного понимания поэзии вполне хватало. В них содержалось всё необходимое: и пресловутая бездна смысла (смыслов), и высокая точность подачи тона, безо всякой голосовой нарочитости, и, главное, то, что впоследствии, позаимствовав словцо из обихода рок-культуры, стали именовать по-английски drive’ом; то есть ее стихи «заводили», подсоединяли читателя и слушателя ко своему темпоритму; и, наконец, в них не было ничего – как выражались мы на поэтических чтениях с последующим разбором – от ума. Навряд ли, продолжив, Сашка оказалась бы, в своем, конечно, роде, «хуже Цветаевой». Здесь мне сразу следовало бы привести один-два примера, а затем и побольше, но я не могу вспомнить ничего из написанного Сашкой – за исключением одной-единственной строфы, да и та возвратилась ко мне совсем недавно:

Я не выйду в черный сад.

Страшно-страшно холодея,

В нём и дышат, и шуршат,

И теряются в аллее.

И более ни единого слова из ее стихов. Я лишь помню всё о них .

Эта достаточно обширная, наверняка исполненная прекрасных Сашкиных сочинений тысячедневная область нашего общения для меня – немая. Она не только бессловесная, но и беззвучная. Я ее не слышу. И это лишь подтверждает сказанное мной прежде.
Как теперь я понимаю, единственным для меня способом внутренне примириться с непереносимым фактом существования Сашкиных стихотворений, число которых всё же понемногу возрастало, было добиться того, чтобы эти стихи стали и моими тоже, вместе с автором их, и/или чтобы она переучилась, стала бы писать – пускай и лучше моего, – но так, как я, по моему́, в пределах моих норм. И в этом отношении я уж постарался, как мог; благо Сашка считала меня, шарлатана, несомненным знатоком и специалистом в области изящной словесности. Последствий долго дожидаться не пришлось. Своими постоянными поучениями и критическими этюдами я наверняка способствовал тому, что в Сашке, бывшей по природе своей почти лишенной оборонительных рубежей против козней демона неуверенности, тронулась и пошла эта губительная работа – и вскоре стихов не стало вовсе.
– Сашка, что ты написала? Почитай, – от случая к случаю заводил я этот, своего рода проверочный разговор.

– Ничего.

– Ох, врешь! Не может такого быть.
Но Сашка лишь молча смотрела на меня – со своим особенным, мне предназначенным выражением сердитого упрямства, что в сочетании с так называемым ангельским, неправдоподобно персиковым цветом ее ланит оказывало на меня самое неподходящее воздействие: я начинал усмехаться. Тогда взгляд Сашки становился испепеляющим, но так как я давно уже был спалён ею дотла, то никаких дополнительных изменений со мной не происходило.
Меня не учили отображать на письме красоту, а в особенности девическую прелесть: я – средней руки журналист, бывший сотрудник отдела культуры и искусства районной газеты, что издавалась в г…ове на малороссийском наречии (наречия этого я так никогда толком не усвоил, и материалы мои правил наш ответственный секретарь, некто Борис Моисеевич Фурман).

Впрочем, прежде я довольно много читал. Но вот уже более тридцати лет, почти совершенно оставив художественную прозу (за исключением пушкинских повестей, а также «Войны и мира» Л.Н. Толстого, книги, которая всегда была для меня чем-то вроде Священного Писания пополам с Брокгаузом и Ефроном), – я сперва вовсе не прикасался ни к чему печатному, кроме периодики, а впоследствии сосредоточился на мемуарной, церковно-исторической и даже кое-какой богословской литературе. Особенно я увлекся старинными гимназическими учебниками по всеобщей и русской истории, целая стопка которых мне однажды досталась даром. Всё это вместе взятое в какой-то степени определяет стиль этих заметок: ведь своей писательской манеры, пускай хотя бы даже заимствованной, эпигонской, у меня нет и взяться ей неоткуда.

Начиная со второй половины 70-х годов прошлого века, т. е. будучи в эмиграции, о чем пойдет речь в дальнейшем, я сотрудничаю на постоянной основе с несколькими зарубежными радиовещательными корпорациями, газетами и журналами, где, конечно, мне приходилось – и приходится – описывать не красоту, но именно бессчетные советско-российские уродства. При этом вот уже в который раз я прилагаю здесь к А.Ф. Чумаковой понятие красоты, что некоторым образом автора обязывает. Вещественных доказательств тому я никаких привести не имею: в моем распоряжении нет ее подходящей случаю фотографии, а если что недавно и нашлось, я наверняка не стал бы прилагать ее снимок к этим заметкам. Зато еще живы сторонние свидетели и очевидцы, не единожды встречавшие А.Ф. Чумакову; позже я, возможно, укажу на одного из них.

– Всё гибнет, – произнес, после длительной паузы, наиболее недавний свидетель, при этом восхищенно глядя в Сашкины вечно испытующие, веселые, разбойные глаза. Их раек был составлен из множества кристаллических гранул-инкрустаций в виде трех неслиянных оттенков: серого, прибрежной «марины» и преимущественного изумрудного. – Всё гибнет, всё гибнет в неравной борьбе.
Гибнет в неравной борьбе. Право, мне лучше не сказать.
Глаза глазами, но мне, пожалуй, следовало бы, пусть обиняками, а всё же упомянуть о ее грудях, плечах, ляжках, ягодицах. Но в том-то и загвоздка, что обо всем этом я не знал тогда практически ничего; Сашка не только не позволяла мне настоящих объятий и касаний, но каким-то непостижимым образом ускользала даже от лицезрения в упор; у нее был свой метод поворота от ворот, и не один, а множество – множество последовательных исчезновений с того места, в котором она только что пребывала, и возвращений на него же, тогда как руки мои еще оставались там, где она вот сейчас! – была; была – и нет ее; это шло каруселью, а вернее, по не вдруг заметной спирали; она занималась гимнастикой – не спорю; но ведь и я не был до такой степени неуклюж; впрочем, и настигнув ее, как это раз-другой с нами случалось, – о победе не было и помину: ибо тотчас же начинался этот ее будто бы горестный, обреченный и безнадежный, но и неотвратимый, истребительный, безостановочный, размыкающий весь мой телесный состав шепот-лепет: Колечка, не надо, не надо, не надо, ну не надо, милый, ну я не хочу так, так плохо, не надо так, не надо – покуда не ослабевали на ней наложенные мною путы и весь я не обмирал от страшной, парализующей, ни возрасту моему, ни обыкновению, ни натуре моей не свойственной, убивающей всякую похоть жалости, чей сокрушительный накат пугал меня до дрожи, до того, что я принимался стучать зубами. После чего меня иногда поглаживали по голове и целовали в щеку, приговаривая: Колька, ну что ты? ну чего ты? – а я, с трудом приходя в себя, лишь слабо отмахивался. В последнее же горячее свидание мне удалось заманить Сашку в давно отмеченный мною подъезд и во втором этаже усадить ее на глубокий подоконник, размещенный на идеальном с точки зрения моих интересов уровне от многоцветного, но давно не мытого и холодного керамического пола, настланного, как указывала на то особая угловая плитка, в 1916 году – т. е. мы невольно посетили это строение в дни его полувекового юбилея. Заманить ее, усадить, почти уложить, раздвинуть ей коленки и – потерять наконец-то слух на эти пустые бабские слова, на этот крепкий и лепкий ее заговор. Не задаваясь больше никакими вопросами, я молча рванулся вперед – и тогда мне немедленно объявили, что меня не любят. Или того хуже: любят – не меня.

Разумеется, и на это не следовало обращать внимания – таково известное правило; но распространить его на Сашку я всё равно бы не смог. Поэтому полная правда состоит в том, что воздействие Сашкиных увещаний вовсе не заключалось в развитии во мне лучших, т. наз. сублимированных чувств, идущих на смену низкой страсти. Чувства мои к Сашке – оставались теми же снизу доверху; они всегда шли сплошь, неустанно виясь и заплетаясь; но возносимая ею молитва запрещения – а никак иначе нельзя понимать ее заклинающие глаголы – разила меня, как всякую иную нечистую силу, т. е. лишая меня именно силы , но оставляя лицом к лицу с присущей мне изначально нечистотой, явленной воочию: на второй-третьей минуте этих молитвословий и ускользаний Сашкин (или, быть может, мой?) ангел-хранитель давал мне видеть себя самого со стороны; он мне являл не душевную мою пакость, чего бы я всё равно не понял, – да и не было у меня никогда никакой души – один перегретый пар. Я видел себя в теле. И поневоле глядя на это копошащееся во тьме, источающее смрад, суетливое, гадкое и робкое существо, – что иное мог я ощутить к нему (т. е. к себе), кроме брезгливости и глумливого омерзения? – только это. Какие же претензии к девушке могли быть у подобного существа? – ни малейших. Пуще того. Эти обереги , эти призоры очес , некогда преградившие мне пути к Сашкиным стыдным местам, сохранили определенное влияние на всю мою дальнейшую жизнь – в том, что относится до бессознательной человеческой готовности к непрерывному самоуважению и доброжелательному снисхождению к собственным качествам. Именно непрерывность, автоматизм этой сохраняющей жизнь готовности были для меня – утрачены: я так никогда и не позабыл до конца увиденного от тогдашнего Ангела Сашки Чумаковой.

Не то чтобы я когда-либо впадал в болезненный бред, обвиняя себя в бывших и не бывших грехах, терзался теми или иными неискупимыми винами; всё это мне совершенно не свойственно; да и в целом ощущения мои несколько приглушены, я бы даже решился сказать – приторможены; в особенности это мое качество развилось за последние месяцы.

Но при каких-то – я затрудняюсь назвать их – обстоятельствах мне, безо всякой к тому подготовки, иногда вновь предоставлялась малоприятная возможность сколько-то последить за самим собою как за вполне посторонним человеком.

Это не было раздвоением личности или чем-то вроде «горней», с высоты, оценки собственных действий или хотя бы внешнего облика – с точки зрения каких-либо эталонных ценностей или, наконец, с позиции «Я-Идеала», – я подозреваю, что подобное составляющее моего «Я» во мне атрофировалось из-за длительного неупотребления.

Проще сказать, в этом наблюдении нет и до сих пор никогда не было даже признаков совестно́го акта. Всё не так изощренно: вот он идет, едет, – а случается, что сидит, стоит, молчит, говорит и т. д., – стриженный под машинку, заметно лысеющий с низкого бодливого лба, с крупноватым бесформенным носом, с четырьмя прямо и резко выложенными складками на щеках – по две на каждой; на вид – хорошо за полтинник; одет преимущественно в темно-серое и черное, среднего роста; вот он поравнялся со мной; вот миновал меня, наблюдателя, – и, глядя в его достаточно прочную, но, пожалуй, излишне напряженную спину, я в состоянии без труда определить, что бывшее на нем короткое пальто «в елочку» – из магазина Duffy’s [3] : какой-нибудь этакий Calvin Klein, а не то Ralph Lauren – не дороже того, но и не дешевле (меня некогда приучили разбираться в подобных предметах, и я отмечаю их признаки автоматически, притом что смысл моего знания-умения уже совершенно утрачен).

Это – я; об этом мне, наблюдателю, уже очень давно и досконально известно. И что же? – мое сознание, как это принято называть, расщепляется? – я гляжу ему/себе вслед с горькой усмешкой? Я осуждаю его/себя? Или, напротив, мне больно и грустно? Ничуть не бывало.

– Кто он? – Я.

– Как звать? – Николай. Усов. Усов, Николай.

Но это и всё.
Единственное, на чем я успеваю поймать себя, прежде чем удается купировать этот очередной припадок самонаблюдения и мы расстаемся или, напротив, совпадаем, приложив определенное психическое усилие, есть умеренная антипатия. Мне этот человек не по нраву; мы навряд ли нашли бы с ним общий язык; но, как то ведомо любому отрывному календарю, насильно мил не будешь. Кстати, русские отрывные календари я также читаю с большим удовольствием; прежде мною заказывался только эмигрантский, наследников Мартьянова, а в последнее десятилетие к нему прибавились календари, получаемые из России: они становятся всё занимательней, и уж по меньшей мере два раза в месяц я, повернув оторванный листок, нахожу там нечто, прежде мне совершенно неизвестное: у меня уже образовалась целая библиотечка таких листков, до сих пор, впрочем, не разобранная по темам. Словом, всё не так дурно, как это могло бы показаться со стороны.
Со дня моей неудачной затеи овладеть А.Ф. Чумаковой в юбилейном подъезде я могу насчитать не менее полусотни подобных припадков.

Последний раз это произошло со мной вечером 28 сентября 2007 года, в тот момент, когда я по ошибке направился к дальнему, северному выходу из подземки со станции “181st Street”, остров Манхэттен, тогда как мне надо было двигаться к югу, – о чем мне придется еще говорить в подробностях, когда этого потребует ход повествования.

Но за сорок лет до моего появления на 181-й, т. е. осенью 1967 года, у нас произошло решительное объяснение. После бесконечно долгих месяцев ухаживаний, посвящений в стихах, недвусмысленных приставаний и проч. под. я решился потребовать от А.Ф. Чумаковой того, чего никакая, а тем более привлекательная женщина едва ли не до конца дней своих, как известно, исполнить не может: поставить «точку над i», дав окончательный ответ на вопрос «да или нет?». Ничего, кроме новых страданий, мне это не сулило. Но в ту эпоху все мы, – а в особенности мальчики из небогатых семей, взращенные в большом городе, с его «плохими компаниями», в которых царил культ особенного уголовно-рыцарственного лицемерия, – мы часто отличались какой-то преувеличенной душевной чистотой в сочетании со свирепым дикарским непониманием противоположного пола – и всё это при достаточно раннем знакомстве с плотской любовью; впрочем, это последнее только усугубляло нашу неопытность, поскольку мы были убеждены, будто знаем в этой области решительно всё.

В простосердечной же Сашке Чумаковой – полагаю, невидимо для нее самой – обитали и зловещее легкомыслие, и «витальное» коварство, которые, при всех исторических обстоятельствах, были еще сравнительно недавно свойственны ныне как будто исчезнувшей русской роковой женщине, т. е. всем нашим Грушенькам и Настасьям Филипповнам.

С этими неистовыми русалками Сашку роднил и оскорбительный исходный опыт познания сокровенного.

На семнадцатом году – что, собственно, по нынешнему положению вещей вовсе не так уж и рано, – Сашку, применив обычную дозу насилия в сочетании со сладким шампанским, лишили девственности; возможно, отмечался Новый 1967 год либо чей-то день рождения. Я не думаю, чтобы всё это было чересчур болезненно, но зато с несомненными унижениями и даже, как будто, при соучастниках – и под оглушительное магнитофонное пение покойного Elvis Presley или the Beatles, без которых тогда не обходилось ни одно гусарство, в какой бы области земного шара оно ни происходило.
Я и не подозревал обо всех этих подробностях. Да и знай я тогда об этом, подобное знание, при моей сословной и возрастной тупости, не пошло бы на пользу; оно не смогло бы повлечь за собой спасительной коррекции поведения – напротив, я пришел бы в бешенство, но и посчитал бы, что раз так, мне будет проще добиться своего, поскольку ощущение жалости, как было сказано выше, являлось для меня чем-то совершенно чуждым и только пугало.
Но я опять забегаю вперед, так как эти и другие подробности биографии А.Ф. Чумаковой стали мне доступны лишь впоследствии.

По окончании вечерних занятий нашей литературной студии мы, по обыкновению, отправились на прогулку в городской скверик, разбитый над искусственным прудом, окруженным плакучими ивами. Нетрудно представить себе, как выглядели они в сентябре-октябре, поближе к восьми часам вечера, во влажном тумане, подсвеченном фонарями на высоких тонких столбах, окрашенных тусклой серебрянкой. Смешно сказать, но за годы своих вольных и невольных перемещений из государства в государство я вполне убедился, что старый центр города…ова после заката солнца более всего напоминает Париж, каков он примерно в районе бульвара Saint-Michel, особенно при осенней погоде. Вызвана ли эта родственность однообразием архитектурного мышления тех лет, т. е. середины-конца XIX – начала XX вв., или какими-то иными причинами – я не знаю.

В аллеях туман сгущался и, озаренный в толще своей рассеянным желтым, окружал скамью, на которую мы присели, подобием некоего грота под полупрозрачными, но непроницаемыми для всего внешнего сводами.

Сашка была одета в алый с синими отворотами плащ, привезенный из Ленинграда, – плащ, необыкновенно ей шедший и мною уже воспетый, что, однако, не помешало мне всего двумя-тремя часами ранее, при встрече, заметить:

– Александра, ты прям как милиционер на Первое мая.

Обшучиваний, а также обращений полным именем Сашка не терпела и без возмездия старалась не оставлять.

Она разместилась – вся строго в профиль – по самому краю избранного нами садового дивана, опершись о конечный брус на изгибе сиденья ладонями в привезенных из Ленинграда же черных перчатках с не защелкнутыми, а потому вывернутыми блестящею внутренностью ко зрителю кнопками у запястий; приговаривала, что устала, что ей еще ехать за тридевять земель, но при этом все-таки улыбалась. Тогда я произнес полномерное признание – и настоял на ответе. И он, казалось, был благосклонен! Не то чтобы мне объяснились во взаимном неравнодушии; нет. Но, после краткой паузы, ко мне повернулись, меня повлекли к себе отнятыми от мокрого дерева скамьи этими самыми ладонями в перчатках, приникли, порывисто вздохнули – и на выдохе сказали: «Ну ладно, Коленька, перестань, всё хорошо, ну я же с тобой, ну чего ты так…»

А со мною происходило следующее. Я оказался не в состоянии оценить степень Сашкиного на меня воздействия. Оно было по преимуществу разрушительным, т. к. под этим воздействием уничтожение прежней спиритуальной требухи внештатного корреспондента газеты «Молодь» [4] начинающего поэта Николая Усова шло быстрее, чем крохотная его личность поспевала преобразиться по ходу этого прекрасного процесса; иначе сказать, воздействие Сашки было для меня – невместимым. Хуже того. Во мне не только не хватало пространства для Сашки; неподъемным для меня стало и само чувство, отчего-то мне дарованное – и от меня к ней обращенное. Я очутился в положении, знакомом любителем bodybuilding’а. Простейшее, базовое упражнение, известное в русской терминологии как «жим лежа», ни в коем случае не следует выполнять без подстраховки: кто-то непременно должен находиться рядом, потому что в одном из подходов твои трицепсы с дельтами могут отказать – и, значит, уже не суждено тебе самому возвратить штангу на рогулины тренажера; гриф ее беспрепятственно вдавится в твою грудь над самым сердцем, а если ты еще и выпустишь его, разжав пальцы, неуправляемый металл почти наверняка, так или иначе, – тебя искалечит.

Счастливый исход объяснения намертво вдавил меня в спинку скамьи, и мне оставалось только дожидаться подмоги; зато уста мои очутились в самой желанной из разрешенных мне для прикосновений и поцелуев областей – у исхода идеально гладкой и высокой Сашкиной шеи, поближе к скату ключичной ямки; и мою голову даже слегка притискивали; мне подставлялись благовонной плотью; меня просили продолжать. Но я надорвался. И, утратив способность к действию, проявлял себя одним восторженным якобы шепотом, повторяя свои признания и умоляя о новых словесных подтверждениях.

По прошествии нескольких мгновений Сашка отстранилась и встала на ноги.
– Знаешь, Колька, я подумала и решила: мне это как-то всё… не надо. И тебе не надо. Как ты вообще можешь со мной быть?! Ты знаешь вообще, кто я? Я часто вообще как блядь!! – Здесь голос ее победно зазвенел. – Вот я такая, Колечка; мне вообще даже коллектив устраивали!!
Она выбрала радикальное средство уврачевания моего столбняка. Снявшись со скамьи, я сбросил Сашку обратно на сиденье, вновь поднял, рванув на себя за шарфик, и занес руку для удара: не так, как положено бить мужчин, – снизу кратко наискосок, всей доступной тяжестью, стараясь при этом не повредить собственные костяшки, – но как учат подлых изменниц: в прямую отмашку от локтя, кулачным торцом, чтобы разнести ей продажный рот, выбить зубы, которые она казала, хохоча надо мною с другими, или угадать по хрупкому выступу скулы у бесстыдного глаза, изуродовать так, чтобы потом ни один хирург не взялся ремонтировать.

Далее произошло событие, простого объяснения не имеющее. Моя рука, словно продвигаясь в толще соленой морской воды, лишь замедленно коснулась Сашкиной холодной щеки, что при желании могло бы сойти за род пренебрежительной ласки. Однако А.Ф. Чумакова прекрасно сообразила, что должно было сейчас случиться. Перехватив мою кисть, она впилась в нее резцами и, секунду-другую помедлив, глубоко надкусила кожную мякоть в промежутке большого и указательного пальцев. Боль дошла до меня с опозданием, так что я достаточно долго со свойственным мне от того осеннего вечера и по сей зимний день отстраненным любопытством наблюдал ее лицо с кровавыми пятнами – одно забавное на самом кончике носа, а другое, пострашнее, на подбородке, – и слышал ее отчаянный голос, повторяющий многократное «никогда»: т. е. «никогда, никогда, никогда никто меня больше не ударит!! – никогда, понял, никогда!»

Из двойной раны прыснуло так, что я опешил; но, хотя в голове начинало как бы подплывать от боли, негромко осведомился: а нет ли у Сашки чистого носового платочка? Батистовый, с кружевной оторочкой, из тех, что наши девушки носили за тугой манжеткой или ремешком часов, он был мне тотчас протянут – со взглядом, который сделал меня вполне довольным.

При этом было хмуро и деловито замечено, что надо бы поскорее зайти в дежурную аптеку, сделать дезинфекцию и нормальную перевязку. Сашка даже решилась тронуть меня за рукав.

– Идем быстро, Колька. В каждой шутке есть доля шутки.

– Дезинфекция у нас своя есть, – отозвался я. – Сейчас зеленкой помажем.

– У тебя что, зеленка с собой?!

– Ага, аптечка первой помощи.

Поражена была правая рука. Но я, отчасти левша, без особенных трудностей добрался до внутреннего кармана куртки, где у меня находилось автоматическое перо, заправленное зелеными чернилами: почему-то мне нравилось писать стихи цветом, которым, как выражался в ту пору один мой приятель, «одни только доносы пишут». Теперь уже Сашка в оцепенении смотрела, как я, открыв перо и свинтив защитный колпачок со стороны пипетки, выдавил содержимое баллончика на ее жестокий укус, получивший вид обращенных друг ко другу букв «С» не вполне правильной формы, каждая – из пяти прерывистых соприкасающихся черт, а затем осторожно втер Сашкиным платочком чернила в рану, чтобы ни одно ее углубление не осталось без окраски.

– До свадьбы заживет, как ты думаешь, а, Сашка?

– Ну что ты такой ненормальный?! Господи, до чего тяжело с тобой! Что тебе надо, Колька?! Что ты вообще творишь? Ты же сам меня довел! Как мы теперь будем видеться?!
Она, конечно, лукавила, вернее – преувеличивала свое негодование. Ни Сашка, ни я ни в чем не раскаивались и не сожалели о случившемся. Мы поступили, как мыслилось нам (и каждому из нас по отдельности), единственно верным – и всё получилось отлично. Лучше всего пришлось мне: если бы мой порыв не придержала невидимая длань – Сашка была бы изувечена. А если бы она не укусила меня – на руке моей не осталось бы этой татуировки, этих чуть выпуклых изумрудных шрамов, этих корявых литер, на которые я посматриваю с мстительным удовлетворением, тыча в клавиатуру при составлении этих заметок. Всё при мне. Omnia mea mecum porto.
Еще с год тому назад поблизости от «эс оборотного» на коже проступило рыжее старческое пятнышко. Я тронул его ногтем, но, убедясь, что оно не снимается, послюнил подушечку большого пальца левой руки – и протер им этот, как мне представилось, неопрятный след поедания полдника, куда входил огромный сектор пиццы primavera со свежими томатами. И только минут через пять сообразив, что́ именно оставило на мне свой след, я взглянул на него еще раз, как обыкновенно смотрят на прикладные датчики – будь то шагомер, приборный щиток в автомобиле или аппарат для измерения кровяного давления или уровня сахара в моче, – подмигнул ему – и веско, предварив собственно слова несколькими «угум-угум», произнес на всю мою пустую квартирку:

– Ну что ж? (Молчание.) Дело хорошее [5] .

Рука подживала долго; платочек я сохранил и на рожон больше не лез.

Не чаще одного-двух раз в неделю мне доставались от Сашки непродолжительные «променажи» с минимумом поцелуев.
Могло показаться, будто глупое удальство мое было Сашкой забыто, но дело обстояло иначе. То, что произошло с нами в «аллее решительного объяснения», особенным образом тянуло на предельную степень близости – степень, оставляющую далеко позади все роды и виды совокуплений. Расстояние меж нашими жизнями не просто сократилось, но практически исчезло – и оттого Сашка, инстинктивно отпрянув, отшагнув от меня, занялась последовательным и аккуратным вытеснением всего того, что относилось к моей жизни, из жизни своей, закрытием не то что калиток, створок и форточек, но и ликвидацией самомалейших щелок, сквозь которые я мог до нее добраться.
Я чуял всё это, но с легкостью научился нехитрой и подлой науке – делать хорошую мину при плохой игре, что, кстати, мне весьма пригодилось в дальнейшем.

Сценическая, если допустимо так выразиться, площадка, где велась эта моя плохая игра, была довольно тесной и многолюдной: бодрые молодые газетчики, молодые же поэты, едва печатаемые и вовсе не печатаемые, так и сяк причастные литературному быту дамы и барышни различных возрастов и различной степени ветрености, а также свободомыслящие аспиранты и студенты всех курсов механико-математического и физико-технического факультетов – словом, обычная для тех лет, краев и обстоятельств публика.

Однажды, в точном соответствии с романсом «Черная шаль», презренный еврей поведал мне на пирушке за бутылкой распространенного в 1966–1967 гг. скверного венгерского рома Superior в сопровождении какого-то таврического крепленого винища о якобы ставших ему известными Сашкиных похождениях; но я не дал ему злата и не проклял его ; напротив, я ухитрился не произнести ни единого слова и даже не оборотился на его шепоток, становившийся всё громче и громче. Я также не бросился разыскивать Сашку, – да ведь она и не пряталась от меня; я мог увидеть ее хоть завтра, подождав окончания вечерних занятий в местном университете, на филологическое отделение которого Сашка поступила, прирабатывая днем в каком-то архиве (я же в институте культуры записался на факультет, готовящий режиссеров народных театров, но продолжал с регулярностью публиковаться в упомянутой выше газетке, что начало приносить кое-какой доход – рублей 70–80 в месяц). Я также не попытался сóзвать веселых друзей детства, связи с которыми продолжал поддерживать, изредка навещая старое пепелище на углу ул. Юрьевской и Московского проспекта, – и подстеречь с ними моего т. наз. счастливого соперника в его же собственной подворотне. Это наверняка оказалось бы делом нетрудным, но бесполезным: ведь измочаленного ударами наших ног счастливца не позже, чем через неделю-полторы сменил бы кто-то иной – и ему досталось бы от Сашки ничуть не меньше, если не больше счастья. Нельзя, конечно, сказать, будто бы я это действительно понимал. «Черной шали» не произошло единственно потому, что неудача с Сашкой меня ошеломила, даже, пожалуй, ужаснула – до потери всякой готовности предпринимать что бы то ни было в этом направлении: разумное или неразумное, рывком или подумавши. Почему так? – Я не понимаю этого до сих пор.
Наши пирушки продолжались, и всякий раз у презренного еврея находилось, что мне нашептать – и непременно с подробностями, которые он, презренный , сам слыхал от безнаказанных по моей инертности всё новых и новых счастливцев, передававших Сашку один другому; и счастье их становилось всё счастливей, ибо Сашка одаривала их всё более щедро, не отказывая им ни в какой бешеной прихоти. Презренный – шептал, и всё, о чем он шептал, было правдой до последней мелочи, а я сидел и слушал, как и поныне еще умею: нарочито сдержанный, почти вальяжный, снисходительно кивая. Впрочем, теперь я обыкновенно предпочитаю выдавать себя за дохлого жука – это безопасней; переверни его – он и тогда не пошевелится, а ножки его кажутся убедительно скорченными на животе; давно высох от неизлечимой болезни, и взять с него нечего.
Я вижу, что меня затягивает в развернутые метафоры и сравнения, которые так нравились мне у старых авторов: особенно восхищало толстовское уподобление захваченной французами Москвы улью с умирающими пчелами. Но дивиться тут нечему: ведь своих оригинальных образов у меня не находится. Возможно, что в окончательной редакции этих заметок я постараюсь найти способ избавить их от беллетристических излишеств, но сейчас я позволю себе еще одну штуку в том же духе и попробую прояснить нечто действительно сложное.

Допустимо предположить, что мое первое чувство, столь неудачно направленное, оказалось то ли чересчур мощным, то ли, напротив, это я оказался чересчур хилым, недостаточно выносливым. Но при этом во мне до сих пор сберегается память о тревожных сигналах, которые явственно подавал молодому Николаю Усову инстинкт самосохранения: ОПАСНО! – ОПАСНО! – ОПАСНО! И то, что я смог отвергнуть эти неперестающие сигналы – а именно так оно и произошло, – преодолеть их, наплевать на них, несмотря на ежедневные подтверждения несомнительной их обоснованности, показывает иное. Получается, что я, парадоксальным образом, тогда скорее уж был недостаточно душевно слаб, чтобы благополучно изнемочь в этой безнадежной борьбе – и сохранить о ней, борьбе, приятно-горькие воспоминания, которые обнаруживаются почти у каждого мужчины, тем более если ему за пятьдесят, предоставлена возможность распустить подпруги и к тому же найдется, что выпить в безопасной для жизни обстановке.

– Но случившееся с вами разве не есть как раз то самое, уже тысячу тысяч раз описанное и повторенное? – возразят мне.
Да. Но не совсем. Виной всему моя писательская беспомощность. Я никак не могу передать главного: речь идет вовсе не о том, что оскорбленное мое юношеское чувство будто бы оставило во мне незаживающую рану, превратило меня в страдальца, в жертву злого Амура и проч. чушь; нет и не было никакой раны, не считая уже известного укуса. Но случилось так, что я – ничего, разумеется, не замечая – весь целиком оказался состоящим из материала, пошедшего на это мое чувство: я не переменился, а, т. с., заменился. Новый материал по качеству своему был, вероятно, в каком-то смысле не хуже и не лучше того, что первоначально выделили на изготовление психофизической системы, носящей имя Николая Н. Усова. Но от этого исходного материала приблизительно к февралю 1968 года просто ничего не осталось. С данного условного момента жизненный цикл продолжил уже другой человек, который – повторюсь, чтобы не остаться непонятым, – был и душевно, и телесно составлен из других ингредиентов. Ингредиенты эти – и я вновь вынуждаюсь прибегнуть к приему повтора – сперва пошли на изготовление моего чувства к Сашке, но, не будучи потреблены адресатом, вернулись на исходную позицию. Позиция эта была, казалось бы, занята изначальным/предварительным Н.Н. Усовым. Однако по недоступным мне соображениям экономии, практикуемой Изготовителем, ингредиенты были перегруппированы, как-то иначе переформатированы – и без потерь утилизировались в создании нового, т. е. дальнейшего, Н.Н. Усова. Что произошло с Усовым прежним – я понял лишь совсем недавно.
Усов новый – в отличие от Усова прежнего, успевшего перед своим исчезновением впасть в полную прострацию, – получил возможность продолжить занятия, сходиться с девушками, посещать (пусть и недолго) секцию «качания» и еще за год до выпускных экзаменов устроиться литсотрудником (так это принято было именовать) во всё ту же газету, где ему вскоре поручили ведать художественной самодеятельностью; стало быть, фактически он трудился по специальности.

Писание стихов прекратилось совершенно.
Здесь наступает главный провал в моем сознании: я больше не могу вспомнить буквально ничего, что касается наших отношений с Сашкой: когда и при каких обстоятельствах вовсе прекратились наши встречи, что нами при этом говорилось; а всё, что знаю я об этом сегодня, сообщила мне впоследствии сама А.Ф. Чумакова, оттого я и не вижу никакой необходимости даже в простом перечислении здесь этих фактов, т. к. не могу дать им никакой собственной оценки – ни каждому факту в отдельности, ни всей совокупности их. К тому же, насколько я знаком с принципами А.Ф. Чумаковой, она передала мне далеко не всё, а только то, что почла уместным и для меня относительно безвредным. Я, впрочем, чувствую себя обязанным (не совсем ясно – перед кем) сообщить, что образ благородно-безумного и несчастного влюбленного, который помимо моей авторской воли возникает при чтении этих строк, – а что-то в этом роде, кажется, может получиться, – образ ложный. Прежде всего в том, что касается благородства. Достаточно будет сказать, что я ни одного разу не проводил Сашку домой, хотя ей приходилось возвращаться иногда поздней ночью. Причины этого феномена просты. Отчасти мне было лень затрудняться и ехать в Сашкины края, поскольку сам я был исконным обитателем центрального района…ова. Кроме того, я попросту опасался стать жертвой окраинного хулиганья, которым славилась Красная Бавария. В отрочестве и ранней юности я и сам принадлежал к банде мелких уличных налетчиков и оттого прекрасно понимал, чем может закончиться для меня подобное столкновение «на выселках», по пути к Сашкиному дому – или на пути обратном.
Для связности я изложу только те отрывочные, смутные сведения о дальнейшей судьбе Сашки, которые остались памятны мне самому. На третьем курсе университета, т. е. в 1971 году, она вышла замуж за курсанта, собственно, выпускника местной военно-артиллерийской академии Анатолия Кандаурова; он как будто маячил у дверей нашей литературной студии чуть ли не тремя годами ранее – и дождался своего часа; но я не помню даже его общего абриса, не то что внешности. Сашка уехала с ним на Дальний Восток, а потом, лет за десять до Крушения 1991 года, перебралась в Казахстан, где полк. Анатолий Владимирович Кандауров командовал какой-то ракетной базой, а Сашка стала чуть ли не заведующей отделом в тамошнем Министерстве просвещения. Оттуда, уже перед самым Крушением, году этак в 1990-м, полк. Кандаурова с семьей перевели в…ев.

В последний раз – после чего наступил длительный перерыв – я увидел Сашку летом 1972 года: Александра Федоровна Кандаурова приехала навестить родителей и подруг. В один из субботних вечеров наш местный клуб кинолюбителей устроил торжественный показ в некотором смысле запретного и потому всем отлично известного фильма покойного А.А. Тарковского «Солярис», экранизации замечательной – и много более хитроумной, чем я мог в те дни предположить – книги покойного же Станислава Лема.

Этот язвительный львовский уроженец кое-что знал – и своим знанием осторожно поделился с теми из читателей, у кого, по-евангельски выражаясь, имеются уши, чтобы слышать. Всем прочим оставалась рядовая тогдашняя научно-фантастическая пошлость: полеты к звездам, самоотверженные исследователи космоса и всемогущий живой океан-студень, способный, проникая в сферы подсознательного этих исследователей, материализовывать утаенное их содержимое, что приводит к сентиментальным трагедиям.

На экране же всё это было необычайно беспомощно и скучно [6] .

По окончании сеанса Сашка подошла ко мне первой и назвала «чудиком». Она стояла передо мною, мешая желающим покинуть зал, но я – продолжал занимать свой откидной стул в четвертом ряду, не имея намерения больше подчиняться ее правилам.

– Почему ты не здороваешься? – И по всему было видно, что она этого действительно не понимала.
Взрослый двадцатитрехлетний газетчик в настоящих английских штиблетах Lotus и порядочном, также западноевропейском, костюме – я был совсем недурен собой и неплохо устроен по службе. Но при всем этом я, как уже говорилось, до последней капли клеточной воды состоял из субстанции, предназначенной в основе своей для Сашки Чумаковой – но ею отвергнутой. Я бы даже осмелился сказать – извергнутой, т. к. не могла же эта моя страсть не вобраться, не пробраться, не забраться в нее – сквозь поры или с воздухом в носоглотку – наподобие мельчайшей взвеси или невидимого излучения, потока корпускулярных частиц. И Сашка оказалась не то чтобы непроницаемой для этого потока, но как раз чересчур проницаемой, слишком прозрачной. Она, выставив меня – Усова-прежнего, Усова-материального, – из жизненных своих пределов, всё же попустила мною излученному – или, точнее, от меня исходящему, – пройти ее насквозь, казалось, ничего в ней не потревожив. Но едкость вошедшего в нее была уж очень высока – я уж знаю, о чем говорю, – так что пусть ничтожный, но, как видно, достаточный для всего того последующего, что с нами потом приключилось, процент Сашкиного естества был этим излучением на исходе все-таки с собою захвачен – и, т. с., на обратном пути занесен в меня. При этом нечто, Н.Н. Усову принадлежащее, – закрепилось в ней, в ее тканях и косточках. Следовательно, мы с Сашкой в некотором роде стали единой плотью – как становятся ею, согласно христианской церковной догме, жених и невеста после совершения над ними т. наз. таинства браковенчания.
Я поздоровался, сославшись на то, что не узнал ее сразу: она стала уж очень, недопустимо мила . Сашка жалостливо, но и не скрывая того, что польщена моей констатацией, вновь определила меня как «чудика» – и поинтересовалась, понравился ли мне фильм. Я, в свою очередь, спросил, читала ли она самое книгу.

– Нет; но киноязык не тождествен языку литературы; я считаю, что фильм великолепен: в нем столько пластики, Тарковский мыслит изображением.

– Саша, ты уже выросла и всё-всё узнала? У тебя стал богатый внутренний мир, да?

– Я, Коля, конечно, понимаю, что тебе было легче со мной беседовать и навязывать свою точку зрения, когда я была девочкой с Красной Баварии.

– Ну, девочкой я тебя как-то не застал. А «Солярис» ты всё же прочти, не пожалеешь.

– У меня, Колечка, есть на очереди много других книг, которые надо бы прочитать, а всё не удается. Но я тебе, как всегда, благодарна за помощь, правда-правда.

– Не серчай понапрасну.
– Я не сержусь – и рада тебя видеть. Я ж тебя знаю, Колька… Как ты вообще?
Ответа она не ждала. А мне хотелось бы дать ей исчерпывающий ответ, последовательно опровергая и уничижая, доводя до абсурда каждое ее слово, – сказать, что она меня не знает; что я не мазохист – и потому не рад, не рад, не рад! ее видеть; что «вообще» я мог бы в частности изложить ей, «как я», если бы это имело хоть какой-нибудь смысл, цену или значение.

– Вообще у меня всё по делу .

Она облегченно вздохнула – и принялась, соблюдая похвальную осторожность, рассказывать мне всяческие необязательности о своей жизни, но даже этого немногого знать о ней я не желал, да мне и не требовались никакие ее рассказы.
Последнее требует пояснений. Дело заключалось в том, что сведения об А.Ф. Чумаковой-Кандауровой поступали ко мне бесперебойно, причем как раз на киноязыке, о котором Сашка чуть было не затеяла порассуждать. Безо всякой зависимости от моего воления, в крохотном прямоугольном затемненном помещении, расположенном во мне на уровне дыхательного горла, – велся круглосуточный показ ослепительно-яркой, цветной, но хотя бы немой документальной ленты из жизни Александры Федоровны. Я мог бы присутствовать на киносеансе во всякое мгновение, однако имел и осуществимое – с некоторым трудом – право этого не делать, не глядеть , каковым правом я постепенно и научился пользоваться. То, что не однажды довелось мне увидеть на экранчике размером с этикетку спичечного коробка, – с трогательной шаловливой застенчивостью, но и в самозабвении страсти А.Ф. Чумакова окружала нежным вниманием своих уст тела моих старших коллег-журналистов, – вынудило меня к сугубой осторожности; здесь уж инстинкт самосохранения сработал безошибочно, в противном случае мне пришлось бы совсем худо. Так или иначе, но по доброй воле я больше не рискнул посетить этот мой внутриутробный кинотеатр. Мне было дано понять, что сеанс продолжается и продолжится вечно, да уж как-то я к этому притерпелся, хотя двери в зал – я был и об этом осведомлен, – постоянно оставались полуоткрытыми. И я старался держаться от них подальше.
Однако выходящая оттуда мерцающая световая полоска значительно потускнела и в показе вроде бы наступил перерыв, когда в 1974 году я познакомился с Екатериной Ильиничной Терлецкой. По прошествии трех-четырех месяцев ухаживания, завершившегося, разумеется, близостью, я сделал ей предложение, которое было принято. Моя невеста была младше меня восемью годами и к тому же – девица (!), хотя и не без некоторого озорного интимного опыта, в чем я однажды заставил ее признаться. От нее я впервые услышал сакраментальную формулу: «Бывает, что проще дать, чем долго и нудно объяснять – почему нет». Упоминаю здесь об этом не потому, что стремлюсь к модным теперь эротическим деталям, но в согласии с моим пониманием справедливости: я убежден, что жизнь Кати Терлецкой заслуживает, с точки зрения объективной ее ценности, ничуть не меньшего внимания и даже почтения, чем жизнь Сашки Чумаковой; просто я как биограф ни на что иное не гожусь за пределами Сашкиной биографии и не могу сказать ничего вразумительного даже о своей собственной жене.

Если уж здесь зашла речь о супружестве, замечу, что Катя обладала великим женским даром – даром будничной любви. Распространенная выдумка настаивает, что главным является именно т. наз. «праздник любви» и мужчины соблазняются этой праздничностью, они безудержно влекутся к ней, разваливая семьи. Мне трудно предположить, откуда пошла эта чушь и почему она так закрепилась на нашем обиходном уровне. Возможно, ее навязали женщины, лишенные дарa будничной любви, – а таковых большинство, – поскольку дар будничной любви – это немалая редкость. Лишь немногим из нас довелось испытать его, не побоюсь этого слова, магию на самих себе. Но мне повезло. Я познал этот великий, ненарушимый покой – без «праздничных» будто бы зигзагов, при отсутствии постоянной «праздничной» боязни, что торжества вот-вот подойдут к концу и что устроительницу «праздника» следует достойно вознаградить за ее старания. Носительницы дара будничной любви никогда не становятся «кухарками», «уборщицами», «няньками» или, напротив, «любовницами» – но приобретают полную, абсолютную власть над своими мужьями; их не только никогда не бросают – им даже никогда по-настоящему не изменяют. Они же несут свой дар с легкостью, истинно по-царски, по-моцартиански, а вокруг – бурлит злобствующая чернь и сальери женского рода оскорблено удивляются: да чем она его приворожила?
Такова была Екатерина Ильинична Терлецкая – моя жена Kатя Усова. Стыдно признаться, но за тридцать лет брака (!) я не знал интимно более ни одной женщины, кроме нее: никого и ничего другого мне просто ни разу не понадобилось.
Екатерина Ильинична – натура, как следует из вышесказанного, легкая, но далеко, в отличие от Сашки, не легкомысленная – скоро ко мне привязалась, а потому, отлично меня понимая, охотно давала мне поблажки и форы, будучи к тому же неизмеримо умнее своего супруга. На все мои рывки и припадки она отвечала уверенным и неизменным: «Разберемся» – и действительно всегда разбиралась.

Внешностью она пошла в бабку с материнской стороны, виденную мною на фотографии: со вздернутым носиком чуть-чуть лопаткой, русая; почти недоросток, но соразмерная, даже изящная, уютно-соблазнительная в своем сочетании детских плеч с круглыми просторными боками и задом цвета деревенского сливочного масла зимнего пахтанья.

Спасительным же своим характером Екатерина Ильинична походила прежде всего на отца – старого носастого карлика-инженера Илью Семеныча, человека на вид совершенно анекдотического, но доброго до недоуменных слез, расточительного до последней папироски, трудягу и горького пьяницу, пехотного старшего лейтенанта – из тех, чьей ледяной отваги некогда трепетали Прага и Будапешт, Бухарест и Берлин и тому подобные европейские населенные пункты. Он прозвал меня «зятек» с третьего визита; в нем, почти маскарадном иудее, таился истинно русский, коренной, нашенский человек – происхождением из податных сословий, мастер на все руки; то прозорливый невежда, то мудрый резонер, то веселый и милосердный силач – без малейших признаков того надменного ветхозаветного мрака, что, предположительно, издревле был растворен в его жилах. Тогда меня это совсем не изумило и не показалось хоть сколько-нибудь загадочным. Впрочем, я мало им интересовался. Зато он помогал нам чем только мог: к примеру, спустя всего полтора года после нашего бракосочетания ему удалось раздобыть для нас отдельную двухкомнатную квартиру, а до той поры нам была выделена и обмеблирована самая большая горница в той солидной, раннего образца трехкомнатной «сталинке», что была предоставлена Илье Семенычу еще в 1952 году в качестве награды за участие в какой-то «разработке оборонного значения», как это в прошлом именовалось.
Мать Екатерины Ильиничны, Тамара Ивановна, урожденная Ревенко, была особой полной и высокой, из числа тех, кого в наших краях в насмешку кличут «куркули́хами» [7] . Обделенные в женских способностях даже к рядовому ведению домашних дел, «куркули́хи» скрывают это роковое обстоятельство за раздражительной показной суетой «по хозяйству», демонстративным, но безрезультатным скопидомством. Они кичатся своей мифической житейской мудростью, будучи на самом деле безалаберны и непрактичны. В особенности они горды своим будто бы знанием людей, отчего то напропалую хамят, то напропалую лебезят и заискивают, всякий раз прилагая эти методики обращения с ближними «с точностью до наоборот». Тамара Ивановна вовсе не была зла или бессердечна; но она была существом жалким, душевно всклокоченным и, можно сказать, беззащитным, несмотря на громадное красное лицо с гневными голубыми очами, – и потому повседневного вреда и неудобств от нее хватало с избытком. Она, к примеру, «защищала родную дочь от Колиных постоянных претензий», в упор не замечая того, что претенциозный будто бы Коля смирно сидел под Катиным башмачком 36-го размера, наслаждаясь вечным праздником будничной любви. Она создавала постоянный разор в жилище, угощала нас несъедобной дрянью, устраивала при нас скандалы до беспамятства усталому и, откровенно говоря, сильно нетрезвому Илье Семенычу; он отправлялся к себе на «номерное предприятие» к семи утра, вставая в пять, а возвращался не ранее восьми вечера; выпивал он уже в перерыв, а добрать успевал по пути домой. На исходе своих рабочих дней Илья Семеныч едва ли различал голос жены: валясь без ужина на кровать, он немедленно засыпал. Но по воскресеньям, если они не выпадали на пресловутый «конец месяца», блаженно сидя в кухне за рюмкой самодельной лимонной настойки, он приостанавливал нелепые сцены бедняжки Тамары Ивановны – своим собственным пением. Дело происходило таким образом: чтобы не показаться невежливым, Илья Семеныч медлил минут пять, а потом, с извинениями, пробирался в гостиную, где у книжного шкафа на особенном гвоздике висела покрытая темно-каштановым лаком трофейная мадьярская («таборная») гитара. Перехватив ее поудобнее, Илья Семеныч, безо всякой обычной настройки-преамбулы, чем часто злоупотребляют гитаристы-любители, извлекал из инструмента неописуемый по глубине проникновения аккорд – из тех, что ранят сердца, но тотчас же и вспрыскивают их горькой живой водой. Так начинался романс, некогда перенятый старшим лейтенантом Терлецким в «русском кабаре» не то Бухареста, не то, быть может, Берлина у знаменитого эмигрантского певца, имя которого Илья Семеныч не запомнил – а я и спустя десятилетия установить не смог, хотя и старался. Позже романс этот пел покойный Валерий Агафонов:
Ты сидишь у камина и смотришь с тоской, Как печально камин догорает…

Услыхав «подожди еще миг – и не станет огней…», Тамара Ивановна подпирала кулачищем щеку и застывала в раздумье – как все мы, она сразу же переносила какие угодно песенные слова о любви, разлуке, встречах и т. п. на самое себя. А при заключительном: «…а погаснет любовь – в сердце холод один, впереди лишь…» – начинала безутешно рыдать. Катя спрыгивала с моих колен – куда она усаживалась, несмотря на сердитые намеки матери касательно «неприличия», – бросалась к отцу и начинала целовать его в лысину, приговаривая: «Боже, маманя, какого же ты мужика себе оторвала! Ну не в коня же корм, ну не в коня, не в коня!..»

– Много ты понимаешь! – возмущенно вскрикивала Тамара Ивановна, покинув стул скорби и в свою очередь приступая к мужу. Все трое, слившись, т. с., в объятии, никогда не забывали и обо мне: и я непременно бывал схвачен, втиснут между матерью и дочерью, прислонен к отцу и также награжден поцелуями.
– Сеанс внушения с катарсисом, – едва слышно произносила мне в самое ухо Катя, а Илья Семеныч торжественно предлагал «тяпнуть за милых дам».
После одного из таких вечеров русского романса я, несколько подвыпив и распустясь, поведал жене о своем безответном чувстве к Сашке Чумаковой, разумеется, подчеркнув, что дело это давнее и прошлое. Мудрая Катя, расстелив постель, уложила меня и, сняв шелковый китайский халатик, прилегла сама. Сообразив, наконец, что поведение мое оставляет желать лучшего, я примолк, а Катя, посмеиваясь, сказала:

– Эх, Коляша, не умеете вы (собирательное) этого.

– Чего «этого» мы не умеем – любить, что ли?

– Любить вы все умеете; дурное дело нехитрое. Вы как надо любить – не умеете. Не умеете с нами, девушками, обращаться.

– Ты хочешь сказать, что я по молодости лет просто не смог ее приговорить на палку ?! – На этих ее словах меня с головой окунуло в обычную инфантильную смесь нестерпимого стыда и столь же нестерпимой злобы.

– Коляш, ты же со мной хорошо знаком и знаешь, что подростковые выражения у меня другие: когда я была подростком, так уже не говорили. Я только от тебя этот оборотик впервые и услышала. Но мне это ваше «приговорить» очень даже в кайф. Только при чем здесь палка? На ответную любовь вы нас приговорить не можете, на любовь вы нас развести не в состоянии.

– А вы нас – можете?

– А я – тебя – могу. Завязали с обобщениями.

– Объясни.

– А вот это невозможно.

– Почему?
– Ты не поймешь, потому что мы с тобой разнополые существа. Я знаю эту технику только в женском варианте и на женском языке, а на ваш язык она непереводима. Но могу показать. Хочешь?..
К чему скрывать, – сеанс продолжался. Лента безостановочно крутилась, но я с Катиной помощью всё же ухитрился ненадолго выскочить из зала.

Всё шло недурно: я сидел в своей вечной «Молодi», а Катя переходила на третий курс медицинского института. Однако уже в ноябре 1977 года состоялся наш отъезд за границу – по израильской, единственно доступной в те годы визе. Этой разительной и для многих неожиданной перемене предшествовали следующие обстоятельства, как обычно у меня, связанные с Сашкой.

Выше я уже упоминал о ее замужестве и передислокации ее супруга, Анатолия Владимировича, на Дальний Восток. Месяцев за десять до нашего отъезда, о котором я тогда и не помышлял, – т. е. в самом начале зимы, чуть ли не через неделю после новогодних праздников, из неведомых Сашкиных краев в наш холодный…ов прибыл тамошний военно-морской журналист, кажется, даже носящий флотское звание. Он составлял документальную книгу о каких-то штурмовых десантниках – или о подводниках; легендарный же командир этих десантников-подводников почему-то доживал свое у нас в…ове, вдали от моря. Журналисту, которого звали, как мне помнится, Юрой – или, быть может, Алексеем, – удалось получить трехнедельную, без дороги, творческую командировку для бесед со своим главным героем.

Вскоре, как того и следовало ожидать, командировочный оказался гостем нашей редакции. После общей встречи, поближе к вечеру, Юра-Алексей пригласил меня и еще нескольких из числа ее участников в ресторан гостиницы, где он остановился. Выяснилось, что приезжий журналист, как человек сердечный и щедрый, будучи к тому же обладателем исключительных коммуникативных способностей, за прошедшие со дня его прибытия к нам полторы недели сделался всеобщим любимцем не только официанток, дежурных по этажам, кастелянш и прочей женской публики, но и мужского персонала, притом что обыкновенно на мужских должностях в подобных учреждениях, как правило, задерживаются люди далеко не дружелюбные, но более всего те, кто себе на уме и настроен цинически-алчно.

Столик нам накрыли на балконе, разделенном бархатными занавесями с ламбрекенами на отсеки вроде театральных лож. Оказалось, что полуторакилограммовую, не предназначенную для розничных продаж банку дальневосточной красной икры гость еще загодя, с утра, – в предвидении, что именно сегодня он «встретит людей, с которыми приятно будет посидеть (а то для чего ж мне понадобилось волочить за собой в такую даль эту причальную тумбу?!) – поручил поставить в холодильник на ресторанной кухне, – и теперь-то содержимое этой банки было нам подано перегруженным в банкетную хрустальную салатницу и украшенным лимонными дольками, а в промежутках между ними – крупными черными оливками, которые, в свою очередь, соседствовали с листиками петрушки, отчасти даже утверждаясь на них, – и это помимо обязательных по тогдашним правилам ресторанного изобилия цыплят табака, буженины, заливной осетрины, жюльенчиков с грибами и тому подобных лакомств. Пили мы КВВК [8] то ли одесского, то ли краснодарского разлива.

На третьем, десертных размеров, фужере Юра-Алексей поднял тост за наш потрясающий город, в котором родилась и выросла одна самая прекрасная на свете женщина, с которой у него недавно всё было.

– Так было, как никогда и ни с кем не было и никогда и ни с кем не будет; я безошибочно это знаю, мужики; она – как бы вам передать? – как месторождение золота и изумрудов, но, мужики! – всё там живое, всё дышащее, цветущее навстречу тебе…

Я и раньше замечал, что в военно-морской среде, к которой относился наш гость, широко распространен этот несколько орнаментальный, нарочито преувеличенный эстетизм выражений и оборотов; его можно по достоинству оценить только в со-противопоставлении со столь же до крайности насыщенной, но сугубо физиологической, похабной доминантой речевого обыкновения наших образованных слоев. В этой-то манере один из сидящих за столом и отозвался на хмельные признания гостя.

– Извини, – не дослушав до конца его порнографический комментарий, горячо возразил Юра-Алексей, – но зачем же святотатствовать?!! На хера ж кощунствовать?! Ты меня еще раз извини, но к ней твои слова всё равно не относятся: у ней ничего этого , что ты назвал этими словами, – у ней этого нет; она ничего этого не делает; я ж сказал: она цветет навстречу, – если ты видел в документальных фильмах о природе показывают на обычной скорости замедленную, покадровую съемку, как, например, цветы раскрываются…

Мы успели также узнать, что эта удивительная женщина замужем «за фуражкой» – но притом человеком неглупым и порядочным, – а зовут ее:

– …как последнюю русскую царицу, мужики.

Если бы гость предложил свою шараду спустя всего полтора десятилетия, его бы мгновенно поняли все присутствующие, включая двух официанток, именно в эти минуты принесших нам какое-то дополнительное кушанье. Но в тогдашних условиях эту нехитрую загадку разгадал лишь я один, успевший прочесть на две-три книги больше, чем прочие мои сослуживцы из числа участников пиршества.
Впрочем, гость был прав только формально. Имя последней русской Государыни, равно и, еще прежде того, – имя супруги Императора Николая I Павловича, в данном случае не должно никого вводить в заблуждение; родители А.Ф. Чумаковой, из которых я лучше запомнил ее отца – мастера участка инструментального цеха завода транспортного машиностроения, – ни о чем подобном не могли и помыслить, – как, впрочем, и мои отец с матерью: можно ли допустить, чтобы, давая мне имя, они, к примеру, тайно подразумевали знаменитого дядю Императора Николая II? Есть ассоциации всё же невероятные, и строго-паранойяльный подход к явлениям жизни, увязывающий всё и вся меж собою, не допускающий ничего занесенного к нам со стороны, наподобие цепкого зернышка, оставшегося на ворсе одежды, – такой подход мне всегда казался надуманным.
Контора кинопроката, сидящая, как я теперь думаю, в моей трахее, вновь запустила специально для меня подготовленную хронику из Сашкиной жизни; но теперь съемки велись по сценарию, который представил нам военно-морской журналист. После нескольких недель круглосуточного непрерывного просмотра – а я ни разу не смог заставить себя покинуть зал, как это бывало прежде, – мне не оставалось ничего, кроме попытки предпринять окончательный побег.

Я разумею не фигуру речи, с намеком на «побег за пределы жизни». Суицидальных тенденций во мне не сыщешь днем с огнем, их не было и нет, скорее всего, просто потому, что, как было уже замечено, моим требованиям или, лучше сказать, жизненным запросам, жизнеощущению в целом как-то незаметно, исподволь стала более свойственна прохладная умеренность – состояние, при котором довести человека до помыслов о самоубийстве довольно трудно. Я задумал побег традиционный, классический – побег как выход за условные географические пределы тех мест, куда достигают исходящие от Сашки Чумаковой и прямо в меня направленные губительные флюиды. Защита от них, возводимая надо мною женой Катей в виде шатрового бункера, будет много действенней, если я просто удалюсь подальше, поскольку флюиды эти я ощущал в качестве явления мира физического, а значит – они подчинялись каким-то физическим же законам, которыми определялись их интенсивность и траектории их движения. В этом случае увеличение расстояния могло пойти только на пользу.

Таким, насколько я могу судить, представлялось мне мое собственное положение. И разве я был уж настолько неправ? От источника настроений, подобных моим, надо бежать – бежать в настоящем смысле этого слова. Точно от обстрела, точно от настигающих тебя вооруженных злодеев, точно от эпидемии; бежать! – это древнее правило ни в коей мере не сводимо к метафоре или даже к феномену культурно-психологическому.

Бежать – под любым благовидным предлогом. А назвать таковой было делом совсем несложным.

Припоминаю, как в считанные недели я впервые обзавелся столь свойственной многим моим соотечественникам лютой ненавистью с переходом в омерзение, которые распространились на всё и вся вокруг: насколько хватал глаз и размечала политическая карта мира, сегодня уже более не пригодная. Кто такие эти Всё и Вся – я даже не подозревал. Но они либо прямо отбивали у меня Сашку, либо поддерживали и питали моих соперников, либо, в лучшем случае, насмешливо наблюдали за происходящим со мною. Надо ли говорить, что настоящий объект, достойный моих ненависти и омерзения, был, как водится, от меня скрыт, вернее, жульнически смещен в сторону. Доступным же лицезрению оказывалось нечто совсем иное, а вернее – только лишь одна «возникшая до высшей степени пустота» (этот последний оборот я вычитал [9] случайно у Н.В. Гоголя; возможно, в каком-то из календарей).

– Что, Николаша, решил начать новую жизнь? – только и спросила меня моя Катя. – Еврейская жена – не роскошь, а средство передвижения?

Конечно, она знала меня слишком хорошо, чтобы подозревать в каком-либо осознанном коварстве.

Катиными стараниями в нашем почтовом ящике вскоре обнаружился белый, необычный среди наших тогдашних почтовых аксессуаров продолговатый конверт с целлофановым оконцем в виде довольно узкого прямоугольника. Это был пресловутый «израильский вызов», обладателями которых стали тогда если не миллионы, то уж наверняка сотни и сотни тысяч людей. Я не помню в точности смысла и содержания тех нескольких сколотых меж собою официальных бумаг, что были нами извлечены из белого конверта, но мое внимание привлекли имя и фамилия господина, назвавшегося нашим – собственно, Катиным – родственником; согласно его будто бы прошению и поручительству нам и высылался этот «вызов». Под скупыми строками обращения к советским властям, где, кажется, ссылались на определенные высказывания покойного премьер-министра А.Н. Косыгина насчет готовности его правительства не чинить препятствий так называемому воссоединению семей, стояло как сейчас вижу – «Ихиэ́ль Дувдева́ни». И мне, и Кате имя это показалось невероятно забавным. В полном соответствии с эффектом народной этимологии «Дувдевани» ассоциировался у нас с артистом Геловани, вином мукузани и тому подобными горскими, кавказскими явлениями. «Наш дарагой дядя, князь Дувдевани из Нахичевани приглашает нас на дегустацию маладого мукузани!» – то и дело восклицал я гортанным голосом, и Катя подхватывала: «Вай, какой хароший дядя!»

Вскоре «Ихиэль» превратился у нас в Ихтиандра, что давало намек на склонность кавказцев давать своим отпрыскам неестественные, вычурные имена; я даже стал называть Катю «Ихтиандровной», а в заявлении по начальству с просьбой предоставить нам возможность воспользоваться «вызовом» (который мы называли «картель» – был даже придуман краткий стишок: «Добрый дядя Ихиэль/нам по почте шлет картель») предлагал ей указать: от Е.И. Усовой, урожденной княжны Дувдевани.

Ничего, кроме пригодных для немедленного осмеяния пустяков, не привлекало нашего внимания. Мы целыми днями то и дело хихикали, улыбались и юмористически переглядывались, хотя смешного, вероятно, в нашей затее было не столь уж и много.

Своим отъездом, собственно, подготовкой к нему, связанной с неизбежными тогда идеологическими процедурами, которые выпали не столько на мою долю, но прежде всего – на несчастного Илью Семеныча, с его «допуском», «членством» и тому подобными диковатыми штуковинами, мы с Катей, разумеется невольно, ускорили его кончину. Он не прожил и года после нашего отбытия и умер от кровоизлияния в мозг, едва выйдя на пенсию, летом 1978 года. Известие о его смерти было нами получено от знакомых, поскольку теща моя не могла простить не только мне, но и любимой прежде дочери, поддавшейся моему влиянию, предательства родины и семьи – и вырвала нас из своего сердца.

Первое письмо от нее было нами получено в США только спустя полтора десятилетия, в 1991 году, сразу же после известных августовских событий в Москве. В 1991-м Кате исполнилось тридцать четыре.
Тамара Ивановна внезапно, как я сперва подумал, обратилась к нам с посланием, в котором утверждала, что больше не в силах выносить разлуку, а к тому же боится, что коммуняки добровольно не уйдут от власти.
Письмо Тамары Ивановны застало нас врасплох.

По поводу его получения – и отчасти содержания – у нас даже произошел примечательный разговор, запечатленный в моей голове почему-то почти дословно. Подобное происходит со мной крайне редко: события много более важные, глаголы едва ли не роковые – всё это выскальзывало, выметалось из меня (либо, напротив, проваливалось куда-то вглубь мозговых тканей) немедленно и бесследно. Думаю, что я в состоянии воспроизвести произнесенное нами в тот вечер практически без потерь.

– Хрен тебе, маманя, – тихо и задумчиво резюмировала Катя по прочтении родительской весточки. – Хрен тебе, родимая.

– А почему так прямо «хрен»? – счел своим долгом отозваться я. – Пусть погостит.

– Нет, Коляша, моим окончательным ответом будет именно хрен, – возразила жена. – Ты по своим рабочим интересам больше общаешься с выходцами из нашей – как ее? – третьей волны, и кто они – мы с тобой знаем. А я еще иногда вижу племечко хоть и необязательно молодое, но нам незнакомое. Которое в наши дни стремится покинуть .

В том, что эти нынешние стремящиеся мне уж настолько незнакомы, я усомнился. Регулярное составление статей и заметок (т. наз. «скриптов») для «Радио “Свобода”», а иногда и полномерных обзоров для Русской службы Британской радиовещательной корпорации, вынуждало меня столь же регулярно прочитывать выходившие в остаточном СССР газеты и журналы: ведь в основе своей все мои «скрипты» и обзоры являлись уничижительной, резко критической реакцией на прочитанное в этих отчасти подъяремных изданиях.

– В том-то и дело, что знакомое, – принялся объяснять я только воротившейся с работы Кате. – Отсутствие перемен, боязнь перемен, неготовность к переменам – вот причины большинства неудач… Кроме того, мою, извини, тещу отнести к племени молодому и незнакомому…

– Переменились они, Коля. Все. Как в фильмах ужасов: ты думаешь, это миленькая маленькая девочка, а это огненный демон.

– Какой демон?! И, прежде всего, какие еще там «они»? «Они» – это мы.

– Неправда ваша, Николаша. Мы как были, так и остались, а они… К нам приедет погостить не бедная старушка-мать в старомодном ветхом шушуне, – моя Катя за словом в карман не лезла, – а бодрая, ставшая совершенно стремной и отвязной, как я точно вижу и по ее письму, чужая зловещая тетка. И не суйся, пожалуйста. Мы с тобой живем вдвоем в двух комнатах, а она одна – в трех, помнишь? Я знаю, что у нее есть всё, что ей требуется, а если ей покажется, что не всё, так она сама возьмет, где плохо лежит.

– Элементарно, Ватсон! Как ты можешь это знать?

– Потому что она за последние недели мне уже дважды звонила в госпиталь и старательно разыскивала. Кто-то от ее имени на корявом, но доступном английском выяснял, а где меня теперь можно найти? И не откажите, пожалуйста, передать, что ее ищет мать. Мать. Сообрази: какая нужна предприимчивость, какая настойчивость, чтобы из…ова добыть в Штатах мой рабочий телефон – не коммутатора, а прямо моего отделения! – по которому еще пару месяцев назад меня можно было запросто засечь, наш домашний адрес – и всё это без нашего, между прочим, ведома. Есть у нее и наш квартирный номер, уверяю тебя.

– Тогда бы она наверняка звонила сюда, – я продолжал демонстрировать политику несогласия, но история с нашим сравнительно недавним адресом, по которому прислано было тещино письмо, меня немного взволновала.
– Коляша, ты просто не успел понять: моя мама очень-очень инстинктивно умная, хотя и полная идиотка. А теперь у них там наступило торжество боевого инстинкта. Она прикинула, что по домашнему телефону ей мог бы ответить ты, а с тобой интересующую ее тему маманя моя обсуждать не намерена. Тут она пролетела, потому что инстинкт сам по себе, а врожденный идиотизм – сам по себе. Зато она поспешила дать знать «по месту работы дочери», что ее разыскивает несчастная мать из нищей посткоммунистической Рашки. Этот ход они там придумали не по дурости, а по инерции. Опыта нет. Но если мы ее сюда запустим, то опыта она наберется быстро. Словом, всё. Хрен. Мне она здесь ни к чему. А с ее письмами и звонками я разберусь. Можно будет посылочку ей собрать. И вложить туда какой-нибудь новомодный ветхий шушун. Вместо старомодного.
При всей своей беспечности и ненаблюдательности я постепенно оказался в состоянии усвоить, что моя Катя вполне способна к поступкам решительным и жестким. Мне только представлялось, что в данных обстоятельствах обращаться к этим ее качествам – было преувеличением. Больше я Кате не противоречил. Но, чтобы оставить за собой веское последнее слово, я – впрочем, не без доли иронического отстранения – сослался на Пятую заповедь («Почитай отца твоего и мать твою» etc., etc.). Это мне показалось уместным – особенно потому, что с некоторых пор мы повадились ходить по свободным воскресеньям в близко расположенный православный храм, вероятно, относящийся к Американской Церкви, где священствовал образованный и приятный московский батюшка из диссидентов, любивший в своих проповедях поговорить о равной святости Ветхозаветной и Новозаветной Церквей, чего не понимают еретики-этнофилетисты. Он, кстати, нас и повенчал, прежде окрестив мою Катю в оборудованном стараниями его предшественников компактном баптистерии, выложенном голубым кафелем; собственно, в купели приходилось сидеть, почему крещение погружательное дополнялось еще и обливательным.

Почему-то Катю мое богословие задело за живое.

Она даже оставила переодеваться в свой васильковый, с вышитыми машинной гладью чайными розами домашний костюмчик-трико, войдя в него лишь на треть, и, встав на пороге спальни, оглоушила меня наотмашь:

– Ты, Колян, у нас давно сиротка и, слава Богу, определенные аспекты жизни с родителями успел освоить в основном теоретически. К нашему вопросу приложимо совсем другое изречение: «Враги человеку домашние его».

– Христос не имел в виду буквально… – поторопился я.

– Буквально Он имел всё это! Номинативно Он всё это поимел и в хвост и в гриву! – Катя повысила голос. – Никаких перетолкований не допускается. И эти домашние враги, как хорошо известный северный пушной зверек, подкрадываются незаметно, с тылу, из прошлого – и ам!! Понял меня, Коляша?

– Понял.

– А вот я тебя не понимаю.

– ??
– А то. Я стою перед тобой полуобнаженная и соблазнительная, призывно говорю «ам», а ты не внемлешь.
На этом история с письмом Тамары Ивановны завершилась.

Здесь необходимо указать, что ко времени (я приложил кое-какие старания, чтобы исключить слово «время» из этой фразы, но у меня ничего не вышло) этого разговора мы после нескольких лет перемещений окончательно обосновались в Нью-Йорке. Катя, отказавшись от завершения высшего медицинского образования, что было сочтено ею делом хлопотным и даже унизительным, т. к. зачесть пройденные ею до переезда курсы не представлялось возможным, получила сестринский диплом, став, как у нас говорят, RN, Registered Nurse. Это давало право на весьма прилично оплачиваемую работу. Послужив по детским, женским и, наконец, геронтологическим отделениям, моя жена с некоторых пор стала приходящей нянечкой-компаньонкой, весьма популярной среди богатых стариков и старушек Манхэттена – в особенности таких, чьи предки (либо они сами) происходили из бывшей Российской империи: из каких-нибудь этаких Умани, Елисаветграда, Екатеринослава и тому под. Добавлю, что сотрудничества с геронтологическим отделением госпиталя Green Hill Катя все же окончательно не прерывала. Там-то ее едва не настигла обсуждаемая нами Тамара Ивановна, но зато именно обеспеченные гринхиллские рамолики составляли львиную долю ее первых персональных клиентов.

Пациенты, равно как и родственники их, что называется, не чаяли в Кате души, тем самым обнаруживая в себе способности к чувствам, которым на всём протяжении их жизней никогда и ни в чем не находили, да и не могли найти применения. Платили Кате по одному из высших тарифов, существующих для подобных услуг. Пациенты, которые еще были в состоянии соображать и поддерживать связную беседу, посвящали Катю в интимнейшие подробности своих семейных и даже деловых обстоятельств; они привязывались к ней безраздельно; разумеется, родственники этих пациентов никогда не допустили бы до того, чтобы Катя оказалась в числе наследников, упомянутых в завещаниях, но они не могли препятствовать своим престарелым отцам с матерями, своим дядюшкам и тетушкам одаривать Катю на вечную память – обычно пустяками, но иногда и кое-какими дорогими безделушками, перстеньками, сережками и медальонами. Кстати, тогда же и мне досталась моя библиотечка пособий для изучения всемирной истории.

Одно из таких ювелирных изделий, которое Катя особенно полюбила и надевала почти ежедневно, не выставляя, впрочем, наружу, лежит сейчас передо мною. На платиновой цепочке, набранной из прихотливо скошенных, как бы ромбовидных широких звеньев, при помощи двойного колечка вертикально закреплен филигранный щиток тусклого красноватого золота того вида, какие обычно служат основанием фамильных гербов. В центре щитка располагается напаянная на него декоративная револьверная пуля из платины, приблизительно 7,62 калибра, скругленным жальцем вниз. От средней части ее поверхность как бы надрезана, причем надрез этот идет вверх почти до самого донца. Здесь он раскрывается наподобие лепестков, образуя своего рода устье. Оттуда, т. е. словно из сердцевины пули, изящно выведена (выглядывает) женская головка; черты ее лица, абрис волос, равно и вся манера, в которой выполнен медальон, датируют его с достаточной точностью: перед нами не то какой-нибудь fin de sie1cle, не то art nouveau – такие головки, понятно, много больших размеров, встречаются среди лепнины, а то и на литых фронтонах, почитай, всех европейских городов; но по некоторой мрачности замысла и грубоватости работы сразу видна поздневикторианская Англия. Действительно, исходная гравировка на обратной его стороне, сделанная прописной кириллицей, гласит: «Щегленокъ». И – ниже: «Лондонъ, апрAль, 1902». Но много интересней другая, позднейшая гравированная надпись, также кириллическая, но сделанная наверняка иным, менее ловким гравером и занимающая почти всё оставшееся свободным пространство. Весьма небрежно, с неравной высотой букв, точно неумелым, а может быть, лихорадочно спешащим человеком, начертано: «Въ смерти зачатая, страданьемъ вскормленная, стоитъ она на перепутьи. 23–4–1918».
Есть еще большая яйцевидная камея-брошь, изображающая сцену, описанную в пятом стихе гл. 19-й Евангелия от Иоанна. Примечательно расположение главных персонажей: Спаситель обращен к нам, зрителям, почти спиной на самом краю огороженной площадки; голова Его – в терновом венце – опущена, и ее положение свидетельствует, что взгляд Христа обращен к собравшейся где-то пониже народной толпе. В свою очередь, Понтий Пилат, отворотясь от Спасителя всем телом, лишь указует на Него энергическим движением откинутой назад правой руки, собственно, всею кистью. Правитель также склонил голову – и смотрит он, надо полагать, в направлении находящегося за пределами изображаемой сценки дверного проема, ведущего в помещения претории, откуда Узника незадолго перед тем вывели. Это должно означать, что сакраментальную фразу «Се, Человек!» (либо: «Се, Царь ваш!» – если художник предлагает нам, допустим, иллюстрацию к ст. 14-му той же главы) практически никто из стоящих в толпе, кому она, как принято думать, предназначается, расслышать не в состоянии. Пилат произносит свой комментарий, если воспользоваться оборотом театральных ремарок, «в сторону». Очевидно, он разговаривает сам с собой, бормочет себе под нос, что мне прекрасно понятно и хорошо знакомо.
Едва приглядевшись к только что написанному, я вынуждаюсь признать, что по каким-то причинам меня упорно сносит на мелочи, на какую-то никчемную рассыпуху, препятствующую перейти наконец к делу, – но тотчас же и понимаю, что это не старческая вязкость, а пожалуй, единственный – по моим возможностям – способ оттянуть рассказ о дальнейшем.

Моя жена умерла в декабре 2005 года от безнадежно запущенного или, напротив, скоротечного рака, охватившего все ее гибкие, чистые, изящно и ловко устроенные темно-розовые внутренности.

Катю то ли не успели, то ли не сочли нужным перевести в hospice, и она скончалась, кажется, в ходе определенной лечебной процедуры, м. б., просто смены капельницы; впрочем, она, вероятнее всего, уже пребывала в бессознательном состоянии. Подробностей я не добивался, да и не искал их. Мы беседовали с ней накануне. Собственно, я молчал, а она приговаривала – тихим, но собственным ее, ненарушенным голосом: «Ничего, Колян, ничего. Перезимуешь. У тебя всё хорошо. Слышишь меня? У тебя всё хорошо. И у меня всё хорошо. Для данного конкретного случая. Жить долго и умереть в один день нам не удалось, но мы же и не старались, правда?» Я не отзывался, т. к. был убежден, что отвечать – некому.

Резоны мои сводились к следующему.

На очередной рутинный прием к своему давно и хорошо знакомому врачу, о котором дважды в год упоминалось («Сегодня я иду на телесный контакт с Миливое, – ее врач был какого-то балканского происхождения, – и его аппаратурой в присутствии ассистентки»), – итак, на прием к нему моя Катя отправилась где-то о третьей декаде сентября, т. е. осенью, единственным климатическим сезоном, которым только и может безоговорочно похвалиться восточное побережье Северной Америки.

Кате исполнилось сорок семь, но она стала только подобранней, глаже, благоуханней и приятней на вкус. Я ответственен за каждое слово предшествующего предложения, ибо тщательно и почти ежедневно проверял ее – на взгляд, на ощупь и всячески.

– Ты что так присматриваешься? А, Николаша? – ставился мне обычный вопрос.

– Как именно? – предлагал я ей столь же обычный ответ.

– Да уж так. Сам знаешь.

– Интересуюсь.

– Это хорошо. Сильно интересуешься?

– Да.

– Хорошо. Правильно делаешь, что интересуешься. Ну и как тебе результаты?

– Прекрасные результаты.

– Ага. А например?

– Не могу.

– Почему?

– Стесняюсь.

К моменту выхода из дому на Кате было черное, с выпуклыми травами-папоротниками, парчовой выделки (шелк пополам с шерстью) легкое пальтецо; под ним – хлопчатобумажный, черный же свитер, вывязанный мелкой «косичкой», с продольным вырезом; серо-сизые, со многими строчками джинсы; прочего, в том числе башмачков – я не помню.

Под свитером – майку в тот день она не надевала, т. к., возможно, была чем-то отвлечена, – находился черный эластический лифчик; трусы, как всегда в подобных обстоятельствах, она выбирала нарочито демонстративно, отпуская при этом иронические замечания не совсем печатного свойства. Я приглашался в советчики, причем окончательное решение принималось прямо противоположное моей рекомендации: в этом-то и состояла соль первого действия Катиного представления.

Ею разыгрывался своего рода водевиль, основанный на сюжете старинного анекдота «А вдруг доктор окажется нахалом». Катя сознательно заводила у себя – в качестве, по ее выражению, «артефакта» – какое-нибудь вычурное, предназначаемое распутным подросткам белье, и затем оно дожидалось тех или иных комедийных, по ее мнению, оказий – к примеру, визита к терапевту, притом что даже специалисты по женским болезням предлагают своим пациенткам раздеться ниже пояса в особенной комнатушке, а взамен выдают нечто вроде набедренной повязки или запашки ( плахты , как это облачение зовется в малороссийских повестях). Получалось, что медицинские специалисты об этих Катиных ухищрениях даже не подозревали, но она продолжала веселиться – и заодно веселила меня. Она вообще настойчиво стремилась настроить меня на более развлекательный лад.
На этот раз исподнички на ней оказались муаровые; разумеется, черные, но с лиловой кружевной окантовкой. Лоно украшал вышитый золотом амбарный замок, из скважины которого вырастала пышная хризантема.
И уж подо всем этим вышеописанным находилась плавно им обхваченная моя Катя как таковая.

По неизвестным причинам она – со своим кругловатым, тугим, comme il faut личиком весьма занятой, но отлично устроенной, малосемейной нью-йорк-ской блондинки, чьи этнические истоки, равно и возраст, трудноопределимы, – она была совсем молодой, когда отправлялась к своему врачу с уродливым западнославянским именем.

И вернулась такой же.

– Что медик сказал?

– Медик сказал: Oh!

– Как это следует понимать?

– Это его реакция на мою жалобу. Он говорит: «Есть ли у вас какие-нибудь новые ощущения?» А я сказала: «Доктор, мне в последнее время часто кажется, словно кто-то мне засадил не туда электрический вибратор-невидимку максимальных размеров. Выключить его – выключил, а вынуть – забыл».

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Меня лишь попросили не полениться и съездить на автомобиле в ближний Квинс, чтобы купить в греческом магазине «Титан» выдержанного сыру с острова Крит и сухих винных ягод особенного сорта из Смирны. Мне также велено было не жадничать – и двигаться кратчайшим путем – через мост Triboro [10] , уплатив дорожную пошлину, которая взималась автоматически при въезде и выезде.

Я помню еще какое-то количество последующих визитов, анализов, консультаций; в ней, в Кате, нечто иссекали, вырезали или только пытались вырезать; ее лечили всеми этими страшными, корежащими, разлагающими тело препаратами, о главном действии которых положено утверждать, будто бы оно – побочное. Но вскоре для меня стало очевидным: это или заблуждение, или прямой обман. Действительно, как следствие такого лечения, болезнь, будучи тварью разумной и видя, во что превратилась ее жертва под воздействием т. наз. лекарств, иногда отступается, ибо воздействия эти оказываются похлеще, – а главное, гаже, оскорбительней, продолжительней – тех, что могла бы предложить самая болезнь. Либо – если болезнь лишена достаточного интеллекта и состоит лишь из одной слепоглухонемой злобной энергии – она просто теряет из виду свою вконец изуродованную жертву, поскольку под воздействием истребительной терапии всё, что составляло ее тело, изменилось до неузнаваемости. Тогда и может наступить ремиссия, pseudo– выздоровление: летальный исход отлагается, покуда болезнь рыщет вокруг да около, тычется туда-сюда в поисках непонятным образом исчезнувшей из-под носа добычи. Впрочем, я лично гипотезу безмозглой болезни отвергаю. Но и я, как ни старался, а всё не мог опознать в маленьком, бесформенном, желто-буром дряблом существе мою Катю. Голос и слова, им произносимые, меня не обманывали. Я знал, что Кати нет. Ее куда-то унесло, ее обманом похитили и подменили, причем даже не стараясь придать тому, что находилось теперь на больничной кровати, оборудованной противопролежневым матрацем, какие-либо черты внешнего с Катей сходства. Но я понимал и другое: нельзя подавать даже виду, что обман мною разгадан, т. к. эта моя неуместная откровенность в состоянии каким-то образом причинить находящейся в некоем плену, попавшей в заложницы Кате непоправимый вред. И выкупом за нее должны были стать моя показная наивность, моя притворная доверчивость и моя покладистость. Изо дня в день я навещал неведомое мне, но наверняка глубоко несчастное, порабощенное живое существо, которому под угрозой смерти приказали довести эту жестокую игру до конца. Я потакал ему во всем, как только мог, безо всякого неуместного правдолюбия. Но в последние дни выдержка иногда оставляла меня, и я не находил в себе сил, чтобы поддерживать беседу, а только слушал и поддакивал.

Мне повезло, что всё это мучительство продолжалось относительно недолго.

Зато в первые же часы по Катиной подменной смерти начались непредусмотренные и неожиданные, отчасти хлопотные события.

Она была в агонии, когда я приехал к ней около четырех пополудни, – и в палату меня не допустили, уклонясь от пояснения причин запрета: состояние ухудшилось, поэтому проводятся срочные процедуры и тому под. Прождав не менее полутора часов, я вышел было покурить. Но почти тотчас же мой телефон затрепетал и засигналил, и меня любезно, соболезнующим полушепотом отвлекли от сигареты, только-только разожженной на отведенном для этого занятия месте – за пределами корпуса, в пяти-шести футах слева от входа-выхода, – и пригласили на свидание к главному врачу онкологического отделения.

Высокий бравый господин средних лет по имени Jonathan Pinch дружески протянул мне руку, возможно, не раз побывавшую внутри моей жены, и сообщил, что дорогая Kathy – дорогая не только мне, как супругу, но и ему тоже, равно и всем мужчинам и женщинам, сотрудникам этого и других подразделений клинической больницы Green Hill, – столь добрая, милая, отзывчивая, высококвалифицированная Kathiа скончалась от не могущих быть предвиденными осложнений как самой болезни, так и процессов, вызванных непредсказуемой реакцией организма на те меры, которые были предприняты для его, организма, излечения, без чего грустный исход наступил бы значительно раньше и сопровождался бы серьезнейшими страданиями нашей пациентки.

