Мария Евдаева

Обратная сторона радуги. Израильская сага

Предисловие

У читателей может возникнуть вопрос, а что означает это название? Действительно: что такое «Обратная сторона радуги»? Что там, за обратной стороной? И вообще, что имеется в виду под словом «радуга»? Может, это не только слово, но и целый сонм понятий и образов? Видимо, так оно и есть. Мне думается, что «радуга», в данном случае, это наши людские чувства, наши желания, наши стремления. Обратной стороной чувств, желаний, стремлений наших является реакция других, порой совсем посторонних людей на все наши душевные действия. Причём людей разных, и хороших, и не очень хороших. Тут выясняется любопытная вещь, что у всех людей есть одно общее свойство, это то, что у каждого человека есть какая-нибудь цель. У одних одна, у других другая. По достижении одной цели мы, люди, пытаемся достичь другой, добившись другой цели, идём к третьей – и это порой нескончаемо. Не все люди преследуют хорошие цели, имеются, разумеется, и такая часть людей, чьи устремления не совсем благовидны или же совсем неблаговидны. Но нам, естественно, хочется знать обо всём. Нам интересно всё, что связано с человеком, с его действиями, поступками, желаниями. Словом: всё и обо всём! Читая это замечательное произведение под названием «Обратная сторона радуги», мы понимаем, что всё вышеперечисленное – здесь есть. Читатель встречается с разными по характеру героями, и каждый из этих героев преследует свою определённую цель.

Прочитав буквально несколько первых строчек, доброжелательный читатель приходит в совершенный восторг от того, что молодая писательница Мария Евдаева так хорошо владеет русским языком. Интуитивно чувствуя слово, Мария умеет чётко составить предложение, выстроить диалог и донести до нас то, что она вкладывает в тот или иной эпизод повествования. Одним штрихом (монологом, диалогом или просто характеризуя того или иного героя книги) умеет показать характеры героев, раскрыть их подлинные чувства. В процессе чтения читатель переносится из относительно недавнего прошлого в старину и обратно. Происходят эти путешествия легко, без напряжения, и поэтому книга читается с большим удовольствием.

Читайте и наслаждайтесь господа!

Уважаемый читатель, я не хочу пересказывать содержания книги или останавливаться на каких-то эпизодах, вы сами прочитаете и оцените художественные качества произведения. Но один секрет я вам открою, того, чего нет в этой книге. Мария Евдаева поэтесса от Б-га и пишет великолепные стихи! В её стихах есть всё: и ритмика, и рифма и, самое главное, глубочайший философский смысл. Я уверен, что в последующих книгах Марии мы сможем в полной мере насладиться мелодикой стихов поэтессы. Несведущему читателю могут быть непонятны какие-то образы, сравнения, метафоры. Но, не следует торопиться и переходить к другому стихотворению. Стоит перечитать его снова, и, уверяю вас, перед вами откроется вся глубина содержания философских образов. Для того, чтобы лучше представить разносторонность таланта Марии Евдаевой приведу несколько фрагментов из разных её стихотворений:

– Друг дорогой,

Что привлекает тебя в этом призрачном мире

Дай мне ответ.

– Вот мой ответ:

Ночь окутала бархатом стан белых лилий

Под крик журавля.

Вдумайтесь в смысл последних двух строчек, и вам откроется тайна ночи.

Снег, он не белый, как гладкий

бесчувственный лист,

Снег, он живой и тасует колоду с цветами,

Может, раскинувшись вдаль

зацвести васильками,

Может стать нежной лавандой

в тон лунных мерцающих искр.

Сколько аллегорий, сколько радостных мгновений преподносит нам молодая поэтесса!!!

Когда мы тоскуем,

хотим повернуть время вспять,

Испить мудрость жизни

спокойней под знаком ненастья;

Познавшему горечь потерь и крушение счастья

Нет больше причин

с вероломной весной ликовать.

Думаю, любые комментарии, в данном случае, излишни. Лучше, чем сказала поэтесса – невозможно.

В завершении будет не лишним дать краткую биографическую справку. Мария репатриировалась в Израиль в 2000-ом году и через два года была призвана в ЦАХАЛ. Отслужив в армии, хотела сразу продолжить образование в Технионе, но без знания английского языка это было невозможно. Но в Бар Илан на мехину пройти удалось. А через год поступила в Технион на биофак.

Свою творческую планку Мария Евдаева подняла высоко. И пик творчества ещё не достигнут, он впереди.

Салют, Мария!!! В добрый путь и всяческих успехов на жизненном и творческом пути.

Соломон Бен-Эмануэль член Союза Писателей Израиля

3 сентября 1963 года в кулуарах международного генетического конгресса в Гааге горячо спорили двое молодых ученых.

Могучий норвежец, одетый более уместно для экспедиции по Ледовитому океану, говорил:

– Когда же вы, наконец, прекратите воевать? Ни один принцип не стоит человеческих жизней. Я никогда не признаю государство Израиль, построенное на обломках архаичной религии. Королевство Давида не должно возвращаться на современную карту, не считаясь с окружающими.

– Наше государство уже признано, и вам остается с этим смириться. Мы не развязали ни одной войны самостоятельно, но ни разу не отступили. И не отступим в будущем.

– У вас есть дети? – спросил норвежец. – Вы не задумываетесь, что их ждет в постоянно воюющей стране?

Его оппонент, представитель израильской делегации Рубен Боннер, тоже не любитель официальных костюмов, в оливковой рубашке без галстука, кивнул.

– Есть. У меня приемный сын, его отец погиб в Бухенвальде, и маленькая дочь. Недавно у нее на глазах котенок угодил под машину, это была настоящая трагедия, три дня рыданий. Именно тогда я понял, что не хочу, чтобы мои дети спокойно перешагивали через трупы в поисках хлеба.

– Я пацифист, и, если Израиля не станет, я первый протяну руку несчастным беженцам. И я уверен, что многие меня в этом поддержат.

– Израильских беженцев вам больше наблюдать не придется. Потеряв свою землю, евреи снова превратятся в народ-скиталец, и его все будут топтать ногами. Поэтому право на существование страны, где я впервые почувствовал себя человеком, я буду отстаивать всеми этически и морально допустимыми методами, а когда этого будет недостаточно, я их нарушу. И мне все равно, как ко мне при этом относятся европейские гуманисты. Если мировая общественность молчала до сих пор, пусть молчит и дальше.

– Разве вы думаете, что я способен топтать людей?

– Конечно, нет, всю черную работу вы оставляете своим последователям. Я тоже уверен, что многие вас поддержат, но исключительно в ваших антипатиях…

Полемику оборвало появление еще одного генетика. Невысокого роста, а по сравнению с норвежцем так и совсем крохотный, подвижный как ртуть доктор Хаим Левенберг схватил соотечественника за локоть и, обронив что-то очень похожее на «Погода сегодня хорошая», увлек за собой в конференц-зал.

– Этот дурак называет себя доктором философии, – Рубен все еще кипел.

– А зачем ты с ним сцепился? Если начнешь спорить с дураком, то дураков будет двое – старая истина.

– Не помню уже, кажется, он сам со мной сцепился.

– А ты не пробовал улыбаться тому, кто намеревается с тобой заговорить? Кроме всего прочего это здорово сбивает с толку потенциального врага.

– Улыбаться всем подряд – твоё амплуа. Смотри, это же Барбара МакКлинток!

– А ты ехать не хотел, – примирительно сказал Хаим.

Доктор Левенберг ждал доклад своего друга, но едва раздался голос Рубена: «Good evening, dear colleagues…», он почувствовал, как его кто-то робко тронул за плечо.

Хаим повернул голову и увидел молодую девушку с красивым, но очень взволнованным лицом.

– Вы израильтянин? – спросила девушка по-немецки.

– Да. А вы?

– Я Марта, переводчик из Москвы. А Рубен Эмильевич ваш друг?

– Кто, простите?

– Доктор Боннер.

– Дорогая, если бы доктор Боннер не был моим другом, я давно бы уже… впрочем, я вижу, вам не до этого.

– У меня есть письмо для него.

– Вы можете на меня положиться, – деликатный Хаим спрятал сложенный лист в папку и больше до него не дотрагивался.

– Тебе записка от русской переводчицы, – сказал Хаим, когда друзья вернулись в гостиницу. – Она еще как то странно тебя назвала – Рубен Эмильевич.

– Это вежливое обращение, что-то вроде Рубен, сын Эмиля. Странно, откуда она меня знает.
Доктор биологических наук Рубен Боннер развернул письмо, пробежал его глазами и вдруг мертвецки побледнел, как подкошенный упал в кресло и закрыл лицо ладонями.

Часть первая Рубен

1947  г.

Средиземное море не признает компромиссов, презирает полутона, оно непреклонно, как Фемида, и безучастно, как Селена. Течение суток, смена времен года – все следует негласным правилам – на жизнерадостный дневной свет обрушивается мрак, не оставляя деликатным сумеркам никаких шансов, небесно – голубую безмятежность с ловкостью факира сменяет депрессивно-лиловый шторм, и по всему побережью начинается сезон дождей.

Тысячелетиями под его равнодушным взглядом вели свою жизнь окрестные народы: оттачивали корабельное мастерство предприимчивые финикийцы, шлифовали военное дело свирепые римляне, изысканно воспевали обитель Посейдона мечтательные греки.

Но в этот день, казалось, радовались сами ласковые волны. В воды Средиземного моря вышел грузовой корабль с необычным грузом на борту – людьми. Его безустанно преследовали шесть британских военных кораблей, однако возвращавшийся на землю предков народ тоже нес в жилах соленый привкус средиземноморской волны и готов был стоять до последнего. И невозмутимое море великодушно решило отблагодарить своих детей за верность (хотя они и отсутствовали всего ничего, каких-то две тысячи лет) и, во что бы то ни стало, удерживало втрое перегруженный старенький корабль с гордым именем «Эксодус» на плаву.

Стемнело. Молодая женщина пыталась успокоить тихо всхлипывающего малыша. Высокий, темноглазый парень бросил на нее мимолетный взгляд и снова углубился в свои мысли.

Сколько раз он грубил родителям или обижал сестер, а сейчас даже не знает, где их всех искать, хотя за эту возможность он, не задумываясь, отдал бы все, что у него было. Но по совести говоря у него ничего и не было. И он даже не знал, будет ли, да и нужно ли ему что-то еще.

Родным языком парня был венгерский, не содержащий грамматических родов, но он получил образование в Швейцарии, свободно владел немецким и французским, а также различал на слух большинство славянских языков, поэтому давно свыкся с таким нелепым для венгра утверждением, что бездушные предметы тоже имеют пол.

В детстве уроженец Будапешта Рубен Боннер очень любил, когда его отправляли куда-нибудь с поручением, он шел вдоль длинного забора и размышлял о разных разностях, ни на кого не обращая внимания. Задумавшись, он вполне даже мог уйти в другую сторону. Сейчас, бесцельно слоняясь по палубе «Экс-одуса», девятнадцатилетний Рубен обнаружил еще одну странную закономерность – во всех известных ему языках ночь оказывалась женщиной, а день – мужчиной. Он тут же отметил, что ночь действительно обладает классическим женским характером, она прекрасна, так же, как и коварна. Угодных она окутывает дурманом и дарит волшебные истории, а попавших в немилость оставляет наедине с самыми черными мыслями, увеличивая их трагизм сторицей, как маятник, раскачивающийся с большей силой – как к дурному, так и к хорошему. Недаром женщины – и более ласковые родительницы, и более изощренные мстители.

Какая ерунда лезет в голову…

Рубен потряс головой, как будто желая освободиться от непрошеных мыслей, и его внимание снова привлекла молодая мама.

Теперь его взгляд уже не был столь равнодушным. Он разглядел, что женщина очень молода, одета ветхо, но привлекательна от природы. У нее измученное лицо, но совсем не злое, как это часто бывает. И даже почти счастливое. Откуда берется симпатия? Еще одна великая загадка. Но она часто помогает сгладить несовершенство мира. А иногда она просто необходима, спасительна. Особенно, когда ничего больше не осталось. Даже надежды.

Эти двое вызывали симпатию сразу и безоговорочно, и все странные мысли меркли перед этим. Малыш был лишен детской жизнерадостности, он был притихшим и подавленным, парню вдруг очень захотелось его развеселить…

Днем было совсем тесно, но большинство разбрелось по каюткам. Мальчик осторожно подошел поближе к борту и вдыхал морской воздух.

– Рубен, – позвала молодая женщина.

Парень встрепенулся, как будто окликнули его, а малыш стремительно бросился к маме.

– Пора спать.

– Я туда не пойду, там дышать будет совсем плохо.

– Хорошо, останемся здесь.

– А они нам ничего больше не сделают?

«Они» прозвучало как-то зловеще.

– Нет, родной, их больше нет, мы тут сами.

– Сами, – недоверчиво протянул мальчуган. – Правда, сами?

* * *

Наконец, он решился – подошел к молодой матери и сказал

– Позвольте вам помочь? Не волнуйтесь, я не засну. Пробовал – не получается.

Парень снял теплую куртку и укутал в нее малыша.

– У него астма?

– Да. Вы врач? – удивилась она. – Сколько же вам лет?

– Если это вас утешит, я сын врачей и брат врача. Вас как зовут?

– Хана Гросс, а вас Рубен?

Он кивнул.

– Паршиво, кругом полно народу, но никто не знает, кого как зовут. У вас есть родственники, – он все-таки не выдержал, – ну… вам есть на кого опереться?

Она все поняла и только грустно качнула головой.

– Мы остались одни. Мой муж был инженером, он попал в лагерь в сорок третьем. Фашисты потребовали от него содействия в разработке плана массовых убийств. Он отказался сделать это и ночью вскрыл вены в бараке. О том, что у него есть сын, он так и не узнал. А мне сохранило жизнь знание итальянского, я с детства занималась музыкой. Для поддержания порядка в бараках лагерей немцы держали там переводчиков на языки прибывающих.

Она говорила очень спокойно, как будто даже безучастно, только печаль застывшая в больших серых глазах могла её выдать.

Инженер Гросс показался Рубену настоящим героем. А он, швейцарский франтик в дорогой куртке, неуспевающий по всем предметам, кроме химии… Студент, которого держат в колледже из уважения к заслугам отца – хирурга, автора нескольких научных статей и из-за тревожных новостей, доносившихся из Восточной Европы.

Он снова ударился бы в гнетущие раздумья, но маленький «Эксодус» вдруг неожиданно сильно тряхнуло.

– Что это? – испугалась Хана.

– Англичане. Прячьтесь, я прикрою.

Несмотря на свою хрупкость, она легко подхватила ребенка и поспешила с ним к каюте, но вдруг оглянулась на парня.

– А как же вы?

– У меня перед вами есть одно преимущество– спокойно пояснил он, – мне нечего терять.

Один из британских кораблей тем временем встал на пути.

– Это территориальные воды Палестины – послышалось из громкоговорителя. – Мы откроем огонь по любому, кто попытается сюда проникнуть. Нам известно, что французы выдали вам фальшивые документы.

«Эксодус» остановился. Несколько британских солдат уже поднялись на палубу и открыли беспорядочный огонь.

– Ложись! – приказал Рубен и, выдернув палку с гвоздем из перевернутого ящика, служившего сидением, приготовился к не слишком умелой, но решительной защите.

– Спокойно, – громко обратился к англичанам капитан Харель. – Вы напугаете детей. Мы принимаем ваши условия.

* * *

– Вам ничего не угрожает, – пообещал английский солдат в хайфском порту. – Вы все отправитесь на Кипр и будете там в безопасности.

Беженцев разместили на трех грузовых кораблях, не приспособленных для перевозки людей, но это уже никого не трогало, эти люди привыкли к лишениям и думали совсем о другом. Стоит ли описывать степень отчаяния тех, кто проделал долгий и опасный путь, чтобы видеть Палестину всего несколько часов. Однако их поджидало еще одно разочарование, в лагеря для перемещенных лиц на Кипре они так и не попали. Британские корабли вернули беженцев к берегам Франции и причалили в рыбацком городке Порт де Бук.

Ребенок расплакался.

– Успокойся, – уверенно сказал ему Рубен. – Мы не сдадимся и не сойдем с кораблей.

Но детские мысли были далеки от кораблей. Малыш огляделся по сторонам и очень тихо сказал.

– Я – плохой человек.

– С чего это ты взял?!

– Боженька меня не слышит. Мама сказала, что он всегда слышит хороших людей и помогает им, тогда я попросил его помочь добраться до Палестины, а Боженька меня не услышал, – он снова заплакал.

– Он услышал, – заверил его Рубен, – и попросил меня позаботиться о вас с мамой.

Глаза малыша расширились от удивления.

– А так разве бывает?

– Ну, знаешь…. Бывает еще и не так! Не дрейфь, приятель, я не брошу вас до самой Палестины.

– А потом?

– И потом тоже.

* * *

На приказ покинуть корабли никто не откликнулся. Положение беженцев усугубляла жара и антисанитарные условия, но еврейские подпольщики из организации Хагана, присутствующие на кораблях, были непреклонны – либо вы везете наших людей в Палестину, либо мы остаемся здесь и начинаем голодовку! Беженцы, не колеблясь, поддержали ультиматум.

– Боже, какой ужас, – вздыхали наблюдающие с берега женщины. – Все-таки эти британцы – жуткие мужланы и головорезы.

* * *

Англичане не выдержали первыми – чертовы французские журналисты раздули из произошедшего мировую сенсацию, перед британским посольством в Вашингтоне уже проводится митинг, давят напоминаниями о декларации Бальфура 1917 года. Необходимо было что-то решать, и англичане решили сыграть в ва-банк.

– Внимание! Если никто не сойдет на берег, мы отправим эти корабли в Германию.

Реакции не последовало.

И снова – путь под испепеляющим солнцем, без продовольствия и медикаментов в наводящую ужас Германию. И снова лагерь, но уже в мирное время.

– Они вернулись? – спросил Хану маленький Рубен.

– Нет, нет, что ты. Это были не они.

Мальчика эти слова не убедили.

– Эти тоже злые. Может, они всегда будут меняться и не пускать нас в Палестину?

– Но ведь мы их не боимся, верно? Теперь у нас есть капитан Харель. Он обязательно что-нибудь придумает.

Чтобы успокоить сына, Хана начала рассказывать ему сказку о том, как жадный гном задумал отнять у королевы её маленького принца, но королева оказалась не такой простушкой, как он рассчитывал, и без обиняков расквиталась со злодеем.

Постепенно вокруг Ханы, несмотря на поздний час и усталость собралось около дюжины малышей, вдохновенно слушающих волшебную историю. Для многих из них это была первая сказка в жизни, и такова оказалась сила её притяжения, что ставшие за годы безумств замкнутыми и нелюдимыми, дети молча собрались вокруг и так же молча разбрелись по своим местам, стоило только ей закончиться.

В тот же час капитан Иоси Харель, двадцати семи лет от роду, угрюмо брел по тель-авивскому проспекту. Уроженец Иерусалима, он считал соплеменников, столько страдавших, но чудом уцелевших, пробиравшихся через границы и проделавших тяжелейший путь по европейским дорогам к заветной Палестине, настоящими героями и был уверен, что не вправе бросить их на произвол судьбы сейчас, когда перед ними захлопнули последнюю дверь – теперь уже англичане, одни из тех, кто два года назад избавили их от ада на земле. Однако его ждало очередное задание, а забота о его подопечных, за несколько напряженных дней ставших почти родными, отныне ложилась на плечи Хаганы.

Внезапно внимание Иоси привлекла что-то горячо обсуждающая толпа. Подойдя поближе, он расслышал, что речь шла о еврейском сражении с британцами на палубе маленького грузового корабля, почти достигшего берегов Хайфы.

– Что и говорить, храбрецы!

– И название подстать – «Эксодус», Исход!

– Да! Этот молоденький капитан – настоящий Моисей нашей современности! – взволнованно выкрикнул небольшого роста человек с пышными усами.

Никем не узнанный и даже наверняка не замеченный Иоси Харель, тем не менее, вдруг победно улыбнулся и зашагал прочь, назавтра ему предстояло отправиться в Италию, где дожидался очередной корабль с еврейскими беженцами.

– Вам больше нечего бояться, – сказал представитель Хаганы, появившийся с пачкой новеньких паспортов, – вы теперь свободные люди и можете отправляться в Палестину, когда захотите.

– Англичане ушли? – недоверчиво спросил кто-то.

– Можно сказать, египетская погоня отступила?

– Отступила по приказу Её Величества, – пояснил палестинец. – А теперь в путь.

* * *

– Ну вот, все у нас получилось, – говорил Рубен Боннер, почти не смыкавший глаз с момента своего обещания поработать ангелом-Хранителем. – Значит, ты все-таки хороший человек.

Малыш счастливо заулыбался.

«Я обрел близких», – пронеслось в мутнеющем сознании.

С корабля уже были видны очертания Хайфы. Народ ликовал, только два Рубена спали рядом на лежанке самым крепким и счастливым сном за последние несколько лет.

Поликлиникой в маленьком южном кибуце заведовала одна пожилая дама, невропатолог из Варшавы пани Саломея Манцевич, пани Шломцион, как называли её с легкой руки раввина Маркуса Фогеля. Несмотря на годы, она была очень энергичной и никогда не сидела без работы.

– У меня масса дел и столько же сил, – отвечала пани Шломцион на все уговоры отдохнуть, – а будете надоедать – напою валерьяной.

После чего садилась на велосипед и отправлялась в город за медикаментами.

Её внучка Фрида прибыла в подмандатную

Палестину с группой молодежи в 1938 году и тем самым спаслась от неминуемой гибели.

– Есть, кому продолжить родословную, – без единой эмоции говорила пани Шломцион и сразу прекращала все разговоры о погибшем сыне и его семье.

Хана стала работать на кухне, где, как оказалось, тоже необходимо было природное чутьё. Кот за сотни километров находит дорогу домой, пчела безошибочно узнаёт нужный ей цветок. У тех немногих, наряду с разумом сохранивших животный инстинкт людей он называется талантом. Как одаренный художник творит шедевры на холсте, однако не может обучить своему мастерству непосвященных, так же и одаренный повар без труда создает кулинарные шедевры, но Хана на этой стезе была абсолютной бездарностью и, несмотря на все усилия, бесконечно жгла, проливала, рассыпала и без того скудные запасы. Многих такая бесхозяйственность откровенно злила. Только одного человека, Рубена Боннера, она умиляла и забавляла, как впрочем, и все в этой женщине. В её беззащитности перед кухонной плитой он чувствовал отголоски её беззащитности перед британцами и мечтал повторить триумф защитника.