Доктор Пинч проговорил всё это, не освобождая моей кисти от пожатия и поддерживая со мной упорный глазной контакт, от чего я, в свою очередь, не видел смысла уклоняться. Затем он попросил меня присесть, заметив, что тело нашей дорогой Kathy вскоре будет надлежащим образом подготовлено к прощанию с близкими. Я отозвался благодарностью, но выразил желание побыть одному. В немногих словах, подкрепленных жестами, доктор Пинч дал понять, что отлично понимает меня; он к тому же осведомлен, что я принадлежу к числу курильщиков и сейчас, вероятно, желал бы таким привычным мне способом немного успокоиться и прийти в себя. К сожалению, под крышей его отделения нет удобств для курящих. Он не может позволить мне этого и здесь или же в любой другой комнате, отведенной административному аппарату. Стало быть, мне придется возвратиться туда, где я находился до нашего с ним свидания. Но прежде чем мы расстанемся, он вынужден попросить меня еще задержаться всего на несколько минут, т. к. мне хотели бы передать кое-какие полезные сведения; он называет их полезными, поскольку они в состоянии помочь мне вернее уяснить настоящее положение вещей и тем самым предотвратить определенные недоразумения и даже, быть может, финансовые потери. Сперва я не обратил внимания, что в кабинете присутствовал еще некто – поджарый темноволосый парень в пиджачном костюме. Он был мне представлен как (имя и трехсложная фамилия его были произнесены, но проскочили, не оставив и следа) «имярек из нашего юридического сектора». Юрисконсульт, присоединясь к соболезнованиям доктора Пинча, указал на то, что в печальном, но, увы, далеко не единственном в своем роде факте утраты такой драгоценной для меня человеческой особи не усматривается даже самомалейших признаков явлений, известных как профессиональные небрежность, халатность, недосмотр, ошибочный диагноз, неверно избранный путь/метод лечения и прочее. Политика ответственного медицинского учреждения, к разряду которых принадлежит Green Hill, исходила и исходит из того положения, что результаты каких бы то ни было обследований, анализов, лечебных процедур, в чем бы эти последние ни состояли, не могут быть гарантированы ни на одном из этапов их проведения. Это изначально оговаривается в документах, которые каждый пациент (или его родственники, если пациент физически не имеет к тому возможности) утверждает своей подписью. В противном случае – т. е. без письменного согласия пациента на каждую данную процедуру при отказе его от претензий к конкретному лицу и учреждению, ответственному за проведение названной процедуры, – никакое хирургическое, медикаментозное и любое другое вмешательство в ход болезни, а именно лечение ее, оказывается практически неосуществимым. Точно так же и г-жа Усова подписывала все необходимые бумаги, как подписывали их все те, кем в границах ее обязанностей занималась и она сама, являясь дипломированной медицинской сестрой…

В этот момент мне вручили розовую полупрозрачную папку, куда вложены были копии нескольких бумаг, скрепленных Катиным росчерком.

Попутно д-р Пинч высказался в том смысле, что потрясенные потерей родственники умерших пациентов иногда бессознательно стремятся найти и наказать виновников произошедшего. Это очень понятно, и медицинские учреждения вынуждены как-то обезопасить себя, добавил он. Иначе вы, ребята (он употребил разговорное собирательное you, guys или you, folks ), нас уничтожите.

Я не мог не согласиться с ними внутренне.

Что до сказанного здесь юридическим консультантом, то многое было мне в достаточной мере известно из рассказов самой Кати; ей эти и подобные предосторожности казались достойными различных макабрических шуточек и анекдотов, к чему и я охотно присоединялся, хотя и выражал сомнения, когда она принималась утверждать, будто бы здешние врачи ничего не в состоянии диагностировать, т. к. в человеческом организме не разбираются: их этому никогда не учили. Кстати, по названной причине она и избрала себе в личные эскулапы старого славянина, по ее словам, первоначально получившего лекарский диплом то ли в Загребе, то ли в Сараеве. Зато врачей из числа соотечественников, которых также было достаточно, а становилось еще больше, она не выносила, парадоксально и, правду сказать, не без ревности поясняя свое отвращение тем, что раз уж они смогли («унизились до того, чтобы…») как-то добиться подтверждения своих прав на занятие врачебной практикой, значит, они еще хуже здешних («недоучки, суки с поддельными корочками»). В противном случае их, утверждала Катя, не допустили бы к медицинской кормушке из опасения конкуренции. Рассказывала она и о негласных рекомендациях, исходящих от страховых компаний, соответственно которым устанавливался порядок лечения, и прочих подобных, по ее мнению, безобразиях; Катя вообще бывала склонной к определенному ригоризму. Я выслушивал ее с интересом, не излагая, конечно, собственной позиции. Последняя состояла в том, что верховное мое, важнейшее пожелание – удалиться прочь и подальше – с необыкновенной легкостью сбылось; я толком и не разобрал, как именно произошло. Три почти полноценных десятилетия – если для ровного счета откладывать от года и дня нашего отбытия и до таковых же, господствующих сейчас в нашей квартире, где я собеседую с моей возмущенной какой-то несправедливостью женой, – они истекли столь осторожно, вкрадчиво и, я бы даже добавил, беззвучно, ни к чему не прикасаясь и ничем не громыхнув, что только диву даешься. Поневоле приходит на ум всем отлично известное явление, которое принято относить к обширной категории обманов чувства: мы сами как стояли, так и стоим; зато всё прочее – помимо нас – охватили бурные перемены, сохраняющие при этом вид однонаправленного движения.

Это меня всячески устраивало, даже если медицинское обслуживание там, куда мне позволили и сбежать, и затаиться, изобиловало недостатками. Правду сказать, мне было все равно. Кроме того, я и прежде с трудом представлял, зачем бы, условно выражаясь, врачу – лечить, условно выражаясь, больного, если этого можно избежать под тем или иным предлогом?
Делиться с Катей своими соображениями я полагал вполне бессмысленным и неблагородным.
Так ли, иначе, но, пребывая в административных помещениях больницы Green Hill вместе с д-ром Пинчем и его юрисконсультом, я отдавал себе отчет в том, что всё, имеющее касательство до моей Кати, утрачивало – вернее, скачкообразно утратило – смысл; в нем не оставалось никакой необходимости разбираться, помнить что-либо в подробностях, по степеням прежней значимости отдельных составляющих и проч.

Поэтому я прислушивался к словам моих собеседников лишь в той мере, в какой это не отвлекало меня от собственных моих размышлений.

Несомненно, будь у меня хоть сколько-нибудь решимости и располагай я достаточными суммами, возможно было бы нанять адвоката и попытаться, угрожая гласным расследованием и судебными исками, вынудить богатейшую Green Hill раскошелиться на сотню-другую тысяч, а то и много большую сумму. Однако расходы на ведение дела оказалась бы слишком велики, тем более что со смертью (исчезновением?) Кати мои денежные обстоятельства становились непростыми и даже тревожными.

Справедливости ради укажу, что и без каких бы то ни было служебных расследований и судебных разбирательств я находился в убеждении, согласно которому этот прикосновенный к нам с Катей десяток-другой медицинских работников – в меру зажиточных, различных полов, рас и возрастов горожан, дюжинных, законопослушных, хозяйственных, полуграмотных, дисциплинированных, с характерным для психического состава личности обитателей здешних краев сочетанием низости и простодушия, – этот десяток-другой не может почесться виновным. Вдобавок – и это самое существенное – Катя обладала превосходной медицинской страховкой, которая не предусматривала чрезмерной экономии в проведении лечебных мероприятий. Такое могло произойти разве что по злому умыслу. Но вот этого-то с их стороны наверняка не было и быть не могло. Злоумышлял – не против Кати, а, разумеется, против меня – кто-то совсем Другой. Пора признать: я был захвачен Им врасплох, рассчитывая – на протяжении всё тех же трех десятилетий, – что мне посчастливилось от Него ускользнуть; мол, ко мне либо снизошли, либо это как раз у меня получилось захватить Его врасплох, обойти, когда что-нибудь иное, поважнее поэтапного уничтожения Николая Усова, на котором Он преимущественно сосредоточился, привлекло к себе Его внимание.
Но не тут-то было.
Несомненной, повторюсь, представлялась мне и правота (пускай только частичная) доктора Пинча. Действительно, при каких-то иных, трудно представимых для меня обстоятельствах я, пожалуй, не отказался бы от умеренной гекатомбы, которая бы включила в себя всех, как-то причастных к беде, что стряслась с моей Катей. Это групповое убийство не явилось бы, конечно, возмездием, ни тем паче казнью, что последовала бы за суровым, но справедливым приговором. Оно стало бы единственно частью торжественного древнего ритуала: т. е. мертвецы составили бы свиту, которой поручалось безотлучно сопровождать мою Катю в царство теней. Разумеется, я не стал бы их предварительно обличать и/или подвергать мучениям. Я даже не стал бы им ничего растолковывать. Сама предельная степень неуюта/дискомфорта, которую испытали бы эти – совершенно безлюбые, но болезненно заботливые к самим себе, оптимистически настроенные, похотливые, привычные к удобствам и регулярным приятным покупкам – люди, доживая свое в ожидании неминуемого жертвенного убоя, пришлась бы им похуже всякой пытки. Напротив, боль скорее отвлекала бы их, заглушая и без того утлое их создание, не могущее вместить более одной модели бытия зараз.

Укажу здесь, что подобное заместительное ритуальное жертвоприношение (на возможность которого в подходящий момент невольно обратил мои мысли д-р Пинч) есть нечто, осуществимое для меня исключительно в умозрении. Ни на взрывчатую эмоцию, а тем более на злопамятную месть я был и остаюсь неспособен.

То, при каких условиях проходила моя встреча с д-ром Пинчем и служащим юридического отдела, показывало, что они мне доверяют, ибо не сомневаются в этой моей неспособности.

А поскольку моя Катя действительно была давней сотрудницей Green Hill, в отношении меня были проявлены и доброжелательность, и готовность кое в чем помочь. Это нашло свое выражение в следующем: д-р Пинч заявил, что у него есть для меня и хорошая (с учетом возникшей ситуации) новость. Ему известно, что моя усопшая супруга происходила из иудейской семьи, и это обстоятельство является ключевым фактором для обращения с просьбой о реализации привилегии на погребальные услуги за счет благотворительного братства Rodeph Sholom/Emeth-Haqodesh (так отмечено у меня в записной книжке, но я затруднился бы положительно утверждать, какое название относится непосредственно к нашим благотворителям, а какое – означает кладбище, где будто бы похоронена Катя). С этим-то братством, продолжил д-р Пинч, издавна связана клиническая больница Green Hill. Впрочем, потребуется рекомендательное представление больничного раввина. Но он, д-р Пинч, совместно с д-ром Jeremy Clair, заведующим отделением геронтологии, где трудилась Kathy, сразу же, перед самым нашим свиданием, предварительно обратился к этому замечательному хлопцу, который дал понять, что не откажет. От имени семьи (супруга) я подписал формальное прошение о вспомоществовании, поблагодарил и направился к двери.

Признаюсь, меня немного смутили быстрота и краткость обряда: я едва успел попрощаться с бедным тельцем, головке которого только теперь удосужились придать хотя бы некоторое сходство с Катиными очертаниями. На другое утро я застал его особенным образом укутанным, наподобие египетской мумии, а в послеобеденные часы состоялся и сам процесс погребения. Я не вижу причин останавливаться на его описании, тем более что и он оказался совсем непродолжительным. При всех условиях, вновь посещать кладбище я не собирался: мои вынужденные обязанности по отношению к подмененной были исполнены. Катя находилась там, где находилась, и теперь, когда я безропотно проделал всё, что от меня потребовалось, ей больше ничего не грозило.

Вследствие сжатости процедуры похорон я тем же вечером получил возможность побывать в православном храме, где заказал на другой день панихиду.

К образованному батюшке-правозащитнику, крестившему Катю, я не пошел, т. к. хотел избежать любых разговоров, с которыми он, возможно, стал бы ко мне обращаться.
Красивый Свято-Никольский собор на 97-й улице острова Манхэттен Катя недолюбливала: однажды мы, по ее же настоянию, заглянули туда на мои именины, т. е. на Николу Зимнего, но повадки присутствующих на службе и свойственная им манера одеваться вывели Катю из себя до последней степени; она едва дождалась отпуста. По дороге домой мы довольно разнузданно хохотали, притом что сам я, стоя рядом с Катей, не заметил ни одной из тех смешных черт, которые она подметила у тамошних прихожан. В особенности досталось новейшей нашей эмиграции: саженного роста, изящным юным дамам при сумочках Cartier – все, как на подбор, с длинными локонами, высокими тонкими скулами, глазастые и пышногубые; их, в большинстве своем, сопровождали очень плотные, грубоватого, но крепкого сложения степенные господа разных возрастов, в галстуках и полосатых па́рах под классическими английскими пальто индивидуального пошива.
Кое-какие навыки в опознании предметов одежды, обуви и под. (о чем см. выше) внедрила в меня Катя: ее это всегда развлекало.

Мне оставался лишь т. наз. синодальный (или, как у нас по большей части говорят, зарубежный) Знаменский собор, устроенный в здоровенном палаццо флорентийского образца, но почему-то под тюдоровской крышей, возведенном в начале минувшего столетия на углу 93-й улицы и Park Avenue. Туда я и направился прямо с дальнего кладбища, расположенного на Staten Island, предварительно пообедав, уже совсем рядом с палаццо, в ресторанчике Отоманелли. Пища была скверной, а к тому же есть мне не хотелось, но Катя, которая не оставляла меня ни на мгновение, настаивала со свойственным ей упорством, которому я привык уступать, что, мол, даже в таких случаях организму потакать нельзя; с ним нельзя солидаризироваться: он – свое, а мы – свое.

Около четырех с четвертью пополудни я был в Знаменском соборе. Никакого опыта договариваться о требах я не имел, но затруднений это не причинило. Вышедший ко мне по вызову, полученному от старушки-дежурной в вестибюле, низкорослый белесый иеромонах сказал, что панихиду можно было бы отслужить сейчас же, до того, как в храме начнется вечерня. Я ответил, что рассчитывал на завтрашнее утро. Иеромонах внимательно присмотрелся ко мне и вдруг погладил меня по руке у самого предплечья, а потом, сжав его довольно сильными пальцами, как-то поддернул меня, качнул из стороны в сторону.

– Ничего. Ничего-ничего, – проговорил он невнятно-тихим стеснительным голоском, зажмуривая при этом мокрые синие глаза с выражено воспаленной красной обводкой век. – Ничего. – И закивал головой. – Ничего, – повторил он вновь, но уже с твердостью, даже с известной неопровержимостью. – Значит, завтра утром будем с вами панихидку служить. Это ничего, даже еще лучше, утро вечера мудреней, да? – Странноватая речь его обличала простолюдина, рожденного в эмиграции, чей семейный русский, вдобавок еще слегка подученный в воскресных школах, поневоле обрел смешную неестественность.
Преподав мне благословение, чего я, правду сказать, не просил, иеромонах удалился.
По своей душевной слабости отправиться домой я решился не сразу, но зато уж, войдя в квартиру, безотлагательно принялся за дело: все принадлежащие Кате вещи, за исключением кое-каких украшений, были мною распределены по разноцветным магазинным мешкам, которых у нас всегда было великое множество, а затем сами эти мешки прибраны в шкаф, где, плотно уложенные, заняли едва половину его отсеков. Продолжаясь достаточно долго, уборка не то чтобы меня утешила, но несколько успокоила, т. к. позволила восстановить свойственный мне внутренний распорядок отправления жизни.

Как было узнано еще накануне, будничные литургии в Знаменском соборе служились с восьми утра в нижнем храме, что размещался в одной из двух комнат вестибюля, направо от входной двери. К началу службы я опоздал, и появление мое совпало с заключительными пассажами евангельского чтения, которые отчего-то мне хорошо запомнились, притом что церковнославянский я понимаю через два слова на третье. Привожу этот текст, как он напечатан в находящемся в моем распоряжении Евангелии: «…Аминь глаголю вамъ, яко не имать прейти родъ сей, дондеже вся сiя будутъ». Уже знакомый иеромонах, облаченный в затрапезные и дурно сидящие на нем ризы, усиленно протянул последнее слово, всё возвышая и возвышая неверный свой дискант: бу-у-дут .

На службе присутствовало до дюжины богомольцев, включая детей, что для середины недели было вполне достаточно; на левом клиросе находился, условно говоря, хор: две противоположного облика старушки – интеллигентная, но, видимо, из разряда беднейших, жалостно встрепанная и неряшливая, и простецкая бабка в клетчатом платочке, обманчиво-отечественного вида; первая, насколько я мог судить, относилась к эмиграции в основе своей европейской, а вторая – принадлежала к числу «русских австралийцев» (т. е. происходила из эмиграции китайской). Третьим был рыхлый корпулентный малый в подряснике, исполнявший обязанности и регента, и чтеца. Хор (собственно, «трио») службу знал и потому пел хотя и не слишком звучно, но зато не посягая ни на какие вокальные изыски, довольно бегло, с приятной для слуха умеренностью и воздержанностью.
Я обратил на это обстоятельство внимание моей Кати, показывая тем самым, что место для панихиды по ней выбрано верно. Затем я принялся разглядывать присутствующих, делясь с женой своими впечатлениями; и вскоре мною овладела уверенность, что Кате здесь нравится. Ее не должны были раздражать ни этот рослый, одинокий и сосредоточенно-печальный молодой человек – напечатлевая крестное знамение, он чересчур высоко вскидывал свою щепоть, отчего та оказывалась в воздухе заметно выше чела, – ни дряхлая дама, наряженная, словно Марлен Дитрих в сценах, происходящих дождливыми осенними ночами, ни этот горделивый, седовласый, небритый, с белым пышным шарфом и в кремовом плаще – реглан, с тростью, а судя по запаху – с непреходящего похмелья. Напротив, такого сорта люди ее всегда занимали, иногда она даже проявляла готовность заговорить с ними о том о сем, дать прикладные медицинские рекомендации, и вскорости Катю начинали величать «душкой». Она называла это «работой с потенциальной клиентурой».
Панихиду о. иеромонах служил общую, что сперва меня огорчило; впрочем, кроме моей Кати называли всего пятерых: болярина Константина (скорее всего, записочку о нем подал пьющий богомолец в белом, который при этом имени в особенности тщательно осенял себя крестным знамением), воина Петра, Надежду, Юлианию, Аполлинарию. Услышав эти имена все вместе, я совершенно уверился, что моей Кате будет забавно и даже уютно с ними поминаться, тем более что о. иеромонах, надо отдать ему должное, начиная с болярина, произносил прочих четверых мелодической плавной скороговоркой, а затем, после паузы на вздох, резко, с побрякиванием вскинув кадило, восклицал протяжным речитативом: «…и новопреставленной Екатерины». На это немедленно откликался придержанный им на требу хор.

Хор остался, но большая часть богомольцев – сразу же по получении антидора, который раздавали здесь крупными частицами, – покинула храм.

Панихида шла своим чередом. При пении «Всесвятая Богородице, во время живота моего не остави мене, человAческому предстательству не ввAри мя…» (привожу по приобретенному мною в лавке этого же Знаменского собора «Молитвослову») от дверей к панихидному столику поспешно направилась Сашка Чумакова. Подойдя, она не совсем умело принялась устанавливать на нем свечу, но та никак не хотела удержаться в облюбованной для нее мелкой трубчатой чашечке подсвечника. Сколько-то раз свеча даже норовила скатиться на пол, и это наверное бы произошло, не перебери я ее в свои руки. Хорошенько нагрев свечу с тыла на соседнем огоньке, я установил ее на месте и придержал, дав парафину застыть. «Спасибо», – шепотом поблагодарили меня.

Тогда я еще не вполне точно знал, какими именно словами и действиями завершается панихида. Но по всему было видно, что она совсем близка к концу – и Сашка со своей свечой безнадежно опоздала. Она к тому же попыталась подсунуть о. иеромонаху и свою поминальную записочку, но из этого, разумеется, ничего не получилось. На Сашке были темная шубейка, темный же деловой костюм, туфли на каблуках; все это означало, что она заехала сюда в час перерыва с работы, – узнав, что у Кольки Усова умерла супруга.

Здесь кстати будет упомянуть, что Катя и Сашка представляли собой почти идеальную противоположность внешностей – и это при несомненном сходстве, доходящем в некоторых случаях до идентичности. Здесь не следует искать никакого романтического парадокса, возникшего по прихоти автора. Так происходило просто потому, что их эманации обладали одинаковым удельным весом и сопоставимой калибровкой образующих частиц. Отсюда и родственность характеристик их персонального светолучения. Для меня это обстоятельство стало опытно очевидным, едва я впервые обнял мою будущую жену.

Ни у Сашки, ни у Кати так и не нашлось для меня ни единой местоблюстительницы, лишь только редкие – подчеркну это слово – субститутки.

Вошедшая продолжала стеснительно копошиться со своей записочкой, не зная, как теперь поступить. Впрочем, я особенно не присматривался к ней, т. к. практически мгновенно понял, что это – обман.

Лже-Сашка представляла собой уплощенный, схематический вариант того, во что могла бы, вероятно, превратиться жестоко постаревшая и подурневшая, но при неизменной укладке волос – т. е. «с начесом» и высоковато постриженным затылком, – равно и при сохранении основных телесных пропорций действительная А.Ф. Чумакова. Усталое лицо ее поразило меня: я не мог не подивиться уровню злобной, ничего не упускающей точности и старательности, с которой была сформирована эта одному мне внятная карикатура: Сашкины глазастость и расположение черт, сводимое к обращенному усеченной вершиной вниз треугольнику, оставались на месте, но были виртуозно преобразованы во что-то заунывное и вульгарное. Внешность опоздавшей на панихиду – в соотнесении ее с внешностью подлинной Сашки – вчерне можно представить, вообразив себе школьный девчачий рисунок на фронтисписе или на задней странице обложки какого-нибудь учебника: глазки в форме русского пирожка в разрезе, обсаженные ресницами, превращающими око в сороконожку, носик черточкой с двумя точками и ротик, также пирожком, но много меньшим. А затем получившийся портрет следует снабдить наиболее грубыми и оскорбительными признаками женского увядания.

– …Батюшке оставьте, – чуть слышно сказал я, подразумевая отвергнутую записочку. – Он завтра помянет.

Благодарная за помощь в установке ее свечи, лже-Сашка ответила мне улыбкой, которая не замедлила перейти в гримасу тревоги, изумления и почти ужаса. У меня не оставалось сомнений в том, что и я внезапно был ей показан в некоем узнаваемом и столь же значимом для нее облике.
В этом-то обоюдном эффекте, очевидно, и состояла кульминация гнусного розыгрыша, главным объектом которого я оказался.
Уходя, я передал о. иеромонаху необходимое количество денег на сорокоуст, как о том говорилось в прейскуранте у свечного ящика. Из кое-каких намеков священника я пришел к убеждению, что он и во всяком случае поминал бы мою Катю – да и меня самого: «Потому что вам двоим это очень необходимо».

Предоставленная бывшей Катиной больницей возможность сэкономить сколько-то тысяч долларов на погребальных процедурах пришлась как нельзя более кстати.

Здесь мне предстоит немного задержаться на том финансовом положении, в котором я обнаружил себя, оставшись в одиночестве.
На протяжении последних нескольких лет моя жена зарабатывала в среднем около 70 тыс. долларов в год, что для Нью-Йорка не представляется чем-то значительным. Что до меня, то при всех моих стараниях получить штатное место в здешнем бюро «Радио “Свобода”» или, переехав из Нью-Йорка в столицу, устроиться в редакции “VOA”, а то и вовсе перебраться в Мюнхен (а впоследствии в Прагу) – чему Катя весьма противилась, – я был и остался freelancer’ом. Вакансии, что появлялись не раз и не два, бывали, в конечном итоге, заполняемы другими. Начальство, с которым я находился в самых добрых отношениях, обыкновенно с достаточной готовностью, не дожидаясь моих расспросов, поясняло причины сделанного выбора; чаще всего говорилось о ходатайствах из центра и о малой пригодности для меня того круга незавидных обязанностей, которые предстоят избраннику: напр., «сидеть и не разгибаясь переводить». При этом я был, как это у нас называлось, «на договоре»: работа не иссякала, зато отсутствовал нормированный рабочий день. Как уже говорилось выше, я сотрудничал с несколькими организациями и повсюду ко мне относились с неизменной доброжелательностью. В нью-йоркских редакциях среди коллег было издавна принято величать меня по имени-отчеству: я, неожиданно для себя, оказался полным тезкой главного героя сатирической повести известного писателя Алешковского, с которым мне доводилось встречаться в какой-то из редакций; впрочем, саму повесть я так и не прочел. При всем при этом годовые заработки мои оставались невелики: до 25–30 тыс. долларов в maximum’е.
На двоих – даже за вычетом налогов – наше совместное жалованье выходило вполне достаточным. При желании мы могли бы без особых усилий приобрести (разумеется, в кредит) совсем неплохой дом и, во всяком случае, квартиру в порядочном районе Квинса или в ближнем Нью-Джерси. Тому препятствовал категорический отказ Кати постоянно обитать где-либо за пределами острова Манхэттен. Кроме того, она с еще большей степенью категоричности противилась взятию каких-либо ссуд, ипотек и тому под., с сомнением относясь даже к неизбежным у нас кредитным карточкам. На этот счет у нее была своя непоколебимая позиция: всякий заем на каких угодно условиях она рассматривала как часть «плана по закрепощению», как намерение «приковать дурака за кишки» и предпринимала всё возможное, чтобы эти планы и намерения в отношении нас так или иначе, но давали сбой. За автомобили мы расплачивались сразу, одним или двумя банковскими чеками; кредитки регулярно заменялись, часто буквально за сутки до истечения периода вступительных (рекламных) процентов, – за всем этим моя Катя следила самостоятельно: на двери холодильника удерживался крошечным магнитным цыпленком постоянно ею подновляемый график дат, в пределах которых нас кредитовали на льготных условиях. Купить же дом или квартиру на острове за наличные – такой возможностью мы не обладали, и несколько раз нам доводилось покидать Манхэттен. Так, с 1977-го по 1980 год мы снимали отличное, на мой взгляд, жилье в Астории – участке всё того же Квинса близ побережья Восточной Реки (East River). Остров Манхэттен отделялся от нас лишь водной преградой. Впоследствии мы даже перебрались на противоположный, нью-джерсийский берег Гудзона и прожили два или три года в городке Hoboken, куда стремилась творческая и техническая молодая интеллигенция; к сожалению, наше тамошнее пребывание усложняло и удлиняло для Кати ежедневную дорогу в больницу. В 1983–1984 годы мы занимали просторную, старинного образца, с высокими потолками, но имеющую нужду в капитальном ремонте квартиру в самой верхней части Манхэттена. Эти кварталы, застроенные превосходными, когда-то фешенебельными, а в указанный период приметно разрушающимися центральноевропейского стиля зданиями, становились всё замусоренней и опасней. Из дому с наступлением темноты выходить не следовало, а оставлять автомобиль без присмотра на улице было бы настоящим безумием. Я караулил Катю у нашего подъезда – или дожидался ее у подъезда больничного, после чего мы вместе отправлялись на надежную, разумеется, платную круглосуточную стоянку, расположенную в двух остановках метро от угла улицы, где находилась постройка, опрометчиво избранная нами для проживания. При всех предосторожностях совершенно избежать отвратительных встреч оказывалось делом невозможным, и мы начали поспешно искать другое убежище – в ином районе Манхэттена.

Цены на жилье в Нью-Йорке принимались расти, и поэтому я не расставался с надеждой убедить жену в пользе покупки дома и переезда – хотя бы на всё тот же противоположный нашему нью-джерсийский берег, скажем, в начинающийся сразу за мостом Джорджа Вашингтона городок Fort Lee: небезразличный для американской истории, он совсем недавно стал осваиваться чистоплотной корейской общиной – служащими банков, программистами и тому под. публикой.

Но уже в 1989 году произошло счастливое в наших тогдашних обстоятельствах событие. Одна из Катиных пациенток – престарелая г-жа M…ck (я не считаю нужным называть ее полное имя), чьи родители еще подростками некогда прибыли в Соединенные Штаты из…ова и, следовательно, могли счесться нашими земляками, владелица кое-какой недвижимости в Нью-Йорке – формально сдала Кате принадлежащую ей чудесную двухкомнатную, «малогабаритную», по давней отечественной терминологии, квартиру на всё том же острове Манхэттен; по восточной его стороне, в 10–12 минутах пешего хода от Центрального парка на уровне его Инженерных ворот. Квартира была включена в реестр фиксированных арендных цен, т. е. могущих быть ежегодно повышаемыми лишь на определенный процент. Действительно, к весне 2005 года наша квартирная плата составила символическую сумму: 900 долларов с копейками. Вместе с расходами на электричество, газ, отопление и эксплуатацию затраты не превышали 1300 долларов в месяц. И это идеально подходящее нам жилье, в согласии с особенным договором, явившимся частью завещания г-жи M…ck, – сдавалось Кате пожизненно без каких-либо изъятий и поражений в правах. Я убежден, что наследники (дети и внуки) благородной старушки – кстати, врачи-гистологи, каким-то образом связанные и с Green Hill, и сами люди со средствами, – не могли, конечно, не познакомиться с Катей, сперва больничной, а затем и персональной фельдшерицей, ежедневно посещавшей их мать и бабку. При этом они навряд ли радовались заключенной сделке. Но, насколько я в состоянии припомнить Катины рассказы, произошедшее становилось для них явным лишь постепенно, а к тому же post factum. Например, родственникам сообщили об аренде, не указывая, каково в точности содержание арендного договора, зато присовокупив, что в ответ стоимость услуг, предоставляемых Катей, ощутимо снижается. Это пришлось семейству г-жи M…ck по нраву. Старушка самостоятельно несла все расходы, но известие, что расходы эти уменьшились, стало для наследников приятным сюрпризом.

Не могу сказать, когда семье открылись все подробности документа. Добавлю здесь же, что бумага прикровенно готовилась нотариусом (или поверенным) пациентки и сама Катя была торжественно приглашена только на его подписание – в качестве королевского подарка ко дню рождения.

Тем не менее, как я не единожды слышал от жены, непосредственно после кончины г-жи M…ck, последовавшей осенью 2003 года, – старушка умерла 96 лет от роду, – семейство усиленно предпринимало попытки убедить Катю полюбовно отказаться от квартиры, которая ему срочно понадобилась для своих целей; кажется, они намеревались поселить в ней кого-то из молодых своих членов. Эти старания ни к чему не приводили, т. к. со стороны Кати неизменно следовали отказы, о чем сообщалось и мне – если к ней поступало уж очень нелепое или смешное предложение. Но надо полагать, что наследники не оставляли своих домогательств, потому что однажды, уже незадолго до того, как болезнь ее означилась явно и во всей серьезности, Катя, пробежав очередное письмо от адвоката, представляющего семью усопшей г-жи M…ck, произнесла с хорошо заметным для меня неудовольствием: «Не надо было мне эту хату брать…» После так и сяк поставленных моих вопросов жена заметила, что, мол, «гадюшник сильно дергается», но сделать ничего не может.

Катя также утверждала, будто договор ее с г-жой M…ck «покрывает, в общем, всё», что только можно и должно было предусмотреть.

Больше мы к этой теме не возвращались.

Но семейство г-жи M…ck внимательно следило за происходящим. В январе 2006 года я получил с нарочным послание от всё того же семейного адвоката наследников нашей землячки. Суть его заключалась в том, что пожизненная аренда, которой по соглашению такому-то пользовалась до своего исчезновения моя Катя, «не распространяется автоматически на ее супруга, поскольку о таковом не упоминается, – как говорилось в документе, – решительно ни в каком виде (whatsoever) ни в соответствующем пункте соглашения, ни в какой-либо иной его части». Далее следовали предложения, угрозы и требования. Они сводились к готовности позволить мне оставаться на прежних условиях вплоть до определенного момента наступления стандартной даты возобновления договора об аренде, который истекает 1 апреля с. г. Владельцы квартиры не намерены его возобновлять, поскольку квартира, которая по нашей вине была лишена удовлетворительного текущего ремонта, должна быть ими не только отремонтирована, но и перепланирована, с ориентацией на использование ее родственниками владельцев. Мне предлагалось в месячный срок осведомить отправителя о моей позиции, т. к. в противном случае против меня будет инициирован процесс выселения по суду.

Наследники, разумеется, блефовали. Выселить кого-либо на улицу в штате Нью-Йорк весьма сложно, и даже в бесспорных и не допускающих благоприятной трактовки случаях подобные дела иногда тянутся годами. Это хорошо известно всякому владельцу доходного дома. В моем же случае, далеко не простом, речь могла зайти о действительно долгих сроках, истцу вовсе не выгодных. Однако я сам не чувствовал в себе готовности длить и длить назревающую жилищную тяжбу. Признаюсь откровенно, я хотел бы покинуть нашу манхэттенскую квартиру, расстаться с ней как можно скорее, почти любой ценой.

Сказанное требует пояснений. Квартира достаточно долго служила нам верой и правдой, да и сам я давным-давно стал островитянином, манхэттенским, ново-амстердамским человеком, – поскольку нью-йоркца вообще в природе не существует. Как таковой Нью-Йорк расположен на острове Манхэттен, а всё, что окружает его, есть пригороды или города-спутники, населенные другими, весьма отличающимися от нью-йоркцев людьми; это общепонятно.

Квартира как таковая была ни при чем. Ни от нее самой, ни от находящихся в ней предметов не исходили ко мне горестные токи; в комнатах, даже по ночам, не ощущалось и следа тоскливой тревоги, и у меня не было сомнений в том, что моя Катя ничему подобному пробиться ко мне не позволит.
Но мысль о принесении ритуальной траурной жертвы, готовно усвоенная мною благодаря замечаниям д-ра Пинча, меня не оставляла. И если я не мог позволить себе снабдить Катю вереницей загробных рабов и рабынь в белых, голубых и салатовых спецовках, колпаках и предохранительных повязках, закрывающих ноздри и уста, чтобы зловонное их дыхание случайно не потревожило мою чувствительную к запахам жену, то квартира, со всеми ее вещицами, с привычным Кате видом из окон, за которым она никогда не уставала наблюдать и отмечать возникающие в нем суточные и сезонные перемены, – уж она-то, эта квартира, должна была либо отправиться вслед за ней, либо исчезнуть. И в моей власти было пожертвовать ею в любой подходящий момент. Во всяком случае, я не желал больше занимать ее. Не потому, чтобы мне было тяжко оставаться там в одиночестве, поскольку, мол, всё в этой квартире напоминало и проч., – напротив, я как раз и стремился остаться один. Но уйти я хотел так, чтобы это не выглядело оскорбительным для Кати очередным бегством. Ведь Катя пребывала здесь, как прежде, и оберегала мой покой. При этом в своем новом состоянии она проницала меня насквозь, и я стыдился того, что́ она во мне постоянно наблюдала. Раньше я мог затаиться, изобрести позволительные истолкования отдельным своим поступкам – и всему себе, каков я есть и был; только теперь мои прежние враки стали для Кати вполне ясны, а значит, всякая новая моя ложь явилась бы практически невозможной. Это последнее препятствие отчего-то казалось мне в известной мере преодолимым. Я находил в себе некие силы, которые, будучи сосредоточенными и откомандированными в нужном направлении, могли бы молниеносно возвести в моем нутре особые непроницаемые выгородки и образовать в нем укромный уголок для сокрытия подлинных причин моего хотения свалить, уйти с концами – а на место их предложить причины достойные или хотя бы извинительные.
Дождавшись, наконец, от наследников г-жи M…ck судебного иска – они действовали довольно споро, и на присланных мне формулярах проставлено было 26 мая 2006 года, – я решился действовать.

От общественного адвоката, из тех, что посменно принимают у нас в мировых судах, мной были получены исчерпывающие консультации, вслед за чем я затеял переписку с противной стороной и исключительно с этой целью обратился к адвокату платному, который обошелся мне относительно недорого. Я твердо знал, чего хочу, а черновики писем всегда бывали мною загодя подготовлены и выверены с помощью упомянутого юрисконсульта-общественника, который занимался со мною почти четыре недели. В сущности, мы могли бы превосходно обойтись и вовсе без наймита, но мой общественник – его звали George Donovan – пояснил, что в громадном большинстве случаев в суде не очень любят слушать дела, если обе стороны не представлены адвокатами. На этот счет есть свои договоренности, и лучше нам не рисковать, т. к. судейские с легкостью согласятся с моим желанием представлять себя самостоятельно, зато дело мое окажется проигранным. Наемный адвокат попытался было воспротивиться моей методике и, главное – той крайне ограниченной роли, которая была ему отведена, говоря, что не может брать на себя ответственность за ведение дела, к которому практически не допускается. Но по рекомендации Донована адвокату – некоей Эльпиде М., довольно милой, полноватой даме с чрезмерно эллинским профилем, – было сказано, что выступать в суде ей во всяком случае не придется, т. к. я стремлюсь единственно к мировой, которая по ее достижении будет формализована и подписана при посредничестве судьи. Хитрая гречанка прекрасно понимала, что именно мне угодно, и без возражений, хотя и с насмешливой миной, выслушала мои резоны.

Всё сошло как нельзя лучше.

Опуская всё излишнее, скажу, что соглашение, которое мы (при участии судьи) подписали с представителем наследников в первых числах августа 2006 года, предоставляло мне возможность оставаться в спорной квартире до тех пор, покуда мною не будет найдено подходящее новое жилье, с тем, однако, что поиски его должны продолжаться не свыше шести месяцев; срок этот, в особенном случае, по решению суда мог быть продлен еще на три месяца. Квартирная плата и все иные условия, имевшие место прежде, оставлялись без изменений. Кроме того, поскольку было признано очевидным, что при перемене мною квартиры для меня неизбежны потери, как материальные, так и в отношении жизненных удобств, истец обязывался оплатить мой переезд, а также на протяжении первых двенадцати месяцев от момента указанного переезда полностью возмещать разницу в моих расходах по арендной плате, но только в том случае, если таковая превысит плату за оставляемую мною квартиру не более, чем на пятьдесят процентов.
Донован был чрезвычайно доволен моими достижениями и прежде всего тем, что все устные переговоры с адвокатом наследников и судьей я вел лично, не потратив ни единого гроша на юридическое представительство. Когда я отвечал, что без его помощи мне бы не удалось продержаться и секунды, он, с незначительными вариациями, повторял одно и то же: «Я только указал тебе на альтернативные возможности, которые были в твоем распоряжении». И резюмировал: «Создание условий для самостоятельной реализации права на альтернативу – это и лежит в основе правозащитной деятельности». Последняя фраза, как я полагал, представляла собой своеобразный лозунг, усвоенный общественником из бумажной или сетевой периодики.
Джордж Донован, с которым мы успели сойтись поближе, выглядел значительно старше меня, – и действительно, ему, как было мне однажды сказано, заходило уже под семьдесят. Внешне он походил на престарелого полицейского сыщика из фильмов для юношества. Подобные – как правило, отставные или вот-вот уходящие в отставку – добродушного вида дядюшки около двух третей представления почти неподвижно сидят за стойкой в распивочной, или на веранде собственного скромного особнячка, или, наконец, у стола в служебном кабинете, который им вскоре предстоит навсегда покинуть. Но затем действие развивается в таком направлении, что добряк оказывается в необходимости проявить не только свою деловую смекалку, помноженную на колоссальный опыт, но и навык молниеносной пальбы из крупнокалиберного служебного пистолета в сочетании с неустаревающей готовностью буквально разорвать на кровавые клочья сразу нескольких злоумышленников. Мне было крайне любопытно узнать, что мой общественный адвокат завершил свое юридическое образование в возрасте 64 лет (!). Вплоть до пенсии он работал в муниципалитете, ведая некоей сферой благоустройства, – но с юности грезил об адвокатской карьере. По каким-то причинам этого не произошло, и лишь в преклонных летах он обрел некоторую возможность воплотить эту свою, казалось бы, несбыточную теперь мечту в жизнь. Я не стал спрашивать, в каком из университетов он обучался. Сам же Донован, в ходе одной из последних консультаций, сказал мне, что первые экзамены и зачеты он сдавал заочно, а потом «занимался, как все студенты». С получением звания юриста он не стал обзаводиться частной практикой, да и не искал такой возможности. А поскольку всегдашним его желанием было – обеспечить небогатых, а потому совершенно беззащитных людей методами, мало-мальски надежными в борьбе с корпоративными системами (в том числе и с господством адвокатских контор), он избрал самую, по его мнению, уязвимую группу: тех, кто не обладает собственным жильем и вынужден арендовать его от хозяев-домовладельцев. Около двух лет Донован изучал подзаконные акты, инструкции, судебные решения в намеченной области и разбирался во внутренней юридической кухне. Ко дню нашего знакомства он уже второй год исправно консультировал ответчиков по «квартиросъемным» делам – и почти всегда добивался успеха.

Отпущенные мне полгода я погасил досрочно, и уже в ноябре 2006 года вновь перебрался в симпатичную мне Асторию, Квинс (остров Лонг-Ай-ленд), где платить за посредственную однокомнатную квартиру уходило теперь столько же, сколько расходовали мы на нашу льготную манхэттенскую «двушку» (мне пришлось по вкусу это новое русское слово, вычитанное в каком-то детективном романе, которые Катя там и сям покупала, чтобы, по ее выражению, «не терять связи с родимой сторонкой»).

На значительной части асторийских улиц можно было оставлять автомобили, которые здесь были много полезнее и употребительней, нежели на острове. От нашего Lexus’а, приобретенного Катей на аукционе всего за несколько месяцев до ее госпитализации, я благополучно избавился, а на часть вырученных денег взял себе у торговцев подержанным автотранспортом на одной из площадок по Western-бульвару чистенькую, с умеренным пробегом, доставленную, как меня уверяли, из Пенсильвании, черничных оттенков «Хонду Аккорд» 2004 года сборки.
Мешки с Катиными носильными вещами я, не разбирая, отнес в приемный пункт Армии спасения.
Если прежде мы занимали квартиру в районе исторической торговой улицы Стейнвей, то на этот раз я поселился на улице 19-й, поблизости от места слияния рек Восточной и Гарлемки (так прозвала ее Катя), предваренного обширным старым сквером, разбитым в промежутке от циклопических опор упомянутого выше моста Трайборо и оттуда длящимся к северу до иного, железнодорожного, моста, переброшенного через протоку Хелл Гейтс, т. е., Врата Адовы. Изначально сквер носил имя одного из тогдашних мэров, потом звался Восточнореченским, а ныне – Асторийским парком.

Почти ежедневно, в любую погоду я совершал прогулки по высоко проложенному прибрежному бульвару, наблюдая, как небольшие, но мощные буксиры – ярко окрашенные и забавно усеченные, отчего казалось, будто по реке плывут этакие «полкораблика», утратившие всю кормовую часть, – волочили (или толкали перед собой) здоровенные неряшливые баржи, груженные строительными материалами. Река была весьма полноводна и хороша, со скальными порогами, но смотреть с набережной на самый берег ее я избегал: он был завален грудами разнообразного мусора – от пришедших в негодность унитазов, причудливо изувеченных кроватей, иных утративших первоначальный облик и название фрагментов людского обихода до постоянно подбрасываемых пищевых отбросов, служивших снедью грубым крикливым чайкам и молчаливым робким крысам, принадлежащим к распространенному в здешних краях изводу – мелкому и темно-серому.

Мосты Трайборо и Врата Адовы отклонялись вправо, проходя над островками Рэнделла и Варда, а буксиры – порожние и с прицепом, – забирая налево, выплывали по Гарлемке на широкую Восточную Реку, к дальним причалам острова Манхэттен, эллиптический выгиб которого был круто повернут ко мне тыльными стенами домов, что стоят на его 90-х – начальных 100-х улицах: там, примерно в полумиле от меня, всё было закатно, смазанно, с живописными потеками и отколами штукатурки: кофе с неразмешанным молоком, ржавчина, маренго, кое-где малиново-черное вяленое мясо.

Но эти гигантские строения, некогда смутившие впечатлительного Владимира Галактионовича Короленку, эти колоссальные зиккураты, усеченные пирамиды, ступенчатые прямоугольные выросты, сталактиты, друзы, римские термы и палаццо (наподобие того, где поминали мою Катю), увеличенные в десятки раз в сравнении с прототипами, – всё это вовсе не представляется мрачным, грозным, зловещим и нисколько не подавляет, как иногда принято говорить и писать. Прибавить к тому, что они, т. е. названные объекты, давно уже не внушают никакого восхищения техническими возможностями человечества; тем более что наше пышное манхэттенское великолепие было закончено возведением по крайней мере три четверти века тому назад – и по тогдашнему обыкновению обильно украшено нарочито сумрачными и томными поделками: металлическим и стеклянным литьем, разнообразной измышленной геральдикой, лепниной, ковкой и цветной штукатуркой.
Наши «небоскребы» – или, как звались они прежде, наши «тучерезы» – они кажутся уютными и печальными, пожалуй, даже смиренными, добродетельными – и – необычайно рано состарившимися. То ли наш остров таил в себе зародыш прогерии [11] , то ли из его жизненного цикла была чудесным образом выпущена серединная стадия: за отрочеством последовала кратчайшая бурная молодость – и за одну-две ночи ее сменила протяженная стадия увядания, в которой мы теперь пребываем.
Та энергическая, будто бы победительная мощь, некогда взметенная на клепаных балках прямо от грунта в небеса, убежденная в том, что завтра будет еще лучше, а послезавтра – и совсем зашибись, – она куда-то ушла, расточилась, стала непредставимой и невоспроизводимой; но при этом всё обошлось без приступов отчаяния и гнева, без хлопанья дверьми, без падения с потолков изящных, в виде латунного переплетения орхидей и полевых лилий, люстр.

Быть может, есть только легкая растерянность во взглядах моих компатриотов.

И хоть изредка и взревывают желтые наши таксомоторы, ведомые суровыми сикхами в чалмах, а жизнелюбивый молодой негр, одетый в черную майку-балахон с серебряными изображениями танцующих скелетов и в особенные портки с мотней пониже колен, громко напевает похабную песню, при этом чуть ли не расталкивая широкими плечами встречных-поперечных, – всё это напрасно.

Кстати, сикхов становится всё меньше и меньше, да и этот озорной негритянский парубок, какие еще сравнительно недавно подвизались у нас на острове тысячами, теперь едва ли не в одиночку обслуживает значительные серединные участки Манхэттена – прибл. от магазина Bloomingdal’ на восточной стороне Lexington и 59-й улицы и аж до почтового отделения на 90-й и 3-й авеню. Поэтому мы встречаемся с ним так редко.

Всё, т. с., миновало, и остров Манхэттен, сам того не ожидая, неведомо как, но обрел вожделенный покой; тихо осклабясь, он спит-спит-спит смертным сном; он окрашен в приятные глазу тусклые тона подгоревшей шоколадной пенки, нечищеных глазурованных горшков, он покрыт лиловыми, с радужностью полупрозрачными налетами, какие возникают иногда на старом, непромытом оконном стекле.

Отметим, что манхэттенские постройки довольно хрупки. Потому-то над прохожей частью улиц в самых чувствительных местах установлены дощатые и фанерные навесы, с намерением уберечь нас от повреждений, которые могут быть причинены обрушением с высоты частиц всего того, что нами уже перечислялось или только еще будет перечислено. Эти навесы вдобавок препятствуют бессмысленному засматриванию в горние области. Да и что мы смогли бы там увидеть? Ведь наши химеры (в отличие от химер европейских, они непременно заняты каким-либо делом, вроде чтения книг, раскуривания трубок или хотя бы уничтожения кошек), наши индустриальные грезы, вроде опутанных электрическими проводами локомотивов, наши мозаики с изображением загробной жизни индейских племен – они находятся на уровнях не ниже 20-го этажа, так что наблюдателю в принципе невозможно избрать подходящую позицию и полюбоваться их красотой. Когда-то, в эпоху открывающихся окон, мы могли как следует наглядеться на занимательный вид украшений домов соседских. Но сегодня это не так доступно и никому не интересно. Зато, взойдя в парадное, собственно, только приблизясь к входным дверям, а затем находясь уже в прихожей и далее – в лифте, мы можем быть вполне уверены, что дверные ручки, перила, витражи и решетчатые створки воротец, ведущие в лифт, – исправно повторяют, в своем, конечно, пропорционально уменьшенном роде, то, что мокнет, сохнет, покрывается патиной, трескается, слоится и ссыпается известковой трухой на внешние поверхности навесов, за пределы которых мы, что бы то ни было, глазами не достигнем. Но и внизу недурно. Здесь нет или почти нет гадкой запущенности и смрадных отбросов, какие мы только что обнаружили на асторийском берегу Гарлемки. Во всяком случае, они незаметны. Есть лишь позволительная в пожилых бездетных семьях опрятная затрапезность, допустимая замусоленность; здесь устали от погони за недостижимой чистотой помещений. А если зайти в Центральный парк, лучше всего с восточной стороны, сквозь так хорошо знакомые мне Инженерные ворота, т. е. на уровне «музейной мили», чтобы после долго-долго идти вниз, хоть бы и до самой до 57-й, то становится еще лучше. Вокруг Водного Резервуара им. Жаклин Кеннеди-Онассис в том или ином направлении бегут с оздоровительными целями мужчины и женщины всех возрастов; под мостовой аркой, что напротив музея Соломона Гуггенхайма, играет на ярко надраенном саксофоне нагловатый нищий; скверно играет; но нужды нет: облагороженные и усиленные бетонными сводами звуки старинной кабацкой песенки становятся полней и объемней – так что прохожий, исподволь охваченный залихватскою хмельною печалью, сперва начинает ритмически вскидывать головой, а затем подпевать: Saint Louis mornings… And when the sun goes down… it’s my native town… – хотя, конечно же, саксофон – неподходящий инструмент для этого случая, здесь нужен кларнет Сиднея Беше, a родной город прохожего – совершенно другой [12] .
Но примечательнее всего в парке – это ряды именных мемориальных скамеек. Скромные, неширокие, окрашенные в цвет темной древесной листвы, они несут на своих спинках металлические таблички с гравировкой: «Здесь любил отдыхать незабвенный Джейкоб Кушнэр; в память его – от любящих детей и внуков», «Здесь часто сиживали теплыми вечерами незабвенные Эва и Эллиот Фридмэн; да будет благословенна их память – от семьи», «Здесь отдыхал от своих неустанных трудов мой незабвенный супруг Грегори Голдстин, так много сделавший для своего района». Впрочем, большинство надписей не содержат распространенных объяснений: «В память судьи Бенжамина Стерн; наших родителей Мэри и Чайма Гиндэсс; Абрахама Пулски, Энн и Барри Корчмэр» и проч. И представляется, будто бы с каждым днем этих скамеек становится всё больше и больше. Они проникают в каждую аллею, где их приходится устанавливать в два ряда – напротив друг друга; они окружают каждый здешний водоем и каждый фонтан, каждое крупное дерево; наконец, двойные ряды их протягиваются вдоль всех главных улиц и проспектов острова Манхэттен, от Челси вплоть до Гарлема, – где за их сохранностью было бы почти невозможно уследить. Становится тесновато; и если бы не заметное падение числа прохожих и проезжих в нашем и без того переполненном городе, дальнейшая установка мемориальных скамеек вступила бы в противоречие с правилами уличного движения. Многие, однако, удалось разместить по станциям метро, а впоследствии – вдоль всех рельсовых путей в тоннелях, у самых стен, для чего стандартную ширину сидений пришлось уменьшить на сколько-то дюймов. Таблички с именами усопших то посверкивали в мерцающем желтоватом свете коммуникационных подземелий, то вновь погружались в темноту.
Таков остров Манхэттен.

– …А почему они повторяют? – перебила меня Сашка, одетая в свой красный ленинградский плащ, т. к. погода была пасмурной: от воды поддувал северо-восточный сырой ветер, а кое-где при корнях деревьев даже оставались нанесенные под утро остаточные снеговые вкрапления.

На протяжении нашей сегодняшней прогулки она впервые позволила себе подобную вольность – приостановить мой монолог, который оттого был столь продолжителен, что состоял из накопляемых мною со второй половины 70-х годов прошлого века отрывочных ремарок, замечаний, наблюдений с комментариями по поводу всего того, что я когда-либо увидел на острове Манхэттен или еще где бы то ни было, счел достаточно важным – и приберег для Сашки Чумаковой.

Признаюсь, она неизменно сопровождала меня во всех моих перемещениях; куда я – туда и она. Всё это я уже не раз ей показывал и, разумеется, рассказывал на ходу. Я и теперь не был убежден, что она слышит мои заметы впервые; мне приходилось тщательно удерживаться от – по видимости, неуместных – оборотов из числа «вот, помнишь…» или «в прошлый раз, когда мы…», – впрочем, несколько раз что-то подобное всё же прорвалось, но то ли не было замечено, то ли воспринято как должное.

Что значит «они повторяют»?

– Ну, вот эти орнаменты, узоры… Ты же сам сказал.

– Эпоха такая была, Сашка. Предпринималась последняя попытка восстановить утраченную гармонию. Любая одежка, любые безделушки, парфюмерные флакончики и тюбики, всякого рода пряжки на башмаках, любая мелочь – всё исходило из общего эстетического единства. Соответственно, дверные ручки, выключатели, краны, радиоприемники, кухонные плиты, радиаторы на автомобилях и, понятно, архитектурные формы – всё к одному. По иерархии величин.

– Как прекрасно… – И Сашка задышала.
Я без труда мог распознать Сашкино дыхание – оно было в точности таким же, что достигало до меня в 1965–1966 годах; т. е. невесомо-летучее, прерывистое и всегда тревожное, но тревога в нем была не к беде, а к недоступной мне – и не для меня предназначенной – радости.
Она как будто намеревалась продолжить свои расспросы, но голос ее был совершенно заглушен лязгом и гулом: на мосту Врат Адовых показался длинный товарный состав. Вибрация, им распространяемая, передаваясь от рельсовой колеи к стальным конструкциям, а от них – к бетонной опалубке, затем охватила невысокую ограду, на трубчатый бордюр которой я опирался ладонями, а напоследок спустилась до уровня грунта – и сотрясла асфальтовое покрытие пешеходной дорожки. Амплитуда этих волновых колебаний была поистине ничтожной, но и мои руки, и ступни ног всё же восприняли их – отчего я, слегка отпрянув, произвел несколько мелких шагов, лучше сказать, засеменил в сторону от реки.

И на этом наша беседа прервалась.

Подобные встречи с А.Ф. Чумаковой не выбивали меня из колеи. Напротив, непонятным образом они утверждали во мне уверенность, что щадящий режим существования, который я помаленьку научился не нарушать, – себя оправдывает.

Основу этого режима составило старательное воздержание от хоть сколько-нибудь резких душевных движений, производящих во мне злокачественную ментальную вьюгу. А соблюдению принципа воздержания способствовала частичная утрата свойственного нам, русским, специфического ощущения безнаказанности.

На протяжении веков его питало господствующее в нас расширительное, а потому ошибочное толкование популярного теологумена «Бог всё видит». Даже признавая его бесспорно доказанным на практике (что, кстати, не более чем допущение), из него нельзя заключить, будто бы этой способности/свойства всевидения/всеведения непременно сопутствует постоянное Божественное сочувственное сопереживание наших обстоятельств и Его деятельное в них столь же постоянное со-участие.

Парадоксально, что по мере ослабления зависимости от религии и церкви – и даже ослабления самой церкви – наша ложная установка не только не ослабевала ей вослед, но, напротив, укреплялась. Т. е. наш национальный оптимизм не пострадал. Едва ли не решающую роль в этом сыграл характерный для нас порядок управления, усиленно воспитывающий и поощряющий нашу убежденность, что случиться с нами чему-либо непоправимому – не попустят. Нас чем-нибудь, да накормят; нас как-нибудь вылечат. И, главное, нас будут утешать, сурово и нежно уговаривать не отчаиваться, а мы будем сучить ножками-ручками и не соглашаться. Так оно и было. Мы хамили начальству и писали на него жалобы в сатирические журналы, а то и в Организацию Объединенных Наций; мы требовали наших месячных отпусков непременно летом, а чуть что – швыряли на стол начальника заявления об уходе; стуча кулаком и матерясь, мы требовали выдать нам трудовую книжку – отлично зная, что без работы не останемся и нам взамен отброшенного непременно предложат другое место. Мы с жестокой обидой перебирали отводимое нам даровое жилье – учитывая, что никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не выставит нас на улицу.

И, повторюсь, именно так оно и было, мы не заблуждались.

В самом крайнем случае, если уж не помогало ни хамство, ни «Крокодил», ни Аркадий Райкин с Тарапунькой и Штепселем, – тогда мы шли на могилки Ксении Петербургской и Матроны Московской, где со слезами требовали того же, чего нам не удалось выбить у директора и премьер-министра.

Ужас положения состоял в том, что вожделенная помощь откуда-то приходила. Но мы не бывали уж слишком поражены этим обстоятельством, и наше ощущение безнаказанности оставалось неповрежденным.

Потому мы были уверенны и беззаботны. Нам дозволялось без опасений отмахнуться от всего, что зовется у нас житейскими дрязгами, – и сосредоточиться на жизни творческой. В этой области мы добились невиданного благосостояния. Мы могли позволить себе любые душевные траты, душевные буйства, роскошества и кутежи, крутые душевные повороты и сложнейшие извивы, в которых уважительно и с одобрением разбирались поэты, а в трудных случаях – местные комитеты профессиональных союзов и районные психиатры.

Мы могли любить и страдать сколько угодно, без ограничений, когда заблагорассудится.
Если же нас что-либо особенно не устраивало, мы, устами всё тех же поэтов, грозились «Творцу вернуть билет», будучи убеждены, что в этом случае Творец и его полномочные представители нас услышат, необычайно взволнуются и так же, как начальство земное, станут всячески уговаривать нас не огорчаться и положить билет обратно в бумажник.
С некоторых пор мне стали понятными причины, по которым выражения вроде «широкая душа», не говоря уж о «великодушии», имеют у нас значимость безусловно положительную. Удивляться здесь нечему: откуда нам было знать, что душа обязана быть маленькой и узкой, если никто не пояснил нам, что наше существование есть привилегия? Что разрешение на существование (лицензию) необходимо регулярно подтверждать и возобновлять по строго определенным правилам, каковые правила могут быть изменены без нашего ведома? И в этом безостановочном, непрестанном процессе подтверждения и возобновления лицензии на существование – человеческое существование и заключается всецело, до самого конца, отчего ни на что другое у лицензиата никаких возможностей и средств не остается. При невнимании к установленным правилам, возникающем как следствие нашей опрометчивости, или по забывчивости лицензия на существование оказывается просроченной, за что мы, сколько нас ни на есть, сверху донизу, подлежим штрафам и санкциям. При нарушениях, суть которых заключается в понятном тяготении обладателя лицензии к возможно более полному использованию указанных в ней привилегий, эти последние могут быть так или иначе ограничены. Но нарушения, допущенные по злому умыслу, сводящиеся к подрыву самого принципа лицензирования, в конечном итоге всегда приводят к аннулированию лицензии на существование как таковой. Достаточно даже подозрения в том, что мы способны на нечто в этом роде. При этом никаких предупреждений не последует, ибо резонабельный, или, как теперь выражаются, вменяемый, предсказуемый лицензиат на подобные проступки неспособен, а невменяемый/непредсказуемый на лицензию (на продление ее) претендовать не может.

Обстоятельства, на которые мы здесь вкратце указали, ни в какой из своих составляющих не относятся к категории предметов для обсуждения. Предполагается, что всеобъемлющая «невербальная» договоренность в этой области давным-давно достигнута. Упоминать о названных мною обстоятельствах крайне затруднительно. Дело здесь не в запретах, гласных или негласных, а в этой самой невербальности: нет таких слов и/или категорий, которыми/в которых бы описывалось означенное положение. Мне пришлось как следует повозиться, чтобы о нем рассказать, вернее, хоть как-то указать на него – да и то в самых общих чертах.

Но полно. Что греха таить? Каким я был, таким я и остался [13] . А частичное понимание того, что «малодушие» не является синонимом «трусости» (и антонимом «храбрости»), как было внушено нам с молоком матери, а есть лишь буквально-точное описание-характеристика ситуации, в которой существуют в цивилизованном мире миллионы и миллионы лицензиатов, научило меня душевно умаляться/поджиматься и не позволять себе непозволительного в данных условиях. Врожденного ощущения безнаказанности я до сих пор не утратил, но оно как бы ускромнилось, перестало быть абсолютным. Оборудованная во мне действующая модель малодушия в натуральную величину не смогла бы, конечно, работать в постоянном режиме, но этого от нее в моем случае и не требовалось. Достаточно было при необходимости запускать машинку ненадолго и желательно не на полную мощность. Приходилось проделывать это вручную, т. к. автоматического (врожденного) стартера к модели не прилагалось. К этому я быстро привык.

Мост опустел, отчего и он сам, и то, на чем его закрепили, утихомирилось, перестав громыхать и сотрясаться. Свою прогулку я продолжал в одиночестве. Сашка ушла.

Проверяя себя и так и сяк, я удостоверялся, что мои ноги практически не утратили ничего от их врожденной прочности и силы, в брюхе моем царит природное здоровье, а руки отмахивают свободно, то напруживаясь, то распускаясь.

– Ты довольно выносливый мужик, Николаша, – говаривала моя Катя в первые годы нашего брака. – Ломом тебя, конечно, убьешь, но если этим специально не заняться, сам ты долго не угомонишься.

Думаю, что правильнее было бы говорить не о выносливости, но, м. б., о своеобразной емкой вместимости, унаследованной мною от крестьянских предков. Два городских поколения Усовых и Закачуриных (девичья фамилия моей матери) успели потрепать только наше непосредственно телесное устроение, тогда как эта свойственная нашему брату вместимость области чувств – сбереглась без особых утрат. Мы были и оставались емкими. И могли вместить всё, что измысливало наше правящее сословие, веками кормленное то нежным и деликатным, то острым и пряным, поенное то шампанским, то бордоским, увлеченное то ночными оргиями, то ночными же политическими и ведомственными совещаниями и потому днем – вяловатое. Барщина так барщина, отруба так отруба, хутора так хутора, коммуны так коммуны, фермы так фермы, законы рынка так законы рынка – вне зависимости от того, какой смысл вкладывался во все эти и какие угодно нелепые слова. Повторю вслед за Катей: оно – свое, а мы – свое.
Пуще того. Мы были в состоянии вместить в себя и самоё правящее сословие, принять от него любую начальственную должность, с той лишь разницей, что оно, правящее, могло быть единственно собой, а мы – и собой, и – в придачу – начальством.
Впрочем, и Сашка Чумакова могла вместить всё.

С недобрым, злорадным умилением глядя вслед уходящей Сашке, я поймал себя на безостановочном повторении нелепых укоризн вроде «ага, теперь повадилась, раз Кати нет, вот ты и зачастила, где ж ты раньше была, Чумакова? Ты раньше-то где была?! А теперь с утра за мной увязываешься? Зачем? Лучку зеленого захотелось?»

Эта последняя фраза, несмотря на кажущееся ее безумие, была много осмысленней всего предыдущего. Если бы прогулка происходила летом, я наверняка двинулся бы в направлении близлежащей полянки, чтобы нащипать себе свежих перышек черемши, вернее – лука-резанца, иногда несправедливо относимого к разновидности дикого чеснока, неведомо откуда занесенного в Асторийский парк и весьма исправно в нем закрепившегося.

Но на дворе стоял декабрь. Зимой прогулка по набережной, как правило, имела своим завершением перекур на скамье у мемориала в память воинов из графства Лонг-Айленд-Сити, на полях сражений Первой мировой войны 1914–1918 годов за свое государство живот свой положивших. Чуть щербатую стелу массачусетского гранита с выбитой на ней символической фигурой богини победы с мечом и лавровой ветвью дополняла трогательная эпитафия на пьедестале: «НAтъ больше той любви, какъ если кто положитъ душу свою за друзей своихъ (Io, 15; 13. Привожу в переводе с английского оригинала по русскому синодальному изданию Нового Завета). В дни нашего первого пребывания в Астории буквы на пьедестале отчетливо поблескивали, тогда как сейчас они представляли собой прерывистые углубленные тени. Их значение угадывалось мною по памяти, но человеку постороннему прочесть без запинки начертанные здесь слова Евангелиста было бы при таком освещении затруднительно.

Мои денежные дела находились в неустойчивом положении.

Никаких накоплений и сбережений у нас, в сущности, не было, за исключением закрытого счета, на который складывалось то, что мы не успевали потратить от очередной получки, а затем – за отпускные наши месяцы, обыкновенно июль и февраль, которые мы проводили в Европе (Франция, Испания, Италия – с наездами в любимый Катей Лондон и любимый мною Мюнхен).

Пенсии, которая должна была стать минимальной, равно и полного пособия по старости мне предстояло дожидаться более четырех-пяти лет. Мой заработок сохранялся покуда прежним, хотя в редакциях нарастали сокращения среди вольнонаемных.

Меня не обижали, но, однако же, шутливая болтовня о «нашем Николаиче», которого-де «рано провожать на заслуженный отдых», обиняками частенько сводилась к озабоченным высказываниям старшего редактора Марика Ч-ского – любителя и знатока молодежной субкультуры советских 60-х, составителя словаря российского городского арго: «Чувак, нас башляют по убывающей».

С нового фискального года я мог условно рассчитывать на свои обычные 25–30 тыс. годового заработка, и это не означало, что я был гарантирован от неприятных сюрпризов. Мне и без того приходилось изворачиваться, чтобы придумать какие-то новые области, пригодные для моих материалов. Так, я затеял программу «Обзор украинской периодической печати: культурная жизнь Украины», которую, по предложению редактора, «генерализировали», отчего ее сосредоточенность исключительно на культуре исчезла. Я свободно читал и понимал «мо́ву», хотя, как уж отмечалось, писал на ней далеко не всегда без ошибок. Поэтому я рассматривался редактором как до некоторой степени эксперт, натуральный носитель языка. Компанейский и смешливый Марик при встречах у него в кабинете иногда просил меня почитать ему вслух какую-нибудь из обрабатываемых мною статей в оригинале – и спустя минуту-другую принимался безудержно хохотать, повторяя какое-нибудь забавное для его ушей словцо, а то и целый оборот. Всё же приятельские наши отношения не были и не могли быть порукой на дальнейшее. Но и при наилучшем исходе, за вычетом налогов, стоимости жилья, которая, не забудем, по истечении моего договора с наследниками г-жи M…ck должна была принять свой настоящий размер, содержания автомобиля и медицинской страховки, на руках у меня вскоре должно было оставаться ощутимо меньше половины вышеназванной суммы. Существовать на эти деньги было бы затруднительно. Утешало то, что на закрытом счету обнаружилась солидная сумма в 55 с лишним тысяч; проценты на нее, впрочем, были крошечными.

Это означало, что я мог быть относительно спокоен. Если в редакции от меня не откажутся, я буду вынужден снимать со счета не более 5–7 тыс. в год. Продолжайся всё в том же духе, я нимало не стал бы беспокоиться: навряд ли мне предстояло далеко отойти от 70–75-летнего рубежа, поэтому денег должно было хватить, – к тому же стариковское медицинское обслуживание, а затем и минимальное возрастное пособие мне гарантировались. Но это были расчеты без хозяина: я вполне допускал, что мой журналистский заработок вскоре сократится и его достанет разве что единственно на квартирную плату, которая также неизбежно и стремительно пойдет вверх.
Поэтому я счел за лучшее загодя обсудить положение с нашим давнишним бухгалтером-налоговиком – или «наложницей», как предпочитала каламбурить моя Катя, – разбитной уроженкой Днепропетровска Миленой К-с, чьи дом и канцелярия располагались в Бенсонхерсте, Бруклин.
До Нового года оставалось совсем немного, а предшествовало ему западное Рождество. Не желая копить в себе раздражающую меня неопределенность, я сговорился с Миленой о встрече на послеобеденные часы 20-го числа декабря (сужу по отметке на позапрошлогоднем настенном календаре).

Прежде я бывал в Бруклине не реже, чем дважды, а то и трижды в месяц, покупая в тамошних магазинах «русскоязычные продукты» (и этой забавной формуле мы обязаны Кате), до которых она была большая охотница. Интересы ее сосредотачивались прежде всего на копченой и соленой рыбе, ржаном хлебе, глазурованных изюмных сырках и подсолнечном масле.

Сам я был ко всему этому доброжелательно безразличен, но предполагал всё же запастись к празднику российской рябиновкой и взять в одной из «русскоязычных» кондитерских привозной шоколадно-вафельный торт De2lice, какими всегда славился мой родимый город.

Квинско-Бруклинское шоссе было не слишком перегружено, поэтому до сосредоточия необходимых мне магазинов я добрался достаточно быстро. Но прежде чем отправиться в канцелярию Милены, я решил утолить голод в хорошо знакомой мне и, надо сказать, весьма примечательной «русскоязычной» харчевне.

Пристроив автомобиль в переулке, я затеял немного промяться: традиционной прогулки в Асторийском парке по моей занятости сегодня не состоялось. Путь мой пролегал вдоль улицы, застроенной красноватого кирпича двухэтажными особнячками с белыми лепными наличниками и таким же манером облагороженными фронтонами.

Одна из таких построек привлекла к себе мое внимание. По всему было видно, что здесь готовились к свадебному торжеству.
В ожидании новобрачных перед домом был установлен приличный случаю традиционный символ – переносная триумфальная арка, устроенная из белых металлических прутьев, обвитых искусственным газом и искусственными же цветами флердоранжа (fleur d’orange). Газовыми пуклями и флердоранжевыми венками были украшены и размещенные на приземистых постаментах у самого входа в особнячок гипсовые (или цементные) львы размером с крупного домашнего кота. Такие скульптуры очень часто – кое-где со второго дома на третий – попадаются в довоенных кварталах Бруклина или Квинса, т. е. в местах тогдашнего компактного расселения итальянцев и греков.
Арка была не особенно высока – и при виде ее я тотчас вспомнил, как Сашка-первокурсница, на тот раз почти случайно встреченная мною возле университета, в сумерках раннего октября, вся как бы вознесенная на цыпочках от счастливого исступления, читала мне своим низковатым голосом, чуть препинаясь, но твердо, не отказываясь ни от единой буквы, из только что выученной на занятиях Сафо: «Эй, потолок поднимайте, – О, Гименей! – Выше, плотники, выше! – О, Гименей! Входит жених, подобный Арею, – Выше самых высоких мужей!» [14]

Собственно, в таковом воспоминании не содержалось ничего дурного или вредного. Но едва оно распространилось во мне пошире, как тотчас мы с Сашкой сами пошли-пошли-пошли! сквозь эту арку, и при этом нас приветствовали свадебными возгласами и забрасывали какими-то мелкими цветами с пронзительно медовым, переходящим во вкус ароматом. Зрительно, а лучше сказать – сценически, это видение, вероятно, основывалось на известных эпизодах кинофильма «Крестный отец», тем более что кое-какие персонажи его проживали совсем рядом, в Бруклине. Мои мозги не могли бы независимо продуцировать подобные детали; и надо ли говорить, что Сашке формально руку и сердце я никогда не предлагал, да и не мог я тогда и помыслить об этом. Разве во всём том, из чего я тогда состоял, содержались направленные на Сашку некие матримониальные устремления? Боюсь, что нет. В каких словах я просил бы ее об этом? Что мог я предложить? Да Сашка и не пошла бы за меня, взыскуя жениха, подобного Арею, способного снести выпуклым буйволовым лбом и триумфальную арку, и потолок разом с плотниками.
В настоящих брачных церемониях я ни в каком качестве участия никогда не принимал. До отъезда мы с Катей только «расписались». А по прошествии недели от ее нью-йоркского крещения нас крайне скромно и сдержанно, в будний день повенчал тот же интеллигентный батюшка. Венцы над нами придерживали члены его приходского совета, которые намеревались провести в храме свое очередное собрание. Ради нас – притом что мы были знакомы лишь поверхностно – они любезно согласились прибыть загодя, несколькими часами прежде. Эти-то приходские чины и стали нашими свадебными гостями: мы предложили им вместе отобедать в ресторанчике «Дядя Ваня», декорированном копиями старых фотографий, где были запечатлены сцены из чеховских спектаклей.
На чужих свадьбах, куда я бывал изредка зван, мне доводилось появляться к самой трапезе, не зная по-настоящему, предшествовала ли ей брачная церемония, и по какому именно религиозному обряду, т. е. какую веру или разновидность ее предположительно исповедовали жених с невестой.

Мы прошли сквозь арку раз – я был в своем самом изысканном, цвета сигарного пепла, с мельчайшей антрацитовой искрой, костюме-«тройке», купленном «из посылки» в 1973 году, а Сашка – в кружевном, белоснежном и сливочном под фатой, – но вместо того чтобы войти в дом, нас как-то повернуло, и мы точно так же, под те же клики, осыпаемые цветами, пошли вновь; и вновь нас поворотило – и опять мы прошли под этой аркой. И здесь-то я стал подозревать, что в этой невинной и даже чувствительной, с приятной горчинкой мистерии, явленной пожилому и невеселому человеку, есть какая-то гнусность, подлость или, как теперь говорят, – стёб. Чуть только меня посетило это предположение, как скорость наших повторных перемещений и, соответственно, частота их катастрофически возросли. Нас переносило, словно мячики при игре в настольный теннис, когда в ней участвуют слаженные меж собой умельцы; торжественности и степенности как не бывало; кроме того, я осознал, что ростом я, пожалуй, не выше Сашки-невесты, и потому не гожусь в женихи, подобные Арею, – и это отлично понимает и Сашка, то и дело с обычным для нее лукавством посматривающая на меня из-под вуалевой дымки, и все окружающие, которые, как выяснилось, и швыряли нас туда-сюда – с бешеным, икающим хохотом и глумливым визгом. А издалека к нам неудержимо приближался настоящий жених. Он действительно был выше самых высоких мужей, действительно подобен древнему богу войны, и мне нечего было ему противопоставить. Разумеется, Сашка дожидалась именно его. Он и должен был властно провести ее под аркой и скрыться с ней в доме, где всё уже было готово для брачной ночи. А я – как я затесался на эту свадьбу? как я попал в это положение? как не остерегся?

Мое видение продлилось буквально несколько мгновений. Я почти не замедлил шагов, но лишь слегка потоптался возле этого злосчастного красноватого домика.

За ним следовало сравнительно крупное по масштабам этой части Бруклина четырехэтажное здание, с торца имеющее в своем основании скругленный, с овальной выемкой, угол, который выходил на перекресток, могущий даже быть названным маленькой, неправильной формы площадью. В выемке помещалась дверь, что вела в ресторан-кухмистерскую «Паша». Поскольку совсем рядом, по обе стороны от «Паши», действовало сразу несколько восточных харчевен – не то ливанских, не то израильских, не то турецких, – где подавали жаренные в кунжутном масле кругляши из сильно наперченного бобового теста, называвшиеся «фалафел», это же тесто в сыром виде, замешенное (судя по запаху) с толченым чесноком и сильно разбавленное соусом тахини, тушеные баклажаны, куриные шашлыки, шварму и тому подобную снедь, – мне постоянно хотелось посоветовать владельцам нашей кухмистерской поставить заметное ударение на первом слоге ее названия: «Па́ша», чтобы не прослыть «Пашо́й». Но шутку мою наверняка бы не поняли, тем более что по-английски кухмистерская звалась “Paul”.

У «Паши» всё было аппетитно и странно. Он предлагал совершенно особое смешение блюд советской домашней и ресторанной кухни 50-х годов прошлого столетия – с ощутимым южнорусским уклоном. При этом деликатесы отпускались продавщицами-официантками в белых передниках и с кружевными наколками, обладательницами необыкновенно полных ног и таких же лиц, устроенных кто под молодую Раневскую, кто под Целиковскую, кто под Быстрицкую, кто под Нонну Мордюкову. Я бы не распознал их всех, кабы не раскрашенные фотографические портреты, развешанные в фойе кинотеатров моего детства.

Эта невероятная стильность, соблюденная без малейшего упущения, появлением своим в бруклинской кухмистерской была обязана не усилиям дизайнеров, но абсолютно закономерной случайности. Речь идет о самодостаточности – и непрерывном бессознательном воспроизведении культурной материи, в которой пребывали, «не выныривая» из нее, все те, кто имел хоть какое-нибудь касательство к заведению «Паша»: ее владельцы, ее служащие и ее посетители. Причем состав этой материи был до того могуч и устойчив, что она – даже в прямом соприкосновении с материями иными, в своем роде не менее мощными (взять хотя бы переезд на другое земное полушарие), – как бы не замечает их, ни в чем не реагирует на гротескное соседство, в котором по каким-то обстоятельствам оказалась.

Не претерпев ущерба ни на йоту, Пашино меню было создано и сохранено в условиях простейшей североамериканской забегаловки, какие можно встретить через каждые полмили от Фрихолда и Фармингдейла, штат Нью-Джерси, до Гардинг Грова и Тарзаны, штат Калифорния. Вообразите себе пласты запеченной с травами лососины и семги, неряшливо сваленные в одну из ячей тусклого, в пятнах стального прилавка; золотые короткие веретена котлет по-киевски, которые подогреваются в старой микроволновой печи, а оттуда – выкладываются на пластмассовую тарелку, разделенную перепончатыми выступами натрое, – наибольший из отсеков заполняется прекрасно приготовленной томленой картошкой с маслом и укропом, а последний, поменьше, – изюмным пилавом. Закуски, включая маринованные опята, соленые грузди и хрустящие, полупрозрачные, малахитовых оттенков огурцы, свежий салат из помидоров с дробленой брынзой, загружены по ячеям иного прилавка – с охлаждением. Прилавок, словно железнодорожный мост над Адовыми Вратами, пропускающий поезд, непрестанно сотрясается и гудит, отчего огуречный рассол с растущими из него пожелтевшими ветвями укропа покрывается мелкой рябью.

Спиртное можно было приносить свое.
Но моя рябиновка осталась в багажнике, и к тому же после присутствия на бракосочетании Сашки с богом Ареем полдничать мне решительно расхотелось.
Бухгалтер, с которой мы могли позволить себе беседу полностью доверительную, посоветовала мне подумать о получении SSI (пособия по инвалидности), что принесло бы мне и медицинское страхование, и – впрочем, копеечные, – ежемесячные выплаты. Предстояло еще найти и утвердить дозволенное законами сочетание SSI с источником (источниками) основных моих доходов, но Милена полагала это делом совершенно рутинным и выполнимым. Стоимость всех услуг она в точности назвать не сумела, но, по ее сведениям, всё, что только мне потребуется, должно обойтись не дороже 3–4 тыс.

– Это тебе за год окупится, ты и не заметишь, – заключила свою консультацию Милена.
Я взял у нее клейкую бумажную полоску с именем и телефоном рекомендованного лица, способного предоставить необходимые свидетельства. Никакими заболеваниями я не страдал. И всё же необходимость приватного сговора с посторонним меня не то чтобы пугала, но отталкивала. В известном смысле это порождало нестерпимые для меня с детства отношения бессрочной зависимости от чьей-то доброй воли, тогда как добрая эта воля, в свою очередь, подлежала бы зависимости от обстоятельств, неизвестно как могущих сложиться в обозримом будущем для нее самой. И хотя речь шла о широко распространенной пустячной негоциации, преимущества которой были самоочевидны, я не спешил воспользоваться советом Милены. Опасался я и упований на будущее: как благоразумный пушкинский Германн, я не желал расстаться с необходимым в надежде приобрести излишнее. Я сторонился и от того, и от другого разом.
Остается добавить, что к присоветованному Миленой врачу мне вскоре пришлось обратиться с просьбой о медицинском заключении, о чем будет рассказано в своем месте.

Мое знакомство с Джорджем Донованом продолжалось. Оно перешло в ограниченную дружбу немолодых мужчин, чья жизненная подоплека, условно именуемая жизненным же опытом, до того различна, что при всем их добром товариществе и взаимоуважении они, даже хорошенько выпив, в состоянии говорить только на самые общие темы, при этом называя вещи их самыми простыми именами. Джордж толком не знал, кто́ я и что́ я, – поскольку ему было не с кем и не с чем сопоставить и соразмерить ни того Николая Усова, каким он его узнал, ни другого Николая Усова, который представал ему из усовских же рассказов о себе самом. Любой из этих двоих – да что там! – любое из положений в усовских рассказах для своего уразумения Донованом требовали неисчислимых комментариев ab ovo, да еще и пояснений к этим комментариям, начиная от сотворения усовского мира.

Мне было немногим легче. Ни европейские, ни тем более собственно русские мои запасы по-настоящему помочь делу не могли. Применить их удавалось только на низовом справочном уровне. Спору нет, мои сведения (и представления) касательно мира, произведшего на свет моего приятеля Джорджа, намного превышали таковые же, что содержались в его седоватой, расчесанной по старинке на высокий пробор голове насчет меня/моего отечества; но отобрать из этих моих сведений самые те, что позволили бы, пускай в первом приближении, зато объемно и внесловесно, уразуметь, как же он живет , я был не в состоянии, потому что не знал, где и на каких полках моего, т. с., хранилища их следует искать.

Я ведал о нем ровно столько, сколько позволял усвоенный мною пресловутый local cultural code, – а стало быть, всего ничего.
Да и само это стремление – уяснить, понять ближнего – не порождено ли оно нашей извечной русской привычкой к душевным роскошествам? Но если это взаправду так, то почему не только пьяный русский, но и пьяный североамериканец, откуда бы ни был он, упорно повторяет: «Ты меня понимаешь?.. – …u’know what I mean, man?..» Впрочем, есть и примечательное различие: североамериканец зачастую снимает вопросительную форму этой сакраментальной фразы – и уверенно произносит: «Ты меня понимаешь/Ты знаешь, что я имею в виду». На чем зиждется его уверенность? Или это говорится из простой вежливости?
Однако мы соблюдали осторожность. Риск взаимного отчуждения был и так уж слишком велик: ведь не удержись один из нас от этого вопроса, – другой, по своим причинам, не сможет удержаться от негативного на него ответа :

– Нет, не понимаю.

Это оказалось бы чем-то совершенно излишним.
Достойно внимания, что ни я, ни Джордж, сколько бы дружелюбия ни накапливалось в нас по мере сидения в некогда облюбованном Джорджем ресторанчике немецкого толка, сколько бы ни было нами выпито, – мы ни разу не потеряли над собою контроль до такой степени, чтобы нечто подобное могло быть нами произнесено.
К начальному этапу нашего знакомства в мировом суде Джордж уже давным-давно разъехался с женой: формальный развод был им неудобен по каким-то имущественным соображениям. Их единственный сын, если я верно запомнил, обосновался в штате Мичиган, где заведовал отделением крупного тамошнего банка; о семье его и детях (т. е. внуках/внучках) ничего не говорилось. Это не было случайностью. Джордж избегал отождествления с естественной в его возрасте ролью престарелого отца взрослых детей, у которых имелось и свое потомство, – а стало быть, он, Джордж, являлся не только отцом, но и дедом. Я, по своему семейному положению избавленный от психологических коллизий этого сорта, всё же достаточно сознавал, какую разрушительную тоску они в состоянии нагнать на неподготовленного человека. И Джордж, и я вместе с ним невольно ребячились, вели себя в каком-то смысле залихватски, молодечески, так и сяк предъявляя друг другу (и окружающим) наши неповрежденные крепость и мужественность. С точки зрения внешнего облика мне это было много естественней и проще. Зато социальных оснований к тому больше имел Джордж: он сожительствовал с привлекательной пухленькой китаянкой – на вид лет тридцати пяти. Эта дама была мне с выраженным самодовольством представлена – и весь тот вечер Джордж с настойчивостью демонстрировал нашему ресторанчику свою будто бы неуемную чувственность, то и дело фривольно прихватывая и пощипывая улыбчивую азиатку.

Дома у него мне побывать не пришлось; впрочем, и сам я так и не собрался пригласить его к себе, иначе Джорджу пришлось бы сколько-то раз предлагать мне удобопонятные причины для своих отказов. Т. е. визит бы всё равно не состоялся, а я не стал бы настаивать.

Мы рассуждали о чем угодно. Если же в увлечении беседы, то ли под воздействием спиртного, возникало некоторое опасение, что высказанное одним собеседником косвенно содержит в себе неуместный призыв к пониманию, другому полагалось почаще и поразмереннее кивать, повторяя при этом: “Ага; во-во; вот оно как/I see [your point]; got you; really; yeap…” и тому под. Надо отдать справедливость Джорджу: он, по бо́льшей своей общежительности, был тем, кто ввел в обиход это удобнейшее нам правило. Мне оставалось только присоединиться. Зато Джордж был скорее склонен к эмоциям. Довольно часто, тяготясь моим косным, тихим оцепенением, т. е. единственно приемлемой для меня внутренней «стойкой», маскировать которую (в свободные от служебных занятий часы) я далеко не всегда старался, он с шутливым амикошонством громко ударял меня по плечу и всячески тормошил, произнося при этом простонародное “Holy shit, man! Come on – what’s gotten into you?!” (что, применительно к данному случаю, я позволю себе переложить следующим манером: «Ты че заглох? Прям’ как неродной, бля!»).

Притом же ему навряд ли пришлось бы по вкусу, если б я вдруг распоясался. Помню возникшую между нами неловкость при обсуждении модной внешнеполитической темы. Покуда Джордж, негодуя, пространно высказывался насчет каких-то бомбовых или ракетных ударов, от которых по преимуществу доставалось мирному населению далекой страны, я отвлекся от всегдашней моей сосредоточенности и вместо обычного «ага, вот оно как» ни с того ни с сего привел ему в ответ поговорку: «Бей своих, чтоб чужие боялись». Джордж произнес было “I see your point, уловил”, но не смог сдержать своего недоумения. Я стал было рассказывать ему о том, как в нашем дворе – и по всем прочим дворам – долгими летними вечерами завсегдатаи играли в домино словно престарелые кубинские эмигранты из района Little Havana – Малая Гавана – в Майами, – о, это было замечательно! – и если на то пошло, то я бы не отказался слетать к себе во двор на такой вот ностальгический вечерок: присесть за столик, дождаться, покуда дед Швыдун перемешает косточки, взять свои, провести, сколько уж повезет, партий, а как совсем стемнеет – попрощаться и улететь. И – это немаловажно – никто бы не спросил меня, где ж я пропадал, откуда появился и куда опять исчезаю.

– Yea, well, it’s extremely intеresting/чрезвычайно интересно, – закивал Джордж.

– …Но это к делу не относится, – отмахнулся я. – Сейчас нам с тобой много важнее усвоить что? – то, что при игре в домино вчетвером, как, скажем, при картеже, необходимо играть на партнера. Стоит тебе ошибиться и подкузьмить его, тотчас твои соперники издевательски скажут: «Бей своих, чтоб чужие боялись»…

– That’s great/здо́рово, – уважительно отозвался Джордж.

Но я не пожелал остановиться – и прибавил, что за пределами развлечений «своих», мирных, неповинных в собственном смысле нет и не бывает. А поговорка, в сущности, подразумевает тех, кого можно беспрепятственно бить. Так и до́лжно поступать, чтобы боялись «чужие» – а именно все те, кто недостаточно слаб, с кем нецелесообразно связываться. А к тому же бить хорошо – и если у тебя в запасе есть куча превосходных бомб и ракет и возможность применить их по назначению, то это лучшее снадобье – почище стволовой, генной и какой угодно терапии – от исподволь накопляющихся в тебе телесной и душевной неуверенности, хилости, дряхлости, т. е. старости. Признайся, мужик, ты разве не хотел бы разбомбить вдребезги, попалить дотла всё и вся, что следит за твоим гниением на корню и насмехается над тобой?! Разве ты не стал бы проделывать это всякий раз, когда представляется такая возможность? Никто не должен узнать, до чего же ты плох. Poke me and die [15] . И если такое стремление естественно и желанно для тебя и меня и кого угодно, то зачем же прикидываться, рассуждая о поступках политиков? Завидки берут?
– What you’ve said is quite intriguing, but, for my taste, a little bit too Stalinist/По-моему, то, что ты сказал, очень даже занимательно, разве что чуть-чуть отдает сталинизмом, – смущенно хихикнул Джордж. – Здесь мы с тобой кое в чем расходимся.
Итак, общение наше никому из нас впрок не шло. Но я оставался ему признателен за оказанную – действительно значимую и своевременную – помощь; в свою очередь, Джордж был искренне рад знакомству с образованным, порядочным, свойским (так он величал меня) парнем, чьи жизненные установки, – он утверждал, – ему во многом близки. Он также не единожды возвращался к тому, что хотел бы повидать моих русских друзей из интеллектуальных и творческих кругов. Возможно, в этой среде подвернется милая бездетная русская женщина не старше 40–45-ти, с выраженными славянскими характеристиками лица и фигуры; он мог бы содействовать ей в ее стремлении обосноваться в Соединенных Штатах. Я с осторожностью отнекивался: Джордж не поверил бы мне, скажи я ему, что в измышленные им русские круги я не вхож. От моего предложения купить билеты на Дворянский бал в гостинице New York Plaza он отказался. Позже я угостил его в русскоязычном заведении Samovar. Больше того, я с горячностью вызвался съездить с ним в Бруклин, чтобы поесть как следует: Samovar был известен своей посредственной кухней и скупердяйскими порциями. Поездка не состоялась. Вместо того мы побывали с ним в галерее Mimi Firzt на открытии выставки картин русских художниц. Я представил Джорджа знакомой кураторше – и это было все, что я смог ему предложить: немногочисленных посетителей вернисажа составляли либо сами художницы, которым было не до куртуазной болтовни, либо столь же занятые особы, говорящие исключительно по-английски и всецело сосредоточенные на выставленных здесь полотнах.

Недели две-три спустя – я не мог более заставлять себя видаться с моим практически единственным приятелем чаще – мы с Джорджем отправились в иную галерею, которой владел его младший друг и товарищ по убеждениям по имени Нортон Крэйг (Craige).

Я не бывал в ней прежде; но не однажды слыхал о том, что это галерея с постоянной экспозицией творчества заключенных и бездомных.

Галерея Нортона Крэйга располагалась в переулке, собственно, в междуквартальном переходе, отходящем в юго-восточном направлении от существенной манхэттенской улицы Delancey (Дилэ́нси), известной практически любому нью-йоркскому обывателю по давней присказке “fancy Delancey” (шик по-дилэнсийски). Затруднительный для дословного перевода смысл ее состоит в том, что на этой, кстати, весьма широкой и презентабельной улице некогда располагалось великое множество портняжных мастерских, а также лавок и пассажей, где велась купля-продажа дешевого и подержанного готового платья. Пошивом и торговлей здесь занимались выходцы из местечек, покинувшие Российскую империю в конце XIX – начале ХХ века.
Всё это постепенно истощилось и сгинуло, так что наряды с конфекционов Дилэнси едва ли отыщутся теперь и в самых фешенебельных магазинах по продаже retro-одежды.
Но кое-что из моделей “fancy Delancey” уцелело в галерее Нортона Крэйга.

Притом что звалась она «Икар», эта галерея была более известна в Манхэттене как «Шляпы» или «Старые Шляпы», т. к. чуть ли не до середины 60-х годов прошлого столетия это помещение принадлежало ателье головных уборов. В его единственной витрине пребывали нетронутыми две восковые головы на обтянутых сукном цилиндрических основаниях – женская белокурая и мужская с черными усиками шнурком. Женский образ был в накрененной на правую бровь темно-синей шапочке-«таблетке» с едва приспущенной вуалью; а на мужском сидела лихая «гангстерская», коричного цвета мягкая федора с заломом. Головы приходилось иногда поновлять. У хозяина было кому поручить эту тонкую работу: он лишь следил за тем, чтобы никакой отсебятины в сочетание красок не вносилось, и образы в головных уборах сохраняли поразительное выражение непоколебимой, томной безмятежности, которого в наши дни не встретишь ни у кого, будь то человек или манекен. Накануне карнавала в День Всех Святых головы убирали, а «таблетку» и гангстерскую шляпу Нортон Крэйг нахлобучивал на искусственные черепа, освещенные изнутри мерцающим электричеством. Черепу, носящему «таблетку», были приданы еще и «губки бантиком», для чего рубезки верхней и нижней челюсти подрисовывались красной помадой. В праздничные дни эта неприхотливая готика традиционно притягивала к себе компании молоденьких чернокожих девиц, которые, всякий раз подойдя к окну, взвизгивали от притворного ужаса – и с хохотом бросались в объятия друг дружки или своих кавалеров.

Ходили слухи, что будто бы Нортон является обладателем еще нескольких десятков упакованных в картонки головных уборов, произведенных модельерами бывшей шляпной в канун Великой Депрессии и не востребованных оставшимися без гроша заказчиками. Мне об этом ничего не известно.

Графику, созданную в исправительных учреждениях, Нортон Крэйг добывал у родственников заключенных – преимущественно жен и матерей. Как правило, эти рисунки были частью – или приложением – к письмам из тюрем. Работы узников, обычно выполненные шариковой ручкой с тонкими стержнями, отличала тщательная, филигранная техника при малых размерах, отчего разглядывать их надо было долго и с близкого расстояния. Изготовленные случайными любителями, которым, оставайся они на воле, не пришло бы на ум заняться изобразительным искусством – у них были другие увлечения, – экспонаты Нортона Крэйга обнаруживали если не художественный талант их авторов, то несомненный страстный порыв, свойственный наговору и заклятию. Чем подробней и настойчивей были прорисованы и неумело отштрихованы даже наиболее бесхитростные объекты, вроде женских грудей, ножек, причудливо сопряженных половых органов, тем большее приворотное очарование в них содержалось и тем настойчивей они приковывали к себе взгляд посетителя. От некоторых из этих картинок было невозможно оторваться без усилий: в них присутствовали выраженные симпатические свойства.

Кроме прелестных, но однообразных, начисто лишенных оригинального содержания «предметных каталогов», куда входили все основные части человеческого тела, годные для половых наслаждений, нередко встречались и достаточно сложные сюжетные композиции самого странного свойства. В настенной, открытой части экспозиции наиболее прихотливым из них делать было нечего, и Нортон помещал их в солидные кожаные альбомы с вытисненной бронзовой монограммой галереи. Так, мне была показана коллекция из двух дюжин писем заключенного, адресованных сестре. Автор их в мельчайших подробностях изобразил свое возвращение из тюрьмы к неверной супруге. По жанру это был своеобразный «немой» комикс, но мне он показался в чем-то сродни плетению сюжетов на античных вазах или символике на торсах наших профессиональных блатных, которых я достаточно повидал в молодости.

Привожу последовательное краткое описание данной серии.

Герой появляется внезапно. Его встречают охваченные ужасом домашние: сама изменница, ее любовник и пятеро детей: три девочки, из которых одна уже не ребенок, и двое мальчишек дошкольного возраста. Младенец женского пола лежит в своей кроватке; дитяти не больше шести-семи месяцев. Изменница пытается сделать вид, что необыкновенно рада супругу, но он резко отстраняет ее и она летит на пол; при этом заголяются ее соблазнительные ноги и одна из бретелек платья спадает с плеча, открывая сосок. Любовник мешкает, и герой наносит ему удар, от чего тот лишается сознания. Затем он привязывает обмякшее тело к креслу. Разрезает на бедняге штаны и холостит его. Окровавленный тайный уд соперника герой бросает в физиономию неверной жене, продолжающей полулежать на полу, упираясь затылком в угол. Перейдя к детям, которых он, возможно, отказывается признать своими, герой начинает с того, что вынуждает старшую удовлетворить его первую похоть. В дальнейшем им затевается оргиастический шабаш. Постепенно в него втягиваются другие действующие лица трагедии, за исключением умершего или пребывающего в беспамятстве любовника, неверной жены и младенца. Оргия всё длится, и в ходе ее герой поочередно убивает прочих участников, складывая их трупы у ног изменницы, так что она оказывается почти погребенной под чудовищной грудой. Напоследок, герой обращается к рыдающему младенцу. Он извлекает его из постели, берет на руки – и принимается подбрасывать. Вскоре малютка перестает плакать и начинает смеяться. Мы видим ее под самым потолком. Ее костюмчик покрыт кровавыми следами, оставленными на нем ладонями героя. Снова и снова подбрасывает он смеющееся дитя. Мы невольно ожидаем страшной развязки. Герой, придерживая несомненно чужого ребенка на сгибе левой руки, правой хватается за нож и подходит к изменнице. Та молит его о пощаде. Герой отдает ей нож рукоятью вперед. Она медлит, но вскоре принимает решение. Вскочив с пола, она вонзает лезвие в сердце кастрированного любовника. И наконец, герой и прощенная с младенцем в коляске покидают жилище, ставшее прибежищем мертвецов. На последнем рисунке все трое изображены со спины: муж и жена идут по пустынной улице, над которой восходит солнце [16] .
Помню, что я был немного озадачен, но позволил себе только поинтересоваться, во что станет этот альбом, хорошо ли расходятся такие картинки, кто их покупатели и тому под. На вопрос о цене Нортон не ответил, а насчет остального сказал, что галерея относится к категории бесприбыльных корпораций. Действительно, просидев до обеда в «Старых Шляпах», мы не дождались ни одного посетителя, хотя день был воскресным. Это означало, что продаж у Нортона нет практически никаких, а заработки ему идут от каких-то иных занятий, а может быть – от благотворительных фондов. Как вскоре выяснилось, я не ошибся.
Произведения узников, очевидно, составляли меньшую часть экспозиции. Основное место занимали работы бездомных. Эти-то работы Нортон Крэйг получал непосредственно от художников, которые, в большинстве случаев, создавали свои рисунки по его заказу.

Поскольку с галереей «Икар» косвенно связаны все дальнейшие события, вследствие которых я и предпринял свои записки, мы остановимся на ней и на ее владельце чуть подробнее.

Нортон Крэйг был рослым и здоровенным детиной, лет сорока с небольшим, а то и меньше. В нем чувствовалась, быть может, скандинавская, «варяжская» кровь; блондин, с исключительно светлого окраса голубыми глазами, в неизменной своей потертой каскетке с длинным изогнутым козырьком (род бейсбольной кепки), в застегнутой до последней пуговицы куртке и заправленных в низкие сапоги с темными латунными пряжками хлопчатобумажных штанах, он выделялся прежде всего внушительной и отдаленно-грозной медлительностью. Нашему уличному стилю (он же – стиль спортивного бара или клуба с распивочной и девицами), напротив, свойственна подчеркнутая бесшабашность мимики, телодвижений и, в частности, походки. Эта манера некогда считалась (и была) специфически негритянской, берущей свое происхождение от особого плясового ритма, который так легко и незаметно вселяется в сынов и дочерей черной расы и, всецело охватив человека, уже не оставляет его, покуда плясун не теряет (или сознательно не покидает) природной своей воздушности, которую не в силах преодолеть даже значительная тучность. Но сегодня воздушная разнузданность моторики (равно приобретенная и врожденная) практически утратила всякую зависимость от цвета кожи.

В обращении Нортона Крэйга отсутствовал даже самый минимум жестикуляции, вообще хоть какого-нибудь соматического сопровождения и подчеркивания произносимого: даже при самом оживленном обмене словами ни пальцы его, ни брови не изменяли той позиции, в которой застал их собеседник.

Само по себе выражение его мясистого, но довольно бледного лица, пробриваемого не чаще, чем дважды на неделю, представлялось скорее приятным именно своей ненавязчивостью, отсутствием намека на любую мыслимую гримасу оно ничего не провозглашало: ни каких-либо предупреждений быть поосторожнее, ни собственного – дурного или скверного – настроения, ни реакции на окружающее.
Однако даже самый легкомысленный встречный, наверное, не соблазнился бы на неблагопристойность или грубость по отношению к Нортону Крэйгу – не из прямой боязни, а потому, что весь облик его выводил подобные действия из пределов допустимого.
Насколько утомляла меня добровольная обязанность приятельского общения с Джорджем, настолько любопытен был для меня Нортон Крэйг. И он, казалось, испытывал ко мне добрые чувства. Я был радушно им принимаем всякий раз, когда бы я ни попадал в район Дилэнси, – а посещать его следовало, как правило, днем, не позднее трех-четырех часов пополудни, т. к. в сумерки Нортон отправлялся – цитирую – «навещать своих подопечных»: бездомный люд, из среды которого выходили его пасомые – создатели графических листов для экспозиции в галерее «Икар» – «Старые Шляпы». Нортон возился с ними до глубокой ночи, большей частью пешком проделывая достаточно длинные концы, бывало, что и за пределами острова Манхэттен.

Я считал для себя неловким выяснять у него, где же собираются на ночлег эти удивительные племена; удивительные, потому что при полном внешнем сходстве с людьми не-бездомными, они столь разительно отличаются от них, точно у нас нет общих предков. Это я успел заметить еще задолго до посещений галереи «Старые Шляпы» – и данное открытие относится к тем немногим, которые мне удалось совершить самостоятельно.
Разумеется, я поспешил сообщить о нем Нортону Крэйгу. Выслушав меня, он заметил, что ощущения мои кое в чем справедливы, но по своему неведению я не могу их верно истолковать. Всё дело в точке отсчета: бездомные появились на Земле много прежде не-бездомных, так же как, например, нагие – предшествовали одетым. Вернее будет сказать, что не-бездомные произошли от бездомных. Из этого следует, что возвращение к состоянию бездомного есть возвращение к истокам. Более того: вся история человечества при беспристрастном рассмотрении описывается в категориях войны бездомных предков с не-бездомными их потомками. В этой войне победа осталась за не-бездомными. Тому есть причины, но останавливаться на них он, Нортон Крэйг, не видит толку; впрочем, «ты, Nick, кажешься достаточно сообразительным, и, если у тебя найдется желание и досуг поразмыслить, всё необходимое ты отыщешь самостоятельно». Да это и не важно. А важно то, что на филогенетическом уровне в каждом не-бездомном – гнездится базовая область бездомного, т. е. первоначального человека. Века доминирования не-без-домной культуры выработали в ее носителях подсознательный ужас, отвращение и самую настоящую ненависть к предкам, т. е. к бездомным. Психологически это настолько просто, понятно и доступно, что останавливаться на такой ерунде нет никакой необходимости. Но стоит не-бездомному очутиться вне пределов его привычной, но чуждой его пращурам культуры, как бездомная основа начинает мало-помалу пробуждаться, брать верх, становиться доминантной – и в этом заключается главная опасность для культуры не-бездомных. Ее мощь велика. О каком-либо реванше, возмездии не может быть и речи. Вновь скажу: ее мощь велика – но не безгранична. Она, сама того не желая, ежедневно и ежечасно пополняет ряды бездомных, но число их при этом не увеличивается, оставаясь на определенном уровне. Почему? – Да потому, что срок жизни бездомного в пределах развитой культуры не-бездомных составляет не свыше восьми-де-вяти месяцев. Во всяком случае, осень-зиму большинство их не переживает. И это не находится в зависимости от употребления ими наркотиков или алкоголя. Культура не-бездомных пригодна только для них же. Всех других она так или иначе убивает. В ноябре-декабре бездомные начинают болеть. Любая их болезнь ведет к летальному исходу. Если их не найдут, они погибнут от воспаления легких, или от желудочных инфекций, или от чего угодно. Но чаще они не выдерживают и сами приходят в ночлежки. Оттуда их забирают в отведенные для них больницы, где царствует 100-процентная смертность.
Задача Нортона Крэйга, как он мне пояснил ее, состояла вовсе не в иллюзорной и попросту глупой попытке помочь бездомным. Это практически невыполнимо. Он лишь старается сохранить какие-то элементы их культуры. И это дело весьма нелегкое. Первые два-три месяца личность бездомного сохраняет самоощущение не-бездомных. Пока это самоощущение не распадется, перед нами – взбудораженный, потрясенный случившимся, агрессивный, истеричный субъект, от которого нет ровно никакого проку. Он еще не осознает себя, его древняя культурная база не пробудилась, к ней еще нельзя апеллировать. Только затем наступает плодотворный, но совсем недолгий период расцвета. Бездомный становится сам собой. Но бездомные, разумеется, бывают более или менее даровитыми. Это означает, что Крэйгу приходится держать под своим контролем возможно большее число кандидатов, дожидаясь, покуда они достигнут искомого состояния. Сложность усугубляется тем, что в этот латентный период развития невозможно распознать, кто из них заслуживает настоящего внимания, а кого можно предоставить его судьбе. Такие методы отсутствуют. Поэтому в распоряжении Крэйга остается не свыше двух месяцев. За эти-то дни необходимо найти подходящих бездомных, вступить с ними в доверительный контакт и добиться результатов. По прошествии же упомянутых двух месяцев бездомный обычно теряет связь со всем, что относится к культуре не-бездомных. Сама их пища, вода и даже самый воздух постепенно становятся для него непригодными к употреблению. Отторжение всего этого перерастает в болезнь, а болезнь – в смерть.

Нортон Крэйг находился в постоянном поиске. В продолжение трех лет он разрабатывал методику налаживания контактов с бездомными в их лучшие моменты – и выработал наиболее подходящие поведенческие принципы, куда входят не только темп и характер каждого движения, но и взгляд, скорость речи, голосовой уровень и, конечно же, облачение («не должно быть толком понятно, как и во что ты одет, ничего определенного, резкого, блестящего, шуршащего»).

По-настоящему даровитый бездомный, пребывая в благоприятном для творческой отдачи состоянии, если воспринимать его с точки зрения не-бездомного, ведет себя как дикий зверь, очутившийся во враждебной и незнакомой обстановке. При малейшей твоей неосторожности и небрежности он бросится наутек. Догонять его бесполезно. Если ты и настигнешь его, он притворится мертвым или безумным. Если же ты и тогда от него не отстанешь, он неожиданно тебя атакует, и это очень опасно. Болевая чувствительность у бездомного понижена, а степень готовности на отчаянные поступки, напротив, очень высока. Часто он вооружен шприцем, наполненным какой-нибудь ядовитой гадостью, причем отравлена и сама игла. Это может быть всё что угодно – от средства против грызунов до его же собственной крови или мочи, в которых чего только нет. Он будет кусаться, плеваться и царапаться.

Нортон Крэйг был достаточно силен физически, а к тому же отлично владел боевыми искусствами. Это многократно увеличивало его шансы спастись от шприца с крысиным ядом, но ничем не могло содействовать ему в работе.

В идеале ему было желательно вступить в полноценный контакт с каждым из отобранных им «подопечных» трижды.
Неторопливо, по возможности не производя излишнего шума, но отнюдь не прячась, он приближался к бездомному с фронта – и останавливался в трех-четырех стандартных шагах от него. «Никаких улыбок, никаких подмигиваний, никаких жестов, никаких “Привет, как ты там?” – ничего. Стой спокойно, неподвижно, но и без напряжения, позволь ему тебя рассмотреть. В руке у тебя совершенно прозрачный пластмассовый пакет, в котором находится коробка с ручками – отлично известного всем и сразу узнаваемого сорта – и самый что ни на есть обычный, тонкий альбом для школьных уроков рисования. К его обложке должна быть заметно прицеплена пятидолларовая банкнота. Пауза продолжается не дольше минуты, иначе он перестанет на тебя смотреть, а едва ты шевельнешься, всё начнется сначала, т. е. всё пойдет насмарку. Произносишь негромко, но внятно, без каких-либо интонаций, интонации губят всё дело: “Я хочу, чтобы ты нарисовал для меня всё то, что ты завтра увидишь. За каждый рисунок я дам тебе доллар”. Почти не нагибаясь, оставляешь на тротуаре свой пакет, делаешь один шаг назад, поворачиваешься и неторопливо, но уже не так медленно уходишь. В двадцати случаях из ста завтра вечером ты получаешь заполненный ерундой альбом. Платишь обещанные деньги и уходишь. Он будет тебя ждать! Это изучено и подтверждено. Через день-два ты приходишь к нему еще раз. Соблюдая те же методы, с поправками на данные обстоятельства, ты передаешь ему новый, с таким же или немного большим количеством страниц, альбом и коробку с более качественными ручками. Еще банкноту того же достоинства. Никаких “Рад тебя видеть, что новенького, у меня есть для тебя еще что-то”, ни одного лишнего слова. Произносишь следующее: “Теперь я хочу, чтобы ты нарисовал здесь для меня то, что ты будешь чувствовать и видеть в течение этой недели. За каждый рисунок я дам тебе два доллара”. Уходишь так же, как первый раз, но возвращаешься точно в срок, через неделю – и получаешь подлинный шедевр. В третий и последний раз ты приходишь не раньше, чем на четвертый день. В этом есть определенный риск, но делать нечего. Необходимо, чтобы он дожидался тебя, гадая – появишься ли ты опять. В обращении никаких перемен: они не терпят новшеств и разнообразия; и я их понимаю. Ручки, альбом, банкнота. Говоришь: “Твои рисунки очень хороши. (Пауза). Теперь я прошу тебя нарисовать то, что ты хотел бы увидеть и почувствовать . За каждый рисунок я дам тебе пять долларов”. Всё. Если повезет, в одном случае из двадцати ты получаешь сокровище. Драгоценность».
Откровения Нортона Крэйга занимали меня необыкновенно. Дошло до того, что при очередном посещении редакции, которая всё больше обращалась в корреспондентский пункт, я предложил заведующему сделать программу о галерее «Икар», куда входило бы интервью с ее владельцем – на основе очерка о быте и нравах манхэттенских бездомных. Но предложение было отклонено, поскольку такая передача, по выражению Марика, «ни в куда нам нужное не вписывается». Всегда ко мне доброжелательный, он, пожалуй, даже на какое-то мгновение был не совсем приятно удивлен тем, что для меня оказался возможным подобный сбой в априорном различении сообразного и несообразного: «Николаич, ты не прав – я от тебя…ею без баяна». До сих пор мною не слыханное речение изрядно меня посмешило, но и отрезвило. Я пояснил редактору, что имел в виду прямой эфир – трансатлантический радиомост между бомжатниками Москвы и Нью-Йорка. Марик сейчас же присоединился к моему вышучиванию, предположив, что российские участники под занавес обратятся с просьбой о содействии в предоставлении им ПМЖ в нью-йоркском бомжатнике.

Всё успокоилось.

Но не позже чем через месяц Марик напомнил мне о нашем турнире остроумия самым неожиданным образом.

Я пришел для записи очередной программы.

По окончании студийного часа Марик пригласил меня к себе в кабинет, чтобы угостить кофе («лучше выпить кофея, чем не выпить ничего»). Изготовив две порции espresso с помощью небольшой, но массивной машинки, видом своим отчего-то напомнившей мне старинный канцелярский арифмометр, редактор отведал свое угощение, поморщился от горечи – и подсластил кофейную жижу, опорожнив в нее бумажный пакетик с диетическим неочищенным сахаром. Я проделал то же самое. Приготовленного напитка хватило нам глотка на два. Марик первым осушил свою чашку и обратился ко мне «с идеей в развитие того, о чем как бы трекалось тем разом».

Мне было предложено отправиться в…ов для участия в международном симпозиуме «Роль русско-язычных демократических СМИ в странах СНГ и на Западе». В этой связи Марик добавил, что оплатить мои расходы редакции пришлось бы затруднительно, т. к. я сотрудник внештатный, но организацией симпозиума занимается «один наш неслабый мозговитый танк» [17] , который «за всё башляет». Редактор также выразил удовольствие возникшей возможностью предоставить мне шанс немного развеяться, «подзарядить аккумуляторы» и, наконец, побывать на «истродине» – впервые за тридцать лет («Николаич, ты как Бродский: принципиальный невозвращенец»).
Симпозиум должен был открыться в октябре 2007 года, и, т. о., до него оставалось около шести месяцев.
Я не был расположен обсуждать с Мариком причины (уже разъясненные выше) моего нежелания возвращаться туда, откуда мне посчастливилось удалиться. Они, эти причины, оставались в силе. Но их содержимое, их основа – чего я не стал бы обсуждать и с самим собой – по составу своему обратились из средства защиты от прямой опасности в средство для соблюдения традиции.

Кто жил в одной из квартир доходного дома по 19-й улице на восточной оконечности муниципального округа Queens? – Только Николай Н. Усов и никто другой. Кто жил по неизвестному мне адресу в…ове? – Допустимо, что Александра Федоровна Кандаурова, и это еще в лучшем случае; никаких тому подтверждений у меня не было, поскольку я не имел в них надобности. Сашка Чумакова в своем красно-алом, туго подпоясанном плаще, достигающем белых, скругленных конусами коленок, живет в…ове. При каких-то особых обстоятельствах она без предупреждения навещает Николая Н. Усова, который является единственным правопреемником или, скорее, изводом Кольки Усова. Колька Усов не живет нигде. Об этом Николаю Н. Усову доподлинно известно.

Такое упорядоченное размещение-распределение всех поименованных относительно друг друга следует рассматривать как заслуживающее самого строгого соблюдения, т. е. как базовую традицию. Нарушать ее я не стану и потому с места не сдвинусь.

– Мне это как-то не с руки.

Эту последнюю фразу я произнес вслух, присовокупив к ней все то, что полагается в таких случаях произнести обходительному, изысканно-вежливому – когда этого не избежать, – просвещенному человеку.
– Чувак! – воскликнул Марик. – Ты что, замочил там кого-нибудь перед отъездом?! Так сегодня это уже никого не колышет! Слетай отдохни! Врубись: это бесплатный отпуск на неделю. И – это по работе, Николаич. Ты сделаешь репортаж из пяти кусков, запишешь там интервью с участниками. Это часть твоей программной сетки. Когда я тебя рекомендовал для этой конференции, ты был четко представлен как единственный у нас тутошний компетентный в этой области автор, который нас устраивает. Эта поездка набавит тебе статуса. Нам будет легче тебя сохранить, не дать тебя слить. Я не хочу тебя напрягать, Николаич. У них навалило специалистов полный Егупец – бывшая мать городов русских. Все ботают по мовке – и они рвутся! – писать для нас оттуда сюда, в Нью-Йорк! – обзоры, комментарии, давать злободневные репортажи с мест. Можно, ты мне облегчишь задачу их тупо-тупо футболить?
Где живет Сашка Чумакова? – В…ове. А где живет Колька Усов? – Нигде.

Я попросил редактора простить меня за нелепую реакцию и осведомился о точной дате вылета; он выпадал на 14 октября. Мы обо всем договорились. Я также сказал ему о своем намерении освежить свои давние тамошние журналистские связи. Он тотчас же вызвался в этом содействовать и предложил мне составить ему список персоналий, чтобы он мог поручить «своим чувакам» отыскать для меня теперешние их данные: адреса почтовые, адреса сетевые и номера телефонов.

Среди прочих имен, что были вписаны мной для отвода глаз, присутствовала Александра Федоровна Кандаурова.

Я все больше и больше склонялся к убеждению, что у нее возможно будет выпытать всю – или частичную – правду о Сашке Чумаковой, которую та от меня постоянно скрывала.

Обратись к ней Колька Усов, и в ответ ему достались бы одни эти плавные, но спорые, неотвратимые, отказывающие движения век, подбородка, всей изящно завальцованной Сашкиной головки – по нисходящей к левому плечу траектории – и ее лукавые, притворно-недоуменные улыбки при устах неразомкнутых, но далеко отводимых в стороны-вверх, как могла бы, например, улыбаться Коломбина, ради шутки загримированная под Пьеро – и ведущая диалог с Пьеро подлинным.
Но, по логике вещей, А.Ф. Кандаурова должна была стать правопреемницей Сашки Чумаковой, и, если на то не имелось прямого запрета, у нее не было особенных причин отказать в общении Николаю Н. Усову – смирному, ненавязчивому, приметно воздержному, но и довольно еще обаятельному в женских глазах немолодому иностранному подданному – правопреемнику Кольки Усова, который не живет нигде.
Во всяком случае, иного пути, чтобы пускай напоследок, но добраться до Сашки, заставить ее замереть и прислушаться – не существовало, и отступиться от этого – было свыше моих сил.

Я готовился к нашей встрече последовательно и со знанием дела.

По утрам я не только прогуливался по набережной в Асторийском парке, но, одетый в спортивные блузу и штаны на очкуре, обутый в пружинистые матерчатые башмаки, совершал гигиенические пробежки протяженностью до двух миль. А с 10–11 вечера и до предутренних часов я сидел у компьютера, набирая в окошках Yahoo! Yandex’a, Rambler’a, модного Google и прочих искалок: «Александра Федоровна Кандаурова» или «Александра Чумакова», или «Александра Чумакова…ов», или «Александра Федоровна Кандаурова…ев», то так, то этак изменяя условия поиска, пользуясь не только кириллицей, но и латинским шрифтом.

Результатов не было никаких.

Даже став клиентом платной поисковой системы, которую обычно применяют для контроля за кредитоспособностью и обнаружения неисправных должников, я только того и добился, что ее домашнего…евского адреса и телефона, ранее полученного от заведующего редакцией. Сетевой адрес отсутствовал.

Тем не менее я не прекращал своих попыток.
Связаться с А.Ф. Кандауровой по телефону предполагалось за несколько дней до отлета, и уже к этому первому нашему разговору мне хотелось бы раздобыть о ней пускай даже самую скудную информацию.
Мой компьютер был оснащен патентованными защитными приспособлениями повышенной надежности. На поиски А.Ф. Чумаковой-Кандауровой я выходил с подмененным опознавательным номером, зарегистрированным то в…ове, то в Днепропетровске, то в Московской области, и для применяемых в частном обиходе автоматических средств сетевого зондирования добраться до настоящих «исходов» моего номера было бы не так-то просто.

Я перешел к более активным действиям. Став зарегистрированным посетителем «Одноклассников. ru», я назвался “souchenikom_iz_10go_A” и “Aleksey’ем” (юноша из Сашкиной школы в Красной Баварии; все это отражало сохраненные мной побочные сведения, ранее почерпнутые от Чумаковой: тогда я отлагал в себе каждое ее слово, чтобы потом разгадать его настоящий, уничижительный для меня, смысл).

“Aleksey” объявил в розыск Сашку Чумакову, но не отозвалась ни она сама и ни один из тех, кто учился с ней вместе – и мог бы сообщить о ней нечто определенное.

С моими рутинными занятиями я кое-как управлялся, но, под предлогом добавочной нагрузки, приостановил не только ужины в немецком ресторанчике с Джорджем, но и увлекательные встречи с владельцем галереи «Старые Шляпы».

Моя подготовка требовала от меня всей мыслимой сосредоточенности.

Наступил июль. Свойственный нью-йоркской погоде в летние месяцы сырой, угнетающий вар, отдаленно подобный тому, которым отличались когда-то наши районные прачечные, но многократно превосходящий его своей тяжестью, сгустился в этом году раньше обыкновенного.

Лучше всего было у реки, или в движущемся автомобиле с включенным кондиционером, или в ночной, без огней, квартире с кондиционером же. Но вся эта машинерия создавала неизбежный назойливый фон – совмещение ропота, воя и хлюпанья, что меня либо рассеивало, когда я к нему прислушивался, либо некоторым образом оболванивало, «гипнотизировало», если я переставал обращать на него осознанное внимание.

Помогало спиртное: разумеется, не вино и не пиво, якобы утоляющие жажду, а крепкие напитки. К виски во всех его разновидностях я был не приучен, водку понимал только вместе с благопотребной (по выражению А.П. Чехова) закуской и оттого пил преимущественно выдержанный (XO) испанский бренди: он был сравнительно недорог, ароматен в ореховой гамме и лишен чрезмерной забористости.
Но в таких случаях мне изменяла осторожность. Я отношусь к тем русским, кто от выпитого хоть и добреют, но при этом становятся более требовательными к окружающим. Они – раз уж на то пошло – ставят условия. Они открыто настаивают на взаимном отказе от актерничанья и уклончивости и способны на неудобные, даже грубоватые вопросы.
Это привело к тому, что однажды я поддался совершенно возмутительной слабости.

Было около трех пополуночи. Оконная рама, из тех, что закрываются сверху вниз, придерживала собою корпус кондиционера; он был достаточно велик, но все же и справа, и слева от него, между боковинами и оконным переплетом, оставались свободные участки. Эти зияния заполняли раздвижные защитные гармошки, для большей надежности прикрепленные мною к коробке окна с помощью клейкой ленты. Вся эта неустойчивая конструкция мелко дребезжала. Старый кондиционер работал без перерыва и, как следствие этого, довольно громко хлюпал накопленной в нем водой.

Свет распространялся только от экрана, стоящего на письменном столе; светились еще и сигнальные датчики на телефонном устройстве. А я, развалясь в кресле, вел настоящий допрос с пристрастием.

– Где моя Сашка? – негромко, убыстренно, вздергивая верхнюю губу, спрашивал я.

И, помолчав секунду, неожиданно оскаливался и гаркал:

– А?! Где моя Сашка?!

Тот-Кто-Знал-Ответ валял дурака.

– Где моя Сашка?! – еще тише, почти без голоса, но теперь протяжно и раздельно произносил я свой единственный вопрос, повторяя его же без паузы, не давая опомниться. – Где моя Сашка? А?!!

Ответом мне было издевательское молчание. Из него следовало, что настоящий ответ известен, но меня, безопасного и невлиятельного Николая Н. Усова, не принимали во внимание, потому что не боялись. Я, как говорится, был никто и звали меня никак.

– Где моя Сашка? – спрашивал я, на сей раз вкрадчиво, но с угрозой, не меняя покамест положения в кресле, но лишь немного вытягивая шею и тем показывая, что если уж я вынужден буду вскочить, то Знающему Ответ не поздоровится. – Где моя Сашка? А? Молчишь? Где моя Сашка?!!

За окном, заглушая кондиционер, дважды пронзительно поерзали пустотелым металлом о цемент и высоким, латиноамериканского свойства фальцетом кого-то окликнули.

– Где моя Сашка?! – на позволяя себя отвлечь, повторил я. – А?!! Где моя Сашка? Молчишь? Молчишь, а?! Где моя Сашка??!!

Все оставалось без перемен, и мирволить этой нестерпимой наглости мне показалось уж слишком обидным.

– Хорошо, – сказал я и включил настольную лампу. – Раз молчишь, придется нам самим сказать Тебе, где моя Сашка.

Зловеще посматривая в сторону окна, я выразительно разогнул записную книжку, затем взялся за телефон, однако, помедлив, отложил трубку, а вместо того надел наушники – и подсоединился к системе Skype, за которую с меня вторую неделю взимали по тарифу, предусматривающему звонки за границу (позже я убедился, что Сашкина страна отсутствовала в льготном перечне и потому целесообразнее оказалось пользоваться международной телефонной карточкой).

– Молчишь?! – повторял я. – Молчи-молчи. Сейчас Ты у меня домолчишься. Теперь молчи не молчи, все равно Тебе хана.

Я набрал номер Александры Федоровны Кандауровой; в…еве было одиннадцать часов утра.

– Алло, – откликнулась Сашка Чумакова. – Алло, алло. Слушаю вас.

Я поздоровался и, переждав секунду, назвал себя.
В этом не было никакой необходимости, так как меня признали мгновенно.
Я был не сильно, но зато исключительно счастливо, вдохновенно пьян и потому, едва только мы как следует обменялись с Александрой Федоровной всем тем, без чего уж никак нельзя было обойтись, – это заняло до получаса, но нам-то было не к спеху, – решился провести с ней первый из проверочных, экспериментальных разговоров, чтобы как можно скорее понять: кто она? Действительно ли она правопреемница Сашки Чумаковой, чей удвоенный опознавательный знак тускло зеленел на моей старческой шкуре?

Внешним содержанием (предлогом для) этого контрольного разговора стал знаменитый лет тридцать пять тому назад фильм «Ночной портье».

Поскольку я вел постоянную звукозапись всех наших диалогов, предлагаю здесь, в достаточно представительных выдержках, позднейшие их расшифровки, непосредственно вносимые мною в корпус текста этих записок (выпущенные фрагменты означаются отточием в косых скобках /…/) [18] .

В ходе первого же нашего разговора причиной моему полуночничанью я назвал просмотр киноматериалов из сетевого архива. Александра Федоровна на это сказала, что она до сих пор «Интернетом не соблазнилась», но допоздна просиживает перед «ящиком», когда там показывают новые и старые качественные ленты.

/…/

– А ты что смотрел, Колька?

– Догадайся с трех попыток.

– Это мне раньше хватило бы не то что трех, а двух. Какое кино смотрит по ночам американец Усов – Колька, это ты?! – я не представляю.

– Предложи наводящие вопросы.

– Делать тебе нечего… Колька, у нас с тобой последняя встреча закончилась спором о «Солярисе» Тарковского! Господи, ничего не изменилось, – мы какими были, такими и остались… /…/ Новый или старый?

– Старый.

– Могла бы и сама сообразить. Это я еще не опомнилась от твоего звонка. /…/ Но это не вопрос, а утверждение: тебе попался – или ты выбрал – такой фильм, который… ты знаешь.

– Который перешел в мой к тебе звонок. Все так.
– А мы его вместе смотрели? Не обязательно физически вместе, я даже не уверена, что мы с тобой по кинотеатрам ходили, – но он был для нас чем-то важен?
Далее А.Ф. Чумакова предложила на выбор «Пепел и алмаз», «Ночи Кабирии» и «Они бродили по дорогам» (привожу только главное). На это я сказал ей, что фильм, который я подразумеваю, не настолько стар. В конечном итоге мне пришлось назвать его самому.

/…/

– У нас его в перестройку показывали, но вроде не в широком прокате.

– Значит, фильм ты видела?

– Конечно, Коленька; вообще он произвел на меня тяжелое впечатление. Извращение, садо-мазо.

– Это один из самых важных для меня фильмов. А странно, Сашка, что ты в нем кроме «садымазы» ничего не заметила.

– Почему же «ничего»? Это замечательный, тонкий фильм с точки зрения актерской и режиссерской работы.

– Александра, сколько лет можно ничего не понимать? Это не извращение. Это великая любовная сага, тот самый гимн торжествующей любви, о той самой любви, которая крепка как смерть. Это притча. Не расширительная аналогия, в отличие от Ромео и Джульетты, не символ, а притча. И все сделано, чтобы это стало ясно наблюдательному человеку, чтобы сразу отсеять все эти опереточные мундиры с иголочки, какие-то, б… эсэсовцы, ни к селу ни к городу, да еще все офицеры поголовно помешаны на сексуальной почве /…/.
А.Ф. Чумакова-Кандаурова не возразила мне ни единым звуком, так что я подумал, будто неожиданно прервалась связь, как это иногда случается при пользовании Skype’ом. Но даже не удостоверяясь, слышит ли она меня, я твердил свое:
– …А как отсеешь, тебе остается при́точная правда в том, что он и она, герой и героиня, жили в этом е…ном мире, в котором их страсть, их любовь, их присносущая тяга друг к дружке, – и у меня к Сашке Чумаковой была вот такая самая, присносущая тяга! – все это смогло проявиться только в таком, как профаны говорят, извращенном виде. Они полюбили при непозволительных обстоятельствах. Я уверен: в обстоятельствах, условно говоря, реальных между ними ничего бы и не возникло. /…/ Он был – тот, кем был; она была – та, кем была.

Чумакова продолжала хранить молчание. Однако слышимость не оставляла желать лучшего, так что микрофоны доносили до меня не только Сашкино дыхание, но и перемежающийся визг неосторожно затронутой кем-то (бродячим животным или загулявшим, нетрезвым, вроде меня, человеком) автомобильной сигнализации; источник этих звуков находился во дворе Сашкиного дома. Сашка молчала, давая тем самым понять, что мне на этот раз дозволяется высказаться.

– …А потом, по воле начальства, порядки е…ного мира переменились на противоположные. И то, что он проделывал с нею, а она – с ним, то, что она ему позволяла с собой проделывать, – стало запретным. Не вообще запретным, а лично для них. В первую очередь для него. Ему больше любить – любить свое прошлое! – категорически не разрешалось под страхом пожизненного заключения или механической асфиксии – а значит, и ей было велено ничего подобного по отношению к нему не испытывать, не желать и не допускать. /…/ Их любовь попала в категорию запретной. Но поскольку начальство было занято другими, более важными делами, оно их как-то прозевало – т. е. вовремя не убило. И поэтому оказалась возможной эта встреча – лет приблизительно через пятнадцать. В три раза меньше нашего, но тоже достаточно. Начался несанкционированный контакт. На влюбленных пришлось обратить внимание – и, хоть и с опозданием, но радикально – обезвредить. Дело доверили коллегам главного героя, которые всего-то хотели покоя и забвения, – помнишь? И влюбленные, взятые ими в осаду, не подчинились: они старательно нарядились в свое лучшее прошлое – и вышли в настоящее, которое и пристрелило их наповал.

– Но ее, кажется, сначала не собирались убивать, – сказала Сашка, – и в жизни так и было. Это же действительная история; она сама и рассказала режиссеру…

Я хотел было возразить, что никакой отдельной действительной жизни – нет, но она сейчас же добавила:
– Да; да-да-да. Да, Колька. Все ты правильно сказал.
Мои опасения оказались напрасными. То, что наша первая телефонная беседа, которую я отлагал на более поздний срок, произошла значительно раньше, ничему, казалось, не повредило. И эти беседы всё учащались. Первоначально они сосредоточивались исключительно на главном, т. е. на прошедшем – не только общем, но и пережитом сугубо раздельно – как до нашей встречи, так и много позднее. Отсюда, к примеру, исходят некоторые мои дополнительные данные по Сашкиной персональной биографии, часть из которых приводится в этих записках, а часть – опускается.

Тогда же мне было прочитано и стихотворение о происходящем в черном саду, которое прежде от меня скрывалось: «Я только теперь поняла, что это наш с тобой сад, Колька/…/».

Попутно я узнал, что полк. А.В. Кандауров и Александра Федоровна уже давно не ведут совместного хозяйства. Живут они на разных квартирах, а в сущности в разных странах. Послужив несколько дополнительных лет в составе украинских вооруженных сил и выйдя в отставку, Анатолий Владимирович был приглашен на ответственную должность старшего консультанта в составе армии какого-то другого государства, также из числа нововозникших, и не столь часто бывал на родине. Меня позабавило, что А.Ф. Чумакова наотрез отказалась даже намекнуть, о каком государстве идет речь: «Это его дело», – с отчуждением приговаривала она, если я принимался ее подначивать.

По всему было видно, что полковник Кандауров оказался человеком бодрым, неунывающим и очень предприимчивым; почти наверняка инициатива развода de facto исходила от него, но ему удалось повернуть дело так, что Александра Федоровна со всей искренностью не считала себя покинутой стороной («Я его разлюбила, но устроила все так, чтобы он не обиделся. Когда надо, я хитрая, Колька, ты же сам знаешь»). Я подтвердил, но про себя был признателен маститому артиллеристу за проявленную им ловкость чести , что, на мой взгляд, останется неопровержимо веским свидетельством в его пользу, что бы там он ни натворил со своей смертоносной аппаратурой.

Кандауровы были родителями двоих детей мужского пола. И тот, и другой зарабатывали на жизнь торговыми операциями. Старший был женат, и его сына, покуда единственного внука Александры Федоровны, родившегося в 2000 году, звали Яриком (Ярославом).

От меня никаких связных житейских повестей не ожидали: «Ты один, Колька? Я слышу, что ты один», – было мне сказано А.Ф. Чумаковой в первые же минуты. – «Один». – «Да, ты, конечно, по жизни человек несемейный». – Я поправил ее, пояснив, что она заблуждается: я человек не только семейный, но и однобрачный: прожил с женой около тридцати лет, а год тому назад овдовел. – «Извини, Бога ради, что я так небрежно начала… Бога ради, извини, Колька. А как это случилось? она попала в катастрофу?» – «Рак». – «Неужели даже у вас там ничего нельзя было сделать? Или это как теперь у нас – все упиралось в деньги?!» Я не чувствовал в себе готовности обсуждать что-либо относящееся до Кати и едва-едва сдержался, чтобы не пресечь связь под любым предлогом или даже без предлога. Сказывалась полная отвычка от этих головокружительных порций неискушенности, святой бестактности и – априорной уверенности в том, что тебя правильно поймут (ср. выше), которыми сразу же исполнилась наша беседа. Выручила Александра Федоровна. «Я ошиблась, – несколько раз повторила она. – Да, это я ошиблась, ошиблась, ошиблась. Это Колька Усов несемейный. Я пока еще путаюсь: слышу Кольку Усова, а думаю, что это я тебя слышу. Или тебя слышу, а думаю: вот какой Колька стал, интересно! Это ты, Колька?»

Я преуспел. Александра Федоровна, как могла, сохранила для меня мою Сашку – и за одно это я полюбил ее и готов был любить – до конца своих дней, потому что без нее, помимо нее Сашка Чумакова уже навсегда от меня ускользала; и мне оставалось бы разве что вновь отправиться на просмотр старой кинохроники и следить за тем, как она изменяла мне то с дворовым jean premier’ом, то с разбитным прогрессивным телережиссером, то с легкоатлетом – мастером спорта не существующей ныне страны. Долгие годы, изо дня в день с покряхтыванием и сопением они у меня на глазах постигали ее тело, к которому мне так и не довелось ни разу прикоснуться. Никто, кроме Александры Федоровны, не мог бы разуверить меня в истинности того, что я наблюдал в зальце у дыхательного горла, поведать мне о Сашке столь полно, выдать мне, наконец, разгадки ее вечных недомолвок, расшифровать ее намеки и умолчания.

Но уже на сравнительно раннем этапе наших разговоров я не мог не ощутить, что Александра Федоровна со все возрастающим охлаждением и недовольством относится к моей Сашке; она не без оснований подозревала ее, юную смазливую вертихвостку, в том, что та настойчиво отнимает у нее «близкого человека», как меня справедливо стали величать. Но ни единой секунды не был я близким для Сашки; и перетолковать, задним числом откорректировать или пускай только приукрасить это несомненное положение наших непоправимых дел – не следовало и пытаться. Это было бы занятием смешным и нас недостойным. Но именно этим, к тому же в самой несносной для меня манере, властно занялась Александра Федоровна Кандаурова. Началось с ее заверений в том, что будто бы Сашка «все же как-то своеобразно» меня любила, а «в последние годы часто думала» обо мне и «всегда знала, что мы еще встретимся».

У меня нет, как и на все прочее, подходящих слов, чтобы передать степень охвативших меня возмущения и отчаяния. Чтобы вернее – и уже неотвратимо, до конца, – меня замучить, я был загнан в тщательно подготовленный угол. Сперва – не попустили Сашке ответить на мое чувство, не случайно, разумеется, в меня внедренное. Меня – с позором, пинками, взашей – вытолкали из Сашкиной жизни – жизни, которая была, не забудем, и моей тоже. А далее меня, казалось, поддержали – когда я ударился в бега, – и позволили мне прожить другую, далеко за Сашкиными пределами, субституточную жизнь. Чтобы я не смог распознать подлого замысла, меня свели с Катей, которая сама, по доброй воле, прикрыла меня в этом моем подменном бытии . Собственно, я на свою жизнь не пенял, никаких упований на нее не возлагал, но зато и не питал к ней никакого пиетета, отлично зная, что мне не пришлось бы ее жить, если б не Сашка. Но как таковая, сама по себе – за отсутствием вариантов – она была совсем не так уж плоха, не хуже множества других жизней, в которых проживают другие люди. И я с годами притерпелся к ней, разносил ее, признал ее почти за свою; как говорится, за неимением гербовой пишут на простой.

И тогда-то, убедясь, что я уже никуда не денусь, а заманить меня удалось так далеко, что никаких возможностей ускользнуть не осталось, хотя бы по возрасту, – убили мою Катю – и теперь меня больше некому защитить. Если бы Катя была со мной – у Александры Федоровны не появилась бы возможность подобраться ко мне и под благовидным предлогом похитить – у меня, из меня, от меня – мою Сашку Чумакову в ленинградском алом плаще с синими отворотами.

Хуже всего было то, что ей это отчасти удавалось: с каждым разом понемногу, но какая-то подмена объекта все же происходила; что-то размывалось в Сашке Истинной, оттекало от нее в направлении А.Ф. Кандауровой – и я не мог остановить этот процесс, ибо сам косвенно в нем участвовал, даже просто поддерживая беседу, вместо того чтобы назвать вещи своими именами, пускай бы даже не вслух, но для самого себя. Я превращался в какого-то родственника, м. б., двоюродного или троюродного брата, с которым Александру Федоровну развели биографические обстоятельства. Сперва развели, а впоследствии свели. И я соглашался на предложенное: с невесть откуда взявшейся печальной теплотой я припоминал родителей А.Ф. Чумаковой, которых Колька Усов стеснительно и угрюмо сторонился; прочую родню, которую и знать-то не мог; интересовался родней новой, всяческими свойственниками. Это было так подло, так низко, так нечестно и так хитроумно Им задумано, что я, однажды сообразив, что происходит, – а это случилось поближе к ночи, часов через пять по окончании очередного телефонного разговора с А.Ф. Кандауровой, – до самого утра бодрствовал, ковыляя без штанов по комнате и призывая кого-нибудь заступиться за меня, потребовать от Александры Федоровны оставить мою Сашку в покое.
Частности этой малопочтенной ночной сцены таковы, что выносить их на обозрение хотя бы одного возможного читателя этих заметок я не стану – и сообщаю обо всем этом только для обрисовки моего тогдашнего состояния, что может послужить справочным материалом при осмыслении дальнейших событий.
Только теперь, задним числом, в процессе работы над этими записками, я оказался в состоянии понять, что и она, бедная и самоотверженная Александра Федоровна, столь же мучительно, днем и ночью искала приемлемый выход из безвыходного положения, в котором мы очутились, – и думала, что обрела его.

То была скорее обязанность, добровольно ею теперешней, этой , принятая как единственный способ искупить, нейтрализовать, возместить тогдашнюю Сашкину нелюбовь ко мне – тому, кем был я тогда. Все так. Но я-то не желал остаться неотмщенным – и жестоко терзал ее, впрочем, немногим жесточе того, как она некогда терзала меня, с единственной только разницей: она не ведала, что творила. Впрочем, это общее место. Я негодовал на А.Ф. Кандаурову за ее, т. с., неуважение к размаху случившегося, а по правде говоря – за своего рода пренебрежение, преуменьшение того, что она, Сашка, сделала со мною.
Я негодовал – но именно в Сашкином усилии преодолеть то, что я воображал непреодолимым, содержалась бо́льшая правота, чем в моей бессильной злобе и злобном бессилии, не могущих найти для себя достойного/приемлемого выхода.
И все это потому, что мы оба ужаснулись, увидев перед собой громаду человеческого времени (здесь данное слово необходимо) и не зная, как с этой громадой нам следует поступить.

См., напр., следующий пространный фрагмент.

– /…/ Она мне надоела, твоя Сашка. Я иногда ненавижу ее. Я подумала и решила, Колька, что, когда ты приедешь, я бы тебя в один прекрасный вечер обязательно соблазнила, дала бы тебе, и та Сашка, которая тебя так обидела, исчезла бы.

– Я не хочу этого слушать.

– Почему, милый?

– Сашка, где ты была раньше?! А?! Вспомни, где ты была раньше, – я не забывал, что с ней надобно разговаривать номинативно, чтобы не предоставить ей повода «не понять». – И не повторяй больше этих жалких слов. Что ты можешь «дать» мне теперь? Ты все раздала, раздарила, проживала свою так называемую женскую судьбу, перепархивала с… цветка на цветок, а теперь, когда мне под шестьдесят, а тебе сколько? пятьдесят семь? – ты «наконец-то поняла, что мы созданы друг для друга»?! Ты убила мою Сашку, затравила ее, она умерла в тебе до последней клеточки – и что ты предлагаешь мне взамен, чтобы я забыл ее? чтобы она, как ты посмела вякнуть, «исчезла»? Она никогда и никуда не исчезнет! Ты думаешь, что я тебе отдам ее в награду – и за что?! Ты что – дура, Александра Федоровна? Ты же поэт, в отличие от меня, который путается в трех словах, – и ты не можешь не понимать, о чем я толкую. Любовь к той Сашке переиначила весь ход моей жизни: она, та жизнь, стала вот этой , потому что я любил ее так сильно и так безответно, – и это Сашка Чумакова определила ее, определила мою жизнь, и теперь, понятное дело, ее не изменить, да я и не хочу ничего в ней менять. В ней, помимо всего прочего, есть моя Сашка! А ты нежно предлагаешь мне забыть Сашку, то есть забыть свою собственную жизнь, и суешь мне взамен – себя! – на том только основании, что ты когда-то, сорок два года тому назад! – была моей Сашкой и, оказывается, «всё помнишь». /…/ Это что, в виде компенсации? Ты считаешь, что у тебя есть возможность со мной расплатиться – за Сашку? Откуда эта уверенность, что у тебя есть право предложить мне за нее какую бы то ни было плату? А если я не захочу и не поверю, что она – это ты?! Да во мне, если на то пошло, не меньше Сашки, чем в тебе, а то и больше. Ты даже не соображаешь, что она мне ничего не должна; она просто не любила меня, она была молодая и по молодости жестокая, прекрасная собою женщина. К тому же она, я уверен, понимала, как я ее люблю, лучше меня самого и потому особенно не тревожилась, что я куда-нибудь исчезну: если потребуется, меня она в любой момент заполучит в полное свое владение. Но я так и не потребовался…

– Колечка, ты мой милый, родной мой, успокойся, все будет как надо…

– Ты все время не то говоришь.

– А что тебе сказать?

– А ты догадайся. Я ведь тебе с самого начала дал понять, что есть такие слова, которые я бы хотел услышать.

– Какие?! Я, как теперь молодежь выражается, тебя не догоняю.

– Не догоняешь. Но, может быть, мы еще подождем, пока ты не догонишь сама? – Если я тебе подскажу, это не засчитается.

– Скажи. Я больше не могу. Я и так не сплю ночами и рыдаю как сумасшедшая.

– А ты потерпи; ведь это всего-то неполный месяц прошел.

– Ты хочешь меня помучить за то, что я тебя когда-то мучила; я и сама не могу себе простить, что была такая идиотка.

– Ты опять не то говоришь, но хотя бы находишься в правильной области.

– Колечка, я знаю, что ты мне не можешь простить…

– Могу.

– Я и сама не могу себе простить, а ты, уж конечно, не можешь. Что надо сделать? Мне все равно, только пусть тебе станет легче. Я слышу, как тебе тяжело, и мне от этого горько.

– А тебе?

– И мне.

– А почему тебе тяжело и горько, Александра Федоровна?

– Я прозевала нашу с тобой жизнь.

– Не потому. Иначе быть не могло.

– Могло! Если бы ты как-то не так со мной обращался, а я бы тебя лучше понимала.

– Тогда это было невозможно. Но ты снова уходишь. Давай я помогу, а то будет совсем скверно. Ты верно поняла, что я тебя не прощаю за все тогдашнее. Что, на твой взгляд, надо бы проделать, чтобы я тебя простил?

– Но ты же меня не признаешь за ту Сашку…

– Тогда скажи, что ты самозванка. Что ты – не Сашка. И нам больше не о чем будет разговаривать. О Сашке я ни с кем, кроме нее самой, рассуждать не могу и не желаю.

– Я тебя опять не догоняю.

– Сказать?

– Не надо. Теперь я хочу сама додуматься.

– Вот, если додумаешься – все сразу изменится. Увидишь.
/…/
Сегодня мне внятно – я шел напролом, т. к. у меня не оставалось сомнений: Александра Федоровна вот-вот выйдет в Сашкин черный сад – и присоединится к уже составленному мною в некоем «свернутом» виде прошению, с которым я намерен был обратиться – да, собственно, уже обратился.

Между тем присутствие Сашки в пределах моего жизненного пространства, с такими усилиями, пусть условно, но все же кое-как мною выгороженного, вновь приобретало характер постоянного. Сразу скажу, что присутствие это я сознавал как абсолютно законное, ибо кто, как не сама Сашка, и заселила мной это пространство? Я был несказанно рад случившемуся, хотя оно и представлялось мне нарушением верности моей Кате – ведь и она не покинула этой жалкой моей территории и даже, как я это чувствовал, продолжала оберегать ее.

Персональное жизненное пространство – явление прежде всего вещественное, т. е. обладающее достаточной определенностью. Сколь бы низко ни оценивать эти выделенные мне «сотки», на которых мое (вниз-вверх-в стороны) «я» размещалось, – ничего иного, про запас, у меня, разумеется, не было и рассчитывать на благоприятные перемены не приходилось. Получалось (развернутая метафора), что на старости лет меня вновь – и уже бесповоротно – выселяли (переселяли?) на чужую улицу, разрешив прихватить с собою только носильные вещи. Но я и по собственной воле не взял бы поклажи тяжелее двух-трех смен белья, т. к. знал, что мне и того, пожалуй, не пригодится. Недаром я всегда был легок на подъем.

Итак, А.Ф. Чумакова была права, предлагая осуществимое, – чтобы нам с ней не страдать понапрасну, – но и сама она оказалась не в состоянии настаивать, удерживаться на своей правоте. Обо мне говорить нечего.

/…/

– А знаешь, Колька, я в который раз подумала и в который раз решила: не хочу я, чтобы мы встретились. То есть я бы очень хотела тебя увидеть, но определенно не хочу, чтобы ты меня видел. Прилетишь и…

– Та ты шо?! – воскликнул я совершенно…овским, краснобаварским голосом, который с некоторых пор вновь стал воспроизводиться во мне безо всяких усилий.

Почти сразу же раздался Сашкин смех, перемежаемый лепетом: «Ой, Колька, ты меня всегда придуркиваешь [ sic! ]…»

Мы с облегчением посмеялись еще немного.

А затем Александра Федоровна с дружелюбной деловитостью спросила:

– Колечка, ты не знаешь, кого надо просить, чтобы вернулась я, которая тебе тогда отказала в подъезде?

Именно в этом роде вопроса я и дожидался от А.Ф. Кандауровой, но был отчего-то уверен, что он произойдет в ней уже после нашей встречи. Т. е. он, вопрос, не явился для меня неожиданностью, я услышал именно то, чего хотел, но услыхав, пришел в смятение.

– Сашка, это называется «ах, где мои семнадцать лет».

– Да; так кого, по-твоему, надо просить, чтобы мы с тобой там опять оказались?

– Как кого? Бога, – преодолев свою всегдашнюю растерянность, непременно возникающую при возглашении Этого Имени вслух, отозвался я.

– Нет, – с уверенностью сказала Александра Федоровна. – Он такого не сделает.

– А что, если сделает? Ты только не забудь, что мы в этом подъезде окажемся такими, как были тогда, и ты опять мне не дашь , и все останется как было.

– Я думала об этом, – твердо и все так же деловито прозвучало в ответ. – Но это все несерьезно. Не надо острить. Нам пора включать рацио. Так кого просить? Ты же знаешь, но не хочешь мне сказать, потому что боишься…

– Чего именно или кого именно я боюсь?

– Ты боишься, что я все-таки не отвечу на твою любовь; это «чего». Это книжная психология на тебя навалилась, Колька. А «кого», – она помедлила, – а «кого» – ты просто боишься мне сказать, кого надо просить; но я и так знаю; и если ты не попросишь – я попрошу сама. Но лучше, чтобы попросил ты – тебе это… удобнее. Попроси, Колечка, ладно? Мне все равно, что потом будет – и… – у нее вновь случилась заминка, так что ей пришлось откашляться, – я это точно знаю, тебе тоже все равно. А то, что тебе будет хорошо в этом месяце или сколько там получится, я обещаю.

Она произнесла « в этом месяце» – с упором на предлог, т. е. как если бы предполагалось наше нахождение внутри чего-либо.

Предел, за которым вещи уже не могут быть называемы своими именами без ущерба для собеседников, располагается намного ближе, чем это принято считать. К описанию (и самоописанию) всего того главного, что с нами происходит, в огромном большинстве случаев привлекаются только смягчающие смыслы и значения. Но как прикажете поступить, если сколько-то значимых вещей, что составляли главный предмет наших бесед с Сашкой, до сих пор не имели своих имен или они были от нас утаены? Во всяком случае, мы их не знали – и я не хотел бы их знать вовсе. Обсуждать безымянное часто бывает делом затруднительным. Но и дерзость в этой деликатной области не окупается.

Уже не в первый раз, по моей, конечно, вине, мы с А.Ф. Чумаковой срывались – и платили за это таким накатом изнеможения, что буквально теряли голос. Я к тому же ловил себя на фыркающих, рыбьих выдохах ртом – при непроизвольном отходе нижней губы; заодно у меня сомлевали конечности.

С Александрой Федоровной, насколько я бывал в состоянии судить, происходило нечто сходственное.

Едва опомнившись, она с какой-то болезненной неприязнью принималась повторять: «Я должна спать, Колька! Спать я должна! Устала я! Ты меня не жалеешь».

Разумеется, я старался уверить ее в обратном, но она перебивала меня: «Нет! Никогда и ни в чем не жалеешь!»

– Откуда это у тебя такое убеждение?! – поддавался я предложенному ей тону.

– Из жизни, Коля, из жизненной практики. Я прихожу на занятия после полного рабочего дня в этом дурацком облархиве вся вымотанная, голодная. Голодная, понял, Колька?! Я – есть – хочу! Почему ты ничего не видишь и не понимаешь?! Когда последняя пара заканчивается – я хочу только скорее до дому добраться! А ты меня караулишь – и тащишь гулять в сад, лезешь зажиматься! Хоть бы ты мне – я не знаю – шоколадку принес, бутерброд какой-нибудь! Ты меня никогда не пригласишь пойти поесть, даже в эту вашу блинную-пельменную, куда вы все ходите. А я голодная! Я голодная!!

Этот вскрик – и этот внезапный переброс в область обитания Сашки и Кольки – оставлял А.Ф. Чумакову (Кандаурову) совершенно без голоса и сил. Переброс меня не удивил нимало, но Сашкины всхлипы становились для моего слуха непереносимыми. В них было столько неутешенного, неискупленного, неизбытого – нанесенного мною – оскорбления, что я начинал с горя умнеть – и замолкал.

По прошествии минуты меня спрашивали:

– Ты здесь? Колька?!

– Здесь.

– Это ты, Колька? Колька Усов?

– Да. Он самый.

– А я Сашка Чумакова, правда, Колечка?

– Правда. А кто ж еще?

– Нашлись, наконец. – И я услышал, как Сашка дважды свободно и счастливо вздохнула.

– Спокойной ночи, Чумакова. Целую тебя, – попытался я распрощаться, но теперь из этого ничего не вышло.

– А куда? – немедленно спросила Чумакова.

– Куда надо – туда и целую. Спи, Сашка, у вас поздно. Спи, а то завтра встанешь засохшая и безуханная .

– Какая?!

– Никакая, никакая, это я пошутил.

– Вот и не шути так, и люби меня как следует, а то я до трех часов ночи не засну, буду переживать, что плохо выгляжу.

– Ты выглядишь классно.

– Не ври. Ты же не знаешь.

– Я вижу, как ты выглядишь. Так в наше время выглядел зефир бело-розовый. /…/

– Колька, когда мы встретимся, /…/ я на каждом поцелуе буду повторять: Колечка, прости меня за все, что я сделала! За все эти годы. Ты меня простишь тогда, хорошо?

– Запросто. – Да и за что, если разобраться?..
/…/
Разговоры в названном роде изнурили нас до того, что мы, образно выражаясь, психически обезножели. Оттого и я, и Александра Федоровна испытывали настоятельную потребность в отдыхе, в чем, однако, прямо не признавались.

Я-то кое-как отдыхал – пробегая или степенно прохаживаясь по Асторийскому парку; с некоторых пор у меня вошло в привычку завтракать здесь же, на скамейке. Для этого надобно было по окончании прогулки или пробежки направиться в близлежащую пекарню, чтобы приобрести там по образчику от некоторых ее изделий – бублики с маком, с тмином и семечками. Все это разрезывалось вдоль, смазывалось маслом и подсоленной сырной пастой, а затем, индивидуально завернутое, укладывалось в полиэтиленовую торбочку – вместе со стаканчиком из картонажа под крышкой, наполненным жидким молочным кофе.

Нагруженный провизией, я возвращался в парк.

Если мне удавалось провести у реки не менее двух-трех часов подряд, безостановочный одуряющий переброс помыслов, из чего единственно и состояло мое бодрствование, ощутимо задерживался, теряя в своей калейдоскопической пестроте. В этом заключался мой отдых.

Для Александры же Федоровны давно чаемой ею передышкой стали приятные семейные обязанности: она должна была отправиться с сыном, невесткой и Яриком на две недели к Черному морю, где в одном из крымских поселков ими было снято жилье в маленьком частном пансионате. А.Ф. Чумаковой предстояло заняться внуком, рынком и тому подобным, чтобы «молодые могли как следует расслабиться» (к речевой манере, ею усвоенной, я без труда приноровился, так что мог даже поддерживать беседу в подобном ключе).

То, что у Александры Федоровны был внук, а родители его звались «молодыми», меня не смущало.

Я тревожился о другом.

В одном из полудесятка последних из сохраненных мною в записи диалогов я (после того, как мы хорошенько условились о порядке телефонирования: незамедлительно по устройству семьи А.Ф. на курорте, а затем – каждые три-четыре дня, притом что продолжительность беседы, по само собою разумеющимся обстоятельствам, не могла бы превысить нескольких минут) предложил Сашке внять моим рекомендациям «во исцеление души и тела». Главная из них состояла в том, что необходимо «разбить все хронометры». Сашка изъявила полную готовность обдумать «эту метафору – или цитату, Колька?», сказав при этом, что «биологические часы не остановишь». Я возразил было, что «биологические часы есть точно такая же метафора, как и все остальные часы», но почувствовал, что мы – каждый со своей стороны – отторгаемся от этого разговора, против нашего желания получающего вид пародийной светской болтовни на отвлеченные темы. Я поторопился объявить, что самые важные мои рекомендации – это свежая рыба (лучше всего кефаль и скумбрия), черный виноград и кембрийская голубая глина для наружного пользования; но ее и попить можно.

Мне удалось преодолеть отчаянный пароксизм судорожного балагурства – заболевания, до той поры совершенно мне чуждого и, во всяком случае, несвойственного, спровоцированного исключительными обстоятельствами: предъявленной нам с Чумаковой данностью. В свою очередь, Александра Федоровна, пообещав мне никогда «не вырубать» свою «мобилку/мобильник», отправилась паковать чемодан(ы). Я отложил наушники и, одно за другим, покинул и замкнул все то позабытое, что, уж не знаю, как долго, простояло распахнутым в моем компьютере, а затем – угасил и самый компьютер.

Эта нехитрая процедура подействовала на меня успокаивающе, т. к. она была сродни знакомому всем эффекту последовательного и плавного схождения створок дверей достаточно длинной анфилады комнат.

Комната у меня была всего одна, равно и дверь. Но я отлично помнил испытанное мною только однажды благостное чувство, когда в провинциальном университетском общежитии, где я оказался для проведения серии интервью с нашими студентами из числа натуральных носителей русского языка, по какой-то неисправности или по чрезмерной чувствительности приборов к дыму вдруг заработало автоматическое противопожарное устройство.
Верхний этаж обширного здания, в котором меня застала угроза pseudo-пожара, представлял собой длинный, без коленец и поперечных пересечений коридор от стены и до стены. При этом в пяти-шести местах коридор прерывался лестничными площадками и лифтами. В проемах каждой из площадок были навешены двойные двери с полотнами из объемных металлических щитов. В обычном положении они держались отворенными до упора.
Но сегодня им был ниспослан сигнал – и все они, на всем протяжении долгого-долгого коридора, стали неотвратимо смыкаться.

Это зрелище заворожило меня.

Из комнат раздавались тревожные возгласы. То и дело из них выбегали озадаченные студенты, среди которых попадалось немало белокурых красоток, отчасти в дезабилье, обуянных подлинно паническим страхом, что шло лишь на пользу их соблазнительным личикам и формам.

A между тем двери были уже почти сомкнуты. Затворяясь от извне вовнутрь, они сошлись впритык, образовав практически сплошные непроницаемые переборки, и развести их вручную не представлялось возможным: в толще их правого полотна пролегали выдвижные штыри, которые, зайдя в пазы по левой стороне, заперли створки намертво. Я нарочно подошел поближе и демонстративно пнул стальную преграду.

И прошелся по всему отсеку, от переборки к переборке.
Вместо припадка естественной клаустрофобии, кошмарного чувства отрезанности и узнической беспомощности я испытал упоение, спокойное довольство и уверенность в себе. Что тут скрывать? Признаюсь, я всегда хотел бы в своем устроении походить на этот превосходный коридор, в котором при малейшей и даже ошибочной угрозе начинает мастерски развиваться широкомасштабная операция защиты, которая будет покрепче иной атаки.
Наутро по отъезде Александры Федоровны я, наевшись бубликов, поехал к Нортону Крэйгу. Перед дорогой я позвонил в Крым – и узнал от Кандауровой, что ее семейство не только благополучно устроилось, но и успело уже искупаться.

В конце концов, наша история могла развернуться и так: я оказывался проживающим на чужбине тайным членом этой семьи, натуральным отцом тридцатитрехлетнего предпринимателя – сына Сашки Чумаковой, а значит незаконным дедом энергичного мальчугана, который только что громко, преодолевая (с моей стороны) гул прибрежного шоссе имени Франклина Делано Рузвельта, заверещал: «Бабушка, это кто там с тобой hоворит? Ба-абушка!»

Все это не отменяло главного.

Где живет Сашка Чумакова? – Там же, где и жила.
Где живет Колька Усов? – Нигде.
Ближний к галерее «Старые Шляпы» отрезок улицы не относился к разряду надежных, и поэтому автомобиль я предпочел оставить на платной стоянке, от которой до витрины с болванками fancy Delancey было рукой подать. Лицезрение того, что я мог бы ожидать от изредка обновляемой экспозиции Нортона Крэйга, мне сегодня не слишком-то подходило. Но само разглядывание любой мало-мальски порядочной картинки утешало меня несравненно полнее и надежнее чтения книг. Во мне, т. с., первенствовали изящные искусства, а уж за ними, в некотором отдалении, шла изящная словесность.

Чумакова была, конечно, права, причисляя меня к людям книжным. Но при этом отношение мое к литературе носило характер скорее потребительский, прикладной. В старом кавказском анекдоте некто Гоги интересуется у Гиви, любит ли он помидоры. «Кушать люблю, а так – нэт», – с замечательной меткостью и глубиной понимания сути вопроса отвечает Гиви.

Я любил читать и с пользой употреблял прочитанное на развитие своих словарей – понятийного, терминологического и прочих. Я не затруднялся ни с чем, что мне когда-либо приходилось произнести – или записать по условиям моей журналистской работы. У меня остаются любимые книги, которые я готов перечитывать ежедневно, а то и трижды на день. Но так , по тонкому выражению Гиви, я относился к словесности с безразличием. Меня не привлекало литературное творчество – в том смысле, что я никогда не стремился стать литератором; юношеское мое увлечение стихами оставило меня, как оставляет других интерес к выпиливанию лобзиком или собиранию коллекций минералов.

Все равно я не смог бы ничего сто́ящего ни написать, ни выпилить, ни собрать.

Но, объявись у меня художническое дарование, – я, как это мне представлялось от самого детства, сумел бы нарисовать и изобразить все .
Бездомные Нортона Крэйга были существами дерзкими и наивными и потому решительно брались за порученный им творческий подвиг. Я этими качествами не обладал, но просто любил искусство изображения всего через посредство линий, мазков и разноцветных пятен – любил так .
Поэтому для «расслабления», а в моем – противоположном – случае для благотворного упрочения и постепенного иерархического упорядочения моего измочаленного состава более всего подходили картинная галерея и музей. Я охотно посетил бы Metropolitan, однако, испытывая чувство неудобства из-за слишком уж длительного перерыва в общении с Нортоном Крэйгом, счел своим долгом заглянуть сегодня в «Старые Шляпы».

Меня встретили плавным кивком в сопровождении чуть асимметричной пожимки губ, что знаменовало собой доброе расположение хозяина к моему приходу.

Обдумав мое предложение вместе отобедать, Нортон Крэйг согласился. Было сказано, что он может на часок покинуть галерею, так как у него завелся компаньон-живописец, который «покараулит в избе», покамест мы будем отсутствовать. За эту услугу мы принесем компаньону большую порцию ракушечной похлебки.

Некоторая затейливость выражений, с которой мне сообщили о переменах в заведении «Старые Шляпы», объяснялась просто: речь шла о женщине – по имени Макензи. Едва Нортон Крэйг заговорил о супе, как из-за перегородки, разделяющей галерею на две половины, вышла особа не старше тридцати лет и остановилась в ожидании.

По всему было видно, что она не из манхэттенских, а прибыла к нам издалека: возможно, из почти обезлюдевших северных верховий штата Нью-Йорк, но скорее всего, откуда-нибудь из поселков Иллинойса или Айовы. Макензи выделялась примечательной, и отталкивающей, и вызывающей странное, гадливое любопытство, тучностью: она довольно часто встречается у белых североамериканок. В подобной тучности нет ничего от забавной и по-своему парадоксально стройной и подобранной стеатопигии, которую мы с удовольствием наблюдаем у негритянок.

Бугристая, без устойчивых очертаний, покрытая кожей цвета снятого молока, что при натяжении и на сгибах отливала то фиолетовым, то багровым, Макензи стояла на развернутых коленными суставами врозь нетвердых ногах. Как и подавляющее большинство североамериканских женщин подобного телосложения, она была наряжена в облегающие, непристойно-инфантильного покроя и раскраски вещи: ярко-розовые рейтузы до половины икр и короткую золотистую футболку-безрукавку, расшитую крупными стразовыми кабошонами и челночками. Но это вовсе не означало, будто бы Макензи таким образом утверждалась в производимом ею впечатлении: набрякшее лицо художницы, с выдававшимся, подобно передку велосипедной каски, лбом, на котором удерживались фиксатуаром две разнонаправленные рыжеватые прядки, сохраняло неуверенно-подозрительную и даже враждебную мину.

– У нас появилась живопись, Nick, – со всегдашней своей нулевой интонацией произнес Нортон Крэйг. – Благодаря Макензи.

Я тотчас же обратился к дорогой Макензи с просьбой показать мне ее новый шедевр.

Художница пренебрежительно вздернула плечами, отчего вся ее плоть волнообразно затрепыхалась, – и подвела меня к обращенной во внутреннюю часть галереи большой, не менее шести футов в вышину и около трех с половиной футов шириною свежей картине. Она была писана акриловыми красками, скорее всего на плотно загрунтованной доске в деревянной же обвязке.

Это оказался полномерный, во весь рост, и несомненно мастерский портрет Сашки Чумаковой, сознательно ориентированный на высоко ценимого и мною Луку Кранаха. Выбор был сделан правильно, т. к. Сашка относилась к выражено кранаховским женщинам.

На картине кисти художницы Макензи Сашка изображалась одетой в пурпурное парадное платье из бархата и парчи, с лифом, затканным поставленными в частую решетку жемчужинами, и шнуровкой, под которой виднелись лилейные складки сорочки. Поворотом головы, цветом прихотливо убранных волос и соотношением черт портрет восходил к двум кранаховским принцессам: безымянной – той, что находится в Варшаве, – и Сибилле Клевской. В сложенных щепотью пальцах правой руки Сашка держала несколько стебельков лаванды или, возможно, розмарина. У ног ее вместо собачки, как это мы наблюдаем, к примеру, на портрете герцогини Мекленбургской, сидела помещенная в клетку крыса; выгнутые луковицей передние прутья клетки не были написаны, но изготовлены из какого-то медного сплава и врезаны под грунт, отчего эта – показавшаяся мне излишней – деталь сообщала картине оттенок безвкусного концепта.
Макензи изобразила мою Сашку в точности так, как довелось мне однажды застать ее в палисаднике у Чумаковых, не позднее августа 1967 года.
Выше я признавался, что ни разу не проводил Сашку домой; это, впрочем, не означает, будто я не делал попыток ее навестить. Сговариваться заранее с ней не стоило: она бы все равно меня подвела; напротив, являться надо было без предупреждения. У Чумаковых встречали вежливо, но суховато: приглашали за калитку, здоровались и объясняли, что «Саши нет – перед вами ушла» или «…еще не пришла».

Я захватил ее перед самым выходом.