Когда-то он задавался вопросом, как формируется симпатия, а сейчас его охватило что-то гораздо более сильное. Если бы сегодня у него отняли возможность её видеть или хотя бы любоваться ею издалека, от тотчас же умер бы от горя, не уместил бы столько потерь в одну жизнь.

– Хана, а кем ты была в Берлине, – спросила однажды пани Шломцион, – чем занималась.

– Я была пианисткой, – виновато улыбнувшись, ответила Хана, – аккомпаниаторшей. Когда в консерваторию не поступила.

И для достоверности проделала в воздухе воображаемое глиссандо своей красивой кистью.

– А с N играла?

– Да.

– Гениальный был скрипач.

Больше никто не роптал на Хану – несгибаемая старуха покровительствовала ей, а пани Шломцион уважали.

Раввин Маркус Фогель как всегда безразлично смотрел в тарелку. Однажды он стал свидетелем убийства своей семьи во дворе собственного дома. Его жизнь фашисты сохранили, физически сильный мужчина мог пригодиться в трудовых лагерях, только поглумились над несчастным отцом семейства, расстреливая детей по одному.

Бледный юноша по имени Даниэль ни на минуту не оставлял его, с волнением реагируя на малейшее изменение в состоянии своего подопечного. «Это так тяжело, – говорил он, – мне кажется, что рав Фогель постоянно переживает тот ужасный день заново». – «Реактивная депрессия проходит, – успокаивала его пани Саломея, – наберись терпения».

Вдруг в столовой появился молодой человек в форме Палмаха и, увидев появившуюся Хану, так устремился ей навстречу, что едва удержался на ногах. Даниэль проводил его укоризненным взглядом, но солдату, похоже, было все равно.

– Хана, – выпалил Рубен, – знаешь… хочу кое-что тебе сказать… выходи за меня замуж. – И для особой убедительности он взял со стола пучок петрушки и сунул ей в руки вместо букета.

Почуяв что-то интересное, и молодежь, и те, кто постарше, мгновенно навострили уши, только раввин, как обычно, остался безучастным. Растерянная Хана молча оглядывалась по сторонам.

– Давай хотя бы вместе побродим по окрестностям, – не сдавался Рубен, – у меня есть три часа до караула, пара незапылившихся историй и яблоко. И все это твоё.

Ловя на себе многочисленные взгляды, Хана неопределенно кивнула и скрылась на кухне, пани Шломцион незаметно последовала за ней.

– Откуда этот парень?

– Из Будапешта.

– Он тебе нравится?

– Нет, – встрепенулась Хана и бросила, наконец, петрушку на стол.

– Конечно, нет, мне он тоже совершенно не нравится, – согласилась пани Шломцион. – Заканчивай здесь поскорее и возьми у Фриды её зеленое платье. Оно тебе очень к лицу.

– Ребе, как хорошо, что я вас встретил, – говорил в это время Рубен. – Обвенчайте нас, пожалуйста.

– Вы кто такой? – устало спросил Фогель.

– Я Рубен, ребе. Рубен Боннер. У меня было три старших сестры, когда я родился, и мама, по слухам, воскликнула: «А вот и сын!» А за сим другого имени мне уже не светило. Ведь эту же фразу сказала Лея, родив Иакову первенца.

– Рубен лишился права первородства, – тихо сказал раввин, не столько желая спорить, сколько по инерции, – он позарился на наложницу отца.

– Влюбиться невпопад и не наделать ошибок – это же утопия, – согласился парень. – А ведь именно Рубен отказался участвовать в расправе братьев над Иосифом. И даже спас ему жизнь в последнюю минуту.

Фогель равнодушно кивнул и снова уставился в пустоту.

– Ребе, – проникновенно сказал Рубен. – Вы же не откажете осиротевшему солдату?

– Кем были ваши родители?

Рубен понял, что означал этот вопрос, но спокойным голосом ответил:

– Мои родители были врачами, отец хирургом, мама педиатром.

– Рав Фогель спросил не об этом, – как примерный секретарь пояснил Даниэль.

– Хорошо, мой отец был евреем, а мама венгеркой, вас это интересовало?

– Но это значит, что…

– Что законы Галахи не признают меня евреем? А вот немцы признали бы. Мои сестры были близняшками и погибли в лапах чудовища Менгеле. А мама не захотела отвернуться от «расово неполноценного» супруга и последовала за ним в лагерь.

Рассказ Рубена по-человечески тронул Даниэля, но он продолжал стоять на своём.

– Однако отклонившись от законов Торы, мы утратим право на землю, на которую вернулись. Ведь она дарована нам именно Торой.

– Я считаю, что эта земля дарована нам историей, здесь жили наши великие праотцы, духовные лидеры народа.

– Пророки, – поучительно сказал Даниэль. – Пророки, а не лидеры.

– Да как угодно. Только называть талантливых организаторов, умеющих отделять зерна от плевел бычками, которых небеса водили за веревочку, обидно, мне их славные земные дела дороже мифической избранности.

Услышав это неожиданное заявление, Даниэль в справедливом гневе приготовился было обрушить на голову оппонента весь свой запас красноречия, но Фогель неожиданно твердым жестом остановил его.

– Продолжайте.

– Первым лидером был Авраам, человек, по-видимому, добрый и справедливый. Бессмысленная жестокость языческих обрядов амореев, а Авраам родился амореем, его огорчала, поэтому он своевременно дал начало новой религии, взяв за её основу милосердие. И за ним последовали.

– Аврааму было знамение, – возмутился Даниэль – он ничего не придумывал сам.

– Авраам мог стать свидетелем жертвоприношений новорожденных Баалу, у любого стороннего наблюдателя это вызвало бы шок. То, что он посчитал знамением, вероятно, было психогенной галлюцинацией вследствие нервного потрясения. И будучи изобретательным человеком, он ловко положил конец и ритуальным убийствам, притворившись, что хочет принести в жертву новорожденного сына, а потом, сославшись на ангела, дал своим последователям понять, что новое верование подобного рода дела не одобряет.

Даниэль молча, продолжал враждебно поглядывать на новоявленного вольнодумца.

– Вторым лидером был Моисей, сплотивший народ, оказавшийся в угнетенном положении и увлекший его за собой в Ханаан. Талантливый алхимик произвел впечатление на фараона фокусом разложения тиоцината ртути. Эффектно. Брошенная высохшая палка оборачивается змеёй, после такого зрелища не только рабов освободишь, тут и рассудка лишиться недолго.

– А как же дарование Торы – Даниэль бережно достал книжечку из нагрудного кармана – вот она, Тора, Пятикнижие Моисеево.

– Если быть честным, Моисеевым было четырехкнижие, пятая книга появилась гораздо позже. Но и это вполне объяснимо. Посмотрим, например, на ситуацию – мать уговаривает ребенка принять лекарство и обещает ему в награду шоколадку. На этот же принцип опирался и Моисей. Лекарством был определенный свод правил, одна из первых в истории национальных конституций, а шоколадкой служила земля, текущая молоком и медом.

Новая народная трагедия явила нового духовного лидера, точнее даже двух. Конец вавилонского изгнания, империя пала, а персидский царь распустил порабощенные Вавилоном народы. Надо возвращаться домой, но Иерусалим разрушен, храм сожжен, а в Персии так хорошо и спокойно. Эзра и Нехемия просто обязаны были встряхнуть народ. Вот тогда Тора и стала Пятикнижием, книга «Второзаконие» была случайно найдено во время восстановительных работ в Храме, законы Торы заметно ужесточились в силу времени. А запрет брать жену из других племен появился именно тогда, во избежание проникновения в общину языческих культов, того же Баала и его не менее кровожадных приятелей. Трудно поверить, что это совпадение, это фокус, который однажды спас общину. А мы отсутствием гибкости способны её разрушить.

Даниэль был в замешательстве – перед ним сидел какой-то очень странный человек, который был как-то очень странно прав, прав безоговорочно и неоспоримо и в то же время его правота опрокидывала все ранее усвоенные и так трепетно оберегаемые юношей постулаты.

– Да что он себе позволяет! – как-то растерянно воскликнул он.

– Примерно то же самое, что и достопочтенные Эзра и Нехемия – кромсаю Тору в интересах времени. Слов нет, Тора – гениальный свод законов, но боюсь, что все же рукотворный. Если я сейчас признаю ее метафизическое происхождение, я одновременно признаю, что снова оказался неполноценным членом общества. А я этого больше не хочу.

– Нахал, – зло сказал Даниэль. – Не слушайте его, рав Фогель.

– Спокойно, Дани, – остановил его, до последней минуты не проронивший ни слова раввин. И, повернувшись к Рубену, сказал: – Вы, я вижу, человек оригинально мыслящий, почему же стремитесь к религиозному бракосочетанию?

– А разве я сказал, что не одобряю народные праздники? Лучшего повода увековечить исторически важное событие или вовремя собрать урожай и поделиться им с нуждающимся придумать сложно. К тому же это радость, а радость это всегда свежие силы. Да, кстати, скоро Ханука, а детям давно необходим праздник, не по-детски их жизнь началась, вот ведь какая штука. Может ты позаботишься об этом, Дани?

– Позаботься, – согласился раввин и повернулся к Рубену. – А вашу просьбу, мой друг, я все же не смогу выполнить.

Тот сдержанно кивнул и поднялся с видом человека, у которого кончились все весомые аргументы.

– Вы не получили согласия невесты.

Рубен улыбнулся:

– Именно за этим я и направляюсь.

– Ребе, – воскликнул пораженный Даниэль, когда Рубен скрылся из виду, – а если Хана даст согласие, неужели вы соедините этого наглеца с ней под хупой?

– Этот мальчик – сын праведницы, я не могу ему отказать. И в одном он точно прав – мы все сейчас должны держаться вместе и не допускать междоусобиц.

– Но он, по крайней мере, должен сначала пройти испытания на знание еврейских традиций.

– Дани, а ты не наблюдательный, разве он их только что не прошел?

– Но вы же не будете отрицать, что он при этом был на редкость циничен.

– Вы двое так напоминаете Шамая и Гилеля… – задумчиво произнес раввин. – Кажется, суп остыл.

Рубен и Хана стояли у водонапорной башни.

– Трубу проложили от пресного озера, которое находится на севере, за сотни километров отсюда. Фрида так рассказывает.

– В Венгрии много озёр, даже не предполагал, что вода где-то может оказаться ценностью. Я когда-то жил неподалёку от Дуная и часто встречал двух старичков, которые сидели с удочками на мосту. У одного была сердитая жена, а у другого плетеная корзинка с красными яблоками, тот их молча жевал, пока его друг ссорился с супругой и не вмешивался, делал вид, что очень занят своим яблоком, хотя наверное, сам ее побаивался. А когда в сорок пятом мне удалось вернуться в Будапешт, я бродил по разрушенным улицам и вышел к Дунаю, разумеется, их уже не могло там быть, но почему-то я этому удивился, я думал, что они всегда там были и всегда будут. Уже потом я понял, что именно меня так потрясло: когда пропадают привычные глазу картины, начинаешь четко осознавать, что случилось что-то непоправимое. А недавно я сон видел: стоит на берегу Дуная не то статуя, не то манекен, а тот старик, которому от жены доставалось, вложил ему в руку красное яблоко и любуется, как на своего друга. Прибежали ребята из кибуца, собрали все яблоки, это тоже прихватили, тогда я взял опавший красный лист и положил обратно ему в руку. А тот рыбак все стоит, смотрит и молчит. Вот такой сон дурацкий…

– Ты так и не нашел свою семью?

– Нашел в списках погибших имена родителей и двух сестер.

– А третья?

– Агнеш? Не было. Надеюсь, она в Палестине, хотя кто теперь знает.

Рубен замолчал.

– О чем ты все время думаешь? – спросила Хана.

– Уже несколько месяцев я постоянно думаю о тебе. Боюсь еще и тебя потерять.

Хана робко погладила его по плечу.

– Рав Фогель согласился обвенчать нас, как только ты будешь согласна.

– Как же тебе удалось его разговорить?

– Я начал с ним спорить, это мне наверное и помогло. А может я ошибался, Бог все-таки есть и решил, наконец, включиться в игру.

– Конечно, есть.

– Тогда самое время поздравить его с пробуждением. И, желательно, посоветовать хорошего окулиста. У тебя никого нет на примете?

– Не надо так говорить.

– А что я еще могу сказать? – Рубен замолчал, собираясь с духом – Хана, послушай, я готов ждать тебя, сколько потребуется, но лишь бы это не оказалось напрасным, поэтому, если я не тот, кто тебе нужен, скажи об этом прямо сейчас.

Вдруг в один миг захлестал ливень, поглотив его последние слова, как это часто случается в самый неподходящий момент.

– Ай! – от неожиданности воскликнула Хана.

– Дьявольщина, – Рубен подхватил хрупкую подругу на руки и устремился с ней к ближайшему укрытию. – Зевсу-то я чем не угодил?

– Ну вот, здесь хорошо, – тяжело дыша, сказал он, забежав в столярную мастерскую.

Хана вдруг развеселилась, это маленькое происшествие показалось ей забавным.

Удивительно, но мастерская, несмотря на

поздний час, не было пуста. Застигнутый врасплох Даниэль быстро накрыл что-то старой газетой.

– Дани, – удивился Рубен, – чего это ты тут изобретаешь?

Не говоря ни слова, Даниэль выбежал под проливной дождь и скрылся из виду.

– Да подожди ты, простудишься ведь, – крикнул Рубен. – Вот дурень!

Хана молча любовалась им.

– Да, – сказала она, наконец, – я выйду за тебя замуж. И сестру твою мы обязательно найдем.

Маленький Рубен окреп и повеселел.

– Скоро мы с мамой замуж выходим, – рассказывал он своим друзьям.

Маму он не ревновал, поскольку отца не помнил, а мамин избранник был ему по душе, это все давно заметили.

С тех пор, как его старший друг медленно пошел на поправку, Даниэль, многому за это время научившийся, оставался помощником пани Шломцион. Однако теперь у него случались и свободные минуты. Декабрь подходил к концу, близилась Ханука. Собрав вокруг себя малышей, Даниэль рассказывал о восстании Маккавеев и о великом чуде спасения, давшем начало празднику. Слушали его с интересом, Даниэль неожиданно проявил и талант рассказчика, и умение находить индивидуальный подход к каждому из детей. Вечерами он по-прежнему уходил в мастерскую, но так никому и не рассказывал, что там делает. А однажды, поднявшись чуть раньше обычного, объявил, что ему надо отправиться в Тель-Авив по делам.

– Ну, ты у нас загадочная натура, – ответила на это пани Шломцион. – Ладно, поезжай.

Тель-Авив завораживал Дани, он бродил по ярким улицам и думал о том, что этот большой город с высотными домами, банками и ресторанами там, где еще недавно была пустыня, при этом город абсолютно еврейский, вот оно и есть, настоящее ханукальное чудо.

Последнюю свечу ханукального светильника зажигали с небольшим сожалением. Уходящего праздника детям было особенно жаль, и только маленький Рубен рассудил по-философски – «Пусть, чем скорее кончится Ханука, тем скорее настанет Пурим!»

Когда Рубен одел на палец Хане изящное колечко, он почувствовал себя человеком, все мечты которого сбылись в одночасье, поэтому всю торжественную атмосферу, царящую вокруг, воспринимал, как в тумане. Хана, казалось, находилась в такой же эйфории.

Подошел Даниэль с большим свертком, который неуклюже спрятал подмышку, протянул Рубену руку и выпалил:

– Я желаю вам счастья, а это мой свадебный подарок, – вручил сверток Хане и, волнуясь, отошел в сторону.

– Это же скрипка, – Хана не верила глазам. – Дани, ты сделал скрипку? Сам?

– Сам. Не хотел, чтобы ваш талант пропал даром. Мой отец был лютье, кое-чему я у него успел научиться, – и с важным видом добавил: – вот только жаль тирольской ели нет.

Хана взяла скрипку и заиграла «ойфн припечек». От её беззащитности не осталось и следа, уверенными и даже властными движениями она сразу подчинила себе самодельный инструмент и заставила его издавать потрясающие звуки. В этом новом образе она оказалась еще привлекательнее.

– Так ты за струнами ездил в Тель-Авив? – шепотом спросил Рубен.

– Ну да, за струнами.

– Надо же, Дани, да ты просто молодец.

Юноша покраснел и растянул пухлые губы в улыбке.

Пришла весна, принеся ожидаемый за Ханукой Пурим, а вслед за Пуримом вернулась беда. Наверное, она и не планировала свой окончательный уход, именно поэтому не попрощалась, покидая вместе с британцами гамбургский порт.

14 мая 1948 года Давид Бен-Гурион в тель-авивском музее провозгласил создание независимого еврейского государства. Во всех уголках страны, включая маленький кибуц, прогремел его, усиленный динамиками, голос. Англичане покинули Израиль, и он незамедлительно оказался втянут в свою первую войну за существование, за Независимость.

В первые дни войны маленький кибуц оказался костью в горле продвигавшихся на север египтян. Убрать его с пути стало задачей номер один. В спешке эвакуировав стариков и детей, два взвода батальона крестьянской молодежи Палмах на свой страх и риск встали на защиту с большим трудом поднятой земли, располагая помимо легкого оружия одним пулеметом – против египетской авиации. Отдать врагу своё ханукальное чудо, свой Тель-Авив?! Никогда этому не бывать!

Первый налет им удалось отбить. Но за ним последовали второй и третий. Держать удар было все сложнее, и через неделю отчаянной борьбы защитники кибуца отступили. Путь к Тель-Авиву для египтян был свободен. Уже несколько десятков километров отделяло их от цели, и израильтянам не оставалось ничего иного, как нанести контрудар с воздуха по египетским колоннам. Этого никто не ожидал, египтяне в растерянности отступили.

Хана с сыном дожидались в Хайфе, они занимали маленькую комнату на первом этаже старого дома. Положение было тяжелое, с севера наступали ливанские танки, арабы в спешке покидали город.

Рубен оглядывал их скромное жилище.

– Бен-Гурион призвал на военную службу всех мужчин от семнадцати до тридцати восьми лет. Нарушить приказ я не могу и не хочу, но как же я оставлю вас здесь одних?

Черные мысли о недавнем поражении Палмаха и о необходимости оставить свою новую

семью в незнакомой и опасной Хайфе снова накрыли его с головой.

– Не тревожься об этом, – просила Хана, – я видела более тяжелую жизнь. Здесь у нас все будет хорошо.

– Я больше не боюсь! – уверял маленький Рубен. – Теперь я знаю, что я хороший и Боженька меня слышит. Ведь это я попросил его вас поженить. Просто возвращайся скорее, мы тебя любим!

И он спустя год вернулся. Вместе с вестью о безоговорочной победе Израиля.

Хайфа постепенно возвращалась к мирной жизни.

– С этого города началось наше знакомство со страной, – сказала Хана. – Знаешь, я бы очень хотела остаться здесь навсегда. Мы оба – городские жители, нам уже не измениться.

– А я почти привык было к крестьянской жизни.

В свое время его действительно восхищал энтузиазм молодежи, осушающей болота и строящей водонапорные башни, создавшей сильную армию и возводящей прекрасную страну в пустыне.

– Зачем нам оставаться в Хайфе?

– Затем, чтоб ты, наконец, продолжил образование, ты должен поступить в Технион.

Рубен мотнул головой.

– Дохлый номер. Я напрочь лишен прилежания. Скорее всего, упустил тот момент, когда оно формируется в зачатке. Вместо того, чтобы привить мне тягу к знаниям, учителя воевали

с моей дьявольской шуйцей, на костре, правда, не сожгли, но желание учиться зверски растерзали.

Рубен не лукавил. Разгуливай леворукий мальчишка по парижской улице Сен Дени веке в восемнадцатом, он бы не преминул пустить пыль в глаза друзьям-париям, но Рубену Боннеру повезло меньше. Он появился на свет по другую сторону жизни, где выделяться из толпы было равносильно вызову. Тогда он потерпел первое в своей жизни серьезное поражение, а за ним последовало непонятное, но естественное для ребенка, которым недовольны окружающие, чувство вины. Не понимая в чем именно он виноват, но отчаянно пытаясь исправиться, он однажды не понял, а просто почувствовал, что все эти попытки бесполезны, что человек, возомнивший себя хозяином природы является просто её самым заносчивым рабом. Однако природа великодушна, она ответит на все вопросы тому, кто не перечит ей. И, еще в детстве, обладая сильным характером, в одиночку зажил по её правилам.

Голос Ханы вернул его к действительности.

– Не верю. У тебя редкая эрудиция.

– Поняв, что выровнять успеваемость мне уже не светит, я стал много читать. Скажем так, наверстывал недоработки образования. В конце концов, я обнаглел до такой степени, что читал прямо на уроках, пристроив книгу под партой. А потом отец отправил меня в от греха подальше в Берн, но я и там плохо учился.

– Бог наградил тебя незаурядными аналитическими способностями, а ты хочешь пустить их по ветру.

– Бог… Чем дальше, тем меньше я его понимаю. Или тех, кто утверждает, что хорошо его знают. Богу приписывают человеческий характер, причем каждый наделяет его своим собственным. Даже несчастья, выпавшие на долю человека, позиционируются с двух сторон – вредного соседа Бог наказывает за грехи, а мне, безгрешному по определению, посылает испытания, как Иову. Если и есть где-нибудь высший разум, ох, и потешается же он над нами.

Мудрая и по-женски изворотливая Хана одарила мужа лукавой улыбкой и произнесла:

– Согласна. И вместе с тем считаю, что лишать мир такого естествоиспытателя крайне неблагоразумно. Он предложил пари, мы его принимаем.

Это «мы» понравилось ему больше прочих убеждений. К тому же надежду однажды продолжить образование Рубен лелеял давно, но не решался признаться даже любимой женщине.

– Сдаюсь, – вздохнул он.

В том же году он поступил на биологический факультет хайфского Техниона.
1962  г.
Хана, которую Рубен всю ночь прижимал к себе, как ребенок любимую игрушку, бесшумно выскользнула из его объятий и сидя перед зеркалом, расчесывала свои каштановые кудри, когда он открыл глаза.

– Где молодежь? – Рубена удивила неестественная для выходного дня тишина.

– Я отправила детей в пекарню. Скоро будем завтракать.

Но дети внезапно ворвались в дом безо всяких покупок.

– Эйхмана поймали! – кричал молодой Рубен, размахивая свежей газетой. – Моссад! В Аргентине!

Маленькая Эсти бежала следом, счастливая от причастности к сенсации.

Рубен развернул газету.

«Сообщение Давида Бен Гуриона: Адольф Эйхман находится в Израиле и в скором времени предстанет перед судом» – гласил заголовок.

В последующие восемь месяцев вся страна следила за самым напряженным судебным процессом. Адольф Эйхман, гестаповец, ответственный за «окончательное решение еврейского вопроса», двенадцать лет скрывавшийся в Аргентине, за время процесса не показал ни единой эмоции на лице. Он в целях разумной безопасности сидел за пуленепробиваемым стеклом и с легким интересом выслушивал свидетельские показания ста одиннадцати выживших узников фашистских лагерей, все их проклятья в свой адрес воспринимал безучастно и лаконично твердил в ответ на большинство вопросов: «Я выполнял приказ».

Генеральный прокурор Гидеон Хаузнер, будучи одним из лучших юристов Израиля, тоже старался не давать волю эмоциям, хотя это давалось ему, уроженцу Польши, все сложнее и сложнее. «Как – размышлял он – ну как в человеке все это время могли уживаться равнодушие и ненависть?!» Но когда на вопрос, в чем провинились маленькие дети, Эйхман спокойно ответил, что ликвидировать надо было всех представителей нежелательной расы, иначе операция не имела бы смысла и бросил на обвинителя взгляд, в котором читался ехидный вопрос «Разве вы не понимаете таких простых вещей?», Хаузнер с трудом подавил желание наброситься на подсудимого с кулаками.

Обвинительное заключение состояло из 15 пунктов, ни один из которых не заставил военного преступника хотя бы на мгновение измениться в лице. Даже смертный приговор Эйхман выслушал с самым невозмутимым видом.

В ночь с 31 мая на 1 июня Рубен безотрывно наблюдал за стрелками часов, медленнее, чем обычно подбирающимися к полуночной отметке и с ужасом понимал, что тяжести на его душе не становится меньше. Вот и казнили злого Амана… И дальше ничего…
Весь следящий день он выслушивал пафосные речи друзей, отмечая про себя, что большинство из них, так же как и он сам, попросту хорохорятся с камнем на сердце. И только под вечер, когда кроткая Хана вдруг твердо сказала: «Вот теперь мы страна, с которой будут считаться в мире. Когда вы с Дани восхищались Тель-Авивом, даже когда Бен Гурион провозгласил независимость, я не ощущала этого так, как сейчас», он почувствовал, как душевная боль медленно затухает.
– Рубен, ты едешь в Гаагу.

– Чего мне там делать, – пожал тот плечами, – в Голландии сейчас осень, дождь, тоска…

– И международный генетический конгресс, – добавил его научный руководитель профессор Лерман, – в котором должны принять участие израильские специалисты.

– С каких пор кто-то интересуется мнением с Гондваны?

– С момента раскола Пангеи, – спокойно сказал профессор. – Есть более существенные вопросы?

– Нет.

– Ну, вот и отлично.

– Вопросов нет, я не поеду, – твердо заявил Рубен и демонстративно направился было к двери, в которую вдруг влетел его стремительный коллега доктор Хаим Левенберг. Он, как обычно, был в курсе всех текущих дел.

– Приветствую, господа!

– Рад был поболтать, – бросил Рубен уходя.

– Что опять произошло?… А, кажется все ясно, Боннер отказался ехать в Европу, а наше присутствие на конгрессе, разумеется, необходимо.

– Да необходимо, Хаим, Боннер, конечно, парень сложный, но далеко не дурак. Ну а ты-то человек благоразумный. Постарайся его убедить.

Дверь снова распахнулась.

– Благоразумный Хаим! Тебе не надоело это слушать? – Спросил Рубен.

– Смертельно надоело, но ты никак не доставишь мне удовольствия отдохнуть от этой фразы.
– Значит, договорились, – обрадовался профессор. – А сейчас я просто засыпаю на ходу. До завтра, ребята.
«Дорогой Рубен Эмильевич!

Пишу Вам, потому что больше у меня нет ни одного близкого человека, и только злой рок не позволил мне стать вашей племянницей. Мои родители погибли во Львове летом 1941 года, когда немцы убивали всех польских интеллигентов. Мне тогда было четыре года, я стала жить с бабушкой, но она вскоре умерла. Не помню, сколько времени точно я пряталась, но однажды меня нашли. Во Львове с приходом немцев появилось много украинских националистов, они носили желто – голубые повязки, грабили евреев и поляков, вели себя, как настоящие бандиты. Один такой нашел меня и отвел к немцам. Помню, что меня везли на поезде в Польшу. Там было очень много людей, в основном, евреев. В конце пути у меня закружилась голова, и я потеряла сознание. Так я оказалась в лагере.

В больнице работала еврейская девушка из Венгрии, Агнеш Боннер. Я почти уверена, что это ваша сестра. Она говорила с врачом по-немецки, я мало что понимала, но кажется, ей удалось доказать, что мне уже почти десять лет и я могу работать.

Она ночевала в маленькой комнатке в самой больнице, меня привела туда же и объяснила, что теперь я буду её помощницей Сейчас я понимаю, что так она спасала меня от верной гибели.

А потом не раз говорила, что когда прекратится весь этот ад, она увезет меня в Палестину и удочерит. Но этому не суждено было случиться, маму Агнешку убил немецкий офицер по имени Христиан Рейтенбах, он часто крутился у больницы, наверное, что-то подозревал. Я несколько раз слышала, как он пытается заговорить с ней по-венгерски, но она всегда молчала. Однажды она задерживалась, и я осторожно выбралась, чтобы поискать её. Но увидела только, как Рейтенбах и один еврей, которому он, наверное, приказал помогать, несли её тело и закапывали за бараками.

Я снова пряталась, к тому времени я уже хорошо выучила больницу, а когда пришла Красная армия вернулась с ними в Москву.

Вас я заметила, когда вы говорили с другом. Сначала вы хмурились, но увидели что-то интересное и заулыбались. Эта улыбка показалась мне очень знакомой, точно так же улыбалась ваша сестра. Сначала я не придала значения этим воспоминаниям, но когда объявили ваш доклад, у меня уже не было сомнений, я знала, что у мамы Агнешки есть младший брат и сразу поняла, кто передо мной.

Наверное, я не должна выражать радость в печальном письме, но такая возможность может и не повториться. Хочу вам сказать: вы не должны грустить, вашей сестре должно быть очень хорошо в раю. Я тоже хочу попасть в рай, чтобы встретить своих родителей и маму Агнешку. Я не верю, что они просто перестали жить, как сгоревшие свечи, скорее всего, они продолжают жить в раю.

Напишите мне, если посчитаете нужным, я буду рада.
С уважением Марта Гловацкая.»
Хана сложила письмо.

– Ты разговаривал с ней?

– На глазах у советской делегации? Я бы её погубил.

– Верно. Но мы должны что-то предпринять, – решительно сказала Хана. – Мы можем пригласить в Израиль эту девушку.

– Мы должны жить, как раньше. Увы, мы можем только навредить. Девушка поступила импульсивно, этому порыву нельзя потакать, мне остается добавить только «к сожалению».

– Ты ей не веришь? Она знает, где похоронена твоя сестра. Ты же так мечтал найти её все это время.

– Живую.

– Марта последняя из тех, кого Агнеш видела живой.

– Вот поэтому я и не могу обесценить жертву своей сестры. Её не вернешь, а если я сейчас войду в жизнь этой девочки, даже по её просьбе, я и её жизнь разрушу. Она полька, Агнеш не успела её официально удочерить. Кто в нашей стране признает её моей племянницей? А на родине ей могут перекрыть все дороги за переписку с израильтянами. Анико, любимая, да ты не хуже этой Марты витаешь в облаках.

– Она так обрадовалась тебе…

– Она обрадовалась прошлому. Но я-то не Агнеш, я её младший брат, ухудшенная версия Он чиркнул спичкой, но Хана оказалась проворнее.

– Не может быть, чтоб ситуация оказалась совсем безнадежной. Я позвоню адвокату…

– Валяйте, – не выдержал Рубен, – пишите, звоните, попадайте в рай, а у меня в аду есть враг по имени Христиан Рейтенбах, и я намерен заглянуть ему в глаза или что там есть в аду.

Хана молча опустила письмо в шкатулку.
Рубен впервые повысил голос на жену, к тому же он невольно обманул ожидания последнего человека из прошлого и чувствовал себя отвратительно.

Часть вторая Эсти

1977  г.

Став столицей молодого государства один из древнейших городов планеты приосанился и расцвел. Неужели эти выскочки – новостройки Тель-Авив и Ришон Ле Цион решили, что Иерусалим позволит им себя перещеголять? Нет уж, и ультрасовременный торговый центр, возвышающийся над восточным базаром, и высокооснащенная больница с видом на легендарную гору Скопус, хранящую следы Александра Македонского, и дорогие автомобили у входа в ресторан под взглядами привязанного неподалеку навьюченного ослика – все это напоминало сказку о внезапном пробуждении красавицы, проспавшей несколько веков.

Когда от центральной станции в Иерусалиме отошел в Хайфу скорый поезд, молодой офицер взял полистать забытый кем-то журнал, но либо журнал оказался неинтересным, либо парень окончательно выбился из сил, читать он передумал, достал из нагрудного кармана цветной снимок и стал внимательно его разглядывать.

На снимке были изображены двое молодых мужчин в форме офицеров воздушно-десантных войск, стоящих перед ветряной мельницей, той самой мельницей, выстроенной в Иерусалиме лордом Монтефиоре. По назначению мельница Монтефиоре так ни дня и не проработала и только добавляла сюрреализма в общую картину.

Как будто подчиняясь законам иерусалимских контрастов, офицеры на снимке были абсолютно разными: высокий, статный брюнет и маленький рыжеволосый толстячок с добрейшим лицом и веселыми глазами. Но сторонний наблюдатель сразу понял бы, что перед ним два крепких друга, а если бы не израильская военная форма и не достижения современной фотографии, смело предположил бы, что именно эта картина вдохновила Сервантеса на написание Дон Кихота.

Поезд, меж тем, набирал скорость, а тот самый рыжий толстячок, Беньямин Кауфман, спрятав снимок, задремал, положив голову на новенький офицерский рюкзак.

– А теперь прошу любить и жаловать, – говорил доктор биологических наук Рубен Боннер. – Госпожа рибосома, самая скромная из органелл живой клетки. Замечена всего в 1958 году, и пока красавица ДНК позировала со своими крестными отцами Уотсоном и Криком для всех научно-популярных изданий, рибосома работала без передышки.

– Такая малюсенькая, – умилилась девушка в традиционном мусульманском платке и неожиданно модных джинсах.

– А всеми своими белковыми молекулами живая клетка обязана именно ей. Думаю, с гемоглобином, разносящим кислород от легких по живым клеткам или родопсином вы давно «на ты», хотя бы потому, что имеете зрение. А теперь наглядно оценим масштабы деятельности малюсеньких рибосом на примере, скажем, фиброина и серицина. Так, будущее науки, кому из вас о них что-нибудь известно?

Взгляды студентов с надеждой устремились на лохматого парня в зеленой футболке с надписью «World Peace», а тот спокойно принял эстафету:

– Белки, выделяемые железами шелкопряда, на воздухе затвердевают в прочную шелковую нить. Около километра в длину.

– Верно, около километра за какие-то пару дней плетения кокона.

Он окинул взглядом аудиторию. Одна студентка развернула свой шелковый шарфик и разглядывала его так, словно впервые увидела.

– Ну, надо же…

– Если вопросов нет, то желаю всем кашерного Песаха, – и встретившись взглядом с той самой девушкой-мусульманкой, деликатно добавил, – или просто счастливых каникул.

Студенты в приподнятом настроении шумно потянулись к выходу. Только высокая темноволосая девушка осталась на месте. Рубен едва успел отметить, как сильно дочь похожа на погибшую сестру, и сразу утонул в объятиях самой красивой студентки хайфского Техниона.

– Каникулы, каникулы, – на все лады распевала Эсти. – Чур, я за рулем!

– Не возражаю.

– Мама, – позвал Рубен Гросс, вбегая в гостиную, где Хана накрывала на стол, – я пришел. Я друга пригласил на пасхальный седер.

Хана обняла сына, и, в который раз, задала свой риторический вопрос:

– Когда ты, наконец, пригласишь в дом подругу?

– Какие могут быть подруги у офицера-десантника, – привычной полушутливой фразой ответил Рубен. – Ну хорошо, мама, я обязательно подумаю об этом, только не сейчас, мне надо встретить Бени, надеюсь, вы с отцом не против.

– Конечно, нет, дорогой.

Недавно получившая водительские права Эсти Боннер, красуясь, остановила новенький автомобиль своего отца. Почти одновременно подъехал роскошный черный Ролле Ройс, его вместительный салон был как нельзя кстати, потому что оттуда выплыл человек в черной шляпе с холеной бородой, который был до того толстый, что Бени Кауфман рядом с ним мгновенно превратился бы в тростинку.

Даниэль Розальски, которого читатель уже встречал на наших страницах, в свое время изголодавшийся в варшавском гетто, сыскал признание в высших музыкальных кругах Израиля и решил, что теперь при любом удобном случае будет наедаться до отвала. И, надо сказать, оставался верен своему принципу с завидным постоянством.

– Поздоровайтесь, – пробасил он трем уменьшенным копиям Дани Розальски образца сорок восьмого года, высыпавшим из машины и с криком «Шалом!» устремившимся вглубь хорошо им знакомого сада, а сам распахнул дверь супруге, разобнимался со старым другом и вальяжно направился к калитке.

Меж тем подоспели два офицера. Эсти с интересом взглянула на нового гостя.

– Это моя сестра, – без особого энтузиазма представил Рубен Гросс.

– Эсти Боннер, – она церемонно протянула руку.

– Очень приятно, – живо откликался толстячок. – А вы, наверное, родились подарком на Пурим?

– Я родилась подарком на защиту папиной диссертации о сложных эфирах, они же эстеры.

– Остроумно, – согласился Бени.

– Ты что, не видишь, человек устал. – Почему-то недовольно сказал Рубен и вслед за другом скрылся в доме.

А Эсти задержалась, чтобы поздороваться со школьной подругой, жившей по соседству.

Звали её Мастика. Нет, её, конечно, звали Ясмин, но за отвратительную привычку привязываться с расспросами она получила такое прозвище.

– А это кто? – Мастика даже приподнялась на цыпочки от любопытства.

– Братец друга привел.

– Ничего себе друг? – деловито поинтересовалась она.

– Маловат, – Эсти тяжело вздохнула и тоном человека, успевшего разочароваться в жизни, добавила, – все коротышки угрожают мне богатым внутренним миром, житья от них нет.

– Ну, так отдай его мне.

– Отстань, Мастика.

– Слабо тебе просто такого охмурить, – усмехнулась Мастика. – Десантник…

– Мне?!

– Скажешь, нет?

– Завтра будет бегать за мной, как хвостик.
– Заметано!
– Очень талантливый парнишка, – рассказывал Даниэль о своем ученике, – и приглашают не куда-нибудь, а на конкурс имени Венявского, для скрипача это событие, да еще и какое. Командир части все понимает, обещал увольнительные. Но не могу я ехать в Познань, столько времени прошло, а мне до сих пор не по себе от мысли еще когда-нибудь отправиться в Польшу. Мы ведь тогда с братом уцелели, я так радовался, что хоть он у меня остался, а эти… они его убили в Кельце во время погрома, свои, поляки, друзья, соотечественники… Он старшим был, меня спрятал, а сам пытался остановить нелюдей. И это через год после войны. Нет, не я могу ехать в Польшу. И оставить Эли без поддержки тоже не могу. Как быть, ума не приложу…

– Вот положение, – Рубен отлично помнил свое нежелание отправиться в Европу тогда в шестьдесят третьем, поэтому не досаждал старому другу ни советами, ни уговорами, а только внимательно слушал и помалкивал. К кому еще Дани отправится со своими переживаниями? Напряженная неделя обороны кибуца, защита Иерусалима бок о бок весь последующий год сделали принципиального безбожника и ревностного иудея на редкость крепкими друзьями, которые, в память о кибуцной юности, большие праздники всегда отмечали вместе, хотя первое время вдоволь поспорили об их значении.

– Точной даты египетского Исхода никто давно не помнит, – говорил Рубен. – Зато как удачно считать ею четырнадцатый день Нисана, время, когда созревает ячмень, а днем дарования Торы через пятьдесят суток назвать время созревания пшеницы, чтобы собрать урожай к празднику и сделать все необходимые пожертвования. А запрет на всяческие увеселения именно на эти пятьдесят дней напряженных сельскохозяйственных работ, как будто в память об ожиданиях у горы Синай, разве случаен? Предки были не дураки, но вместо того, чтобы гордиться принадлежностью к такому прогрессивному обществу, ты упрямо продолжаешь верить в сказки.

– Великий Исход ты приравниваешь к набиванию амбаров, – возмущался Дани. – Вместо того, чтобы радоваться божьей благодати, ищешь ей меркантильные земные объяснения.

– Значит хлебушек у нас теперь – меркантильные земные глупости, – Рубен демонстративно отставлял в сторону блюдо с мацой. – Может, выбросим его?

– Спокойно, – вступала Хана, когда атмосфера особенно накалялась. – Раздухарились в святой день.

И спор моментально прекращался.

– Послушай, – неожиданно для самого себя сказал Рубен. – Европа в неоплатном долгу перед нами, но четырнадцать лет назад вдруг пригласила меня и предприняла попытку рассчитаться. Возможно, это положение тяготит и её? Поезжай, Дани. Ты же лучше меня знаешь – случайности не случайны.

Тот на минуту задумался, смерил товарища удивленным взглядом, как будто познакомился с ним заново.

– Дружище, но ты же, прости меня Боже, атеист…
– Все равно, поезжай.
А на другой части стола и беседа протекала другая. Выпускник факультета ориенталистики Бени Кауфман рассказывал о своей поездке в Мохенджо Даро.

– Всего ничего, как при раскопках холмов на берегу Инда случайно обнаружили останки древней цивилизации дравидов. Два огромных города тысячелетия провели под землей, а ведь система водоснабжения и водостока выстроены согласно всем современным инженерным концепциям.

Самое поразительное в том, что быт и нравы дравидов почти полностью восстановлены по детским игрушкам. Во всех сохранившихся домах присутствовали купальни, где отыскали множество глиняных фигурок, среди которых повозка с запряженными в неё быками и маленькие весы, как на базаре. Здорово, правда?

– Очень здорово, – кивнул верный друг, порядком подуставший от очарования древних цивилизаций.

– Жаль только, письменность никак не восстановить.

– Почему же в таком прогрессивном обществе вдруг замерла жизнь? – удивилась Эсти.

– Есть два предположения, возможно, города настигло стихийное бедствие, а может вторжение врагов всему виной. Четыре тысячи лет назад на берега Инда пожаловали арийцы, а миролюбивые дравиды были созидателями, а не воинами – за что и поплатились.

– Вот, – вставил молодой Рубен, – а мы им всем не миролюбивые дравиды.

– Да не кипятись ты, – добродушно сказал Бени, – разберемся.

– Мальчики, – предложила Эсти, – давайте пойдем, погуляем. И Мастику с собой прихватим.

– Хорошо, – Рубен поднялся, – только ни слова больше об Индии, я сыт ею по горло.

– А я бы хотела увидеть Тадж Махал, – размечталась Эсти, – это, наверное, самое романтичное место на земле.

– Кстати его создатель, Шах Джахан… – Начал Бени.
Рубен обреченно вздохнул.
– Хотя это был политический брак – говорил Бени – Шах Джахан никогда не скрывал своего нежного чувства к супруге. Они были очень счастливы вместе до внезапной смерти королевы. Шах горевал так, что за одну ночь его черная борода поседела. Неделю он только молча отвергал пищу, а потом решил построить для любимой усыпальницу, какой еще не видел мир. Отныне Шах Джахан занимался только ею. Так и появился Тадж Махал.

– А что было потом нетрудно догадаться – разорил казну, начались дворцовые перевороты, и великая империя, как их… моголов пала по вине очередной роковой красавицы.

– Ну конечно… Когда имеешь дело с красивой женщиной, всегда упускаешь из виду, что она может оказаться еще и умна, даже если тебе это заведомо известно. Приблизительно так все и было. Власть на субконтиненте захватил его сын, слишком тщеславный в отличие от мудрого отца. Насильно насаждая ислам он спровоцировал восстания сикхов, ссориться с которыми было верхом неблагоразумия… А за ними и гибель империи. Претензии на вечное господство, кроме войн и архитектурных памятников еще ничего не дали человечеству.

– Но как ни странно, чем больше таких претензий, тем привлекательнее страна. Индия такая необычная – костюмы, алфавит…

– Деванагари. Я прозвал его «виноградной письменностью», потому что буквы не лежат на строке, а свисают с неё, как виноградные гроздья. Но на самом деле и он попал в Индию с Ближнего Востока. Мы снабдили письмом весь современный мир, есть чем гордиться.

Эсти уже не вспоминала о своем глупом пари с Мастикой. Она ловила себя на мысли, что ей все больше и больше нравится этот веселый и обаятельный толстячок, знающий столько интересного. Она сильно замедлила шаг и обворожительно улыбнулась.

– Потрясающая страна, обязательно когда-нибудь увижу её.

– Я рад, что увлек вас Индией, но вернемся в Израиль, – голос Бени внезапно приобрел твердые нотки. – Я не буду поддерживать ваши игры с юной леди, известной мне под псевдонимом «Мастика». Хотя бы потому, что очень дорожу дружбой с вашим братом и не хочу лишиться её по такой глупой причине.

Вот так номер! План захвата был изначально ему известен. И никаких возмущений по поводу «коротышки с богатым внутренним миром» не последовало. А собственно зачем, он и так неплохо подразнил её. Десантник…

Бени догнал друга.

– Эсти, не отставай!

Но она отстала. Ей очень редко не удавалось добиться своего, и сейчас Эсти не могла понять, что мучает её сильнее, – горькое чувство стыда или неудержимое желание расцарапать физиономию юной леди по кличке Мастика.

– Ах да, Эсти, – как бы невзначай сказал ей старший брат в один из своих редких визитов в увольнение, – я привез тебе привет.

Девушка раскачивалась в гамаке под персиковым деревом и листала учебники, он осторожно поставил на книгу перед ней макет Тадж– Махала из тонкого пластика.

– Его Бени собрал?

– Нет, – фыркнул Рубен, – генерал Шарон для тебя постарался.

– А где он сейчас?