Оборотясь к забору, она касалась какого-то растения, но при виде меня от неожиданности вздрогнула и повредила его, оторвав расцветшую верхушку. Получилось, словно она протянула мне букетик. Комизма ситуации едва достало на легчайшую усмешку, но почти тотчас же веки были приспущены, а взгляд – отведен.
– Колька, я спешу.
Вот этот ничтожный зазор, возникший между произошедшим и сказанным, и запечатлелся на картине дурнушки Макензи. Ошибиться я не мог ни под каким видом: она писала Сашку по фотографии. Но кто ухитрился заснять ее в тот день буквально у меня за спиной и как этот сорокалетней давности «шпионский» снимок очутился в распоряжении страдающей ожирением североамериканской поселянки, мне, разумеется, было невдомек.

Предположив, что здесь наверняка не обошлось без общих знакомых, я, во избежание казуса нечаянной встречи, постарался их определить.

Как можно было ожидать, беседа с Макензи, еще не начавшись, зашла в тупик.

– Безупречно! – адресовался я к ней для затравки.

– Стараемся, – настороженно откликнулась дурнушка.

Но едва только я перешел от похвал к расспросам, как она замкнулась, противясь каждому моему словцу и обрывая меня грубыми сентенциями, вплоть до: «А мне нас…ть, что тебе интересно!»
Призвав на помощь все мои журналистские навыки, я не отставал. Но даже самые лестные мои замечания приводили Макензи в неистовство: например, она сардонически захохотала, когда я предложил купить ее работу.
Поразило меня не то, как повела себя эта непоправимо уродливая и потому до мозга костей изобиженная женщина, но суровый хозяин галереи «Старые Шляпы». Нортон Крэйг, к моему изумлению, проявил никогда прежде не виданные у него свойства вроде суетливой нервозности; он дошел до того, что отвечал мне вопросом на вопрос, даже не к нему обращенный: «А какая разница?», «А кому до этого дело?» и прочее. Он то покидал свое кресло, то демонстративно разваливался на нем, закинув ногу на ногу; он снимал и вновь нахлобучивал свою каскетку.

Все, что мне удалось выяснить, свелось к следующему: талантливая дурнушка Макензи – как, впрочем, и Нортон Крэйг, – пользуется поддержкой авторитетного фонда. Картина, меня заинтересовавшая, – это лишь крохотная часть многосложного и далекого от завершения проекта. Не закончена и сама картина, которая остается исключительной собственностью фонда.

Я спросил, возможно ли мне обратиться туда же за получением сведений о модели – той, что позировала дорогой Макензи для ее изумительной живописи.
Дурнушка насупилась. А пришедший в себя Нортон Крэйг безмолвно, но с некоторым нарушением обычной своей медлительности извлек из нагрудного кармана куртки и протянул мне желтоватую карточку с манхэттенскими адресом, телефоном и тому под., судя по которым, за справками мне следовало обращаться в международный благотворительный Центр по изучению и развитию методики правозащитной деятельности под названием Prome-theus Fund/«Прометеевский Фонд».
Здесь уместнo будет подчеркнуть, что в первоначальные мои намерения не входило и вправду телефонировать, а тем паче – отправляться in corpore куда бы то ни было. Такие действия, по моим представлениям, относились к разряду поступков неблагоразумных – и были бы даже сродни упорному хождению с жалобами и претензиями по газетным редакциям, как это происходило в прежние годы у нас в отечестве. Оттого поставленный мной вопрос: a нельзя ли, мол, обратиться за нужной информацией в такое-то учреждение, следует отнести к разряду отвлекающих – я почел своим долгом сколь возможно аккуратнее выйти из неприятного разговора и тем самым упростить обстановку, возникшую в галерее «Старые Шляпы».

Как мне представлялось, в произошедшем была доля и моей неосторожности. Бедняжка Макензи, по своему телосложению, наверняка имела склонность к диабету, что, как известно, не улучшает характера. В отношении к ней я не только не проявил достаточной терпимости, но, напротив, сам пошел на поводу у больной. К тому же накал нашей перебранки оказался столь высок, что распространился и на обыкновенно невозмутимого Нортона Крэйга; и он, стремясь, подобно мне, по мере возможности исправить положение, приостановил наш обмен невежливостями. Так я объяснял для себя его внезапную оживленность – и это почти «дуэльное» по своей быстроте и вескости вручение мне карточки с адресами его – и Макензи – благотворителей.

Т. о., ни его, ни меня не следовало понимать буквально.
В любом случае, получение сведений от неведомой мне до сих пор организации показалось мне затеей не слишком удачной уже по одному тому, что я затруднился бы удобообозримо изложить свое дело. Вот как могло выглядеть общее содержание моей (устной ли, на письме ли) челобитной: «Просьба об оказании помощи в моих поисках источника получения данным фондом фотографии моей давней знакомой, каковая фотография послужила моделью для исторического портрета, недавно написанного одной из стипендиаток фонда». К этому пришлось бы присовокупить, что мне известно лишь имя стипендиатки, но не ее фамилия (добавлю, что я попытался было извлечь эту подробность, предложив Макензи подписать ее картину «полностью, для будущих коллекционеров», но был остановлен глупейшим риторическим вопросом: «Ты что, из налоговой инспекции ?»).
Договориться с Макензи не удалось, и выходило, что я утратил способность к преодолению этого рода препон в области человекообщения. Моя же собеседница, при всей ее истерической вздорности, понимала меня верно. Она безошибочно сообразила, что я нуждаюсь в ней, стараюсь заполучить от нее нечто крайне для меня ценное, – и у нее хватило пороху отразить все мои атаки; мне дали понять, что я «не на таковскую напал» и никто мне ничем не обязан. Поведение художницы явилось побочным результатом преизбытка сахара в ее крови, плодом неправильного обмена тех питательных веществ, из которых по большей части состояли потребляемые Макензи рубленые шницеля, непропеченные белые булочки, жаренный на пальмовом масле картофель фри и газированные разноцветные жидкости – т. е. полнейшей чушью. Но я не нашел в себе достаточно сил пробиться сквозь эту чушь.

Возможно, у меня недостало подлинного старания, поскольку все эти сведения в действительности были мне совсем не так уж необходимы.

Разумеется, я очень хотел бы раздобыть этот порожденный диковинным стечением обстоятельств Сашкин портрет, для которого Сашка «позировала» в моем присутствии. И я не стал бы дарить его оригиналу: он был тысячекратно нужнее – мне здесь, и у меня не было даже достаточной уверенности, что я хотя бы сообщу Александре Федоровне о его существовании; а пожелай она получить его, как мне волочить за собою в…ев столь крупный предмет? Но все это были только необоснованные допущения. Картину продавать отказывались, а я бы вполне удовлетворился какой-нибудь бумажной ее копией или фотографическим с нее снимком, сделанным мною самим: благодаря Кате в моем распоряжении имелась довольно хорошая камера; и такая фотография могла у меня появиться, пожалуй, не сегодня-завтра: уж в этом-то мне бы препятствовать не стали.

И по вечерам я, поговорив (или даже продолжая разговор) с Александрой Федоровной, сидел бы – и смотрел на Сашку Чумакову, одетую для приема во дворце курфюрста Саксонского Фридриха Мудрого. Она совершенно готова к отбытию. Но у ворот ей попадается Колька Усов, и она вновь и вновь поясняет ему, что спешит.
И не более того.
Что греха таить, с некоторых пор для меня вожделенным исходом из любого положения стало предельное уплощение объема жизни до его минимальных, не скажу – действительных – величин; к примеру, мне иногда удавалось свести все то, что со мной случилось, до какой-нибудь старинной дворовой песни о несчастной страсти: вот хоть бы о том, как шут влюбился в королеву, а в туманном Лондоне горят огни [19] ; тогда я оказывался лишь одним из многих и многих. Оттого-то Сашка Чумакова, воровски сфотографированная у меня из-за плеча и затем представленная в образе кранаховской принцессы на картине, выставленной в галерее «Старые Шляпы», не только не страшила меня, но, напротив, утешала и успокаивала: она, в отличие от Сашки подлинной, могла быть вправлена в эту чаемую, уплощенную жизнь заподлицо, как выражаются слесари, – и при этом никуда от меня не уходила. В подобных утешительных мыслях я пребывал на протяжении нескольких дней после стычки с ожиревшей художницей, не сказав, конечно, ни слова Александре Федоровне о появлении Сашкиного портрета на манхэттенской улице Дилэнси: ведь это, наверняка, завершилось бы для нас чересчур сложным и долгим разговором, да еще при теперешних ее обстоятельствах – в окружении семейства, возможно, на пляже, на морской прогулке и тому под. Я сумел удержаться и от язвящего меня вопроса: помнит ли она нашу встречу у ее калитки? А меня это занимало даже больше, чем выяснение личности неведомого фотографа, возникшего у меня в тылу. Я полагал несомненным, что им оказался очередной счастливец, не лишенный чувства юмора: я и не приметил, как он следом за мною подошел к Сашкиному дому, произвел в подходящий момент снимок и, посторонясь, дал мне убраться вон; а сам – остался.

Однако новое посещение галереи переменило все мои мысли. По дороге мне представлялось, будто я появлюсь на улице Delancey во всеоружии последовательно-логического подхода к вещам. Так, например, у меня не было достаточных оснований полагать, будто Макензи уже возвратила фотографию своей модели туда, где она ее получила: начать с того, что художница сама с настойчивостью определяла свою работу как «незавершенную». Это означало, что я мог бы еще преуспеть в своих попытках – и стать обладателем копии собственно фотографии, а не снимка с картины.

Нортон Крэйг, если он почему-либо принимал решение заговорить первым, отзывался, как то было ему свойственно, не на слова и/или на обращенные к нему приветственные жесты, а на совокупность непроизвольной телесной мимики данного собеседника, о значимости которой последний даже не подозревал.

Так, при виде меня владелец галереи произнес:

– Ее здесь нет, Ник.
Я услышал его слова около трех пополудни, едва заступив через порог галереи – этой достаточно вытянутой, сплошь покрытой белой водоотталкивающей краской комнаты или зальцы с ее пыльными световыми потоками от двух выходящих на запад окон, – и условно разделенной надвое отходящей от правой стены и достигающей середины помещения перегородкой, на которой висел портрет Сашки Чумаковой.
Картина была на месте, а стало быть, сказанное относилось к толстухе Макензи.

Испросив у Крэйга дозволения еще раз хорошенько присмотреться к работе, – «пользуясь отсутствием автора», – я приступил к исследованию лица модели. С точки зрения, т. с., фабульной все оставалось по-прежнему: Сашка, произнесши свое «спешу», отчужденно приспустила веки в ожидании, покуда я пойму и удалюсь прочь. Лицо ее было выписано с порядочным знанием дела, притом что раннее Возрождение сочеталось здесь с элементами т. наз. гиперреализма, которым североамериканские живописцы нередко злоупотребляют.
Я также обратил внимание, что вся фигура Сашки-принцессы изображалась как бы на весу, в условном безвоздушном и не имеющем даже намека на перспективу пространстве, цветовую гамму которого я затруднился бы определить. Однако это условное пространство не производило впечатления кое-как закрашенного фона, которым художнику еще только предстоит заниматься. Напротив, оно было тщательно прописано кистями разных номеров; в результате оно слегка мерцало наподобие мельчайшего, почти перешедшего во взвесь обложного дождя, каким он бывает в летнее новолуние, – но это следует считать лишь моей попыткой предложить хоть сколько-нибудь подходящее к случаю сравнение.
Только теперь я понял, что подразумевала Макензи, говоря о незаконченности своей работы или несколько раз ни с того ни с сего называя ее «мобилем». Действительно, картина уже претерпела определенные изменения, но это не касалось ее основной живописной составляющей: она была дополнена разрозненными металлическими фрагментами своеобразной выпуклой ризы. Фрагменты эти были относительно невелики, различны по величине и напоминали собой растекшиеся, прихотливой формы пятна. Они были размещены (возможно, с помощью клея, а скорее – гвоздей) на плоскости без видимого порядка, но при этом нигде не выходя за пределы фигуры спешащей на бал Сашки Чумаковой. На каждом таком фрагменте были с большим мастерством выгравированы те части изображения, которые он перекрывал. Именно поэтому я и называю увиденное мною – ризой.

Кроме того, на донце крысиной клетки появились какие-то красновато-бурые ошметки, м. б., клочки текстиля, а сама крыса была переписана таким образом, что ее рыльце, прежде устремленное вверх, теперь было обращено к этим невнятным ошметкам, ловко вылепленным очень тонкой и очень жесткой кисточкой. Для этого, вероятно, художнице пришлось извлечь из отверстий в доске закрепленные в ней прутья, а потом возвратить их на место.

Разглядывая все это, я так и сяк примерялся к происходящему, однако тревога и раздражение не оставляли меня, становясь даже сильнее и создавая на вдохе-выдохе препятствия спазматического характера.

Объяснюсь: для меня, давнишнего обитателя здешних мест, был очевиден и неинтересен тот простецкий сатанизм, которого набралась Макензи еще в своем пригородном детстве и ранней юности из «фильмов ужасов» и сочинений Стивена Кинга. Теперь, за отсутствием у нее в запасе выбора, она вынужденно перелагала нечто свое на этот сомнительный, бедный/темный и ничтожный язык [20] . Перелагала, но в намерении выразить – что́? Поведать – о чем? Сколь угодно большие стаи отвратительных грызунов с кровавыми пастями и даже целые литературные музеи оживающих портретов, купно с портретом Дориана Грея, как бы хороши сами по себе они ни были, только препятствовали моему восприятию портрета Сашки Чумаковой, отвлекали и создавали путаницу, на что мне было необходимо постоянно делать поправку. Неприложимым к данному случаю мне казалось и широко распространенное древнейшее поверье – о перенесении личности изображаемой персоны на «парсуну», т. е. опять-таки на портрет, каковое изображение вбирает, втягивает в себя жизнь прототипа и далее живет само, притом что натурщик – умирает, едва только художник нанесет последний штрих/мазок, завершая свой подлый труд. Но при этом я столько-то понимал в живописи, чтобы сразу же отбросить предположение, будто Макензи проделывала со своей работой все то, что проделывала, исключительно «для красоты» или для эпатажа, «просто так» или хотя бы прикидывая и примеряя те или иные вариации, техники и приемы. Невежественная, как говаривали у нас в…ове – «селючка» с придурью, Макензи обладала выраженным художническим, изобразительным даром, а следовательно, всегда имела в себе опытное/бытийное знание о том, что, собственно, она изображает. В случае же с портретом Сашки Чумаковой это возникшее, разразившееся в ней в одночасье знание превзошло знакомые и потому доступные, достижимые для художницы средства «перерисовать» это знание на плоскость. Но она исправно повествовала – уж как могла, зато повествовала упорно, не останавливаясь, т. к. знание о моей Сашке наверняка еще продолжало поступать к ней разделенным на некие дозы, – и каждую из этих доз Макензи со всей доступной ей точностью и старательностью прописывала, гравировала и приклеивала на доску. То, что она не смогла исчерпывающе внятно, без нужды в истолковании поделиться этим длящимся знанием со мной, да и с кем угодно, – дела не меняло. Она не пророчествовала, а сопровождала, шла след в след, наконец, иллюстрировала с продолжением.

И сказанного Макензи до сих пор – было для меня вполне достаточно.

А главное – смысл этого сказанного представлялся мне далеко не безразличным для Сашки Чумаковой и для меня самого. Поэтому я оставил свои намерения ограничиться одной лишь фотографией. Моему решению способствовало и новое обстоятельство: я обратил внимание, что художница вняла моим любезностям и кое-как подписала свою работу. В левом нижнем углу картины стояло довольно мелким, но четким курсивом: Mackenzie, July 2007. Впрочем, подписи я был в состоянии прежде и не заметить: допустимо, что она существовала уже при нашем первом знакомстве, и, м. б., именно по этой причине мои предложения расчеркнуться вывели из себя автора. Но тогда скорость, с которой творила Макензи, была весьма впечатляющей: если дата была верна, то портрет Сашки Чумаковой был написан, т. е. доведен до теперешней степени готовности, менее чем за две-три недели. Ведь в мае я заходил к Нортону Крэйгу и ни о какой художнице не было и помину. Но что, если начало работы над картиной относится к более раннему периоду, а проставленная на доске дата означает не завершение работ, а месяц, когда Макензи к ним приступила? Как бы то ни было, мне следовало поторопиться: во всякий день картина могла отправиться к заказчику и оказалась бы для меня недоступной.
Фотоаппарат находился при мне, уложенный в портфель.
– Я не знаю, почему это так выглядит, Ник, – прозвучал совсем рядом со мною голос Нортона Крэйга. Оказалось, что он стоит чуть позади меня, только шагом левее. – Она работает, когда меня здесь нет.

В ответ я высказал предположение, что Макензи возится со своей картиной по ночам.

На эти мои слова Нортон отозвался полным неведением.

– Я ухожу вечером, а Макензи остается. У нее свои ключи. Ей известно, как надо активировать сигнализацию. И я не знаю, когда она уходит. И не всегда знаю, когда она приходит. Фонд мне платит за то, что я ей позволяю здесь находиться и работать над своей картиной.

Тут я решился на своего рода дерзость:

– А за что, по-твоему, фонд платит Макензи?

– Как ты понимаешь, Ник, у меня много своих занятий, которые мне интересны. Но если уж ты спрашиваешь о моем мнении, то я полагаю, что фонд платит ей за то, чтобы она работала над своей картиной.
– Значит, фонд заказал ей именно эту картину?
Разговорить Нортона Крэйга было предприятием нелегким. Но я его не боялся. В отличие от создательницы портрета Сашки Чумаковой, он не наводил на меня этих разносящихся по всем четырем сторонам смятения и низкой робости. Я не мог окончательно сообразить, что́ в точности и, прежде всего, каким образом надо бы мне выяснить у Макензи; пуще того, я опасался проговориться сам; словно ей могло быть что-то ведомо о моих глубоко внутренних делах и каждый поставленный мною вопрос позволял ей получить еще больше подобных сведений, чего бы мне уж совсем не хотелось. Я не позволял себе задумываться над тем, где и при чьем посредстве она раздобывала эти сведения, – впрочем, понятие «задуматься» здесь малопригодно, – но при этом я не воспрепятствовал обосноваться во мне простому по своему составу чувству: будь это в моей власти, я умертвил бы стипендиатку «Прометеевского Фонда» и содрал бы все слои красок с размалеванной ею доски, так чтобы от картины не осталось и следа. Но, как уже говорилось, готовность к насильственным действиям была вырвана из меня с корнем еще в «аллее решительного объяснения» с Чумаковой. Продолжение разговора с Макензи ничего хорошего не обещало. Зато с Нортоном Крэйгом я был в состоянии собеседовать практически беспрепятственно, а если те или иные затруднения все же возникали, то исходили они не от меня и не от него, но по самой природе того дела, которое мне было бы желательно с ним обсудить.

Не давая никакого ответа, Нортон Крэйг слегка повел плечами, пощурился на меня и прошел в глубь галерейной зальцы, где у него находились письменный стол, кресло, пара стульев и полки, уставленные альбомами, о которых я уже упоминал. Был здесь и приземистый холодильник, обычно загруженный бутылочным пивом.

– Ты бы присел, Ник, – довольно громко произнес владелец галереи «Старые Шляпы». – И выпил бы со мной чуток пива. С Джорджем вы, как образованные люди, пьете вино. Ты разбираешься в винах, Ник?

Я сказал ему, что не понимаю в винах ровным счетом ничего. Но, разумеется, знаком с общепринятыми нормами их употребления.

На это Нортон Крэйг сообщил мне, что будто бы «наш друг Джордж выписывает специальный журнал для любителей вина и оттуда набирается винной премудрости: какое покупать, да как его пить, да как его наливать и в какие бокалы».

– Но если предложить ему в подходящем бокале какое-нибудь пойло, он по вкусу не догадается, чем его угощают. Это обычная история, Ник.

– О да? Неужели? – не удержался я: обобщения этого уровня, прочитанные ли, услышанные, могли меня в лучшем случае развеселить; к тому же я и не подозревал, что Нортон Крэйг окажется столь недалеким доктринером. – Ты когда-нибудь проводил с ним подобный эксперимент?
– Конечно, Ник. Всякий раз, когда я его навещаю, со мной в гости идет подарок – бутылочка с этикеткой, где значится очередное название, о котором мне стало известно из разговора с нашим другом Джорджем: я часто расспрашиваю его насчет новинок виноделия в этом сезоне, и он мне вычитывает рекомендации из своего журнала. У меня есть много приятелей, Ник. Повсюду. И я волоку к нашему другу Джорджу эту рекомендованную экспертами бутылку, в которую мои приятели заливают скромное калифорнийское или чилийское пойло, но, понятно, подходящего цвета и типа. И наш друг Джордж откупоривает эту бутылку своим профессиональным штопором, осторожно вливает самую малость в подходящий бокал, принюхивается, доливает бокал на треть, этаким винтом его взбалтывает, снова наслаждается ароматом, делает пару глотков и говорит: «Недурно! А как тебе, Норт?» А я говорю, что в винах не разбираюсь, но мне приятно потешить своего товарища-знатока, только благодаря которому я и узнаю, что следует и чего не следует пить. А он обещает меня научить, как самому распознавать доброту вина.
Я позволил себе поинтересоваться, как надо понимать его слова о том, что эту штуку с Джорджем он проделывал далеко не единожды. Нортон Крэйг ответил, что именно так оно и есть, и хотя эта, более пяти лет назад им затеянная экспериментальная мистификация требует для своего исполнения определенных денежных затрат, он неукоснительно проделывает ее по крайней мере три, а то и четыре раза в год.

Мне ничего не оставалось, как спросить Нортона Крэйга о причинах этой затянувшейся игры; намерен ли он когда-либо остановиться?

– Нет; и это не совсем игра, Ник. Ты был прав, назвав мою затею экспериментом. Речь идет о контроле, Ник.

– Над нашим бедным Джорджем?

– Над всеми нами, конечно. У меня сложился определенный взгляд на человека вообще, Ник. Но ведь почти у всякого есть свое мнение по этому поводу. И есть множество толстых книг на эту тему. Мы их читали, Ник. А вот подтвердить свои выводы экспериментально, основательно, не жалея, если надо, и потратиться, и повторить эксперимент хотя бы и сто, и тысячу раз, все эти ребята ленятся. А я не ленюсь, Ник. Я пришел к своему пониманию, что́ такое человек, далеко не сразу. Я достаточно повозился над методикой этих моих экспериментов и не поскупился потратить на них время. И даже кое-какие деньги, Ник.

Я сказал, что Джордж, в конце концов, может и сам приобрести для себя одно из расхваливаемых в журналах вин, и если он попробует содержимое такой же по видимости бутылки, принесенной Крэйгом, – и соотнесет его со вкусом того вина, которое было им получено по заказу (или все это случится в обратном порядке), то избежать конфуза будет сложно.

Но оказалось, что Крэйг проделывал и такой опыт: он приносил Джорджу две одинаковые бутылки, из которых лишь одна была, условно выражаясь, подмененной. Ни о какой существенной разнице во вкусе Джордж не объявлял.

– Возможно, он не хотел поставить тебя в неловкое положение, – предположил я.

– Э, нет; он безо всяких колебаний провозгласил бы, что мне, как несмышленышу, нагло подсунули junk [21] , и что я понятия не имею, где надобно покупать настоящие вина.

– Если я понял тебя верно, ты потратил немало лет и немало денег – и получил неопровержимые доказательства того, что наш друг Джордж Донован – жалкий сноб и притворщик и не годится на должность сомелье. Имело ли смысл так уж усердствовать?

На это Нортон Крэйг возразил, что в его эксперименте приняли участие более десятка людей, претендующих на достаточное понимание в продукции виноделов, и во всех случаях результаты были статистически одинаковы: различий между предложенной Нортоном ординарной выпивкой и дорогими разливами определенных годов урожая и тому под. ни один из них не ощутил.

– Я давно подозревал, что это распространенное притворство, – вырвалось у меня.

– И я так думал, Ник. Но, может быть, они правы и все эти вина и на самом деле ничем особенным друг от друга не отличаются? Когда нашего друга Джорджа и всех остальных не сбивают с толку журнальные статьи, а наклейки на бутылках одинаковые, люди не дурачат ни себя, ни нас, а пьют да похваливают.

– А если бы наклейки были от вина попроще, а на самом деле в бутылки залить какой-нибудь отборный напиток, они бы его определили как скверный?

– Возможно. А возможно, что и нет.

– Но тогда это означало бы, что они ничего не понимают в винах, а полностью беззащитны перед каким угодно механизмом внушения. Это общеизвестно, Нортон. Почему бы тебе не предложить Джорджу пройти простейший тест: поставь перед ним два бокала, наполненных безымянным вином, и пускай он определит, где рядовая запивка под жареную говядину, а где – какое-нибудь произведение лучших виноделов Франции.

– А если он перепутает, Ник?

– Это будет означать, что он ничего не понимает в винах.
– Совсем не обязательно, Ник. Ты отчего-то считаешь, что ошибки, допущенные по какой угодно причине, исходят только от одной стороны. А другая сторона – она что, безгрешна? Уже двести – или две тысячи – лет ведется глубокомысленная болтовня о лозах, о бочках, о дегустациях, о выдержке, о какой-то купажности и тому подобной дряни (bullshit) – и это все чистейшая правда? Существует хитро организованная международная корпорация с многими миллиардами долларов прибыли, у которой состоят на жаловании сотни и тысячи специалистов, кому поручено поддерживать эту самую древнюю и благородную культуру виноделия так, чтобы прибыль не падала, а наоборот, росла. И есть любители доброго винца, которые стараются его заполучить. Сотрудники корпорации проделывают всё необходимое, чтобы заставить любителя уплатить им подороже. Только так всегда и бывает, Ник. Почему же с вином должно быть иначе? Мой эксперимент состоял не в том, чтобы зажопить нашего Джорджа на притворстве или глупости. Я как раз исходил из того, что он в состоянии допереть, какое вино в него вливают. Я ведь не подсовывал ему собачью мочу, в которую добавлена красная краска, Ник. В этих расфуфыренных бутылках было добропорядочное вино стоимостью от пятнадцати до двадцати пяти долларов за три четверти литра в розничной продаже. И наш друг Джордж вместе с остальными с удовольствием его хлебали. И, значит, подтвердили самое то, что я и предполагал. Они не так уж виноваты, Ник.
Я счел возможным отпустить на добросовестное воспроизведение этого разговора более двух страниц машинописи единственно для того, чтобы достаточно проиллюстрировать – насколько я был им заинтригован. Предмет его не был для меня совершенно чужд. Дело в том, что в библиотеке моего покойного тестя имелась среди прочего некая «Большая Энциклопедия», изданная в России лет сто двадцать тому назад. Илья Семеныч отзывался о ней с особенным уважением, определяя этот 10-ти или 12-томник словом «объективный». Я частенько перелистывал его, обнаруживая при этом массу крайне любопытных мелочей. В частности, в томе на букву «К» меня навсегда поразило замечание, из которого следовало, что будто бы вопрос о французском коньяке не столь уж прост, как это обыкновенно думают, и нуждается во внимательном рассмотрении; к утверждениям производителей и распространителей его разумнее относиться скептически – уже по одному тому только, что объемы предлагаемого к мировой продаже напитка намного превышают возможности виноградников всей провинции Коньяк. Проще сказать, всем этим неисчерпаемым гектолитрам в бочках неоткуда было взяться еще в 1896-м, если память мне не изменяет, году.

Но все это были пустяки, меня давным-давно ничуть не занимавшие.

Поэтому в ходе разговора с Нортоном я изо всех сил старался определить – в чем же состояла связь поднятой им темы с основной причиной моего появления в «Старых Шляпах». Загадку, предложенную мне художницей Макензи, я, естественно, – хотя и безо всякого на то основания – распространил на все прочее происходящее вокруг меня в галерее, воспринимая сказанное мне Крэйгом в качестве своего рода намека, суть которого мне рекомендовали приложить ко всей истории с картиной. К тому же Нортон беседовал со мной о предметах достаточно деликатных, демонстрируя тем самым свое ко мне доверие. И я вообразил, что уже одно это указывало на скрытую, «приточную» подоплеку обсуждаемой нами материи.

– Значит, получается так, что сама Макензи толком не знает, кого ей поручили изобразить, и поэтому злилась?

– Ты почему-то совсем не слушаешь меня, Ник, – заметил по прошествии легкой паузы мой собеседник. – Я не сказал тебе ни слова насчет Макензи и ее занятий. Мы обсуждали совсем другие штуки.

– Совсем другие, а?

– Конечно, Ник. Разве только…

– Да?

– Разве только мне хотелось бы убедить тебя: нет ничего общего между тем, о чем ты меня сейчас спросил, и тем, о чем мы с тобой толковали прежде.

– Тогда к чему ты рассказал мне эту историю насчет вина?

– Я хотел тебя немного развлечь, Ник. Это ничего?..

Я в упор не видел причин, по которым этот симпатичный мне человек, мой, как принято говорить, добрый – что бы там это слово ни означало в наших краях – приятель, пользуясь своим положением, так жестоко измывается надо мною. Но, хотя причины его жестокости были от меня скрыты, это никак не означало, что их не было вовсе. Я всего-то желал бы любых пояснений – чтобы мне указали, намекнули на эти причины. Возможно, все дело было в каком-то несчастном недоразумении: меня кто-то оболгал, оклеветал, выражаясь по-теперешнему – подставил; возможно, мне удалось бы доказать свою правоту; а если я и в самом деле в чем-то виноват (что также вполне допустимо), я попытался бы убедить Крэйга или кого угодно отнестись ко мне со снисхождением.

Однако мне никто ничего не пояснял.
Допивая свою бутылку, я сквозь ее зигзагообразно искаженное, коричневое с прозеленью стекло поглядывал на Крэйга, который, в свою очередь, смотрел на меня в упор, расположив немалый свой подбородок в развилке большого и указательного пальцев правой руки. Я переживал своего рода бурю помышлений, которые не посещали меня лет с шестнадцати, и не обладай я твердым пониманием того, что Нортон Крэйг в состоянии упредить практически любое мое движение, я бы почти наверное, хрястнув пивной бутылкой об угол столешницы, обзавелся бы т. наз. «розочкой», которую тут же воткнул бы всеми ее зубьями в физиономию владельца галереи «Старые Шляпы».
– …Я не могу тебе помочь, Ник, – сказал он, как только я вернул пустую бутылку на стол. – Я-не-могу-тебе-помочь.

Ударения равно стояли на всех словах, и они не допускали никакого расширительного/дополнительного истолкования. В конце концов, владелец «Старых Шляп» ни по этническому происхождению своему, ни по образовательному уровню (т. е. по благоприобретению) не принадлежал к цивилизациям, пребывание в которых не позволяет, даже при полном желании, сказать в простоте ни единого слова, но всегда – с обязательной подковыркой, с неизменной глубинной подначкой. Он мог просто-напросто соврать, под тем или иным предлогом или без предлога уйти от ответа – или, напротив, сразу, без обиняков ответить на подразумеваемый главный вопрос. Так и произошло. Я ведь попросил его о помощи, и он сообщил мне, что не располагает возможностью оказать ее.
У меня достало выдержки отказаться от возгласа «почему?». Я поблагодарил Нортона Крэйга за пиво, заодно рассказав, как некогда восхитило меня могущество мюнхенских подавальщиц, которые без видимых усилий придерживали в каждой руке по четыре литых полномерных кружки с тамошним превосходным пивом – темным и светлым; лучше всего оно шло под белые сосиски.
Затем я поднялся со стула и приблизился к своему вместительному, о двух отделениях портфелю, – скорее, небольшому саквояжу на колесиках, с которым я езживал на всякого рода служебные встречи. Я извлек из него купленный Катей ранней осенью 2005 года фотоаппарат, приладил к нему выносную, похожую на перископ старинной подводной лодки вспышку, включил его и, держа этот крупный темный предмет как бы навскидку, двинулся к портрету Сашки Чумаковой. Экран видоискателя был достаточно велик. По углам его мерцали разнообразные датчики, предлагая на мое усмотрение несколько режимов съемки, если бы я почему-либо захотел отказаться от режима автоматического, устанавливаемого камерой самостоятельно. Когда на экране появилась – до плеч – Сашка Чумакова, я принялся манипулировать панелькой перехода на крупный план: сперва я намерен был запечатлеть только Сашкино лицо.

В это мгновение аппарат покачнулся, дрогнул и помимо моего желания поплыл вниз, т. к. неслышно и быстро подошедший ко мне Нортон Крэйг наложил на него свою правую пятерню.

– Подожди-ка, Ник, – произнес он с некоторым оттенком шутливого недоумения. – Разве было объявлено, что фотографировать здесь разрешено?

В предположении, что меня для поднятия настроения желают добродушно разыграть, я повторил известное правило, согласно которому разрешено все, прямо не запрещенное. И тогда Нортон Крэйг привлек мое внимание к еще одному новшеству в его галерее – продолговатой эмалированной табличке с надписью No Photo Allowed/Фотографировать не дозволяется.

Я попытался было свести происходящее к сценке из комического телевизионного представления: изумленно выпучил глаза, покорно склонился в поклоне и предложил дать письменную гарантию того, что полученный мной фотоснимок не будет использован для изготовления плакатов и открыток. В ответ на это Нортон Крэйг расположился так, что нас разделяло не более десяти-пятнадцати дюймов, при этом заслонив от меня картину.

– Здесь не фотографируют, Ник, – подтвердил он.

Я возразил, что прежде этого запрета не существовало.

– А разве ты когда-нибудь пытался? – спросили меня, и я вынужден был ответить отрицательно. – Вот видишь, Ник, – продолжил Нортон Крэйг. – Тебе не приходило в голову заняться у меня фотосъемкой, точно так же, как ты не стал бы проделывать это у Гуггенхайма или в Метрополитен. А если бы ты затеял здесь баловаться с фотоаппаратом, то услышал бы то, что слышишь сейчас.

Я не удержался – и сказал, что мы не в Метрополитен и не у Гуггенхайма, впрочем, понимая всю бесполезность моих сарказмов.

– Ты подразумеваешь, что здесь не музей, Ник? – безо всякого ощутимого неудовольствия подхватил Нортон Крэйг. – Но ты не совсем прав: то-то и оно, что «Икар» – это как раз музей. Музей визуальных объектов альтернативных культур. Но мы привыкли называть его галереей «Старые Шляпы», Ник. Мы про́сто привы́кли.

Я не нашелся, что ответить, и тогда Крэйг еще раз привлек мое внимание к новой табличке. Получалось, что ее установили всего дня три тому назад – по просьбе Макензи. Сам он не имеет нужды в предостерегающих и запретительных надписях, а если придется, то не замедлит пояснить, как, например, произошло сегодня. Но Макензи не слишком-то рвется вступать в разговоры, и поэтому пришлось зайти в магазин “99с ” и купить…

– A если я тебя попрошу? – перебил я рассказ Нортона Крэйга о приобретении таблички. – Сделать мне одолжение по случаю удачной покупки…

– Ты ведь не собираешься просить меня насчет того, что относится к моей части экспозиции, правда, Ник? – в свою очередь приостановил меня владелец музея визуальных объектов альтернативных культур. – Ты пришел, чтобы сфотографировать экспозицию Макензи.

Высокопарное «экспозиция» применительно к одной-единственной картине, несомненно, могло бы меня развеселить, если бы я не уловил в обращении со мной Нортона Крэйга всё более явственных признаков соболезнования – гадливого и необременительного, ни к чему не обязывающего. – Давным-давно я наблюдал нечто подобное, зайдя навестить мою Катю в одно из первых ее ночных дежурств, со стороны благодушной санитарки к закрепленному на койке умирающему маразматику, который со слезами умолял развязать его и отпустить домой к маме и папе, потому что они-де будут беспокоиться его слишком долгому отсутствию.

– …Из этого ничего не получится, Ник, – продолжили мы обмен пустяками.

– Да почему?! – Я вдруг сообразил, что поведение Нортона Крэйга, казалось бы, в высшей степени ошеломляющее и возмутительное, меня нимало не удивило: иначе и быть не могло. С каких таких пор мне позволяется ускользнуть, стяжав приятный сюрприз, добиться своего хоть в чем-то, что имеет касательство до Сашки Чумаковой?

– …Потому что эта часть экспозиции не принадлежит к той, которая находится в моем ведении.

Я призвал Нортона Крэйга откровенно пояснить, что произойдет, если я каким-то образом исхитрюсь и сфотографирую работу Макензи без разрешения.

– Невозможно, Ник.

– А предположим?

– Я не чувствую себя в настроении что-либо предполагать, Ник. Это невозможно, потому что здесь нельзя фотографировать. – Он не отказывал мне в развернутых ответах, не смущался повторениями одного и того же по множеству раз, т. к. был хорошо обучен вести именно такого рода беседы – со вздорными, потерявшими всякий разум, бессильными, но настырными людьми вроде Кольки Усова, который не живет нигде.

– Мне бы очень желательно все же получить хотя бы один такой снимок. Крайне желательно.

– Я тебе верю и все прекрасно понимаю, Ник.

– Поскольку это зависит от твоего подхода к вещам… – Нортон со вниманием вслушивался и не торопил меня. – Мужик, да что с тобой делается?! Отвернись и закрой глаза! – И я попытался возобновить свои манипуляции с фотоаппаратом. Тогда владелец музея «Старые Шляпы» приблизился ко мне почти вплотную, так что я полностью утратил свободу маневра.

– Я дал тебе знать, что все прекрасно понимаю, Ник. Но мне жаль, что ты недостаточно понимаешь меня. Я ведь уже объяснил, что не могу тебе помочь. А ты продолжаешь донимать меня вопросами, потому что уверен, будто я не хочу ничего для тебя сделать и по каким-то причинам валяю дурака. Это не совсем так. Я не могу тебе помочь. Ты получил от меня то, что можно: я дал тебе адрес. Он у тебя, Ник.

Мне было не по силам остановиться рывком, и я принялся запальчиво рассуждать, что мог бы испросить разрешения у автора, т. е. у Макензи, для чего намерен дождаться ее, даже если мне предстоит обременить владельца музея своим дальнейшим присутствием допоздна. К тому же, не унимался я, картина Макензи пишется по заказу этого вашего «Прометеевского Фонда» и вроде как ему и принадлежит…
– Read my lips [22] , – беззвучно произнес Нортон Крэйг. – Я не могу тебе помочь.
Для того чтобы хоть сколько-нибудь опомниться, мне пришлось начать с краткой, но сосредоточенной пешеходной прогулки по низовьям предвечернего Манхэттена. Автомобиль я устроил на ближайшей крытой стоянке, не зная еще, как распоряжусь с ним в дальнейшем.

Уже не однажды я имел возможность удостовериться в том, что мне становилось все легче и проще сносить не только пребывание в унизительных ситуациях, но и прямые оскорбления. Тому были две причины: а) эрозия – до почти полной утраты – личностного восприятия любых других людей, т. е. нечувствительного сведения их к объектам неживой природы, и b) осознаваемая примиренность с тем, что в моем распоряжении отсутствуют действенные средства подавления как единственно возможного ответа на все оскорбительное и унизительное, исходящее от другого человека. А поскольку я понимал – и принимал, – что обзавестись такими средствами мне уже никогда не удастся, то меня не мучили (и не утешали) грезы о мести, о встрече на узенькой дорожке, о восстановлении попранной в отношении меня справедливости и т. под. вреднейшая для здоровья мозговая продукция.

Отмеченное не было, конечно, моим собственным достижением: в точности так же успешно справлялось с трудностями этого порядка великое множество обитателей нашего континента. Лишь сравнительно небольшое их число, поддаваясь опасным фантазиям, впадает в особое состояние, которое я определяю как приступ/пароксизм болезненного интереса к другим людям. Под воздействием этого пароксизма мнение о нас окружающих приобретает характер сверхценного, определяющего фактора в нашей жизни. А так как очевидно, что от этих столь безоговорочно уважаемых нами лиц мы не дождемся хоть сколько-нибудь уважения ответного, поскольку они являлись либо свидетелями нашего позора, либо сами унижали и оскорбляли нас, ситуация наша становится безвыходной. Люди, чье мнение о нас так безмерно значимо, люди, которые нас так невероятно интересуют, подают нам недвусмысленные знаки пренебрежения. И тогда одержимый болезненным интересом к посторонним – совершает непоправимые поступки. При первой возможности он убивает как можно больше этих достойных абсолютного уважения и чрезвычайного внимания людей (прохожих, сослуживцев, посетителей торгового центра и проч.), ибо их мнение о нем – невыносимо для него важно.
К тому же я признавал, что и сам увлекся – и в этом увлечении действовал со смешной прямолинейностью, тем самым поставив и себя, и Нортона Крэйга в неловкое положение. Это не было делом случая; я знал причину: самая возможность разговоров с А.Ф. Кандауровой и Сашкой Чумаковой незаметно детренировала, избаловала меня; и я распоясался, вновь, как в юности, вообразив, будто душевные требовательность и расхристанность есть свойства позволительные и даже достойные некоторого одобрения. Но удержись я на благоразумной, т. е. еще недавно моей же собственной, оценке того, что происходило в «Старых Шляпах», начиная от появления там работы Макензи, глупейшая сцена с фотоаппаратом, конечно, не имела бы места. А теперь ничего, что было бы в состоянии изменить ситуацию в мою пользу, не приходило мне на ум. Я желал лишь как можно скорее пожаловаться на судьбу Александре Федоровне – единственной, кому не пришлось бы ничего растолковывать, – поплакаться ей, как жестоко и обидно со мной поступили, не позволив хотя бы сфотографировать кранаховский портрет моей Сашки Чумаковой, на который и она сама взглянула бы с удовольствием.
Нет необходимости пояснять, почему именно такого, наиболее желанного, но и наиболее ошибочного развития событий я допустить не мог.

В твердом намерении как можно решительней остановить эту опасную для меня внутреннюю стычку взаимоисключающих умонастроений, я поспешил прибегнуть к средству наиболее доступному, но мною не столь часто употребляемому: зайти в ближайшую распивочную и принять одну-две порции крепкого. При этом напитку я отводил роль второстепенную, вернее сказать – вспомогательную, поддерживающую. Замечу вдобавок, что среди моих родственников было достаточно особ, самоубийственно подверженных пьянству, т. е. буквально сгоревших от водки. С детства крепко перепуганный видом и ухватками забубенных моих дядюшек и дедушек, я взрастал человеком, пьющим довольно умеренно – и, главное, не испытывающим никакой нужды в усиленном и бесконтрольном потреблении спиртного. Но распивочные, бары, портерные – они по своей природе, как могли, укрощали, некоторым образом дисциплинировали, вводили в доступную пониманию колею. Они относились к изначально признанной почти всеми цивилизациями рецептуре утешения и смирения, а значит – обладали накопленным эффектом своеобразной «намоленности». Там, в питейных, сиживали поколения и поколения тех, кому наверняка требовалось то же самое, что сегодня потребовалось мне, и уже одно это предполагаемое единомыслие, совпадение (при всем их бесконечном разнообразии) причин, приведших всех нас сюда, не могло не помочь.

Распивочная, куда я зашел, видимо, переходила из рук в руки на протяжении последнего десятилетия и потому совсем утратила выраженную культурную принадлежность; здесь сочеталось то, что по сути своей сочетаемым не являлось, как то: бар ирландский, бар спортивный и бар хорватский; зал был верно освещен, но при этом зрение и слух посетителя утомляли сразу три мощные телевизионные установки, как это бывает в барах из разряда спортивных. Плечистый буфетчик с подчеркнуто-вызывающим, почти насмешливым выражением лица обращался к гостям мужского пола без слов, вопросительно вздергивая нижнюю челюсть, но зато уделяя недопустимое, преувеличенное внимание гостьям. Его напарница, одетая в вульгарное черное платье с остроугольным, но абсолютно свободным декольте, вообще ни на кого внимания не обращала; ее следовало призывать возгласами. Но все же помощь была оказана: неторопливо повторив сугубую порцию относительно дешевого, но терпимого калифорнийского бренди – мне, однако, пришлось вслух, громко и внятно отвергнуть предложение кельнерши разбавить его сельтерской и/или вбросить в бокальчик немного льда, – я понял, что вскоре могу отправляться восвояси. Конечно, о настоящем успокоении речь не шла: я все еще оставался в плену неврастенического, прицельного интереса относительно внешнего облика и поведения отдельных персон, прилагая к ним свои эмоциональные суждения. В противном случае я бы никогда не заметил, что представляли из себя служащие распивочной, чьи манеры, описанные мною выше, столь назойливо бросились мне в глаза. Вместе с тем от меня ускользнуло, как именно называлась эта распивочная, где я просидел достаточно долго.

Прогулка длилась, и я спускался все ниже и ниже, забирая наискосок, в сторону Восточного Бродвея, за улицу Лафайет, где у ступеней, ведущих к станциям метрополитена, было чрезмерно людно от обилия торговцев фальшивыми швейцарскими часами, которые были навалены у них в чемоданах и чемоданчиках, а то и просто топорщились в горстях, наподобие ракообразных. Здесь предлагали мелких китайских божков из фальшивого же нефрита, ароматические курительные палочки, разнообразную галантерею, например, бумажники, брючные ремни, колоды игральных карт, пепельницы, а также упакованные по трое комплекты мужского нижнего белья, галстуки, шарфики, никчемную бижутерию и тому подобные вещи, на которые неведомо кто мог бы и позариться; но та или иная торговля, очевидно, велась: вокруг шли оживленные и азартные переговоры вполголоса, одни отходили, другие между тем подходили, и в пространстве стоял неумолчный гул от безoстановочно произносимого слова rolex-rolex-rolex-rolex.

Мой автомобиль мог бы, с относительно малой приплатой, заночевать и на Манхэттене, но возвращаться за ним с утра мне, разумеется, не хотелось. При этом я также весьма не желал разъезжать по вечерам, и вовсе не потому, что выпил спиртного. Я никогда не был так называемым лихим записным водителем, охотно предоставляя место за баранкой моей Кате, – когда это было делом допустимым. Она шоферствовала с нескрываемым удовольствием; ей в особенности льстило признание за нею дара проникновения во всякий промежуток, мало-мальски пригодный для стоянки. Впрочем, и я правил вполне порядочно. Я не боялся ни своего, ни чужих автомобилей, ведомых кем бы то ни было: хоть китайцами, хоть злобной молодежью, хоть латиноамериканцами, хоть женщинами, даже древними стариками и старухами. Не страшили меня и несчастные случайности с пешеходами.

Однако в последние месяцы мое положение в этом смысле изменилось к худшему, о чем я еще не имел случая упомянуть. Причиной была новая, неведомая мне прежде боязнь. Едва только я садился за руль и в поле моего зрения оказывался прохожий, мною овладевало жесточайшее искушение: резко, но и коварно, не привлекая ничьего внимания, притопить, увеличить скорость – и одним ударом снести это рвущееся, ломающееся, лопающееся на лету препятствие, – а затем с осторожностью миновать все то, что останется от него на проезжей части, и продолжить свой дальнейший путь со скоростью, дозволенной в городских пределах. Я был уверен, что задерживать меня не осмелятся. Еще сильнее тянуло взъехать на тротуар, и я отрабатывал в себе эти ничтожные на вид, плавные, волнообразные покачивания руля в сочетании с легкими прикосновениями плюсны к акселератору, которые позволили бы мне, мчась по спиральной траектории, поразить возможно большее число беспорядочно суетящихся целей.

Я не воспитывал себя окриками и призывами к дисциплине и благонравию, но, добровольно вступив с самим собой в тайный лукавый сговор, подмигивал и едва слышно повторял сквозь зубы: не теперь, не теперь, еще ты к этому, Колян, не готов, не готов еще, – испытывая при этом неизъяснимое, выражено полового ряда наслаждение, от которого мне приходилось со все большим усилием отказываться. Это была, конечно, разновидность мозговой игры; но уж слишком яркими становились мои дорожные миражи, а после захода солнца, в сумерках, я вел автомобиль буквально вслепую, как бы пребывая в эпицентре удесятеренных световых и пиротехнических вакханалий, свойственных rock-концертам и дискотекам 80-х – 90-х годов прошлого века, – я еще успел повидать их воочию.

Таким образом, каждая, даже совсем непродолжительная поездка превращалась в мучительную трату душевных сил. В подобном положении вероятность настоящей, а не воображаемой аварии была достаточно высокой. Однако, стоило мне затормозить и распахнуть дверцу, как бесследно исчезало не только самое искушение, но и чувственное памятование о нем: я уже не мог вспомнить не только то, в чем оно состояло, но даже факт его несомненного существования и воздействия, только что сотрясавшего меня с головы до ног.

Я не усиливался понять, отчего приключилась во мне эта, в сущности, весьма опасная и тревожная неполадка. Мне было достаточно одного только осознания причинно-следственной связи ее с появлением в галерее, то бишь в музее «Старые Шляпы», работы Макензи. В чем именно состояла эта связь и точно ли можно было почесть ее за причинно-следственную – я не искал, пребывая в уверенности, что всё непременно затихнет, как только я найду решение истории с картиной. Потому-то я просто прилагал все старания, чтобы лишний раз не оказаться в необходимости выезжать на улицу. На острове Манхэттен подобное поведение было бы чем-то вполне обыкновенным, зато для обитателя Квинса, где я очутился уже повторно, такие привычки порождали затруднения, напр., для частого посещения все того же Манхэттена, чего мне почти невозможно бывало избегнуть. Следовало приноровиться прежде всего к транспорту подземному, где я чувствовал себя далеко не всегда уютно, – или нанимать такси, что становилось накладно.

Впрочем, к подземке я притерпелся достаточно быстро. В ее ранней утренней толчее мне обыкновенно участвовать не приходилось, т. к. прежде десятого, а то и одиннадцатого часа необходимости переправляться на остров Манхэттен почти никогда не возникало. В дневные же, дополуденные часы вагоны, с их сидениями померанцевых и лимонных тонов, бывали довольно пустыми. Вплоть до вхождения в грязноватый облупленный тоннель, который и приводил меня на искомую остановку Lexington Avenue, – она же «59-я улица», – состав перемещался по эстакаде, так что моему наблюдению открывались асторийские крыши: Астория была вся, почитай, сплошь бесхитростно и равномерно застроена в уровень, не превышающий четырех-пяти этажей; дома покрупнее и повыше стояли в торговой части или поближе к парку, т. е. к набережной. Все это, за малыми исключениями, представляло собою оттенки буро-красноватого тусклого кирпича с включениями серого цемента, покрытого сплошными graffiti; таким же образом было размалевано все, что только пристроено на крышах, как то: трубы, крытые выходы чердаков и коробки мощных кондиционеров [23] ; Астория предпочитала тусклые цвета, так что лишь редкие домовладельцы из числа записных средиземноморских (греческих) патриотов штукатурили свои жилища белым, к тому же украшая окна голубыми наличниками.

Совсем неплохо приходилось мне и на обратном пути. После семи-восьми вечера в вагонах было достаточно тихо. Пассажиры – люди с неподвижными, замкнуто-кроткими от смертельной усталости лицами, в большинстве своем выходцы из Азии, Ост– и Вест-Индии, иногда негроиды, а совсем редко – представители белой расы, – уже отстранились от всего, что только выпало на их долю в дневные часы; они отдыхали и грезили по дороге, и, возможно, этот отдых был даже получше того, что предстоял им дома по возвращении. Только самые молодые сохраняли остаточное оживление, не расставаясь с наушниками, и от них доносился проникающий сквозь их черепные коробки наружу едва слышный, но явственный барабанный бой и лязг электрических музыкальных устройств.

И я отдыхал и грезил вместе со всеми.

Лучше всего бывало, когда движение состава внезапно утрачивало в своих равномерности и плавности: его начинало чуть-чуть подбрасывать и даже немного заносить. Тогда я блаженно прикрывал глаза, что, конечно, мог себе разрешить, поскольку за безопасность движения отвечали другие; меня везли. Везли, словно в трамвае, – с оконцами на обширных площадках, устроенных на манер застекленной веранды, с бедовой, почти блатной, размалеванной в красное, белое и черное кондукторшей при служебной сумке, что застегивалась на манер портмоне; а широкий ремень ее, идущий от плеча наискосок между полными грудями плутовки, имел на себе закрепленными рулоны проездных билетов трех разновидностей: взрослые, детские и багажные.
Так бы я согласился перемещаться сколь угодно долго и сколь угодно далеко.
Телефонировать Александре Федоровне было, конечно, поздно.

Но я бы и не стал с ней теперь разговаривать. Правда заключалась в следующем: с появлением Сашки, спешащей на бал, о чем Александра Федоровна еще ничего не знала, наши беседы представляли для меня известную трудность. Они не давали мне сосредоточиться на том, что происходило с нами же, они препятствовали выработке каких-либо планов в связи с картиной – а с ней, как можно было заметить, в свою очередь происходило всякое. Осмелься я рассказать А.Ф. Кандауровой обо всем происходящем, – о, тогда бы нам, несомненно, нашлось, что обсудить. Но я оставался при убеждении, что подобная откровенность явилась бы с моей стороны поступком позорным. Я не признавал за собой права взвалить на Александру Федоровну даже незначительную долю ответственности за ход наших дел. Дела шли так, как они шли – исключительно по моему хотению, и даже если Александра Федоровна и находилась в полном со мной согласии, это не означало, будто бы мне дозволяется даже косвенно намекать ей на какие-то совместные труды, подразумевая некую общую для нас, т. с., выгоду. А.Ф. Кандаурова ровным счетом ничего не задолжала Николаю Н. Усову. И раз уж он что-то задумал, то действовать ему должно было самому, в одиночку, заручась главным, без чего никак нельзя было бы обойтись: самопроизвольно выраженным и произнесенным пожеланием Сашки Чумаковой: «…кого надо просить, чтобы вернулась я…». Первый раз в жизни она обратилась ко мне с просьбой, доверилась и поручила нечто совершить. А до той поры, т. е. до поры этого свершения, наши разговоры утратили смысл; мой предварительный лимит на эти разговоры был исчерпан, и если ему предстояло возобновиться, то, предположительно, в каких-то иных категориях/на других условиях.
Как следствие возникновения новой обстановки, давно и твердо усвоенная мной – и упомянутая выше – спасительная робость, которой я оставался подвержен изо дня в день, сейчас уже не руководила моими поступками в достаточной мере.
Я осмелел. Но тем не менее на прием в контору «Прометеевского Фонда» я отправился с налету, не озаботясь предварительной договоренностью. К чему скрывать очевидное? Я бы хотел, чтобы мне под любым предлогом отказали; перенесли свидание на другой, отдаленный и никак не подходящий для меня день; предложили подать заявку и терпеливо дожидаться письма с приглашением или даже прогнали прочь, так чтобы я мог возмутиться и больше не приходить; но при этом попытка моя была бы все же засчитана и признана достаточной – без необходимости повторения. Необходимой отваги – для встречи, в ходе которой мне предстояло услыхать весьма вероятный, а скорее всего, обязательный вопрос касательно причин, какие заставили меня обратиться в эту организацию, – накоплено не было. Ей и неоткуда было взяться. Более того. Сама моя готовность к словопрениям (неуспешным) с Нортоном Крэйгом, а еще прежде – с художницей Макензи произросла из того ничтожно малого, что каким-то образом уцелело в моем составе помимо , м.б., вне Сашки Чумаковой. И стало быть, ей не подлежало и не от нее исходило. Эта малость, существованию которой я не уделял практически никакого внимания, не обрела во мне не только решающего, но и совещательного голоса и потому не играла хоть сколько-нибудь заметной роли в моих жизненных отправлениях. Однако в последние месяцы эти ничтожные разрозненные фрагменты доисторического Кольки Усова, пользуясь моим непреходящим злокачественным унынием, создавали во мне постоянный, жалобно скулящий фон помех. Я впервые внятно учуял его в редакторском кабинете, когда мне предложили отправиться в командировку на старое пепелище. С той поры скулеж не умолкал ни на мгновение, но безостановочно талдычил мне под руку, вынуждая к себе прислушиваться. При этом ничего определенного не произносилось, но зато все, что бы только я ни предпринимал или только намеревался предпринять, обязательно встречало слабосильное, но по-своему упорное сопротивление; за мои рукава и штанины как бы цеплялись и слезно подвывали: о-ой, не-е-ет, не-е-ет, не-е-ет. Радикально подавить подобную практику, противостоять ей могла лишь сугубая сосредоточенность подхода к принятию решений и отчетливое атакующее противодействие.

Часть вторая

Дом по… – й авеню, в котором располагался вместе с дюжинами прочих контор «Прометеевский Фонд», – на пересечении с…й улицей, неподалеку от некогда знаменитой гостиницы «…ания», – занимал более трети квартала и, судя по архитектуре, был возведен в годы президентства Теодора Рузвельта. Содержание его наверняка стоило немалых денег. Отворив двустворчатые, с диагональными, выполненными на манер маршальских жезлов рукоятями превосходные манхэттенские двери, я очутился в обширном вестибюле – с мраморными панелями и массивными светильниками, которые представляли из себя витые раковины, обращенные жерлами к потолку. Плотный, с голым черепом оттенков молочного шоколада господин, сидящий за контрольным пультом, только мельком взглянул на меня озабоченно и серьезно, как то умеют хорошие специалисты охранного дела, но ни о чем не спросил. Я улыбнулся ему – и пожал ярко надраенную латунную кнопку вызова лифта; кнопка размещалась в центре розетки, напоминающей командорский знак мальтийского ордена. В кабине подошедшего лифта зеркала перемежались какими-то рельефными колонками в виде ликторских топориков, заправленных в фашио, – также, скорее всего, из латуни. Я вышел на определенном этаже – и, пройдя по коридору, вскоре очутился возле иных дверей: новейшего образца, из цельной стеклоподобной массы; на ней крупным золотым курсивом была выведена знаменательная часть наименования искомой организации. Двери были почти совершенно прозрачны и, как я сразу же убедился, заперты на замок. За ними, вопреки тому, что я предполагал, не обнаруживалось и следов приемной, секретарского стола или чего-либо в этом роде, но лишь продолжался все тот же длиннейший коридор; отличие состояло в другом, более темном, ковровом покрытии пола и несколько иначе распределенном освещении. Расположенные по сторонам коридора двери кабинетов оставались, в свою очередь, плотно затворенными, сколько я ни всматривался в их линейную перспективу. Для перерыва на полдник здесь было уж слишком безлюдно и молчаливо. Не давали о себе знать ни телефоны, ни какие-либо канцелярские механизмы. Походило на то, что я явился сюда в неприемный, нерабочий день. Как знать, задержись я у дверей «Прометеевского Фонда» немного подольше, какие-то звуки меня бы, возможно, достигли, но спустя минуту или две я развернулся и направился к лифту. Съехав, я очутился во все том же вестибюле, однако на противоположной главному входу стороне, т. к. я, сам того не замечая, вызвал лифт, будучи на иной оконечности здания. Меня очевидно кружило, запутывало и отшвыривало прочь. Я бы охотно поддался этому воздействию, тем более что все формально мною намеченное было исполнено: зашел и ушел; ничего не получилось. Но мне отказала в повиновении уже упомянутая в этих заметках действующая модель малодушия. Весной и летом 2007 года она трудилась во мне с утра до вечера, постоянно создавая свой благотворный стягивающий, центростремительный эффект, тогда как прежде я нуждался в ней почти исключительно по работе. А запас ее мощности, как мной уже говорено, был ограниченным.

Осмотрясь, я заметил по левую руку от меня нечто вроде кафетерия, оборудованного в дальнем от лифта углу, где виднелась полукруглая стойка с прилавком и буфетом. Такие заведения обыкновенно всегда пусты, поскольку отличаются и дороговизной, и скудностью ассортимента разом, что хорошо известно всем служащим здешних контор.

Я спросил кофе того способа приготовления, который зовется у нас regular, a к нему – сдобный рогалик с миндальной начинкой и присел со всем этим за стол возле самого окна.

Одинаковый, неопределенно-сладковатый вкус полученной снеди – равно и жидкости, и клейкого теста, как и прочих находящихся здесь в продаже пищевых продуктов, вне зависимости от их наименований, – вкус, к которому я, не помня никаких других, казалось бы, издавна привык, на сей раз отчего-то меня возмутил, словно я почуял его впервые. Но так оно, скорее всего, и произошло: под воздействием событий последних месяцев во мне осмелился возродиться, условно выражаясь, второй /«задний»/опорный план моего (и всего остального) существования, в оглядке на который я вдруг обрел утраченную способность сравнивать/сопоставлять.

Это прибавило мне уверенности. Дожевывая рогалик, я извлек из кармана телефон, куда еще загодя внедрил номер «Прометеевского Фонда» (для краткости мы в дальнейшем будем называть это учреждение его сокращенным именем), но воспользоваться им решился далеко не сразу. Отклик на мой звонок последовал на третьем сигнале. Это был многорядный автоматический секретарь. Интеллигентный, но и не без легкой примеси сладострастия женский голос сообщил мне, куда именно я попал, – и предложил на выбор два варианта: не желаю ли я безотлагательно получить какую-либо определенную справку по интересующему меня делу – и если это так, то не соглашусь ли я, имея в виду скорейшее удовлетворение моей просьбы, не вдаваясь в ее детальное изложение, произнести какое-либо, с моей точки зрения, ключевое для данной просьбы слово или краткую сентенцию, которая содержала бы такое слово в своем составе? Если же это предложение покажется мне неудобоисполнимым, не желаю ли я задать мой вопрос дежурному куратору? Чуть помедлив, я дал предварительное согласие на второй вариант; контактировать с автоматическим секретарем возможно было и словесно, однако я счел за лучшее манипулировать кнопками. «Очень хорошо», – ответили мне и поинтересовались, предпочитаю ли я сперва обсудить свой вопрос в ходе телефонной беседы – или при личном свидании? Надо ли говорить, что я выбрал последнее. Мне пояснили, что в согласии с выраженным мною предпочтением я буду принят дежурным куратором, в связи с чем меня просят определить уровень срочности моего дела: безотлагательно? в течение этого рабочего дня? этой рабочей недели? другое?.. «Сегодня», – сказал я. «Боюсь, что ваш ответ, который чрезвычайно важен для нас, не был достаточно нами расслышан, – отозвался голос. – Мы глубоко сожалеем о нашей оплошности. Поэтому не могли бы вы повторить для нас то, что вам угодно сообщить нам: безотлагательно?.. в течение этого рабочего дня?.. этой рабочей недели?.. другое?..» Сообразив, что автомат настроили не в посуточном-почасовом а, скорее, в определенном порядковом режиме, отчего понятия вроде «сегодня», «завтра» и тому под. на него не действуют, я притиснул кнопку с цифрой 2, что и означало «в течение этого рабочего дня», т. е. применительно к данному случаю – сегодня. «Прекрасно! – обрадовался многорядный автоматический секретарь. – Просим вас о любезности: подождите, пожалуйста, покуда мы уточним, каков распорядок работы нашего дежурного куратора». Слова секретаря сменила нежная и тихая музыка, а на ее фоне нарочито отчетливо слышался приятный узнаваемый шорох: листали памятною книжечку из превосходной рисовой бумаги. Но все это исчезло, и секретарь произнесла: «Сейчас на наших часах – 2:07 пополудни… августа 2007 года. Дежурный куратор ожидает вас от 4:00 и до 4:15-и пополудни в этот же рабочий день. Если названное предложение вас устраивает, просим подтвердить ваше согласие… Если вы хотели бы предложить иное, более удобное для вас время, то…». Не дожидаясь дальнейшего, я попытался было выразить согласие, но, как видно, прерывать процесс обмена репликами на этом его этапе не предусматривалось. Мне оставалось лишь дослушать секретаря до самого конца – и после заключительного вопроса, готов ли я к испрашиваемой мною встрече с дежурным куратором международного благотворительного Центра по изучению и развитию методики правозащитной деятельности «Прометеевский Фонд», которая состоится в указанный срок, – дать голосовой ответ. «Если вам угодно сообщить ваше имя, дабы мы могли переадресовать его дежурному куратору, вы можете сделать это сейчас, – продолжил секретарь. – Если же вы по своим соображениям предпочитаете сохранить свое инкогнито, вы вправе пребывать в этом статусе до тех пор, пока вы не сочтете, что таковой препятствует вам в получении искомой информации». Я назвался. Меня поблагодарили – и, как обыкновенно бывает, предложили прослушать всё сызнова, нажав кнопку с цифрой 1, – или дать отбой. Разумеется, я и на сей раз выбрал последний вариант.

Все шло своим чередом. По-видимому, я оказался прав, оценивая запертую дверь и тишину за ее прозрачными створками как признак либо перерыва, либо нерабочей первой половины дня в «Прометеевском Фонде». Т. о., до назначенной встречи оставалось чуть больше полутора часов, с учетом того, что снова подойти к лифту и подняться на искомый этаж не заняло бы уж слишком долго.

Теперь я мог позволить себе то, что откладывал вот уже третьи сутки.

В стороне, где сейчас находилась Александра Федоровна Кандаурова, часы показывали чуть больше половины десятого вечера, и я рассудил, что позвонить ей будет достаточно удобно. Специально припасенная мною для подобных оказий телефонная карточка дальней связи сработала исправно, хотя прежде случалось, что процедуру набора приходилось повторять по нескольку раз кряду.

Началось с того, что Сашка, едва услышав меня, с гневным, безудержным напором бросилась пенять на мое столь долгое исчезновение. Я попытался многозначительно отшутиться, что, мол, первые сорок лет мое отсутствие ее не слишком-то и тревожило и под., но Сашкины упреки вскоре сменились настоящими рыданиями и выкриками, и, признаюсь, мне было не слишком легко здесь – или точнее, отсюда – парировать их, не отрывая при этом взгляда от белесой поверхности моего столика, от лежащих на этой поверхности бумажной салфетки с напечатанной благодарностью посетителям и уже упомянутой телефонной карточки, на рубашке которой изображалось космическое пространство, испещренное небесными телами в движении и пронизанное лучистыми энергиями, при этом стараясь не закричать самому – еще отчаянней и громче. Крик был бы тем более непозволительным, потому что там, где неистовствовала Александра Федоровна, уже опустилась приморская ночь: дальняя полынь, акации, соль, йод, студенистые трупы медуз.
Записывающее устройство было мною, разумеется, включено, и я привожу здесь фрагменты этой нашей беседы, ставшей одной из наиболее, на мой взгляд, значимых из числа тех, что предшествовали событиям, о которых вскоре пойдет речь.
—/…/ Сашка!! Всех чад и домочадцев разбудишь… Внука перепугаешь, да ты что?! Сашка! Что такое?!

Выяснилось, что дети еще гуляют с новыми знакомыми, внук спокойно спит в своей комнате, а она, Сашка, вышла на воздух покурить – и дождаться моего звонка.

– /…/ Колька, ты здоров? Только не обманывай! Мы же с тобой решили, что будем все такое друг другу… [последнее слово этого периода от волнения проглочено; по всей вероятности, «говорить», «рассказывать»]. От тебя ко мне все эти дни что-то шло, шло, шло /…/ Ты вроде меня окликаешь, зовешь каким-то [неразборчиво]… не знаю. Даже со стоном каким-то зовешь, м-м-м-м, м-м-м-м, м-м-м-м, как во сне, когда не можешь проснуться… И такая горечь, горечь. Что тебе снилось?!

– Мне ничего не снилось. Зато сегодня было много всякой возни.

– Какой возни?

– Полезной. Связанной с подготовкой к отъезду. Скоро увидимся.

– Тогда почему я тебя так слышу?!

– И я тебя так же всю жизнь слышу. Ты просто к этому не привыкла. Чуть что-нибудь мое до тебя доберется, ты и начинаешь… суетиться. А в этом нет ничего обязательно зловещего. Дело привычки.

После короткой паузы А.Ф. Кандаурова признала мою правоту, но продолжала настаивать на том, что недавно, примерно два-три дня тому назад, мне было явлено какое-то значимое сонное видение, которое затем отозвалось и в ней, также на уровне сна. В свою очередь я, желая дать лучшее направление нашей беседе, рассказал ей пришедший мне на ум анекдот, в котором еврей, будучи спрошен в дружеской компании: «Верите ли вы снам?», заявил: «С вас верю, а с них – нет». Судя по тому, что Сашка ахнула и рассмеялась, ей никогда прежде не доводилось познакомиться с этим по меньшей мере столетней давности каламбуром. Однако успеха я не достиг. Немного помедлив, А.Ф. Кандаурова все же возвратилась к тому, что было ею увидено (привожу в кратком изложении). Речь шла о большом и прекрасном дереве, основу ствола и несущих ветвей которого образуют я и она, находясь – как Чумакова стеснительно выразилась – во взаимопроизрастании. Прекрасно не только дерево и составляющие его Колька и Сашка, но и все вокруг: трава, небо, звуки, воздух.

– /…/ Это мы вдвоем с тобой в Царствии Небесном, Колька.

Я поспешил согласиться – не обмолвясь при этом, что увиденное Сашкой (как мне сразу же представилось из ее слов) мало походит на область Благодати – и пленительный пейзаж ее сна сам по себе вовсе не есть окончательное и непреложное свидетельство того, что будто бы дерево Кольки и Сашки произрастает именно в райском саду; впрочем, оно и стоит совершенно одиноко, посреди луга.

/…/ – Чем ты занята?

– Когда?

– Перед тем, что я позвонил.

– Дом нам строила, – последовал немедленный ответ.

– Какой он получится?

– Такой, как у меня, на Красной Баварии, но так… побольше, и отдельный. Я еще не все там… решила. – Заметно было, что Сашка по своим причинам не желает посвящать меня в подробности. – Но в саду, – она торопилась вывести меня из недостроенного дома, – но в саду обязательно, – началось сосредоточенное и серьезное перечисление, – будут: одна яблоня, одна груша, один шиповник и хотя бы один куст смородины /…/
Сашка всегда была замечательной сновидицей и мечтательницей.
Во вступительных главках этих записок я уже коснулся феномена сновидений – преимущественно как писательского, но равно и врачебного метода для характеристики героя/пациента. У меня найдется, что сказать об этом и в несколько ином ключе.

Знаменитый этнограф и историк культуры XIX столетия Эдуард Тэйлор ввел в научный оборот понятие «анимизм». Имеется в виду особое психическое (и поведенческое) состояние носителей первобытного культурного сознания. Британец открыл, что дикарь непротиворечиво и бесхитростно обитает в параллельных, как это представлялось естествоиспытателю, мирах: мире физическом (который зовется также объективным и проч. под.) и мире одушевленных явлений и стихий, в их числе – душ умерших предков, а также душ растений и животных, «душ» природных явлений, небесных тел, любого камушка – и всего того, что религиями относится к бесплотным силам. В своей повседневной жизненной практике идеальный тэйлоровский дикарь всегда учитывает существование (и воздействие) обоих миров, одухотворяя т. о. все сущее. Подобным учетом он и отличается от тэйлоровского же идеального цивилизованного человека.
Мое представление о мире в точности таково, что и у тэйлоровского дикаря-«анимиста». В этом состоит моя исконная, ничем не поколебленная до сих пор вера. Насколько возможно об этом судить, я родился с вышеуказанным настроем ума и глубоко убежден, что и все прочие люди появлялись и появляются на свет точно такими же дикарями. Далее начинается процесс перевоспитания/переубеждения. На выбор нам предлагаются: 1. та или иная трактовка упорядоченного иерархического существования названных бесплотных сил, подразделяемых – относительно человека – на благоприятствующие и неприязненные; 2. противоположная трактовка, в которой эти бесплотные силы отрицаются, а те признаки, которые свидетельствуют об их наличии, переносятся вовнутрь нас же самих, объявляясь продуктом нашей психической деятельности.
Первое в целом верно. Второе – простительное заблуждение. Все вместе – обман.

Но есть между этими будто бы враждующими подходами и нечто общее: и в том и в другом случае нам говорят, что сонное видение – это некий мост, переброшенный между областью нашей физики и областью психической, где бы она там ни находилась – в нашей же плоти или вовне ее. Нам также могут сказать, что сонное видение есть своего рода кодированное извещение, пришедшее к нам из этих областей; ложное или истинное – это вопрос иной. Стало быть, показанное нам во сне представляет собой либо комментарий к реальности, либо сигнал, предостережение, свидетельство, посланные силами бесплотными, либо, наконец, симптом. И все это надобно расшифровать, истолковать, как обычно выражаются, чтобы принять к сведению в том мире, где мы плотски находимся, – или, напротив, отвергнуть как наваждение. Утратив дикарскую непосредственность и не обладая благодатным даром различения ду́хов, в своих попытках определить истинную суть сновидений мы невольно упрощаем дело.

Получаем ли мы во сне адресованные нам извещения (повторимся: как истинные, так и ложные) от сил бесплотных, что должны повлечь за собой те или иные наши действия, поступки или отказ от таковых в пределах физических? Неоспоримо. Но всегда ли это так? Со мною – нет. То, что осталось во мне от дикаря, свидетельствует, что теория сновидения как моста (или вести/вестника) – кое в чем ошибочна. Мост этот может наводиться лишь изредка, м.б., единственный раз во всю нашу жизнь, а то и ни разу. Не приходит и вестник. Зато сон обыкновенный – не комментарий к чему бы то ни было вне его, но действительность сама по себе. Прямо и просто, безо всяких басенных приемов я вижу то, что происходит, – буквально так, как оно происходит со мной и с другими, – но только не здесь, а на видимом только во сне отведенном для меня внетелесном участке. Там далеко не все благополучно. И потому часто бывает, что я не выдерживаю: с воем отворачиваюсь и убегаю туда, где хотя бы этого – еще не видать.

Меня также посетило сонное видение, достойное того, чтобы рассказать о нем Сашке. Все в нем пребывало совершенно беззвучным и практически неподвижным, казалось, не тая́ в себе ни малейшей опасности. Но видение это меня чем-то сильно встревожило, и сразу же моя тревога передалась Александре Федоровне.

Воспроизвожу наш разговор как обычно – по аудиозаписи.

/…/ – Мы с тобой у меня в родительской квартире на…ской – сидим за нашим круглым старым столом, накрытым ослепительной, белоснежной крахмальной скатертью в атласных, белых же цветах. Скатерть крест-накрест пересекают твердые высокие складки, – это значит, что она совсем недавно побывала в прачечной. Посреди стола – толстостенная, чисто промытая пустая хрустальная ваза в виде кубка; таких у нас было две, но сохранилась только одна.

Ты сидишь лицом ко мне – и молча смотришь; довольно весело, с шутливым выражением. На тебе надета ярко-белая блузка «плиссе-гофре» с круглым воротом на тонком шнурочке (или ленточке) черного бархата. Я – спиной к окну, точнее, к балкону, за которым ночь, о чем я сужу по тому, что комната освещена люстрой – нашей простейшей «чехословацкой» люстрой о трех колпачках. Молчу и я – от радости, что ты пришла, и мы вместе. Я знаю, что в квартире нет больше никого – полная тишина, все прибрано, ни пылинки.

Сашка была в восторге:

– Какой чудесный «белый» сон, Колька! Главное, что мне не снилось, а мечталось, воображалось, рисовалось то же самое, поверишь ли, вплоть до стола под крахмальной скатертью, только с хрустальными большими бокалами – и тоже все абсолютно белое. Но и я за спиной чувствовала приоткрытый балкон! Воздух – такой свежий, ночной. Только я видела твою квартиру с гостями-друзьями; и те, которых нет на свете, были тоже белыми, и все очень радостно обменивались какими-то новостями, но беззвучно, как рыбы, однако все всё понимали. И твои родители, очень счастливые, хозяйничали у стола. Они, наверное, все пришли потом…
– Нет. Они пришли прежде. Мой сон идет за твоим. Все ушли, а мы с тобой остались.
Как я и предполагал, Сашкино видение с деревом было нами покуда отставлено.

Не обходя более здание по кольцевой площадке вестибюля, я вызвал лифт со стороны кафетерия. Вопреки тому, что ожидалось, необходимости возвращаться к дверям, которые всего несколькими часами прежде были найдены мною запертыми, не возникло: на искомом этаже меня встретила оборудованная все необходимым сквозная канцелярская прихожая; утром я наверняка обмишурился – и каким-то образом вышел к задним, скорее всего, постоянно закрытым дверям, которые означали собой конец той части коридора, где обосновался «Прометеевский Фонд».

Миловидная очкастая дама лет сорока, чьи русые волосы были убраны по-деловому, – такиx у нас обыкновенно кличут sexy librarian [24] , a служат они секретаршами в учреждениях образовательных и просветительских, а то и на самом деле в университетских библиотеках, – незамедлительно нашла мое имя на экране и после кратких манипуляций с его чувствительной поверхностью объявила, что дежурный куратор г-жа Патриша (Патриция) Хэрбс вскоре возьмет меня к себе.

И действительно, тотчас же, едва я успел обосноваться на угловом диванчике, отведенном для ожидающих, в проеме одной из ближних дверей по правой стороне коридора, которую я мог наблюдать со своей позиции, показалась высокая, худая, устроенная из остроугольных крупных костей старушечья фигура, облаченная в официальную пару маренгово-сизых оттенков. Достигнув прихожей и отнюдь не переступая условной ее границы, старуха взглянула на меня и, шутливо наморщив свое и без того сплошь морщинистое, но изящно вытянутое, почти без обвисающих кожных пустот, словно бы загорелое лицо, опустила веки и закивала седой головой. Тем самым было подтверждено, что я не ошибся, признав ее дежурным куратором г-жой Патрицией Хэрбс, с которой мне и предстоит обсудить интересующие меня вопросы. Я, в свою очередь, приподнялся на сиденье и закивал ей в ответ. При этом наблюдавшая за нами дама-секретарь радостно заулыбалась и даже едва слышно фыркнула: вероятно, наши манеры ее рассмешили. Г-жа Хэрбс, очень забавно изобразив движением бровей и рта суровое осуждение, призвала подчиненную к порядку, а меня удвоенным быстрым поворотом кисти руки поманила к себе: мол, нечего задерживаться, дела не ждут.

Мы зашли в занимаемый ею кабинет. Меня усадили поближе к столу на легком ортопедическом полукресле, предложив устраиваться поудобнее, что оказалось совсем не трудно. Между тем г-жа Хэрбс занялась своим компьютером. Она довольно громко, со щелканьем, словно пред нею находилась механическая пишущая машинка, ударяла по клавишам, впрочем, нисколько не сердясь, но добродушно и поощрительно приговаривая m-m-m, aha, there you are и т. под [25] . Судя по выговору и манерам, г-жа Хэрбс происходила из дальних западных городков, и при этом интонации ее шли от высшего специального образования. Голос ее, со старческой затрудненностью артикуляции, был замедленно-скрипучим, но в нем бесспорно главенствовали и побеждали объединенные уверенность и покой – вернее сказать, непоколебимая, естественная уверенность в достижимости этого покоя. И по всему было видно, что ею подразумевался не пресловутый блаженный и вечный покой post-mortem, о котором все мы, разумеется, так или иначе слышали, а я еще и сравнительно много читал, но, признаюсь, на себя никогда, пускай только умозрительно, не примерял. Речь шла о явлении, которое мы, русские, зовем «нормальная жизнь» – отчего на вопрос о том, как мы поживаем да как идут наши дела, отвечаем «нормально». «Нормально» – это качественно более высокая категория покоя, нежели просто «хорошо» [26] .

Своими ласковыми увещаниями, адресованными непослушному канцелярскому прибору, ни на чем при этом не настаивая, не споря, но позволяя всякому норову избыть свое до самого конца, г-жа Патриция Хэрбс пробудила и во мне прежде не смевшую даже посягнуть на свою долю – надежду; надежду на то, что этот вожделенный нормальный покой доступен и для меня, что и я могу рассчитывать на избавление от всяческих тягот, на приговоры оправдательные и на решения благоприятные. Компьютер также, по всей видимости, соглашался с г-жой Патрицией Хэрбс, все еще немного топорщась и жалуясь на свои беды, потому что реплики дежурного куратора становились все более сочувственными и утешительными: m-m-m, you poor creature, okey-dokey, nothing much… [27]

По моему ощущению, все это продолжалось никак не дольше трех-пяти минут. Но за этот недолгий срок я успел совершенно увериться в том, что и со мной здесь обойдутся ничуть не хуже, чем с компьютером, не обидят и не смутят.

Я больше не мог смотреть на г-жу Патрицию Хэрбс, потому что глаза мои оказались полны слез.
Позже я имел возможность заметить, что дело здесь не только в пароксизме острой, почти хмельной чувствительности, которой я совершенно не стыжусь. Всякий раз, когда я посещал «Прометеевский Фонд», – а это происходило неоднократно, – у меня начинался аллергический приступ ложной близорукости: что-то вроде куриной слепоты. Причиной этому были, по всей вероятности, здешние кондиционеры в сочетании с оказавшейся вредной для меня эманацией синтетической пыли, исходящей от ковровых покрытий или от вещества, которым они были приклеены к полу. В результате я так и не смог в точности разобрать черты лиц, цвет и выражение глаз тех сотрудников Фонда, с которыми мне приходилось вступать в общение. На относительном отдалении я видел их превосходно. Однако при каждой попытке присмотреться к ним на близком (до полутора метров) расстоянии в глазах моих возбуждалась неприятная резь и они начинали слезиться, отчего я утрачивал остроту зрения.
Прервав свои занятия, г-жа Хэрбс поинтересовалась, достаточно ли я разбираюсь в компьютерах. На это я готовно ответил, что за последние полтора десятилетия по необходимости приобрел кое-какой навык.

– И я, г-н Усов, стала мало-помалу разбираться. Но там имеется одна такая замечательная вещица, которая улучшает старые фотографии. А у меня есть снимок покойного мужа времен войны. Сорок четвертый год, г-н Усов. Я бы хотела сама приспособиться – и сделать порядочный портрет. Мне немного помогли, и фото благополучно уселось в программе, а теперь я вожусь с ним с утра до вечера, но мне все еще не слишком нравится то, что получилось. Вам когда-нибудь доводилось заниматься подобной процедурой, г-н Усов?

Я тотчас же отозвался, что, к великому сожалению, до сих пор не представилось случая, поскольку в моем распоряжении нет подходящей фотографии.
– Вот оно как, – заметила г-жа Хэрбс. – Но чему удивляться? Всем нам после пятидесяти с плюсом помаленьку остаются от близких разве что фотографии.
Нет нужды лукавить. То, с чего начался наш разговор в кабинете дежурного куратора «Прометеевского Фонда», ни на одно мгновение не представилось мне счастливой случайностью, которая чудесным образом вменила в ничто истерзавшую меня главную якобы сложность: как внятно и непротиворечиво изъяснить, чего же, собственно, я желаю? Не усмотрел я в происходящем и какого-либо нарочито коварного вторжения в заповедные края моих интимных переживаний: я уже довольно давно находился в состоянии, при котором нелегко возомнить, будто бы творящееся со мной представляет хоть какой-нибудь интерес для другого/других. Распространенное убеждение в значимости собственной личности во мне давным-давно практически отмерло, о чем я уже как-то говорил. Г-жа Хэрбс читала в сердцах. Я вполне допускал, что так оно может и должно быть. – Потому что я очутился там, где меня, не стремясь огорошить, благожелательно выслушают и позволят договорить до конца, не давая сразу же от ворот поворот.