– Генерал?

– Капитан.

– Отправился в какой-то Амрицар.

– Тот самый город, в котором находится золотой храм?

Рубен кивнул, как будто переживая за непутёвого друга – «тоже мне, невидаль – золотой храм».

– Лучше бы на пляж пошел.

– Как ты думаешь, я ему нравлюсь? – собравшись с духом, выпалила она.

– Ты всем нравишься.

– До всех мне нет дела.

– Это очень странно, но, похоже, что и Бени Кауфман в чем-то не оригинален.
Эсти зажмурилась от удовольствия и, подхватив свой Тадж Махал, убежала в дом.
Бени Кауфман, которого за миролюбивый характер прозвали громоотводом, стал желанным гостем в семействе Боннер – Гросс. Он и Эсти уже не скрывали отношения друг к другу. Однажды теплым вечером они сидели в её любимом гамаке в саду, Бени сорвал персик и протянул его Эсти.

– Я влюбился, как…

– Как Шах Джахан? – подсказала она.

Бени заулыбался.

– Точно. И у меня для тебя есть кое-что…

Кое-что оказалось изящным золотым колечком.

С минуту она, молча, любовалась подарком и вдруг, что-то вспомнив, спросила:

– Бени, помнишь, в день нашего знакомства у нас был гость?

– Кто же забудет такого колоритного мужика, – усмехнулся Бени, – сколько фаршированной рыбы в него влезло, я даже со счета сбился. Люблю, когда я не самый толстый в компании.

– Да на здоровье, я не о том сейчас говорю. Я тогда слышала, как его жена сказала моей маме: «Вы просто удивительная пара – столько лет вместе, а влюблены, как в первый день». Как ты думаешь, Бени, мы с тобой сможем так же?

– Мне это будет не трудно – я однолюб. Но если ты однажды потеряешь ко мне интерес, обещаю горшки не бить.

– Пообещай мне другое, – сказала Эсти, – пообещай, что если я однажды потеряю к тебе интерес, ты перебьешь всю посуду и никуда меня не отпустишь.

– Не отпущу, – полушутливо, полувсерьёз мотнул он головой. – Слово офицера.
1982
День был особенно жаркий. Наблюдая, как дочь увлеклась игрушкой, Эсти даже не сразу осмыслила вырвавшуюся из радиоприёмника экстренную новость – сегодня, 3 июня, в Лондоне террористической группировкой ФАТХ совершено покушение на израильского дипломата.

Прошло десять лет после трагических событий на мюнхенской олимпиаде, когда от рук террористов погибло одиннадцать израильских спортсменов, и молниеносной реакции израильской разведки, не оставившей ни одного причастного к убийству без возмездия, и израильтян за границей трогать больше не осмеливались. Поэтому лондонское покушение явилось откровенной демонстрацией силы.
Зеленоглазая, круглощекая, очень похожая на Бени девочка, почувствовав, что случилось что-то тревожное, растерянно притихла, и Эсти весело защебетала, чтобы её развеселить, однако предчувствие беды уже закралось в сердце молодой матери.
Базы палестинского ФАТХа, заручившись сирийской поддержкой, расположились на юге Ливана, нагоняя все больший страх на приграничные поселения.

– Абу Нидаль нарушил негласное табу, – поделился Бени своими мыслями с лучшим другом, – значит, решил показать, что его люди способны на все.

Рубен реагировал в привычной для него манере.

– Ничего, мы сами нарушим все их гнусные планы, дайте только срок.

Менахем Бегин, скорее всего, думал точно так же, и генерал Шарон поддержал премьер-министра нехитрой арифметикой: «В Шестидневную войну противников у Израиля было трое, сейчас один. Операция займет не больше пары суток».

6 июня 1982 года израильтянам предстояло пересечь ливанскую границу и дать отпор врагу.

– Это просто учения, – стоя у ворот говорил Бени Кауфман. – Дорогая, я туда и обратно, береги Ирис и ни о чем больше не думай. В ближайшую пятницу все вместе отправимся к морю, ей пора учиться плавать.

Девочка в коляске надула губы и приготовилась было разреветься, но вовремя передумала.

А Эсти еле сдерживала слезы.

– Да она же ходить еще не умеет.

– Вот и отлично, заодно и ходить научится.

Бени поцеловал жену, сел за руль и умчался, а Эсти оцепенело смотрела на облако пыли, пока дочка, наконец, не начала всхлипывать.
То, что это совсем не учения, Эсти прекрасно понимала.
Успешная военная операция имела трагические последствия. Убийство новоизбранного ливанского президента, христианина, не желавшего видеть лагеря террористов в своей стране агентами сирийской разведки, спровоцировало начало гражданской войны в Ливане. Молодые христиане искали мести и нашли её в мусульманских лагерях беженцев Сабра и Шатила, за одну ночь перебив всех обитателей.

А два лучших друга неожиданно не на шутку повздорили.

Их любимое персиковое дерево вдруг утратило ареол романтической неги и приобрело судейскую осанку.

– Возмутительно! – говорил Бени Кауфман. – Резня безоружных с косвенной подачи израильской армии… – Его доброе лицо впервые исказила гневная гримаса. – Мы несли ответственность за этих людей.

– А собственно какую? Разногласия между христианами и мусульманами существуют столько же, сколько и сам Ливан. И знаешь, если бы Башир Жмайель был моим президентом, я бы тоже за него отомстил.

– Не представляю тебя крушащим палаточный городок.

Рубен поднял глаза вверх.

– Кто это?! Это действительно мой друг, который несколько месяцев назад в одном небе со мной крушил сирийские истребители?

– Я защищал свою страну, но мы ведем войну против террористов, а не против арабов. Не для того в пятьдесят четвертом мои родители погибли от рук фидаинов, чтобы я сейчас уподоблялся их убийцам.

– Пусть Саброй и Шатилой занимается комиссия Кахана. А я офицер и выполняю приказы. Мы вышвырнули ФАТХ из Ливана, значит, мы справились с задачей. И все остальное…

– Палестинцы покинули Ливан? – желая не допустить гражданской войны в собственной семье, быстро спросила Эсти.

– Им там уже нашлась замена. Поздравляю, господа, у нас новый враг – хезболла.

– Кто это?

– Иранские боевики, взявшие под крыло шиитскую молодежь.

– Одним словом – очередная шайка мерзавцев! Похоже, спокойной жизни нам еще долго не видать.

Громоотвод Бени на этот раз возражать не стал и кивнул с очень серьезным видом.

– Шииты слишком долго находились в Ливане на положении бедных родственников. Такой возможности показать силу они не упустят.

Он лежал на спине и смотрел прямо в глаза склонившегося над ним мужчины. Темноволосый, коренастый, с густой бородой. Где-то он его уже однажды видел, очень давно.

– Посмотри на сына, – говорила мама, – «посмотри на сына» на иврите будет рубен.

И бородатый человек молча пристально его разглядывал.

«Это мой отец, – неожиданно вспомнил он. – Яков Гросс… как странно, что мой отец моложе меня… а мама держит меня на руках, как маленького…»

Возможности показать силу хезболла действительно не упустила. Волна терактов вспыхнула с новой силой и в более кровожадном исполнении. И однажды новостные службы всего мира передали сообщение о том, что начиненный взрывчаткой грузовик ворвался на израильскую военную базу на ливанской границе и взорвался вместе с водителем.
Окончание ливанской войны не принесло мир на Ближний Восток, но двух новых идальго она забрала себе в трофеи. Навсегда.

Часть третья Ирис

Внешне я похожа на отца, от мамы у меня только рост – сто восемьдесят, как у манекенщицы. Отец мой был невысокий. (Кажется, на фэшен-сленге это называется «французской парой», с тех пор, как в 1954 году движимый желанием подчеркнуть красоту и стройность женских ног дизайнер обуви Роже Вивье поставил француженок на шпильки.) А поскольку высокая женщина, как правило, бросается в глаза, я часто слышу фразу: «Как сильно ты похожа на мать!» Я не спорю, мне нравится, когда нас сравнивают, ведь моя мама такая красивая. И все же я похожа на отца, у меня такие же непослушные огненно-рыжие волосы, зеленые глаза и неторопливые движения человека, уверенного, что жить ему втрое дольше остальных. Хотя именно в этом Беньямин Кауфман и просчитался – ничтожные для полного сил и надежд мужчины тридцать четыре года остались с ним навечно. Среди друзей Бени считался сверхинтеллектуалом и, если бы ливанская война не оборвала его жизнь так рано, он успел бы подарить мне гораздо больше, чем цвет глаз и волос, царственную неторопливость и имя Ирис, в честь яркой радуги в полнеба, которую увидел в день моего появления на свет, когда спешил из военного гарнизона к маме и выскочил на минуту, чтобы купить цветы на перекрестке. Может, чтобы компенсировать утрату, я с юного возраста старалась окружать себя неординарными людьми и интересными беседами, потому и стала журналистом.

Когда мне исполнилось 12 лет, моя мама получила приглашение преподавать в Стенфордском университете, а мной стал заниматься дедушка Рубен. Но поскольку всем, что было связано с дедушкой, но при этом не было связано с молекулярной генетикой и особой важности не имело, занималась до своего отхода в мир иной бабушка Хана, мое детство напоминало историю гораздо более обласканного судьбой Гекльберри Финна, нашедшего клад еще до рождения и не отказывающего себе во многих удовольствиях при минимальном контроле и максимальных возможностях. О том, что Рубен Боннер имел собственную педагогическую доктрину, догадывался обо всех моих чаяниях и грамотно руководил моей жизнью из-за кулис, не вторгаясь в хрупкий тинейджерский мир, я поняла гораздо позже и просто наслаждалась детством вовсю. Хорошо известно, что счастливое детство является главным залогом счастливой жизни, и свою жизнь я всегда считала в большей части удавшейся именно благодаря дедушкиному педагогическому такту.

Сегодня окружать себя интересными людьми уже стало моей повседневной деятельностью – я веду программу «Урок сомнения» на молодежном телеканале, и моими гостями бывают люди самых неожиданных профессий и обладатели самых неожиданных увлечений или моментов биографии.

Даже самый рассудительный человек иногда оказывается в плену стереотипов, многие считают, что если плох тот солдат, что не мечтает стать генералом, значит, плох тот журналист, что не мечтает написать бестселлер. Я же еще, будучи солдатом, мечтала рассказать миру правдивую историю и вызвать общественный резонанс не приукрашивая и не искажая факты. Как же давно это было, если в этом году мне исполнится тридцать лет. Пора подводить свой первый жизненный итог.

– Когда мне исполнилось тридцать лет, я только начал свою жизнь. Лишь сейчас, когда мне семьдесят, я способен свободно идти по жизни, не разрушая ее основ.

– Вас по праву считали самым образованным человеком в царстве Лу, вероятно в молодости вас интересовала только учеба?

– Я, прежде всего, ценил знания, – с легким поклоном ответил мой собеседник, – однако, я был наивен, я пытался в одиночку изменить мир к лучшему, но мне так и не удалось добиться высокого поста.

– Но зато вы создали здесь прекрасную школу. Прямо в тени этих диких слив.

– Да, когда мне исполнилось сорок, я был самонадеянным и считал, что накопил достаточно мудрости, чтобы делиться ею с учениками, здесь мы с ними и беседовали. Я так и не оставил своей мечты сделать этот мир лучше, поэтому решил вырастить новое поколение благородных мужей, способных мудро и справедливо управлять государством.

– Учение, которое вы старались донести до своих учеников, называется Жэнь, что именно следует вкладывать в это понятие?

– Почтительность – почтительным не грозит высокомерие. Терпимость – терпимый овладеет умами. Надежность – надежному доверятся. Усердие – усердный добьется результатов. И великодушие.

– Вы как большинство философов считаете что великодушие – основной постулат божественного вдохновения? И что после смерти добряка ждет лучшая участь?

– Мы не знаем, что такое жизнь, что же мы можем знать о смерти? Я не сомневаюсь в существовании на Небесах высшего порядка, но ничего не могу сказать о его устройстве. Но я убежден, что только великодушный человек способен управлять другими.

– А что для идеального правителя Жэнь считает неприемлемым?

– Правитель не должен использовать неправильные названия. Если названия неправильны, слово не достигает своей цели, ритуалы приходят в беспорядок, музыка становится нестройной, а наказание не соответствует преступлению.

– Вы с учениками много путешествовали по всему Китаю, не так ли? Кто за вами последовал?

– Если ты ведешь в бой необученную армию – ты её уничтожаешь. Со мной отправились ученики, готовые к паломничеству.

– Говоря романтическим языком – вы искали новые горизонты?

– Мне к тому времени уже исполнилось пятьдесят лет, и я осознал свое место в общем порядке вещей. Когда правители царства Лу отвергли Жэнь, я надеялся найти правителя, способного его оценить, я искал применение своим знаниям. Трудно найти человека, который захочет учиться, не получив в конце образования работу.

– Отсутствие положительных результатов очень огорчило вас?

– Когда мне исполнилось шестьдесят лет, я научился не спорить. И я попросту вернулся в Лу. Сейчас я стараюсь передать своим ученикам как можно больше знаний, в надежде, что мое учение перейдет к грядущим поколениям.

– Вы не ставили перед собой задачу записать ваше учение для потомков?

– Я всегда объяснял своим ученикам древние книги, а не сочинял новые.

– Но однажды они вам не подчинились и записали ваши изречения в книге Луньюй. Она стала частью китайской и мировой классики. Благодаря этому учению, Жэнь актуально более двух тысяч лет.

– Это мне уже неизвестно, – мой собеседник позвонил в колокольчик.

– Спасибо, учитель Кун Цзы, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

– Но сейчас кто-то нуждается в твоем внимании сильнее меня. Прощай…

…Звонок требовательно разрушал остатки сновидения. Я аккуратно нащупала мобильный телефон, стараясь не разбудить Шломо.

– Бонжорно, принчипесса, – выплыл из утренней неги бодрый голос Арика, только он всегда приветствует меня, подражая герою фильма «Жизнь прекрасна». – А ты что, все еще спишь?

– Зато мне приснилось, что я беру интервью у Конфуция.

– Значит я вовремя, – обрадовался Арик, – сегодня в девять у нас встреча с героем новой программы – к сожалению не Конфуций, но личность многогранная, так что поторопись.

И где только наш продюсер находит столько энергии.

– Хорошо, – пробормотала я, – уже встаю.

Я откинула мобильный и стала смотреть на Шломо, он лежал, как-то по-детски раскинув сильные загорелые руки. Этими руками я тайно любовалась с тех пор, как отличное умение держаться на воде мне неожиданно изменило, и единственное, что я в панике запомнила, это то, как оказалась в их объятиях.

– Спокойно, – твердо сказал голос обладателя волшебных рук, – держитесь за меня, и поплывем к берегу.

Страх отступил, вернулись силы, я стала грести все увереннее, одной рукой держась за своего спасителя.

– Спасибо, – сконфуженно лепетала я, стоя на мокром песке. – Глупая ситуация, я всегда так хорошо плавала и вдруг…

Как хорошо, что на загородном пляже, как правило, немноголюдно, славно бы я выглядела под прицелом пытливых взглядов.

– Ситуация имеет два объяснения – либо сегодня просто не ваш день, либо я так сильно понравился барышне, что она даже плавать разучилась.

Ну, разумеется, оба от испуга несем околесицу.

– Вы кто?

– Я Шломо, – просто ответил он и обаятельно улыбнулся.

– А я думала – Посейдон.

– Посейдон я, как правило, по выходным, а по будням просто Шломо.

– А я Ирис, постоянно.

Когда-нибудь расстаться с ним я уже не представляла возможным.

Однажды героем моей программы был молодой ученый, перспективный биохимик. Парень долго и возбужденно рассказывал о нейромедиаторах, уверяя, что именно эти курьеры головного мозга, бегающие с поручениями по всему организму, являются самой гениальной задумкой природы. И все-таки его рассказу не хватало чего-то такого, что художники называют композиционным центром, самой яркой точкой, остающейся в памяти зрителя, когда остальная информация благополучно сотрется за ненадобностью. Я долго блуждала по дебрям нейронов и дендритов в надежде хоть как-то оживить научное повествование, пока речь не зашла о дофамине, который, кроме прочих своих достоинств, выплескиваясь в кровь, в опасной ситуации становится катализатором романтического чувства между мужчиной и женщиной, одновременно в этой ситуации оказавшихся. Это было то, что надо.

Теперь я часто задаю себе вопрос, не стали ли мы со Шломо жертвами несчастного дофамина. И разве я не полюбила бы его, сблизь нас другая ситуация?

Бескомпромиссный офицер, потомок искусных еврейских кондитеров, по воле рока ставших солдатами из черноморского города с драматической судьбой и гордым греческим названием Севастополь, в свободное от защиты шаткого ближневосточного мира время сосредоточенно украшающий сложносочиненный торт и знающий почти все тонкости кухни любой точки земного шара, вызывает как минимум заинтересованность.

В чувстве юмора русской императрице Екатерине II отказать было трудно. Одержав верх над крымским ханом и присоединив к России Крымский полуостров, она выбрала идеальную бухту для строительства крупного порта и поставила редкой красоты город на месте некогда разрушенной ханами греческой колонии Херсонес, дав городу царское, но меж тем греческое имя Севастополь и этим частично восстановила справедливость. Именно Севастополю и предстояло стать главной военно-морской базой России на Черном море.

В начале 19 века многочисленная еврейская община города поставляла гарнизону товары и продовольствие. В то время у кондитера Баруха Гиршгорна, было все, о чем можно только мечтать – дело, приносящее и доход, и удовлетворение, верная, любящая жена, двое взрослых сыновей и юная дочь, доброе и милое существо, и, если бы не хрупкое здоровье девочки, Барух вполне мог бы считаться одним из самых счастливых евреев царской России. Но в 1828 году на юге России разразилась эпидемия чумы, к счастью, не затронувшая Севастополь, вокруг города было установлено карантинное оцепление, Россия в ту пору вела войну с Турцией, и допустить падение стратегически важной военной базы России было невозможно. А в 1829 году император Николай I издал указ, обязывающий всех евреев Севастополя навсегда покинуть город в двухгодичный срок. Это была настоящая трагедия для семейства Гиршгорн, увозить куда-то Якобину было нельзя – девочка постоянно болела, и переезда через зону эпидемии не пережила бы.

– Император повторяет ошибку короля Фердинанда II, – говорил старший сын Марк, – которого спустя 30 лет, после Альгамбрского декрета Сулейман Великолепный назвал глупцом, разорившим Испанию и обогатившим Османскую Империю.

– Тише, пожалуйста, тише, – просила его мать.

– А разве я не прав? Да, мы народ, волею судеб лишенный своей земли, но разве мы не вносим значительный вклад в экономику, в науку, искусство тех стран, где родились. По-моему, отрицать это просто недальновидно.

– Ты прав, только, пожалуйста, тише.

Но, как выяснилось, такого же мнения оказался и адмирал, военный губернатор Севастополя Алексей Грейг. Грейг неоднократно ходатайствовал об отмене указа о выдворении, который мог бы нанести существенный урон экономике города, но добился лишь перенесения срока изгнания на год, а затем на два.

В 1832 году от пневмонии умерла Якобина.

Меж тем Марку Гиршгорну исполнилось 19 лет.

– Я так решил, отец, я иду в рекруты, – решительно заявил он. – Семью военнослужащего никто тронуть не посмеет.

Родители были поражены, но Марк стоял на своем.

– Хватит ждать милостей, – говорил он. – Илья останется с вами, один из нас должен сохранить семейное ремесло.

Младший брат растерянно кивал головой.

Однако и сын-матрос не спас родителей от выдворения, в 1834 году семья Гиршгорн, как и все евреи Севастополя, была вынуждена окончательно покинуть город.

Потеряв все, оплакав любимую дочь и тяжело перенеся расставание со старшим сыном, Барух Гиршгорн умер в Бессарабии от сердечного приступа, спустя полгода, после отъезда из Севастополя.

Молодой Илья остался главой некогда большой и дружной семьи. Возможно, кто-то другой на его месте впал бы в отчаяние, но у юноши был ровный, приветливый характер и стойкое жизнелюбие, он много работал, выпекал и продавал свежие булочки, помогал матери, дружил с соседями, всегда был готов прийти на выручку, да еще и умудрялся шутить, так, что все кругом покатывались со смеху.

Так прошло два года. Наконец, император Николай I дал право вдовым матерям еврейских военнослужащих вернуться в Севастополь, но все старания Марка добиться права брата вернуться в родной город были тщетными.

Илья Гиршгорн был человеком богобоязненным, но не слишком религиозным. Он посещал синагогу, в том смысле, который вкладывали в это евреи в вавилонском пленении, называвшие первые синагоги не молельным домом, а «бейт кнесет» – дом собраний. Общаясь с соплеменниками, слушая их непринужденные беседы, Илья не чувствовал себя таким одиноким. За чтением популярной тогда среди прогрессивной еврейской молодежи книги «Теуда бе-Исраэль», с призывами изучать древний язык иврит и вместе с тем не пренебрегать современными науками, он укрепил давно закравшееся в сознание желание переселиться в Палестину. «А если евреи однажды помешают кому-то в Бессарабии, – думал он, – что тогда будет с моими сыновьями? Я не хочу еще раз оказаться вдали от семьи». Илья был молод и полон решимости, он добрался до Литвы и с группой последователей Виленского гаона отправился в Иерусалим, где поступил в услужение к богатому кондитеру, а спустя два года женился на его дочери. Их сыновья и внуки были кондитерами. Правнук Ильи Гиршгорна, дедушка Шломо в тревожные годы своей молодости служил в Еврейской бригаде Британской армии в Палестине. Уйдя в отставку, он никогда не покупал готовый хлеб.

– Сколько времени, – Шломо открыл один глаз.

– Шесть с четвертью. У Арика, как обычно, творческое рвение, но мы можем еще поваляться.

– Пора, – он вскочил быстро, как умеет только боевой офицер и привычно поинтересовался. – Тебе лунго или ристретто? Насколько бдительна твоя сегодняшняя жертва?

Праздник кончился. Впереди только потрясающий кофе и мучительные ожидания.

– Мне латте маккиато, – ответила я, как можно небрежнее.

Только бы не выдать горечь. За годы наших тайных свиданий я выучила по дюжине разных видов кофе экспрессо и конспиративных приемов. И возненавидела часы.

– Кто там у Арика-то?

– К сожалению, не Конфуций.

– Мельчаете, – усмехнулся Шломо, накидывая на плечо полотенце.