– Мне бы тоже хотелось, пока не поздно, попробовать, не получится ли у меня такой же портрет, – с осторожностью произнес я. – Но сложность в том, что мне покуда не удается заполучить фотографию…

– Так-так, – поощрила меня г-жа Хэрбс.

– …обладателем которой является, насколько мне известно, ваш Фонд.

Г-жа Хэрбс улыбнулась – довольно весело, но при этом извещая меня о своей полной готовности к сопереживанию.

– Дорогой г-н Усов, не обольщайтесь. Я не вхожу в состав совета директоров этого международного благотворительного Центра по изучению и развитию методики правозащитной деятельности (все это она произнесла с некоторым ироническим отстранением). У меня нет своего фонда, г-н Усов. У меня есть неплохая пенсия от государственного учреждения, в котором я проработала сорок пять лет, г-н Усов. Не правда ли, это очень долго?

– Да, – сказал я. – Это достаточно долго.
– Вот то-то и оно, – подхватила г-жа Хэрбс. – А помимо пенсии у меня есть еще силы и желание помочь делу, которым занимается этот Фонд. Здесь помогают людям, а я считала и считаю, что помогать людям – дело очень хорошее. Мне нравится помогать людям. Люди так часто бывают беззащитны и беспомощны, вы согласны со мной? Особенно когда им кажется, что поправить ничего нельзя, а говорить вслух о том, что причинило им страдания, просто не получается, не так ли, г-н Усов? К тому же люди часто не знают своих прав, даже когда речь идет о вещах само собой понятных, а уж когда их угнетает что-то действительно запутанное и сложное – это бывает ужасно, г-н Усов. Вправе ли я даже помыслить об этом – ведь так думает беззащитный человек? И этот Фонд, все мы – мы в первую очередь – стараемся дать ему знать, что у него есть право спросить. И право узнать, как преодолевается то, что стало для него несчастьем. И, наконец, право получить помощь, чтобы избавиться от несчастья.
Я отлично понимал, что в обязанности г-жи Хэрбс входит предварительное ознакомление просителя с тем кредо или, как у нас принято это называть, с той философией, которая лежит в основе активности данного учреждения, – и что именно это сейчас происходит. Смысл того, что мне таким образом передавалось, был достаточно внятен. Меня ничего не страшило. Лишь немного стесняла и отвращала характерная для здешнего обихода манера высказывания: сочетание простецкого молодечества с театральной выспренностью, доходящей до патетики; я разумею, конечно, не один «Прометеевский Фонд» и его дежурного куратора, а тот метод, что был у нас некогда утвержден для выражения обобщенных воззрений на сколь угодно сложные процессы. Во мне все еще продолжал упрямиться и своевольничать русский умник, который никак не желал признать, до чего довело его это своеволие.

– Верно ли я поняла, что, по вашим сведениям, этот Фонд каким-то образом оказался обладателем единственного экземпляра фотографии близкого вам лица? – продолжила г-жа Хэрбс.

Я подтвердил, прибавив, что у меня нет намерения востребовать от них оригинал этой фотографии и мне будет вполне достаточно качественной копии, изготовление которой я готов оплатить.

– Как только мы с вами разберемся, о какой фотографии идет речь и в каком отделе этого Фонда она, по вашему мнению, может храниться, я сделаю всё, чтобы вы осуществили свое право на получение ее копии. Тот, кто на ней запечатлен, – в добром здравии?

– Да.
– Чудесно. Стало быть, мы сможем получить согласие этого лица на передачу вам копии с этой фотографии.
Итак, все, по обыкновению, рассыпа́лось на множество хлопотных, скучных и, в сущности, невыполнимых задач. Я вообразил, как Сашка, насупив свои узкие темно-золотые бровки, выслушивает нечто подобное от меня или от служащего…ского отделения «Прометеевского Фонда», – и вдруг сконфузился, недоумевая: да что же это со мной? Как я здесь очутился? Но мне сразу же удалось вернуться в обычное мое состояние. От обуявшего же меня чувства сентиментального уюта, которым я так наслаждался последние полчаса, не осталось ничего.

Я поблагодарил г-жу Хэрбс за теплый прием, присовокупив, что должен теперь самостоятельно всесторонне обдумать то, о чем мы успели сегодня поговорить.

– Я вижу, что эта фотография крайне важна для вас, – отвечала мне г-жа Хэрбс. И, посмотрев на меня, насколько я мог, не вглядываясь, судить, серьезно и ласково, прибавила: – У нас довольно маленькая институция, не очень много сотрудников, и обращаются к нам не так уж часто. Так что мы рады вам. Ведь надо оказаться в совсем особенном положении, чтобы, во-первых, узнать о нас, а во-вторых, ощутить, что мы, мы! – ему нужны. А для этого надо быть достаточно неординарным человеком. И мы ценим это, г-н Усов. And you are a very special man, Mr. Usoff. A very special person who’s realy needs some help. And who deserves help [28] .

Мое намерение поскорее уйти прочь, даже не попытавшись добиться своего, но подлинно своего, моего и Сашкиного, – показалось мне непростительной слабостью. Я еще раз поблагодарил г-жу Хэрбс за ее поддержку – и попросил разрешения изложить мою довольно запутанную историю чуть подробнее.
– Еще бы, – подхватила г-жа Хэрбс. – Абсолютно всё, что вам желательно пояснить, и это наверняка пойдет на пользу делу.
Вслед за этим она пригласила меня выпить с ней цветочного чаю, на что я попросил ее не беспокоиться. Г-жа Хэрбс с шутливым недоумением пожала плечами и, встав из-за стола, включила белый электрический чайник, стоящий на подоконнике. Покуда он закипал, я успел сообщить дежурному куратору о моих приключениях, при этом по необходимости коснувшись развития событий, связанных с появлением в галерее-музее «Старые Шляпы» картины художницы Макензи.

На этом я посчитал нужным остановиться.

– Я опасаюсь, что не смогу представить вам сведения относительно этого предмета, этой столь важной для вас, как я чувствую, фотографии, г-н Усов, – неторопливо и печально отозвалась г-жа Хэрбс. – И это потому, что я сама не располагаю такими сведениями. Но я бы могла навести справки. Уже завтра с утра я обращусь в кураторский отдел, в группу по визуальным искусствам. Вы говорите, что эта lady artist, – она получила от этого Фонда целевую поддержку, не так ли?

– Точно так.

– Очень хорошо, г-н Усов. Это хорошо, потому что теперь мы с вами знаем, что искомую справку мы должны испросить от кураторской группы. Но этого, боюсь, и очень мало, потому что каждый член кураторской группы совершенно независимо отбирает себе подопечных, а в дальнейшем, если этот подопечный признается достойным (одобряется) и становится стипендиатом этого Фонда, точно так же совершенно независимо, по своему усмотрению избирает наиболее подходящие пути к продолжению своей опеки. Мы говорим о приватности, г-н Усов. В том смысле, что мы с вами не можем спросить, кто из кураторов опекает эту lady artist. И даже узнав это, мы не могли бы задать куратору интересующий вопрос, что за фотографию он передал своей подопечной. Если бы она, эта подопечная, совершила какой-то проступок, связанный с той частью ее деятельности, которая имеет отношение к Фонду, вы могли бы обратиться к судебным властям. Но и в этом случае у вас не было бы гарантии, что вы добьетесь желаемого. А почему бы вам просто не попросить эту lady artist скопировать эту дорогую для вас фотографию? Вы, конечно, оплатили бы ее расходы.

Суть моего ответа заключалась в том, что фотографии, возможно, уже нет, а есть картина, портрет, в основу которого положена эта фотография.

– Вы думаете – она уничтожена?! Или возвращена тому куратору, от которого прежде была получена?

Я признался, что никакими сведениями об этом не располагаю.

– А что же картина? Разве нельзя каким-то образом скопировать ее фрагмент?

Мне пришлось пояснить, что на эту мною просьбу последовал категорический отказ. Но т. к. и предполагаемая фотография, равно и сама картина, фактически принадлежат Фонду, я именно рассчитывал, что от Фонда и могут быть получены необходимые разрешения.

Слушая меня, г-жа Хэрбс приготовила две белых кружки с цветными эмблемками бейсбольного клуба Yаnkees и, опустив туда по мешочку довольно дорогого цветочного чаю, до половины наполнила их горячей водой из минуту назад закипевшего чайника.

– А вы не настроены рассказать мне больше, г-н Усов? – спросила она, не отзываясь прямо на мои слова. И я не ощутил в ее вопросе попытки уклониться, какой-либо сыщицкой или врачебной назойливости или хамского любопытства. Напротив. Дежурный куратор превосходила меня возрастом всего-то лет на двенадцать, а значит, годилась мне в старшие сестры, хотя бы двоюродные, и у нее было все то, чего не было у меня, – а у меня здесь была только она одна. Признаться, родственников я никогда не ценил; разве только дядю Сережу с его бесчисленными медалями и, пожалуй, – гостеприимную тетушку Ксению из города Грайворон. Зато теперь и у меня будет кого спросить и с кем поделиться. Мы пили чай со старшей сестрой и вели разговор о моих делах – пускай очень сложных и запутанных, но все же удобообозримых.
– Я бы желала что-то сделать для вас, – продолжила г-жа Хэрбс. – Как я вижу, речь идет о фотографии дорогой вам женщины, которую вы знавали в молодости и о которой вы помните до сих пор. Это прекрасно, и вам нечего стыдиться. Как можно стыдиться таких чувств?! Этим должно гордиться, г-н Усов.
Какова бы ни была степень моей увлеченности разговором с дежурным куратором Фонда, я все же не мог не поразиться тому, что г-жа Хэрбс в состоянии потратить на одного-единственного посетителя столь значительную долю своего рабочего дня и даже выйти за его пределы: мы беседовали никак не менее двух часов.

– Мне совестно занимать вас так долго, – сколько-то раз повторил я, но от меня лишь добродушно отмахивались.

За неплотно притворенными дверьми в ее кабинет, где ничто не привлекло к себе моего внимания, на всем протяжении нашей беседы не раздалось ни единого звука. Никто не прошел мимо, никто не произнес хотя бы словцо.

Я решился указать г-же Хэрбс на совершенную безлюдность и безмолвие в коридоре. Мне было отвечено, что в «Прометеевском Фонде» принимают посетителей только по предварительной договоренности. Что же касается шума, то работникам Фонда при использовании как служебной, так и персональной аппаратуры связи не дозволяется включать аудиосигнализацию. Посетители, в свою очередь, также призваны к сотрудничеству и должны учитывать, что с целью сохранения тишины их сотовые устройства в пределах помещений, занимаемых Фондом, экранируются и потому неприменимы. И, наконец, отраслевые кураторы с их помощниками (так г-жа Хэрбс называла своих коллег) по большей части занимаются своими делами и своими подопечными «на местности» и не обязаны рассиживаться по кабинетам. Совещания между кураторами чаще проводятся по телефону или по электронному «селектору»…

– …И завтра с утра мы посоветуемся, как нам лучше всего помочь вам, г-н Усов. Откладывать нечего. Совсем скоро у вас появится личный куратор – и тогда все пойдет на лад.

На вопрос, а не согласилась бы г-жа Хэрбс взять мое дело на себя, мне дали понять, что подобное, при всем обоюдном желании, невозможно, так как вступает в противоречие с распределением обязанностей в этом Фонде (постоянно произнося данное сочетание слов, г-жа Хэрбс делала логический упор на указательном местоимении).
– Я только должна сообразить, какое из ваших неотъемлемых прав было нарушено и какого рода помощь вам – или кому-то иному – потребуется оказать, мой дорогой м-р Усов, – пояснила г-жа Хэрбс. – А уж что именно следует предпринять – этим займутся наши специалисты. Как в медицине или в адвокатской отрасли, не так ли?
Этому пояснению дежурного куратора предшествовало главное в нашем разговоре, о чем я не вижу необходимости распространяться, находя пересказ частностей совершенно излишним. K тому же мне пришлось бы во многом повторяться. Да и все равно: я не смог бы удовлетворительно воспроизвести мною произнесенное в письменном виде и не очень-то помню, в каких именно словах выразилось то, что было тогда произнесено, поскольку аудиозапись, которую я старался вести постоянно, в помещениях Фонда оказалась невозможной (см. выше).

Проще говоря, каким-то небывалым, немыслимым образом я оказался способен сообщить г-же Хэрбс, что же произошло между мной и Сашкой.

Я называю произошедшее небывалым, потому что никогда прежде, от самого детства и по сей день, у меня не получалось как следует передать ни самому себе, ни тем паче другим, что со мной происходит.

Для меня было и остается непреодолимо трудной задачей пускай хоть мало-мальски вразумительно ответить на обычный вопрос: напр., как я себя чувствую и не болит ли у меня чего? Не зная, что сказать, я начинал мямлить, бормотать невнятицу и этим своим недостатком немало раздражал и огорчал сперва родителей, а потом – мою покойную жену Катю.

Но в нашей беседе с г-жой Хэрбс все было иначе. В ней присутствовали не только уже известные читателю прокушенная мякоть между большим и указательным пальцами или неусыпный кинотеатр в горле, но и многое такое, что иначе не вошло бы в эти записки. Так, например, мне удалось растолковать дежурному куратору особенности освещения нескольких мокрых и не до конца развернутых листьев, принадлежащих лозе декоративного винограда, которая под воздействием ветра и дождя частично выпросталась из общего шпалерного переплетения. Упомянутые особенности вызывались тем, что источников света было два: один неподвижный и более яркий, но зато достаточно удаленный – от исправного фонаря на столбе, установленном в аллее, а другой, совсем близкий, но мерцающий и слабый, – от грозящей вот-вот перегореть электрической лампочки без абажура, подвешенной на проволоке, протянутой здесь к празднику Первого мая, да так и не убранной. Этот последний источник света также находился в движении, но, разумеется, амплитуда его колебаний отличалась от той, что была усвоена виноградной лозой. Вся шпалера в целом имела своим основанием сколоченные «в ромбик» частые рейки. Они, в свою очередь, образовывали собой переднюю стенку павильона, где 5 мая, т. е. на День печати, ежегодно проводились книжные ярмарки.

Мы стояли у самого входа в этот более месяца тому назад покинутый павильон, стараясь и укрыться в нем от дождя, но и не потерять из виду привлекшую наше внимание лозу.

– Как ее носит, и как она светится, – сказала Сашка.
Она курила едкую сигарету «Прима» – из моих запасов, – и всё тот же ветер поддувал ко мне от Сашкиных уст выдыхаемый ею дым, приобретший запах спелой и даже слегка переспевшей клубники «Виктория» – запах, из которого всегда состояло Сашкино дыхание.
– И после всего, что случилось, вы заняты тем, что ищете фотографию, которая будто бы послужила моделью для этой картины, – покачала головой г-жа Хэрбс. – Ну же, признайтесь: вы сами не слишком верили, что такая фотография существует.

Я отмолчался.

– …Мне ли вам толковать, что в этом мире все связано, уж вы-то, вы не можете не знать об этом! Вот и получается, что картина написана и для вас, г-н Усов. Потому что это вы и только вы особым образом вдохновили талантливую молодую особу, которая еще прежде обратилась к нам за помощью. Тем самым вы помогли нам помочь ей, и она, совсем не зная вас, сделала вам чудесный подарок – но это прежде всего подарок всему миру, который задыхается от ненависти. А вы своей любовью помогли уменьшить количество этой ненависти. Если бы все любили, как вы, г-н Усов, то ее бы не стало вовсе. Вы пронесли свои чувства через десятилетия. Это очень продолжительное время , г-н Усов. Долгое-долгое время . И это ваше право, не реализованное по стечению обстоятельств. А картина…

– Она меняется, – решился я перебить г-жу Хэрбс, – и мне не разрешают ее сфотографировать. Почему бы вам…

– Это не зависит от нас, г-н Усов, – вдруг властно остановили меня, и я не нашелся, как возразить. – А тем, что от нас не зависит, мы не занимаемся и не обсуждаем. Разве вам интересны наши спекуляции на столь важную для нас тему? Вы ведь ждете от нас помощи, а не разглагольствований. Я скажу вам больше, г-н Усов, так как я уверена, что вы поймете меня. Если при каких-то обстоятельствах до нас доходит зов страдающего сердца, мы – конечно, безо всякой навязчивости – спешим отозваться на этот зов. Вы ведь знаете, что такие вещи слышны тем, кто умеет слушать.

– Да, но я бы хотел получить копию…

– И это все, что вас заставило обратиться в этот Фонд, г-н Усов? Навряд ли.

– Вы правы.
– Вы так долго ждали, г-н Усов, – после продолжительной паузы замедленно и печально произнесла г-жа Хэрбс. – Дольше многих и многих. Вы сильный человек, и это не похвала, а констатация факта. Я буду заниматься вами столько, сколько потребуется. У нас никогда не торопят – это было бы непорядочно по отношению к тем, кто сюда наконец-то пришел. Вы можете свободно располагать своим временем , г-н Усов.
– Вы не должны испытывать ни малейших опасений, что названная вами причина ваших страданий покажется нам ничтожной, г-н Усов. – Эту фразу в различных вариациях я услышал от дежурного куратора в продолжение нашего разговора несколько раз, и она же – стала заключительной. При расставании мне было обещано, что назначенный мне личный куратор сам свяжется со мною по телефону еще на этой неделе.

Закат был жарким. Но в связи с невысокой влажностью воздуха, что в этот сезон исключительно редко случается на острове Манхэттен, погода представлялась вполне терпимой и даже, скорее, с некоторыми признаками грядущей осенней – прежде всего степенью отчетливости границ вытянутых конусовидных теней и света на тротуарах.

Сегодня мне следовало бы посетить редакцию, но, рассудив, я поехал в ином направлении, а именно – в галерею-музей «Старые Шляпы». В самом деле, раз уж мне удалось преодолеть ту низкую робость и ту нерешительность, которые столь долго препятствовали мне в устройстве важнейших дел, прикосновенных к Сашке Чумаковой, – и установить отношения с «Прометеевским Фондом», то надобно сразу же, не откладывая, попытаться ответить, отреагировать на оглушительный удар, недавно полученный мной в заведении Нортона Крэйга, – иначе я навряд ли смогу преуспеть в чем угодно дальнейшем.
Достаточно быстрым, но нисколько не суматошным движением я открыл двери, ведущие в галерею, – и увидел, как из глубины зальцы оборотился ко мне навстречу Нортон Крэйг. Но, сделав не более одного-двух шагов, я остановился. На то у меня была своя причина: доступ к той части стены, на которой помещалась картина художницы Макензи, закрывало неуклюжее сооружение вроде накрененного шатра или балдахина. При внимательном рассмотрении я сообразил, что этот объект составляли обычная учрежденская ширма-выгородка (т. н. “cube”) и тяжелая длинная штора, вздетая на полукруглый карниз, закрепленный в стене на расстоянии не меньше фута над картиной.
– Макензи будет работать здесь еще около месяца, Ник, – сказал достаточно громко Нортон Крэйг. Ни в его интонациях, ни тем более в выражении лица не содержалось ничего для меня вызывающего. Но я знал его манеру.

– Вот здорово! – отозвался я. – Тогда пока что я загляну одним глазком, что она там наработала за эти дни.

Ответа не последовало.

– Как она управляется в темноте? – оживленно продолжил я. – Или вы туда освещение провели? – При этом я слегка продвинулся в направлении выгородки.

– Hey, Nick, – негромко произнес доселе молчащий Нортон Крэйг, – don’t be a prick [29] .

Мне показалось, что его нарочито вульгарно выраженное недовольство моим чрезмерным будто бы любопытством носило характер более саркастический. Отвечая мне в не свойственной ему манере туповатого североамериканского недоросля, владелец галереи «Старые Шляпы» почему-то счел полезным указать не столько на неуместность моего поведения, сколько, пожалуй, на несоразмерность его, на несовместимость его со всем тем, что здесь по-настоящему говорится, подразумевается и происходит. Словно я попытался обратить наш сугубо деловой и серьезный разговор – в необязательную светскую беседу, в обмен словесными пустяками или отвлеченностями, а он, Крэйг, предлагает мне не валять дурака.

Разве за этим я пришел в галерею «Шляпы»? – разумеется, нет. – Неужто я не знаю, зачем пришел сюда? Конечно знаю. И он знает.

С нарастающей скоростью мы перебросились несколькими репликами, вроде: – Значит, нельзя даже посмотреть? – Такова теперешняя позиция автора, Ник. Макензи еще не закончила свою работу. – Но еще недавно она не возражала, чтобы я увидел ее картину. – Ее позиция теперь изменилась, Ник, – и т. д., и тому под.

Выведенный из равновесия, я попытался было откинуть/отвести полог этого шатра, в котором мою Сашку Чумакову оставили наедине с крысой, однако Нортон Крэйг легко упредил мою руку встречным движением, почти не причинив мне при этом боли. Слово за слово, и я бы мог ввязаться с ним в драку, сперва шуточную, но для меня во всяком случае безнадежную, а то и опасную.

– По-моему, ты малость перевозбужден, Ник, – негромко заметил Нортон Крэйг, и я тотчас же отозвался, что не столько возбужден, сколько разочарован. Вдобавок я не понимаю, кого это он так боится? Свою постоялицу? Или он воображает, что этот самый Фонд установил в его галерее – о, извините, в его музее – секретные камеры слежения? Кто здесь хозяин?! Я начал было пересказывать ему отечественный анекдот о ковбое по прозвищу Неуловимый Джо, но здесь Нортон Крэйг прервал меня, спросив, понятно ли мне то, что разрешения поглядеть на картину сегодня нет и не будет. Я ответил утвердительно. Хорошо; но если это так, зачем же я стараюсь продлить столь тягостную и для меня, и для него ситуацию? И на это я не нашелся, что ответить, но не мог не признать его правоты.

В сущности, повторилась та же сцена, что и вследствие моей неудачной попытки устроить фотосъемку.

Преобладающим моим желанием было поскорее убраться прочь; оставить все домогательства, выйти на свежий воздух – и забыть все то, что не есть Сашка Чумакова и Колька Усов. Готовясь распрощаться, я, однако, не сумел обойтись без заключительного вопроса: а когда все же получится посмотреть и проч. под. И тогда вместо того, чтобы еще раз сослаться на волю автора, чей запрет на лицезрение неоконченной работы остается в силе, Нортон Крэйг неожиданно для меня произнес приблизительно следующее:

– Ник, ты бы согласился мне объяснить, почему для тебя уж так важно увидеть работу Макензи прямо сегодня, сейчас? Если ты мне сразу скажешь правду, в чем дело, я, пожалуй, позволю тебе подлезть под эту тряпку на полминуты. Идет?

Мне надо было сдержаться и уйти. Но, разумеется, я ответил ему, что поскольку у меня получилось навестить его и его музей именно сегодня, постольку мне представилось совершенно логичным поглядеть на интересующую меня в этом музее вещицу в ходе именно этого, сегодняшнего визита.

Сколько-то мгновений Крэйг смотрел на меня словно выжидающе – вкупе с несомненным дополнительным выражением, допустимо, даже сочувственным, но в точности определить смысл которого я не берусь.

– You too much… Eastern-Slavic, Nick [30] , – сказал он, очевидно, прикинув, стоит ли вступать со мной в дальнейшую беседу, и придя к определенным выводам.

Я не дал ему продолжить и, как бы развивая его тезис, подтвердил, что он прав: да-да, у нас у всех врожденное тоталитарное мышление, унаследованное от Ивана Грозного; оттого-то нам так трудно усваивать демократические ценности.

Нортон Крэйг не стал отнекиваться и уверять, что я его искаженно трактую. Он пояснил мне, что если под формулой «тоталитарное мышление» понимать цельный, внутренне уравновешенный, согласованный во всех своих компонентах и самодостаточный подход к устройству мира, то так оно, вероятно, и есть. И это вовсе не так уж скверно.

Я вновь не остерегся и спросил, в результате каких таких экспериментов он утвердился в своей правоте и скольких восточных славян – а мне ясно, что на самом деле подразумеваются русские, – он так тщательно изучил – не теми ли методами, что и нашего бедного Джорджа? – прежде чем пришел к своим выводам.

Оказалось, что к этим выводам Нортон Крэйг окончательно пришел буквально только что, в процессе нашего разговора. Восточными же славянами он до сих пор почти не интересовался, но еще лет пять тому назад его достаточно познакомил с этой материей философ-антиглобалист Андрей фон Зоммер.

– Ты ведь знавал его, Ник? Он вроде сын какого-то русского царского генерала; мужик твоих лет.

Все это весьма походило на какое-то творческое развитие истории с секретами виноделов. Впрочем, предложенный Крэйгом отход от темы или, лучше сказать, от неудобного для меня темпа беседы пришелся очень кстати. Я не хотел уходить, нагрубив Нортону Крэйгу, ибо не терял надежды, что мне – если не сегодня, то в дальнейшем, но прежде моего свидания с персональным куратором, – так или иначе позволят увидеть, что еще случилось на картине Макензи. Оттого я был готов обсуждать с владельцем «Старых Шляп» все, что ему заблагорассудится. Касательно же до упомянутого здесь философа, то звали его Андреем Корнильевичем фон Зоммером. Фон Зоммер родился вскоре после Второй мировой войны в Скандинавии от брака обрусевшего немца, служившего в антибольшевистских подразделениях некоего князя Авалова-Бермонта, и шведки, которая была моложе своего бравого супруга лет на 35. Следовательно, сам фон Зоммер никак не мог быть отнесен к восточным славянам, от имени которых он выступал перед Нортоном Крэйгом.

Эти подробности я успел выспросить у философа, рослого, крупного, но безнадежно обрюзгшего бородача, в самом начале нашего знакомства – на очередной выставке русских художников-эмигрантов, куда меня уговорила зайти Катя. Не помню, кто именно представил нас друг другу. Одетый в кожанку бородач с многозначительным видом прохаживался по выставочному залу, и при этом на лице его сохранялась кривая саркастическая ухмылка. Поговорив со мною о том, что было развешено по стенам, фон Зоммер попытался было состроить глазки моей Кате, но та, не дожидаясь его заигрываний, вдруг сама обратилась к нему с какими-то до того грубыми, почти оскорбительными шутками, что мне пришлось вмешаться.

Здесь, м. б., уместно добавить, что вследствие произошедшего между мной и Сашкой Чумаковой у меня, среди прочего, отказали душевные устройства, ответственные за чувство ревности, о чем я догадался далеко не сразу. Если верно то, что ревность – это опасение замены, то замененный/подмененный Николай Усов не опасался, что его заменят/подменят кем-то иным. Как следствие этого, я никогда по-настоящему не ревновал ни Катю, ни, еще прежде, каких-либо других женщин, с которыми бывал близок, даже если к тому и возникали известные резоны, пускай не выходящие за пределы ухаживаний и комплиментов. Мало того. Я поймал себя еще и на том, что непонятным образом автоматически переносил на моих дам – и равно на возможных моих соперников – мое собственное, тайное, тщательно скрываемое и от себя, и от других тихое безразличие ко всему, что зовется sex’ом, или, по-старинному, интимной жизнью. Издавна я пребывал – и пребываю – в априорно ошибочном, но твердом убеждении, будто и другим все эти сласти нужны ничуть не более моего, т. е. как придется. Достаточно браво исполняя мужские обязанности, я знал, что без малейшего для себя ущерба смогу отказаться от них, как только представится случай, под любым предлогом – и мой отказ никем не будет замечен, осмеян или ложно истолкован [31] .

Увидев, что Катино поведение жестоко обескуражило едва представленного нам фон Зоммера, я поспешил заговорить о посторонних предметах. Не найдя лучшей темы, я принялся рассказывать ему о каких-то своих журналистских начинаниях. Собственно, я принял бородача за слависта: меня ввели в заблуждение некоторые погрешности его русского языка. Как я позже сообразил, то была унаследованная им от отца немецкая вязкость построения фраз. Я предложил фон Зоммеру принять участие в одной из своих программ, посвященных 80-й годовщине окончания Гражданской войны в России (дело происходило в 2000-м). Бородач усмехнулся еще саркастичней и даже, кажется, хмыкнул.

– Я вас, конечно, благодарю, как автор, который имеет много публикаций в Европе и заинтересован, чтобы о нем говорили, но хочу выяснить, насколько вы знаете, что можете от меня получить для ваших передач. И я как-то не услышал вашего имени и отчества.

Я исполнил его просьбу, присовокупив, что здесь у нас по отчеству не величают.

– Николай Николаевич – это ваш псевдоним, я так думаю, – заметил фон Зоммер.

Меня обрадовала настроенность бородача на шутливый лад, и я поспешил отпарировать, что уж если б я взял псевдоним, то наверняка более звучный, «вроде вашего имени».

– Я использую мое настоящее имя, и другого у меня нет, а вот у вас, как я подозреваю, используется псевдоним, – с крайним раздражением перебил меня фон Зоммер.

Мне ничего не оставалось, как спросить его, – впрочем, в тоне подчеркнутых веселости и легкомыслия, – что внушает ему такие подозрения на мой счет.
– Да, знаете, разные причины. И внешность тоже. Вы имеете темные волосы. Там, на вашей работе, у всех псевдонимы, вы же не будете этого отрицать. Политический комментатор Алексей Аржанов! – А его зовут Борис Пельцман! Театральный обозреватель Татьяна Спасская! – А ее зовут Яна Файнгольд! Им не нужно так бояться своих имен, потому что Советский Союз уже давно спас их от коричневой чумы! А они ненавидят его даже теперь, когда его нет! Мы сможем об этом поговорить в вашей программе?! – вскричал фон Зоммер.
Произносилось нечто экстравагантное. Меня главным образом изумило, что у кого-то нашлось достаточно интереса так внимательно следить за нашими программами да еще обнаружить и затвердить паспортные имена их авторов и ведущих. Такая въедливость означала, что вся эта жалкая материя, мне превосходно известная, но глубоко безразличная, Андрея Корнильевича искренне занимает. Он, вероятно, рассматривал все это в качестве неотъемлемой части будто бы им обнаруженной системы. А негодующие возгласы и крики, испускаемые фон Зоммером, были отголоском постоянно снедающей его досады на словесную неподатливость каких-то выстраданных им умозаключений. Ничего не поделаешь: они, эти умозаключения, не могут быть запечатлены и переданы другим с необходимой для их уразумения полнотой. Таковы уж их свойства, которые мой собеседник безрезультатно пытается преодолеть. И только по одному этому (в чем бы его выстраданные умозаключения ни состояли) фон Зоммер в моих глазах заслуживал жалости – я-то представлял, каково ему приходится. Но объясняться с ним я, конечно, не стал и ограничился ремаркой: дорогой А.К., одна из моих программ посвящена Гражданской войне; в рамках ее вы могли бы поделиться с российскими слушателями своими воспоминаниями об отце.

Но не тут-то было.
– У меня нет никаких воспоминаний о моем отце, потому что он умер в старом возрасте, когда мне было двенадцать лет! И он ничего не собирался мне рассказывать, и я бы все равно не стал его слушать! То, что я знаю, я изучил самостоятельно. И написал об этом в своих трудах. Они изданы в Европе.
Все же я кое-как расшевелил его. В частности, удалось узнать, под чьим командованием служил полковник (а вовсе не генерал) фон Зоммер. Но в любом случае я убедился, что для программ нашего радиовещания философ будет непригоден.

Дальнейшее бессмысленное переливание из пустого в порожнее, которое к тому же, несмотря на все мои старания, велось на повышенных тонах, завершила Катя. Назвав комментарии фон Зоммера безумно увлекательными и заставляющими задуматься, она увела меня прочь, и мы пошли с ней пешим ходом по влажной черной улице Хадсон, с ее разноцветным, колеблемым сквозняками бумажным хламом, торчащим из урн, лежащим на тротуарах в виде перехваченных шпагатами свертков и рулонов или свободно несущимся по ветру в виде разрозненных клочьев.

Мы с Крэйгом продолжали философствовать, не отходя при этом далеко от недоступного мне шатра.

– …Он повадился в «Старые Шляпы», – продолжал свое владелец галереи, – и приводил с собой каких-то маленьких азиатских женщин; предлагал, чтобы мы вдвоем с ними наслаждались. Это было глупо с его стороны. А вот все, о чем он толковал, было в основном верно.

– При мне его называли помешанным нацистом.

– Я не уверен, что понимаю смысл этих слов, Ник. По-моему, фон Зоммер хорошо представлял… всю эту раскладку , в которой мы живем. Он, в общем, знал, как именно это все устроено на самом деле и из чего оно на самом деле состоит. Просто он этим занимался профессионально; он был доктором философии, Ник.

Услышав от Крэйга это последнее замечание, я невольно рассмеялся, но на меня даже не обратили внимания [32] .

– …Вот он-то мне и рассказал о славянах. И немцах. Джордж, кстати, при этом присутствовал. Но тебя еще не было с нами, Ник. Тебе было бы интересно.

– Ты думаешь?

– Я вижу, что ты хочешь уйти, Ник. Но как раз так удачно пришлось, что эта моя история может быть для тебя в чем-то полезной. Еще пару минут, и все станет ясно. Фон Зоммер говорил, что есть всего две цивилизации, построенные на примате идеологии: русская восточнославянская и германская, нордическая. Но лучших немцев-мужчин поубивали, а кто уцелел – тем промыли мозги. Словом, от германской цивилизации, можно сказать, больше ничего не осталось. Фон Зоммер называл себя последним уцелевшим неоглупленным ее носителем. А восточные славяне пока сохранились, и поэтому они теперь главный враг…

– Норт, тебе пересказали книгу, которую я тоже читал. И написал ее не фон Зоммер.

– Да кто угодно, Ник. А что же ты по этому поводу думаешь?

– В каком-то смысле – ничего. Я хочу сказать, это ничего не значит.

– И для тебя самого, Ник? Ну-ка, объясни мне, в чем этот примат идеологии выражается в твоем случае?

– В один присест не объяснить. Кстати, фон Зоммер все еще тебя иногда навещает? Я бы с ним охотно повидался.

– Он умер в прошлом году, Ник. И я сам только недавно узнал об этом. От одной из его азиатских женщин. Пришел кое-куда за второй серией рисунков одного паренька, а она там оказалась.

Едва Крэйг произнес эту фразу, я чуть было вновь не утратил необходимый минимум самообладания.

– А Макензи?

– Что именно, Ник?

– Ты ведь и ее встретил подобным образом. На улице.

– Конечно.

– А для тебя она… успела что-нибудь нарисовать? Или сразу принялась за картину для Фонда?

– Я сам предложил Фонду познакомиться с ее работами, Ник. И передал им все то, что она сделала по моему проекту.

– Значит, посмотреть нечего. А что она для тебя сделала?

– Мне это не подошло, Ник. Помнишь, чего я всегда добиваюсь? Я ведь тебе рассказывал.

– А когда ты понял, что она делает не то, а что-то другое?

– На второй серии ее рисунков. Но ты меня перебил. Давай-ка мы лучше вернемся к тому, на чем остановились.
И, более не требуя моих пояснений насчет того, как же разрешается во мне конфликт жизненной повседневности и примата идеологии, Нортон Крэйг заявил, что его будто бы постоянно поражала неспособность фон Зоммера – при совершенном понимании устройства частностей всей этой раскладки (так владелец галереи, очевидно, именовал современный миропорядок) – прийти к мало-мальски удовлетворительным выводам насчет функционирования целого. Этому, утверждал Нортон Крэйг, как раз и препятствовал полностью владеющий самим покойным философом славяно-германский примат идеологии, суть которого ему так верно удалось нащупать. Дело не в допущении «смысла и цели», будто бы содержащихся во всей раскладке . Дело и не в оценочных категориях, прилагаемых ко всей раскладке . Это давно и хорошо известно. Ошибка, сказал Крэйг, состоит в том, что вы, мужики, упорно постулируете наличие каких-то изначально и постоянно действующих внутренних иерархических связей, пронизывающих и тем самым скрепляющих, уравновешивающих всю раскладку . Исходя из этого допущения, вы и пытаетесь эти связи заприметить и разгадать. Мысль о том, что они, эти связи, сегодня есть, а завтра их нет, или они сегодня там, а завтра сям, что сегодня они такие, а завтра другие, не приходит вам в голову. Такое положение, если вы вообще его в какой-то момент замечаете, – это, по-вашему, причина для отчаяния, признак хаоса, несправедливости, злого умысла. Но ведь мы-то все только так и живем, потому что никаких иных вариантов нет. А вы упорствуете, что это очередной отход от правильного варианта раскладки , ловко устроенный плохими ребятами: I can’t believe it’s not shit!.. [33] Таких ребят фон Зоммер называл наднациональным директоратом . А он, Нортон Крэйг, пытался втолковать философу: этот его директорат потому только и преуспевает, что действует с учетом постоянной текучести связей и отсутствия изначального баланса в раскладке , но так и не добился толку.
Я давно знал, что Нортон Крэйг иногда не прочь пофилософствовать, но сегодня эта его склонность не представлялась мне уместной. К тому же он был чересчур многословен, а во всей его манере я ощутил уж совсем несвойственную ему нервическую исступленность. С ним что-то произошло – или, точнее, происходило прямо у меня на глазах. Он словно утрачивал нить разговора и безуспешно пробовал к ней возвратиться, но его вновь и вновь отбрасывало в еще большую неразбериху. Не имея намерений доискиваться причин такого положения дел, я поспешил воспользоваться паузой, чтобы спросить, по-прежнему ли он желает услышать о моем личном опыте существования в качестве «обитателя» славянской модели цивилизации.

– Я пошутил, – ответил мне Нортон Крэйг. – Ты не понимаешь шуток, Ник. Я и так всё знаю. Вот ты, допустим, приходишь ко мне сегодня, а в мозгах у тебя сидит раскладка , до которой ты додумался накануне. Я не хочу сказать, что ты неправильно додумался, но ты опоздал. Все уже изменилось. Сегодня возникла совсем другая раскладка , и ее нельзя было предвидеть. Но можно предвидеть, что она обязательно будет другой. За этим нельзя поспеть, но можно не застревать на каждом перекрестке; проще, Ник, проще [34] . Все равно ничего у тебя не получается. Ты второй раз кряду приходишь сюда и затеваешь что-то вроде потасовки, повторяешь те же требования, те же слова. Ты не видишь, что происходит, Ник. А меня не слышишь. Потому что ты вместе с фон Зоммером не хочешь знать главного. Это в конспирологии главное – заговоры, а в жизни – совсем другое.

– Я буду тебе признателен, если ты поделишься со мной столь важным секретом.

– Да как скажешь, Ник. Главное на самом деле то, что любого человека, безо всякого заговора, можно заставить сделать все что угодно, внедрить в него какую угодно чухню. Всё что угодно. Любую, Ник. Это значит – заставить не каких-то там внушаемых, оболваненных, а тебя и меня. Всех. И за нас могут взяться в любой момент.

– Ты позволишь мне взглянуть на картину?..

– Нет. Ведь я уж сколько раз говорил тебе, что не могу.

– Но ты только что сказал, что есть определенные условия…

– А ты сразу поверил, что и на самом деле существует приятный для тебя, гармоничный выход из положения.

– Так обычно и бывает. В конце концов, возможен какой-то обмен уступками.

– Кто тебе сказал это, Ник? Откуда ты взял, что «обычно бывает так »?

– Из жизненного опыта.

– Не сочиняй. У тебя нет такого жизненного опыта. И ни у кого нет. Ты взял это из себя самого, Ник. Я догадался, отчего это получается, еще когда слушал фон Зоммера. Если бы хоть сегодня ты удосужился присмотреться к тому, что вокруг тебя творится, то сразу бы понял: Нортон Крэйг мне помочь не может и не сможет, как бы ему этого ни хотелось; он просто несет чушь, чтобы выглядеть чуть получше. Во-первых, зачем бы Нортону Крэйгу интересоваться какими-то там скрытыми причинами, из-за которых Ник Юзоф (передаю в русской транскрипции произношение владельцем галереи моей фамилии) [35] так упорно лезет на рожон и старается подглядеть, что еще эта образина успела добавить к портрету его старой знакомой. Во-вторых, не похоже, чтобы Крэйг выжил из ума и сначала ни с того ни с сего наотрез отказывает своему приятелю Нику в его просьбе, а потом оказывается, что просьба эта очень даже исполнима, если Ник согласится рассказать Крэйгу свою самую секретную байку.

Я рассмеялся, но владелец галереи вряд ли намеревался меня рассмешить.

– Я просто захотел проверить тебя, а теперь сообщаю тебе же о результатах этой проверки. Зачем ты ходишь сюда?! Ты ошибаешься, Ник. Тебе надо бы меньше заморачиваться тем, почему я никак не могу подпустить тебя к этой картине, и даже совсем не тем, что там еще появилось на ней нового. Я бы еще мог понять тебя, попытайся ты разузнать, кто и почему стал прятать от тебя картину? А? Ник? Это тебе малость помогает?

– Нет.
– Вот то-то и оно. Значит, я и вправду никак не могу тебе помочь. И я уже говорил тебе об этом, помнишь? И адрес Фонда у тебя есть.
Воспроизведение нашей достаточно сумбурной и продолжительной беседы получается не слишком удачным, хотя мною и сделано все, что в моих силах, дабы выразить ее суть в виде прямой речи. Решись я, как обыкновенно здесь водится, перейти на изложение, мой рассказ стал бы еще менее внятным, ничуть не выигрывая при этом в краткости.

Итак, Нортон Крэйг продолжал молоть чепуху. Я всматривался в его лицо, то и дело искажаемое всё новыми и новыми гримасами (это, думаю, причиняло ему телесное страдание, т. к. лицевая мускулатура его не была приучена к подобной мимической свистопляске), – и, вопреки всему, пытался в этом разобраться, понять, на что же именно он сейчас намекает, что подразумевает и проч. Не тотчас же, но вскоре я догадался, что мои усилия ни к чему не приведут: Нортон Крэйг и сам не знал, к чему – и зачем – он все это говорит, откуда взялись в нем эти слова, как надобно их понимать, а главное – как можно их в себе остановить. Не знал он и причин, заставляющих его препятствовать моему желанию сфотографировать картину Макензи или, как нынче, хотя бы взглянуть на нее. Т. е. он осознавал происходящее немногим лучше моего. Задним числом я пришел к убеждению, что Нортон Крэйг старался действовать со мной по-товарищески и посильно стремился натолкнуть меня на верное (как это ему представлялось) умозаключение. При этом он вынужден был выражаться обиняками или, лучше сказать, объясняться со мной словно в присутствии бдительных и высокоумных следователей, которые и организовали нашу очную ставку. Но едва он забывался, его сразу же ловили на неосторожном слове, намеке и даже интонации, а поймав – сурово наказывали. Наказание как раз и состояло в череде этих отвратительных психических спазм, в этих непроизвольных мучительных подергиваниях души и тела, а особенно – в этой гадкой логорее, которую он безуспешно пытался выдать за дружескую застольную беседу, за изящное мудрование, за веселый треп, наконец. То, чему его подвергли, не переводилось ни на один из привычных, свойственных ему языков. Он сам себя не понимал и поэтому находился в непреходящем страхе, которому предпринимал попытки хоть как-то противиться. Наиболее же неприятное для Крэйга состояло в том, что этот страх прикидывался беспричинным: ведь он ни от кого не получил никаких предварительных (ни письменных, ни устных) инструкций – каких же именно частностей в беседе со мной ему следует избегать. Его не предостерегли; его не предупредили, каким будет наказание. Это невидимое, необъявленное, но ясно ощущаемое им непреодолимое препятствие – неведомо чему?! – без предупреждения угнездилось не то внутри самоуверенного владельца галереи «Старые Шляпы», не то обстало его сверху донизу.

Как уже известно читателям, мне похожее состояние было давно и отлично знакомо и я успел к нему притерпеться. Кстати замечу, что на меня оно всегда находило, будучи в консистенции какого-то быстро-схватывающего цементного раствора, нагнетаемого под давлением. Но я не суетился, не дергался, а замирал с полной готовностью остаться в цементе – навсегда. И это помогало.

Характерная – в соответствии с моим жизненным опытом, что б там ни думал о нем Нортон Крэйг, – особенность происходящего в подобных случаях коренится в невозможности прямо обратиться к насевшему на тебя/засевшему в тебе препятствию с вопросами из разряда «кто ты?» и «зачем?». Казалось бы, оно не таится и открыто объявляет: «Я здесь», но при этом его невозможно, т. с., засечь на душевном локаторе; разрешающие способности последнего, вопреки распространенному заблуждению, вообще довольно низки. Препятствие есть. Есть, а экран пуст. На нем ничего нет. Я наловчился не обращать внимания на эти выходки, их надо просто переждать, раз уж ты не обладаешь способностью им воспрепятствовать, но Крэйг наверняка застал себя в указанном состоянии/познакомился с ним еще совсем недавно, и оно, конечно, было ему в тягость.

Оттого-то он мучился со мною и так и этак, а напоследок сказал, что готов высказать предположение, как бы он, Крэйг, поступил в сходной ситуации. Но я уже опомнился и ответил ему, что тогда, мол, нам придется во избежание недоразумений сперва подробно обсудить названную им ситуацию, а я-то как раз предпочел бы всего этого – избежать.

Слово за слово, и на лице Крэйга определилось выражение бешено горделивой и уже ничем, кроме себя самой, более не дорожащей, только самое себя признающей мужской злобы; она может стать опасной для нас, однако без нее мы не выдержали бы ни одного боя – хоть в атаке, хоть в защите, хоть за Отечество, хоть за бабу. Крэйгу наверняка почудилось, будто необъявленное препятствие заробело его, что оно вот-вот исчезнет, если его как следует припугнуть. Он ощерился, повел плечами, заложил изогнутые большие пальцы в карманы штанов, угрожающе перекачнулся раз-другой на каблуках.

– Все еще хочешь посмотреть? Давай!
Я сказал, что высоко ценю его готовность и согласие помочь, но, пожалуй, действительно не следует глазеть на неоконченную живописную работу, тем более если сам живописец так настойчиво этому препятствует.
Нет худа без добра. Должно признать, что в своей совокупности слова и поведение Крэйга действительно пошли мне на пользу. Не то чтобы я в точности разгадал всё, что он хотел мне сообщить, пустясь, например, излагать свои взгляды на мировоззрение умершего философа-антиглобалиста – или даже еще прежде, открывая мне подробности своего эксперимента с винами. Нельзя исключить, что и в том, и в этом случае, – до того мгновения, когда на Крэйга насели , – в начальном посыле его содержались кое-какие адресованные мне сообщения – да там же и остались. Потому что владелец галереи «Старые Шляпы» все еще недостаточно разбирался во вселенских заговорах, о которых любил поболтать с фон Зоммером. Ведь эти заговоры не были направлены против него лично, и он, насколько я мог судить, еще не испытал их настоящего воздействия на собственной шкуре.

Его переживания – были только цветочки.
Т. е. покуда – в сравнении с моими обстоятельствами – все эти с недавних пор причиняемые ему душевные неудобства, косвенно связанные с событиями, что разыгрались вокруг одной-единственной картины в его музее-галерее, являлись сущими пустяками.
Итак, Нортон Крэйг не сбил меня с толку. Напротив, наш разговор, получивший столь неожиданное (думается, для нас обоих) завершение, содействовал тому, что я смог не только перевести дух, но и сообразить преимущества теперешнего моего положения.

Здесь, вот уже в который раз, я вынуждаюсь прибегнуть к развернутой метафоре.
Подобно большинству несчастливых людей, я воспринимаю судьбу по образу и подобию вздорного и капризного начальника, который не питает ко мне симпатии, а потому никогда не упускает случая, чтобы поставить меня на место. В таких условиях о продвижении по службе мечтать не приходится; хорошо еще, что тебя хотя бы терпят и не гонят вон. Ни малейших возможностей получить другую работу у тебя нет, потому что иные источники существования – даже не предусмотрены. Приходится как-то устраиваться. И для этого очень важно не допускать в себе возникновения и развития чувства ненависти к обидчику, т. к. он, обидчик, тотчас же его обнаружит, и тогда уж вам придется совсем плохо. На повседневном уровне этот феномен хорошо известен, отчего большим спросом у нас пользуются специальные пособия, напр. «Как полюбить своего босса?» или «Как приобрести доверие и уважение руководства?». Среди прочего там указывается, что скрытностью и притворством делу не поможешь. Если ты не остережешься и позволишь ненависти и презрению к тому, кто начальствует над тобой, укорениться в твоем сознании, тебя рано или поздно выведут на чистую воду. Единственный выход в том, чтобы научиться если и не полюбить начальника в буквальном смысле слова, то по меньшей мере как-то упростить его личность, свести ее до персонажа телевизионного фильма – и возбудить в себе кое-какую симпатию к этому персонажу, пускай даже с примесью снисходительной насмешки над некоторыми его слабостями и чудачествами. А разве мы сами свободны от слабостей или не подвержены чудаковатостям?
Эти рекомендации как нельзя лучше подошли бы к моим обстоятельствам, но, увы, я так и не научился им следовать. Я ненавидел свою судьбу и не терял надежды когда-нибудь с ней расквитаться. К тому же я никогда не разделял утешительного античного заблуждения, согласно которому судьба (Фатум) сильнее самих «богов». Все это могло бы плохо закончиться, но до сих пор меня всякий раз выручал развитый инстинкт самосохранения. Благодаря ему я и придавил утвердившуюся было в моем сердце ненависть, противопоставив этой ненависти – спасительное чувство безоценочности . Иначе сказать, я обрел способность не прилагать вообще никаких оценочных шкал к тому, что проделало и продолжает проделывать со мной Начальство, пользуясь тем, что я все равно не могу уволиться.

Это, конечно, было не слишком легко – и постоянно требовало особенной утомительной дисциплины.

И вот, к самому концу переданного здесь моего разговора с Крэйгом, ко мне вдруг неведомо откуда пришло твердое осознание того, что «Прометеевский Фонд», кажется, предлагает мне своего рода другую работу , какой-то иной вариант трудоустройства, и кто знает – может быть, теперь мне уже не придется так постыдно корячиться, старательно соглашаясь со всем, что только ни вытворяет со мною мой нынешний подлый чудаковатый Начальник.

Я, кажется, впервые в жизни мог выбирать.

Пребывая в таком настроении, я даже счел допустимым безотлагательно побывать в редакции, где не появлялся уже более недели, ссылаясь на распространенную в те дни желудочную инфекцию; подготовленные материалы я начитывал по телефону, а возникающие при этом недостатки качества приходилось исправлять звукооператору.

Первоначально я намеревался дождаться встречи с моим будущим куратором и только потом посетить Марика. От него уже приходили ко мне краткие электронные весточки, в которых давались кое-какие, в шутливой манере оформленные рекомендации насчет того, чем предстоит мне заниматься в «Украшке». Но, только что найдя в себе достаточно силы отказаться – в твердой надежде на большее – еще раз взглянуть на портрет А.Ф. Чумаковой, я решил заодно преодолеть и снедающее меня тягостное, боязливое ожидание вспышки недовольства, которая наверняка разразится, едва я сообщу редактору о своем решении не ехать на конференцию. Еще утром я сознавал, что благоразумней было бы не торопиться с этим заявлением, хорошенько подготовиться к нему, всесторонне оправдать его какими-либо причинами, связанными со здоровьем; иначе говоря, изыскать способы к смягчению последствий моего отказа от служебной командировки. Но после полудня, не позволив себя заболтать в «Старых Шляпах», я уже не видел причин, которые вынуждали бы меня к дальнейшему промедлению.

Моя обычная утренняя прогулка в Астории была по необходимости краткой. Поэтому, очутясь на Манхэттене, я не стал отказывать себе в удовольствии пройтись по Центральному парку. Двигаясь по восточной стороне острова, я довольно скоро добрался до цели и, с немалым трудом пристроив автомобиль на 74-й улице, пешком двинулся к малому озерцу, известному как Водохранилище. Возможно, мне следовало бы отправиться дальше на запад, к большому озеру, где все и всегда представлялось мне несравненно утешительней, но там бы я, пожалуй, присел у самого берега и надолго задремал, позабыв о намеченных планах.

Едва я приблизился к ограждению, препятствующему слишком близкому соседству с водой, как из кустов раздались звуки, напоминающие телефонный сигнал вызова, каким он подавался еще в 80-х годах, и ко мне наперерез решительно устремилась здешняя птица – одна из тех, что я издавна предполагал показать Сашке Чумаковой. Это был мужского пола red-winged blackbird, т. е., как объясняет нам автоматический переводчик, красноплечий черный дрозд/трупиал. Такое наименование нельзя признать вполне точным. Справедливо, что самец этой породы был черным, словно затянутым в аспидный, тускло-переливчатый, струйчатый шелк, однако же цветные шевроны на его плечах-крыльях бывают не цельно красными, но с лимонно-желтой выпушкой, впрочем, разнящейся по своей ширине от дрозда к дрозду.

Обитатели Центрального парка часто оказываются избалованными и требовательными, но при этом далеко не лишенными наблюдательности. Еще издали красноплечий догадался, что у меня нет при себе ничего съедобного. Сразу потеряв ко мне интерес, он демонстративно клюнул какую-то песчинку и повернулся ко мне хвостом.

Но этим не обошлось. Стоило мне сделать шаг, как буквально к самому моему лицу – отчего я отшатнулся и чуть вскинул руки – подлетела и затрепетала в воздухе подруга красноплечего. На столь близком расстоянии я не мог рассмотреть ее подобающим образом, тем более что она не замерла на месте, а непрерывно пританцовывала, совершая мелкие петлеобразные движения. Лишь когда общительная птица, т. с., оказалась в афелии избранной ею орбиты, я заметил, что она пристально смотрит на меня своими сильно подведенными к вискам, как у эстрадных певиц моей молодости, крошечными зенками. В отличие от самца, эта особа была окрашена в скромные, но графически совершенные серые и шоколадные тона.

– Нету, – сказал я ей по-русски. – Рад бы угостить, но нема ничего.

И для лучшего уразумения сказанного покачал головой.

– А ничего и не надо, – дали мне понять. – Я так…
И не открыв, что же значило произошедшее, птица улетела.
Эта райская сцена отчего-то показалась мне вредной, даже опасной для здоровья. Я двинулся было по тропинке между деревьями, но по прошествии минуты меня еще крепче обескуражила иная встреча – с грузной, весьма пожилой дамой, неприлично одетой в едва ли не достигающие паха шорты и пеструю безрукавку. Дама двигалась быстрыми зыбкими шагами, оборачивая то влево, то вправо свою скорбную, встревоженную внешность – и при этом ритмически восклицала: Бэйби, где ты?! Бэйби, где ты?! Призывы ее не содержали в себе даже самомалейших признаков надежды на то, что утраченное существо – скорее всего, собака, но, возможно, и внучка/внук?! – на них отзовется. Я чуть было не обратился к потерявшей с предложением о помощи, хотя все вокруг подтверждало, что любые поиски наверняка останутся безрезультатными.

Прогулка продолжалась. Но т. к. меня охватило хорошо мне знакомое гадкое сотрясение душевных перепонок (из разряда того, с чем недавно познакомился и Нортон Крэйг) – оно тотчас распространяется по всем органам чувств и в первую очередь влияет на зрение, отчего в глаза сверкает попеременно то белым, то черным, – надо было найти способ рассеяться. Ни за что нельзя было уступить этим (или любым другим, которые могли последовать) знамениям-намекам.

Я присел на скамью, пожертвованную Центральному парку разветвленным семейством Гернстин, – и дозвонился до Александры Федоровны. Как обычно, все то, в чем застал ее мой звонок, передалось мне в предшествующие нашему разговору мгновения – покуда я расчищал медной монеткой цифровой ряд на карточке и воспроизводил его, с трудом попадая пальцами по нужным кнопкам, которые были чересчур мелки, а затем набирал и собственно телефонный номер; процедуру пришлось повторять, т. к. я допустил какую-то ошибку при наборе кода. Проделывая все это, я уже понимал, что решение позвонить не относилось к разряду удачных.

/…/
– Устала я, Колька. Устала я носить тяжести: вроде всего берешь понемногу, картошки килограмма два, лук, собаке [немолодой кобель по кличке Чижик] куриные головы – я ему варю с овсянкой /…/
Тихо, сосредоточенно, очевидно, стараясь ничего не пропустить, Сашка перечисляла все прочие купленные ею съестные припасы, их наименования, вес и стоимость, которая постоянно росла. О наиболее выгодных, равно как и наиболее затратных, но неизбежных приобретениях упоминалось особо. Такого рода хозяйственные темы мы обсуждали всё чаще и чаще. Сперва я лишь поддакивал Александре Федоровне, но постепенно и сам с охотой втянулся в анализ цен на продукты питания в магазинах и на рынках Нью-Йорка сравнительно с…евом.

– К вечеру я никакая , Колька. Ты можешь меня представить… никакой ? Я счел за лучшее промолчать, потому что ничего подобного не представлял – и не знал даже той эпохи, в продолжение которой Сашка усвоила словцо «никакая». Вероятно, многие оттенки его значений были от меня скрыты. Иногда говорилось еще отвратительней: « в кусках ». И, наконец, мне было нечем возразить на ее слова, опровергнуть эти приводящие меня в истребительную тоску перечисления неподъемных, дурно пахнущих покупок, которые Сашке приходится волочить с места на место. Ведь я не обладал возможностью поделиться с нею даже малой толикой той веселой, гладкой и безотказной жизни, по которой вместе с другими моими соотечественниками тосковала Александра Федоровна, не подозревая, что такой жизни просто не существует. И уж тем более я ни за что не решился бы открыть Сашке правду – и попытаться разуверить ее. Она осталась бы в убеждении, что либо я и сам лишен доступа к этой вожделенной жизни, либо стараюсь ее утешить. Мне оставалось только, ничего ей не объясняя, молча ходить за провизией самому, что не составило бы никакого труда. Но для этого-то я должен был приехать. И, разумеется, я мог бы с удовольствием принудить себя к поездке. Я был готов к ней. На этот случай я заранее создал в себе про запас движущуюся панораму встречи. Уже не раз я приводил ее в действие, отлаживая и внося в систему всё больше и больше мелочей, – и для этого никакой фотографии мне не требовалось.

/…/ – Колька!

Я обернулся – и увидел даму: довольно статную, все еще приятно-округлую в бедрах, разве только несколько утратившую достаточную отчетливость границ заметного своего тела на фоне гулкого и суматошного пространства, наподобие аэропортов и вокзалов из прежней моей жизни; даму с кротким, растерянным и несколько набрякшим белым лицом. Ее волосы, остриженные до плеч, были выкрашены под «венецианское золото». Дама была облачена в темного окраса свободное платье до щиколоток и светлый жакет. Она смотрела на меня несомненно Сашкиными, но утратившими все, кроме главного, прозрачно-зеленого, оттенки глазами, полными слез, – и звала узнать ее.

Здесь дальнейшему передвижению измышленных мною фигурок воспрепятствовал лукавый помысел: Сашка могла приболеть, простудиться и, не желая показываться мне после стольких лет разлуки какой-нибудь этакой чихающей, кашляющей и сопливой, попросила тетю Таню, т. е. маму, Татьяну Алексеевну Чумакову – у меня сохранилась достаточная память на имена, – встретить знакомого ей Колю Усова, принять от него сувениры – сувениров при мне было великое множество – и передать какое-нибудь письмецо, извещение со смешной картинкой, что она, Сашка, меня повидает на обратном моем пути – ведь мне лететь назад в Нью-Йорк всего-то через две недели; а она тем временем успеет победить свой вирус или катар верхних дыхательных путей. Но тогда почему тетя Таня плачет?
Здесь я спохватывался, но всякий раз мне надо было употребить значительное усилие, чтобы механизм задвигался вновь, но уже без перебоев.
/…/ – Колька!

– Здравствуй, Сашка! – отозвался я и, переместив кладь на левую руку – благо саквояжи, как маленький, так и побольше, были о четырех колесиках, с устойчивыми выдвижными оглоблями, – обнял встречающую меня женщину правой, стараясь не ощутить, что́ там есть под ее одеждой. – Сашка, ты совершенно замечательно сохранилась! [36]

/…/

– Сашка, а как там тетя Таня?

– Ты о ком – о маме? Ох, ты так странно о ней – «там». Да, она там . И я не знаю, как она там , Колечка. Мама умерла… уже двадцать… нет, двадцать три… Господи, двадцать три года тому назад, Колька. Ты меня первый раз спрашиваешь. Ты разве помнишь ее?

– Да. И теперь очень хорошо.

– А я – очень плохо. То есть… Конечно, я ее помню, она меня больше всех любила, но я ее… не всей собой помню, не пронзительно… Но вот ты сказал, и я сразу вспомнила: она, знаешь, не упала, а совсем спокойно, медленно, красиво присела у дверей на пол, юбку поправила – я только удивилась, что не на диван, не на стул, а прямо на пол, – и говорит: «Саша, я замучилась вдруг. Дай я посижу, а потом до магазина пойду…» Я говорю: «Мамочка, ты приляг на диван, я сама сбегаю», – а она уже не отвечает… и смотрит, смотрит…

/…/

После возникшей по моей вине паузы меня с определенным неудовольствием спросили насчет «осенних планов».

– Мы, может, раньше увидимся.

– Ты все-таки решил меня не послушаться – и приехать?

– Я уже один раз тебя послушался. И вот результат.

– Когда это, интересно?

– Условно – в одно такое чудное мгновенье, Сашка. Когда мне надо было упереться, а я пустил дело на самотек.

– Да, Колечка, – с готовностью подтвердила Александра Федоровна, – это ты правильно понял. Тебе надо было не меня слушаться, а меня… уламывать, приласкать, не обращать внимания на мои выходки. Ты как-то слишком серьезно к ним относился, с какой-то такой… Ты так меня злил этим, Колька!

– Я был юноша неопытный. И ты была девушка неопытная. Но опыт – дело наживное. Вот мы скоро увидимся – и разберемся.
– Ты приезжаешь по делам, Колька. Я тебя, конечно, встречу. Увидишь меня – и перестанешь сочинять себе… Только недавно, через силу, приучилась ходить на высоких каблуках: это все-таки собирает фигуру …
В который уже раз я слышал от Сашки очередные омерзительные новые слова. Конечно, можно было бы откликнуться на них с издевкой, высмеять их кугутское [37] уродство, и Сашка стала бы сдержанней в разговорах со мною. Но разве этого я добивался? Нет. Потому что Сашка не должна была знать ничего подобного вовсе, как не знал я.

– …Если захочешь, покажу тебе город. Только ты не вздумай…

Я весьма мог вздумать. И приехать, и увидеть Александру Федоровну, что неповрежденно содержала в себе мою Сашку Чумакову – Сашку, не знающую мерзких новых слов. Это стало бы наиболее разумным решением. Не смешно ли даже предположить, что я в какое угодно чудное мгновенье был к ней настолько же близок, насколько это случилось теперь, за считаные месяцы наших телефонных разговоров? Далее. Разве я, например, тревожился прежде о ее родителях, которых едва распознавал в слепой своей погоне за их своенравной дочерью? Да и видел ли я их, пускай однажды? А теперь вот помню. Разве любопытствовал я насчет каких-то школьных ее друзей и подруг, о которых Сашка мне ничего не рассказывала? А теперь, вдобавок ко всему прочему, я стал еще и Сашкиным одноклассником, каким-нибудь этаким безответным ее обожателем с черной последней парты, глубоко изрезанной одним и тем же трехбуквенным словом и различными сдвоенными именами, чье сочетание всегда равнялось пронзенному сердцу; я уже помнил эти имена, я знал их носителей. И в такой полноте немятежной спокойной любви и тихой заботе о наших общих близких мы продолжили бы наши беседы, и все сошло бы на нет, во всё бо́льшую и бо́льшую тишину. Это было бы чудесно, однако неприменимо. Такая поездка и такая встреча со всем последующим по самой их природе стали бы для меня очередным поражением. Я бы опять взял, что дают. И не отомстил.

Для того чтобы моя грядущая работа с персональным куратором принесла желанные плоды, нам с Сашкой предстояло отречься от любых половинчатых, унизительных вариантов, освободиться от готовности в очередной – и, вероятно, последний – раз удовольствоваться малым. Я должен был прибыть для разговора в «Прометеевский Фонд» уже освобожденным.

Это не Сашка – мне, а это я покажу ей город. Что-что, а на город мы поглядим. И вплотную, и на приемлемом расстоянии: скажем, со второго уровня (в его самой возвышенной области) неоднократно воспетого моста Квинсборо 59-й улицы. Но, вопреки солидным рекомендациям, мы двинемся по нему в обратном направлении, т. е. покинем остров Манхэттен и съедем налево вниз, на Северный бульвар, у стриптиз-клуба «Думбартон II», и далее, уже по 21-й улице Квинса, – мимо китайских обжорок, магрибских пекарен и пакистанских бакалейных лавок, мимо рыжеватого кирпича многоквартирных жилых корпусов, предназначенных для недостаточных семейств, – ко мне, ко мне. А если все пойдет как следует, то вскоре мы с ней совершим главное – то, о чем я осторожно подумываю от самого дня Катиной смерти: ни у кого не спросясь, мы соберем чемоданы и покинем Нью-Йорк, который слишком уж многое обо мне знает, и уедем с ней в Майами, на теплый мутно-зеленый залив; уйдем с ней гулять по авеню Коллинз, где повсюду невредимое ар-деко; очень помню, как в первый приезд меня поразила красота здешнего уличного мусора: в нем преобладали вскрытые и выпитые до дна молодые кокосы, а также крупные окурки сигар. Но там, на Коллинз и рядом, дороговато; поэтому мы поселимся в Малой Гаване; мы сменим фамилии на каких-нибудь Мартинес-Гонзалес, и через несколько лет я вступлю в малогаванский клуб престарелых доминошников, расположенный рядом с сигарной фабрикой. Как играют – я не забыл: еще в отрочестве меня обучили игре мастера. Одно лишь вызывает мое смущение: костяшки домино не черные, а двухслойные – кремовые и прозрачно-медовые; к тому же они заметно крупнее. Привыкну; зато хороши столики с покрытием из гулкой шероховатой пластмассы.
И уж там нас никто не найдет.
– Я не сказал, что приезжаю, Сашка. Я сказал, что мы увидимся.

– А что ты меня перебиваешь?! Раньше ты никогда бы на это не осмелился.

– Я просто уточнил.

– И я уточнила.

– Сашка, мы с тобой скоро увидимся так, как ты хотела.

– Колечка, я в кусках . Давай я пойду спать, а? Весь этот крымский отдых – как не было его. Его и не было. Каждый день я там готовила…

Голос А.Ф. Чумаковой становился все тише и неразборчивей, но она не замолкала, а, напротив, принялась пересказывать мне, какие же именно кушанья она готовила на курорте и почему настояла, чтобы по крайней мере Ярик (в отношении внука она всегда употребляла обязывающее к ответственности слово «ребенок») питался исключительно домашней пищей.

Впрочем, на этом разговор не завершился. Внезапно, оставив свое бесконечное курортное меню, Сашка с оживленной, но вместе с тем холодно-язвительной отчетливостью, словно желая поймать меня на слове, произнесла:

– Встретимся как я хотела? Да, Колька?

– Да.

– Спасибо, что ты меня… понял и услышал.

– Это ты меня поняла и услышала.

В ответ Сашка не то фыркнула, не то всхохотнула.

– Я, извини, не дурнее тебя и с детства, лет с шести, думаю о времени …

– А я о нем никогда не думал и не думаю. Я о нем и так всё знаю, Сашка.

Но Сашка не дала себя сбить с толку:
– …Это – как дверь закрылась; одна, вторая, третья, а вернуться некуда; а выйти можно только… с той стороны, где никакой двери нет. Туда ходить нельзя, но если очень хочется, то можно, – и она вновь издала тихий смешок.
Я оторопел, т. к. не мог и предположить, откуда все это взялось у Александры Федоровны, – тем паче что я никогда ни единым словом не обмолвился в наших беседах об этих, столь значимых для меня предметах. Но ведь и я безо всякого с ее стороны повода только что напомнил Сашке о ее родителях? Которых практически никогда не видывал.

– /…/ Я сейчас читаю «Грозовой перевал» Бронте. На улице купила; впервые лет за пятнадцать принесла в дом новую книжку. Там герой вроде тебя, Колька. Восемнадцать лет живет с призраком. Только он – всего восемнадцать, а ты – в два с половиной раза дольше. Но мы же с тобой выбрали жизнь, да, Колька?

В этом будто бы риторическом, ничего не значащем, родом из каких-то забытых книг – и забытых же насмешек над ними – вопросе, если он был поставлен Сашкой в разговоре со мной, бесспорно наличествовал самый прямой, значимый для нас, линейный смысл. Т. е. на него позволительно было ответить: «не знаю», «да», или «нет», но при одном необходимом уточнении. Как следует понимать эту самую выбранную нами жизнь, что она есть и что означает – я бы предпочел не вникать. Но из какого такого предложенного нам перечня вариантов мы ее выбирали – и выбрали? Без учета этого обстоятельства я не смог бы удостоверить свой выбор и сообразить, в чем же он заключался. Я до недавних пор ни из чего не выбирал.

Все это, конечно, было несущественно, тогда как жестокая, а правду сказать – глупая подначка с призраком меня крепко озадачила. Сашка Чумакова не щадила Кольку Усова, потому что обстоятельства наши пощады не предусматривали. Такой составляющей в них не содержалось. Но в этих обстоятельствах также не предусматривалось и возможности оскорбительных уподоблений, не только помысленных, но к тому же и произнесенных – вслух.

Казалось, ни один из нас не был бы в состоянии воспроизвести в себе нечто подобное, вычитать из чужой книги какой-то хамский, глумливый намек на мою опорную, присносущую верность – намек, пригодный на то, чтобы вдруг обратить его на самого Кольку Усова и рикошетом – на Сашку Чумакову.

– Всё, Сашка, – разговор надо было подсекать. – Целую… – Я предполагал еще добавить: «…обожаю, беру за хвост и провожаю», но мне этого не позволили.
– Ну давай, целуй-целуй, – пробормотала Александра Федоровна, – целуй, раз взялся.
В редакции все обошлось как нельзя лучше.

Чуть только я, отзываясь на произнесенное «Как у тебя вообще, Николаич?», заговорил о своем самочувствии, Марик уставился на меня, выражая высшую степень нарочито соболезнующего недоумения: он, очевидно, догадался, что я намереваюсь ему сообщить, – и, не дослушав моего «к сожалению, не поеду…», подхватил – встык, но не перебивая: «Дед, кто не спрятался, я не виноват».

Об исходном, первоначальном смысле этой фразы я мог лишь подозревать: ясно было, что здесь приведена какая-то расхожая цитата. После минутного замешательства выяснилось, что я убрался в эмиграцию прежде, чем на экраны вышла знаменитая мультипликационная лента, названия которой мне запомнить не удалось; один из героев ее и произносит эти забавные слова.

– Товарищ, не в силах я вахту стоять, – пробовал и я найти умеренно шутливый тон, при котором никакая враждебность, а тем более разрыв отношений оказались бы невозможными, – в котлах моих больше нет пару…

– Кому и зачем ты это говоришь?! – воскликнул редактор. – Кому нужно это твое гонево? Николаич! Там, где тебя нет, там тебя нет, – предложил он мне еще одну, не совсем понятную словесную формулу. – Ты же вроде еще хотел каких-то твоих навестить…

Я не нашелся, что ему ответить.

Редактор также замолк, продолжая неодобрительно, на разные лады, играть глазами; он то таращился на меня, то прищуривался, всячески давая мне понять, что лишние хлопоты, в которые я ввожу его своим поведением, ему совсем не по нраву. Но как-то вдруг все в нем переменилось. Его пухлая, как говорится, мучнистая, модно покрытая белесой седоватой щетиной физиономия неравномерно порозовела. Он взялся за рот и щеки ладонью, столь же пухлой и даже сходного окраса, поднял брови – и весело фыркнул.

– Упускаешь ты шанс, Николаич, но… – и Марик, оставив физиономию в покое, залихватски прихлопнул обеими ладошами по столу. – Но! Передаешь этот шанс по начальству. Сиди, дед, и оздоровляйся. А вот я слетаю.

Я тотчас рассыпался в благодарностях. Но редактор, по-видимому уже не прислушиваясь ко мне, с отвлеченной усмешкой, хотя и достаточно целеустремленно, вполголоса лепетал:
– Не парься, Николаич. Егупецких твоих конкурентов я переориентирую писать для их языковой редакции, там сейчас бабла немерено. А я вместо тебя втихую расслаблюсь, Николаич. Сам-то не поведешься? В твоих краях теперь качественный секс-ресурс, восточноевропейский Таиланд. Как в пидорашке в 90-е: американ бой, возьми меня с собой . Это, дед, историческая справедливость: за столетия они нам порядочно подосрали, а сейчас пришла пора платить по счетам…
Как и в случае с незнакомым мультфильмом, мне приходилось не без напряжения следовать за его речью, т. к. в ней преобладали новейшие жаргонизмы, штучки, обороты, вероятно, почерпнутые из российских сетевых пантеонов, где главное составляли бесконечные пререкания всех со всеми; редактор внимательно их изучал, подготавливая, как он однажды мне рассказал, материалы для книги по современному постсоветскому сленгу. С той же целью просматривал он и телевизионные многосерийные фильмы из теперешней жизни.

Я понимал не всё – и понимания моего хватало ровно настолько, чтобы признать: ничего подобного, да еще в такой форме, он – в моем присутствии, со мной – говорить был не должен, да почти наверное и не стал бы. Но Марик вел себя так, словно бы рывком ошибся дверью – и его ошибку подтверждала неуверенная, тоскливая озабоченность, с которой он, не переставая, впрочем, делиться со мною своими замыслами, то и дело осматривался по сторонам, стараясь не подавать виду, насколько он оконфужен.

Этот человек был по-своему добр ко мне; он меня выручил.

По-своему оказал мне поддержку и обычно невозмутимый владелец галереи «Старые Шляпы». Несомненно, так оно и получалось. Но все это чересчур (для меня) явно было означено вихревым возникновением какой-то дурнотной путаницы-раскачки в их головах, частичной потерей управления – и заносом в непроизвольную говорливость, что поразило меня еще утром в Нортоне Крэйге, а днем – и еще сильнее – в моей Сашке.
Зато я был теперь свободен для всего дальнейшего, как только придет для него черед.
Персональный куратор позвонил мне с дороги. Он начал с того, что назвался Майком. Собственно, его первая реплика, услышанная мною сквозь перемежающийся автомобильный гул в сопровождении музыки и пения, была такой: «Привет, Ник; это Майк, ваш куратор». И музыкальный шум еще усилился; говорящий со мной по телефону из машины не взял на себя труд немного умерить громкость; напротив, он, казалось, совсем не хотел, чтобы телефонная беседа помешала ему в наслаждении концертом. Поневоле и я был вынужден прислушиваться. В машине покуда незнакомого мне Майка пели русский романс – чего доброго, тот самый, который предпочитал мой покойный тесть. Впрочем, это были скорее домыслы: ни слов, ни мелодии я вследствие помех как следует разобрать не мог. При этом я обратил внимание, что персональному куратору был свойственен британский простонародный акцент с его лепетом и растяжкой, с его выраженными открытыми «ай» там, где у нас, американцев, стояло «эй». И в довершение всего он с полуфразы перешел на русский.

– Вы, м.б., хотите, чтобы мне было удобнее? – поинтересовался я.

– О-o, нет! – ответили мне почти сразу, вновь по-британски, но уже при выключенной музыке. – Просто мне бывает противно говорить на языке моего детства и юности, моих родителей, учителей, соучеников и всего этого говна. А вам разве никогда не бывает противно от родного языка?

И куратор засмеялся – весьма радостно, почти, как принято выражаться, по-детски, но любезным и легким манером. Мне ничего не оставалось, как откликнуться на его смех, потому что сказанное было забавной – и несомненной – правдой.

– Я занимался русским полных восемь лет, – продолжил Майк. – Первые пять лет в университете NN. Но из-за этого мне пришлось на целых три года уехать в Москву, переучиваться.

– ?

– Потому что в NN меня научили разговаривать на языке киевских или, может быть, одесских евреев. – Я опешил. – И никто меня заранее не оповестил о такой программе занятий. Я обожаю евреев; это мой любимый народ, и если я когда-нибудь женюсь, то только на еврейке! – Автомобиль куратора, судя по звуковому фону в трубке, стоял в заторе. – Но согласитесь, что если профессора – натуральные носители языка вас убедили, что на разговорном русском можно поздороваться «Ой, приветик!», – здесь уж я не смог подавить хохот: это была в своем роде блистательная имитация, – а высказать недоумение можно фразой «Здрасьте, я ваша тетя!», – куратор, как видно, вошел во вкус, – то согласитесь, что вас в известном смысле подвели. Перед самым дипломным годом я записался на летние курсы при МГУ: прежде всего я там рассчитывал достичь успеха с московскими девушками – но скоро мне стало ясно, что со мной случилось, и одними летними постельными курсами не обойдешься.

Куратор предложил безо всякого стеснения прерывать его, если презентуемая им языковая манера покажется уж очень гадкой – или мне станет невтерпеж не только слышать, но и самому произносить русские слова.

Перемены в наборе шумов показали, что затор ослаб и автомобиль куратора тронулся с места.
– Николай, я поехал дальше по всяким делам, – концерт возобновился, – а вам я сейчас сброшу на «мыло» кое-какие предварительные бумаги: что-то прочитать, что-то подписать; и завтра – жду вас к одиннадцати. Знаю, что начинать работу надо с утра, но не хочу ни себя, ни вас заставлять рано подниматься. Мы с вами всё успеем; эмигранты из цивилизованных стран должны друг друга поддерживать.
Полученные мной от куратора документы открывались стандартной преамбулой: «…Обратился добровольно; полагаю, что мне помогут; никаких претензий в случае, если побочным эффектом усилий по оказанию мне помощи станут такие явления, как психологический дискомфорт и легкие формы депрессивного/стрессового состояния, как то: бессонница, расстройства настроения, отсутствие аппетита, проявляющиеся сроком от 7 до 12 дней с момента принятия Фондом мер/действий по оказанию мне указанной помощи. Я также утверждаю, что известная мне деятельность Фонда не вступает в противоречия с моими религиозными верованиями, равно и политическими, нравственными и какими бы то ни было убеждениями». /…/

Эти-то вынесенные на особую страницу положения мне и предстояло подписать в оригинале.

За преамбулой следовали исходные данные и credo Фонда [38] . Здесь, в частности, указывалось (привожу в извлечениях), что он, «Прометеевский Фонд», есть «международная правозащитная организация, осуществляющая свою деятельность на территориях государств Европы, Северной и Южной Америк, Юго-Восточной Азии, Австралии и Новой Зеландии. После падения коммунистической системы, с начала 90-х годов XX века, “Прометеевский Фонд” распространил свою активность как на страны Восточной Европы, так и на территории бывшего СССР.

Штаб-квартира “Прометеевского Фонда” размещается в… (… США), где Фонд инкорпорирован в качестве бесприбыльной добровольной правозащитной организации, предоставляющей безвозмездную помощь тем лицам, чьи неотъемлемые права, по их мнению, были нарушены при обстоятельствах, от них не зависящих, и без их ведома и согласия».

/…/
«Философия “Прометеевского Фонда” как организации правозащитной состоит в том, что помимо всем известных, признанных и внесенных в соответствующие перечни прав человека существует множество и таких прав, притом могущих по справедливости быть отнесенными к основным (основополагающим) и неотъемлемым, которые по разным причинам не были еще осознаны в этом качестве их носителями, т. е. людьми, человеческим сообществом, и потому до сих пор не являются признанными и таким образом постоянно и грубо нарушаются. Основатели Фонда исходили из того постулата, согласно которому область прав человека бесконечна и многообразна, как жизнь, или, иначе говоря, эта область ограничивается только тем, чем ограничивается самая жизнь человека, а именно – физической, телесной смертью. Все права человека могут и должны быть осуществлены, и потому они, будучи по тем или иным причинам попранными, нуждаются в защите и поддержке для их осуществления и восстановления, до тех пор пока носитель их – человек – сохраняет свою жизнь. Поскольку тело индивидуума умирает, постольку и права его утрачивают возможность осуществиться. Это всем известное обстоятельство заставляет нас обратить внимание на явление, обычно ускользающее от внимания даже подготовленных наблюдателей и специалистов в области защиты прав человека. В самом деле, при столкновении с практикой осуществления – и нарушения – этих прав мы не можем не отметить, что препятствуют этому осуществлению силы, либо исходящие от человеческих же учреждений, как то: систем государственной власти, религиозных институций и пр. и/или исторически/традиционно возникших общественных групп (напр., семьи), либо те силы, которые в разные периоды истории человечества именовались по-разному (в “Прометеевском Фонде” они определяются как явления Сил Природы, в отличие от Сил Разума). Именно от этих Сил исходят наиболее вопиющие нарушения человеческих прав, но многообразие и крайняя изощренность методов, которые эти Силы используют, лишая человека даже самой возможности заметить, что его права нарушаются, и более того – узнать, в чем заключаются эти права, порождают довольно сложную коллизию. Поскольку определенный человек, не сознавая того, что он обладает определенными правами, которые постоянно нарушаются указанными Силами, не обращается по этому поводу с протестом и с требованиями о восстановлении этих прав, постольку и наш Фонд, следуя своему уставу, не может оказать этому человеку никакой определенной существенной помощи и вынуждается ограничиваться самой общей поддержкой. Эта последняя, однако, не лишена смысла. В своей постоянной разъяснительной работе Фонд исходит из принципа, что Силы Природы, создав человека разумного и тем самым наделив его способностью к получению и накоплению знаний, не должны препятствовать тому, чтобы наделенный разумом и при его посредстве – знаниями человек совершенствовал своe постижение законов мироздания, исходящих от этих Сил. Иначе говоря, Силы Природы не должны препятствовать Силам Разума познавать самих себя. Мы, однако, знаем, с каким трудом развивается этот процесс, какие усилия приходится прилагать Силам Разума, чтобы шаг за шагом расширять область прав человека в его постоянной борьбе с Силами Природы. Но с каждым годом возрастает число индивидуумов, узнающих о том, что у них имеется гораздо больше прав, чем им представлялось совсем недавно, и понимающих, что эти права их систематически нарушаются. Впрочем, одного понимания недостаточно. Индивидуум должен четко осознавать, в чем состоит это нарушение, и, не ограничиваясь простым недовольством, активно искать путей восстановления этих его попранных прав. Если подобное осознание ситуации обретает конкретную форму, тогда и Фонд в состоянии оказать такому индивидууму необходимую помощь, разумеется, в пределах своих возможностей».
В первый раз я перечел эти бумаги с начала и до конца, уже работая над записками. И то сказать, все главное было мной усвоено еще прежде. Но устроиться без этого обильного документирования, точнее – действовать в обнаженном от всяких норм пространстве, а значит вне ограждения, созданного многорядной и постепенной процедурой – даже позволь персональный куратор ее опустить, – оказалось бы для меня намного труднее, если не вовсе невозможно.