Вставать мне совсем не хотелось. Я лежала и думала, как было бы замечательно встретить Шломо на несколько лет раньше, когда он был свободен, и не прятаться, чтобы побыть счастливой, а просто быть ею постоянно. Ведь это же так естественно и наверное так замечательно – быть рядом с любимым и ничего не бояться.

– Как тебе египтянин? – спросил Шломо, выходя из душа. Одно полосатое полотенце он накинул на голову, как клафт, другое повязал на бедрах.

– Грандиозно, – развеселилась я и, соорудив из полотенца калазирис, проследовала на его место.

– Не заплывай больше далеко, – послышалось вслед.

Когда я вышла из душа, Шломо уже включил кофейную машину и вспенивал молоко. Я подошла сзади и провела пальцем по его позвоночнику.

– Болит?

– После массажа, как правило, дает мне передышку, но через пару дней возьмется за старое, я его, вредителя, хорошо знаю. Вот, держи своего леопардо, – Шломо протянул мне высокий стакан.

Я улыбнулась, он действительно вывел зубочисткой в стакане узор, напоминающий леопардовый окрас.

– Как же я люблю этот аромат.

– Когда я вчера сюда ехал, купил кофейные зерна у Мордехая, он торгует пряностями в лавке за углом. Вот там действительно потрясающий аромат! Если где-то и существует рай, то он должен пахнуть именно так, как в лавке у Мордехая.

– После всего, что мы творим, о рае я и мечтать боюсь.

– Ирис, я же люблю тебя, – тихо выговорил Шломо – Ты мне веришь?

– Да.

– В юности часто так бывает, боишься ничего не успеть, а однажды понимаешь, что поторопился и навсегда разошелся с той, которая как будто создана из твоего ребра и вручена тебе судьбой. И как идиот не можешь принять подарка. Если бы ты только встретилась мне раньше…

– Напрасно я начала этот разговор, – угрюмо бросила я и стала натягивать джинсы.

– А что тебе сказал Конфуций? – вдруг спросил Шломо.

– Он сказал, что вещи надо называть своими именами, во избежание хаоса. Если подумать – отличный совет.

Мы прощались у подъезда.

– Тебе одиноко?

– У меня есть Кешет.

– Убийственный аргумент.

– Один Чеширский кот всегда оставляет мне свою улыбку. Хотя и это, честно говоря, малоутешительно.

Чеширский кот крепко обнял меня.

– Не только улыбку, но и часть своей души. Не скучай, королева Алиса.

– Буду.

– Ну, валяй, – согласился он и, помолчав, добавил, – я тоже буду.

Обоюдная наигранная бодрость в момент прощания меня всегда тяготит. Шломо, судя по всему, чувствовал то же самое, он быстро вскочил на мотоцикл, послал воздушный поцелуй и исчез в облаке пыли, а в воздухе еще долго парила его улыбка.

Славно начался денек, один назвал меня с утра принцессой, другой повысил до королевы. Если не терять обороты, то к вечеру можно стать олимпийкой. Возможно, жизнь действительно прекрасна, если бы в ней только не было часов…

– Жизнь была бы гораздо более унылой, синьорина.

– Откройте секрет, вы думали именно об унылости существования, наблюдая за качающейся люстрой в пизанском соборе, пока неожиданно не сделали открытие.

– Любое открытие всегда неожиданно. Я действительно однажды заскучал во время проповеди, и мое внимание привлекла люстра, раскачивающаяся от притока воздуха. Поначалу это просто оживило сознание и вывело из состояния отрешенности. Но уже через несколько минут обнаружилась такая закономерность – ветер раскачивал люстру из одной стороны в другую, такое же время требовалось ей, чтобы вернуться в первоначальное состояние, я проверил это по ударам пульса и убедился в своей правоте. Именно тогда меня впервые посетила мысль о маятнике, однажды пришедшем на смену не столь точным и менее удобным регуляторам хода часов – опускающимся гирям, спиральным пружинам или капающей воде.

– Итак, вместо смиренного внимания проповеди была открыта такая ересь, как изохронность колебаний, да вы еще в юности были бунтарем. А когда поддержали крамольную идею гелиоцентрической системы мира, окончательно рассорились с католической церковью.

– За торжество науки в мое время требовалась отчаянная борьба, и я на неё решился, я думаю, что нет в мире большей ненависти, чем у невежества к знанию.

– Ваши дальнейшие астрономические открытия полностью развенчали догмат Аристотеля о «совершенстве небесных тел», следственно, путь сочинения «Звездный вестник» оказался довольно тернистым?

– Поверить в то, что луна покрыта горами и кратерами, а млечный путь распадается на звезды, многие раболепные умы не желали только потому, что любые наблюдения, противоречащие Аристотелю, априори считали ошибочными. Однако, у меня появились и единомышленники, это было неизбежно. По приглашению одного из них, князя Чези, я вступил в основанную им Академию деи Линчеи в Риме.

– Это значит «Академия Рысьеглазых», должно быть на такое название кроме прочего повлиял и созданный вами телескоп?

Итак, ваша научная карьера складывалась вполне удачно, к тому же вы стали придворным философом во Флоренции по приглашению самого герцога Медичи и даже опубликовали с его легкой руки труд о движении тел в воде. Однако в 1613 году вы отправляете письмо к аббату Кастелли в защиту Коперника, учение которого было признано еретическим, прекрасно понимая, что за этим последует.

– Вас волнует моя научная репутация, синьорина? Конечно, я понимал, что мое письмо рано или поздно попадет в руки иезуитов, но молчание ударило бы по моей научной совести гораздо сильнее. Коперник не испугался сломить слепое преклонение перед Аристотелем, он изучал великую книгу природы, которая и является настоящим предметом философии, как подобает настоящему ученому. Я просто обязан был его поддержать.

– Терпение и верность идее в конечном итоге принесли плоды – тяжелые времена миновали, а в 1638 году в Голландии были напечатаны важнейшие труды вашей жизни, которые актуальны до нынешних времен. Значит, ваша научная жертва оказалась не напрасной.

– Иначе не могло быть, ведь она все-таки вертится!

– Спасибо вам, Галилео Галилей, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

Во многих голливудских фильмах середины прошлого века можно увидеть, как одинокая романтичная особа коротает вечер в компании коробки шоколадных конфет и еще более старого голливудского фильма. Не знаю, почему именно эта фишка получила такое широкое распространение, может за ее максимальную приближенность к истине. Этот вечер мы с Кешет проводили в почти аналогичной обстановке. Хотя она, конечно, предпочла сливки конфетам, а я ноутбук – телевизору. Аккуратно облизав свою миску, Кешет укоризненно мяукнула и спрыгнула со стола.

«Хотя бы свечи с пола собери, – наверное, хотела сказать она, – не пройти на четырех лапах».

– Скоро, – пробормотала я и не пошевелилась.

Кешет величественно проследовала в кресло, но и оттуда бросала недовольные взгляды, как и в первый день нашего знакомства.

Окрыленная первыми успехами телеведущей я едва успела затормозить, когда пушистый комочек выскочил под колеса моего новенького Малибу, а комочек умчался в неизвестном направлении. Впрочем, обнаружился он довольно быстро – сидел под пальмой и должно быть размышлял о превратностях судьбы. Белый с чередующимися черными и рыжими пятнами, кажется, такой окрас называется калико и является козырем кошек. В юности, еще до того, как окончательно решила стать журналистом, я живо интересовалась генетикой, успевшей стать семейной традицией, и отметила многие преимущества самок млекопитающих над самцами, «Куда им до нас, – насмешливо думала тогда я, – с одной-то X– хромосомой».

– Ты цела? – я взяла ее на руки и понесла в машину.

Барышня не протестовала, скорее всего, это была весьма неглупая барышня и прекрасно понимала, что получает путевку в новую жизнь.

Кешет, а как еще можно было обращаться к такому разноцветному существу, быстро освоила новое пространство, она уже умывалась, слизав сливки с блюдечка и на риторическое предложение «Вот что, леди, оставайтесь здесь, будем радужным дуэтом» снисходительно мяукнула и осталась.

Вечером Шломо позвонил около восьми.

– О чем поведает Израилю очередная многогранная личность?

– О часах.

– Отлично, вещь нужная, хотя я и предпочел бы навсегда их выбросить.

– Эпикуреец.

– Зато я умею кофе варить, – рассмеялся он. – А ты уже дома?

– Да. Карим остался в монтажке, не хочу мешать профессионалу.

– Везет тебе, – по-мальчишечьи протянул Шломо. – Тогда я жду эфира.

– Завтра, в восемь с четвертью на молодежном канале. Сразу после студенческих новостей.

– Заметано! Не скучай, я тоже буду, – закончил он любимой скороговоркой.

А я включила веселую песенку, распахнула окна и принялась за уборку. Капитан бригады Голани Соломон Гиршгорн даже на расстоянии мог вдохнуть в меня силы.

Наверное, самое романтичное место в Хайфе– это набережная напротив гостиницы Меридиан. Особенно в начале мая и в конце недели. Достаточно и десяти минут, чтобы услышать здесь обрывки речи представителей любой части земного шара. Влюбленные пары всех возрастов и оттенков кожи, уставшие от содержательных экскурсий и фешенебельных ресторанов, не спеша прогуливались вдоль берега. Я, как обычно, возвращалась после очередного интервью по этому маршруту, когда свободное место на стоянке гостеприимно подмигнуло. А почему бы и не выстроить линию новой передачи здесь среди армии счастливых людей, перед которой собственное одиночество ненадолго капитулирует, а не в пустой комнате…

Я купила фисташковое мороженое и долго смотрела на море. Красивый толстый карапуз увлеченно копался в песке. Я всегда гнала от себя мысль, в какой новый сложный узор могли бы сплестись наши со Шломо хромосомы, каким бы мог быть наш малыш. Я гнала, а мысль возвращалась, вероятно, такая мысль – неизменный атрибут влюбленности, какое ей дело до отметок в паспортах, механизм запущен, и она просто выполняет свою функцию.

И, кстати, о мыслях… Если они способны материализоваться, о чем стало модно поговаривать в прогрессивных кругах, то моё детское обыкновение отождествлять себя с Гекльберри Финном сделало это крайне нелепо. В моей беспечной жизни появился Шломо, то есть Том Сойер, всей душой рвавшийся к приятелю, но тетушка Полли, Сид, Мери, Бекки и воскресная школа отнимали слишком много времени, да и почтенное население городка Санкт– Петербург подобную дружбу не одобряло, поэтому дальше совместных ночных прогулок по кладбищу отношения не заходили. Но вместо того, чтобы, посвистывая, отправиться на плоту вниз по Миссисипи, я превратила свою жизнь в бесконечные ожидания двухчасовой передышки, а если повезет, то и целой ночи. Как ни странно, любимый герой оказался гораздо счастливее меня.

А может быть, Шломо тоже бывает здесь со своей женой, ведь не враги же они все-таки…

Пора ехать домой, надо накормить Кешет и ради разнообразия немного поработать, если уж весь вечер пробездельничала.

Уходя, я бросила последний взгляд на гуляющие пары, молодой мужчина в синем тюрбане шел рядом с красавицей в ярком сари и самых невероятных украшениях, которые мне приходилось видеть. Они, должно быть, были очень счастливы вместе, так счастливы, что считали счастье единственно правильным состоянием души и даже не подозревали, что бывает иначе, а я смотрела на них, как на небожителей.

Я села за руль и включила радио, откуда пронзительно взывал Авив Геффен: «Убегай, если хочешь радоваться!» Легко сказать: «Убегай!», сколько раз я пыталась…

Я уже собиралась спать, когда позвонил Шломо.

– Все, отстрелялся по всем целям, – устало сообщил он.

– Так ты был на стрельбище? – с каким-то странным облегчением спросила я.

– Круче. У моего дяди выставка картин в городском музее, пришлось помогать с организацией.

Я с досадой отметила, что на самом деле ничего не знаю о его жизни.

«Убегай, если хочешь радоваться!» – пронеслось над головой глухим эхом.

Шломо меж тем продолжал:

– Я же и позвонил, чтобы тебя пригласить.

– Не стоит, не хочу пересекаться.

Идти на эту выставку мне не хотелось, в музее я уже не спрячусь за компьютерный планшет, как в летнем кафе, пришедшие парами будут высокомерно на меня поглядывать. Или мне просто будет так казаться.

Его голос снова вернул меня к реальности.

– Если причина только в этом, то могу сообщить безопасное время.

Ему даже в голову не пришло, что эти слова прозвучали обидно.

– Это надо расценивать, как акт заботы?

– Как угодно, – великодушно согласился Шломо.

– Выставку картин я видела в пятнадцать лет в Лувре, когда меня дедушка в Париж возил. Настоящей заботой с твоей стороны было бы просто позволить мне уйти навстречу своей судьбе.

– Как… – растерянно пробормотал он. – Почему?

Я немного остыла, но не сдавалась.

– Пойми меня, пожалуйста, никто не виноват, но давай остановимся. Я устала быть третьей лишней.

Повисла гнетущая пауза, пока Шломо, наконец, не произнес:

– Мне очень страшно и больно тебя терять.

– Мне тебя тоже, но выбора у нас нет.

– Ты боишься осуждений? Всегда найдется обозленный неудачник и объявит себя борцом за нравственность.

– Именно это меня как раз не трогает. Но я никогда не буду значить для тебя столько же, сколько ты для меня, и если однажды обстоятельства поставят тебя перед выбором, то ты его сделаешь не в мою пользу. Это будет правильный и даже достойный поступок, но мне не будет от этого легче – я очень старалась говорить убедительно.

– Да, ты права, я не должен быть эгоистом, – согласился он. – Мне осталось только смириться и пожелать тебе счастья.

– Спасибо, – сказала я как можно хладнокровнее и захлопнула крышку мобильного телефона.

Часть разума, которой не коснулась любовная опухоль, должна была ликовать, а меня грызло отвратительное чувство, какое возникло бы у человека, изо всех сил ударившего ногой добрую и преданную собаку.

Хоть я и одержала верх и была собой довольна, мне не удавалось уснуть в пустой квартире. «Разумеется, это просто хандра, и когда она меня отпустит, все, наконец, будет по-настоящему, я буду гулять с любимым по хайфской набережной, а в день его рождения я первая чмокну его в щечку и сама организую мега-пати, а не отправлю смс, чтобы дожидаться благодарного ответа через пару часов, когда появится возможность улизнуть от гостей, – утешала я сама себя. – С меня достаточно, я должна иметь свою жизнь, а не быть приложением к чужой, ведь я же благоразумный человек!»

Но хандра возрастала с экспоненциальной скоростью. Может, не стоило собственноручно разрушать искреннее чувство, у скольких пар, встреченных мной сегодня на набережной, любовь была подлинной, наверняка не у всех, так стоит ли мечтать о романтических прогулках с нелюбимым…

«А вдруг это никогда не пройдет!?» – мысль как будто ударила по незащищенному сердцу.

После папиной смерти мама так больше никого к себе и не подпустила, не смогла его забыть…

Я встала с постели, налила стакан воды, залпом выпила, забралась с ногами в кресло и наверное впервые пожалела о том, что не курю. Захотелось набрать однажды заученный наогцупь номер, даже ради того, чтобы выслушать монотонное повествование оператора о том, что абонент не доступен. Сандра была мне почти необходима, но и Сандры у меня больше не было.
Три часа ночи, даже Арик еще пару часов будет спокойно спать. Когда же, наконец, рассветет. Сидеть неподвижно было еще тяжелее, я легла и постаралась принять как можно более удобную позу, как будто от этого что-то зависело. И вдруг зазвонил мобильный. Ну, Ариэль, это уж слишком.
– Алло.

– Ирис, – тяжело дыша, спросил Шломо, – ты не спишь?

– Уже нет. Что-то случилось?

– Авария.

Я ничего не поняла: мотоциклист, столкнувшийся с препятствием и бодро рапортующий с места событий, должен быть как минимум из жидкого металла.

– Рассказывай все по порядку.

– Рассказываю… Взял служебную тойоту… Поехал купаться в Кинерете… Разбил о валун…

Я села в постели.

– Ты понимаешь, что за все это будет?!

– Да что бы ни было, Ирис, я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю, но это было глупо.

– Знаю. А ты больше не сердишься?

Я представила его деланно кроткое лицо с виноватой улыбкой и засмеялась.

– Тебя сейчас волнует только это, дурень?

– Как ни странно. Я уже не смогу без тебя, я никогда не принимал наркотики, но чувствую, как подсел и нуждаюсь в дозе.

– Я не сержусь, – сдалась я. – Хочешь, я приеду к тебе на помощь?

– Не стоит, до гарнизона я сам доберусь. Только утром придется как-то выкручиваться.

– Выкручиваться придется экспромтом, уже почти утро.

– Тогда пожелай мне удачи.

Моя очередная попытка изменить свою жизнь провалилась с треском, и я несказанно этому радовалась.

Загородный пляж, негласно хранивший историю моего чудесного спасения, мы со Шломо всегда называли «наш», даже несмотря на то, что пляж был обитаем, и молодежь, разбивавшая здесь палатки, тоже считали его отчасти своим. А я, оказываясь здесь, всегда чувствовала себя по-домашнему вольготно, и мой сегодняшний визит не стал исключением. Я сняла римлянки и пошла босиком по горячему песку, мимо симпатичных пляжных домиков, мимо весело расписанного трактора с прицепом для лодки, мимо мирно покачивающегося на волнах катера, пока не оказалась прямо в объятиях Шломо. В эти моменты мне всегда хотелось успеть сказать и сделать слишком много, и поэтому я не успевала почти ничего, просто утыкалась в его плечо и наслаждалась атмосферой короткого праздника.

Мы расположились на песке.

– Это божок, – я взяла камень с проточенной водой дыркой и покрутила в руке – Сандра такие подбирала.

– Зачем?

– По болгарским поверьям – на счастье.

– Ах да, суеверные цыганские женщины… – Шломо сильно размахнулся и бросил камень в море. – Ты еще не устала вспоминать о ней?

Как всегда, мысль о Сандре царапнула душу, но совсем немного, ведь Шломо был рядом.

– Ну, хорошо, ты обещал сегодня исполнить любое мое желание, так что идем, поплаваем наперегонки, а потом будем ремонтировать твою спину, – решилась я, потому что драгоценные минуты таяли на глазах. – А еще я мороженого хочу.

– Какое тебе?

– Как всегда фисташковое.

– Опять забыл… Ладно, не проблема, будет тебе фисташковое.
Шломо скинул тенниску и бросился наперерез высоким волнам, я за ним…
Уходя, я замедлила шаг напротив трех пляжных домиков.

– Наверное, это весело – постоянно жить на берегу, – мне очень хотелось сказать ему еще что-нибудь, пусть даже глупость.

Местная романтика при ближайшем рассмотрении оказалась немного безалаберной, но все равно привлекательной. На террасе стоял шикарный рояль. От подобной картины бабушка Хана пришла бы в ужас – как можно оставлять инструмент под палящим солнцем или проливным дождем, другой погоды в Израиле просто нет.

– Да, ребята здесь живут колоритные, вроде твоей Сандры – сказал капитан бригады Голани Соломон Гиршгорн и посмотрел на часы. Как всегда после этого жеста черные мысли обрушиваются шквалом, и сегодня их центром стала Сандра Любич.

Я уже отслужила полгода, когда, как снег на голову, свалилась самая невероятная новобранка, ходившая после вечерней поверки в пестрой юбке-макси и люцитовых серьгах и каждую неделю красившая волосы в принципиально новый душераздирающе-яркий цвет. Сандра презирала унылые краски и боролась с ними везде, где только появлялась. Даже два декоративных флажка, которые она установила на своем шкафчике – бело-голубой израильский и цыганский, изображающий красное колесо на фоне голубого неба и зеленой травы – расцветили оливковую строгость солдатского общежития.

Спустя несколько недель после освобождения Болгарии Красной Армией, истощенный и разорившийся инженер из Софии Моисей Мунблит чувствовал себя просто счастливчиком, настоящим баловнем судьбы. Еще бы, ведь ему удалось отыскать обеих дочерей живыми и даже не покалеченными, ну разве не счастье. Рано овдовевший Моисей души не чаял в девочках, после ареста и отправки в батальон принудительного труда он не боялся ни голода, ни изнурительных работ и жил только мыслью, что однажды найдет и обнимет обеих. Стелла с детства умела за себя постоять, а вот Лена такая добрая и мягкая, неужели кто-нибудь осмелится её обидеть…

Захлестнувшая Европу волна антисемитизма миновала маленькую Болгарию.

Царь Борис III резким отказом ответил немецкому послу на просьбу выдать болгарских евреев для депортации, поэтому дальше отправки дееспособных мужчин в трудовые лагеря и высылки семей из Софии еврейский вопрос в Болгарии не двинулся.

Лена Мунблит стала сестрой милосердия в сельской больнице. Её любили за милый, приветливый характер и желание всем облегчить боль. «Может, и моим близким сейчас кто-то так же помогает», – постоянно думала Лена. От неожиданной возможности бежать в Палестину на корабле нелегальных эмигрантов Лена отказалась.

– Переживем однажды весь этот кошмар, даст Бог, найду родных, а потом уж все вместе, – решила рассудительная девушка.

И вот, когда в послевоенной Европе начали появляться молодые израильтяне, члены организации «Браха», искавшие выживших евреев, Моисей серьезно решил отправляться в путь – девочки с ним, а в Болгарии его больше ничего не держит. Лена никогда не шла против родительского решения, но Стелла сразу заявила, что без любимого Стевы она не двинется с места.

Стева Любич был командиром одного из многочисленных в оккупированной Болгарии партизанских отрядов, состоящего из нескольких вооруженных пистолетами и бутылками с зажигательной смесью студентов, среди которых была и Стелла. Стева и его друзья совершали налеты на стратегически важные для немцев объекты, поджигали склады с оборудованием, выводили из строя технику.

– Вот мы сейчас поджарим немецкие шубки, – дабы взбодрить друзей, напевал Стева самодельный куплет, – пусть померзнут, попрыгают, может, поумнеют.

Неуязвимость и презрение к опасности молодого цыгана завораживали девушку.

Лагерь расположился в лесу. Спозаранку Стелла Мунблит аккуратно выбиралась из землянки, спускалась к речке, поспешно умывалась, чистила зубы угольком костра и улыбалась своему миловидному девятнадцатилетнему отражению. Зимой она согревала командиру воду для бритья, он коротко благодарил кивком головы, на этом романтика в жизни молодых людей заканчивалась. О любви они никогда не говорили, им было не до неё, но всегда чувствовали – любовь у них есть, и она взаимна.