Я солгал бы, став описывать свое состояние перед стартовой встречей с персональным куратором как необычное, взволнованное, исполненное предвкушений, проносящихся вихрем мыслей и тому подобного. Мое состояние, насколько я теперь понимаю, было именно наилучшим из числа тех, что вообще в принципе мне свойственны, т. е. таких, которые имелись в моем распоряжении. То было – почти невесомое, но каменно-твердое отсутствие , нечувствие, охватившее меня безо всяких усилий с моей стороны. Мне не приходилось преодолевать каких-либо растаскивающих, разрывающих сознание центробежных программ из разряда амбивалентных. Они словно бы никогда не существовали в моей психической утробе. При этом я вовсе не был мрачен и сосредоточен. Совсем напротив. Думаю, что к моей тогдашней психосоматической кондиции лучше всего подойдет простое сочетание: доволен жизнью. Поэтому вернее будет сказать, что я не только усилился отказаться от приложений к ней, к жизни, всех и всяческих оценочных категорий – но отмел рассуждения о том, какая она у меня есть на самом-то деле. Я – ненадолго – перестал ее замечать, как и положено не замечать ту или иную здоровую, исправную, безотказную часть тела или души. Весь я был ровен, умерен и непроницаем – и снаружи, и изнутри.

Это состояние сберегалось во мне без ущерба – и, пребывая в нем, я и отправился на первую встречу с персональным куратором, совсем молодым, не старше тридцати пяти лет, светлокожим человеком с негустой, даже на вид мягчайшей, рыжеватой бородой кинематографически русских очертаний (т. н. лопатой).

Eго кабинет представлял собой – по крайней мере, так мне показалось – своего рода конечный отсек довольно узкого коридора с продолговатым окном в капитальной стене. Я затруднился бы определить, в каком же направлении оно смотрело, за отсутствием ориентира: непосредственно перед стеклом, через малый задворок, где у нас обыкновенно стоят мусорные баки, высилось массивное здание. Распознать местоположение можно было бы со стороны фасада, пойми я, куда в точности выходит этот фасад. Впрочем, мне как-то не довелось подойти к окну кураторского кабинета достаточно близко.

На столе куратора находилось сразу несколько электронных устройств: два планшетника, книгочиталка, а также обычные папки с бумагами и какие-то раскрытые тома, лежащие переплетами вверх. Обратила на себя мое внимание пепельница в виде бюстика В.И. Ленина, крышка черепа которого откидывалась на шарнирах. Позже куратор рассказал мне, что приобрел безделушку в Москве – давно, осенью 1993 года. По его словам, он долго, но безуспешно уговаривал продавца свести его с изготовителем, чтобы заказать тому еще десяток-другой подобных пепельниц – голов иных исторических личностей: кое-каких президентов, премьеров и деятелей культуры вроде Пикассо, Черчилля, Хемингуэя, Солженицына, Жана Поля Сартра, Джона Кеннеди, группы the Beatles и тому под.

Слегка конопатый и остроносый, с узкими запястьями, в темно-серой сорочке и изящно помятом льняном пиджаке, забавно вихлястый британец встретил меня широким, хотя и не без добродушной иронии, жестом, означающим «прошу покорно садиться», улыбчивой паузой – и словами:

– Такие вот парадоксы политической истории.

Я попросил дополнительных пояснений.

– А как же?! Наши дорогие Россия и Англия всегда были врагами. Мы даже убили двух ваших самых симпатичных царей в отместку за то, что вы нам когда-то подгадили с Америкой. А теперь и вы, Ник, и я – получаем здесь, в Америке, которую наши предки не поделили, работу, потому что в своих е…х родных домах мы не усидели.
Куратор не унимался, а я счел за лучшее не расспрашивать, кого же он подразумевает, говоря о втором «симпатичном царе» [39] , но само замечание его, как, впрочем, и прежние в этом роде, показалось мне удивительно верным и очень понравилось: я мог бы толковать с таким собеседником сколько угодно. Что же? Глядишь, и мне достанется необходимый минимум мужского дружбанского единомыслия, в котором я давным-давно испытываю нехватку. А непонятные подробности, если уж на то пошло, разъяснятся потом, когда мы с Сашкой пригласим нашего бывшего персонального куратора в правильное заведение, как то: греческая таверна «ÌÐÁÑÌÐÁ ÃÉÏÑÉÓ», что означает «У дяди Жоры», – на тушеную или печеную баранью ногу да на жареные кальмары под разливное домашнее вино. Удачно, что Майк свободно владеет русским и Сашка без моего перевода сможет повеселиться его шуткам. Она не смеется в открытую, но, как положено юной слободской красотке, – прыскает, отмахивается, точно не в силах сдержаться, противостоять забавному летучему словцу, в котором словно бы есть и намек на запретное.
– У меня тут есть еще кое-какие разные материалы, – сказал Майк, предлагая мне на подпись оригинал ранее присланного документа. – Мы обязаны вас с ними ознакомить. Но… Вы до обеда выпиваете – как Пушкин? Или только за обедом? – За ужином, – отшутился я, на что куратор заметил, что так долго он ждать не станет: совсем рядом, вниз по 34-й, есть неплохой ирландский бар, где выпивка за полцены [40] с часу до пяти, а к тому же к ней на закуску подают глубокую тарелку вареных мидий с овощами, отличный хлеб и масло; но можно будет и всерьез пообедать. А сейчас он официально уведомит меня еще о кое-каких особенностях касательно деятельности Фонда, чтобы все прочее спокойно обсудить за стаканчиком.

Куратор отыскал у себя на столе электронную читалку, повозился с ней – и заговорил по-английски, то и дело поглядывая на экран (чуть позже я получил копию и этого пояснительного письма, откуда куратор выборочно извлекал отдельные пассажи):

– Наша активность отличается от той, которую традиционно связывают с актами борьбы за права человека, г-н Усов. Наш Фонд занимается всесторонним изучением этих прав, поддержкой такого изучения и разработкой методов их практического осуществления. В этом смысле мы, конечно, являемся организацией правозащитной. Но надо прежде всего постараться понять, что именно мы должны защищать. Вы наверняка часто слышали о праве человека на свободный выбор местожительства. Как уроженцу тоталитарного государства, – на этой фразе куратор мне забавно подмигнул, – вам известно, что это право, во всяком случае, подразумевают, когда обсуждаются свобода эмиграции, свобода передвижения и, как итог всего перечисленного, – свободный выбор местожительства. Но ведь все знают, что право на свободный выбор местожительства – это требование, в нашем мире неисполнимое. В сущности, это не право, а самая настоящая привилегия. Ее приходится добиваться в соответствии с законами того места, где то или иное лицо желает поселиться. Причины подобного подхода к правам человека – в основе своей всегда политические, групповые, г-н Усов; это не секрет, правда? – И куратор подмигнул мне снова, причем на этот раз и я подмигнул ему в ответ.
Куратор отложил читалку и осмотрел свой содержимый в некотором беспорядке стол. Найдя на нем нужный ему листок, он, не отрывая от него взгляда, прочел следующее (немедленно по прочтении листок был передан мне). Привожу из него дословно несколько любопытных абзацев: «/…/ Основателям Фонда близка философия Айн Рэнд. Вместе с ней мы полагаем, что группа как таковая не имеет прав. Человек не может ни приобрести новые права, присоединившись к группе, ни потерять права, которые он имел до этого. /…/ Принцип индивидуальных прав – это единственный моральный фундамент всех групп и ассоциаций. /…/ Любая группа, которая не признает этот принцип, является не ассоциацией, а толпой или бандой. /…/ Мы нисколько не отрицаем полезности традиционного направления работы правозащитных организаций. Наши общие с ними принципы заключаются прежде всего в создании инновационной модели человеческого общежития (социума), что не представляется возможным без прогрессирующей реализации прав человека. Нам необходимо реструктуриализировать наши методы защиты прав человека до уровня постиндустриальной экономики знания. Такие же задачи, но, конечно, в своей области ставит перед собою “Прометеевский Фонд”».
В баре персональный куратор почти исключительно перешел на английский; к русскому же языку в этом разговоре он обращался всякий раз, когда желал обратить мое внимание на что-либо, в особенности этого внимания заслуживающее. Подчеркну: куратор был и оставался совершенно трезв и, очевидно, не намеревался подпоить меня. Он лишь показывал, что ему скрывать нечего, да и у меня нет причин отгораживаться, ибо мы с ним вышли за пределы всех мыслимых недомолвок. Уже после первой дозы некоего изысканного шотландского виски – это был, скорее всего, Glenlivet, но, очевидно, из ряда вон выходящий: по поводу правильности его хранения и надежности поставщика куратор вполголоса, сохраняя при этом подчеркнуто скептическую мину, совещался с ответственным за напитки, – итак, приняв по первой, мне предложили вторую – выпить на «ты».

– /…/ Патриция просила, чтобы я с тобой подружился. Она еще ни о ком так не говорила… Она тебе очень сопереживает. Ты по возрасту годишься мне в старшие братья, даже в отцы; но я бы и сам охотно… стал твоим другом, даже если бы Патриция ничего мне не сказала. Когда ко мне пришли записи, связанные с твоим ходатайством, я ее лучше понял. И тебя, Ник. Ты не боишься своего, так сказать, прошлого и даже не считаешь его прошлым. У нас – ты же знаешь – люди опасаются настоящего, делают всё, чтобы обезопасить себя от будущего, но страшатся до паники – как раз прошлого. Своего прошлого. И вообще прошлого. Отсюда все эти е…ные поговорки насчет того, что, мол, прошлое надо уметь забывать, боязнь своих старых домов, своих старых вещей, всего, что не новое . На этом все построено – ну ты сам знаешь… Комплимент куратора был, несомненно, очень лестным, но правда состояла в том, что я-то находился в довольно выгодных условиях. Ведь «прошлое» – т. е. собирательное название основного набора элементов, из которых только и состоит человек, – подвергается постоянному, весьма интенсивному кислотному воздействию окружающей нас среды «настоящего». Чем это «настоящее» нейтральней по отношению к погруженному в него «прошлому» человеку, тем легче последнему уцелеть. Мне удалось покинуть свое исконное «настоящее», к разъедающему воздействию которого мы в особенности чувствительны. Поэтому разъедание «настоящим» в моем случае было минимальным. Я находился в нейтральной, практически безразличной к моему составу среде. В ней не болело, не страдало, не разрушалось, не погибало (иначе говоря, не изменялось, не разлагалось, т. е. не превращалось в «настоящее», а затем в «будущее») ничего, что было бы для меня существенно, ко мне прикосновенно, а значит – могло послужить катализатором опасной реакции с моим участием.

Куратор принялся рассказывать о своей семье, называя при этом отца и братьев «тупыми скотами», а мать – «дурой». По его словам, они вовсе не были настолько уж скверными людьми; но его с самого детства приводила в бешенство (и/или нагоняла тоску) их унылая приземленность. Русскому это понять сложно; у вас даже нет подходящих слов для подобного состояния, качества личности. Дубина стоеросовая? Мудила? Я предложил куратору известное мне чуть ли не со второго класса средней школы местное словечко « притыренный ». Выслушав мои пояснения, он безнадежно отмахнулся: нет, это всё не то – такими могут быть очень сообразительные и ловкие люди. И у нас тоже нет ничего подходящего в словаре; но по причинам прямо противоположным: у нас – потому что мы почти все такие , а у вас – потому что таких совсем мало. Каких таких ? А вот таких ! У вас психологически необычайно богатая, многосложная ткань жизни – и я тоже всегда мечтал быть богатым и сложным, но не знал, как этого добиться. И ум здесь ни при чем, среди вас дураков, кажется, еще больше, чем у нас. Это вопрос… интенсивности и основной направленности чувств. Вот ты, как почти всякий настоящий русский, способен на… высокие чувства. Но! Не считай и меня дураком! Я в состоянии понять, что «высокие» – не означает обязательно «возвышенные», «хорошие и добрые», – они могут быть – и обычно бывают! – невероятно грязными и подлыми, но почти никогда – «низкими», идущими параллельно почве, такими, как в большинстве случаев у нас. Это здорово! И этому я завидую. Но только из-за своего чрезмерного психологического богатства вы и проиграли нам третью мировую – психологическую! – войну, и это – непоправимо. Вы не справитесь с нами, Ник. У вас все еще есть слишком много незащищенных мест, куда вас можно бить, за что прихватить. А мы психологически устроены иначе, и потому вы ни за что не сможете до нас добраться. У нас некуда добираться , Ник. Мы как беспилотник, понимаешь? Нас, конечно, можно сбить, разбомбить, забросать ракетами, но для вас никакие силовые действия сейчас не осуществимы.

Пожалуй, он был в чем-то прав. Но, как уже знает читатель этих заметок, сам я отродясь не бывал слишком склонен к т. н. застольным беседам, да еще какого-то непомерно политического свойства. И, если бы не владеющая мной уверенность, что куратору известна эта моя неприязнь, я давно обратился бы к нему с просьбой – распрощаться и перенести все дальнейшее на новую нашу встречу. Но от меня, как видно, ждали дружеского терпения и внимания, и я был готов проявить их в любой доступной мне форме. Меня начиная с детского сада учили быть другом своих друзей. Притом же Майк был университетским великобританским человеком и, возможно, привык то и дело черпать аргументы для своих построений именно в замысловатых отвлеченностях.

– …Поэтому наш Фонд помогает сегодняшним носителям высоких чувств , – в очередной раз подмигнул мне куратор. – Результаты наших исследований предоставляют им уникальную возможность воспользоваться наиболее попранным человеческим правом – как в случаях, подобных твоему. От нас потребовались колоссальные усилия, чтобы этого достичь.

Я счел своим долгом поинтересоваться, в чем же состояли главные трудности, которые довелось испытать Фонду в его постоянных трудах. Куратор пояснил, что трудности эти носят неустранимый характер. Их невозможно преодолеть, но допустимо учесть.

По его словам получалось, что – я излагаю в самых общих чертах – положение таково. Специалисты Фонда смогли экспериментально подтвердить, что в мире на всех уровнях постоянно действует внешняя корректирующая система, расположенная, условно говоря, по периметру всякого мало-мальски значительного явления, на его крайней границе. Изменять и подчинять Силы Природы, в том числе и природы собственной, мы можем исключительно внутри этой границы. Как только наши поступки грозят нарушить пограничную линию или даже слишком приближаются к ней, система включается – и проводит необходимую корректировку, причем проводит ее с чрезвычайной осторожностью, латентно, не давая себя заметить, но всегда с непреодолимой силой, исключающей какую-либо возможность противостоять ей. Беда в том, что мы не знаем, где в точности пролегает эта граница. О самом ее существовании мы можем судить лишь aposteriori – по действиям корректирующей системы. Но их-то надо еще распознать. И наибольшая трудность заключается в том, что эта граница не является неподвижной. Она «мерцает»; ее линия непостоянна, т. е. она перемещается. И уловить порядок этих перемещений мы также еще не можем. Но «Прометеевский Фонд» в своей работе всегда учитывает существование глобальной корректировки человеческих действий. И не только действий.

– Вот, например, с пищей, которую мы едим, да? Это даже дико подумать, Николай! – Я взял на заметку, что русский язык персонального куратора, предмет особой его гордости, вовсе не был столь безупречно нейтрален, как ему это, скорее всего, представлялось. Некогда встреченные им в Москве отчасти простоватые, но, вероятно, хорошенькие особы (манера русской речи куратора была выражено дамской) наложили характерный отпечаток и на его словарь, и на его интонации. – Уже довольно давно как не очень большой секрет, и все, конечно, знают, что с едой нехорошо. Но как нехорошо? Фонд сразу получил настоящие результаты, если уж это ему понадобилось. 75–80 % того, чем нас кормят, вообще смертельный яд. Не, как говорят, «вредно», а действительно ядовито. И это не какие-то примитивные продукты из супермаркетов и KFC – а ваши KFC страшнее любого Big Mack’a, – а в целом; даже дорогая провизия, более-менее равномерно, – вся! Почти все люди должны были уже давно сдохнуть от опухолей во всех органах, ослепнуть, получить кровоизлияния в мозг; у них должны были отказать печень, почки, желудок, сосуды, железы – или им надо не жрать ничего и сдохнуть от голода. И это объективные исследования продуктов питания, Николай. По всей земле.

– Но так как ничего подобного не случилось, то?..

– Нет. Совсем не то. Продукты исследованы правильно. Это люди стали другими, неправильными. Если бы сегодняшней жратвой стали бы кормить без предупреждения моих прабабушку с прадедушкой, они бы через неделю-другую умерли. А мы болеем, но массово не вымираем.

Далее из рассказа куратора следовало, что Фонд сперва нашел подтверждение полученным результатам, а затем, уже исключительно своими силами, приступил к масштабному изучению организма сегодняшнего человека. Выяснилось, что наши тела не погибают от ежедневного введения в них разнообразных ядов, потому что обладают частичной способностью переработки и усвоения большинства чудовищных веществ в качестве необходимой для жизни пищи.
– …Мне в Москве рассказывали старый анекдот о «совке»: Брежнев – или я не знаю кто, Хрущев? – произносит доклад: мы приняли такие-то и такие-то планы по улучшению жизни народа, но не всё еще удачно. Тогда мы приняли новые планы, но проблемы остаются. И ему из зала кричат: «А вы их дустом не пробовали?»
Я, в свою очередь, вспомнил было, как однажды редактор подбросил мне на компьютер – для размышления: а не надо ли на него отозваться? – довольно длинный сатиро-фантастический памфлет о некоем «маленьком украинце» будущего. Бедняга был зарожден, а точнее – собран, из искусственных биоматериалов по заказу малоимущей семьи. Как следствие, его организм мог потреблять только модифицированную пищу. Чтобы добывать ее, он исполнял работу виртуальной порномодели или что-то в этом роде [41] . Впрочем, до конца истории я не добрался.

Мне показалось, персональный куратор ознакомился с ней еще прежде моего. Недаром он сопровождал каждое мое слово плавными сочувственными кивками, то и дело приговаривая «да-да-да», но при этом почти не таился, что вслушиваться ему – недосуг. К тому же я и сам толком не мог припомнить, в чем состояла суть этой очевидно антизападной сатиры, занесенной к нам в беседу, т. с., по аналогии.

В ходе любого, самого дружеского и доверительного, общения возможны мелкие нестыковки. Поэтому я прервался на полуслове – и спросил:

– Но что же произошло?

Я подразумевал, что желаю узнать, какого рода изменения обнаружили в нас ученые «Прометеевского Фонда».

Куратор забавно состроил гримасу человека, которому только что был преподнесен досадный сюрприз.

– Мы опоздали. Принесли им ящик дуста, чтобы умертвить, а выяснилось, что они его с аппетитом пожирают, а у нас ничего другого в запасе не нашлось. Тебе правда интересно? Потому что мне – не очень. Извини, если я тебя заболтал. У меня завелись дурацкие навыки, связанные с этой работой. С тобой мы могли бы объясняться без лишних слов. Просто-напросто я хотел сказать, что лучше не затягивать, особенно с прошениями вроде твоего. Никогда не знаешь, какие возможны перемены – они наступают без предупреждения.

Об этом я был осведомлен получше других – и кому-кому, а персональному куратору полагалось учитывать, как со мной обошлись, как облапошили, раз уж мы сидим с ним вместе, – так что я не сдержался:

– Да. Они уже наступили и вошли в полную силу, но тебя-то извещать о них не собирались. Как оно все прежде было, где, что?! Никаких следов не осталось, никаких доказательств, а ты суетишься, копошишься – готовишься курам на смех… – Я остановился, т. к. не был уверен, что персональному куратору знаком этот последний оборот: ведь моя реплика нечувствительно произнеслась на этаком внутреннем русском.

– Поэтому мы и не задаемся излишними вопросами, Ник, – подхватил персональный куратор. – Мы видим, что подошли к определенной границе или это она подошла к нам, – и стараемся, пока не поздно, помочь тем, кто к нам обращается.
Нам необходимо понять только одно: в какой мере страдание, которое испытывает наш посетитель от нарушения его прав, может быть непосредственно побеждено? Корректирующая система на индивидуальном уровне также действует – это мы установили, – но действует немного иначе, нежели на уровне явлений массовых. Она каким-то образом связана с тем, что в теологии зовется «свободой воли». Мы же говорим, что Силы Природы не препятствуют человеку в его поисках удовлетворения его прав, но и не способствуют этому. Но есть условия, навязанные нам Силами Природы: желающий получить от нас помощь обязательно должен найти нас – сам – и обратиться к нам – сам . Иначе мы бессильны. Только если человек действительно всецело ощущает в себе заинтересованность в восстановлении своих исконных прав – и приходит к нам за помощью, – мы помогаем ему.
Сказанное, очевидно, представляло собой еще одну декларацию; предложить ее мне персональный куратор обязывался по службе; в ней обнаруживались и кое-какие повторы: нечто подобное мне уже сообщила г-жа Патриция Хэрбс, – но это вовсе не означало, будто здесь отсутствовали важные для меня сведения. Впрочем, я и без того знал, что надо поторопиться – поторопиться, не уменьшая приобретенной с таким трудом дозы напора, т. е. внутреннего согласия с отданным приказом об атаке, который был мне вручен посыльным – или я сам себе его отдал? – и отменить который никому не позволю.

– /…/ К числу таких исконных прав мы относим право, как мы здесь выражаемся, «на апелляцию» или «право на исправление допущенной темпоральной ошибки», – с настойчивостью добавил куратор. – Время обошлось с тобой нехорошо, Ник.

До сих пор я уклонялся от употребления понятия/термина «время», поскольку вообще стараюсь и в устной речи, и на письме избегать слов, значение которых для меня недостаточно ясно [42] . Но первой в «Прометеевском Фонде» заговорила со мною о времени, т. е. произнесла это слово, г-жа Патриция Хэрбс – и наш изначальный разговор получил дальнейшее продолжение уже в обществе моего персонального куратора.

Сейчас мне представляется разумным отказаться от необходимости строгого соблюдения линейного, последовательного принципа повествования – как правило, наиболее уместного. Но «как правило» не означает «всегда». Здесь я решаюсь приступить к обсуждению давным-давно косвенно поставленного, но постоянно отлагаемого вопроса о природе времени, что было обещано мною уже в самом начале этих записок [43] .
Итак, по совокупности причин я избегал этого разговора – но поскольку от него нам все равно не уйти, мы попробуем сперва продвигаться обиняками, или, как выражался один мой давний знакомый, помешавшийся на побеге за границу, «лесочком, лесочком…». К тому же мне трудновато было бы приступить к дальнейшему изложению событий без подготовки, т. с., без некоторого разгона, разбега, согревающей, бодрящей разминки, которую я не перестаю проделывать по утрам в Асторийском парке.
Мой личный опыт познания в этой области условно разделяется на две неравные части: a) опыт общий/ предварительный и b) опыт дополнительный.

О части b речь пойдет ниже.
Итак, время. Всякий может сказать о нем немало любопытного, стоит только слегка призадуматься. Начнем с общедоступного, но почти всегда – бессознательно отвергаемого. Из основополагающих строк/ стихов первой книги Моисеевой нам становится известно, что время есть тварь, явление тварное, имеющее вид как бы некоего процесса, который представляется нам движением. Французский религиозный автор Сен-Мартен (Louis-Claude de Saint-Martin) – из тех писателей, что не слишком внимательны к первоисточникам, – совершенно голословно утверждает, будто бы «до грехопадения человека времени не было. Время есть результат первородного греха, оно – необходимый спутник рождения и смерти». Дальнейшие утешительные сотериологические построения Сен-Мартена мы опускаем. Верно в них лишь то, что не вполне ясные механизмы/принципы работы времени, созданного в День Один (см. Книгу Бытия, 1; 5), были распространены на человека позднее, по изгнании во тьму кромешную; но это само собой разумеется, а пламенный сен-мартеновский антропоцентризм, конечно, смешон. В свою очередь, от Тайновидца в Откровении св. Иоанна Богослова мы уведомляемся, что нас ожидает конец времен, т. е. «времени больше не будет». В этом, строго говоря, не следует усматривать ничего ужасного и/или немыслимого. Если время было сотворено, а значит «начало быть», явив тем самым свой первый момент (т. е. День Один), с чем обычно никто не решается спорить, то и конец времени, предельное его истощание вплоть до полного исчезновения не должно представляться нам чем-то удивительным. Положительная наука, отклоняя за недоказуемостью для нее феномен разумного Творения, давно, пусть и не всегда охотно соглашается с тем, что время все же имеет начало, отмеченное не то Большим Взрывом, не то еще чем-то в этом же роде. Любопытно, что научных гипотез об эволюционном развитии явления времени, кажется, не существует. Никто не решился предположить, что время наподобие жизни зародилось в виде каких-нибудь первичных темпоральных частиц-клеток на теплом пространственном мелководье, а уж потом, постепенно, с течением самого себя развилось до своего нынешнего, совершенного (?) состояния. В лучшем случае утверждалось, что время было всегда. Далее. Эта же положительная наука с готовностью рассматривает время как процесс, обладающий свойствами потока, безостановочно движущегося в определенном направлении. Отсюда вошедшая в школьные учебники метафора «лента времени» [44] . Как правило, молчаливо признается, что нам внятны вектор и направление этого движения: от меньшего к большему, собственно – от прошлого через настоящее к будущему, в сторону количественного увеличения «отмотанных» единиц, остающихся (накапливающихся) «позади». В романе Томаса Манна «Волшебная гора» предлагается гипотеза, согласно которой время движется от будущего к прошлому. Можно и так. Но оставим литературу. Ведь и в самом деле живые организмы, существующие во времени, стареют (т. е. становятся старше) и умирают; механизмы от длительной работы подвергаются усталостному износу; капли изо дня в день точат камень. Но из сказанного всего-то следует, что положительная наука судит о направлении движения т. н. реки (ленты) времени, собственно, явления времени, исходя из характера изменений, которые свойственны иным явлениям. В этом есть своя толика формальной логики классического образца. Но вправе ли мы, установив, что в нами же означенный момент Х человек Y находится соматически в одном состоянии, а в момент Х + 1 – в другом, обыкновенно значительно худшем («старшем»), утверждать, что Y «движется» вместе со временем (по времени), т. е. что износ организма бедняги Y напрямую связан, вернее непосредственно собою свидетельствует, что природе времени присуще именно такое последовательное смещение, определенное нами как «от меньшего к большему», от «младшего к старшему»? Не убежден. Справедливость утверждения, согласно которому всё в мире существует во времени, столь же нам привычна, сколь и недостаточна. Стоит лишь поинтересоваться: а как именно существует? – и тотчас же очевидность вышесказанного приобретает характер, свойственный скорее широко распространенному, господствующему мнению, нежели установленному, подтвержденному факту. А между тем именно из этого постулата выводились и выводятся самые передовые и дерзкие теории о путешествии во времени – вспять, к прошлому, либо с опережением, к будущему, – что предполагает возможность выйти из времени в одном месте – и войти в другом. Впрочем, если время – явление природное, естественное, никем не управляемое, имеющее вид некоего потока, то почему бы и не допустить такую возможность? Достаточно научиться выходить из этого потока – и прицельно войти, но уже на ином его участке. Только недавно я (с опозданием) прочел, что некий ученый (цитирую) «профессор Израильского технологического института Амос Ори превзошел самого Эйнштейна: с помощью математических моделей он обосновал возможность путешествия во времени. Долгожданное открытие было опубликовано в последнем номере научного журнала “Физическое обозрение”. В основе сенсационных разработок лежит сделанный в 1949 году вывод Курта Геделя о том, что теория относительности предполагает существование различных моделей времени и пространства. По мнению Амоса Ори, в случае придания искривленной пространственно– временной структуре формы кольца или воронки появляется возможность путешествовать в прошлое. При этом с каждым новым витком в этой концентрической структуре человек будет все дальше углубляться в толщу времени. Однако для создания подходящей для таких путешествий машины времени необходимы гигантские гравитационные силы. Предполагается, что они существуют возле таких объектов, как черные дыры . Всякий объект, достигающий границы черной дыры – т. н. горизонта событий, всасывается в ее недра, причем снаружи не видно, что происходит “внутри”. Предполагается, что в глубине черной дыры законы физики прекращают действовать и пространственная и временная координаты, грубо говоря, меняются местами, а путешествие в пространстве становится путешествием во времени (?!) (Отмечено Н.Н. Усовым. – Ю.М. ). Но, несмотря на научный рывок, мечтать о временны́х перемещениях пока рано. Ори признает, что создание математической модели, доказывающей возможность путешествия во времени, пока не может быть реализовано технически. Вместе с тем ученый подчеркивает, что процесс развития технологии столь стремителен, что никто не может сказать, какими возможностями человечество будет обладать через несколько десятков лет. В целом возможность путешествий во времени была предсказана общей теорией относительности Альберта Эйнштейна. Отметим, – продолжает автор заметки, – что открытия в области путешествий во времени остаются одними из самых впечатляющих вслед за разработками в области телепортации, торсионных полей и антигравитации. Впрочем, путешествию во времени не повезло больше всего – до сих пор не только нет очевидцев перемещения во времени, но и универсального определения времени » (подчеркнуто Н.Н. Усовым – Ю.М. ).
«Нет универсального определения» – это высказывание в переводе с фарисейского на человеческий означает нечто неоспоримое: мы не знаем, что такое время. Еще бы. Однако собираемся «через несколько десятков лет» то ли по нему, то ли в нем – о котором мы ничего не знаем – путешествовать. А что если природа времени такова, что с путешествиями (и по нему, и в нем) не согласуется? – Нет, этого не может быть, потому что «процесс развития технологии стремителен».

Стоило бы также обратить внимание на спрятанную во всех наших рассуждениях о времени своеобразную договоренность. То, что его «универсальное определение» все еще отсутствует, почему-то не препятствует нам прилагать к самого разного рода и вида темпоральным явлениям-процессам категорию размерности, т. е. способность поддаваться измерению, выраженному в определенных единицах. Более того. Устанавливая размерность иных явлений и процессов, мы постулируем, что основой этой размерности является именно время: напр., км/ч, кБ/сек и прочее. Эти сек., мин. и ч. мы, не зная их природы, предварительно «измеряли» самостоятельно, прилагая к ним нами же самими измышленные (определенные) отрезки – единицы времени, о природе которого, повторюсь в который уже раз, мы не имеем данных. Мы не знаем, что именно мы измеряем. Уместность подобного подхода оправдывается тем, что всё во вселенной (за исключением «черных дыр»?) так или иначе протекает/происходит во времени. Даже если мы согласимся на этот компромисс, остается еще не обсужденной проблема «обязательной синхронности», т. е. всё в мире не просто «протекает во времени», но в нерасторжимой связке с ним: куда оно, туда и мир. В качестве противовеса и возникла концепция (скорее, различные концепции) «путешествие по/во/вне времени».

«Х километров в час» – можно. А наоборот? «Х часов в километр» – не принято. А ведь мерность пространства/расстояния от пункта А в пункт Б есть нечто много более очевидное, нежели мерность собственно времени. Километр – он и есть километр. Переводимый в мили, версты – и обратно. Секомый на футы, дюймы, метры, сантиметры. Получается, что я таким образом противозаконно смешиваю различные «константы», от чего мне будет радостно отказаться, как только нам предложат достаточное объяснение, почему позволительно прилагать категорию мерности во времени к перемещениям в пространстве, если, в отличие от могущего быть наблюденным процесса движения поезда ли, аэроплана, светового потока, движение (перемещение из пункта А в пункт Б) времени как такового мы наблюсти все-таки не в состоянии? И вновь пресловутый поезд выходит из пункта А в пресловутый пункт Б и приходит к месту назначения по расписанию, о чем позволительно судить, глядя на циферблаты вокзальных, или карманных, или наручных часов. Что измеряют часы? – Время. А что такое время? – См. выше.

Но если мы не знаем природы феномена, измеряемого нашими приборами, то как беремся мы судить, каковы, т. с., взаимоотношения между нашими измерениями – и тем, что нами будто бы измеряется? Я не хочу сказать, будто связь между двумя названными феноменами совершенно отсутствует, но в чем она состоит? «Время идет, а мы его измеряем» – это для меня не самоочевидно. Что, собственно, мы измеряем?
Но оставим полемику. Вновь напоминаю: каждый из нас, если он, вроде меня, замрет, прищурясь, покусывая или скорее притискивая зубами кромку верхней губы, уставясь в любую произвольно избранную на стене, на оконной раме, а то и за окном точку, сможет почти немедленно извлечь из своего сознания до десятка любопытных наблюдений, которые показывают, что природа времени вовсе не столь доступна даже для оснащенного самой передовой технологией ученого путешественника, но тем не менее иногда («время от времени») открывает себя совершенно неожиданным образом, без предупреждения, не оставляя нам возможности сосредоточиться, прийти в состояние готовности к осознанию события. Конечно, в явлении времени много – даже слишком много, подозрительно много! – будто бы очевидного. Повторюсь. Мы с легкостью измеряем его; сами устройства измерения времени доступны сегодня практически каждому, притом что устройства эти, будучи частью материальной культуры, оказываются иногда предметами дорогостоящими, обладание коими свидетельствует о принадлежности их владельца к определенному общественному сословию. Кроме того, над нами постоянно всходят – и заходят – луна, солнце и прочие светила небесные, что, как нас учат издревле, является вехой/сигналом истечения/прохождения определенного отрезка времени. Мы не знаем, что «это» и куда оно «идет», но вынуждаемся принять, что это «нечто», во-первых, подвижно, ему задан определенный ход, а во-вторых, этот ход нерасторжимо связан с каждым из нас в отдельности и со всеми вместе, хотя суть этой связи нам не столь ясна, что бы там ни утверждали в Израильском или каком угодно технологическом институте.
Однажды мне попалась под руку переводная книжка какого-то скандинавского автора, купленная (а возможно – для смеха стянутая) Катей в одном из «русскоязычных» магазинов, где между бакалеей и гастрономией также попадались полки с кое-какой подержанной печатной продукцией по бросовым ценам. Я едва тронул ее, открывая наугад то там то сям, покуда книга не разогнулась на странице, содержание которой (когда я принудил себя вчитаться) показалось мне до того любопытным, что я сберег все это сочинение у себя – и теперь предлагаю из него несколько абзацев.

Итак, юношу, от чьего имени ведется повествование, занимает феномен времени:

«Поль* пишет об Эйнштейне.

Я понял, что Эйнштейн – мой друг.

По словам Поля, из его теории каким-то образом следует, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Это одно из следствий теории относительности. Я, конечно, не представляю себе, как это должно получаться в действительности, но это и неважно. /…/

Я добрался до места, где сказано, что специалисты (бог весть кто они такие) до сих пор не пришли к единому мнению о том, что представляет собой время. Это подогрело мой интерес. Одни хотят раз и навсегда ввести единое определение своего рода универсального времени, которое служило бы для измерения происходящих изменений, другие же требуют объявить саму концепцию времени утратившей силу и отменить время, признав несуществующим. Мы можем по-прежнему пользоваться часами. Мы можем продолжать мерить изменения в секундах, часах и годах, но сама идея времени как явления, которое существует в природе, неприемлема. Все мои симпатии на стороне последних» [45] .

Автор/герой прав: как именно согласуются между собой элементы умозрительной тройственной категории «прошлое – настоящее – будущее» – действительно «неважно». Забавно получилось у него и насчет идеи неприемлемости времени как явления.

Но верно и то, что человечество в лице своих образованных представителей без колебаний отваживается на сколь угодно широкие обобщения и констатации.

Напр.:

«…время не отделено от пространства, но вместе с тем образует единый объект» (Стивен Хокинг. «Краткая история времени от Большого Взрыва до черных дыр»).

Если популяризатор желает повторить в который раз, что время сотворено исключительно «для пространства / в пространстве», т. е. есть часть тварного, конечного мира (см. выше), ему следовало бы победить свою склонность выражаться высокопарно, т. к. подобная манера обычно не идет на пользу делу.

См. у него также: «…существуют по крайней мере три стрелы времени, которые отличают будущее от прошлого. Это термодинамическая стрела, т. е. то направление времени, в котором возрастает беспорядок; психологическая стрела – то направление времени, в котором мы помним прошлое, а не будущее; космологическая стрела – направление времени, в котором Вселенная не сжимается, а расширяется. Я показал, что психологическая стрела практически эквивалентна термодинамической стреле, так что обе они должны быть направлены одинаково. Из условия отсутствия границ вытекает существование четко определенной термодинамической стрелы времени, потому что Вселенная должна была возникнуть в гладком и упорядоченном состоянии. А причина совпадения термодинамической и космологической стрел кроется в том, что разумные существа могут жить только в фазе расширения. Фаза сжатия для них не подходит, потому что в ней отсутствует сильная термодинамическая стрела времени» [46] .

С этими залихватскими воззрениями на природу времени, как они изложены в книге обездвиженного британского физика, я познакомился сравнительно недавно, купив разлохмаченный томик Хокинга (Hawking) на лотке букиниста, идя по 30-й (NB– асторийской) авеню по направлению к овощной лавке розничной торговой сети United Brothers / «Объединенные Братья». Читать эту, прямо скажем, торжественную галиматью сложно, т. к. форма, избранная автором ее, прочтению не способствует, но зато смысл доступен и горизонтов ожидания не преступает.

Впрочем, стрела так стрела [47] .

Гораздо больше изумило меня мнение о том же предмете другого автора.

«Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что все мы погружены в один и тот же сон», – прочел я в возрасте четырнадцати лет в эпиграфе из Шопенгауэра, предпосланном стихотворению А.А. Фета [48] .

По сей день я не могу представить, чтобы это было сказано всерьез. Именно всегдашняя неравномерность течения времени не только во всех наличных человеческих головах, но и в пределах каждой по отдельности взятой головы поражает воображение дитяти, да и взрослого индивидуума; хотя бы ему уже не раз было объяснено, что, мол, его ощущение времени – субъективно и зависит от многих переменных факторов, а соотноситься следует не с ощущениями, а со временем объективным, «равномерность течения» которого во всех механизмах исправных часов хоть с анкерным, хоть с атомным приводом – эта равномерность и доказывает более, чем что-либо другое, что все мы погружены в один и тот же сон…

Я не верил этому никогда.

«Время неистощимо [49] , как основа самой жизни, – пишет Пауль Тиллих, – даже величайшие умы открыли каждый лишь по одному его аспекту. Но всякий, даже самый простой ум понимает значение времени, а именно свою собственную временность. Он может не быть способным выразить свое знание о времени, но он всегда неотделим от его тайны. Его жизнь и жизнь каждого из нас в каждом моменте, в каждом опыте, в каждом выражении пронизана тайной времени. Время – наша судьба. Время – наша надежда. Время – наше отчаяние. И время – это зеркало, в котором мы видим бесконечность… Человечество всегда понимало, что в течении времени есть что-то страшное, такая загадка, которую мы не можем разрешить и разгадку которой мы не могли бы вынести» (подчеркнуто Н.Н. Усовым – Ю.М. ).

Я готов подписаться почти под каждым словом этого отменно внимательного пастора. Почти – потому что единственное словцо-эмоцию «страшное», приложенное Тиллихом к устоявшейся метафоре «течение времени», мне бы, в согласии с моими испытанными по этому поводу ощущениями, желательно заменить на «в явлении времени содержится нечто такое, что мы и желаем, и страшимся понять».
И еще – у меня появились серьезные сомнения в том, что мы не вынесли бы разгадки тайны этого «течения». Не знаю, как другие, но я, получив некоторые сведения из данной области, остаюсь в целости и сохранности. Возможно, конечно, что полученные мною сведения то ли неполны, то ли неверны. Но об этом я судить не берусь.
Те тысячи и тысячи страниц, на которых запечатлены рассказы очевидцев о чудесном растяжении-стяжении времени, а в особенности о возвращениях к повествователям тех, кто, казалось, был отсечен от них темпоральными преградами, само необычайное количество этих настойчивых свидетельств заставляет нас – как принято говорить – задуматься.

Но над чем?

Большинство подобных свидетельств сосредотачивается в пределах, где доказательств им нет и быть не может (или не должно, как, напр., в художественной литературе различных жанров – см., напр., у Борхеса), что, разумеется, не есть достаточный признак их ложности (или предвзятости, или некомпетентности источников). Это очевидно, и здесь задумываться не о чем. Следует лишь непременно учесть, что даже самые лучшие свидетели-очевидцы практически никогда не в состоянии с полным отстранением («объективностью») изложить наблюденные ими факты, равно и последовательность, в которой эти факты были свидетелю явлены. К тому же, неощутимо для самих себя, они не могут отделить собственно факты от их автоматического истолкования; точнее сказать, они не могут воздержаться от комментирования сообщаемых фактов, причем комментарий этот всегда возникает совокупно / в смеси с сообщением о факте (событии). Таким образом, известный (и всегда значительный) процент искажающей мешанины в рассказах добросовестных и честных очевидцев неизбежен. Искажения охватывают не сам наблюденный факт как таковой. Это было бы поправимо, напр., при сопоставлении показаний двух и более свидетелей. Но неустранимые дефекты возникают в результате бессознательного встраивания некоего, даже вполне достоверного факта – в начисто ошибочный, недостоверный контекст, в котором традиционно/исторически принято рассматривать данные факты.
Во всем, что касается времени, только так и происходит, и потому раздумывать, размышлять о нем бесполезно. Это ни к чему не приведет.
Для постижения истинной природы времени необходим особенный личный опыт как материал для раздумий.

Таким опытом почти наверняка обладал поэт и мыслитель Александр Иванович Введенский: «У меня, – замечает он, – основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени (подчеркнуто Н.Н. Усовым – Ю.М. ). А так как это противоречит разуму, то, значит, разум не понимает мира». И в ином произведении: «Тем не менее, может быть, что-нибудь можно попробовать и написать если и не о времени, не по поводу непонимания времени, то хотя бы попробовать установить те некоторые положения нашего поверхностного ощущения времени, и на основании их нам может стать ясным путь в смерть и в широкое непонимание. Если мы почувствуем дикое непонимание, то мы будем знать, что этому непониманию никто не сможет противопоставить ничего ясного. Горе нам, задумавшимся о времени (подчеркнуто Н.Н. Усовым – Ю.М. ). Человек говорит: завтра, сегодня, вечер, четверг, месяц, год, в течение недели. Мы считаем часы в дне. Мы указываем на их прибавление. Раньше мы видели только половину суток, теперь заметили движение внутри целых суток. Но когда наступают следующие, то счет часов мы начинаем сначала. Правда, зато к числу суток прибавляем единицу. Но проходит 30 или 31 сутки. И количество переходит в качество, оно перестает расти. Меняется название месяца. Правда, с годами мы поступаем как бы честно. Но сложение времени отличается от всякого другого сложения. Нельзя сравнить три прожитых месяца с тремя вновь выросшими деревьями. Деревья присутствуют и тускло сверкают листьями. О месяцах мы с уверенностью сказать того же не можем. Названия минут, секунд, часов, дней, недель и месяцев отвлекают нас даже от нашего поверхностного понимания времени. Все эти названия аналогичны либо предметам, либо понятиям и исчислениям пространства. Поэтому прожитая неделя лежит перед нами, как убитый олень. Это было бы так, если бы время только помогало счету пространства, если бы это была двойная бухгалтерия. Если бы время было зеркальным изображением предметов. На самом деле предметы – это слабое зеркальное изображение времени. /…/ Если с часов стереть цифры, если забыть ложные названия, то уже, может быть, время захочет показать нам свое тихое туловище, себя во весь рост».

В точности таковы всегда были и мои чувства – чувства, нашедшие свое полное опытное подтверждение в развитии моих личных жизненных обстоятельств [50] .

Для начала я расскажу, какое из свойств времени произвело на меня наибольшее впечатление как часть опыта общего еще до той поры, когда мне пришлось познакомиться с прочими его свойствами – уже в рамках опыта дополнительного, личного.

Я бы назвал это свойство коротким темпоральным замыканием, а может быть – выпадением того или иного участка темпорального пласта (я, по своим соображениям, предпочитаю «пласт» – «потоку», «ленте» и «реке»), – итак, выпадением, возникающим при определенных (не открытых мне) условиях взаимодействия между человеческими особями.
Замечу: не индивидуум рывком смещается по (или – во) времени, но то ли время под ним проседает, то ли нечувствительно для него самого он «переставляется» не на последующий, согласно принятому нами порядку исчисления времени, темпоральный участок, куда бы ему, вероятно, следовало перешагнуть, но на участок, достаточно удаленный от того, который должен был бы оказаться под ногами. Но в какую же сторону? В т. н. прошлое или в т. н. будущее его переставило? Да и переставило ли? Или он-то сам не стронулся с места, а время само продвинулось под ним? Это вовсе не досужие рассуждения в духе авторов фантастических сочинений. Также заранее хочу предупредить, что отмеченный феномен не имеет ни малейшего касательства к явлению, описанному, например, Ф.И. Тютчевым: «Я встретил Вас, и все былое в отжившем сердце ожило, я вспомнил время золотое» и т. д. В моем случае (случаях) никакое событие не воспринималось участниками в качестве «былого», почему и не происходило «оживления сердца» и «воспоминания» чего бы то ни было. – Но здесь в очередной раз дает о себе знать моя крайне низкая способность к писательской работе, и поэтому я непосредственно перейду к изложению событий.
В этих записках я, как и следовало ожидать, практически не касаюсь ничего, что не имело бы вполне определенного отношения к жизнеописанию А.Ф. Чумаковой (Кандауровой). Но сейчас, рассуждая о времени, я вынужден сделать исключение из этого правила и обратиться к моей собственной биографии, точнее – биографии моих родителей.

Моя мать, Анна Валентиновна Усова, носившая до замужества фамилию Закачурина, была родом из мельчайшего городка на восточном побережье Крыма. В 50-х – и до начала 60-х годов прошлого столетия – в тех краях у нас еще оставались кое-какие родственники, что позволяло практически каждое лето возить меня к морю без особенных затрат, которые наша семья вряд ли смогла бы себе позволить. Когда я немного повзрослел, мама, давно, видимо, этого дожидавшаяся, принялась с увлечением водить меня по своим памятным местам, что для меня, по правде сказать, всегда бывало неинтересно. Мне показывались дома, где прежде будто бы жили какие-то замечательные, но исчезнувшие люди или располагались кафе, где подавались необыкновенно вкусные пирожные (надо ли говорить, что ни самих кафе, ни пирожных в природе уже не существовало?). В парке мне показали участок, на котором находилась танцевальная площадка, куда мама впервые пришла с одноклассницами. И наконец, я увидел поместительное здание, где и по сей день находилась школа, в которой мама училась с 1925-го по 1934 год (затем деда-путейца перевели на иной участок, тоже, однако, в пределах Тавриды).

Знакомство с маминой школой произошло летом 1961 года около восьми часов утра. Мне должно было исполниться тринадцать. Повзрослел я рано, и потому свою школу я ненавидел, своих учителей терпеть не мог, ни малейшего уважения к ним не испытывал, зато начинал активно покуривать, попивать и тискать девчонок.

Итак, мы очутились у главных дверей старого гимназического корпуса. То была длинная – от угла она продолжалась до полуквартала в направлении приморской набережной – о двух, но высоких этажах постройка, фасадом своим выходившая на широкий короткий проулок, называвшийся, разумеется, Школьным, угловым же торцом – устремленная к трамвайной линии одной из главных магистралей города. Я говорю «устремленная», поскольку это зеленовато-коричневое с белесым налетом здание было достаточно далеко отодвинуто и от проезжей, и от прохожей частей улицы; его предварял обширный двор – прямоугольная вытоптанная площадка с несколькими акациями, огороженная низким каменным бордюром. На узкой его части, поближе к школьной стене, сидел какой-то человек. Приблизясь, я безошибочно определил его как «местного» – прежде всего по тусклой, даже грязноватой скучной одежде и плоской кепке. Заметно было, что он погружен в дремоту, по всей вероятности – с перепоя.

Мы двигались прямо на него. Мама увлеченно, даже с хохотом, рассказывала мне о каком-то преподавателе, произносившем слово «смешно» с ударением на первый слог: «сме́шно»: «Закачурина, что вам все сме́шно?»

Мамин смех, за который ее постоянно бранила бабушка, потревожил сидящего на бордюре. Он, не распрямляя при этом туловища, исподлобья, чуть пригляделся к нам – без особого, впрочем, внимания – своими почти бесцветными, бывшими наверняка когда-то совершенно прозрачными, как у большинства крымских славян, узкими глазами, высоко посаженными на состоящей из многочисленных железисто-темных от загара и гадкого питья складок тощей физиономии, и произнес:

– Закачурина, дай три рубля.

Едва остановясь, мама достала из своей курортной сумки-корзинки утлый, с клапаном на кнопке, кошелечек, вытащила оттуда свежую, зеленоватых тонов трешку и передала ее в лениво приподнятую, тоже темноватую, немытую руку.

– Ага-ага, – сказал пропойца, кивая при этом головой. – Ну, беги дальше.

– Кто это? – спросил я, как только мы последовали его совету.

– Наш пионервожатый, – комическим шепотком отозвалась мама, оглянувшись.

Между тем пионервожатый уже снялся с бордюра и довольно бодро направился в противоположную от нас сторону, где, кажется, находился рано отмыкающийся винный ларек.

– Пионервожатый? – переспросил я.

– Да; тоже Коля. Бороденко. Он из деревни какой-то, под Мелитополем. Физкультурник.

– Сколько ему лет? – мне было непривычно видеть старика на этой требующей постоянного нарочитого оживления должности.

– Не знаю, – вздернула плечи мама. – Он лет на десять или даже побольше старше. Двадцать с чем-то, может быть…

– Мама, что ты?! Ему как нашему деду…

– Ну, какому там деду, – как бы задумавшись, не сразу найдясь, ответила она. – Ему двадцать…

И тотчас остановилась. Корзинка, куда она успела вернуть кошелек, бывшая у правого запястья, поехала к ее локтю, потому что она вдруг со всплеском взялась ладонью за щеку, захватывая при этом и скулу. В своем движении корзинка накренилась – и чуть было не выронила наземь мамин прекрасный, на самшитовых планках, шелковый расписной веер, который я же и подарил ей на 8 Марта (деньги на его покупку были мною собраны из разнообразных, не всегда легальных источников).

– Ой, – произнесла мама испуганно. – Что-то мне плохо стало с сердцем, сыночек. Давай постоим в тени две минутки.

Ее лицо – несколько обвисшее по сторонам, лицо тогдашней небогатой, постоянно в рабочих и домашних трудах сорокадвухлетней женщины, несуразно разведенной, живущей с ребенком вместе с родителями; миловидное, даже отчасти веселое, но болезненное, с кожей, требующей особого ухода по наклонности к раннему увяданию, – мамино лицо, совершенно, ни в одной подробности своей не сходное с теми многочисленными детскими и девическими (в большинстве – прибрежными) ее фотографиями, которыми полон был наш семейный альбом с перламутровыми накладными лебедями на крышке, так что узнать ее, тогдашнюю, в теперешней было делом невозможным, – мамино лицо побледнело до того, что на слегка раздвоенном хрящике ее приподнятого угловатого носа стали видны – в виде черных точек – расширенные и забитые поры.

К ней уже приходилось вызывать «скорую помощь», но не из-за сердца, а из-за нездоровой от юности печени.

Но на мое предложение усадить ее на все тот же школьный бордюр, от которого мы еще не весьма удалились, а самому подбежать в курортную поликлинику, которая находилась буквально в нескольких десятках метрах от нас, – и пригласить оттуда врача, мама отозвалась резким и поразившим меня ледяной своей серьезностью отказом.

– Нет; никуда не ходи; постой спокойно; сейчас у меня всё пройдет; я просто перегрелась.

– Мама! Да когда же ты могла? Мы же даже на пляже еще не были…

– Молчи! – с гневом прикрикнула она. И повторила трижды: – Молчи; молчи; молчи.

Я не то чтобы оробел, но, скорее, растерялся. И чтобы, как я полагал, отвлечь и развеселить ее, решил засмеяться:

– Ты, мама, чудачка, – в нашем семейном обиходе часто употреблялось это южное выраженьице. – Отдала старому пьянице наши деньги на мороженое и еще говоришь, что ему двадцать лет.

– Мол-чи-и!!! – на этот раз тихо, но с настоящим исступлением вновь потребовала мама. – Замолчи совсем. Ничего не говори, ничего не спрашивай. Или я сейчас уйду, а тебя оставлю. Прямо здесь.

– Но ты же плохо себя чувствуешь…

– А значит, я сейчас умру, – перебила меня мама. – Хочешь? Вот прямо здесь упаду и умру. Сразу умру. Хочешь?!

Я онемел от никогда не испытанного прежде страха.

Но мама уже пришла в себя; что-то в очертаниях и окраске ее лица переменилось к прежнему; улыбаясь, она наклонилась ко мне и громко поцеловала в самое ухо.
– Страшно, а? Страшно? – При этих ее словах мы уже оба смеялись. – Всё. Я выздоровела. Быстро пошли искупаемся – и домой завтракать. Тетя Лара (двоюродная; в далеком прошлом – известная на побережье красотка) уже помидоры с огурцами режет для салата.
Фотографии пионервожатого я не видел – т. е. мне на него никогда не указывали. Предположительно, что на самых ранних снимках он присутствовал на заднем плане – среди прочих сухощавых мускулистых молодчиков, обнаженных до пояса либо в белых «соколках». Во всяком случае, повторюсь, ни он для мамы, ни мама для него ни при каких условиях не могли быть узнаваемыми. Но там и не произошло ни единовременного, ни последовательного узнавания – не только как церемонии, процедуры, но и как события, сколь угодно «компактного». Я оказался свидетелем того, как вследствие какой-то ничтожной неисправности, «заскока» в работе темпоральной системы на одном из ее участков произошел своего рода сбой, отчего постулируемое временное «расстояние», накопившееся между данными двумя индивидуумами, резко сократилось (я сознательно определяю произошедшее так, будто бы вместе с Шопенгауэром поддерживаю нелепый миф о «равномерности течения времени во всех головах»; это делается мною исключительно для удобства изложения). Важно отметить, что, судя по всему, оно не исчезло совсем, но именно уменьшилось: от «объективных» тридцати лет – до «субъективных» мгновений. Нам возразят, что напрасно-де субъективное и объективное заключены здесь в кавычки. Со временем ничего не стряслось, а вот в пропитанных ядовитым алкоголем нейронах бывшего физкультурника произошло нечто инволюционное, возможно, из области ретроградной амнезии, когда осознание настоящего путается, а прошлое, напротив, помнится в мельчайших деталях и т. п. В таком состоянии позволительно допустить до сих пор не классифицированное патологическое обострение чувства прошлого, феноменального внимания к нему, что и позволило больному мгновенно узнать одну из своих пионерок, вспомнить ее фамилию и т. д. При этом самого себя в настоящем он «не забыл» и потому обратился к прохожей немолодой даме с естественной в его настоящем положении просьбой (т. е. исходя из настоящего времени). В свою очередь, сознание дамы, в этот период также всецело ориентированное на прошлое, можно сказать, поглощенное им, оказалось способным признать в старом алкоголике своего давнишнего веселого вожака. Признать – т. е. принять это знание. Но откуда оно явилось к ней? Нельзя исключить и вероятность своеобразной суггестии, прямого эмоционального и даже психического (телепатического) контакта – ведь, в конце концов, мы всё еще недостаточно осведомлены о происходящих в мозгу процессах.

Я, конечно, готов допустить, что самих себя мы знаем еще хуже, чем природу времени, но без малейшего колебания оставляю закавыченными «субъективное» и «объективное»: ничто не дает нам оснований считать, будто о времени мы знаем все же достаточно, чтобы безоговорочно отнести описанный мною случай темпорального короткого замыкания – к области психиатрии.

То, что мама, окруженная, т. с., вещественными, материальными феноменами милого ей прошлого, оказалась способной взойти в него – и встретиться там с тогдашним своим знакомцем, вполне может сойти за бродячий сюжет множества фантастических повестей. Впрочем, позвал ее в это прошлое – пионервожатый, явившийся, таким образом, инициатором встречи; он узнал ее – и она ответила ему; в этом и заключается некоторое своеобразие явленного нам сюжета.
И все же я склонен считать, что зачинщицей была именно моя мама: она находилась в состоянии невысказанной отчаянной просьбы – просьбы о воссоздании того парадиза, эдемского курортного парка, частью которого она некогда была; сегодня мне это внятно. И просьба-мольба ее была исполнена на уровне «объективном», пространственном. В пределах этого совсем небольшого участка случайно оказался мой тезка – пропащий физкультурник. Кстати, случайно ли? Или в горьком умилении утренней похмелюги, когда в мозгах ни с того ни с сего загорается ослепительный и безнадежный свет понимания: неужели это всё? – Да, всё. А что ж мне теперь делать-то? – А ничего, – загорается, но сейчас же и гаснет, – бедняга с нисколько не меньшею, чем когдатошняя юная его пионерка, со всею силою пожелал и взмолился: «Раю мой, раю…» – и его мольба была признана достаточной, чтобы ему перепала хотя бы эта мамина трешка?
Пусть так. Но в моем предварительном знании о времени было и еще нечто, особенно противящееся пересказу. Поскольку время есть явление тварное [51] , постольку не исключается, что оно может иметь и определенный плотский облик. Эта плоть времени, даже будучи, как правило, невидимой для нас, вероятно, оказывает свое прямое воздействие на те физические/тварные же объекты, с которыми мы находимся в соприкосновении. Тем самым время дает себя увидеть как таковое. Мы же приписываем времени воздействие исключительно косвенное – т. е. убеждены, что наблюдаем его, видя, например, старение, превращение в прах либо, напротив, расцвет, созревание и тому под. Доказательства того, что все эти перемены происходят под действием фактора времени, связаны с ним – отсутствуют. Мы лишь допускаем (по взаимной договоренности), что именно время, мол, наложило свою печать на это человеческое лицо, на это здание, на эти его подгнившие, изрезанные ножами подростков лестничные перила. Откуда мы это взяли? А ниоткуда. Из всё того же произвольного допущения, что время идет, движется и мы движемся в нем / вместе с ним, а наблюдаемые нами перемены есть признаки работы/движения времени.

Я всегда хотел увидеть время.

Заботясь о моем образовании, мама не раз приводила меня в краеведческий музей, где обращала мое внимание на битые глиняные горшки, каменные наконечники стрел и проржавевшие остатки железных орудий. Там были, конечно, и более привлекательные предметы вроде мечей с узорными рукоятями, крупных золотых гребешков с украшениями в виде столкнувшихся лбами косматых чудовищ, выпуклых элементов рыцарских панцирей с кружевной чернью.

– Здесь все старое? – спрашивал я.

– Это не старое, Коленька, а очень-очень древнее, из курганов, из раскопок, – отвечала мама. – Это нашли глубоко в земле. Почитай, ты же у меня хорошо читаешь, что здесь пишется.

И я прочитывал те или иные цифры в римском написании, за которыми стояло: «…до н. э.» или «…н. э.», – но не видел бесспорных признаков, действительно отличающих это древнее от нового , будь оно целым и чистым либо поломанным и грязным.

Мною владели сомнения.

С бабкой (переехавшей к нам после того, как отец и мать расстались) мы частенько ходили на рынок, называемый по старинке Рыбным. На пути к нему долго сносили разрушенное бомбами здание. Однажды я заметил на очищенном от строительного сора участке высокую конусовидную кучу каменного щебня. Воспользовавшись тем, что бабка остановилась поговорить с приятельницей-соседкой, которая, уже побывав на Рыбном, возвращалась к себе, нагруженная двумя черными хозяйственными кошелками, я подобрался к щебенке – и без труда обнаружил там множество наконечников стрел; нашлись также и три-четыре фрагмента каменных топоров.

Постоянно встречались мне во дворах и на улицах насквозь проникнутые ржавчиной железные листовые обрезки, из которых можно было выкроить экспонаты для нескольких музеев кряду, и, конечно, вдавленные в грунт глиняные черепки. В подобных случаях (как утверждают некоторые сочинители) дитя либо восторженно бросается к старшим, показывая им найденные свидетельства жизнедеятельности первобытных/древних людей, либо – старательно припрятывает свои сокровища, начиная составлять свою собственную тайную коллекцию древностей.

Подобная глупость мне никогда не приходила в голову. Напротив, я обрадовался, что наконец-то выяснилось действительное происхождение всех этих «наконечников» и «топоров», помещенных в музейных витринах.

Т. е. мои подозрения были оправданными.

Но я не подавал виду, что это жалкое вранье, с помощью которого меня пытались перехитрить, мною уже разоблачено и отвергнуто, т. к. не хотел понапрасну расстраивать маму. Было ясно, что обманывать ей приказали на службе или в школе, где она состояла в родительском комитете.
Я понял, что мне не разрешается видеть время – так же как, например, голую женщину, и эти запреты вызывали во мне общие по своей природе чувства.
Томление продолжалось до моего перехода в шестой класс, когда делу помог случай.

Из комнаты во флигеле или, точнее, в пристройке, примыкающей к черному ходу нашего дома, был увезен в больницу старик по прозванию Градоначальник. Считалось, что будто бы он состоял в родстве, а то и приходился младшим братом одному из последних наших губернаторов царской эпохи. То был маленький, болезненно искривленный, но вместе с тем судорожно быстрый человечек, одетый в, казалось, облипший на его теле буроватых тонов «утиль» и всегда при низко напяленном матерчатом картузе с большим прямоугольным козырьком. Позднее за этот картуз его прозвали еще и Маленковым; и мы, мальчишки самого начала 60-х годов, разумеется, толком на ведающие, в чем состояла соль прозвища и кому изначально принадлежала эта фамилия, тем не менее сразу же отыскали ее обидную, уничижительную основу, пронзительно выкрикивая на разные голоса: «Маленько́й, маленько́й!!»

По неизвестным причинам наши крики приводили Маленкова-Градоначальника в неистовство, и он, притом довольно ловко, гонялся за нами, а настигнув, пытался посильнее ударить ногой, что ему изредка удавалось. Впрочем, при появлении кого-то из взрослых он сразу же оставлял нас в покое и переходил на обычный свой шаг.

Но его увезли. Те же, кто наблюдал за произошедшим, рассказывали, что Маленков еще «рыпался» и лепетал, когда его размещали в фургоне.

Прибывший по вызову участковый опечатал дверь умирающего в больнице жильца, наклеив на замочную скважину особенный бумажный прямоугольник, от которого тянулись две нити, объединенные сургучной лепешкой. Все это, однако ж, не помешало нашим ребятам поздним вечером проникнуть в маленковскую комнату; меня, одиннадцатилетнего, взяли с собой. Щель между наружными покоробленными оконными рамами с легкостью пропускала нож; его лезвие достигло крючка, а гвозди (или, скорее, болты), на которых держались шпингалеты, вылетели вон при первом нажиме. С внутренними рамами также долго не замешкались, только чуть было не наделало шуму стекло, что, разумеется, никого бы не остановило: окно располагалось в тыльной стене флигеля и выходило на высокий, не слишком тщательно установленный дощатый забор, а за ним простиралось незаселенное, поросшее кустарником пространство, где, судя по всему, давно предполагали начать какие-то земляные работы.

Ребята были навеселе и оттого не столько искали денег и ценностей, сколько дурачились: они роняли на пол стаканы и тарелки, перехватывали друг у дружки знаменитый маленковский картуз, примеряя его перед зеркалом, вделанным в шифоньер; а в конце концов разбили и самое зеркало, запустив в него увесистым настольным предметом, который, как я теперь понимаю, служил подставкой для чайника или самовара.

Несомненно, нас могли услышать – и, при желании, увидеть, но кто бы стал вступаться за Маленкова?

Раздражал недостаток света: под потолком горела одна-единственная лампочка без абажура, свечей на двадцать пять, да и она то и дело мигала. Но у старших нашлись карманные фонарики; впрочем, и я захватил с собой бывший в те дни новинкой китайский походный «рефлектор» с цилиндрическим серебристым корпусом.

Подурачась еще немного, старшие принялись обшаривать комнату, причем в толстой книге из числа стоявших на полке сразу же были найдены несколько десятирублевок, а затем и полусотенная. На меня внимания больше не обращали, потому что подобных томов оказалось до нескольких дюжин и обыскать их надо было внимательно, т. к. улежавшиеся в книгах одиночные, а в особенности новые купюры могут и не объявиться, если страницы всего лишь перетрясти.

Предоставленный самому себе, я подобрался к высокой тумбочке / шкафчику со скошенным верхом – то была, вероятно, вышедшая из обихода мебель, называемая конторкой. В среднем ее отделении под лежащими там бумагами отыскался обтянутый черной кожей продолговатый коробок на защелке. Едва я сместил ее, лампочка в комнате вновь и вновь мигнула, а затем и погасла. Это вызвало смех, ругань и небольшую суматоху, покуда кто-то из нас не забрался на стол, чтобы попробовать всадить инвалидку поглубже в патрон, если только она не перегорела вовсе. Затея отчасти удалась. Жалкое устройство еще периодически вспыхивало, но было понятно, что ему приходит конец. Поэтому я, кое-как пристроив на выдвинутом ящике фонарик, занялся своей находкой. В коробке́, который не сразу позволил себя приоткрыть, лежала крупная и, очевидно, тяжелая серебряная рюмка с червленой насечкой и тремя золотистыми накладными цветками. Их развернутые на зрителя перламутрово-белые лепестки плавно мерцали. Мое внимание привлекли яркие алмазные крупинки, что составляли центры каждого из цветков. Чем дольше я смотрел на красивую «маленковскую» рюмку, тем сильнее утверждался во мнении, что ее увезенный хозяин не отмыкал коробок с тех пор, как убрал его подальше от посторонних глаз. До меня, в продолжение скольких-то трудно представимых подростку лет, за этой рюмкой не наблюдал никто, и, в отличие от музейного хлама, ее не подсунули Маленкову обманом за день до нашего вторжения.

Уже протянув руку, чтобы поскорее присвоить найденное, я увидел, что прежде замеченное мною мерцание в действительности не исходит от лепестков и вообще никак с ними не связано. Над поверхностью рюмки, полуокружив ее, но отнюдь не прикасаясь, разместилось некое туманно-студенистое сосредоточение/сгущение неопределенной консистенции. Оно словно бы состояло из бесчисленных мелких частиц, напоминая этим участок солнечного луча, когда тот становится видимым благодаря парящим в воздухе пылинкам. Я попробовал было направить на него (?) свой фонарик, но эффект оказался обратным ожидаемому: освещенная туманность переставала быть видимой.
Я тщательно прикрыл коробок и вернул его туда, где он был обнаружен, стараясь не потревожить накопленной в нем временно́й (как мне представлялось) субстанции.
Здесь мы переходим к обсуждению действительной природы феномена времени.

В ходе длительных бесед с персональным куратором «Прометеевского Фонда» мне было разъяснено, что феномен этот никак не может быть описан в виде некоего потока, поскольку природа его – совершенно иная.

Тварное явление времени (не забудем, что «время» есть понятие/существительное собирательное) представляет собой некое подобие многослойной сети или, вернее сказать, пластов упаковочного/обивочного пузырчатого материала, состоящего из непостоянного числа особого рода «подушечек» или, точнее, пузырьков [52] . Эти пузырьки герметичны в отношении друг ко другу, т. е. все то, что заключено в каждом из них, не обладает свойством взаимопроникновения. Временна́я сеть / «пузырчатая обивка» пребывает неподвижной, а всеобщая для человечества иллюзия «реки» или, опять же, – потока, смещения «струй», по течению которых мы «плывем», «путешествуем», а когда-нибудь научимся «поворачивать назад», «прорываться вперед» и тому под., – иллюзия эта вызвана постоянным процессом изменения количества названных темпоральных капсул (именно такое словосочетание постоянно употреблял персональный куратор). Их число растет. Возникающие всё новые и новые пузырьки располагаются не «по цепочке», а как бы «накрывая», вбирая в себя пузырек предыдущий по принципу русской матрешки; или, что нагляднее, этот процесс отображается принципиальной схемой конструкции «капсула в капсуле». Условной моделью может стать классическая поделка стеклодува-виртуоза: в стеклянной сферической колбе размещается иная такая же, но меньшего размера; в ней – еще меньшая и т. д. При этом, подчеркну, мы лишь допускаем, будто бы работа нашего стеклодува идет от меньшего к большему. Повторимся: «оболочка» каждой из темпоральных капсул непроницаема для своих «обитателей». И если мы представим, что в каждой из составляющих этой пузырчатой системы «мал мала меньше» обитает по мухе, которая лишена возможности не только навестить соседок, но и как следует разглядеть их, так как стенки колбы выдуты из матового стекла, характер нашего бытования во времени сколько-то прибавит для нас в своей удобопонятности.

Это также означает, что темпоральная сеть (или, пожалуй, «колония») увеличивается не «в длину», а, скорее уж, «в толщину». Итак, время не движется «лентой», а «нарастает» с одной стороны, а с другой – «утончается». Т. е. – условно – «сверху» оно «толстеет», но при этом – убывает «снизу». Так происходит потому, что по наступлении смерти пребывание во времени прекращается. Усопший исторгается из временно́й среды, и его пузырек перестает существовать. Или, точнее, все эти темпоральные капсулы/пузырьки/ячейки, в каждой из которых всякий усопший обитал при жизни, исчезают, сводятся в нечто единое. Оно-то и изымается – вместе со своим содержимым, что бы оно из себя ни представляло, – из состава времени.

Отлично помню, как я, не выдержав, перебил собеседника – и поинтересовался, сколько же таких капсул приходится на долю каждого из нас.

Ответом было: их нарастание приостанавливается сразу же по завершении телесной жизни индивидуума. Но это я уже усвоил и без куратора. Мне желательно было узнать, какова, так сказать, периодичность образования пузырьков.

Далее разговор наш касался следующих подтем, которые я конспектирую в форме вопросов и ответов:

– Как следует исчислять количество темпоральных капсул, приходящихся на данную человеческую жизнь/ особь?

– Это и есть вопрос членения/природы времени.

– Можно ли предположить, что человек постоянно (каждое «мгновение») перемещается в новую капсулу? И какова протяженность этого постулированного «мгновения»? Может ли оно быть каким-то образом измерено?

– Неизвестно, т. к. мы всё еще не знаем, что такое время, «из чего оно состоит». Но, поскольку нам стало понятней, как именно оно функционирует в отношении/«вокруг» человека, наши возможности применить это знание на практике резко возрастают. Великие скульпторы древности не знали химического состава мрамора, – заметил применительно к данному случаю мой куратор. – Но это не помешало им высечь из этого неизвестного им вещества великие произведения искусства [53] .
Мне, впрочем, показалось, что он уклонился от ответа.
Итак, по словам куратора, Силы Знания, преодолев косное упорство Сил Природы, разработали методику проникновения (при строго определенных условиях) сквозь оболочку личной темпоральной капсулы – от начальных ее модификаций и до уровня последней из уже сформированных (т. е. по воображаемой линии «от прошлого к настоящему», считая, т. с., «сверху»).

Как следствие этого, обитателю «вскрытой» капсулы предоставляется возможность перемещения в области темпорального пространства («настоящее время/местопребывание») иного индивидуума при данных темпоральных координатах, соответствующих некоей условной позиции наблюдателя, каковая и принимается за точку отсчета в процессе перемещения. Получается, что для перемещенного/освобожденного из узилища индивидуума это иное/«чужое» темпоральное пространство оказывается т. н. «временем будущим» (я вынужден постоянно делать оговорки, закавычивать те или иные привычные, но лишенные содержания понятия/формулы, чтобы облегчить возможному читателю понимание подлинных темпоральных феноменов). При этом «обратный» процесс – а именно проникновение по воображаемой осевой нисходящей (от «настоящего» в «прошлое»), а также по воображаемой восходящей, т. е. в область еще не замкнутой в капсулы темпоральной материи (в «будущее») – оказался невозможным, что связано с неизвестными нам свойствами состава времени.
Существуют, однако, и другие ограничения:
1) физические:

воспользоваться своим правом мы можем только в том случае, если индивидуум, с которым мы желаем вступить в общение, жив и общение это нам будет позволено продолжать только до тех пор, покуда продолжится его физическое существование;

2) юридические:

необходимо согласие обеих сторон и наличие материальных возможностей у принимающей стороны. Но кто вправе дать такое согласие? Юристы Фонда, действуя в соответствии с прецедентным правом, сочли, что такое согласие должно быть получено от обитателя последней – к моменту обращения в Фонд с ходатайством – темпоральной капсулы как стороны принимающей, с подтверждением от стороны приглашаемой. В вашем случае искомое подтверждение было получено, не так ли?

Полученные мною объяснения (в области феномена времени) – а получал их я от персонального куратора умеренными порциями – меня обрадовали, но, правду сказать, нисколько не удивили. Конечно, сам я ни за что не смог бы так браво и четко изложить их ни на словах, ни на письме, вообще привести их в удобопонятный вид хотя бы для собственного моего внутреннего употребления. Зато я догадался обо всем много прежде посещения «Прометеевского Фонда» – и, аккуратно закрывая шкатулку с накопившейся в ней темпоральной материей в разграбленной комнате Маленкова, уже нечувствительно рассуждал и действовал исключительно с учетом этой догадки. Мне ни разу не приходилось специально изыскивать ей подтверждения, потому что таких подтверждений у меня было хоть отбавляй.

Всегда отрадно, если твоя правота – удостоверена кем-либо значительным и сильным, но в особенности меня утешало другое: «Прометеевский Фонд» предоставляет мне способ достойно отплатить т. н. Силам Природы за все причиненные унижения.

Однако по несчастному своему характеру я вскорости стал тяготиться ролью почти безмолвного слушателя, объекта приложения родительских забот Фонда о моем благополучии. Виной тому была, конечно, моя беспокойная личность, но причиной – манеры моего персонального куратора. Его отвлеченная улыбка, его издевательская, если мои подозрения были верны, предупредительность, его всегдашняя готовность отшутиться, его неуловимая стремительность в переходах от самого для меня главного, да так и не обсужденного, к остроумным, даже пронзительно остроумным, но посторонним рассуждениям – все это становилось мне невтерпеж.

Не однажды я спрашивал у него о портрете Сашки Чумаковой, который, надо полагать, по-прежнему оставался в галерее-музее «Старые шляпы» – где я не бывал вот уже более трех недель. Персональный куратор с вниманием, «по-врачебному», молча поглядывал на меня, уважительно задумывался – и наконец с долей добродушного юмористического недоумения чуть-чуть пожимал плечами, взъерошивая при этом свою легкую бороду.

Портрет. О да, точно. Портрет привел тебя сюда, он нас, можно сказать, познакомил; и за это ему спасибо. Признаться, он, куратор, портретом еще не занимался. А – надо? Мне это в самом деле теперь может что-то дать? Или я хочу получить его в свое распоряжение? Чтобы его преподнесли мне в подарок?.. Он-то, куратор, всегда предпочитал оригинал – даже самому лучшему изображению, так что в русской тюрьме ему пришлось бы плохо.

– А в чем связь? – поневоле интересовался я, и персональный куратор с нарочитым сокрушением, лукаво посмеиваясь, пояснял, как забавно было для него узнать, что русские, будучи в заключении, онанируют на женские снимки, даже не обязательно порнографические, а, например, на журнальные обложки. Когда ему впервые сообщили об этом в Москве, он до того заинтересовался, что по возвращении принялся старательно выспрашивать подробности у своих американских и британских приятелей – из тех, что знакомы с тюремными нравами. Ничем подобным на Западе в тюрьмах давно не увлекаются, а е…т друг дружку всеми возможными способами. /…/ Наши недостатки – это продолжение наших достоинств. У вас, русских, невероятно богатое воображение, вот поэтому вам достаточно фотографии.

Понемногу и меня начинал разбирать смех. Персональный куратор, не слишком таясь, прохаживался по моему русскому адресу, но ведь и я не испытывал ни малейшего пиетета по отношению к Николаю Усову, а сами эти кураторские подначивания были, несомненно, товарищескими и беззлобными.
Т. о., по-настоящему к теме Сашкиного портрета кисти Маккензи мы покуда не возвращались. Притом нами велись и вполне деловые собеседования по вопросам процедурного характера: так, мне предстояло посетить одного из работающих на Фонд адвокатов и пройти врачебное обследование.
За прошедшую неделю мы с А.Ф. Чумаковой разговаривали мало и кратко: я ссылался на служебную занятость, в чем была и доля правды, – а она, в свою очередь, на усталость. В эти дни ей будто бы приходилось все свое внимание уделять внуку, поскольку сын ее приобрел новый загородный дом и был постоянно занят своей покупкой. « Коробку ему подняли и закрыли , – объясняла мне Сашка, – а внутри у нас теперь все самим надо делать, нанимать людей двери навешивать, полы настилать… А у вас тоже так принято?» – и с каждым произнесенным словом ее голос становился все отчужденней и тише, словно, рассказывая все это, Сашка Чумакова смотрела не на Кольку Усова, а отводила взгляд в дальний угол, где никого не было. У меня, впрочем, достало ума, чтобы не одергивать и не останавливать ее, когда – чего я постоянно ждал и обычно не обманывался – мне бывали предлагаемы очередные гадкие обороты речи, теперь из обихода строительного [54] . К тому же причины ее усталости и отчуждения были общими для нас обоих. С моей стороны отчуждающая работа проявлялась в том, что некстати упомянутый Сашкой призрак из английского романа – который я собрался было прочесть и, вероятно, прочел бы, не возобладай надо всеми резонами обычная неприязнь к новым для меня литературным сочинениям, – призрак этот мною не забывался и не прощался. Я теснил себя как мог, но сил и средств, способных извлечь, погасить или для начала как-то перехитрить свое нелепое возмущение, – не находилось. А Сашка, разумеется, чуяла постоянно исходящий от меня – и на нее / к ней обращенный – утомительный, горестный и злобный гул, которому я никак не мог положить предел, противилась ему – и оттого сама все сильнее и сильнее уставала.

Между тем ключевое слово «призрак» постоянно вертелось у меня на языке, что и привело к маленькой неприятности.

В ходе одной из последних встреч с куратором я легкомысленно счел возможным показать себя – и попросил пояснить, как соотносятся с подлинной природой времени случаи т. н. паранормальные, напр., классические явления живым умерших в облике призраков/теней или, на жаргоне знатоков данного вопроса, «в тонком теле». Не являются ли эти феномены, эти пришельцы результатом «технического дефекта», повреждения временно́й плоти, допустим, случайного разрыва стенок темпоральных капсул?

В ответ куратор выразительно свел брови и прищурился, показывая, что покуда не может взять в толк, что, собственно, я подразумеваю. Мной уже было замечено, что в мало-мальски затруднительных случаях он считал своим долгом валять дурака и – я это весьма и весьма допускал – такое паясничанье входило в его обязанности.

–/…/ В людских головах (мне в очередной раз вспомнился пассаж, взятый у Шопенгауэра в переводе А.А. Фета; см. выше) закреплено традиционное представление о том, что́ есть время.

– Oh, yeah! – иронически-готовно откликнулся куратор, но я продолжил настаивать на своем.

Т. о. (частично передаю в изложении), свидание с теми, кто должен, по своей «биографии», находиться на ином темпоральном участке, молчаливо предполагает этот участок находящимся в «прошлом» или «будущем», – я старался пользоваться терминологией, предложенной Фондом. Тот, кто нам явился, допустим, на спиритическом сеансе – если только он не святой, не демон и не колдун, – отсутствует в условном настоящем, и стало быть, он или мертв, а значит из «прошлого», или еще не рожден и пришел из «будущего».

Куратор готовно, со всё усиливающейся частотой закивал, показывая, что ждет продолжения.
– А как в действительности?.. Ведь эти явления… в тонком теле… они постоянно отмечаются во все культурные эпохи. Разве они не могут быть, например, последствиями неудач при чьих-то ранних экспериментах?
Эту свою прикладную научно-фантастическую гипотезу я измыслил тут же, на месте, исключительно для поддержания разговора, не придав ей никакого значения. Оттого меня крайне удивило выраженное неудовольствие куратора. Физиономия его, как принято в таких случаях выражаться, – окаменела, притом далеко не метафорически: черты ее огрубели, а лучше сказать упростились; они вдруг утратили свойственные только им подробности линий; персональный куратор не то чтобы побледнел, но кожа на его лице стала в один цвет, т. е. лишилась оттенков. Я бы не узнал его в таком виде при случайной встрече. Мной наверняка было сказано нечто такое, чего от меня не ждали.

Нельзя сказать, чтобы я принадлежал к разряду храбрецов. Но при этом меня нисколько не испугал гнев назначенного мне Фондом персонального куратора. Поручение, ему данное, и самая должность его – в чем у меня сомнений не оставалось – носили характер экзекутивный, исполнительский. Ему велели поступить со мной так-то и так-то, сообщить мне то-то и то-то, но моя зависимость от него – бойкого, моложавого, хорошо говорящего по-русски англичанина Майка, – если она и вправду существовала, не шла ни в какое сравнение с той, в которой я находился от художницы-толстухи Маккензи, или хотя бы от проницающей меня дрожи опор железнодорожного моста над Вратами Адовыми, или, если уж на то пошло, – даже от взгляда красноплечего черного трупиала, подошедшего ко мне в Центральном парке. Я был вполне убежден, что персональный куратор в своем раздражении – о причинах которого я мог лишь догадываться – перебрал по очкам, и ни под каким видом он не решится превысить свои полномочия, да к тому же от его мнения – и настроения – все равно ничего не зависит. Мне было совершенно безразлично, кто он сам таков. Но, повторюсь, наши собеседования – в том виде, в каком они стали вестись, – меня тяготили. Мне опротивела их неторопливость, их едкая плавность, их взаимная вежливость – и это при полном беззвучии и немоте не только в коридорах, но и за окном; мертвая тишина стояла на видимом сквозь него участке острова Манхэттен – что предположительно было связано с изолирующими свойствами материалов, пошедшими на изготовление перегородок, окон и дверей в помещениях «Прометеевского Фонда».