До девяти лет Стева беззаботно кочевал с табором, умел задушевно петь, зажигательно плясать, залихватски скакать верхом, одним словом обладал всеми необходимыми для цыгана навыками, пока однажды ночью на табор не напали злые люди с ножами и вилами, они поджигали кибитки и убивали всех без разбору. От ужаса Стева лишился чувств, а погромщики, приняв его за мертвого, разбежались так же внезапно, как и появились. От самых близких людей веяло только зловещей тишиной, мама и её подруги больше не смеялись и не звенели монистами, мужчины не подкидывали ветки в почти совсем потухший костер. Маленький Стева впервые столкнулся со смертью и, обезумев от неожиданной беды, отправился, куда глаза глядят, в надежде либо найти в окрестностях еще один табор и примкнуть к нему, либо нарваться на голодных волков, да и дело с концом. На третий день своих скитаний, обессиленный Стева упал в поле, где его нашли крестьянки, дали хлеба с молоком и, выслушав его печальный рассказ, бездетная вдова Светлозара Стоянова оставила мальчика у себя. Постепенно к крестьянской жизни Стева привык, к своей новой маме тоже привязался, быстро обучился грамоте и начал ходить в школу. А еще крепко сдружился Стева с огромным сторожевым псом, часто сидел с ним вечером на крыльце и что-то втолковывал по-цыгански, пес слушал с выражением снисхождения и долей интереса на морде и никогда не демонстрировал возмущение лаем или фырканьем. А свой звездный час Стева встретил, когда не растерялся и ловко перевязал раненую ногу молодому коню, никого не подпускавшему к себе до его появления.

В окрестных деревнях крестьянки судачили о невероятном цыганенке, вошедшем в хлев, где у соседки лежала больная корова. Он погладил её со словами: «Ты чего же, дорогая, хвораешь?» И корова тут же пошла на поправку. Где в подобных рассказах кончалась правда, и начинался вымысел, установить уже было невозможно, но Стева действительно на удивление быстро и легко находил общий язык со всякой божьей тварью.

Стева и Стелла Любич сыграли скромную свадьбу и решили, что восполнят это, как можно торжественнее отметив первую годовщину.

Идею отъезда в Палестину, Стева, за полгода до войны похоронивший приемную мать, воспринял философски:

– Мы, цыгане, кочевой народ, а я в своей жизни кочевал только в сельскую школу, три километра туда, три вечером обратно, обидно даже. И чего мне сейчас не рискнуть, при фрицах скверно было жить, так может с биболдо лучше.

Дом Свелозары еще в сорок втором заняла семья старшего сына зажиточного соседа, тишком-ладком оформив все необходимые формальности в сельсовете. Все были уверены, что Стева сгинул в лагерях, а не сгинул, так ушел странствовать, потому что не цыганское это дело – хозяйство вести.

Прознав о таком самоуправстве, Стева отправился было в родную деревню с намерением выпроводить непрошенных гостей, но увидев двух перепуганных детей, приостыл и сказал:

– Черт с вами, живите.

Забрался на чердак, достал из сундука аккордеон и ушел, не оборачиваясь.

Сейчас Стева впервые достал его.

– Господин инженер, изобразите нам что-нибудь за душу берущее, – сказал он.

– Бог с тобой, Стева, до музыки ли сейчас.

– Ну, пожалуйста, папа, сыграй, – тихо попросила Лена.

– Что с вами поделаешь, ладно, – согласился Моисей и взял инструмент.

Он заиграл популярный в довоенные годы шлягер Bei Mir Bist Du Schon из бруклинского мюзикла «Если бы я мог», девочки когда-то обожали эту песню.

Стева тут же пустился в пляс. Лена вытащила папироску изо рта сестры и сунула в руку возмущенной Стелле помидор.

«Вот жизнь и налаживается», – думал Моисей.

Как-то раз, проводя пятничный вечер в летнем кафе, Сандра деловито щелкнула зажигалкой, оглянулась на двух сидящих поодаль ребят и спросила:

– Знаешь, почему в таборе всегда держали ручного медведя.

– Не знаю, выкладывай, – я любила Сандрины рассказы.

– Ворует ловко, за это его цыгане и уважают.

– Ворует? – удивилась я – Что ворует?

– Ну не брюлики же. Мед он ворует у диких пчел. А еще он любить умеет крепко, по-цыгански. Когда-то в таборе у барона был медведь, потом барон умер, а медведь перестал есть, лежал за шатром, никого к себе не подпускал и через неделю околел.

Я поёжилась.

– Когда-то в детстве я играла с дедушкой Стевой в игру, – как ни в чем не бывало, продолжала Сандра, – мы воровали друг у друга леденцы, кто шустрее провернет операцию. А от бабушки Стеллы нам за это доставалось, ну просто умора. «Ты уважаемый человек, ветеринар, а учишь девочку разбойничать», а дедушка ей отвечает: «Мы по-честному разбойничаем, не пропадать же таланту».

Я засмеялась.

– Сейчас я отмочу номер, – заявила Сандра. – Видишь претти вумен?

– Вижу.

Длинноногая блондинка в облегающих джинсовых шортиках оглядывалась в поисках свободного столика. Глаза обоих парней были прикованы к красавице.

– Ох, как я устала, – потянулась Сандра, – совершенно не высыпаюсь.

Раз! И их маленькая салатница с хумусом оказалась на нашем столе. Проследить за движениями подруги мне так и не удалось, а она победно улыбнулась.

– Вуаля.

– Чисто!

Она захихикала и позвала:

– Эй, ротозеи, мы у вас хумус позаимствовали.

Ротозеи повернулись к нам, и один из них вдруг посмотрел на Сандру с гораздо большим интересом, чем только что смотрел на блондинку…

– Идем на море, – позвала я на следующее утро по телефону.

– Нет, не могу, – ответила Сандра каким-то странным голосом.

– Ну, хочешь, погуляем?

– Нет… ну, просто Игаль…

– Ах, вот оно что. Хорошо, в другой раз.

Но все ближайшие дни механический голос лаконично сообщал о недоступном абоненте, и это все меньше становилось похоже на совпадение.

Наверное, Сандра любила Игаля так же, как цыганский барон своего медведя или даже сильнее, и мешать им наслаждаться обществом друг друга было бы бестактно, но разорвать дружбу навсегда я бы не решилась, как бы сильно не была влюблена. Неужели фантом коварства одинокой подруги так силен, что даже Сандра, от которой я никогда ничего не скрывала, решила подстраховаться. Эта мысли была настолько отвратительной, что сердце еще долго сжималось в комочек, стоило ей замаячить на горизонте.

Меня всегда удивляло множество определений счастья при полном отсутствии точного ответа. У меня точного ответа тоже никогда не было, но я всегда считала счастьем состояние, когда при слове” неизбежность” мысль возникает только одна – далекая тихая смерть без сожалений и упреков. Для меня неизбежностью была потеря любимого, она-то мне и мешала считать себя счастливым человеком и, хотя постоянно маячила где-то в подсознании, обрушилась все же нежданно.

В неведении прошло уже три дня. Заболел? На задании? В поисках новых Соломоновых островов? А что, ему не слабо… Мне вдруг стало так невыносимо тоскливо, что я решилась сделать то, что всегда считала недопустимым и набрала номер его мобильного. Молчание…

Я включила ноутбук и безо всякого энтузиазма принялась за работу. Наверное мой несчастный вид очень не понравился Кешет, потому что уронив со стола стакан, она прыгнула следом и сразу же жалобно замяукала – осколок вонзился в подушечку лапы.

– Бестолочь, – одной рукой я гладила Кешет, другой перебирала визитки, – как же ты ухитрилась. Так, А вот и ветеринар.

– Приемная доктора Любича, – ответил приятный женский голос.

Я положила трубку. Мне не хотелось обращаться к доктору Любичу, хотя он абсолютно ни в чем не виноват.

Миловидная девушка-ветеринар с шелко-графией кота и собаки на карманах белого халатика живо спросила:

– Как зовут эту прелесть?

– Кешет, – вздохнула я. Ну и денек, однако выдался.

– Радуга? Остроумно, – девушка с ловкостью обрабатывала ранку. – Ну, вот и все, следи за повязкой – может порвать зубами и разлизать рану.

– Спасибо! Сколько с меня?

Девушка подошла к столу, где стоял портрет мальчика лет четырех-пяти, наверное, сына, с таким же привлекательным, открытым лицом. Молодая мама скользнула по портрету нежным взглядом, и я поймала себя на том, что позавидовала ей.
С тяжелым сердцем я села за руль, и рука сама потянулась к мобильнику. Шломо безмолвствовал. «Может он просто потерял телефон…» – пронеслась спасительная мысль, но сразу же показалась невероятной глупостью. Я завела мотор, но и хайфские дороги уже не развеивали грусть, как раньше.
Продюсер Ариэль Шапиро был отличным профессионалом, способным спасти любую, даже самую плачевную ситуацию, и очень часто мы оставались на плаву только благодаря его неугасаемому энтузиазму и креативным решениям. Однако он всегда отличался крутым нравом, а сегодня просто превзошел сам себя.

Секретарша Ализа, учившаяся на дизайнера и постоянно мастерившая симпатичные безделушки из любого подручного материала, сидела за идеально чистым столом и растерянно хлопала глазами.

Арик бушевал.

– Почему запороли интервью с Тубулем, – набросился он вместо приветствия, – я за ним неделю по всей стране гонялся!

Ответ у меня был только один – недалекий, хотя и популярный модельер, бросая плотоядные взгляды на моё колено, три раза признавался в объектив в любви к жене, которую не пошатнули многочисленные красавицы, окружающие беднягу в силу профессии, а на четвертый – у меня появилось неудержимое желание съездить ему по физиономии, но признаваться в этом, конечно, не хотелось.

– Он не вписывается в формат программы, – угрюмо сказала я. – Интересным человеком его назвать сложно, обычный модельер и все, что в этом интересного.

– Он не обычный модельер, а участник нескольких международных показов. Ты что, разучилась брать интервью?

– Да он двух слов связать не может, – вступился Карим, – и кривляется при этом как Дон Кристобаль, замучаешься вырезать его ужимки.

– Уйди, Карим, – пуще прежнего возопил Арик. – Ты хороший оператор, но ты уйди.

– Хорошо, – железным голосом ответил Карим и так ударил дверью монтажного кабинета, что задрожал потолок.

Карим получил образование в Лондоне, но был настоящим джентльменом по воспитанию, а не по рождению, поэтому когда его, араба, унизили в присутствии женщины, он не стерпел.

– Так, Ариэль, не ори и слушай меня, – сказала я спокойно. – Я никогда не разучусь водить машину, вязать и играть на рояле, но при этом предпочитаю мощный двигатель, мериносовую шерсть и хорошо настроенный инструмент. Понимаешь, о чем я говорю?

– Какой инструмент, – удивленно пробормотал он. – Какая еще шерсть? Причем тут это все?

– Я говорю о том, что хоть и не жалуюсь на недостаток профессионализма, предпочитаю видеть героем программы по-настоящему незаурядного человека, а не самовлюбленного пижона. А сейчас я иду работать, а ты помирись с Каримом и никого больше не обижай. Договорились?

Пока я произносила эту тираду, Арик постепенно набирал обороты, самое время было уносить ноги.

День, начавшийся скверно, редко заканчивается хорошо. Наверное, это пресловутый закон Мерфи в действии. Я так и не перестала растерянно оглядываться в поисках Шломо, когда над головой сгущались тучи, хотя уже прекрасно понимала, что он не потерял мобильный телефон, он потерял интерес ко мне. Какая-то неведомая мне причина все – таки поставила его перед выбором, и я превратилась во врага его уютного мира, мысли о котором от себя гнала. Я была уверена, что стоит мне спуститься на первый этаж и позвонить из автомата, ничего не подозревающий Шломо возьмет трубку.

Была уверена, но почему-то отправилась проверять свою теорию…

Это была дорога на эшафот, на негнущихся ногах я дошла до лифта, достала шекелевую монетку и почувствовала, как дрожит рука.

Опустить монету в автомат… набрать номер… гудок… второй… и, наконец, его беззаботное «Хелло!»

Все! Я бросила трубку на рычаг. Вся эта пытка длилась не больше трех минут, но показалась вечностью. Что можно сказать человеку, который больше не рад тебя слышать? Что права в конечном итоге оказалась я? А зачем? К тому же права не была и я – я не отстояла своё право сказать “нет”, значит, поступила нечестно и непорядочно по отношению к себе, к Ирис Кауфман. Если такое вдруг возможно – обидеть себя самого. И как теперь с этим быть?

– Ответ до смешного прост, мисс Ирис – попросить прощения.

– Вы помните моё имя?

– Я всегда помню имена своих собеседников.

– Это очень приятно. Но как же можно просить прощения у себя?

– Прощение – это следствие понимания. Сумев понять и простить себя, вы легче поймете и простите другого. Великодушные люди всегда находятся в ладах с собой.

– Ваши универсальные учебники дружбы с собой и, как следствие, с окружающими становились бестселлерами один за другим. Вы все еще уверены, что не создали ничего выдающегося?

– Я всего лишь вспомнил несколько простых истин и своевременно напомнил о них своим студентами. Я преподавал на курсах ораторского искусства и по мере тренировочных выступлений все больше убеждался в том, что громкого голоса и четкости мыслей для настоящего оратора недостаточно. Студентам необходимо было овладеть искусством находить друзей, справляться с тревогой, производить впечатление. Но такого, казалось бы, необходимого учебника в вечерней школе, где я преподавал, не было. Я отправился в библиотеку, но и там его не оказалось. Это показалось мне очень странным, почему никому не пришла в голову такая простая мысль? И я написал этот учебник сам.

– Что лежало в основе? Те самые незыблемые истины?

– Разумеется. Мне не пришлось изобретать велосипед, он был изобретен задолго до меня. Когда я был ребенком мой отец каждый вечер повторял слова из Нагорной проповеди – «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас». Мой отец старался жить согласно этим словам, и они помогали ему сохранять душевное равновесие в любой ситуации. Это был для меня неоценимый урок.

– Удивительно. Основой вашего учения оказались слова, которые всегда казались мне лукавыми. Разве можно искренне желать добра своему врагу?

– Тогда почему Нагорная проповедь не теряет популярности много сотен лет? Я научился правильно воспринимать эти слова, и они оказались самым мудрым советом, который я когда-либо получил – человек состоит из собственных мыслей. Если кто-то без конца смакует обиды и мечтает расквитаться с недоброжелателями, то этот человек никогда не станет по-настоящему счастлив.

– Ваш отец был достойным примером для подражания. Неужели все мы до такой степени родом из детства?

– Надо сказать, отцовский пример перешел ко мне не сразу. В студенческой юности я очень стыдился своей бедности. После занятий в педагогическом колледже я доил коров на ферме и от безвыходности клял голубей, на чем свет стоит. Впоследствии я ненавидел работу продавца грузовиков – единственную, на которую в тот момент удалось устроиться. Я мечтал о преподавательской деятельности и чувствовал себя глубоко несчастным человеком. Получив, наконец, место преподавателя вечерней школы, я в некоторой степени учился вместе со своими студентами.

– Чему?

– Наверно тому, что неприятные обстоятельства – это вызов, с которым надо бороться, а не опускать руки. В конце концов, отчаянную борьбу с судьбой я превратил в увлекательную игру.

– И вы счастливы?

– Ну, конечно!

– Спасибо вам, мистер Дэйл Карнеги. Вы преподали замечательный урок сомнения как своему поколению, так и потомкам.

Давно уже повеселевшие Арик и Карим что-то увлеченно обсуждали, Ализа из степлера и ластика соорудила миниатюрное пианино.

– Хочешь кофе, Ирис? – Карим достал термос.

К помощи секретаря он в этом никогда не прибегал, а кофе готовил по старому арабскому рецепту «аль гахва» и был единственным человеком в моем окружении, способным помериться мастерством со Шломо. Только я, наверное, уже никогда не захочу кофе… Я сделала отрицательный жест, и весь мир снова ушел из-под ног.

Я неподвижно лежала, укрывшись с головой, когда Кешет прыгнула сверху и стала требовательно царапать лапой по пледу.

– Поделом мне, – сказала я, проведя рукой по её пестрой шубке, – я вела себя неразумно.

– Мяу, дорогая хозяйка, – резонно возразила Кешет, – ты вела себя разумно, страдания это и есть следствия работы разума. Даже не знаю, позавидовать или посочувствовать вам, думающим существам. Я, кошка, всегда твердо знаю, что должна делать, а что нет, а вы обменяли природное чутье на право выбора, вот и пожинаете его плоды.

– И как мне теперь жить?

– Как и прежде, путем проб и ошибок, иначе нельзя.

Если Кешет ведет со мной душеспасительные беседы, значит, я точно сплю. Или схожу с ума…

– Ирис, у тебя все в порядке? – спросил спустя пару недель Карим, доставая свой легендарный термос.

– Все в порядке, но я за последнее время так устала, что ничего больше не радует.

Карим разливал кофе по стаканам.

– У тебя потухшие глаза, я уже несколько раз вырезал тебя за это из кадра. Знаешь, у нас есть поговорка – если тебя не радуют цветы и песни, то ты болен. Это не просто красноречивое выражение, арабы в свое время добились определенных высот в медицине и именно так описали депрессию.
– А лечение ваша поговорка не рекомендует?
– Положительные эмоции, вот и все лечение, – не мудрствуя лукаво заявил Карим. – Душевную рану нельзя обработать и перевязать, можно только не делать ей больнее, а с такой, прошу прощения, унылой физиономией это вряд ли получится.

Я слышала, что многие литературные и музыкальные шедевры созданы под влиянием неразделенной любви, то есть при больной душе, которой, надо полагать, разум дал передышку и начал работать за двоих. Недаром дедушка Рубен часто повторяет, что у нашего организма стоит поучиться менеджменту.

– А как ты думаешь, Карим, что же такое все-таки душа?

– Я светский человек, в теологических догмах не силен. Душа… Наверное, какой-нибудь сверхсложный нематериальный механизм, если его биохимическую основу не обнаружили даже в эпоху нанотехнологий. А вообще, что из себя представляет душа, я наверное узнаю только когда попаду на небеса и одна из гурий скажет: «Хороший ты мужик, Карим Рантиси, только дурак, так ничего и не понял. Ладно, садись, расскажу».

Карим допил кофе и быстро поднялся.

– Все, работаем. Но об отпуске подумай и съезди куда-нибудь, повеселись. У нас должен быть гармоничный коллектив, счастливые люди всегда дружелюбные. Вот когда что-то не ладится, а человек остается дружелюбным – это асе, я таких уважаю. Но их меньшинство.

Конечно меньшинство, будешь тут дружелюбным, когда болит то, о чем только гурии знают.

– Увы, первичное начало вещей не подвластно человеческому разуму, поэтому не может быть познано.

– В 1876 году вы не только ошеломили этим заявлением почтенное собрание метафизического общества, но и открыто назвали себя агностиком. Что вы хотели донести этим до коллег?

– На заре христианства возникло религиозно-философское течение гностиков, то есть «знающих». Отличительной особенностью гностиков было безоговорочное признание некоего высшего существа – демиурга, творца. Назвав себя агностиком, я признал, что абсолютное познание истины мне не доступно.

– Расписаться в несовершенстве собственных знаний – это мужественный поступок. Что именно вас к нему подтолкнуло?

– Познакомившись с вызвавшим значительный общественный резонанс трудом «Происхождение видов», я увлекся сравнительной анатомией и даже добился определенных успехов, например, мне удалось доказать единство строения черепа позвоночных животных, что еще сильнее укрепило мою веру в теорию Чарльза Дарвина.

– Однако, эта теория крепко подорвала авторитет священного писания.

– Каждое из наших самых прочных убеждений может быть опрокинуто или, во всяком случае, изменено дальнейшими успехами знания. Авторитет священного писания рано или поздно обязательно покачнулся бы. Вы, конечно, видели картины эпохи возрождения, где ангелы изображены в человеческом обличии, чаще всего детьми, соответственно, они смотрят прямо перед собой. Ангелы, которым положено питаться одной лишь манной, обладают бинокулярным зрением, как типичные хищники, это ли не ерунда!?

– Но, даже учитывая эти рассуждения, ваши научные исследования считались вполне безобидными, пока речь не зашла о родстве человека с другими приматами, не так ли?

– Да, именно этот факт стал камнем преткновения между сторонниками теории эволюции и духовенством. Служители алтаря и слышать не желали, что человек, венец творения, имеет общего предка с банальным орангутангом.

– Вы даже сильно повздорили на эту тему с епископом Уилберфорсом.

– Да, с елейным Сэмом. Он прозвал меня бульдогом Дарвина.

– И очень удивился, когда это прозвище пришлось вам по душе.

– Несмотря на своё вольнодумство, Дарвин в действительности был слишком робок и в словесном поединке с таким язвительным идейным противником сразу потерпел бы фиаско. Защищать его гениальные идеи должен был настоящий бульдог, и я счел это честью.

– Таким образом, ваши разногласия с духовенством растянулись на долгие годы.

– Именно поэтому я все больше убеждался в необходимости принципиально новой позиции независимой науки, в первую очередь опирающейся на материальные аспекты. И вижу, что оказался прав.

– Спасибо вам, Томас Хаксли, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

Итак, прошел еще один день, завтра мой день рождения, и вряд ли об этом вспомнят те, кого до боли хотелось бы услышать. Конечно же, первым делом позвонит мама, часов в восемь утра, то есть в десять вечера в Сан-Франциско. Курьер передаст невероятную американскую диковину, и чуткая Кешет, уловив в воздухе особенные флюиды, лизнет руку чуть нежнее обычного.

Дедушка Рубен закажет восхитительный торт в мою честь и прочитает проповедь о том, что к тридцатилетию все личные проблемы давно должны быть решены.

И все.
Ни Шломо, ни Сандры у меня больше нет, и оба исчезли из моей жизни, не прощаясь. Наверное, пора с этим смириться и, наконец, заснуть, завтра мне предстоит целый день притворяться веселой, а это утомительное занятие.
– Мама звонила из Сан-Франциско, тебе привет.

– И как у неё дела?

– Голос веселый, обещала нагрянуть на Хануку, пока в Стэнфорде рождественские каникулы, и повторить торжество.

– Веселый голос? Неужели у Эсти появился поклонник?

– Давно пора.

– И не только ей. Ты, например, не задумывалась о возможности провести этот вечер в другой компании?

– Не хочу нарушать традицию.

– Слепое послушание традиции ведет к застою, – отчеканил дедушка Рубен.

Итак, самые неприятные ожидания подтвердились – головомойка неизбежна.

– Ты хочешь, чтобы я была счастлива или, как добропорядочная бонеллия, отловила свободного самца и не слонялась одна по приличному водоему?

– Полагаю вопрос риторический.

– Тогда просто дай мне время.

– За такое отношение к своей единственной жизни надо бы дать тебе пару подзатыльников.

– Бесполезно, – засмеялась я, – это тебе скажет любой ас воспитательного процесса от Спока до Ди Снайдера, особенно, если чадо уже взрослое и даже успело наделать ошибок, которые не лечатся подзатыльниками – я бросила взгляд на предательски молчащий мобильный телефон, и дедушка поймал его. Он как всегда все знал, но решил не вмешиваться, пока мои отношения со Шломо окончательно не всплыли на поверхность.

– Так вот оно что, – он вдруг побледнел, казалось, даже потускнела его щеголеватая седая борода. – Да, в скверную историю втянул тебя этот малый. Я обязан был тебя защитить, но если бы я однажды указал гаденышу на его место, ты бы меня возненавидела, – дедушка посмотрел на меня так, как будто вдруг его посетила мысль настолько неприятная, что даже сделалось больно. – Кажется, я впервые в жизни по-настоящему струсил. Прости меня, Ирис.

Не готовая к такому повороту, я принялась возражать.

– Ты тут совсем не при чем. Я сама во многом виновата, и наверное, мы просто друг друга не поняли… – закончила я неуверенно.

– Когда студент не понимал суть лекции, я считал себя в этом виноватым.
– А как бы ты поступил на его месте? – вопрос, конечно, был провокационным, но дедушка снова спокойно и просто ответил:
– Мне сложно представить себя на его месте, я слишком любил Хану, чтобы пренебрегать ею, – о бабушке он всегда говорил так, как будто она при этом находилась в соседней комнате, – и слишком уважал женщин, чтобы напрасно сбивать кого-то с пути. Но если бы возникла ситуация, в которой я ничего не могу дать человеку, я дал бы ему, по крайней мере, возможность сохранить лицо и все начать сначала.

Интересно, студенты профессора Боннера когда-нибудь не понимали суть лекции? Я что-то в этом сомневаюсь.

– А может и Шломо решил дать мне возможность сохранить лицо?

– Шломо решил дать себе такую возможность, не идеализируй его.

– По крайней мере, этим недурно можно было успокоить совесть. Ничего серьезного нас, тем не менее, не связывает. И то, что у меня сейчас невыносимо болит душа, не самый убедительный аргумент.

– Зато когда у него невыносимо болела спина, ты начала проявлять интерес к лечебному массажу.

– Я делала об этом передачу.

– Весьма своевременную.

– Не могла больше слушать, как он охал в телефонную трубку.

– Позёр, – буркнул дедушка Рубен.

– Он должен был выбирать и выбрал семью. Ты сам всегда говорил – жертвуй пешкой ради ферзя.

– Тогда возникает резонный вопрос, почему он не сыграл свой гамбит вовремя, что выиграла его семья от того, что ты стала несчастлива?

Я пожала плечами. Если бы Шломо не разыскивал меня на том же пляже спустя неделю после нашего знакомства, если он хотя бы не снился мне всю эту неделю, конечно, выиграли бы все. Только бесполезно теперь об этом говорить.

– У меня нет ответа, профессор, ставьте незачет и открывайте шампанское.

– Какие у тебя планы на ближайшее время? – спросил дедушка.

– Карим советует отправиться в путешествие. За новыми впечатлениями. А я решила отправится куда-нибудь за сенсацией.

– Тогда почему бы тебе самой не съездить к матери? В Стэнфорде сенсации из каждой щели торчат.

Я разочарованно махнула рукой.

– Самое интересное в Стэнфорде всегда засекречено, тебе ли этого не знать. Но мой любимый дедушка натолкнул меня на более интересную идею. Я еду в Будапешт.

– Что!? Когда я тебя надоумил на такую глупость?

– Когда сказал, что человеку всегда надо давать возможность сохранять лицо, если не можешь дать большего, – спокойно ответила я. – Я сразу вспомнила то таинственное письмо от девушки Марты, которое хранила бабушка.

– Никак не можешь о нём забыть?

– Такая уж у меня профессия. Да и что-то осталось в этой истории незавершенным…

Звонок все-таки раздался и спас меня от ответа, что рассказов о поляках, спасших евреев, – сколько угодно, а так, чтобы наоборот – это в диковинку, что и послужит фундаментом для передачи.

– С днем рождения, Ирис! – Арик.

– Спасибо! Здорово, что ты вспомнил.

– Это не я, это Карим вспомнил.

Карим еще утором принес мне корзинку ирисов.

Удивительно, как не к лицу порой оказываются людям качества, признанные добродетелями. Например, эта дурацкая честность Арика, ну, что ему стоило соврать, что вспомнил сам.

– Ариэль, у меня есть одна интересная идея…

– Куда и насколько? – деловито осведомился он. Он никогда не позволял мне закончить фразу до конца, это отнимало слишком много его бесценных продюсерских минут, конец фразы он просто знал.

– Дней на десять, журналистское чутье тянет в Будапешт.

– Будапешт… Венгрия… Восточная Европа, – задумался Арик. – Рискую показаться циничным, но Холокост – это слишком заезженная тема, рейтинг она нам точно не поднимет. А рассказ о событиях пятьдесят шестого года наша молодежь вряд ли оценит. К тому же ворошить архивы – не самое благодарное занятие, да ты и сама знаешь.

– Почему ты решил, что я обязательно буду ворошить архивы?

– А что ты собираешься привести мне из современной Венгрии? Автограф лидера «Йоббик» или марципанового человечка?

– Ты перестал мне доверять?

– Ладно, – согласился, наконец, Арик, – дерзай, я всегда тебе верил на свою голову. Но не больше, чем на десять дней.

– Так точно.

Я захлопнула крышку мобильника и вопросительно посмотрела на дедушку.

– Честно говоря, я совсем не хочу отпускать тебя в Венгрию, – задумчиво сказал он.

Разумеется, ничего другого я и не рассчитывала услышать.

– Обсудим это за тортом, он мне сейчас просто необходим и даже лишние полчаса в спортзале меня не пугают.

– Достойное чадо Бени Кауфмана, – усмехнулся дедушка, – того еще сладкоежки. И адвоката всех на свете – о моем отце он тоже говорил так, словно тот, как и в мой первый день рождения, выбежал на минутку купить цветы и где-то по пути залюбовался на радугу.

Я знала, что так говорят об очень дорогих сердцу людях, с которыми даже смерти не удалось разлучить до конца.

После посещения тренажерного зала хочется как можно скорее оказаться под душем. Несколько минут я неподвижно стояла, чувствуя, как теплые струи падают на плечи, напряжение и усталость отступают, и к телу возвращается сила. Карим был прав, с душой все гораздо сложнее, с нее нельзя смыть горечь и тоску.

Нелепо, хоть и популярно лечиться «новой любовью», не отпустив старую, разве найдется чудак, который будет брызгать на себя духами, не приняв душ?

Не менее нелепо утверждать, что за любовь обязательно надо бороться. Любовь можно только принять или отвергнуть. В сорок восьмом году юный дедушка Рубен и его друзья боролись за осажденный киббуц. В восемьдесят втором отец оказался среди тех, кто ценой своей жизни положил конец волне террора. При этом они никогда не боролись за бабушку и маму, они их просто любили и скорее всего, уважали бы их выбор, если бы он вдруг упал на кого-то другого. И если бороться за старую любовь у меня нет права, а искать новую нет ни сил, ни желания, осталось только возложить на разум двойную нагрузку и лечить раненую душу временем. И лучше где-нибудь вдали от Хайфы, чтобы Средиземное море, жгучие брюнеты в офицерской форме, лавки с пряностями и эксклюзивный шелковый пеньюар мне в этом не мешали.

Значит, решено – в Будапешт!

Шальная радость разбудила меня в день вылета еще на заре, я улетала в надежде швырнуть тяжелую и надоевшую ношу с десятикилометровой высоты.

На часах было шесть тридцать, до вылета еще шесть часов. Снова уснуть мне, наверное, уже не удастся. Я сладко потянулась и опустилась босыми ногами на холодный пол.

Выйдя из душа, я набрала номер Арика. Опять он тяжело дышит, неужели куда-то торопится? Или уже успел с кем-нибудь повздорить, с него станется.

– Ирис? Здорово! Ты еще дома?

– Собираюсь в аэропорт, только закину Кешет к Сан… к дедушке.

– Надеюсь, привезешь что-то действительно стоящее и, как ты умеешь, неожиданное. Знаешь, я тут немного тороплюсь, так что счастливого полета, я побежал.

– Спасибо, – ответила я уже никому и пошла готовить кофе. Кешет, как всегда, когда я направлялась на кухню, весело спрыгнула с кресла и побежала рядом.

– Эй, Кешет, тебе лунго или ристретто? А мне сгодится и растворимый.

Шустрый парень, торговавший цветами в терминале аэропорта Бен-Гурион подсчитывал выручку и, похоже, был ею доволен.

– Интересно, почему цветочники из международных аэропортов никогда не появляются в Форбс? – глядя на него, спросила я дедушку.

– Потому что самые умные. Это все твои вещи?

– Как всегда только самое необходимое, – как будто что-то было не так, и я даже принялась оправдываться. – Все, что мне нужно, я куплю на месте, ненавижу тяжелые сумки, ты же знаешь.

– Купи теплый свитер, – дедушка недоверчиво оглядел мою легкую курточку, – в Будапеште холодно.

Я торопливо закивала, видя, что он все еще не хочет отпускать меня в обитель своей несчастливой юности.

– А более элегантного саквояжа у тебя не нашлось?

– Это же папин офицерский рюкзак, он удачу приносит.

– Удачу, – передразнил дедушка Рубен. – Да у него дыра на кармане прожжена.

– Это Шломо, – буркнула я. – Задел, когда мангал на берегу разжигал. Я его тогда чуть не убила.

– Зря.

Выяснять, что именно зря, не было времени.

– Я тебя тоже люблю, – я обняла дедушку и очень вовремя, потому что именно в это время объявили мою посадку. – Со мной все будет хорошо, даю слово.

Дедушка Рубен, наконец, улыбнулся.

– Похладнокровнее с венграми, среди них встречаются очень обаятельные ловеласы.

– К обаятельным ловеласам у меня стойкий иммунитет.

– Вот это-то и плохо. И не ходи, пожалуйста, как павлин, не забывай, что ты в Европе, чтоб её смыло!

– Обещаю, что Израиль не опозорю.

Парадоксально, но Рубен Боннер, не простивший Европе Холокоста, так и остался европейцем: деликатным, сдержанным и элегантным, совершенно не ассоциирующимся с разудалой южной страной, за которую всегда готов был стоять до последней капли крови.

Беспечность не входила в число моих недостатков, но я никогда всерьез не задумывалась, какой же счастливый билет в действительности вытянула у судьбы Европа, жившая в пещерах и одетая в звериные шкуры, в то время, когда на Востоке были передовые врачи и астрономы. И так красиво обошедшая всех в наше время, если только не принимать в расчет тошнотворную теорию Жозефа де Гобино о превосходстве арийской расы над остальными.

– Этот счастливый билет называется женское образование, которое Европа в 19 веке сочла необходимым отвоевать у Христианской церкви, считавшей эту идею «бесовской».

– Как известно, Коран не только не запрещает, но и приветствует женское образование. Вы своевременно напомнили об этом миру, открыв первую в Азербайджане школу для девушек-мусульманок. Это стало очень значимым событием в истории педагогики.

– Я родился в очень бедной семье, в десять лет стал подмастерьем каменщика, в пятнадцать сам стал каменщиком. Тогда я впервые задумался о благе образования.

– Вам повезло, вы стали крупным нефтепромышленником, богатым и влиятельным человеком и никогда не жалели средств, отправляя талантливых молодых людей в лучшие учебные заведения Европы. А как появилась идея именно женской школы?

– Нередко, возвращаясь из Европы, ученые юноши привозили равную себе жену, необразованные соотечественницы становились им неинтересны. Чтобы сохранить азербайджанское самосознание в среде новой интеллигенции девушкам-мусульманкам необходимо было наряду с Кораном изучать светские науки, создавать целые образованные семьи и воспитывать новое образованное поколение.

– Вы согласны с утверждением, что именно мать формирует менталитет ребенка в раннем возрасте?

– Я полагаю, что мужчина получает образование, как правило, для себя, а женщина для всей своей семьи. Поэтому у грамотной матери всегда будут грамотные дети.

– Однако ваша затея встретила на своем пути много преград. Как Вы с ними справились?

– Многие духовные лидеры меня не поддержали, а одобрившим эту идею открыто угрожали расправой, но я пустился на хитрость – отправил надежного человека по всем святым для мусульман местам. Молла Мирза не подвел, он вернулся в Баку получив письменные подтверждения восьми самых уважаемых муджтахидов Медины, Мекки, Стамбула, Тегерана и Каира о том, что нет ничего богохульного, если мусульманки будут учиться наукам. Это оказалось весомым доводом и с легкой руки российской императрицы Александры Федоровны я приступил к строительству школы.

– Памятуя о днях работы каменщиком вы лично контролировали строительство всех своих домов, а здание школы доверили только одному из лучших архитекторов Баку Йозефу Гославскому. Очевидно, это было самое любимое ваше детище?

– Это прекрасное здание без сомнения украсило архитектуру Баку. Но еще более наш город украсили выпускницы школы. Эти девушки становились педагогами, врачами, экономистами и внесли неоценимый вклад в культуру и возрождение Азербайджана.

– Спасибо вам, Гаджи Зейналабдин Тагиев, вы преподали замечательный урок сомнения как своему поколению, так и потомкам.

Трудно встретить человека, у которого самолеты вызывают восторг, и каждый имеет на это свою причину. Моя антипатия к полетам, а особенно почти суточным перелетам в Сан-Франциско, всегда заключалась в неспособности заснуть даже при минимальном дискомфорте. Не знаю, насколько убеждение, что люди, больше всего ценящие уверенность и безопасность, способны засыпать только на удобном ложе и только свернувшись калачиком применимо к остальным, я же её полностью оправдываю.

Поэтому, когда вежливая стюардесса мелодичным голосом объявила о посадке в аэропорту Ферихедь и заверила, что авиакомпания всегда рада пассажирам, я, гоня от себя мысль, что мне еще предстоит возвращаться рейсом этой авиакомпании, подхватила свой многострадальный рюкзак и поспешила на свежий воздух.

Какую же температуру назвала стюардесса, кажется, всего четыре градуса. Холод, действительно, был внушающий, и теплый свитер я сразу же купила, яблочно – зеленый под цвет глаз, красивый и, памятуя дедушкины наставления, по-европейски сдержанный, но все равно замерзла, поэтому быстро взяла такси и отправилась в Геллерт спать калачиком.

Так вот какая она Венгрия, родина Петефи, чардаша и шариковой ручки. Кажется, еще в шахматах есть знаменитая «венгерская защита», но в шахматах я не сильна.

А если попробовать погладить каменного льва, стерегущего мост через Дунай, наверное, можно в ледяную статую превратиться. Интересно, у него даже жарким летом такой холодящий взгляд?

Бесспорно, город очень красивый, но с ним у меня еще будет время познакомиться поближе, а пока лучше задуматься о своих планах на ближайшие дни. Чтобы окончательно не замерзнуть. И чтобы не давать волю черным мыслям.

В первую очередь, надо взять автомобиль напрокат.

И желательно утеплить гардероб. На журфаке у меня была подруга из Швеции, плохо говорившая на иврите. На вопрос, как она переносит шведские холода, девушка со смехом отвечала английской поговоркой «There is no such thing as cold weather, only the wrong kind of clothing» («Не бывает холодной погоды – бывает неудачная одежда» – прим, ред.), кажется, сейчас я начинаю её понимать.

В конце концов, я просто обязана увидеть Эржебетварош.

А может, мне еще стоит попробовать вспомнить несколько венгерских фраз? Довоенные фотоснимки с надписями на венгерском языке, от которых веяло романами Фейхтвангера, в свое время будоражили мое воображение настолько, что я начала его серьезно изучать. Но, кажется, это была единственная юношеская забава, которую дедушка не очень одобрял, хотя и не выражал это открыто.

Как известно, без общения язык забывается в четыре раза быстрее, чем учится, особенно такой хитросплетенный язык, как венгерский, способный постановкой нескольких суффиксов и окончаний превратить одно слово в целое предложение. Поэтому, как это часто бывает в юности, забава наскучила, язык забылся, только временами всплывали в памяти какие-то слова, когда ассоциативная память улавливала в них сходство то с английскими, то с итальянскими словами, а иногда и с ивритом…

– Едва уловимое сходство между, на первый взгляд, совершенно разными языками подмечалось довольно часто, и поиски истоков общечеловеческого языка для многих лингвистов стали своеобразной научной гонкой.

– В таком случае вы можете по праву собой гордиться, на значительном отрезке вы в этой гонке стали лидером, ваша теория ностратического языка наиболее популярна поныне. Вероятно, вы очень любили своё призвание – лингвистику?

– Кроме того, я был молод и энергичен, считал, как это свойственно юношам, что способен включиться в любую гонку.

– Даже по столь необычному маршруту, ведь путь, который вы начали со Скандинавского полуострова девятнадцатого века привел вас ни много ни мало в Восточную Африку времен верхнего палеолита?

– Моногенез языка заинтересовал меня гораздо позже. Фактически моё путешествие началось с острова Корфу, где посчастливилось изучать этапы развития одного из самых обособленных европейских языков – албанского.

– Чем он уникален?

– Малочисленность носителей и непохожесть ни на один соседний язык дали возможность четко проследить синхронность изменения языка и хода истории. Например, в эпоху господства Греции прогрессивные албанцы привнесли в свой язык множество греческих слов. В восьмом веке Балканы оказываются во власти Рима, именно в это время сильнейшее влияние на албанский язык оказывает латынь. Сегодня он разнообразен настолько, что южные албанцы не всегда понимают северных.

– Заметно, что на Корфу замечательный лингвист Карл Бругман привил младшему другу неподдельный интерес к языкознанию. В дальнейшем вы ставили перед собой все более и более дерзкие задачи – скрупулезные исследования кельтского и хеттского языков, знаменитый «закон руки» и, наконец, добрались до ностратической гипотезы.

– Сходство между латынью, санскритом и древнегреческим языками заметили еще в восемнадцатом веке, со временем удалась проследить последовательность их возникновения и объединить их и еще около ста пятидесяти языков в семью потомков пять тысяч лет назад распавшегося на группы индоевропейского языка. Это, действительно, колоссальный труд, но таких семей насчитывалось не меньше пяти, и все чаще возникал вопрос – есть ли шанс сузить языковое древо до единого праязыка? Наконец, я взялся за дело, и вот компаративистские и хронологические исследования привели меня к цели, я отыскал этот древний язык, и назвал его ностратический – наш, общий. Ему приблизительно четырнадцать тысяч лет, и скорее всего его родина – Восточная Африка.

– По сравнению с возрастом Homo sapiens ностратический язык оказался очень молод. Вы допускаете мысль о том, что он тоже стал потомком еще более древнего африканского языка?

– Разумеется, это так.

– В 1852 году скромная супруга священника Гарриет Бичер Стоу возмутила США крамольным заявлением о том, что однажды презренная Африка явит миру высокую духом, просвещенную расу. Мы сейчас выяснили, что почтенная леди при этом допустила ошибку, исчисляемую тысячелетиями, еще на заре человечества именно Африка явила миру универсальное средство коммуникации – язык. Единый ностратический язык, разлетевшийся с волной миграции по миру на тысячи других, хранящих малозаметное сходство. Значит расхожее выражение «все люди – братья» имеет не только романтический, но и научный каркас?

– Совершенно верно.

– Спасибо вам, Хольгер Педерсен, вы преподали замечательный урок сомнения как своему поколению, так и потомкам.

Сколько бы я не распускала перья перед Ариком, копаться в архивах мне все-таки придется, другой тропинки к тетушке Агнеш я не видела. Благо, предусмотрительная Ализа нашла и распечатала все необходимые мне в работе адреса и номера телефонов, начертав в конце списка свой персональный логотип – улыбающуюся во весь рот букву «айн».

Архивариусы мне всегда представлялись ровесниками века, поглядывающими на мирскую суету если не насмешливо, то снисходительно, как минимум. И молодой парень в читальном зале венгерского государственного архива, полностью подходящий под определение обаятельного ловеласа, благополучно разрушил еще один стереотип.

– Агнеш Боннер, родилась в 1920 году в Будапеште. Насколько мне известно, до войны она изучала медицину в университете.

– Медицину? Значит, скорее всего, это университет Земмельвейс, – услужливо объяснил молодой архивариус, – но до войны он был частью Будапештского университета. Вот с этого и начнем.

Я послушно кивнула и сразу ощутила легкую тревогу.

Информация, однако, оказалась совсем скудной, девушка была отчислена с последнего курса, а впоследствии пропала без вести.

Парень как-то виновато пожал плечами.

– Будьте любезны, меня интересует еще один человек. Венгерский немец, приблизительно того же года рождения. Христиан Рейтенбах.

Признаться, я в этот момент блефовала. Был ли Рейтенбах уроженцем Венгрии, я не знала, Марта писала, что он знал венгерский, но перепуганный ребенок мог и ошибаться.

В глазах архивариуса вспыхнул внезапный интерес.

– Одну минуту… – он уверенно зашагал вдоль картотеки. – Христиан Рейтенбах… ну да, вот же он…

Мне почему-то показалось, что парень открывает это личное дело не впервые.

Христиан родился в 1919 году в Будапеште.

Закончил немецкую школу, служил в фолькс-бунде, расстрелян по закону военного времени, как враг третьего рейха в сентябре 1944.

К справке был прикреплен черно-белый снимок, Христиан Рейтенбах тоже не имел ничего общего с моими представлениями о немецком офицере Второй Мировой Войны. Никакой массивной нижней челюсти, бесцветного взгляда, презрительно пронзающего все не немецкое, не было и в помине, обычный смешной, круглолицый очкарик. Чем интересно не угодил?

Я вдруг заметила, что архивариус говорит по телефону, как-то подозрительно косясь в мою сторону.

Я спокойно продолжала читать, пока он нервно ёрзал на стуле и поглядывал на часы.

– Спасибо, – я, наконец, вернула ему документы – всего хорошего.

– А вы действительно журналист?