Я не понимал, чего же еще от меня хотят.

А меня ждала Сашка Чумакова, которой я обещал, что мы скоро увидимся.

– Вы сами – наблюдали ? – произнес персональный куратор, с упором на последнее слово и не называя по имени то, о чем зашла у нас речь.

– Нет. – Я не обязан был говорить ему правду, если уж он сам ее не знал или только притворялся, что ему ничего не ведомо.

– Друзья, знакомые, которых вы давно и хорошо знаете и которым доверяете?

– Боюсь, мне до сих пор не представилось случая объясниться с кем бы то ни было по данному предмету, – я перешел на английский, чтобы в моих словах не возникало свойственного русскому смыслового разнобоя.
– Тогда эта ни на чем не основанная и вами не подтвержденная концепция, г-н Усов, не может стать и предметом нашего разговора, – не унимался персональный куратор. – Разве та религиозная доктрина, деноминация, к которой вы принадлежите, настаивает на вере в призраков? В этом случае спешу сообщить вам, если я этого еще не сделал, что наш Фонд уважает все религиозные доктрины без изъятия. Вы ведь подписывали документ, в котором подтверждается, что деятельность Фонда никак не противоречит основам вашего вероисповедания и ценностям, которым вы привержены?
Я сообразил, что моя ради красного словца предложенная тема относится к разряду не предусмотренных в деловой беседе со служащими Фонда – с просителями подобные штуки не обсуждают, да к тому же еще по их, просительскому, почину. Т. о., мною были проявлены известные неблагодарность и неуважительность, что едва не привело к своего рода перебранке с персональным куратором. То, о чем я нечувствительно заговорил, возможно, относилось ко внутренним делам Фонда, которые меня уж никак не касались. Да и знать я хотел совсем не то. Видимо, я не слишком удачно выразился, выстраивая этакий дипломатический словесный переход к тому, что меня действительно тревожило – и в чем разобраться самостоятельно я возможности не имел.

– /…/ Время чужое вокруг нас, – вдруг пробормотала Сашка, не закончив рассказ о внуке, сыне и подъеме коробки . – Чужое, отвратное. Да, Колька? Конечно, так всегда говорят, это же такой штамп, но если сейчас это правда, то что ж поделаешь? Колька? Это правда?

– Вокруг нас нет никакого времени. – Сашке пришлось тяжело, и мне надобно было ее выручать, отвлекать, утешать, но я почему-то затруднялся с ответом. – Никакого общего времени – нет, оно не там находится.

– А что, оно внутри нас? Как Царство Небесное?

Я сообщил Сашке о когда-то прочитанной ученой статье библейско-исторического содержания, откуда я узнал, что традиционный перевод известного изречения – ошибочен: на самом деле Учителем было сказано: «Царство Небесное среди вас, между вами».

Вот так и время – оно находится между нами.

– Красиво, но неправильно, – заявила Сашка.

Я и сам постоянно испытывал известные сомнения по этому поводу, но рассуждал «от противного».

Время, которое теоретически могло бы находиться внутри меня, всегда молчало, словно я наблюдал его из окна «Прометеевского Фонда», – молчало, не проявляя и не выказывая себя ни в чем – а иначе бы я еще в детстве обязательно поймал его на каком-либо неосторожном движении. Поэтому, скорее всего, этого внутреннего времени – не существовало вовсе. Но и время закапсулированное, время изученное и отчасти побежденное «Прометеевским Фондом», – время, внутри которого мы: люди, животные, растения – сидели каждый в своем «пузырьке», – оно также таилось и, за редкими исключениями, не показывалось нам на глаза. То, что мне до сих пор удалось подсмотреть, я полагал недостаточным – но где-то же надо ему быть?!
Как уж было сказано, сама возможность «вскрытия темпоральной капсулы» и, пускай ограниченного, манипулирования ее содержимым не удивила меня нимало. Я весьма допускал, что Устроителю и Владельцу этой необъятной коллекции/колонии пузырьков с шевелящейся начинкой, этого гигантского зоопарка, аквариума, вивариума, террариума – было все равно. Владелец контролировал/отмечал лишь возникновение каждого первоначального пузырька – и исчезновение его итоговой модификации. Т. е. Он управлял ситуацией на первом входе и на последнем выходе, но какие-то события в пузырьках промежуточных, равно и «взаимоотношения» этих пузырьков друг с другом, очевидно, пускались Им на самотек – и туда-то, в эти свободные от контроля зоны, и пробрались научные сотрудники «Прометеевского Фонда». Но их проникновение не причиняет Владельцу хлопот, ибо, во всяком случае, никакое из промежуточных событий не обладает способностью хоть как-нибудь воздействовать на конечный результат, когда – напомним – «содержимое темпоральной капсулы изымается, а сама капсула перестает быть», освобождая при этом место для чьей-то новой капсулы или просто бесследно исчезая.
/…/ – Колька, ты что молчишь? Задумался?

– Нет. Сколько раз я себя проверял, подлавливал, как у нас в школе говорили, пока не понял: я не думаю.

– А что ж ты делаешь вместо этого? – А.Ф. Чумакова мгновенно, как это было ей свойственно, развеселилась.

– Я мыслечувствую, Сашка. Ко мне приходят мыслечувства.

– Да. И я так. И это сложнее и больше.

– Еще бы.

– Колька, мне сегодня прямо на щеку присела божья коровка. Я ее на ладонь пересадила, прочла заклинание – и она как-то недоверчиво на меня посмотрела, но потом все-таки послушалась и улетела. Вот тогда я испытала мыслечувство.

– Какое именно?

– Дурацкое. Вот кто бы мне сказал: «Сашка-Сашка, улети на небко, там твои детки кушают котлетки…»

– Конфетки.
– Не-а, котлетки, «эН. Усов», – Сашка, очевидно, не забыла, какую подпись я проставлял под стихами, – котлетки. Когда меня и тебя этому заклинанию научили, котлетки были важнее конфеток. И божья коровка на небко к своим деткам за котлетками полетела. Зачем мы их всегда обманываем? Они нам верят, прилетают на небко – и видят, что там нет ни деток, ни котлеток.
– Не скажи, Чумакова! Этого мы с тобой знать не можем, а конфетки для деток всегда были интересней. Вот потому божья коровка сначала и удивилась, что ты ее деткам какие-то котлетки суешь, и была в нерешительности. Пока не сообразила, что это Сашкина случайная оговорка.

– А ты меня не обманываешь?..

– Насчет чего?

– …Когда ты заклинаешь меня улететь с тобой на небко, где наши детки, Колька и Сашка, ждут нас, кушают котлетки с конфетками. /…/ Я не тебе поверила – я себе поверила, но раз даже Колька то же самое говорит, что я и без тебя, давно, раньше, чем ты! – знала, значит, правда: пора лететь на небко. Ты всё выяснил, Колька? Только не дури меня; надо еще чего-то подождать? Или вообще ничего не получается? Или получается?

– Да; почти всё.

Мне действительно казалось, что подготовительный этап моей работы с «Прометеевским Фондом» близился к концу, но я не смог бы объяснить, какими признаками я руководствуюсь, приходя к подобным выводам. Т. с., проблематика сроков, естественное и потому грубоватое «когда?» мною даже косвенно не предлагалось к рассмотрению. Равно и персональный куратор, пускай только в качестве допустимого, не предлагал ничего, что позволительно было бы принять за ответ на этот незаданный вопрос.

«Не спрошено – не отвечено», – говаривала моя грайворонская тетка.
Меня почему-то не отпускали – или не пропускали дальше, – и я толком не понимал, зачем я прихожу к персональному куратору, зачем пью с ним то безвкусный жасминный чай, то грубый африканский кофе, то чрезмерное (для меня) количество спиртного. Но все же я не хотел бы вступать в конфронтацию – не с куратором, а с неизвестным мне высшим руководством Фонда. И, чтобы избежать этого, нельзя было злить куратора, который, неприязненно отзываясь обо мне в своих отчетах, мог, например, высказаться в пользу пересмотра наших отношений с Фондом. С дружбой у нас не прошло, но оставались приязнь и несомненное родство в понимании вещей – из разряда важнейших для успеха запущенного нами (?) процесса. Поэтому интересоваться чем-либо по собственному почину я должен был с осторожностью.
Между тем персональный куратор вел себя как ни в чем не бывало. Услышав мои сожаления по поводу кое-каких неловкостей, допущенных в недавнем разговоре, он вытаращился на меня с веселым изумлением, и за этим я не почуял притворства: куратор не помнил, что произошло, потому что с ним-то не произошло ничего.

– Не фантазируй, Ник. Ты слишком мало выпиваешь, и это вредно для здоровья. Надо себя беречь.

Я не успел отозваться на кураторскую шутку, как он тотчас же добавил, что русские, особенно из непьющих и малопьющих, невероятные любители фантастики; это его поразило в Москве – сколько у вас тогда выходило местной и переводной чепухи, fantasy и sci-fi; повсюду создавались какие-то клубы любителей фантастики, и эта фигня стоила довольно больших денег, вы ее покупали втридорога; эти наши – как там? – Моррисон и Шекли были знаменитыми русскими писателями вроде Евтушенко и Аксенова. Но, конечно, самыми знаменитыми русскими писателями были наши графоманы-романисты вроде Джона Голсуорси и здешних – Лондона, Драйзера, Хемингуэя, – его у вас называли «папа Хэм», – а меня в Москве научили стишку: «К литературе страсть имея, купил я том Хэмингуэя, но, видимо, дал маху я – не понял ни хэминхуя» , – Ник, признайся, что ты ни одного их опуса до конца не прочел, но у тебя возле книжного шкафа висела фотография «папы» с бородой и в свитере, и это потрясающе трогательно; скажи правду – висела?!

Я позволил себе возразить, напомнив персональному куратору, что все роды и виды произведений, которые позволительно числить за широко понимаемой «фантастикой», «готикой», есть порождение европейских литератур – и, чуть позднее, литературы американской. Это знает каждый школяр, это же общее место, не правда ли?

– Понятия не имею, – тотчас отозвался персональный куратор.

Но я решил не обращать внимания на его выходки.

– …«Фантастика» стала популярной в Европе и Америке задолго до того, как добралась до нас, так что степень ее здешней распространенности нельзя даже сравнить с ее положением в России; вы нас, в сущности, и научили ее читать. Вот мы и читаем. А кино?! О кино я уж не говорю…
– В общем, да, – подтвердил куратор. – Только читать ее правильно мы вас совсем не научили. Для нас это байка, чтиво́, – он перенес ударение на последний слог, чем офранцузил наше пренебрежительное-собирательное, но я не стал его поправлять. – У нас «фантастикой» увлекаются подростки, хулиганы-бедняки, сексуально ущeмленные неудачники, человеческие отбросы [55] , а у вас – все: ее обожают русские чекисты и русские интеллектуалы, русские сливки общества, русские бандиты – и даже такие, как ты, Ник. Я это знаю. И вы принимаете ее – всерьез. На обложке может быть напечатано крупным шрифтом, что это «библиотечка фантастики и приключений», намалеваны какие-нибудь дикие рожи с зубами вместо глаз и с глазами на ушах, и вы это все, конечно, видите, знаете, понимаете, но уже со второй страницы книга «фантастики» у вас превращается в какой-то документальный отчет с намеком! Слегка приукрашенный очевидцем – они всегда привирают – но в главном многое рассказывают, как было. Даже сегодня, Ник, сегодня! – ты не следишь, а я интересовался: больше всего денег платят у вас тем авторам, кто пишет фантастический noir, но дискретно направленный против «совка» и вашего имперского реванша. Потому что «фантастика» действует на вас по-прежнему. Не спорь. Ты же знаешь, что это правда. И для тебя самого – это правда.
Все складывалось как нельзя лучше, и разговор наш смещался в желательном для меня направлении.

Я признал, что особое отношение к «фантастике» в России, особое ее воздействие на нас, ее преломление в русском сознании – подмечены куратором безошибочно. И я сам, разумеется, не свободен от этого воздействия. Частично. Но если мы с ним все еще обсуждаем феномен времени, то бесконечные «хроноклазмы», которыми нашпигована «фантастическая» литература, ни в чем не вызывали моего к себе доверия. Эта область меня занимала с детства, и разобрался я в ней лучше известных писателей-фантастов с зубами вместо глаз.

Кроме одной вещи. «Хроноклазм» при темпоральном столкновении.

Персональный куратор приостановил свои выразительные гримасы, на быструю смену которых он был большой мастер.

– Допустим, некто, благодаря «Прометеевскому Фонду», получает возможность повторного… – я замешкался, – соприкосновения с… тем, кто находится… находился на ином темпоральном участке, а значит, их капсулы… одна из капсул… станет проницаемой для другой… другого, то сохраняется ли при этом возможность контактов обычных?

– Каких-каких? – переспросил куратор.

– Тех, которые происходили… вне… до обращения в «Прометеевский Фонд». Допустим, соприкосновение на ином темпоральном участке уже наступило, оно длится. Сохраняется ли при этом возможность… контакта индивидуумов… на прежнем… общем для них темпоральном участке?..

Персональный куратор помалкивал.

Я надеялся, что собеседник меня не поймет, посоветует не утомляться, и тогда мы отправимся с ним выпивать; была моя очередь; нынче я предложил бы ему отведать старинный русский коктейль «бомба» – коньяк пополам с шампанским; его предпочитали завсегдатаи наших ипподромов.

Но получилось иначе.

– Ага! – воскликнул персональный куратор. – Мы должны были бы объявить, что ты ни в коем случае не должен предпринимать таких попыток, Как полагается у знаменитого русского писателя Рэя Бредбери. Я-то думал, тебе все давно понятно. Ник. Относительно людей Силы Природы поддерживают временно́й баланс в виде феномена исключительно личного. У каждого свое время [56] , а всеобщее согласование времени – это древняя культурно-психологическая иллюзия, компромисс по взаимному согласию, Ник. Полезный для организма самообман. Просто люди постепенно приспособились, а не то человечество схватило бы хронический jetlаg с морской болезнью, и все бы только и делали, что непрерывно блевали.

– Ты же знаешь: ничто так легко не разрушается, как чувство времени, – продолжил куратор, когда мы вволю посмеялись. – Пару недель тебя подержат взаперти при искусственном свете или совсем без света – и ты уже толком не знаешь, день сейчас или ночь, сколько их, этих дней и ночей, прошло. А если ты сидишь взаперти не один, то обязательно начинаются споры: сейчас утро! Нет, сейчас вечер!.. Потому что не видно движения маятника: день – ночь, светло-темно. Стоит только лишить контрольную группу контактов с внешним миром, и довольно скоро их временно́е согласование друг с другом будет нарушено. Потому что общего для всех времени – нет. И наступает неразбериха.

Далее куратор сообщил, что – предположительно – общая масса темпоральной материи не является постоянной. Исследования, проводимые Фондом, показывают, что ее будто бы становится все меньше и меньше, тогда как людей – все больше и больше; парадокс, а?!

Но если, как он только что сказал, общего времени для нас – или у нас? – нет, то как этот парадокс надо понимать?

– Общего времени нет у людей , – поправил меня куратор. – Это – как очень личное дело каждого в о-очень секретной службе. Время – это не общедоступный воздух для дыхания, Ник. Оно надето на людей, словно хороший космический скафандр. В этом смысле любая темпоральная капсула для человека непроницаема – ни изнутри, ни снаружи. И ты не можешь ее снять. Но это не означает, что между отдельными скафандрами нет времени, что там – вакуум. Разве ты не заметил этого? Там своя… темпоральная атмосфера. И вот, наши говорят, она как-то… редеет или ее концентрация понижается. Или просто сокращается расстояние между капсулами? – Куратор изобразил крайнюю степень задумчивого недоумения, для чего пошли в ход не только физиономия, но также плечи и руки. – К сожалению, сведений об этом у нас недостаточно: за Силами Природы часто никак нельзя уследить. – И он подмигнул.

– Но ведь «Прометеевский Фонд» сумел с этим справиться?

– Как они объясняют, мы в состоянии проникнуть под оболочку только одной определенной капсулы зараз, и только при особых условиях. Все прочие твои капсулы остаются закрытыми. Понятно, их становится больше, но каждый до конца жизни находится в своем собственном, отведенном ему времени, и это состояние базовое. Оно не поддается нашим усилиям. И вообще, Ник, я культуролог.

Он, как водится, уклонялся в сторонние соображения, ускользал – но я не мог позволить ему в очередной раз меня околпачить.

– Да я же буду помнить, допустим, номер телефона… И могу позвонить…
Куратор неожиданно вскочил на ноги и, ловко принимая какие-то обезьяньи позы, громко запел с преувеличенным кавказским акцентом что-то вроде: « Бит можит, ти забила мой номэр тэлыфона, ну пиристан смияца и пазваны скарэй !..» Я с трудом удерживался, чтобы не запеть и не заплясать вместе с ним, для чего мне пришлось ухватиться за поручни канцелярского креслица, на которое меня усадили. Впрочем, слов я не знал, и мне пришлось бы сопровождать пение куратора мычанием или воем.
– Это замечательная песня, но я ее когда-то чуть не возненавидел, – сказал куратор, когда все успокоилось. – Ты ее тоже помнишь?

Ничего подобного я не помнил. Судя по всему, подразумевался какой-то образчик советской эстрады кавказского или, шире, – восточного – извода [57] . Во мне сбереглось лишь единственное подходящее имя – некоего Рашида Бейбутова, да и то благодаря нашей соседке по коммунальному жилью Иде. По нескольку раз на день она, возясь у своей керосинки, запевала – столь же внезапно, что и мой куратор, – пронзительным истошным голосом: «Ах, эта родинка меня с ума свела-а-а!..», чем вызывала крайнее раздражение моей бабки, что хозяйничала неподалеку.
– О-о, вы не любите Бэйбутова?! – изумлялась Ида. – Извините, но я его обожаю.
Куратор был в своем репертуаре. Но меня насторожил – даже, скорее, ужаснул – мой собственный отклик на эту, пускай несколько экстравагантную, но по внешности безобидную кураторскую выходку. Получалось, что я был не в состоянии верно оценить – что же такое творится со мной при посещениях «Прометеевского Фонда», где поначалу всё мне казалось таким умиротворяющим. Чрезмерного значения произошедшему придавать не следовало, но и задерживаться здесь без крайней необходимости – пользы не приносило.

Я счел за лучшее промолчать, а между тем куратор со смехом рассказывал, что по приезде в Москву ему пришлось прожить сколько-то недель в общежитии для аспирантов. Комнату гостю отвели, разумеется, отдельную, но за стеной у него обитала не то старшая дежурная, не то, м. б., комендант – одинокая дама средних лет, которая ежедневно часами слушала запись восточной песенки о телефонном звонке и громко, с большим чувством ей подпевала. В результате куратор, сам того не желая, затвердил эту нехитрую лирику…

– …И она так и осталась торчать у меня в голове…

– А у меня не выходит из головы то, о чем я тебя спросил.

– Знаешь, когда я уже готовился к московскому диплому, нам устроили интересный экзамен: проверку, действительно ли мы понимаем русские литературные тексты, особенно в поэзии. У нас был чудесный преподаватель. Он продиктовал нам две строчки из Батюшкова: «О память сердца! Ты сильней/рассудка памяти печальной…» – и попросил нас разобрать, что имеется в виду, кто тут сильнее – сердце, память или рассудок [58] . Не волнуйся. Твой вопрос решится сам собой.
Мне хотелось выдать ему что-нибудь вроде “I see your point” или иное подобное речение из репертуара моего доброго старого приятеля Джорджа Донована, по которому я успел соскучиться; но в контексте нашей нынешней беседы это неизбежно прозвучало бы как «а пошел ты куда подальше» [59] . Поэтому я попросил прощения за свою непонятливость.
Кое-какие из наших разговоров существуют в виде аудиозаписи, которую я решался незаметно вести, если мы с куратором оказывались вне пределов его кабинета, – прочие я воспроизвожу здесь по памяти. Несмотря на известную их сумбурность, продолжительность и странность – сам-то я ничего странного в них не находил и употребляю прилагательное «странный» по соображениям ложной (в значении – «лживой») вежливости, пытаясь встать на точку зрения тех, кому попадутся на глаза мои заметки, – изо всех этих разговоров я ухитрился вынести то, что было для меня единственно важным – и подтверждало мои всегдашние ощущения, в совершенной правильности которых я и без того был убежден: моя Сашка Чумакова находилась и находится в пределах постижимых и достижимых , в пределах, т. с., технически доступных. (Кстати, столь же верным оказалось и мое чувство неисчезновения Кати; но ее положение разнится от положения Сашкиного в том, что по некоторым причинам, связанным с явлениями, которые мой собеседник определял как «природные», она не может быть про/от/пущена ко мне, как это должно было произойти с Сашкой.)

Для подписания предварительного соглашения о намерениях с Prometheus Fund мне предстояли встречи с юристами. Я позвонил по указанному в документации телефону – и секретарша с добродушнейшими, почти материнскими и вместе достаточно романтическими, несомненно латиноамериканскими в своей основе, интонациями, издавая какие-то смешные ойки-айки, сетуя таким образом на плотность и даже неполную определенность графика встреч моего адвоката – некоей Маргарет Глейзер, которую она именовала просто Магги, – и при этом разок назвав меня dear, но тут же перейдя на Mr. Oussoff, назначила час и число, легко меня устроившее: 4 сентября 2007 года.

В этот день я посетил нью-йоркское отделение адвокатской фирмы «Саймон и Глейзер», расположенное на пересечении Мэдисон и 48-й улицы.

Пройдя очередной превосходный манхэттенский вестибюль, весь выложенный ореховыми лоснящимися квадратами, я очутился в довольно тесной прихожей, уставленной вдоль стен полудюжиной пластмассовых стульев. За высокой конторкой сидела перед старомодным компьютерным экраном дама-секретарь, чья внешность оказалась в точности таковой, как сулил мне голос из телефонной трубки. Меня быстро определили, записали и усадили дожидаться г-жи Глейзер, вышедшей, как было сказано, купить провизии на обед. Прочие клиенты – их было всего человека три-четыре, не более – пользовались услугами иных здешних адвокатов: немолодого, моих лет, высокого господина с раздраженно-юмористической гримасой на физиономии, порожденной, видимо, не отношением его к тем или иным событиям, но, скорее, особенной, не зависящей от настроения владельца конфигурацией лицевой мускулатуры. Второй был похож на таможенника в средних чинах. Они, поочередно заглядывая в прихожую, достаточно споро разобрали своих людей – и я остался один на один с очаровательной кругленькой секретаршей; она дружески на меня посматривала и строила сочувствующие рожицы. Наконец наружная дверь в прихожую отворилась. Вошла грузная особа в какой-то вытянутой шерстяной епанче, с простонародными, несколько отечными, выражено диабетическими чертами, лишенными даже обыкновенных для здешних мест и, казалось бы, подобающих ее занятиям и положению признаков благообразия. Вошедшая, по всей вероятности, не пользовалась ни увлажняющими, ни питательными кремами; она не сочла нужным потратиться на услуги косметолога, который удалил бы с ее щек и висков многочисленные мелкие бородавки. Впрочем, она красила губы какой-то нелепого цвета помадой, а короткие ее черные с сединой волосы были подвергнуты процедуре, которая в нашем детстве называлась «шестимесячной завивкой». На правой руке у женщины висела полиэтиленовая торбочка с надписью “Thank you!”, откуда исходил запах острой уксусно-соевой приправы.

Особа эта, переваливаясь, подошла к самому барьеру конторки и, оборотясь к сияющей секретарше (по имени Глория), без слов, легкомысленным и не слишком идущим к ней движением нижней части лица как бы осведомилась: дожидается ли ее кто-нибудь.

– Да вот только господин Усов, – отозвалась Глория.

– Что ж, хорошо (ok then)! – достаточно громко, но изумительно сладкозвучным, светским, интеллигентным и, главное, обезоруживающе доброжелательным голосом произнесла несомненная г-жа Глейзер. – Господин Усов, у меня был сегодня трудный денек (ее английский относился к разряду т. н. гарвардского). Чтобы мы с вами смогли плодотворно побеседовать – а это требует внимания, – я обязательно должна принять пищу.

С этими словами г-жа Глейзер слегка попятилась, чтобы освободить мне путь в направлении ее кабинета, и, отложив свой мешок с провизией на ближайший стул, жестом указала – куда именно следует нам шагнуть. Обширный стол с плоским 18-инчевым экраном, видимо, купленным совсем недавно, – оказался умеренно заваленным бумагами и заставленным несколькими картонными адвокатскими папками-«портфолио» с дюжиной отделений, откуда эти бумаги, несомненно, были извлечены. На столе разместились также старинная картотека-вертушка с адресами и фотографический снимок в овальной, черной кожи рамке. На фотографии, как я смог впоследствии разобрать, были запечатлены двое детей, мальчик и девочка, в возрасте от восьми до десяти лет – то ли весьма поздние дети, то ли внуки г-жи Глейзер. К стенам прикреплялись деревянные полки, большая часть которых была заставлена переплетенными в красно-коричневые обложки сборниками законоположений, инструктивных материалов и комментариев по вопросам иммиграции и натурализации. Хозяйка кабинета вновь выглянула в прихожую, чтобы забрать оттуда вожделенный обед. Это были три – мал мала меньше – пенопластовых коробка, несомненно, из японской кухмистерской. Расположив их в нужной последовательности, г-жа Глейзер сказала:

– Вам предстоит выбрать из двух возможностей, господин Усов. Поскольку нашему разговору необходимо должен предшествовать просмотр определенного числа документов, которые будут вам сейчас же вручены, вы можете это делать сидя здесь либо – в комнате у Глории. Я попрошу ее приготовить вам кофе, а также выдать бумагу и перо, чтобы вы могли по ходу чтения делать те или иные заметки. Это поможет вам поставить передо мной вопросы, которые у вас, вероятно, возникнут. Если же вы останетесь в кабинете, то будете вправе задавать мне свои вопросы по мере их возникновения. Я сознаю, что заставила вас ждать, поэтому мой обед не может быть основанием для дальнейшей задержки. Однако, обедая в одиночестве, я освобожусь для вас значительно быстрее – и смогу предложить вам ответы с большей обстоятельностью.

Я выбрал первое, т. е. кофе в комнате Глории.

– Очень хорошо, господин Усов, – одобрила мое решение г-жа Глейзер. – На каком языке вы предпочли бы получить ваши документы?
Я высказал желание ознакомиться как с английской, так и с русской версиями. И это мое решение было одобрено. Затем г-жа Глейзер извлекла из правосторонней тумбы стола шесть канцелярских конвертов отличного качества, запечатанных клейкой лентой. На трех из них стояло сделанное от руки черным фломастером надписание: RUS, a на трех иных – ENG. Помимо этого, конверты каждой из языковых групп были пронумерованы – от первого до третьего. Мне было дано понять, что для успеха сегодняшней нашей встречи следует изучить содержимое конверта (конвертов) за номером первым, а всеми прочими заниматься дома, готовясь ко встрече будущей, окончательной, в ходе которой будут даны необходимые практические рекомендации, предложены на подпись итоговые соглашения/обязательства и т. п.
– Прежде чем вы начнете работать с документами, г-н Усов, а я займусь своим обедом, который мне, скорее всего, придется попросить подогреть, нам необходимо определить основу наших взаимоотношений. Я бы хотела, чтобы вы уделили тому, что я сейчас сообщу вам, достаточно внимания. Если что-нибудь из того, что вы услышите, покажется вам не до конца понятным, я дам вам необходимые пояснения, но не в процессе изложения, а по его окончании. Так мы сведем к минимуму могущие возникнуть неясности. Не желаете ли вы воспользоваться блокнотом? – Мне были предложены ручка и непочатая склейка желтоватых листков «для заметок», но я решил покуда обойтись без них: возня с конспектированием меня бы только отвлекала. Впрочем, рыская по карманам, будто бы в поисках собственной, более привычной мне ручки, я без хлопот смог включить звукозапись – это придавало мне храбрости (устройство таилось в наружном кармашке, и в последние месяцы я не расставался с ним – так иные, я слышал, не расстаются с оружием).

– Вы не являетесь моим клиентом, г-н Усов, – уведомила меня г-жа Глейзер. – Таковым является «Прометеевский Фонд». Я сотрудничаю с вами по поручению моего клиента, а поскольку вы, в свою очередь, состоите клиентом Фонда, я предоставлю вам только те услуги, о которых в отношении вас просил мой клиент. Это обстоятельство предполагает, что, если какие-либо формы нашего сотрудничества или те принципы, которыми это сотрудничество обусловлено, покажутся вам неприемлемыми или неисполнимыми, вам предстоит обсуждать все это не со мной. Я не смогу ответить ни на какие ваши вопросы, если они будут касаться причин, по которым вам предлагается поступить так или иначе. Я не стану обсуждать эти причины. Я также не смогу изменить ничего в предложенном вам порядке и последовательности определенных действий.

Я подтвердил, что все услышанное представляется мне внятным. Кивнув, г-жа Глейзер указала по телефону Глории нацедить для меня свежий кофе из фильтровальной машинки, дать дополнительные принадлежности для письма (побольше бумаги) – и усадить в прихожей за маленький столик у самой вешалки. Только после этого она открыла самый объемный из своих обеденных коробков. В нем, судя по всему, находилась курятина с черными грибами, отчасти уже простывшая. Однако г-жа Глейзер отказалась от разогревания пищи в микроволновой печи, также замеченной мною в прихожей. Перемешав кушанье пластмассовыми вилкой и ножом, она принялась за еду.

Я же перебрался на свое место, устроенное для меня Глорией, пригубил подслащенный сахарином и забеленный миндальным молоком жидковатый кофе – и распечатал конверт 1.

Открывая этот конверт, я тем самым свидетельствую и подтверждаю, что добровольно и по собственной инициативе принял решение обратиться в международный благотворительный Центр по изучению и развитию методики правозащитной деятельности Prometheus Fund / «Прометеевский Фонд» с просьбой оказать мне все возможную поддержку в деле восстановления моих неотъемлемых прав, которые были сознательно нарушены при обстоятельствах, никоим образом не зависящих от моей воли, без моего ведома или в какой бы то ни было форме выраженного согласия поступиться этими правами (отказаться от них.).

Открывая этот конверт, я также свидетельствую и подтверждаю, что добровольно и по собственной инициативе обратился к авторизованному представителю международного благотворительного Центра по изучению и развитию методики правозащитной деятельности Prometheus Fund / «Прометеевский Фонд» с просьбой представить случай нарушения моих прав на рассмотрение экспертной комиссии указанной организации, с тем чтобы по рассмотрении его он мог быть представлен Совету этой организации, каковой имеет эксклюзивные полномочия на принятие решений касательно возможности осуществления мер по восстановлению моих нарушенных прав, в том случае если эти права относятся к категории / категориям прав человека, контролем за нарушением которых занимается данная международная правозащитная организация. Мне также известно, что факт вручения мне данного конверта одним из авторизованных и конфирмизированных [60] юристов, представляющих данную международную правозащитную организацию, является прямым и единственно предусмотренным подтверждением того, что случай нарушения моих неотъемлемых прав был всесторонне рассмотрен Советом данной организации, признан имевшим место, подтвержден в качестве относящегося к одной из категорий прав человека, которыми преимущественно занимается данная организация, в связи с чем Советом данной организации было принято решение оказать мне необходимую помощь в восстановлении моих нарушенных прав. Своим согласием на принятие от упомянутых юристов данного конверта я свидетельствую и подтверждаю: свое полное и недвусмысленное согласие на принятие данной организацией всех тех стандартных мер (методик, контактов с иными организациями и институциями, частными лицами, а также прочих практических шагов), каковые обыкновенно применялись и применяются с целью восстановления упомянутой категории прав человека; свое полное и недвусмысленное согласие на предоставление данной организации всех тех сведений, которые могут ей потребоваться для восстановления моих нарушенных прав; свое полное и недвусмысленное согласие беспрекословно следовать всем без исключения указаниям, которые мне могут быть даны представителями данной организации в ходе их действий с целью добиться как восстановления моих прав, так и соблюдения при этом всех правил и установлений, которыми руководствуется данная организация в своей работе, равно и соответствующих гражданских законов страны/стран, в пределах которой/которых действует данная организация, причем защита и восстановление моих нарушенных прав ни при каких условиях не могут вступать в противоречие с правилами и установлениями данной организации и /или получать преимущество перед этими правилами и установлениями.

Открывая этот конверт, я также свидетельствую и подтверждаю, что юристом, вручившим мне данный конверт, были исчерпывающе пояснены все без исключения условия, на которых мне могут быть предоставлены искомые защита и восстановление моих нарушенных прав, вся последовательность действий, которые предстоит проделать мне в рамках тех мер, которые, в свою очередь, предпримут как собственно данная организация и ее авторизованные и конфирмизированные (полномочные) представители, так и те лица и учреждения, к которым данная организация и ее представители обратятся в процессе восстановления моих нарушенных прав; мне также были даны ответы на все заданные мною вопросы в той мере, в какой они касались предмета моего добровольного обращения за помощью в международный благотворительный Центр по изучению и развитию методики правозащитной деятельности Pro-metheus Fund / «Прометеевский Фонд».

В конвертах, кроме собственно документов, нашлось и несколько брошюр-приложений: пояснительных/вводных материалов, связанных с Фондом; эти брошюры мне было позволено взять с собой. Здесь я привожу из них кое-какие, привлекшие мое внимание выдержки в качестве дополнения к тому, что так или иначе ранее высказывалось персональным куратором (см. выше). Например:

/…/ Типичной формой нарушений всего комплекса прав человека из числа этих последних, как мы только что видели, является смерть от болезней и старости. При ближайшем рассмотрении часто оказывается, что, если бы права человека в сфере получения медицинского обслуживания не были бы нарушены, этого окончательного, необратимого нарушения, т. е. смерти, можно было бы избежать. Особняком стоит насильственная смерть, когда права человека нарушаются вследствие каких-либо природных катаклизмов. Этот род насильственной смерти в корне отличается от лишения жизни в ходе военных действий, от рук преступников и по приговору суда. Зачастую трудно, а подчас и невозможно строго определить различие между нарушающими права действиями человеческих организаций и институций и действиями природными и в особенности в распределении степени вины тех или иных сил/факторов, ответственных за наступление необратимой фазы нарушения прав человека. Важно помнить, что некоторые явления и силы, нарушающие права человека, еще недавно считались непобедимыми, неустранимыми, коренящимися в самой природе вещей и потому в принципе не могущими быть отнесенными к рассматриваемому нами феномену/феноменам. Так, нарушение неотъемлемого права человека на выбор пола относили к области т. н. законов природы, почему и по сей день в консервативной среде массовые операции по осуществлению этого права рассматриваются как нечто предосудительное. Это же можно сказать и о восстановлении прав человека на выбор черт лица и особенностей телосложения. Итак, по мере расширения возможностей человечества оно открывает для себя всё новые и новые неотъемлемые и законные права, прежде словно бы и не существовавшие, нарушение которых неправомерно относили к «законам природы».

Покуда я просматривал и пролистывал все врученное, меня не беспокоили, но, когда дело дошло до формуляров с договорными пунктами – таковых было несколько, – секретарша Глория, понимающе улыбаясь, а иногда – почти кокетливо поджимая веки, то и дело выходила из-за конторки – и легчайшим прикосновением узкого, покрытого полупрозрачным шоколадно-малиновым лаком ноготка на мизинце указывала, где и как именно (полностью или инициалами) мне следует расписаться.

Наш последующий разговор с адвокатом носил исключительно деловой характер. Оказалось, что для осуществления моего права на приглашение , реализацию которого берет на себя «Прометеевский Фонд», само приглашаемое лицо должно, в соответствии с нашими законами, обладать определенным, юридически предусмотренным статусом. Подготовкой и оформлением этого статуса заранее должна будет заняться г-жа Глейзер. В противном случае, пояснила она, приглашенное лицо неизбежно очутилось бы в ситуации “out of status” [61] , и, таким образом, могло рассматриваться властями как “smuggling” [62] или “illegal immigrant”.

– Наш клиент уведомляет, что приглашаемое лицо, о котором вы ходатайствовали, в настоящий момент не располагает необходимыми документами, которые позволили бы ему законно находиться на территории Штатов, и не обладает финансовыми или иными возможностями для самостоятельного урегулирования возникшей у него проблемы. Поэтому в первую очередь мы должны обеспечить восстановление утраченных документов.

Здесь я чуть было не перебил г-жу Глейзер – и не какой-либо связной репликой, безразлично, уместной или не слишком, – но громким, самопроизвольно исторгнутым восклицанием на манер «А-га-а!». Восклицание это призвано было подавить/подменить собой произнесение вслух вопроса, который занимал меня, чуть только я принялся за чтение упомянутых здесь юридических бумаг, а тем более – после услышанных мною пояснений: я желал бы понять, что́ именно известно г-же Глейзер о сути приглашения, которое взялся организовать ее клиент?

Вопрос был глупый, макабрически смешной – и к тому же чрезвычайно легкий для ответа: ничего. Не существовало ни малейших поводов для сомнений в том, что г-жа Глейзер ничего не знала и не любопытствовала узнать о характере деятельности «Прометеевского Фонда». Иначе и быть не могло. К тому же я был осведомлен, что́ подразумевается под «восстановлением документов»: лет 10–15 тому назад эта – новая тогда – услуга стоила относительно недорого, и, по рассказам Кати, множество наших компатриотов таким образом «восстанавливали» свои дипломы об окончании медицинских факультетов. Когда я услышал о «восстановленных» документах для приглашённой – для моей Сашки Чумаковой, мне стало не по себе, впрочем, безо всякого на то основания: сказанное было достаточно внятным и разумным – а при всем при том меня все же швырнуло рывком вперед, как если бы мне пришлось резко затормозить.

Г-жа Глейзер нахмурилась и, переждав сколько-то мгновений, продолжила:

– Когда мы закончим наш сегодняшний разговор, г-н Усов, вам надо будет заполнить еще одну краткую анкету с указанием полного имени приглашаемого лица и некоторых других данных, если они вам известны. Ее мы отправим в одно из бюро по восстановлению утраченных документов. В Российской Федерации, на Украине, а может быть, в Таджикистане или в… э-э-э… Республике Молдова…

Я вновь едва удержался от того, чтобы не хмыкнуть, но г-жа Глейзер осадила меня взглядом и довольно сердито перебросила – одну за другой – две карточки на адресной вертушке.

– …с которыми мы сотрудничаем на территории бывшего СССР. Они восстановят паспорт и всё прочее.

– Можно будет оформить гостевую визу на полгода! – закричал я, потому что больше не владел собой. – А потом обратиться за «зеленой карточкой»!

– Боюсь, что нет, – тихо и миролюбиво возразила г-жа Глейзер. – Обязательным требованием нашего клиента является получение приглашенным лицом статуса постоянного жителя. И я, как адвокат, вполне понимаю, на чем основано такое требование. Вы, конечно, согласитесь, что в отношениях людей между собой ни за что ручаться нельзя. У приглашенного лица – и, следовательно, у нашего клиента – должна иметься гарантия, что в случае, если лицо приглашающее по каким угодно причинам в одностороннем порядке прервет отношения с лицом приглашенным или, во всяком случае, не сможет или не пожелает больше содержать его, то приглашенное лицо будет вправе рассчитывать на какую-либо работу, социальные выплаты и тому подобное. Мой клиент не считает разрыв отношений между приглашенным и приглашающим достаточным основанием для того, чтобы вынудить приглашенное лицо возвратиться в то место, откуда оно прибыло по приглашению. Это было бы очевидным нарушением его человеческих прав.

Я выразил полное понимание и согласие.
– Но тем не менее, – подчеркнула г-жа Глейзер, – заранее предупреждаю вас, господин Усов, что в случае возникновения таких причин, которые мой клиент сочтет достаточными и оправданными, визит может быть прерван им в любой момент. Уверена, вы обсуждали этот предмет с представителями моего клиента. Среди причин, могущих привести к аннулированию нашего договора, я обращаю ваше внимание на те, что находятся в зависимости от состояния здоровья всех и каждого из заинтересованных лиц, непосредственно связанных с данным приглашением, а именно – приглашающего и приглашенного. Руководство Фонда, чьи интересы я представляю, обязалось заблаговременно во избежание непредсказуемой ситуации позаботиться о том, чтобы приглашенное лицо в случае серьезной угрозы его здоровью или здоровью приглашающей стороны было немедленно отозвано – без предварительного уведомления, что особо оговаривается в контракте, который вам предстоит подписать. Вам также предстоит пройти медицинское обследование.
Нельзя сказать, будто бы я вполне понимал, чем все сказанное может для нас обернуться на практике. Но я и не вдавался в подробности, которые, если отнестись к ним всерьез, могли показаться довольно диковинными. Это было ни к чему. Слова г-жи Глейзер просто-напросто означали, что нашe формальное соглашение с Фондом, – как и любое другое соглашение между слабым и сильным, этим же сильным составленное и предложенное слабому на подпись, – будет содержать необходимое число оговорок, чтобы свести на нет любую попытку слабого получить обещанное бесповоротно, безусловно и наверняка. За свою североамериканскую жизнь я уже успел подписать великое множество документов, не читая в них не только мелкий, но и крупный шрифт, поскольку давно уже не обманывался поисками гарантий того, что обещанное у меня под тем или иным предлогом не отнимут. Ничего подобного там не было и быть не могло. В сущности, никаких договоров/контрактов можно было не заключать. Мне они, во всяком случае, были ни к чему. Они требовались сильному: для тех или иных, скорее всего – третьестепенных – бюрократических , как раньше выражались, целей, для какой-то бумажной волокиты , как выражались и того раньше.

Я не сомневался в том, что мою Сашку – пригласят. И, если я стану вести себя благоразумно, предсказуемо, продемонстрирую готовность к сотрудничеству и смогу избежать любых проявлений агрессии, ее со мною – оставят. Нас не тронут до тех пор, пока не изменится неведомое мне общее положение вещей .

Подписать? Разумеется, я подпишу.
Но это не означает, будто бы я, со своей стороны, намерен безропотно следовать каким угодно договорным пунктам. Если сильные вдруг обмишурятся и неведомое мне общее положение самую чуть накренится в мою пользу – чего я уж как-нибудь постараюсь не пропустить, – при самомалейшей к тому возможности мы с Сашкой управимся и с адвокатской конторой, и с «Прометеевским Фондом», и со всеми его кураторами. И тогда нам будет не обязательно знать, в чем же состояло это самое положение вещей , раз уж мы исхитрились подловить его на сломе, на какой-нибудь досадной неполадке, – и оно изменилось , да только не совсем так, как предполагали наши победители.
Г-жа Глейзер перешла к следующему пункту.

– Обычный процесс получения статуса для вашей категории приглашенных в теперешних обстоятельствах не может длиться менее года. Требованием нашего клиента является ускоренный процесс, с чем вы, я полагаю, солидарны. Здесь мы с вами касаемся вопроса о денежном вознаграждении. Как вам известно, мои услуги целиком покрываются «Прометеевским Фондом». Но это касается исключительно той работы, которая выполняется мною, собственно нашей компанией. Однако для успешного выполнения этой работы нам приходится прибегать к услугам иных лиц и организаций. Я объясню вам ситуацию на примере, г-н Усов. Прежде чем я стала заниматься иммиграцией, мне довелось поработать в юридической компании, которая специализировалась на делах по налогообложению. Среди моих тогдашних клиентов был превосходный стоматолог, которого нам удалось избавить от разного рода трудностей и очень больших расходов. Я и по сей день являюсь его пациентом, но плачу лишь то, что причитается его ассистентке, и, конечно, покрываю затраты на техническую лабораторию, которая изготовляет коронки и тому подобные аксессуары. Так и в вашем случае: по поручению моего клиента сообщаю, что частичная оплата расходов на восстановление документов и на реализацию ускоренного процесса получения статуса возлагается на вас.

Это, признаться, стало для меня неожиданностью. Разумеется, я допускал (а признаться, и ждал этого), что Фонд подготовит для меня какую-нибудь хитроумную ловушку, подвох или хотя бы подначку, проверку на вшивость, но – не из области денежной. И без того в последние месяцы я экономил чуть ли не каждый цент, поскольку всё, чем я располагал, теперь до́лжно было распределить на двоих. До получения прав на медицинскую страховку по возрасту мне оставалось без малого два года, а до начала старческих выплат должно было пройти и вовсе шесть, а то и семь лет, если не последовать совету, данному Миленой, и не обернуться инвалидом. При всех условиях не исключалось, что их, эти годы, придется каким-то образом прожить – и уже не одному. Прожить, но непременно при первой возможности удалясь – хотя бы в захолустные, зато доступные, в полутора-двух часах езды от Манхэттена, пригороды, потому что я не хотел показывать мою Сашку знакомым – а правду сказать, никому и нигде. Пройтись – и домой. Я не сомневался: Сашка оставит меня, чуть только осмотрится и обживется. Моя уверенность основывалась на том, что перед ней предстанет уже не таинственный иностранец, а прежний, но только очень старый Колька Усов. Тому имелись веские доказательства. Что-то произошло с моим физическим естеством, и Колька Усов, который совсем недавно не жил нигде, – теперь поселился во мне, и я вновь заходил его походкой, заговорил его словами на его языке, отчего у меня – я даже смог заметить это в зеркале – предательски изменилось, казалось бы, давно утвержденное соотношение лицевых мышц, заведующих губами и щеками. Впервые за два – а то и больше! – последних десятилетия случайно встреченные на улице или в магазине незнакомые компатриоты стали безошибочно обращаться ко мне по-русски, даже не затрудняясь вопросом, понимаю ли я их. Если встречные были мне особенно отвратительны, я либо делал вид, что не отношу их тарабарщину к себе и потому никак не реагирую, либо пожимал плечами и улыбался; но – я это видел! – мне не верили. Иначе и быть не могло, т. к. и сам я постоянно ловился на произнесенных мною вслух, пускай практически беззвучно, Колькиных репликах и комментариях, по преимуществу на юношеский матерный манер, – и в автомобиле, и на прогулках, и даже в толпе прохожих, где меня легко могли выследить и разоблачить. Оставался единственный выход – затаиться. При этом ни на какую работу за пределами Нью-Йорка я, разумеется, не рассчитывал, а затаиться возможно было, лишь без предупреждения покинув город. Мой предварительный план обороны с последующим неожиданным отступлением предусматривал три – от силы четыре – календарных месяца, отпущенных на пребывание у меня в Астории, покуда Сашка не придет в себя; в эти-то дни мы с ней продолжим нашу обычную прогулку по набережной реки Гарлемки, впадающей в реку Восточную. А затем (под предлогом поиска более подходящей квартиры) – переезд, например, в ближние области Нью-Джерси, откуда я продолжал бы по необходимости ездить в редакцию.

Но, правду сказать, все это представлялось мне полумерами.

Для настоящего, безвозвратного, полноценного, истинного побега моих накоплений было слишком мало. А теперь их оказывалось и того меньше.
Мне предложили на подпись соответствующее обязательство-вексель на сумму в 12 тыс. долларов. В обеспечение его я выдал г-же Глейзер три чека по 4 тыс. долларов каждый: как было сказано, первые два будут предъявлены к оплате понедельно, а третий – через месяц после реализации моего права на приглашение.
– А как поступил бы Фонд, окажись я неплатежеспособным? – поинтересовался я в ходе последней (тогда я, впрочем, не знал, что она станет последней – всё дальнейшее мы обсуждали по телефону) встречи с персональным куратором.

Сперва я не намерен был касаться обстоятельств, связанных с моим посещением адвокатской конторы, прекрасно понимая, что куратор и без того достаточно о них осведомлен. Но, когда меня встретили будто бы в полном неведении касательно произошедшего, я не стал тратить силы на притворство.

– Ты ведь знаешь, что мы руководствуемся совсем иными критериями, далекими от получения прибыли, – без запинки, хотя и с манерной ленцой откликнулся куратор. – Строго говоря, федеральные законы требуют, чтобы у приглашающей стороны было на что содержать приглашенного. А ведь мы благотворительный фонд, помнишь? Если бы у тебя не нашлось чем расплатиться, вся доступная помощь была бы тебе оказана. Но только ты же не заявил «хайке» [63] , что тебе нечем платить.

Я узнал, что, если бы такое заявление было мной сделано, г-жа Глейзер, попросив меня подписать соответствующую случаю формальную просьбу, передала бы ее Фонду, где, контрассигнованная куратором, а затем утвержденная его начальством, она было бы почти автоматически удовлетворена.

– Но я не заявил, а?
– Не заявил, – развел руками персональный куратор.
До сих пор в этих записках не говорилось напрямую об одном крайне существенном для меня обстоятельстве: я по преимуществу не был в состоянии оценить / не знал, верно ли толкую бо́льшую часть действий сотрудников Фонда, которые ими в отношении меня предпринимались – или, напротив, не предпринимались. К примеру, я так и не взял в толк, почему мне было позволено без спросу вести аудиозапись наших бесед? Я никак не могу допустить, чтобы мои действия не фиксировались приборами и вне пределов помещений Фонда.

Издавна, почти с самого начала жизнедеятельности подмененного Кольки Усова, он/я без сколько-нибудь заметного внутреннего сопротивления, автоматически отбрасывал от себя – и легко забывал – любые загадочные, а хоть бы и жизненно важные вопросы, если только они не имели настоящего, прямого до нас касательства – т. е. не устремлялись разом и ко мне, Кольке Усову, и к моей Сашке Чумаковой. Все прочие вопросы могли разрешаться хоть так хоть сяк: ad hoc, по усмотрению вышестоящих Сил Природы (оборот, позаимствованный мною в бумагах «Прометеевского Фонда»). Мне было все равно. Так продолжалось множество лет. Даже не упомню толком, когда это я допускал себя до возникновения, а тем более – до осознания интереса к второстепенному.

Но в происходящем вокруг моего дела, ведомого Фондом, по самой его сути не должно было присутствовать ничего второстепенного, несущественного для Кольки Усова и Сашки Чумаковой. Поэтому я и прислушивался ко всякому слову фондовских кураторов и адвокатов, замерял промежутки между этими словами, так и сяк примерялся к ним, оценивал интонационные составляющие, и проч., и проч. Как следствие этого, мною владело непреходящее гневливое беспокойство. Я находился в состоянии судорожной готовности – этой словесной формулой именовали подобное моему расположение духа в одной из когда-то прочитанных книг по психологии животных.

Зачем надо было им выманить и прикарманить жалкие мои – вернее, унаследованные от Кати – сбережения?

Неужто правда была от них скрыта?

В настоящем случае правда состояла в том, что, потребуй они от меня втрое больше – или всё, что лежало на нашем счету, – я бы выдал им это всё без оглядки, сказал: «Сдачи не надо» (как хмельной щедрый грузин из анекдота моей юности [64] ), вежливо поклонился – и ушел, забыв на столе предложенную адвокатом расписку.
В чем же тогда состояло испытание, которому подверг меня напоследок «Прометеевский Фонд»?
/…/ – Точно. Ты не заявил. Потому что у тебя есть кое-какие деньги. Вот ты и не заявил…

– …Потому что не знал, что такая возможность существует. Мне придется трудно без этих денег. Ты ведь меня не предупредил.

– Насчет чего?

– Насчет оплаты.

Выше было уже сказано, что в помещениях «Прометеевского Фонда» мне никак не удавалось достаточно сосредоточить взгляд и детально изучить черты лица и мимику моих собеседников. Поле зрения мягко, ажурными наплывами застилало, словно бы я чересчур долго всматривался в экран компьютера, или же, когда я оказывался не в состоянии противиться внезапному пароксизму чувствительности, на мои глаза выступали слезы. Тем не менее я разобрал, что персональный куратор, в свойственной ему манере опершись подбородком на сложенные «шалашиком», палец к пальцу, ладони, уставился на меня с выражением, которое я рискну определить как жалостно-нерешительное.

– Меня не предупреждали, – повторил я. – Поэтому я не знал.

– Ник, – с конфузливым смешком остановил меня куратор, – я тоже ничего не знал о твоих финансах. Ими занимаются адвокаты. И мне нас…ть, каким способом они выполняют свою работу, а им нас…ть, какие у нас отношения с нашими клиентами [65] . Есть вещи, которые Фонд может осуществлять только через посредников, и только тогда они будут правильными по закону [66] . Но ты же не думаешь, что в наши дни у кого-то еще остались секреты? У тебя есть счет в банке, у тебя есть хотя бы одна банковская карточка, у тебя есть компьютер, ты разговариваешь по телефону и таскаешь его с собой, правда? Поразительно! – пришлепнул он по скругленным подлокотникам конторского креслица. – Народ постоянно болтает на конспирологические темы, жалуется, что его подслушивают, что за ним подсматривают. Самые глупые даже требуют, чтобы это все запретили. Но наши е…е конспирологи почему-то не готовы признать, что о каждом человеке, если только он не живет в тайге или в джунглях, еще при королеве Виктории можно было при желании узнать всё частным образом, без помощи государственных разведок. Это просто стоит денег. И сегодня – даже не очень больших. От тысячи до ста тысяч долларов в среднем. А уж финансы! Это проще простого. Ты что же, не приносил своему домовладельцу справку о доходах? У «хайки» тебя сразу проверили, в состоянии ли ты заплатить, – только и всего. Это тебя удивляет?

– Нет, конечно. Но она сослалась на вас. – Я удержался и не прибавил, что был бы рад и счастлив получить, пускай самомалейшее, косвенное доказательство интереса ко мне со стороны каких угодно организаций – военно-разведочных, политических, административно-хозяйственных, – а до тех пор моя уверенность в обратном остается непоколебленной. Т. е. они, эти службы, заняты круглосуточной тайной работой по сбору информации – и я недостаточно глуп, чтобы этого не понимать. Но за мной, Николаем Н. Усовым, не надзирает никто, просто потому, что я никому из них даром не нужен, нет от меня ни пользы, ни вреда, и это становится ясным любому профессионалу с первого же взгляда. И без них есть кому сжить меня со свету.

Я лишь поинтересовался у куратора, может ли Фонд пересмотреть «хайкины» требования с учетом того, что он мне сейчас пояснил.

Куратор помалкивал; он то взъерошивал, то почесывал свою воздушную бородку, то проводил указательными пальцами – от висков к нижней челюсти – и вновь складывал ладоши, но уже не «шалашиком», а «по-молитвенному»; очевидно, он тяготился нашим разговором.

– Ты не должен так сильно волноваться, Николай, – после продолжительной паузы куратор перешел на русский. – Фонд, и мы все – с тобой, и я могу заверить, что таких больших расходов, которые тебя, конечно, пугают, не предвидится. Ты даже не догадываешься, как мало ты заплатил. /…/ «Хайка» тебе об этом ничего не скажет, да она толком и не соображает, но я от тебя никаких глупостей не жду… Для таких, как ты, нам обеспечивают ускоренный предварительный заочный статус [67] . Представь только, какой уровень доверия к Фонду это означает.
Что в точности подразумевал куратор, я знать не мог, но во что́ обходится у нас настоящее доверие и что́ оно означает, я весьма представлял и сказанное мне принял к сведению. Надо ли говорить, что сам я никогда и никакими подобными к этому разряду относящимися привилегиями на доверие – не обладал, ничьим доверием – не пользовался и в свою очередь – никому и ни в чем не доверял.
– …И ты правильно сделал, что не стал перед ней прикидываться: мы с Патрицией были очень рады, когда получили отчет и узнали, как ты себя повел.

– То есть платить придется? Или нет?

– А сейчас мы только хотим предостеречь тебя от… шаблонов. Ты все-таки прочел много книг; ты же – как у вас раньше говорили? – ты же «культурный человек». Это выражение меня невероятно изумило, когда я мальчишкой – в первый раз! – посмотрел «Из России с любовью». Там – а ты помнишь? – “From Russia…” в своем роде гениальный фильм! – там бондовская блондинка – советская разведчица – я на нее почти кончал! – говорит Шону О’Коннери: «Это некультурно». Я ничего не понял, представляешь? А потом я постоянное «культурно-некультурно» услышал от взрослых теток в Москве, от этих ваших бабу́шек (отметим, что ударение возбужденный куратор поставил на втором слоге), и только тогда постепенно оценил… смысл, подоплеку. Это потрясающе по своей глубине. На русском «культурно-некультурно» можно докторскую диссертацию защитить. /…/

У нас всё получается хорошо, но будет еще лучше, если ты некультурно оттолкнешь все свои культурные ассоциации, перестанешь обращать на них внимание, пошлешь их подальше, ты понимаешь? Например, какой-нибудь Фауст и всё такое прочее. Ты еще мне рассказывал о каком-то поляке – фантасте и тоже великом русском писателе… И его тоже лучше послать.

Мы подмигнули друг дружке, разом улыбнулись и покачали головами, точно вспомнив о какой-то давней общей шалости, рискованной, но простительной.

– У американцев была когда-то еще такая картина: «Добавка» [68] , – продолжил куратор. – Там главный герой – богатый человек, который недоволен личной жизнью, – ты чувствуешь? – русское выражение «личная жизнь» на самом деле не поддается переводу. Он, кажется, банкир, и ему за большие деньги предлагают сделать тотальную пластическую операцию; дают новое имя, чтобы он мог начать всё сначала, – но у банкира опять не получается наладить «личную жизнь», и его в конце концов убивают, потому что он путался у них под ногами со своими запросами и ностальгией… Эту картину почти никто не смотрел.

– А ты?

– Тогда? И не подумал. Позже, вероятно, следовало бы, только я обошелся; у нас в Фонде есть ретроспективный синопсис по такого рода материалам. По истории совершенствования и развития человеческого подхода к своим исконным правам. Это, скорее всего, кино довольно убогое, но показательное.

– И я, к сожалению, не видел. А ты не допускаешь, что у моего поляка и у этого, так скажем, сценариста был какой-то… общий источник?

– У-у! – воскликнул куратор. – А разве у поляка герою тоже сделали пластическую операцию? Ты, по-моему, говорил, что у него дело происходит в космосе, где какое-то разжиженное чудовище залезает в подсознание. Интересно, кто кого обчистил?! Поляк американца или наоборот?
Эти шутовские возгласы наверняка следовало понимать как обычное издевательство, но я-то – в который раз – подвергся ему по собственной вине и потому не стал упорствовать. Повторялось одно и то же: мои усилия не были направлены на то, чтобы извлечь из куратора какую-то необходимую мне скрытую информацию, от получения которой зависело, пускай только умозрительно, а не действенно, нечто дальнейшее – как это мнилось мне в галерее «Старые Шляпы»; я всего-то хотел пускай однажды, но вывести куратора на чистую воду, прижать его, припереть к стене, дать ему понять, что со мной у него не получится постоянно валять ваньку. И в результате я оставался в позорном проигрыше.
Укажу, что история с деньгами так и осталась невыясненной. То действительно была какая-то подначка, но, скорее всего, понарошку, для развлечения. Во всяком случае, до сих пор чеки мои к уплате не предъявлялись.

– /…/ Учти: в известных тебе из книг описаниях нет ничего похожего, ничего сравнимого, ничего сопоставимого с тем, что происходит с тобой, – это повторялось куратором трижды или четырежды в различных вариациях. – Тебе может показаться странным наше предостережение, но оттолкнуть культурный шаблон – это не так-то просто. А мы совсем не хотим, чтобы ты из-за этого огорчался и страдал. Предостережение показалось мне не столько странным, сколько маловразумительным; впрочем, это могло быть обязательной к провозглашению рутинной формулой, каких я уже достаточно наслушался. Притом куратор добился обратного. Я наплевал на его советы – зато крепко пожалел незнакомого мне богатого дурака из «Добавки» с неустроенной личной жизнью, хоть сам я так до сих пор и не удосужился на него поглядеть. Будь мы знакомы, я подготовил бы его, научил бы за умеренный гонорар, как надо справляться с личной жизнью незаметно для окружающих, и он остался бы цел и невредим. А я таким образом заработал бы нам с Чумаковой на домишко – разумеется, в штате Нью-Йорк, только подальше, подальше, у самой канадской границы – приобрести там заброшенный хутор, скажем, где-нибудь на обширном заболоченном по низинам пространстве между поселками Болтон и Вестпорт; а то и за Платсбургом. Но, пожалуй, можно и в Мичигане, где я чуть было не получил работу в департаменте советологии одного из тамошних университетов; и тогда по пути к уездным городкам со смешными названиями вроде Ливонии, Трои или Ипсиланти мы свернем на проселок – и я представлю Сашке сотрясший мое сердце, всеми покинутый, запустошенный центр Детройта; он, право, получше иной Помпеи. Среди детройтских руин я, получив наконец свободу, охотно бы пропал, да так, чтобы и костей моих не нашли, – но мы же теперь вдвоем, и нам благоразумней всего поселиться поближе к озеру Сент-Клер.

Размышления в этом роде до того захватили меня, что я чуть было не отвлекся от рассуждений персонального куратора. Впрочем, они подходили к концу.

В заключение я узнал от него, что никаких путешествий, тем более дальних, нам совершать не рекомендуют, но это именно дружеская, а не служебная рекомендация: окончательное решение подобных вопросов полностью предоставляется нашему благоразумию.
Моя ответная – прощальная – реплика свелась к выражению довольства тем, что до сих пор мне удавалось не посрамить их ожиданий.
– Я никуда не поеду! – произнесла Сашка в ответ на «здравствуй, Чумакова». – /…/ Мне надо было тебя подготовить, хоть пять минут поговорить о том, что у нас было по ящику и какая у нас погода… Ну, о погоде я точно еще буду говорить… Но я никуда не поеду, Колька, прости, Бога ради. Я тебя опять подвожу, да? Да. Что я спрашиваю? Я подумала и решила: не надо и нельзя мне никуда ехать. И тебе не надо, и мне не надо. Нам не надо ехать. То есть ты как хочешь, я буду рада, но я не поеду.

– Я уже за билеты заплатил… – сказал я, чтобы выиграть сколько-то секунд, а если удастся – минут для нахождения верного отклика.

– Ты всё шутишь, Колька. Хорошо, я тебе скажу почему. Я видела вчера, что мне не надо ехать. Я вчера ночью уже поехала… На пригородном старом поезде. Они были… помнишь? – такие, с маленьким паровозиком, вагоны такие… зеленые, а внутри – деревянное всё, сидения гладкие. И мы как бы семьей едем: Толя, Сережа, Леша – и он уже взрослый… Или маленький. Ярик, конечно. И я с Чижиком. Поезд медленный, за окном – вот теперь о погоде – там движется такая равнина, пустошь, серо-рыжеватая, осенняя, и, кажется, ветлы там растут, не знаю… Я всем говорю, что, когда поезд остановится на станции, а он там стоит минут десять, я Чижика наскоро выгуляю. А на всякий случай, если я задержусь из-за собаки, то вы не волнуйтесь: у меня же деньги – и я им показываю, что у меня в руке зажаты какие-то бумажки, – я тогда себе куплю другой билет на следующий поезд, а вы меня подождите на вокзале. Вот мы выходим с Чижиком, он делает свои дела – и вдруг Лешка кричит совершенно детским голосом: «Мама, скорее, скорее!..» А Чижик забрался в какую-то трубу, выходящую из почвы, исчез – и вот я вижу его уже совсем далеко – где-то там он бежит с другими собаками по этой пустоши, а я оглядываюсь туда-сюда, туда-сюда, а Лешка опять кричит и уже плачет: «Мама, скорее прыгай!! Поезд уходит!!» И я прыгаю в вагон и думаю: «Господи, что же я наделала! Ведь я теперь Чижика больше никогда не увижу! А я же могла его догнать, у меня есть деньги на билет, мы бы с ним потом доехали, как же это я забыла! – и вскочила в этот вагон…»

Я помалкивал, потому что оказался во власти ощущения, называемого «страхом жизни / страхом перед жизнью», при котором с ответами лучше не спешить.

Напомню: вплоть до самого отъезда жизнь моя складывалась так, что бояться ее мне практически не приходилось: меня не теснили, мне ничем всерьез не грозили, а уговорам начальства с его требованиями отваги, мужества, следования отеческим заветам и тому под. не стоило придавать никакого значения. Ничего непредусмотренного и страшного – на это моей слабой проницательности хватало – в тех обстоятельствах произойти со мной (как, впрочем, и с большинством моих сверстников) не могло. Но за последующий период – то ли я, как говорится, перенервничал вследствие известных уже обстоятельств, то ли эти новые мои и в некотором роде даже гостеприимные ко мне места прикровенно испускали накопленные в их толще устрашающие флюиды, – что бы ни было тому причиной, а только с годами я превратился в полоумную пуганую ворону – ту самую, которая куста боится.

О произошедшей со мной перемене я догадался далеко не сразу. Ведь вокруг меня постоянно находились точно такие же пуганые вороны; я всего-то стал одним из многих исполненных постоянного страха, и поэтому сравнивать/сопоставлять я мог исключительно подобное с подобным. И лишь в самые последние месяцы, когда я по необходимости должен был, т. с., внутренне уединиться, сосредоточиться на себе самом и на своих собственных делах, стало очевидным, что приступы боязни настигали меня иногда по нескольку раз на день – так сказать, при виде любого куста.
На этот раз меня испугала Сашка. Я не опасался ее отказа – пускай говорит что хочет. У меня также не возникало сомнений в ее окончательном, неотменимом и бесповоротном согласии на то, что она называла поездкой, – в противном случае я не был бы даже подпущен к дверям, за которыми разместился «Прометеевский Фонд». Но ее слова, голос, очередное ее сновидение – они-то неведомо как пояснили мне, что это я могу дать слабину – и сробеть, с перепугу отвратиться от уже не просто замышленного, но – совершившегося дела, трусливо усомниться в нем и, т. о., погубить всё. – И вот об этом-то отказе-отбеге, если он произойдет во мне хотя бы на мгновение, сразу же станет известно Фонду – и тогда у нас с Сашкой ничего не выйдет.
Звонить ей, конечно, не следовало; но теперь обратить услышанное в пустой разговор простых способов не существовало. Как переубедить Сашку, я не знал никогда, и поэтому мне надо было ее перехватить на ходу, настичь – и отвлечь, чтобы она, вовсе того не желая, не сбила меня с толку.

– Давай я тебе лучше песенку спою.

До сих пор мне еще не представилось случая рассказать, что приблизительно с 1966 года я все собирался Сашке спеть, надеясь – по неосознанной принадлежности своей, как теперь выражаются специалисты, к дворовой (хоть и укорененной в седую старину) культурной традиции – быть лучше услышанным, м.б., добиться желанного отклика. Для этой цели я приобрел в магазине «Культтовары» недорогую семиструнку и научился брать на ней полдюжины аккордов. У меня достало и слуха, и прилежания, так что через несколько месяцев я мог бы выполнить задуманное. Сперва я затеял даже подобрать мелодию на собственные, подходящие к случаю стихи, но из этого ничего путного не вышло: покуда я освоился с инструментом, Сашка успела меня удалить, а подготовленные стихотворные строки оказались из рук вон плохи; обращать их к Сашке ни под каким видом не стоило. Оттого-то гитару я забросил еще до знакомства с Катей, иначе бы меня принудили петь с моим покойным тестем дуэтом. Но зато уж песни! – песни я, сам того не желая, сохранил в полноте: от «В городском саду играет духовой оркестр…» – ее мне пела мама взамен колыбельной, – или «В любви ведь нужно открытым быть и честным…» и «Мне бесконечно жаль…» до «Кондуктор не спешит, кондуктор понимает…» – или, к примеру, той, от которой я так и не смог до сегодняшнего дня отвыкнуть, – из тестевского репертуара: «Па́следний раз твою ца́лую руку…» [69] .

Их были десятки, если не сотни; я помнил их все, и мог бы спеть их Сашке Чумаковой хоть прямо сейчас – любую. Но не тут-то было. С некоторых пор мы с песнями сторонились друг друга; сочувствовали, сопереживали, но именно потому, по взаимному согласию, старались друг друга не замечать, чтобы избегнуть неловкости. Уж слишком хорошо мы были знакомы: я знал их подноготную – т. е. понимал, о чем в них по правде поется, а они, в свою очередь, знали мою: русские песни видели меня насквозь. Спасало только отстранение, которое мне неплохо удавалось. В свою очередь, песни, чтобы не доводить меня до тоскливого спазматического скулежа по ночам, норовили уйти от греха куда подальше, скрыться с моих глаз долой, где ничего не разберешь. На таком расстоянии нам было позволительно притвориться, что мы друг ко дружке всего лишь доброжелательно безразличны.

Но давнего своего замысла я не оставлял и загодя подготовил для Сашки нечто здешнее, причем лицезрение ее портрета в галерее «Старые Шляпы», до которого меня сговорились больше не подпускать, сразу же подтвердило правильность моего выбора.

– У тебя окончательно башню снесло?

Это выражение я уже слышал от Марика и определил его значение по контексту.
– Сашка; ты не забывай, что я давно уехал и не очень понимаю по новой фене, только догадываюсь. Голова у меня на месте, и песенка у меня очень старая, хотя совершенно американская. Но она про тебя! Я ее как услышал, сразу понял, что она про тебя. А недавно я точно убедился, что она про тебя! Вот —
Her mind is tiffany-twisted, she got the Mercedes bends,

She got a lot of pretty, pretty boys, that she calls friends.

How they dance in the courtyard, sweet summer sweat.

Some dance to remember, some dance to forget… [70]

Это стало для меня сносной, не слишком унизительной заменой «Перебиты, поломаны крылья…» и «Здравствуй, чужая милая…».

– Я же не понимаю! Колька, ты что?! Мы же немецкий в школе учили! – всхлипнула в…еве Александра Федоровна.

– Все ты понимаешь, Чумакова. – Сашка отвлекалась с той же стремительностью и неотвратимостью, что и атаковала. – Просто эта песня для тебя разоблачительная. Она про то, как ты у себя во дворе под вашими яблонями-грушами со всякими танцуешь и зажимаешься, а я у забора стою и в щелку смотрю. Помнишь?

– Я не могу постоянно карябаться в прошлом!! – непривычно громко вскрикнула Сашка. – Это не может быть слишком долго!.. Из меня уходит вся моя – да, моя, моя, Колька! – моя жизнь!

Восстание Чумаковой выразилась еще и в том, что она намеренно употребила лишенное содержания, оскорбительное слово-понятие «прошлое». Ей было известно об этом, равно и о том, каково мне слышать – тем более от нее – всю эту пакостную чушь «о прошлом, настоящем и будущем», с помощью которой и меня, и ее непрестанно – однако безуспешно – чуть ли не от самого появления на свет пытаются перехитрить.

Мне, однако ж, предписывалось при всех условиях сохранять спокойствие.

– Это очень даже может быть сколь угодно долго, Чумакова. Но не будет.

– Не будет… А сколько – не будет?

– Уже нисколько. Мы там уже всё равно.

– А ты действительно у меня под забором стоял, когда ко мне мальчишки наши в гости приходили?

– Ты, Чумакова, любопытная.
– Я любопытная, но деликатная. Я ж тебя не спрашиваю, что ты в щелку тогда увидел. Ты и не мог ничего такого увидеть! Все ты придумываешь.
На прощание куратор оповестил, что Фонд непосредственно приступит к осуществлению моего права [на коррекцию допущенной не по моей вине ошибки] [71] —лишь получив от адвоката полный комплект документов, куда должны войти и результаты медицинского освидетельствования. Вопреки обычным своим предпочтениям я выбрал из предложенного мне г-жой Глейзер перечня врача русскоговорящего, тем более что по счастливой случайности он оказался одним из тех, кого рекомендовала мне бухгалтер Милена, и, следовательно, знакомство того стоило. К тому же услугами принадлежащей его медицинской группе небольшой амбулатории можно было воспользоваться во все дни недели.

Терапевт / семейный врач Уолтер (собственно, Владимир) Ф-н оказался крупным господином в сизоватых оттенков костюме – скорее выходном, а не повседневном, – и при шейном платке неожиданных для Нью-Йорка южно-патриотических, как до сих пор водится в тех краях, расцветок [72] . Позже Ф-н пояснил, что начинал свою североамериканскую карьеру в Виргинии, куда несколько лет назад переехал из Днепропетровска (где ему приятно было слушать меня по радио). А уже оттуда – он добрался в “New Yorrrk, в New Yorrrk!” [73] .

Докторский халат терапевт носил внакидку, и ему приходилось то и дело поправлять его движением плечей, иногда прихватывая руками.

Анализы крови и мочи были у меня взяты на месте; все это было готово уже через несколько часов (сужу по замеченной мною дате на конверте: его срочной почтой доставили в приемную г-жи Глейзер – и на другой день Глория с шутливой торжественностью продемонстрировала его мне, прежде чем вскрыть в моем присутствии). Вслед за анализами последовала кардиограмма. Терапевт оценил ее результаты, а на мой вопросительный взгляд ответил веселой улыбкой, произнеся нечто вроде «имеем то, что мы имеем». Затем он лично измерил мне давление и по окончании процедуры дал понять, что полученные результаты не разошлись с его предположениями. Наконец меня повели в миниатюрный рентгеновский отсек. Терапевт, вздев на халат массивный противорадиационный жилет, несколько раз просил меня совершать повороты то направо, то налево, но все это продолжалось минуты три – от силы четыре, т. к. просвечивание производилось только от пояса вверх.

В кабинете Уолтер-Владимир объявил, что нужные бумаги по заполнении пойдут от него прямо к «ло́ерше», т. е. г-же Глейзер, которая, оказывается, частенько посылает к нему своих клиентов; терапевт охарактеризовал ее как хорошего специалиста, но при этом скабрезно сощурился и добавил: «…Только на внешность она страшная, как наша жизнь. А это же все здесь можно было совсем неплохо подкорректировать».

Из сказанного по крайней мере явствовало, что сам терапевт – человек, склонный к дружелюбной и даже до известной степени фамильярной манере поведения.

Я, однако, больше интересовался результатами медицинской проверки.

– Вам «шашечки» или ехать? – последовала мгновенная реплика.

Судя по всему, мне предлагалась очередная смысловая комическая формула/поговорка, которую, по мнению моего собеседника, я просто не мог не понять. Без каких-либо излишних церемоний я, сознательно замедляя речь, попросил терапевта извинить мое недостаточное знание теперешних особенностей русского разговорного языка.

Уолтер, в свою очередь, развернуто извинился по-английски, но добавил, что ему приходится «отделять мух от котлет».

– Вы ко мне сейчас обратились через адвоката за справками для иммиграции, так? И для этого все будет в порядке. Но… вы ж не мой пациент. Мы действуем не через вашу страховку, да? Ну так приходите отдельно ко мне – и поговорим, обследуемся!
(Укажу здесь, что после исчезновения Кати свою страховку, не слишком дорогую, я покупал с учетом моей работы, через один из журналистских профессиональных союзов, надеясь на скорую возможность присоединиться к медицинскому обслуживанию для престарелых. Впрочем, теперь мне предстояло безотлагательно изобрести наиболее экономичный способ приобретения страховки на двоих.)
В своем ответе я не исключил возможности стать пациентом Уолтера Ф-на – к тому же выяснилось, что мой вид страховки терапевт принимает. Но покуда, в самых общих чертах, я попросил его вкратце указать на замеченные им «прорехи и огрехи» моего здоровья.

Терапевт вновь дал понять, что с точки зрения цели проведенного обследования мое состояние объективно находится «в рамках требований» и, т. о., не возникнет никаких причин для отказа в моем ходатайстве («Вам же надо кого-то пригласить из “совка” с опцией на получение постоянного статуса?»).

– А так – что вам сказать? Вы выпиваете?

– Достаточно умеренно.

– Я вижу, что вы не злоупотребляете. Но «умеренно» тоже должно иметь не только верхнюю, но и нижнюю планку. Вам – и всем таким, как вы, – очень хорошо поближе к вечеру выпить, – и терапевт традиционным расположением согнутого указательного пальца над вытянутым большим отмерил, сколько именно, – коньячку; виски можно; крепенькое, Николай, крепенькое. И в течение дня – бокальчик винца. Вам полезно всю дорогу немножко быть за такой как бы занавесочкой… А между прочим, как ваша жизнь половецкая ? М-м?

Я счел за лучшее отделаться неопределенным движением чуть приподнятых рук, как бы ощупывая или подвинчивая сферический предмет, подобный настенному плафону.

– В общем, как говорится, берегите себя.

– И все?
– А что вы хотите? Я бы вам охотно прописал набить морду вашему директору и трахнуть его жену с дочкой. Вы бы сразу наладили себе и давление, и настроение, и сон, и что угодно. Но вас же посадят, и организм получит еще больше стресса.
Почти до исхода сентября мне пришлось заниматься неотложной работой. На подведомственной моим программам территории бывш. СССР происходили события: готовились, а затем и состоялись важные выборы, не то парламентские, не то президентские. Это позволило мне за полторы недели подготовить для эфира десяток внеочередных обзоров с обильным включением наловленных в Сети прямых высказываний участников этих выборов, их сторонников, противников, консультантов, деятелей культуры, стоящих на демократических позициях, и тому под.

Марик, что успел уже возвратиться из…ева, одобрял мои старания. При первом нашем свидании с глазу на глаз он, не дожидаясь расспросов с моей стороны, без лишних слов, несколькими вульгарными мальчишескими жестами и гримасами выразил свою полную удовлетворенность результатами поездки; на этом все и закончилось.

Медицинские и прочие бумаги остались у г-жи Глейзер. А в мое распоряжение были переданы «восстановленные» документы А.Ф. Чумаковой. В ее отчего-то молдавский паспорт была вклеена фотография, на которой Сашку я, разумеется, опознал. Вместе с тем это опознание потребовало от меня полусекундного утверждающего зигзага – для внесения в память поправки: стало очевидным, что этот нехитрый, но отчетливый снимок появился несколько прежде нашего знакомства, м. б., за год-полтора. Такой Сашки я еще/уже не увидел и не был в состоянии определить, в чем же заключались смущающие меня, но несомненные отличия. Как уж говорилось, в наши общие дни я не осмеливался взирать на мою Сашку в упор, изучать ее взглядом – да и она не предоставляла мне такой возможности. Зато теперь, когда я впервые обрел Сашкину «фотку» и при этом мне не грозило наказание за столь долгий, бесстыдный ее осмотр, я надеялся, что мне, пожалуй, откроются кое-какие неизвестные подробности. Но вышло иначе. Я беспрепятственно глядел на Сашкину нарочито классическую, без единого изъяна в линиях и ущерба в формах шею. На этом этапе осмотр не принес ничего нового: ведь когда-то я последовательно узнал здесь все самое главное – подушечками пальцев, внешними поверхностями губ, языком – от ключиц и до мочки уха. Продолжив осмотр, я заподозрил некую перемену в очертаниях и/или, скорее, пожимке уст, которая и могла изменить эти очертания. В известной мере это зависело и от особенностей освещения фотостудии. По уголкам рта у Сашки были проставлены четкие точки – не сколь угодно маленькие, т. н. игольчатые, ямочки, а именно точки. Конечно, и это было мне в целом известно. Всего я здесь не знал, но и то, что успел прежде узнать, оказалось достаточным; к тому же я не находил в себе твердости уж слишком долго наблюдать эти Сашкины области, пускай опосредованно, на фотографии. Пришлось остановиться и передохнуть. Затем я двинулся выше. В Сашкиных глазах (которые оставляются здесь без новых попыток приблизительного описания) я обнаружил несколько больше, чем досталось мне когда-то, сосредоточенного и радостного покоя – как если бы дело происходило не в обществе фотографа, а поздним утром при хорошей погоде, за чаем на веранде, над какой-нибудь восхитительной книгой, которую мне так и не дали почитать. Не отвлекаясь от всего перечисленного (чая, книги, погоды), Сашка равнодушно и кротко смотрела в объектив – ей просто нужен был паспортный снимок; в объектив, а не на Кольку Усова. Аппарат применялся старого образца: кубообразный, с полированными ореховыми гранями и благозвучным, несколько оружейным щелком-клекотом, что вызвался внедрением/извлечением кассеты с пластинкой.

Но все это никуда не годилось.
Кольке Усову хорошо было бы постараться по-прежнему жить нигде, а мне – принудить себя как следует вглядеться, потому что другого такого случая, наверное, больше не представится. Если уж не выходило фронтально, в упор, то следовало бы отступить – и начать издалека – скажем, с Дико́го Поля, на правом берегу реки Мжи, где моему пращуру только что посчастливилось заполучить весьма красивую полонянку – Сашкину прародительницу. Ее затруднительно было бы усадить верхом, т. к. она обмерла, почти сомлела от неожиданности – и потому пращур перевалил ее через седло лицом вниз. Широковатый в ноздрях, чуть приплюснутый, громко дышащий носик девушки обонял все то, что исходило к ней от коня и от пращура, который нет-нет, а слегка придерживал-поглаживал ее совершенно мокрую горячую спину, при этом не отводя своих посверкивающих, неразличимого цвета зенок с хазарским арчатым разрезом от заросших обочин сакмы : вероятна была погоня, и ему следовало поспешать.
В два пополуночи я оставил бесполезное мое занятие и убрал в стол смехотворный молдавский паспорт, твердо при этом надеясь расспросить обо всем, что осталось для меня скрытым, напрямую Сашку Чумакову.

Место, где мне было предложено встретить приглашенную, меня озадачило: на первый взгляд оно представлялось не слишком удачным: речь шла о станции метро под автовокзалом Port Authority на западной оконечности 42-й улицы и 8-й авеню.

Я неплохо знал эту область города; мне удалось застать еще ту, исконную 42-ю, какой она была прежде: незабвенную, лукавую и захламленную, с ее многочисленными злачными местами и сомнительными заведениями, еще развеселую, но уже обреченную; я не забыл, как выглядит ныне заброшенный нижний уровень этой станции [74] , – ведь я успел еще как следует проехаться в нашей старой подземке.

Теперь все упростилось.

К примеру, прежде цифра 42 на стенах перронов была составлена из подобных мозаике частичек черной керамики на переливчатом лиловом фоне; теперь же я обратил внимание, что ее сделали черной сплошь, да и лиловое больше не переливалось. Все прочее покрыли белыми кафельными плитками по образцу большинства общественных ватерклозетов.
Но выбирать было не из чего: мне пояснили, что дело заключается в совпадении нескольких параметров, которыми всякий раз обусловлено прибытие приглашенных, и т. к. параметры эти покуда не поддаются сколько-нибудь удовлетворительной корректировке, то нет и возможности загодя не только «выбрать», но даже определить, когда и где именно в пределах достаточно обширного участка, каким является Нью-Йорк, состоится назначенная встреча. Зачастую искомые данные становятся известными совсем незадолго до того, как наступает собственно момент прибытия приглашенных. Поэтому меня и просили ни при каких обстоятельствах не отключать сотовый телефон, чтобы адвокат/куратор мог связаться со мною чуть только потребуется, и держать при себе Сашкины документы.
Все это я давно усвоил.

Да так ли уж неудачно было избрано место нашей встречи? Во мне крепла уверенность, что Сашке оно придется по вкусу.

В моем достаточно условном, с многочисленными оговорками списке предпочтительных районов острова этот участок занимал довольно хорошее положение.
Все здесь помогало мне перевести дух, указывало на возможность почти блаженного, горьковатого покоя, а главное – обещало, что меня ни за что не догонят и, даже случайно догнав, – наверное, не опознают, но, пялясь по сторонам, протопают мимо. И я, свободный и мертвый человек, целеустремленно и спокойно пойду по своим важным делам.
Нетрудно вообразить, сколь удобно будет затеряться в этих местах. Зато кого-либо встретить – всегда крайне затруднительно: даже топографически одаренным людям назначать свиданий здесь не следует. Не мною одним и далеко не единожды отмечалось необъяснимо ущербное распределение выходов, ведущих со станции на поверхность, так что договориться с достаточной точностью, где же именно должна произойти встреча, практически невозможно. Даже оснастясь хорошенько выученными и заранее записанными координатами, куда включены не только указатели направления по сторонам света, но и названия улиц, на перекрестках которых оказываешься по выходе, никто из нас не гарантирован от смешных ошибок, распознать которые мешают всегдашняя толчея, суета и стремительное смещение противонаправленных толп. Спросить не у кого; всё и вся слитно проносится мимо. А кто не спешит, тот, очевидно, пьян, или в бреду – наркотическом либо по болезни, – или, наконец, вроде меня, заблудился, а вероятней всего, и сам не знает, куда ему надо.

Похвалюсь: искомый адрес я могу обнаружить всегда, но для этого мне приходится загодя вызвать в себе состояние отстраненной от всего внешнего деловитости.

Так было и на сей раз.

У входа в метро мне сразу же повезло: едва я спустился вниз, как на платформе два здоровенных латиноамериканских парня в тесных костюмчиках и «свиных пирогах», в точности как были некогда наряжены главные Blues Brothers [75] – сегодня их объемные изображения, собственно, манекены, чучела, почему-то сидят в витрине одного из оптических магазинов на улице Стейнвей, – легко и прекрасно запели Be2same Mucho. А на противоположной платформе хулиганского вида поддатый маленький дед с роскошной старинной гармоникой в перламутре и слоновой кости исполнял с залихватскими джазовыми синкопами «Темную ночь», так что я и не знал, кем же сначала мне стоит заслушаться.
Мне припомнилось еще одно явленное Сашке /Сашкино видение, о котором она поведала мне в одном из наших недавних телефонных разговоров. («…я всё в метро еду – во сне? – нет, как-то так. Еду, еду, смотрю, а названия остановок не могу разобрать, и люди в вагоне тоже какие-то… Какие?.. не знаю я, Колечка. Такие… Я всё стараюсь у них спросить, когда будет моя остановка, а они ничего не отвечают, улыбаются, отворачиваются, делают вид, что не слышат. Я несколько раз выхожу, но вижу, что это не то, понять ничего нельзя, на станциях какие-то оркестрики играют, но всё так… неубранно, что ли, и я опять сажусь в следующий состав, опять спрашиваю – и всё то же самое, молчат, и наконец какая-то бабка мне отвечает: вы правильно едете, только вы рано вышли. И я опять еду-еду-еду… И думаю о том, что́ мы с тобой потеряли. А мы так много потеряли, Колька, что даже и не знаем – сколько, не знаем – что. Я вот, когда училась, на античной литературе всегда сидела и думала: эти несколько имен в хрестоматии – разве это всё, что тогда у них было? Не может быть. Я и плачу от скорби по нашим с тобой неизвестным потерям. Известные я уже сто раз оплакала».
Be2same Mucho – отошла, но «Темная ночь» – продолжалась.

Заработал телефон. Куратор, звоня, по всей вероятности, из дому, а м.б., находясь в гостях, о чем я рассудил по веселым возгласам, издаваемым, несомненно, молодыми людьми, а то и подростками, с легкими извинениями попросил меня переместиться к линии А. Оттуда мне предстояло добраться к западным верховьям острова, т. е. неподалеку от моста Джорджа Вашингтона. Приглашенная ожидается у выхода из метро на перекрестке 181-й улицы и авеню Форт-Вашингтон, т. е. невдалеке от тех мест, где мы, как было описано выше, некогда проживали. Напомню, что просторные жилые дома выраженно европейской архитектуры (подобные тем, что возводились и в России в конце 40-х – начале 50-х годов) были жестоко изношены, но оттого выглядели еще живописней. Как это часто случается на острове Манхэттен, добираться сюда благоразумнее именно подземкой. Но сейчас мне невозможно было обойтись без автомобиля: куратор пояснил, что заказывать, например, такси, вообще привлекать любых посторонних свидетелей к процедуре первой встречи с приглашенными – не рекомендуется.

Стоянка нашлась достаточно близко.
Меня предупредили, что встречать приглашенную у метро следовало именно наверху и несколько в стороне от ее искомого выхода на поверхность; так я и сделал – и поэтому не пропустил появления Сашки у замызганной металлической оградки, прямо на скругленном углу здания, чей нижний этаж некогда принадлежал, если я верно припоминаю, какой-то туристической компании, а ныне был частично занят китайским рестораном «Великая Стена». Неприятное мерцание его желтой эмблемы мешало мне рассмотреть подробности, но этого и не требовалось.
Сашка была одета не в тот главный, красный ленинградский плащ, с которым читатель этих заметок уже знаком. На ней оказался плащ иной, немедленно мною узнанный – он пребывал в тех темпоральных капсулах, где содержатся ранние университетские годы А.Ф. Чумаковой: покроя, подобного ленинградскому, но поизысканнее; туго стянутый в талии кушачком; темный, переливчато-зеленоватый. Материал, который шел на такие плащи, назывался, пожалуй, дакроном.

Приглашенная часто и резко повертывала головой, украшенной высоким начесом (насколько я мог судить на расстоянии, ее волосы были закреплены довольно жестким на вид лаком). Она, как видно, пыталась избавиться от растерянности – и определить наконец, куда и каким образом ее занесло.

– Саша, – позвал я.

Приглашенная оборотилась. И тотчас же под воздействием каких-то технических неполадок, желтая эмблема «Великой Стены» вдруг с треском испустила острую белую вспышку чуть ли не прямо Сашке в лицо – и перегорела, утратив всякое свечение.

Приглашенная заметно вздрогнула и сжалась.

– Саша, – повторил я. – Добрый вечер; заблудились? Не узнаете? Потому что вы меня всего один раз видели. Я Коли Усова отец. Вы до дóму добираетесь?

– Ой, – сказала Сашка. Но тотчас опомнилась и степенно, хотя и довольно торопливо, продолжила: – Я уже столько времени дó дому добираюсь. Села в свой трамвай. Как всегда, на Короленко, и нас везли-везли, везли-везли. Вдруг в какой-то, похоже, подземный переход закатились – и стоим. Я задумалась, не обратила внимания, а потом смотрю: пассажиры, оказывается, повыходили, совсем другие заходят… – Все эти подробности, скорее всего, предназначались не столько предполагаемому Колькиному отцу – внятно было, что она не знает его полного имени и потому уклоняется даже от самых необходимых обращений, – а ей же самой: Сашка старалась ничего не упустить, желая во что бы то ни стало сыскать ошибку в своем маршруте. – И я тоже вышла. Масса народу! – и остановка такая странная, тоже подземная, но красивая: эскалаторы откуда-то! Я со всеми по ним наверх поднялась, а темно уже! – Она огляделась. – В какой же я вагон села, дурная?! Похоже, аж на Юмовскую заехала… Или на Маяковского?

Я не перебивал ее – да, впрочем, и не смог бы этого сделать. Я только слушал ее стеснительно-сбивчиво-испуганно-радостно-усталую речь, прореженную частыми короткими придыханиями и улыбками; судя по всему, Сашка проработала (или проучилась) с утра до вечера; встречать ее следовало как-то иначе, но моей готовности к нашей встрече наверняка не хватало. А ведь мною ничего не упущено! Я припас для нее всё, что только могло понадобиться, – вплоть до интимных прокладок; зато свою готовность, в которой я был настолько уверен, что не стал подвергать ее никаким умозрительным смотрам и репетициям, – свою готовность я переоценил.

Появись такая возможность, я доставил бы Сашку в ее жилище на Красной Баварии, распрощался – и возвратился к себе в Асторию, где, поужинав греческой простоквашей, просидел бы до двух-трех пополуночи за компьютером, а уж тогда бы с утра позвонил А.Ф. Чумаковой – и рассказал ей, что у меня, мол, сюрприз: отыскался ее старинный паспортный снимок. Откуда?! – Пока секрет!

А за Сашкой я заехал бы позднее.

– Ну-у, мы не так далеко на самом деле, – успокоительно проговорил Николай Н. Усов. – За полчасика доберемся.

– Ничего себе «не так», – сокрушенно фыркнула Сашка. – я даже понятия не имею, как отсюда ко мне ехать… Извините, – наконец-то решилась она, – я просто не знаю, как вас по отчеству…

– Николай Валентинович.

– …А вот интересно, Николай Валентинович, как это может быть: вы меня сразу узнали, а я вас даже не запомнила? – Она совсем освоилась, даже слегка заиграла-заегозила перед старшим, т. к., наверное, поняла, что нравится этому седоватому, с высокими залысинами и безошибочно Колькиными чертами лица дядьке в импортной кожаной куртке с воротником-стойкой на особом ремешке.

– Удивительного мало, Сашенька. Я вас и Колю встретил тоже вечером – как мы сегодня – возле университета. Фактически – двух слов не сказали, а вы на меня, скорее всего, и внимания не обратили. Коля нас даже не познакомил, но вот я на вас успел чуть-чуть посмотреть. Вот какая, думаю, хорошая девушка у моего Николая. Он вам, наверное, говорил, что наша семья живет раздельно. Коля еще в первый класс ходил, когда мы с его мамой… утратили общий язык… Не сложились отношения…

Я прилагал немало усилий, чтобы речь моя ни единым словом не выступила за пределы изобретенного мной современника Сашки Чумаковой: солидного, довольно симпатичного пожилого человека с высшим образованием; он приходился отцом ее неудачливому обожателю. Вместе с тем я старался быть по возможности занимательным в своей болтовне, т. к. полагал, что необходимо – пусть и в наступившем сумраке – всячески отвлечь, заслонить приглашенную от странного для нее вида верхнеманхэттенских толп, от их неумолчного говора по телефонам: зачастую мелкие аппараты крепились на ушных раковинах, т. ч. со стороны неосведомленному вполне могло показаться, будто бы десятки и сотни прохожих людей разговаривают сами с собой [76] ; впрочем, для нашего уличного обихода подобное обстоятельство не представлялось чем-то из ряда вон выходящим: напротив, я не без основания подозревал, что именно так оно и есть и среди обладателей этих новых приборов найдется немало тех, которые только прикидываются, будто бы на ходу ведут важные персональные или служебные беседы, тогда как на деле телефоны их – даже не включены.

Я также счел своим долгом уберечь мою Сашку от звуковых и световых сигналов, что издавали рвущиеся почти наперерез друг другу полицейский “chevy” и кардиологический фургон, – и потому говорил нарочито громко.
Но мои опасения были напрасны. Ведь персональный куратор загодя предупреждал, что в первые минуты и даже, пожалуй, часы свидания мне беспокоиться не о чем. При столкновении с феноменом подлинно неожиданным, могущим непоправимо потрясти, психика большинства приглашенных обнаруживает вполне надежную, хотя и не слишком длительную спонтанную реакцию защиты от опасных сюрпризов: приглашенными эти сюрпризы не сразу распознаю́тся («в упор не видят») – если только кто-либо или что-либо не привлечет к ним их внимания.
Переговариваясь в таком же роде, мы подошли к моей «хонде». Я рассчитывал, что для Сашки этот нейтральных очертаний автомобиль вполне мог бы сойти за образчик некоей «новой служебной “Волги”», которой мне иногда удается воспользоваться и для собственных нужд. Но Сашка ни о чем не спросила. Дверцы машины, помимо дистанционных, были оборудованы механическими замками; как то заранее предполагалось, ими я и воспользовался – из опасений вспугнуть приглашенную незнакомыми ей передовыми эффектами.

Разумеется, мне был известен значительно более краткий и удобный маршрут, ведущий в Асторию, – но я предпочел развернуться на St.-Nicholas Аve., а уж с него через дюжину-другую кварталов перестроился на авеню Вторую, откуда и принялся спускаться по нисходящей, забирая в направлении моста Квинсборо. Избранный путь не имел никакого смысла; однако мне упорно представлялось, что если ему следовать, то на глаза сидящей у окна Сашке достаточно долго не попадется ничего, кроме мутного неопределенного мерцания и смещения прямоугольных построек, чьи действительные размеры на ходу не установить.

Признаю́сь, что и сам я не хотел ничего ни видеть, ни слышать, ни узнавать – и тем паче не намеревался спешить. Чем дольше, тем лучше для подготовки.

Уже с полдороги всё во внутреннем пространстве моего автомобиля было побеждено и захвачено Сашкиным запахом, в составе которого я не позабыл ни единого оттенка, – включая малую толику польских духов «Быть может…»; нам настоятельно предлагалось не путать их с позднейшими «Может быть…».
Сворачивать на мост мне выпадало с востока 58-й улицы; здешний въезд, как и следовало ожидать, был достаточно перенасыщен; к тому же затору способствовали и полицейско-ремонтные выгородки: с их помощью автомобилистов выстраивали строго в одинарный ряд, чтобы исключить соблазны обгона, «втирки» и тому под. лихачеств.
Сашка сидела неподвижно. Я несколько раз принимался рассуждать о том, до чего же разросся наш город и как в результате ухудшилась пропускная способность наших и без того узковатых улиц, но мне отвечали только шорохом.

Почти на самом повороте мы застряли.

Сильный, без какой-либо желтизны свет углового фонаря наискось проникал через Сашкино окно; мои руки, лежащие на баранке, стали лиловато-гипсовыми, а от зеркала на меня до того неприятно блеснуло, что я инстинктивно отвернулся. Дом по левой стороне был освещен достаточно скверно, однако я смог разглядеть помещенную в крайней нише цокольного этажа вывеску итальянской – судя по имени Maria и окончанию фамилии на “-ini” – портнихи.

– Скоро поедем, – сказал я.

В ответ раздался возмущенный приглушенный вскрик – или возглас, – и я увидел, что Чумакову согнуло вдвое; поэтому лицо ее оказалось всего в дюжине инчей от коврика. Мою Сашку рвало чем-то черным, пронзительно-горьким, с обильной пеной и слизью; спазмы следовали без промежутков; помимо всего прочего рвотными массами были испачканы края сидения и носки ее туфель с крупными декоративными пряжками. Избрать стоянку и выйти из машины не представлялось возможным: в любую минуту мы должны были тронуться с места. Но я все же решился оставить баранку и отпахнул правую дверь, чтобы Сашка могла почувствовать себя хоть сколько-нибудь свободней; при этом я крепко придерживал ей голову: полностью сползти с сиденья Сашке не позволял ремень безопасности, который я сам же и пристегнул, едва мы забрались в машину, что вызвало у приглашенной легкое удивление.

Лоб у Сашки был ледяной. Она вцепилась в мои пальцы и тотчас же начала отдирать их, высвобождаться, повторяя при этом:

– Да ладно… Ладно! Я сама!..

Нам уже осторожно сигналили. Я закрыл дверь и, действуя левой, покатил по трамплину на мост.

Правую мою кисть Сашка вновь приложила ко лбу, но спустя мгновение отшвырнула ее прочь – и опять схватила, чтобы поднести к самым глазам.

– Ничего-ничего, – лепетал я утешительным голосом, – это вы просто укачались. Проголодались и укачались. Скоро приедете, покушаете, горячего чаю попьете…

– Ага! – прервала меня Сашка. – Укачалась! Точно, что укачалась. Укачалась – и всю машину новую тебе, извини, засрала. Но так тебе и надо!

Захваченные врасплох – будь то хоть карманники, хоть любовники – знают: нужного сорта сумасшедшая моментальная находчивость порождается только одним – подлинным чувством опасности и только из него одного беспримесно и состоит. «Тихо, тихо. Уже никто никуда не идет!» – не обинуясь, произносит (если судить по старому анекдоту) ловкий контрабандист, внезапно видя перед собой пограничника с оружием наизготовку – и слыша грозный сторожевой возглас: «Стой!!! Кто идет?!»

– Почему?

– По кочану. Потому что я всегда знала, что ты мне вот такое какое-то рано или поздно подстроишь. Недаром я от тебя бегала.

– Как доедем, порошком обработаем, – отозвался я. – А утром я пылесосом пройдусь. И вещество для чистки матерчатых покрытий у меня должно быть.
– Не волнуйся, я всё сама уберу. Ты меньше о чистоте заботься, а лучше люби меня как следует (см. выше этот же оборот речи). А то я очень плохо думала о наших отношениях.
Я обнял ее, едва только мы вошли.

– А поухаживать?! – с комическим негодованием шепнула Чумакова.

– Да уж сколько лет можно?! – возразил я в том же духе, но она, как всегда, увернулась, сбросила мне на руки плащ, косынку-шарфик, сняла замаранные башмаки и плавно прошлась туда-сюда по моему жилищу. Я на ходу подсунул ей припасенные безразмерные шлепанцы с передками в виде условных кошачьих головок. Они пришлись впору и даже вызвали интерес.

Пройдясь и с некоторой задумчивостью обследовав подушечкой указательного пальца правой руки монитор моего настольного компьютера, Сашка удалилась в ванную, выразительно притворив за собою двери, но замок при этом не защелкнула.

Я дожидался, покуда она разберется с туалетом, кранами и прочим – благо мои домовладельцы не спешили с модернизацией оборудования.

Но, едва гулко заработал душ, огражденный раздвижными пластмассовыми ширмами высотой почти под самый потолок, я проник внутрь и уставился на Сашкино бельецо, оставленное ею на крышке стиральной машины. Мной овладело странное любопытство, в котором, насколько я мог судить, не содержалось практически ничего от любовной тяги.

Подобные образчики исподнего, виденные еще на теле матери, я помнил с детства. То, что звалось «комбинация», – впрочем, довольно коротенькая, видимо новомодная, из какой-то стеклянистой синтетики абрикосового цвета, произведенная, как вскоре выяснилось, в Чехословакии; непременный белый бюстгальтер – из хорошей на ощупь, вроде гладкого сатина, ткани, о двух перламутровых пуговицах, что застегивались на выносные витые петли, и, наконец, кремовые трикотажные штанишки.

Сашка продолжала стоять под оглушающим душем – и, т. к. любопытство меня не отпускало, я с осторожностью вынес все перечисленное из ванной и тщательно рассмотрел его в комнате при достаточном освещении, разобрался в матерчатых ярлычках с указанием производителей, размеров и остального, прежде чем вернуть изъятое на прежнее место. Колготки Сашка чудом успела, по ее выражению, «сполоснуть». Теперь они находились на вешалке, рядом с ее платьем в темно-кубовую клетку, с мелким гофре на юбке и грубоватой молнией на боку.

Сопоставить указанные на ярлычках параметры с теми, что приняты были у нас, оказалось затруднительно. Поэтому я наскоро приложил кремовый предметик к одной из дюжины пар запасенных мною для Сашки хлопковых трусиков размера M: различных (но достаточно сдержанных) по уровню легкомыслия линий и расцветок, сколько-то даже с оборочками и оторочками в виде черных кружев. Размер был определен верно: я угадал и ничего не упустил; при этом на вешалке в ванной третий день Сашку дожидался недурной купальный халат спортивного очерка, с капюшоном; а иной халат, из пепельного с огнем шелка, был наискосок распластан у нее на постели.
От покойной Кати я достаточно хорошо знал, что и где следует, а что вовсе не следует покупать.
– Колька, ну ты что…

– А чтобы еще лучше рассмотреть…
– Отвернись!
И она с нарочито жеманным, изящным озорством, словно бы мы с ней затеяли пройтись в аргентинском танго, оттолкнула/отставила меня к стене и, захватив с собою простыню, попыталась присесть на подоконник. Вероятно, ей мешал выступ кондиционера, но, поскольку, – о чем я косвенно упоминал, – эту квартиру ни разу не подвергали всеобъемлющему ремонту, подоконники у меня оставались по здешним меркам достаточно широки. К тому же за окном отчасти различались не только деревья Асторийского парка, но угадывался и противоположный – манхэттенский берег.

Немного повозясь, Чумакова кое-как устроилась – и стала походить на лишенную излишней яркости красок (едва рассветало) копию распространенной в наших краях томной провинциальной гравюрки, где на фоне огненнно-черного, в молниях и тучах неба и предположительно нью-йоркских, а скорее чикагских, городских очертаний возлежит у окна прекрасная полуголая изменница. Она закована в кандалы (т. к. иначе ее не удержишь), а ее соски и лоно прикрыты тремя алыми розами без шипов.

«Потерпи, – сказалось во мне отчетливо и замедленно, почти по складам. – Не суетись». Ни о какой суете не шло и речи, и терпения у меня было – не занимать стать, поэтому я отмел все эти руководственные указания, от кого бы они ни исходили, и сосредоточился на складках простыни, что прикрывала/приоткрывала Сашкины ноги. По мере совершаемых ими движений складки, в свою очередь, не оставались в покое, но поочередно смещались, то нарастая, а то и вовсе разглаживаясь.

– Я вот так посижу-у, вот так я-а посижу-у, – дважды пропела Сашка, – и сигаретку выкурю-у-у-у, да, Колька?

Припасти для Сашки какие-нибудь особенные сигареты я не догадался и потому смолчал, но она и не подумала привередничать.
До полного рассвета оставалось уже недолго.
Непревзойденный в своей холодной внимательности А.С. Пушкин отметил, что военный инженер Германн «стал свидетелем отвратительных таинств туалета» Пиковой Дамы, то бишь графини Анны Федотовны. Глядя на неодетую Сашку, я представлял, каково пришлось наделенному воображением юному офицеру. Поистине страшно то, что происходит с женским лицом в остаточных темпоральных капсулах, с каждой его черточкой и частичкой, что творится с губами, с деснами, языком; а со щеками и подбородком? А каковы гримасы, собственно, выражения этих лиц? Надо ли после этого говорить о том, что находится у этих особ под одеждой? Я не жалел и не жалею никого, за исключением старых женщин (не смирившихся с неизбежным старух! – те выглядят лучше, но именно старых женщин); жалею, но и страшусь, что придется к ним подойти достаточно близко, – не то чтобы брезгую, отвращаюсь, но именно страшусь.

Зато теперь мне страшиться нечего, и с моей Сашкой ничего подобного больше не произойдет.

Я соскочил с кровати и двинулся было к ней, но она предварила меня на первом же шаге, обхватила и припала наглухо – приросла:
– Колечка, я плохая… Плохая-плохая. – Ее шепоты проницали меня таким образом, словно бы источник их находился внутри, немного пониже зальцы моего круглосуточного кинотеатра. – Я хочу, чтобы меня трогали, я хочу, чтобы ко мне лезли…
Покуда Сашка спала, я привел в порядок ее башмаки; очисткой машины я намерен был заняться позднее: сегодня у нас не предполагалось никаких поездок, в том числе и за какими-либо покупками. Мы ограничились прогулкой по Асторийскому парку и обедом в давно облюбованном ресторане Agnanti – на вид простом, но особенного старозаветного устройства, где еще недавно (в дневные часы) заказы на отличные морские кушанья, распластанные на больших овальных тарелках, принимал с некоторой снисходительной угрюмостью пожилой господин – едва ли не владелец всего заведения, впрочем, объяснялся он с посетителями сочувственно и негромко. В согласии с моими планами мы должны были появиться в Agnanti не прежде ноября, т. к. зимой здесь разжигали настоящий очаг, но невозможно было и помыслить о походах в иные, сколько-нибудь удаленные от моего жилья и кишащие людьми районы. Мне достаточно было и того, что в парке, куда мы после обеда ненадолго вернулись, Сашку сразу приметила невесть откуда взявшаяся компания веселых соотечественников.

– Все гибнет, все гибнет в неравной борьбе (см. об этом выше, в части первой), – не удержался самый разбитной, едва дойдя до занятой нами скамейки; он даже отстал от своих и слегка продвинулся в нашу сторону.

Я понимал его совершенно; ведь с утра 29 сентября 2007 года Сашка при каждом движении или взгляде непроизвольно исторгала из себя густую лучистую энергию, иногда определяемую в романтической литературе как сияние страсти; следует еще учесть, что вокруг была североамериканская осень: бесшумная, будто бы невозмутимая, но недаром – изрыже-красная, цвета зрелых бобов мескаля, которыми здешние коренные обитатели издавна лечились от жизни; противиться этому воздействию молодой и, по всем признакам, – заезжий – человек не пожелал. Впрочем, он был нисколько не опасен, и тем не менее я протяжно и неприязненно отозвался: “What’s that? Say it again, please!” [77] – на что он достаточно азартно, хотя и не без некоторой растерянности произнес нечто вроде «Ну че, сóрьки ?!», однако тотчас же рассмеялся, махнул на меня рукой, как на безнадежного дурака, – и поспешил к набережной рек Восточная и Гарлемка, где его компания оставила свой вместительный автомобиль.

От самого утра, а после прогуливаясь и обедая, мы (я с уверенностью пишу здесь именно «мы») не испытали ни малейшей потребности обсудить, т. е. как-нибудь обозначить словами, наше положение; мы лишь были им очень довольны.

Когда ранним вечером мы вошли в квартиру, застрекотал стационарный телефон, что случалось теперь достаточно редко: мне даже пришлось сколько-то мгновений помешкать, покуда я определил, где теперь находится ближайшая его трубка.

Звонок был от Сашкиной матери, тети Тани.

– Сашу попросите, пожалуйста! – громко, с особой родительской победоносной суровостью – ее демонстрируют, когда детей наконец-то поймали на горячем, т. е. на том, в чем их подозревали, но уличить никак не могли, – велела мне тетя Таня.

Я хотел было поздороваться, возможно, принести извинения, но Сашка вырвала, даже, пожалуй, вышибла у меня из рук черный, с мерцающим экранчиком аппарат и торопливо заговорила:

– Та мама, у Коли я… У Коли!.. Оказалась, потому что меня трамвай завез по какому-то новому маршруту чертикуда , а он меня случайно встретил. /…/ А потому что уже ночь была! /…/ А где-то за парком Горького, далеко, ты ж все равно не знаешь. Сейчас приеду, я уже разобралась. Та мама, перестань!

Связь, очевидно, прервалась. Чумакова, поспешно передав мне телефон, стала собираться: на прогулку она отправилась в подготовленном для нее легком, без подкладки, серебристом кашемировом пальто и еще не успела его снять – но, от волнения позабыв, что на ней надето, попыталась облачиться еще и в свой дакроновый плащ. Я вмешался в происходящее – и Чумакова благодарно заулыбалась, но, как только я перехватил ее у самой двери, на меня грозно прикрикнули:

– Отпусти!! Я и так тут с тобой всю ночь, как простигосподи ! Не надо меня никуда провожать и никуда подвозить! Коля, всё!! Я как-нибудь сама разберусь, на каком мне трамвае домой доехать.

Мне удалось не позволить ей беспрепятственно удалиться, хотя сил у Сашки было лишь немногим меньше того, что я решился к ней применить.

– Колечка, – поцеловала она меня в щеку и притерлась к плечу подбородком. – Ну пойду я. Не надо…

– Опять «не надо»?

– Но это же совсем другое «не надо», ты же знаешь. И может быть, я скоро опять приду.

– Как?
– А как вчера пришла. Договоримся, ты меня встретишь… Тот раз ты постарался, а теперь, может, я смогу.
Сашка шла уверенно, звонко, не ошибаясь в направлении. А я, вопреки уговорам и просьбам, все же увязался за ней, не решаясь, впрочем, ее догнать. Нечто подобное однажды происходило; я шел за Сашкой, торопившейся на вечерние занятия в университете, – шел вдоль огромной…ской площади. А она, зная, что творится у нее за спиной, двигалась всё быстрее и быстрее, но то и дело с испугом и враждебностью вполоборота косилась на меня: а вдруг я отважусь и настигну?

У самой лестницы, ведущей на эстакаду, по которой в Астории пущены поезда метро, Сашка приостановилась и забавно просигналила мне сразу двумя руками: сигналы означали утешение и обещание.

– Сашка, – крикнул я, – у тебя же денег на дорогу нет!
– Полный карман мелочи! – и Сашка выставила напоказ свои ярко-белые вытянутые пальцы, сведенные в щепоть – в ней были, очевидно, зажаты монетки, – и, больше не оглядываясь, заторопилась вверх по ступеням.
Возвратясь к себе, я сразу же позвонил Александре Федоровне, повторив процедуру вызова трижды, с малыми промежутками, но мне не ответили. Посланий я не оставлял, что, кстати, было бы невозможно, т. к. Чумакова не собралась, а скорее всего – не пожелала приобрести у телефонной компании эту нехитрую услугу. Притом Александра Федоровна жаловалась мне, что с некоторых пор ее стали донимать по ночам ошибочными звонками и оттого она, перед тем как укладываться, обязательно отключает телефон – а потом, с утра, иногда забывает вернуть телефонный провод обратно в розетку.

Я не стал предпринимать новых попыток, решив дождаться утра. Это далось мне чрезвычайно легко: я больше не хотел ничего слышать и о чем бы то ни было толковать.

Не берусь также внятно обозначить, как прошла ночь после ухода Сашки, – по совершенной невозможности сообразить главное: спал ли я, или безнадежно полуношничал? пытался ли вникнуть в произошедшее? Пожалуй, я спал. Не упуская при этом из виду, что холодильник был сверху донизу полон припасенными для Сашки сладостями, ягодами и фруктами; я также чувствовал, как лежат на полках в шкафу розовые подарочные мешочки с наборами черных и сиреневых трусиков, равно и многое другое, на что Сашка не успела даже поглядеть.

С утра в «Прометеевский Фонд» я обращаться не стал – это от них, по моим расчетам, должно было вскоре последовать обращение, – а после ранней короткой прогулки отправился в Знаменский собор, куда обязательно собирался пойти с Чумаковой – возможно, на какую-нибудь праздничную архиерейскую службу.

Это намерение входило в нашу программу действий, я не хотел оставлять его вовсе неисполненным.

Здесь следует указать, что в самый день первой панихиды по Кате, на которую пришла Сашка, мною был также куплен помянник, куда добродушным о. иеромонахом мне было велено сейчас же занести тех, кого я желал бы видеть под рубриками «о здравии» и «об упокоении». Я отлагал это дело со дня на день, потому что ни разу не смог вспомнить никаких иных имен, кроме, разумеется, своего, Сашкиного и Катиного. Теперь же о. иеромонах попросил меня, как он выразился, «за послушание», выполнить эту работу при нем. Но когда я, вписав как можно разборчивей Катино полное имя, хотел было с помощью той же ручки распорядиться и насчет меня с Чумаковой, о. иеромонах позволил себе возразить:

– А это лучше… вот… карандашом. Живых лучше… карандашом.

– Это по традиции?

– Для удобства. Чтобы потом не черкать в помянничке, а то некрасиво. Потому что приходится черкать или, знаете, таким белым liquid’ом замазывать. Иногда даже вычитывать неприятно. Поминаю – и немножко искушаюсь: неужели, думаю, некому было пояснить этим рабам Божиим, что удобнее взять карандаш. Не пришлось бы ничего марать, и место бы сохранилось: карандаш стереть – и всё. А то так бывает неаккуратно. Поэтому живых вносим карандашом, а когда уйдут – за упокой уже можно чернилами. До века.

– Навсегда.

– Это, знаете, такая вещь, нам точно неизвестная. Вот я прошлой весной на Святой земле был, а наши монашки, инокини наши в Гефсимании, на Елеоне, говорят, что масла на лампадки стало меньше уходить.

Я попросил его пояснить высказанную мысль.

– Масличка для лампадок теперь меньше уходит, – как-то конфузливо повторил он. – Лампадочки там неугасимые сколько лет те же самые висят, и масличко из нашего сада такое же самое. И они ж, сестрицы, давно знают, сколько его надо. А вот года как три расход меньше: утром одинаково доливали, а сейчас приходят и видят – нет, еще половина не выгорела. Так что мы говорим: навсегда, вечно – а оно сколько вечно пребудет?

Настоящий смысл переданного о. иеромонахом отчего-то рассердил меня. Я сделал вид, будто не сообразил, к чему он ведет, и, глубоко поддавая стержнем, большими, раздельно стоящими буквами начертал столбиком на первой «заздравной» странице:

АЛЕКСАНДРУ

НИКОЛАЯ

О. иеромонах не препятствовал моему своеволию. Он, по-видимому, слегка опешил, но уже мгновение спустя, как бы что-то сообразив, понимающе и даже с некоторой лихостью усмехнулся, хмыкнул и радостно продолжил: «Молодец! Правильно! Мы же с вами будем жить вечно!»
Я двинулся в направлении вестибюля, но взволнованный о. иеромонах буквально рванулся мне наперерез, остановил – и, беспорядочно жестикулируя, всё повторял и повторял: «Правильно! С праздником вас! Не может быть никаких других мнений! Вечно мы будем с вами жить! И никаких разговоров!»
К трем пополудни я дозвонился до Сашки. «Д’ы…», – с досадой ответил мне мужской голос. То был ее сын-предприниматель. Я представился ему давним знакомым, и после кратких ознакомительных расспросов он пояснил, что только сегодня днем к нему обратились Сашкины соседи по коридору (дом был устроен по принципу т. н. гостинки) и сообщили, что Александра Федоровна «что-то собачку свою не выгуливает, а она там скавчит [78] ». Сын оказался вынужденным оставить свои занятия и срочно ехать на квартиру матери. Открыв дверь своим ключом, он обнаружил Александру Федоровну лежащей на полу прихожей, причем на запястье у нее была надета петелька от поводка, пристегнутого к ошейнику известного мне по Сашкиным рассказам Чижика. От выпавшего на его долю ужаса пес оказался в таком состоянии, что сыну пришлось «выставить его на двор», где он и сейчас «туда-сюда бегает и с ума сходит». Тело же Александры Федоровны находится в морге, причем было определено, что смерть наступила утром, а причиной ее явился обширный инфаркт. Отпевание, кремация и погребение урны пройдут, скорее всего, дня через три-четыре. Прах будет, по выражению сына, «подхоронен» на участке, где покоятся отец и мать Александры Федоровны. Супруг Александры Федоровны, поскольку находится в заграничной командировке, прервать ее не может и возвратится только к девятому дню – по словам сына, «на вторые поминки»: за границей он «задействован в дорогостоящем оборонном проекте».

Из «Прометеевского Фонда» никаких вестей не поступало, но я больше не видел причин добиваться от них свиданий и пояснений. Я был заранее официально предупрежден о подобной возможности; а настоящих подробностей произошедшего или хотя бы подтверждений моих догадок мне все равно не удалось бы от них добиться.

Всё, что теперь представляло для меня интерес, могло еще находиться в галерее «Старые шляпы».

И вправду, картина Маккензи оказалась на своем месте, что меня, признаться, не удивило. Ограждения не снимали, но в отличие от того, что было месяцем раньше, составляющие его фрагменты конторского «кубика» теперь держали разомкнутыми, так что к портрету Сашки было можно и подойти.

– Ты удачно поспел, Ник, – сказал мне Нортон Крэйг, – завтра с утра ее увезут к заказчику. Все готово.

– Мне бы хотелось…

– Свободно, Ник! Почему бы и нет? До самого закрытия музея картина в твоем распоряжении.

Количество «риз» многократно возросло, так что свободного пространства на портрете более не оставалось. Эти «ризы» достаточно тесно прилегали одна к другой, отчего все они вместе представляли собой подобие как бы некоего панциря, м.б., лучше сказать – брони. Отдельная «риза»-маска покрыла все Сашкино лицо. Как и прежде, на поверхности были мастерски выдавлены/выгравированы те графические подробности изображения, которое под ними предположительно находилось. Нелепой «концептуальной» клетки с крысой больше не было. На ее месте красовалось выпуклое, также металлическое, но, в отличие от «ризы», черновато-синего с побежалостью окраса подобие закрытой дверки или, скорее, печной заслонки.

Я подошел к портрету вплотную. Повинуясь возникшему во мне строгому приказу, я наложил руку на одну из составляющих «панциря», провел по ее закраинам – и с некоторым усилием, не щадя ногтей, приподнял ее, оторвав от поверхности, к которой она была прикреплена мельчайшими клиновидными гвоздиками. По прошествии секунды или двух я убедился, что изображения в красках под «ризой» более не существует: она прикрывала собой лишь нечто темное и неопределенное, – вероятно, того же вида, что и фон, на котором недавно парила Сашка Чумакова, собравшаяся было во дворец курфюрста. Я мягко отпустил «ризу» и, чуть пригнетая ее, добился того, что все гвоздики до упора вошли обратно в свои пазы.

За моими действиями внимательно – я это чувствовал – наблюдал Нортон Крэйг, что мне, впрочем, нисколько не мешало. Оставалось лишь еще кое-что выяснить.

– Как теперь насчет фотографии, Норт?

– Что именно насчет фотографии, Ник?

– Нет ли теперь возможности сфотографировать работу Маккензи?

– А-а, вот оно что. У меня есть для тебя хорошие новости, Ник. Я получил для тебя такое разрешение. Картину завтра должны доставить в выставочный зал Фонда.

– Отлично. А где же Маккензи?

– Не знаю, Ник. Я не видел ее… – он прикинул, – что-то вроде… – и он вновь достаточно демонстративно, т. е. заметно для меня, попримерялся к срокам, но все же не стал добиваться избыточной точности, – этак пару дней. Но это тебе не помешает, правда?

– У меня сейчас нет с собой подходящего аппарата. Тем, что в телефоне, достаточного качества не добьешься. Очень уж тонкие гравировки…

– Конечно, Ник. Еще бы. Но музей закрывается только в семь вечера. Ты успеешь съездить к себе за этой большой штукой, которой ты тогда чуть было в меня не запустил. Помнишь, fuckhead [79] ? – и он дружески пнул меня кулаком в грудь.

Я ответил ему тем же. До сего дня никаких таких однокашнических выходок нами не допускалось, но раз уж владелец галереи «Старые шляпы» вновь почему-то счел полезным указать на неуместность моего поведения, мне ничего иного не оставалось. Да это и не могло ничего изменить, т. к. на Дилэнси я уже не вернулся. В новом посещении галереи не было никакой необходимости, тем более что фотография Чумаковой, вклеенная в молдавский «восстановленный» паспорт, подготовленный для приглашенной, – она-то осталась у меня.

К тому же пора было срочно приниматься за работу и записать всё, что я окажусь в состоянии вспомнить о моей Сашке.
Но эта в основе своей несложная для меня, привычная работа вот уже который месяц делается мной буквально через силу, через жестокое «не могу». При каждой новой попытке справиться с нашедшей на меня злокачественной неохотой все журналистские навыки мне изменяют, и я правлю и комбинирую материал спустя рукава, лишь бы поскорее, – и только по умеренному стремлению соблюсти положенные правила приличия, показать, что чувство дисциплины и обязательности не изменило – мне – ему, Николаю Н. Усову. Но признаюсь: настоящей, острой, внутренней к тому необходимости я в себе как раз и не замечаю. Сохраняется лишь некая остаточная убежденность, что «это» – хоть это – должно кому-то для чего-то пригодиться, – и я готов оказать [ имяреку ] незначительную услугу, если уж дело дошло до того, до чего оно дошло. Впрочем, и это обман: потому что имярек – он и есть я сам, и никому, кроме себя самого, не стал бы я оказывать подобной услуги.

Послесловие редактора

С покойным Николаем Николаевичем Усовым (1948–2008) я познакомился на исходе лета 1993 года. Это произошло еще до окончательного моего переезда в Нью-Йорк, случившегося год спустя.

Знакомство наше состоялось по окончании литературно-художественного «шоу» в известном, а ныне закрытом нью-йоркском заведении CBGB, организованного группой живописцев и писателей, называющей себя «Партия Правда», в которой и я, по уже забытым мною соображениям, принимал некоторое участие. Н.Н. был по его просьбе представлен мне кем-то из присутствующих: мы были с ним земляками, и Усов счел, что мои рассказы – он знал их еще со времен публикаций в максимовском парижском «Континенте» – «отчетливо», по его словам, передают особенности человеческой материи, свойственной нашему городу. Термину «отчетливо» я и сам отдавал предпочтение, но мне было не до бесполезных сентиментальных знакомств с читателями. В CBGB я прибыл из университетского городка Энн Арбор, штат Мичиган, где доживал последние месяцы. После защиты докторской диссертации мои связи с тамошним факультетом славистики были фактически прерваны, поскольку приглашать меня на постоянную работу не намеревались, о чем со всей возможной прямотой мне сообщил прежний декан: на этом посту его и самого только что заменили. Не видя для себя никакого иного выхода, я надеялся, что мне каким-то образом посчастливится обосноваться в Нью-Йорке. Так и случилось, но, однако же, дела мои пошли не слишком успешно. Впрочем, при встрече с Н.Н. я был еще убежден, что мое положение не оставляет желать лучшего, и потому оставался бодр и самоуверен. К тому же облик Николая Николаевича, его крупная, осмугленная, «с какой-то неподвижной идеей во взгляде» (Ф.М. Достоевский) физиономия, его неуместная при самом начале публичного знакомства молчаливость и, наконец, то, что он был привлечен к сотрудничеству с «Радио “Свобода”», куда меня и близко не подпустили, – все это вместе не могло не вызвать моего раздражения. Поэтому я с показным легкомыслием попытался привлечь к себе внимание его хорошенькой супруги-«медички» – как Н.Н. ее отрекомендовал: Екатерина Усова, пикантная маленькая блондинка pseudo-простонародного «пейзанского» вида, относилась к тем женщинам, которых я от раннейшей юности не мог видеть спокойно. Но хватило всего лишь нескольких реплик, чтобы понять: я буду не только отвергнут, но безжалостно поднят на смех.

Я встретился с Н.Н. Усовым вновь только через полтора десятка лет – в магазине русской книги на 21-й улице. К этому времени судьба моя успела окончательно сложиться – здесь я желал бы употребить иное слово, разрушив устойчивое сочетание: судьба моя не «сложилась», а сомкнулась на мне так, что никакого намека на перемены к лучшему не оставалось.

В магазине на 21-й я оказался в качестве одного из устроителей мемориального вечера по случаю 15-летия кончины моего старинного поэтического учителя Б.А. Чичибабина. Н.Н. Усов также посещал его литературную студию, но припомнить его я не смог, да и не прилагал к этому никаких усилий.

Внешне Николай Николаевич изменился не больше моего, лишь остатки его волос окончательно поседели, а брить голову подчистую, как издавна ввел в обиход я, он покамест не собрался. Зато свойственные ему выжидательная заторможенность и его, я бы сказал, перенасыщенная неловкими паузами манера разговора – только возросли. С моей стороны никаких расспросов из области «как поживаете?» не последовало. При этом оказалось, что Н.Н. пришел на 21-ю с целью повидать меня. Дело заключалось в следующем: им была вчерне завершена работа над сочинением, которое он именовал «записками», – и мне предложили взглянуть на них по-редакторски: моему стилистическому подходу он, Усов, доверяет совершенно, отчего нет и не может быть сомнений в том, что любые мои правки будут восприняты им как свои собственные.

Я действительно желал бы помочь Н.Н. Усову как можно лучше изложить на письме то, что с ним приключилось. К тому же он выразил готовность оплатить мои труды, что было очень и очень кстати. Никакой сложности эта редактура не составила. Но сперва мне чрезвычайно мешали известные подробности содержания этих записок. Сколько я ни напоминал себе, что речь идет о несомненной документалистике, до меня то и дело доносился фальцетный, с кокетливо грассирующим прононсом голосок Набокова, да еще со свойственным этому автору снисходительно-вдохновенным наклоном интеллигентного иронического лица при золотых окулярах или пенсне. На столе покоится тетрадь с лекционным материалом, заботливо подготовленная подругой жизни Верой Евсеевной, а профессор-беллетрист, с увлечением балагуря, задумчиво поглядывает в направлении окна аудитории, за которым разгулялась вечная, беспечальная гарвардская или йельская осень.

Все же у меня достало благоразумия приняться за дело так, как оно того требовало. Мне представлялось важным не просто сохранить особый стилистический пейзаж, предложенный Н.Н. Усовым, но и сделать его более объемным, рельефным, реконструировать его на тех участках, где пейзаж этот был недостаточно прописан («смазан») самим автором, – не прибегая при этом к каким бы то ни было внешним, от редактора происходящим, добавкам и правкам. Я мог лишь сокращать, изымать лишнее, иногда менять местами абзацы, но не более того. Ни к чему характерно усовскому прикасаться не дозволялось. К примеру, я сберег стремительные усовские канцеляризмы: эти его «и проч., тому под., т. о.», равно и все остальное в названном роде, что только нашлось в его записках. Почти наверное результаты моей работы могли бы стать кое в чем другими, если бы наши консультации с автором продолжились на всем ее протяжении. Но Николай Николаевич неожиданно для меня скончался от кровоизлияния в мозг. Как это часто у нас случается, он, почуяв, что с ним творится неладное, сам обратился по телефону за экстренной медицинской помощью. В следствие этого, состояние Н.Н. было априорно отнесено к разряду удовлетворительных, и за ним прибыла не специально подготовленная бригада, а двоица, получившая «парамедицинскую» подготовку, т. е. даже не фельдшеры, а нечто вроде санитаров. Больного воодушевили самостоятельно спуститься к машине по лестнице с пятого этажа и подсадили (не уложили, а именно подсадили) в автомобиль. Узнал я обо всем этом с двухнедельным опозданием, при посредстве общих знакомых, которые и сами получили известия о произошедшем из третьих рук.

Так или иначе, для меня несомненно, что Wahrheit (т. н. действительность) в записках Н.Н. Усова превышает неизбежную долю Dichtung (т. н. художественного вымысла). Уверенность моя зиждется на многолетнем профессиональном опыте: я давно и хорошо изучил, как отображаются на письме обе эти категории бытия, и потому без усилий отличаю их друг от друга. Так что путаницы быть не должно. Но помимо опыта профессионального есть еще и опыт личный. В пределах этого личного опыта я знавал – и довольно близко знавал – двоих, кто обратился за помощью к «Прометеевскому Фонду» (возможно, конечно, что им этот Фонд был известен под совсем другим наименованием), – обратился – и получил искомое. Строго говоря, нельзя утверждать, будто Фонд пассивно дожидается, покуда его призовут на помощь – об этом свидетельствуют и записки Н.Н. Усова, чего автор их, скорее всего, даже не заметил: еще одно доказательство его искренности.

Примечания

1

Из черновиков заглавной – насколько это допустимо предположить, – а вернее сказать, «заголовочной» страницы машинописи следует, что Н.Н. Усов был занят поисками подходящих названия и эпиграфа к своей будущей книге и, однако же, остановясь на достаточно емком названии «Приглашённая», не успел (или не счел необходимым) завершить начатое дело в отношении эпиграфа. Меж тем в заготовках его содержится немало любопытного. Так, среди прочих цитат, преимущественно извлеченных Н.Н. Усовым из романа «Война и мир», нами был обнаружен и стих из Псалтири: «Богъ въ тяжестAхъ Его знаемъ есть, егда заступаетъ и» (Псаломъ 47). Но практически все подобранные им изречения, максимы и под. перечеркнуты множественными косыми крестами («иксами»). Впрочем, известный пассаж, в котором гр. Л.Н. Толстым исследуется душевное состояние князя Андрея Болконского перед Бородинским сражением («…все, что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний»), Н.Н. Усов как будто принимался частично восстанавливать, – да так и бросил на половине. Самовольно распорядиться материалами, с очевидностью отклоненными Н.Н. Усовым, мы не сочли возможным, хоть и велико было наше желание попытаться исполнить авторскую волю, притом наилучшим образом. В конечном итоге настоящий эпиграф был отобран из общей массы зачеркнутого мною самим, и его позволительно рассматривать в качестве своего рода оценочного редакторского комментария ко всей этой истории, – а то и подзаголовка к послесловию (см. на своем месте). – Ю.М.

2

Положение изменилось в середине – конце 1970-х годов. Ср., напр., имя дочери главной героини известной ленты «Москва слезам не верит». – Ю.М .

3

Сеть этих примечательнейших нью-йоркских – при одном, кажется, и в Нью-Джерси – магазинов готового платья Duffy’s закрылась, будто бы по своей убыточности, в середине сентября 2012 года. – Ю.М .

4

«Молодежь» (малорос. – Ю.М. )

5

Ср. с подобного же содержания историей, где присутствует и старческая «гречка» на руках, и библейское числительное «сорок», долженствующее означить временно́й промежуток, разделивший влюбленных, в поздней элегической повести В.П. Катаева – чья известность в описываемые Н.Н. Усовым годы начала восстанавливаться, – названной им «Святой колодец» и опубликованной в самом почитаемом тогдашнем журнале «Новый мир».

С чрезмерной в данном случае, многозначительной четкостью я словно бы воочию увидел его тусклую, с грязноватым серо-голубым оттенком, бумажную обложку, внизу которой стояло: 1966. А увидев, не поленился произвести своеобразный анализ.

– Как нетрудно будет заметить, многозначительное «сорок лет», если мы представим его для наглядности переданным графически/объемно, расслоилось (расщепилось) у нас на некие автономные «сорокалетия»: выдуманные (сочиненные) Катаевым – и, условно говоря, всамделишные, из воспоминаний Н.Н. Усова. В повести Катаева речь идет о сроке, a) прошедшем от условного «засечного» момента встречи автора с героиней и до b) появления в печати «Святого колодца». А в записках Усова появление повести Катаева, как мы видим, смыкается c) с тем, что произошло с автором записок и его возлюбленной в «аллее решительного объяснения», откуда, в свою очередь, d) отлагается «сорокалетие» до начала событий, приведших Н.Н. Усова к работе над предлагаемыми записками.

Во всяком случае, Н.Н. Усов вполне мог быть знаком с катаевской повестью: она получила довольно широкое распространение. – Ю.М .

6

Отечественный «Солярис» – это чистой воды интеллигентская профанация. От книги у Тарковского не осталось ничего, но и взамен ничего определенного не возникло – лишь два часа ложно-многозначительного, натужного и надутого пыхтения. Фильм, если я верно запомнил, велели тогда понимать как вольные раздумья гениального режиссера о смысле жизни, вызванные прочтением романа. Вкупе с толками об этой ленте и какими-то будто бы на нее и на режиссера гонениями она являла собой типичный образчик культуры мертвых белых людей /dead white male culture. Задним числом я пользуюсь неизвестной мне в те веселые деньки формулой чернокожих американских активистов, тем более что всё вокруг меня давным-давно бело и мертво; да и сам-то я кто? Такой точно и есть, нечего дурака валять. В этом смысле даже немудрящий наш американский «Солярис» для младшего школьного возраста с George Clooney, трижды кажущим зрителю свою наливную розовую задницу, на которую нашелся бы постоянный спрос в любом исправительном учреждении, представляется мне если не талантливее, то честнее. – Ю.М .

7

Кулачихами – Ю.М .

8

Раскрываем для новых поколений эту старинную аббревиатуру: коньяк выдержанный высшего качества. – Ю.М.

9

Из черновых записей к «Мертвым душам». – Ю.М .

10

Это историческое название недавно исчезло. Мосту приказали быть RFK, т. е. им. Роберта Кеннеди, брата известного нашего президента. – Ю.М .

11

Патологическая ранняя старость. – Ю.М .

12

Слова Saint Louis Blues, приводимые Н.Н. Усовым («Сент-Луис по утрам и когда солнце зайдет… это мой город родной…», ни в чем не совпадают с теми, что я помню издавна. Так, на пластинке 1929 года несравненная Бесси Смит поет что-то вроде этого: «Ненавижу закаты, о, как я ненавижу закаты… Потому что миленок уехал куда-то… Стоит мне только на небо взглянуть, вспоминаю о жизни своей проклятой… Если и завтра утром мне будет всё так же худо, побросаю вещички свои в пикап – и свалю с концами отсюда…» и тому под. Подобные же слова пелись и Марион Хэррис девятью годами ранее. – Ю.М .

13

Аллюзия на известную песню из к/ф «Кубанские казаки». – Ю.М .

14

Пер. В.В. Вересаева. – Ю.М .

15

Аллюзия на прежде широко распространенную рекламу мучного порошка: вылепленный из теста пупс-поваренок в крахмальном колпаке, обращаясь к зрителю, кокетливо предлагает “Poke me!”, т. е. «сделай мне “ути-пути”», шутливо потычь пальчиком в младенческий животик. – Ю.М .

16

Вызывает восхищение заключительная часть этой, на первый взгляд, сентиментальной уголовной саги. На самом деле ее герой явил нам высшую степень разумного прагматизма – и преуспел. Он смог и жестоко отомстить, и при этом добиться для себя наиболее запретных утех, и, наконец, убедить жену не просто раскаяться, но и доказать ему свое раскаяние на деле. Тем самым герой восстановил себя и в собственных глазах, и в глазах изменившей ему жены. В свою очередь, жена, видя его решительность и непреклонную настойчивость в достижении поставленных целей, а также его готовность забыть о прошлом (что он и доказал, помиловав не только ее, но и внебрачного младенца), поняла свою ошибку и с готовностью отправилась с героем на поиски новой жизни. В этом, как ни крути, оптимистическом, жизнеутверждающем финале словно присутствуют нотки полемики с «Преступлением и наказанием». Было бы небезынтересно знать, читал ли художник этот роман. – Ю.М .

17

Каламбурная аллюзия на think tank, т. е. научно-исследовательский центр. – Ю.М .

18

Помимо названных фрагментов я счел за лучшее удалить несколько дюжин (!) страниц таковых расшифровок, механически, безо всякой редактуры внедренных Н.Н. Усовым в свои заметки. – Ю.М.

19

Н.Н. Усов подразумевает «Балладу о шуте»: «Звени, бубенчик мой, звени / Играйте, струны, в такт напеву / А я вам песню пропою, / Как шут влюбился в королеву!» – и много более известную балладу: «В туманном Лондоне горят огни. / Печальным светом озарены / в полночном баре / в хмельном угаре / танцуют танго, танцы до зари». И то и другое мы частенько певали почти с полвека тому назад. Эти предпочтения автора мне понятны и близки. Насколько чужда мне психофизически («с души воротит») вся и всяческая «бардовская культура», настолько нужна мне и до сего дня моя дворовая да подворотная, застольная и просто на скамеечке, какая-нибудь этакая – с ее обложным гитарным боем – «…девочка в маленьких», – и гитара уходит, остается только голос – «…беленьких туфельках», – и вновь тот же прием – «…вдоль по аллее устало бредет…». – Ю.М .

20

Подразумевается известное лермонтовское: «Есть речи – значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно». В сущности, такова обычная практика, и прежде всего в искусстве, где, за редкими исключениями, иных речей не бывает. Но оттуда же доносится к нам и волненье. – Ю.М .

21

Здесь это слово следует перевести как «паленка». – Ю.М .

22

Здесь: врубись (буквально: читай по губам). – Ю.М .

23

Graffiti зачастую покрывают даже придорожные отколы и выступы черно-бурой породы, на которой зиждется весь Нью-Йорк и его окрестности. Чем дальше к верховьям одноименного штата – туда, к северу, за столичный городок Олбани, где мне не однажды пришлось побывать, – тем больше встречается заброшенных и полузаброшенных строений, как жилых, так и промышленных. И все они обязательно сплошь расписаны в красках. Меня не переставали изумлять тщательность и усердие, с которой была обработана каждая свободная плоскость; даже на, казалось бы, совершенно недоступных для человека, не оснащенного специальным оборудованием, участках – всюду красовались неизменные пухлые трудночитаемые буквы-арабески, что составляли принятые в graffiti аббревиатуры; на крайний случай стены сплошь захлестывали маловразумительными зигзагами темной жижи, добытой из баллончиков. – Ю.М .

24

Т.е. «соблазнительная библиотекарша» – однo из функциональных клише (образов, персонажей) культуры североамериканского порно; вариант – horny (страстная) librarian. Отдается нескольким читателям зараз среди книжных полок. – Ю.М .

25

Прибл. «так-то, вот и готово». – Ю.М .

26

Н.Н. Усов, чей круг общения распространялся лишь на новейшую эмиграцию (1970—2000-е), видимо, не знал, что это определение, емкое и точное, старые эмигранты и потомки их не принимают, относя его к «советчине». Я слышал и такое забавное объяснение (из уст престарелого выходца из Белоруссии, где он в юности служил в организованных немцами вспомогательных полицейских частях): «Советские не доверяли друг другу и потому на приветствие “как поживаешь?” или “как дела?” не решались давать прямой ответ. Скажешь, что “хорошо” – донесут в НКВД, что ты в такие трудные дни ни с того ни с сего процветаешь. Скажешь “плохо” – еще хуже: донесут, что ты не радуешься новым порядкам. Вот вы и придумали это ваше “нормально”. Как хочешь, так, мол, и понимай». – Ю.М .

27

Прибл. «бедняжка/бедненький, все хорошо, ничего такого/ничего особенного». – Ю.М .

28

Чем дальше, тем больше Н.Н. Усов оставляет в своей машинописи без перевода множество англоязычных включений, – да еще при все возрастающем числе англицизмов североамериканского извода в своей русской речи – там, где им воссоздаются разговоры и суждения автохтонов. Навряд ли здесь присутствует – в самой основе своей не вполне удачная – попытка решения какой-либо эстетической задачи; записки не доведены Усовым до конца, и, как я это себе представляю, он, в желании ускорить дело, заносил в них то, что считал необходимым, не подвергая занесенное окончательной правке. Каковы бы ни были соображения, которыми руководствовался Н.Н., но чуть ли не половина его бесед со служащими «Прометеевского Фонда», воспроизводимых автором в виде прямой речи, писана по-английски. Так зачастую бывает с теми, кто, постоянно находясь в сфере усвоенного чужого языка, с годами утрачивает бессознательную способность немедленного пересоздания этого языка средствами своего природного. Им начинает представляться, что какие-то речевые обороты, использованные в определенных ситуациях, с достаточной точностью непереводимы, отчего в переводе якобы огрубляется сама ситуация, суть которой автору (рассказчику) желательно передать слушателю, а тем более читателю неповрежденной. Я принял решение перевести большую часть английских фраз на русский язык в корпусе текста без оговорок и выправить, в меру моих возможностей, наиболее забавные и уродливые англо-американизмы. Лишь несколько и вправду типичных формул оставляется мною в неприкосновенности, дабы отчасти уважить предполагаемую авторскую волю и заодно не утратить couleur locale. В данном же случае собеседница говорит Н.Н. Усову: «Вы весьма неординарный (нерядовой) человек. Неординарный человек, который и вправду нуждается в кое-какой помощи. И который [этой] помощи заслуживает». – Ю.М .

29

Здесь: не будь мудаком. – Ю.М .

30

Ты чересчур уж восточнославянская [личность]. Ср. с британским английским: русский (a Russian) – тот, кто постоянно находится в состоянии депрессии, видит мiр в черных красках. – Ю.М .

31

Ср. с соответствующим высказыванием главного героя рассказа «Гололедица» А.Д. Синявского. Примечательно, что Н.Н. Усов, с такою уважительностью отзываясь о посредственном Ст. Леме, опрометчиво видя в нем носителя сходного со своим особенного душевного опыта (мiроощущения), как видно, совсем не знает того, что было написано Синявским. Почти наверное Усов не читал ранних повестей покойного А.Д. Синявского. Мне представляется вполне возможным, что Андрей Донатович, которого я имел честь знать лично и которого я без обиняков числю едва ли не самым значительным русским прозаиком середины минувшего столетия, пережил опыт, в чем-то сходный пережитому Н.Н. Усовым. Странно сказать! Когда я последний раз виделся с четой Синявских на публичных чтениях в Нью-Йорке, Усов со своей хорошенькой женой также находился в зале. Подробнее о моем знакомстве с автором см. в послесловии. – Ю.М .

32

В английском оригинале – непереводимая игра слов: аббревиатура PhD (буквально «доктор философии») имеет и фривольную расшифровку, а именно pretty huge dick, т. е., прибл., «здоровенная елда». – Ю.М .

33

Известное с середины 90-х годов ХХ ст. саркастическое переосмысление названия популярной марки маргариновой смеси “I can’t believe it’s not butter!”. Впервые появилось в виде подписи под карикатурой с изображением мухи, парящей над кучей экскрементов. – Ю.М .

34

В оригинале у Н.Н. Усова стоит “Make /it/ simple, stupid” («А ну-ка, давай попроще, дурень»). Эта поговорка обыкновенно прикладывается к принципам ведения судебных тяжб в САСШ. Речь идет о том, что адвокатам ни в коей мере не следует пользоваться вычурной, многосвязной, исполненной «оттенков» аргументацией при изложении обстоятельств дела. – Ю.М .

35

По каким-то причинам Н.Н. Усов не обратил внимания на довольно язвительный каламбур. Нортон Крэйг подчеркнуто разлагает фамилию автора записок на “use of…”, т. е. «использование, применение чего-л.». Крэйг, в зависимости от произношения, мог также намекать и на смысл того, что получается от перестановки слогов этой фамилии на манер шарады-палиндрома, а именно “[out]of use” – «вышедший из употребления». – Ю.М .

36

Мне пришлось не единожды перечитать это описание воображаемой встречи Н.Н. Усова с А.Ф. Кандауровой, прежде чем я догадался, что же в нем самое поразительное. Автор, передавая свои переживания со всею доступною ему скрупулезностью и последовательностью, не замечает – и оттого не поясняет к тому причин, – что он, встреченный матерью своей возлюбленной, намерен увидеться с нею всего еще только раз – при расставании. А ведь он должен был бы находиться в ее городе около двух недель. Автор без колебаний оставляет возлюбленную поболеть до самого его отбытия восвояси. Н.Н. Усов снабдил нас многоразличными подробностями чувства , как выразился в своем дневнике почитаемый им гр. Лев Толстой, но при этом нельзя, в конце концов, не изумиться, что он даже не предполагает возможности хотя бы навестить А.Ф-ну в ее жилище, пригласить ее на прогулку, не говоря уж о том, чтобы остаться с ней подольше, уже после окончания конференции. Это просто не приходит ему в голову. Я готов допустить, что Н.Н. Усов даже и в воображении своем исходил из давнишнего опыта и оставался в бессознательной уверенности, будто А.Ф. продолжит пренебрегать им, согласясь лишь на краткие прилюдные свидания «после прилета – перед отлетом». Но это – лишь допущение. – Ю.М .

37

Здесь – простонародное, примитивное. В этом значении слово было прежде распространено в наших общих с Н.Н. Усовым родных краях. Один из немногих случаев употребления автором областной лексики. – Ю.М .

38

Редакторский перевод, сокращенный более чем втрое. В авторскую машинопись этот – и нек. другие документы – включены в виде нескольких десятков (!) страниц факсимильных копий английского оригинала. Я счел за лучшее выбрать из них только то, без чего никак невозможно обойтись, не причинив ущерба пониманию целого. Любопытно было бы взглянуть на русский извод этих документов, но Н.Н. Усов по каким-то причинам им не воспользовался. – Ю.М .

39

«Первый» – Е. И. В. Государь Павел Петрович. Далее речь идет о «втором» или, шире, – о роли великобританского правительства в судьбе Е. И. В. Государя Николая II Александровича, Царя-Страстотерпца. Если бы не превосходно организованный (для чего к делу был привлечен сам конституционный Монарх, Е. В. Король Георг V) отказ принять у себя Государя и Его Августейшую Семью, Русский Царь и его Близкие могли бы уцелеть. Но операция удалась, и Царская Семья была изолирована (заблокирована) на российской территории. В Екатеринбурге за Ней внимательно наблюдал вице(?) – консул Соединенного Королевства в «столице Урала» Томас Престон. Помимо наблюдения его задача состояла в том, чтобы препятствовать любым попыткам обмена Семьи на те или иные политические (или экономические?) льготы, как того желали в Москве и отчасти на Урале. Когда летом 1918 г. Семья при невыясненных обстоятельствах все же исчезла из Екатеринбурга, в последних числах августа в Лондоне были получены тревожные известия, согласно которым в живых могла остаться не только Государыня с Дочерьми (Наследник-Цесаревич, по некоторым данным, скончался еще весной), но и Государь Император. Последнее не нашло подтверждения. Но еще 16 сентября 1918 г. консул Престон направил в Лондон рапорт, где говорилось: «…Немедленно после расстрела [Императора] прочие члены Семьи были увезены в неизвестном направлении…» А недели две спустя в Екатеринбург прибыл Верховный Комиссар Великобритании в Сибири и на Дальнем Востоке сэр Чарльз Элиот – один из величайших дипломатически-разведочных умов столетия: полиглот, атлет, крупный ученый, выдающийся администратор – словом, этакий мега Джеймс Бонд. Ему, по всей видимости, удалось выяснить, что Е. И. В. Николай Александрович почти наверное был убит, а у Семьи нет никакой надежды выбраться на свободу живыми (это, кстати, не совсем соответствовало действительности). Это означало, что «династической опасности» Семья не представляет и, стало быть, республиканскому строю в новой России ничего не грозит. – Ю.М .

40

В оригинале стоит “happy hours”. – Ю.М .

41

Имеется в виду «антиутопический» гротеск Михаила Харитонова «Маленькая жизнь Стюарта Кельвина Забужко». Автор, несомненно, перечитался обличительной фантастики 50–60-х, но получилось у него недурно. – Ю.М .

42

Ср. у Бл. Августина в «Исповеди»: «Что же такое время? Кто смог бы объяснить это просто и кратко? Кто смог бы постичь мысленно, чтобы ясно об этом рассказать? О чем, однако, упоминаем мы в разговоре как о совсем привычном и знакомом, как не о времени? И когда мы говорим о нем, мы, конечно, понимаем, что это такое, и когда о нем говорит кто-то другой, мы тоже понимаем его слова. Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю». Привожу в переводе М. Сергеенко по изданию 1992 г. – Ю.М .

43

Ср. также: «Чистое Время, осязающее Время, реальное Время, Время, свободное от содержания, контекста и комментария-репортажа, вот мое время и моя тема». Соч. Вана Вина «Ткань времени» («Ада, или Страсть», 1969. Пер. О. Кириченко).

Сомнительно, чтобы Н.Н. Усов был знаком с этими сочинениями. – Ю.М .

44

Даже легендарный комбриг-авиаконструктор и визионер Роберт Людвигович Бартини, и тот, зная о времени побольше иных прочих – он ставил на личных бумагах совершенно произвольные даты, – не избежал этого ложного образа: он уподобляет время, им же самим признанное объемным, трехмерным, даже обладающим собственным пространством, киноленте; но при этом все же замечает, будто наше сознание перескакивает от кадра к кадру через «разломы» непрерывности – промежутки небытия. «Передо мной качается маятник часов. В своих крайних положениях маятник останавливается, между этими положениями он находится в движении. Качание маятника я заснял киноаппаратом. Последовательные положения маятника на киноленте отображены рядом, они присутствуют тут неподвижно и в одинаковой мере. Но все кадры несколько смазаны: во время экспозиции маятник переместился, центр груза изображен не точкой, а черточкой. Когда я увеличивал скорость съемки, длительность экспозиции сокращалась и черточка становилась короче. Что же будет в пределе? Очевидно, я получу вереницу неподвижных дискретных точек, плотно прилегающих друг к другу: тут точка есть, потом она исчезает и появляется рядом. Это та же самая точка? Или исчезла одна, а появилась другая? Что есть движение – сумма неподвижных положений или сумма исчезновений и появлений? Как возникает движение? Куда исчезает и откуда появляется точка? Уничтожается ли она, когда исчезает, или существует попеременно в бытие и инобытие?» Говоря все это, Бартини понимал, что «никакого движения в мiре нет, а есть скачкообразная, от “кадра” к “кадру” смена состояний». Это противоречие – неизбежный плод безбожия, пусть даже самого тонкого, изысканного и виртуозного, но безбожия. Как и все тварное, время предназначено Создателем только для этого, земного, тварного, повторимся, мiра, только в нем оно действует, существует, может быть наблюдено и проч., что, кстати, явно понимал Н.Н. Усов (см. несколькими абзацами ниже). Поэтому любые рассуждения о некоем всеобщем времени, неведомо как объединенном с пространством или даже имеющем собственную пространственность (по формуле, предложенной Бартини), прикровенно зиждутся на материалистическом постулате «объективной реальности» – и потому заводят в тупик. – Ю.М .

45

Н.Н. Усов перелистывал роман норвежца Эрленда Лу «Наивно. Супер». Но что попалось на глаза автору – самому Лу? Среди прочего это мог быть Ричард Бах с его «максимой»: «Нет прошлого, нет будущего, только настоящее». Усов, несомненно, читал М.А. Булгакова, но его сочинение «Блаженство» он, вероятно, не приметил. А ведь именно герой «Блаженства» инженер Рейн прямо говорил, что «время есть фикция… не существует прошедшего и будущего». Зато ловкий эпигон отечественной словесности 20–30-х годов прошлого века проф. В.В. Набоков мимо Булгакова не прошел – и не преминул пококетничать: «Сознаюсь, что я не верю во время». – Ю.М .

46

Обычно весьма приметливый Н.Н. Усов упустил забавную деталь: в повести Эрленда Лу под именем философа Поля выведен никто иной, как сам Хокинг. Кстати, Хокингом с середины 90-х годов, заинтересовали какую-то часть современных отечественных читателей – потомков тех, кто прежде зачитывался бр. Стругацкими и тому подобным вздором «с ироническим подтекстом». В 2000-х названных авторов (и заодно Ильфа и Петрова) заменили Сорокиным и Пелевиным. Упоминаю об этом, т. к. именно Хокинга читает героиня одного из популярных пелевинских романов – лиса-оборотень, работающая элитной проституткой. Но мiровая научная мысль упорно не стоит на месте. «Исследователи из США предложили сделать биологическое время двумерным. В модели ученых время представляется не осью, а двумерной поверхностью в трехмерном пространстве» – об этом открытии я прочел совсем недавно, уже занимаясь подготовкой к печати записок Н.Н. Усова. Далее читаем: «В рамках нового подхода время представляется в виде двумерной поверхности, задающейся следующим образом. Имеется центральная ось, которая представляет собой обычное время. Вдоль этой оси “едет” перпендикулярный вектор, вращающийся с большим периодом 24 часа, к которому добавлены периоды таких процессов, как дыхание и сердцебиение. В результате конец вектора описывает некоторую кривую в пространстве, которая может рассматриваться как график биологического процесса. Кривая при этом располагается на геликоиде – т. н. винтовой поверхности, напоминающей по форме штопор. Эта поверхность и представляет собой биологическое время». Штопор ничем не хуже, а иногда и полезней стрелы. Заметка кончается напоминанием, что в феврале 2010 года сотрудники Национального института стандартов и технологий США – в точности следуя роману смешливого норвежца! – разработали самые точные в мире атомные часы. Уверен, что Н.Н. Усов, попадись ему это сообщение, по достоинству оценил бы перечисленные в нем новшества и учел бы их в своем трактате о феномене времени. – Ю.М .

47

Это не столь просто. Хокинг придумал свои стрелы времени, «творчески развив» кое-какие соображения Петра Демьяновича Успенского, а именно: «Фигура трехмерного времени предстоит в виде сложной структуры, которая состоит из лучей, исходящих из каждого мгновения времени: каждый из них содержит внутри себя собственное время (подчеркнуто мною. – Ю.М. )». Привожу по знаменитой его кн. «Новая модель Вселенной». Впервые опубликована в Англии в 1930 г. Как мы вскоре увидим, судя по отмеченной фразе, П.Д. Успенский знал о свойствах времени нечто сходное с тем, что пришлось узнать Н.Н. Усову – Ю.М .

48

Шопенгауэра навязал наивному Афанасию Афанасьевичу гр. Л.Н. Толстой. – Ю.М .

49

Не в смысле количественном, но как объект изучения-умозрения, судя по контексту, откуда взята цитата. – Ю.М .

50

Для меня нет ничего удивительного в том, что именно русский оказался первым и покуда единственным, кому дано было изыскать слова, пригодные для умопостигаемого выражения этого опыта.

А.И. Введенского, по словам автора статьи о нем в электронной энциклопедии, «интересовали три вещи: время, Бог и смерть» и, добавим от себя, результаты соприкосновения человека с этой Триадой (или составляющими Ее по отдельности). Но что же иное в состоянии нас заинтересовать? Русский человек не умозрительно, а, почитай, утробно, спокойно и твердо знает, да только не обязательно проговаривается, насколько неточны, необязательны, невесть откуда и с какого боку привнесены – все, без изъятия, – частные проявления видимого бытия в их взаимосвязях со временем как составляющим все того же бытия, – а в особенности те из них, кои ловко скрывают свою отменяемость, т. е. мастерски выдают себя за «так-всегда-было-есть-и-будет». И недаром же граф Л.Н. Толстой всё повторял перед смертью: «Всё проявления… Довольно проявлений…».

Оставался русским и П.Д. Успенский, нами здесь цитируемый, несмотря на изрядную свою замутненность. Кстати, совершенно обрусел и незаконнорожденный австрияк Роберт Людвигович Бартини, демонстративно проставляющий в своих документах «русский». И ему также была отпущена некая толика знаний о времени, потому что подобные дела совершаются не «по плоти и крови», а по дару присоединения к русской истории во всей ее полноте. Эта наша русская история исподволь развила в нас особенный человеческий орган-датчик, позволяющий нам с высокой точностью ощущать, вернее – опознавать роковую тварность мiра и, среди прочего, тварность времени. Эту свою тварность мiр изо всех приданных ему силенок пытается от себя же – скрыть или хотя бы содержать под большим секретом.

Русский же, как говорится, инстинктивно отличает все тварное – от всего нетварного; провести его даже на самой лучшей мякине обыкновенно бывает сложно. Он с немалым удовольствием слушает байки об очередных ученых достижениях в какой угодно области бытия, восторгается, хлопает себя по ляжкам, ухает, обязуется всю жизнь свою строить исключительно в пределах этих и последующих достижений – сохраняя при этом неистребимое улыбчивое трезвение, опытное ведение и отеческую веру в умонепостигаемое. Поэтому и природа твари-времени легче предстает перед ним в своем настоящем облике.

Кстати, Н.Н. Усов не обратил внимания на кое-какие слова еще одного, позднейшего, русского сочинителя, также Александра – Александра Всеволодовича – Саши Соколова: «Наши календари слишком условны, и цифры, которые там написаны, ничего не означают и ничем не обеспечены, подобно фальшивым деньгам» («Школа для дураков»). Знакомы ли были коллеге Соколову приведенные здесь отрывки из Введенского, когда он сочинял свою «Школу…»? – Не знаю. – Ю.М .

51

Ср. это и все последующее со лжеучением Евдокии Дмитриевны Марченко, основательницы секты «Радастея» – движения весьма активного, особенно в 90-е годы, и получающего солидную финансовую поддержку от достаточно влиятельных международных учреждений. «Нам посчастливилось жить в тот период, когда время как объективная реальность стало доступным для нашего восприятия. До этого временем никто практически не занимался. И сегодня это уже не то время, которое все привыкли измерять приборами или какими-либо другими мерными инструментами, допустим, часами или календарем. Это то время, которое само по себе может задать и родить пространство; время – это реальная субстанция, которой можно пользоваться так же, например, как телефоном или как холодильником». Е.Д. Марченко утверждает, что «разработала метод, с помощью которого можно брать дополнительное время и вводить это время себе в мозг, и затем этот мозг начинает работать в более ускоренном режиме. /…/ Время выделяется, когда мы едим ягоды с куста или, например, огурцы с грядки. Если нам дадут сорванный огурец, в нем нет времени. Если мы будем сами брать, в этот момент выделяется время» и проч. Смешная болтовня об источающих время огурцах прямо с куста и далее – о левитации не должна вводить в заблуждение: представляется, г-жа Е.Д. Марченко и вправду располагает кое-какими сведениями о времени. Сожалею, что мне не представилось возможности потолковать об этом с Н.Н. Усовым. – Ю.М .

52

Ср. у Пифагора – или пифагорейцев: «Время есть шар». – Ю.М .

53

Из сказанного здесь явствует, что с упорством навязываемая нам иллюзия насчет «путешествий во (по) времени» – хоть вдоль, хоть поперек (этот последний вариант принадлежит по С. Кржижановскому) – равно и прочие подобные маршруты – сродни старинным планам: дойти до края земли, чтобы, заглянув сквозь надорванную или украдкой приподнятую небесную ткань, своими глазами увидеть сияющие зубчатые колеса, маховики и передачи, ответственные за ход мiровой сферы. Вообще сказать, бесчисленные, а главное – настойчивые, целенаправленные измышления о природе времени следует отнести к тому, что ныне принято именовать манипуляцией – сознания. – Ю.М .

54

Весьма показательно, что Н.Н. Усов не предпринимает никаких шагов к тому, чтобы в распоряжении А.Ф. Чумаковой оказался компьютер с видеокамерой, что в 2007 г. было делом уже совершенно рутинным практически на всей территории расчлененной России. Он мог бы перевести ей средства, необходимые для покупки всего этого, мог бы оплатить таковую дистанционно и тому под. Он без труда мог бы обучить А.Ф. Кандаурову простейшим компьютерным операциям, вроде пользования Skype’ом. Но по всему видно, что это даже не приходит ему в голову, не осознается им, ибо всё в нем отчаянно противится осуществлению легчайшей для него возможности – увидеть воочию свою возлюбленную в ее теперешнем облике. – Ю.М .

55

В авторском оригинале – undefucked human trash. – Ю.М .

56

Вспомним о «лучах» Успенского, содержащих в себе «свое собственное время». – Ю.М .

57

Приведен фрагмент популярной песни 1960-х годов в исполнении жанрового певца Полада Бюль-Бюль оглы. В последние годы артист занимал – или занимает доныне – пост азербайджанского посла в Российской Федерации. – Ю.М .

58

Куратор мог узнать об этом предмете из неоконченного романа Ю.Н. Тынянова «Пушкин». – Ю.М .

59

В оригинале: Go to fuckin’ hell. – Ю.М .

60

От confirm ( англ .) – подтвердить, утвердить (на должность). – Ю.М.

61

Не обладающий [законным юридическим и проч.] статусом. – Ю.М .

62

Здесь: «назаконно проникший/ввезенный»; буквально – «контрабанда». – Ю.М .

63

В рукописи стоит kike – позднейший, согласно одним источникам, североамериканский, а согласно другим – великобританский по происхождению сленг. Его, вопреки привычной ошибке, точнее будет переводить – «хаим/хайка» и никак не «жид», для чего есть бесспорное “Yid”. Вообще сказать, речь куратора перенасыщена разного рода грубостями в сочетании с изысканностями и отвлеченностями. Лет двадцать тому назад я несомненно поддался бы соблазну – и по-русски воспроизвел бы кураторские манеру и стиль в виде нарратива «творческого человека свободных убеждений»: книжная лексика – номинативная и саркастически переосмысленная, – уносимая бранным потоком. Но мне давным-давно уже наскучило сквернословить на письме, описывать непотребства и зубоскалить. – Ю.М .

64

Согласно упомянутому Н.Н. Усовым анекдоту, покидающий ресторан кавказец небрежно отмахивается от подобострастного гардеробщика со словами: «Палто нэ нада!..» – Ю.М .

65

В оригинале соотв. выражение передается как: “…I don’t give a shit”. – Ю.М .

66

Перевод этой фразы принадлежит Н.Н. Усову. Я сохранил его характерный буквализм. – Ю.М .

67

Любопытно, что эти выделенные мною курсивом слова в машинописи приводятся изначально по-русски. – Ю.М .

68

Подразумевается “Seconds”. Вышел на экраны в 1966 году. Допустимо также перевести как «Вторая порция». – Ю.М .

69

Не вижу необходимости в особых ссылках с указаниями, из каких именно песен Н.Н. Усов приводит эти строки, равно перечисления имен композиторов и авторов положенных на музыку слов и т. д.: интересующиеся деталями читатели из тех, кто не принадлежит к названному культурному подразряду, смогут справиться сами, а прикосновенные – всё знают и без того. – Ю.М .

70

«Отель “Калифорния”», 1977 год. Предлагаю обобщенный пересказ первой строфы на русский молодежный жаргон 60–90-х годов минувшего столетия:

Она ведется от крутых ништяков, ее мо́зги теряют винты.

Ее обступает толпа чуваков, и она зовет их – «кенты».

Этим летом в испарине сладкой с ней танцуют они медляк…

Первый танец ей не забыть, а второй – не запомнить никак. – Ю.М .

71

Эта часть фразы в русской машинописи отсутствует, но я почел необходимым ее восстановить, обнаружив цельную формулу на соотв. странице одного из английских документов, кот. выборочно были мною просмотрены. – Ю.М .

72

Сочетание белых, красных, синих и желтых полос, разнящихся шириной; возможно, с включением зеленого в виде геральдических веночков. – Ю.М .

73

Аллюзия на музыкальную тему и песню, восходящую к знаменитому фильму-оперетте 1977 года. – Ю.М .

74

В начале 2010 года полностью уничтожен под предлогом строительства дополнительных линий. – Ю.М .

75

Вокальная группа, – точнее труппа – конца 70-х – начала 80-х годов прошлого века. Под этим же названием, но в ином составе существует по сей день. – Ю.М .

76

Нечто подобное, но, разумеется, при отсутствии телефонов подметил Аркадий Иванович Свидригайлов в числе отличительных признаков уличной толпы в Санкт-Петербурге 1865 года. – Ю.М .

77

Здесь: «Это еще что? Повтори, не разберу». – Ю.М .

78

Скулит (малорос. – Ю.М. ).

79

Дубарь, долбоеб. – Ю.М .

Content

Юрий Георгиевич Милославский
Приглашённая

Часть первая

Часть вторая

Послесловие редактора