– Это удивительно?

– Нет, – мотнул он головой, – это хорошо. Рад был помочь.

Я направилась к выходу, а парень подобострастно разулыбался и, как только позволили правила приличия, снова стремительно схватился за телефон и вполголоса заговорил по-венгерски. Странный он какой-то, хотя может здесь так принято.

«Начало положено, теперь можно и на шопинг», – решила я и, развернув карту, принялась за поиски торгового центра, тогда мне вспомнилась любимая шутка Шломо: «Жаль, что у Моисея не было GPS-навигатора». У меня навигатор был, и даже он мешал мне забыть о прошлом.

Выезжая с парковки, я попыталась пропустить вперед белый опель, но мужчина за рулем вдруг замешкался и притормозил.

Я не придала этому большого значения, но уже когда, бросив покупки на заднее сидение, занялась одной наиболее привлекательной коробочкой, с которой ну никак не было сил повременить, вдруг увидела тот же самый Опель на парковке. Могло ли так получиться, что мы случайно все это время ехали в одном направлении? Не исключено, но лучше все-таки соблюдать осторожность. Неужели за мной слежка? Но почему?

Чуть превысив допустимую скорость, я устремилась вперед. А белый Опель упорно продолжал меня преследовать. Даже как-то слишком упорно, либо это был супермен, либо горький дилетант. Я окинула водителя беглым взглядом – лет тридцати пяти, высокий, шатен, есть в этом человеке что-то странно знакомое. Знакомое и почему-то неприятное. Хотя все у него как надо – и бархатный пиджак, и белоснежный свитер, и безотказно действующая на меня пижонистая небритость, а что-то все равно отталкивает. Уж не ему ли звонил странноватый архивариус?

Долго ломать голову мне, однако, не пришлось, тем же вечером несостоявшийся шпион появился в баре гостиницы.

– Мы не могли бы поговорить, мисс?

Мороженое было при мне, значит я вооружена. Отчего бы и не поговорить.

– Разумеется, вам было бы не лишне объясниться. Что означали сегодняшние гонки с преследованиями?

– Мне ужасно стыдно за это. Но я просто обязан узнать, с какой целью вы интересовались Христианом Рейтенбахом?

– Ах, вот оно что! Я журналист, как вам скорее всего уже известно. Собираю информацию о немецких… – я задумалась, подбирая нужное слово, – головорезах. Для одной назидательной передачи. Разве это запрещено?

– Нет, но вы целенаправленно искали именно этого человека.

– Я обязана вам отвечать?

– Вероятно, мне следовало бы сразу представиться. Моя фамилия Рейтенбах, Клаус Рейтенбах.

Так вот кого он мне напоминал, поэтому мне и показалось неприятным его, не стану скрывать, красивое лицо.

И по-английски он говорил с немецким, а не с венгерским акцентом.

От бабушки я унаследовала абсолютный слух и обычно без труда различала акценты, но по всей вероятности передо мной тоже стоял обладатель неплохого слуха, добившийся безупречного английского звучания. Повстречай я его при других обстоятельствах, наверное, приняла бы за лорда.

Стало быть, семейный бизнес процветает, даже в Венгрии филиал есть, которым этот денди и управляет, а родственник – нацистский преступник может здорово ему помешать. Дело, конечно, прошлое, но в конкурентной борьбе любая песчинка способна превратиться в снежный ком. Как бы партнеры из Лондона или Стокгольма нос воротить не начали.

А перспективы на ближайшие дни отнюдь не радужные, этот немец точно не даст спокойной жизни, так и будет оберегать честь семьи, пока не выпроводит меня восвояси. Ладно, посмотрим, чья возьмет.

Я подарила ему самую обаятельную улыбку телеведущей, пусть окружающие считают, что мы очень мило поболтали о разных пустяках.

– Мне пора. Приятного вечера, Herr.

Я стояла на смотровой площадке горы Геллерт, направив камеру на мост через Дунай. Целый день я изучала город в надежде вырвать из него хоть какой-нибудь интересный сюжет. Карим терпеть не мог любительское видео, однако когда не было выбора, часами просиживал в монтажке, дулся и ворчал, но длинную беспорядочную съёмку всегда превращал в настоящий короткометражный шедевр.

Темнота подбиралась к Будапешту мягко и аккуратно, как Кешет. Я отключила камеру и вместо того, чтобы любоваться открывшемуся виду, задумалась о превратностях судьбы. Вот например, венецианский епископ Геллерт, один из самых почитаемых венграми святых, прибыл по приглашению короля Иштвана для утверждения в Венгрии Христианства и был зверски казнен язычниками – сброшен в Дунай в бочке с гвоздями прямо с этой горы. А ведь мог просто прожить бесславную, но долгую и счастливую жизнь в родной Венеции. Джорджо Сагредо родился в богатой и знатной семье, и что, например, ему стоило… что ему стоило не бить командирскую тойоту, а дать мне возможность сохранить лицо…

Неприятные мысли меж тем развеяло еще менее приятное обстоятельство, Рейтенбах-младший, его имя напрочь стерлось из моей памяти, остановив свой Опель напротив сувенирных палаток, возник передо мной, как черт из табакерки, с идиотской конфетой на палочке в зубах.

– Ехал мимо, увидел знакомую Шевроле и заглянул на огонек.

А ехал, скорее всего, в надежде на более продуктивный разговор, какой, однако, упорный.

– Курить бросаю, – он кивнул на леденец.

Я пожала плечами.

– Делайте, что хотите.

– Вот конфуз, не знаю, как вас как зовут.

– Ирис, а вас как?

– Все еще Клаус, хотя хочется соврать, что меня зовут Ансельм.

– Это было бы очень остроумно, если бы вы за мной ухаживали, – сказала я холодно.

– С удовольствием за вами поухаживаю, – живо отозвался он – ведь вы здесь одна?

– Это еще ни о чем не говорит.

– Это говорит о том, что у нас в этой стране не только общая цель, но и одинаковый багаж.

– Что? – не поняла я.

– Несчастная любовь, хотя это не принципиально. Вы заинтересовались офицером, которому я прихожусь внучатым племянником, я заинтересовался вами, все вполне логично.

– Офицером был мой отец, а ваш родственник просто зверем. А интересуюсь я совсем не им, не льстите своему семейству.

– Другого ответа я и не ждал, но, как ни странно, если мы объединим наши усилия, то поможем друг другу.

Он вдруг задумался и спросил:

– Ирис, ваша фамилия случайно не Боннер?

Кажется, я вздрогнула от этого вопроса, но четко произнесла:

– Моя фамилия Кауфман.

– Тогда, может быть, Боннер – девичья фамилия вашей матери или бабушки?

– С таким аналитическим умом надо в шахматы играть, а не шпионажем заниматься.

– У меня первый разряд.

– А что из себя представляет венгерская защита? – спросила я неожиданно для себя.

– Белая пешка освобождает диагональ для слона, а белый конь прорывается вперед, – не задумываясь, отчеканил он. – У черной стороны в такой позиции мало возможностей выгодно развить игру.

– Так вот у вас их тоже мало. Спокойной ночи.

– Да послушайте же, Ирис, Христиан Рейтенбах не зверь и не чудовище, он несчастный человек, заложник режима. Он не убивал Агнеш Боннер, он был влюблен в нее.

Я невольно замедлила шаг.

– Я ни на чем сейчас не буду настаивать, просто выслушайте мой рассказ, когда будете к этому готовы.

Исчез он так же внезапно, как и появился, в руках у меня осталась только визитная карточка доктора исторических наук Клауса Рейтенбаха.

Определенно, парень ни политикой, ни бизнесом не занимается, и маловероятно, что он опасается огласки. Напротив, он что-то знает и пытается поделиться. Но почему я должна ему верить? И какая ему самому от этого польза? Вот и узнаю, информации у меня все еще ничтожно мало, так почему бы и не выслушать его, может быть, он хранит какие-нибудь письма или фотографии. Пусть потом Арик проверяет их подлинность по своим каналам. Зато хоть какая-то маленькая надежда сдвинуться с мертвой точки у меня появилась. Разумно ли отвергать такую возможность.

– А разумно ли жить, не имея надежды?

– Еще в пятом веке до нашей эры греческий философ Фалес на вопрос: «Что обще всем?» ответил: «Надежда, ибо у кого более ничего нет, то она есть». Но вот парадокс – вы выдающийся физик, один из самых молодых академиков в истории науки запомнились миру в большей степени, как глашатай надежды.

– Моё детище – мощная водородная бомба – принесло мне огромное разочарование, когда во время испытаний пострадало несколько человек. Наука стремится к все более полному познанию истины, однако использование науки – неоднозначно. Меня приводила в ужас мысль о том, что моё открытие может попасть в чьи-то злые руки, способные совершить непоправимое. Я пытался добиться запрета дальнейших испытаний водородной бомбы и не сумел. Я потерял интерес к науке и действительно постарался стать глашатаем надежды многих, ставших жертвой беззакония и жестокости.

– Потеряв при этом множество привилегий… Вы, как никто другой, подтверждаете мнение, что только сильный духом человек может позволить себе такую роскошь, как доброта. Однако бомбу в 1972 году вы взорвали саморучно. Что заставило именитого советского ученого дать интервью The New York Times, зная, что за этим последует.

– Ядерная война может возникнуть из обычной, а обычная война, как известно, возникает из политики. Я только пытался предотвратить противостояние двух ядерных держав. Напомнил миру о том, что разобщенность человечества перед лицом опасности угрожает ему гибелью.

– До некоторой степени ваша судьба повторяет историю Альфреда Нобеля, так же тяготившегося случайным изобретением динамита.

Очень символично было получить его премию именно в качестве борца за мир.

– Судьба моя оказалась крупнее, чем моя личность. Я лишь старался быть на уровне собственной судьбы.

– Своей деятельностью вы почти в одиночку остановили тоталитарный строй. Это настоящее чудо. Я все же считаю это победой личности.

– Тоталитарный режим покачнулся сам, я тогда жил в городе Горьком под пристальным наблюдением и при всем желании не мог повлиять на ход событий. Я просто верил, что однажды обязательно увижу «человеческое лицо общества», и не ошибся.

– И все это время только надежда на лучшее придавала вам силы?

– Конечно. Ведь без надежды жизнь лишена смысла.

– Спасибо вам, Андрей Сахаров, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

Доктор Рейтенбах снимал небольшую квартиру на первом этаже в тихом районе.

В назначенный час он распахнул дверь с телефонной трубкой в руке, говоря по-немецки, скорее всего, обсуждал с соперником шахматную партию. Разговор он сразу же закончил, но продолжал озадаченно поглядывать на доску перед собой. Боится, что без его неустанного контроля фигуры начнут самовольно перемещаться? Или смотреть на меня не хочет?

– Я не вовремя?

– Прошу прощения, – он кивнул на телефон, – это я не вовремя.

Он, наконец, убрал шахматы и сделал неопределенный широкий жест.

– Присаживайтесь, мисс. Хотите кофе?

– Терпеть не могу кофе. Вы хотели мне что-то рассказать?

– Я по-прежнему не хочу, чтобы вы считали Христиана врагом.

– Странно, что вас это тревожит, столько лет прошло, я ему не судья и не адвокат.

– Но вы журналист и собираете материал, как вы выразились «для назидательной передачи» о событиях, на которые я хотел бы пролить свет. К тому же я давно искал подобную возможность.

– И почему вы все это время молчали?

– Не было удачного случая. Хотя я однажды писал в Хайфу профессору Боннеру. Я нашел его через еврейское агентство.

– Мне об этом ничего не известно.

– Монтекки выслушал бы Капулетти с большей вероятностью, нежели Боннер-Ретенбаха. Профессор просто ответил, что ради своей дурацкой диссертации я не должен ворошить кости невинноубиенных, и дал понять, что вопрос закрыт.

– Он такой, – кивнула я.

– Так вы все-таки знакомы?

– Это мой дедушка.

– Я почему-то так и подумал.

– Итак, ваше желание исполнилось, я – Боннер, и я готова вас слушать.

– Это можно воспринимать, как начало примирения двух благородных домов?

– Пока нет, но мне нужен материал.

– И на том спасибо, – покорно согласился он и положил передо мной очень старую толстую тетрадь в кожаном переплете.

– После расстрела сына моей прабабке были переданы его личные вещи, среди которых оказался этот дневник, Христиан вел его с момента вступления в гитлерюгенд и до своего последнего дня. Она, скорее всего этого не читала, ей было не до этого – гибель сына, депортация венгерских немцев, тяжелые послевоенные дни, все это навсегда вышибло её из колеи. Но меня в свое время он просто спас.

– Спас?

– Я знаю, что родственников не выбирают, но с детства очень тяготился родством с фашистом. Дневник Христиана хранился в сейфе у отца, в принципе, это был типичный скелет в шкафу, на который в своё время ни у кого не поднялась рука, но и упоминать о нем в семье было не принято. Однако он настолько овладел моим сознанием, что лет в шестнадцать я все-таки собрался с духом, вытащил его и прочитал, иначе умер бы от аутосиннои. Я был готов ко всему, даже к тому, что мне станет еще тяжелее, лишь бы не находиться больше в неведении. Можно сказать, что после прочтения у меня с души упал огромный груз.

– Здесь по-немецки.

– Об этом я уже позаботился.

На столе появилась новенькая черная папка. Страницы дневника были скопированы на обычном ксероксе, и под каждой из них стоял английский перевод, вот ведь немецкая обстоятельность…

– Скажите, Клаус, зачем я вам? Если вы считаете, что эти записи настолько уникальны, то дневник можно опубликовать в качестве мемуарной литературы. Если это…

– Если это мне по карману?

Похоже, я оценивающе окинула интерьер, и он поймал этот взгляд.

– Я так не сказала.

– Тривиальные мемуары вряд ли кого-нибудь заинтересуют. Хотя это мне действительно доступно, я фрилансер – по приглашению читаю лекции и в университете Этвеша и в менее крупных, иногда пишу очерки в исторических изданиях. За это неплохо платят.

– Так он студент?

– Кто?

– Архивариус, который меня сдал.

– Ах, Жига, надеюсь, к нему нет претензий?

Я взяла со стола черную папку.

– Еще не знаю…

Здравствуй, дорогой дневник! Меня зовут Христиан Рейтенбах. Я немец! То есть я хочу сказать, что я истинный немец, и это подтвердили, теперь у меня есть удостоверение фольксдойче! Мне посчастливилось родиться на заре новой прекрасной эпохи, современником Великого Пророка Адольфа Гитлера и стать одним из его апостолов…

…Класс! В чувстве юмора доктору истории точно не откажешь…

…Сегодня я ощутил нечто, доселе невероятное, и сразу спешу рассказать. Моё прошение о вступлении в Фольксбунд удовлетворено, и я принят в качестве стажера. Когда я об этом услышал, я почувствовал какое-то внутреннее единение с Великой Германией. Это трудно описать, но потрясающе. Мой друг Ганс, похоже, чувствовал то же самое, мы посмотрели друг на друга и заулыбались от счастья.

Восторженный писк экзальтированного дурака, как я и предполагала. Да каждый второй немецкий офицер в то время вел такой дневник. Определенно, зря теряю время. Завтра надо поехать в университет Земмельвейс, может, посчастливится найти и застать в живых каких-нибудь подруг моей тетушки. Хотя и это, честно говоря, маловероятно…

Я разочарованно бросила папку на стол, тонкие листочки разлетелись в стороны, и я вздрогнула, потому что увидела маму. Только какую-то другую, не такую нарядную и уверенную. Да это же Агнеш! Действительно, сходство поразительное.

Наверное, Христиан однажды долго смотрел на неё, а потом нарисовал портрет по памяти и украдкой любовался. Так же как я любовалась Шломо…

Я аккуратно сложила листы обратно, а мурашки продолжали бегать по спине. Значит, он действительно любил её, нелюбимых не рисуют. И что потом?

Струсил и предал искреннее чувство? Погубил любимую?

Или тут что-то другое?

Хотя зачем я гадаю, ответ же передо мной.
Я пролистала несколько страниц восхваления великой Германии…
…Сегодня мы узнали о казни членов группы Белая Роза. Кажется, это студенты, распространявшие антифашистские листовки. Ганс назидательно сказал: «Так будет с каждым, кто посмеет усомниться в идеях фюрера». Удивительно, насколько Ганс сильнее меня духом. А меня как назло терзают недопустимые сомнения – а что же двигало этими людьми? Вдруг получится как однажды с Джордано Бруно – человека казнили, а он был прав. И вошел в историю. Я спросил у Ганса, что он об этом думает, конечно, очень осторожно спросил. Но оказывается, Ганс не знал, кто такой Джордано Бруно. Прямо так и сказал – «знать не знаю и итальяшками не интересуюсь!» – «Но ведь итальянцы наши друзья, основоположники фашизма». – «Что!? – закричал Ганс. – Немцы – вот основоположники фашизма!» Ганс, конечно, из бедной семьи и не получил хорошего образования, зато он настоящий бескомпромиссный фашист, у меня нет такого стержня.

Представляешь, дневник, Ганс только что спросил у меня, как правильно пишется – «навернека» или «наверника», вот бестолковый! Мы с Гансом решили в свободное время вести дневники для потомков. На эту идею меня натолкнуло прочтение «Михаэля», и Ганс с энтузиазмом поддержал моё предложение. Если уж мы стоим у истоков новой, прекрасной эпохи, то должны записывать всю правду, как она есть. Я допускаю, что спустя много лет не искушенные еврейским влиянием солдаты и офицеры Рейха будут гораздо сознательнее нас, но если кто либо из потомков прочитает этот дневник, надеюсь, он окажется снисходителен. И все же я должен предотвратить недоумение потомков от мне самому неприятного сарказма, но что делать, если Ганс и правда бывает временами на редкость смешон. Вообще-то я должен благодарить небеса, за то, что у меня такая замечательная семья. Мой отец, истинный ариец, человек высокообразованный и очень рассудительный, даже самые труднодоступные вещи после разговора с ним для меня всегда становились понятными. Я в такие минуты даже испытывал легкое недоумение – как же это я сам не понял… Мой дед со стороны мамы, истинный ариец, в юности писал стихи и среди друзей считался настоящим поэтом, он был на редкость красноречив, мама пошла в него. Об отце, например, она говорила: «Он умеет помещать хаотично разбросанные мысли в один удобный сосуд». Это он, действительно, умел! У него даже был свой собственный взгляд на наказания – когда я в чем-то был неправ, он не кричал и не хватался за орудия бичевания, а помогал мне найти ошибку во всей череде поступков и исправить её. Разумеется, я не мог всех их подвести и вырасти тугодумом. Книги доктора Геббельса я изучил без особого труда, но зато с особым пристрастием. Его сочинения потрясли меня! Вместе с Библией, «Майн Кампф» и «Так говорил Заратустра» я считаю их своими настольными книгами. Пристрастие в изучении чего-либо мне тоже привил мой отец, я хорошо запомнил этот разговор. Отец очень любил одну непонятную фразу – «из ложной посылки рождается неверный вывод». Я однажды попросил объяснить, и отец, как всегда «поместил хаотично разбросанные мысли в красивый сосуд». Он рассказал, что правильный вывод человек сделает, только тщательно взвесив и сопоставив все имеющиеся факты, а если он начнет принимать все на веру и делать поспешные выводы, то ничего хорошего из этого не выйдет. А потом отец улыбнулся и добавил «Всегда будь точен, ты же немец!» Наверное, отец уже тогда понимал превосходство немцев над остальными. Хотя он читал эти мерзкие еврейские книги и даже считал многие из них очень содержательными. Хотел бы я знать, что эти опасные сочинения содержали, если даже такой сознательный человек, как мой отец, угодил в их ловушку. Мы поистине счастливейшее поколение, ведь у нас есть доктор Геббельс, научивший нас гордости за свой великий народ. В принципе он поступил именно так, как учил меня отец. Он проделал очень кропотливую работу, чтобы докопаться до истины, чтобы донести её до молодежи. Например, он говорит: «Христос – первый по размаху противник евреев. Он объявил им войну. Поэтому еврейство убрало Его с дороги». А ведь так оно и было, Христос не мог быть евреем, он был их врагом, значит мы, христиане, тоже можем смело назвать евреев своими врагами. Как бы я хотел, чтобы отец смог прочитать труды доктора Геббельса. Он заслуживал это, как никто другой.

– Ирис, я тут подумал… Хотите пиццу? Вегетарианскую, грешить не придется, – его голос звучал как будто из другого мира.

– Пиццу? – я только что вспомнила, что за целый день не удосужилась даже кофе выпить. – Чем продиктована такая галантность?

– Мне просто хорошо известно, что, когда матерый журналист получает искомый материал, он начисто забывает о самых необходимых человеческих потребностях и, как правило, остается голодный. Сказывается опыт собственного отца.

– Ах, вот оно что. А разве курьерская доставка входит в обязанности историка-фрилансера?

– Нет. Это исключительно акт доброй воли. Я все равно вышел прогуляться. И знаю одну дивную пиццерию.
– Я пошутила. Спасибо за заботу, но у меня слипаются глаза. Вы правы – я обо всем забыла, даже о сне.
Свершилось! Очень скоро и в Венгрии совсем не будет больше евреев. Замечу, что с еврейским вопросом мы здесь долго топтались на месте. Я, признаться, все это время тяготился унылой работой венгерского Фольксбунда. Я, конечно, понимал, что все, что я делаю, это на благо Рейха, и я не должен выражать недовольство, мне и так несказанно повезло, но эгоизм брал верх – хотелось однажды почувствовать себя героем, поэтому я обрадовался еще и возможности зарекомендовать себя. Адмирал Хорти, надо признать, неплохой управленец, но, в силу неарийского происхождения, немного мягкотелый, к тому же этот мерзкий Каллаи имеет на него сильное влияние, можно подумать, евреи дороги им не меньше венгров. Да и этот шведский прохвост Валленберг безмерно отравлял нам жизнь. Но, как я и сказал – свершилось! Венгрия, в конце концов, уступила фюреру, и в ближайшее время нам предстоит сопровождать последние, надеюсь, эшелоны с заключенными в Польшу.

«Несчастный человек»… «Заложник режима»… Сколько это еще будет продолжаться?!

Дорогой дневник! Со мной случилось нечто неприятное и даже недопустимое. Меня, можно сказать, преследует навязчивое состояние. Я постоянно думаю об одной девушке из тех заключенных, которых депортировали из Венгрии. Она всего лишь окинула меня взглядом, но взглядом, полным такого презрения, что мне стало не по себе. И неожиданно я захотел встретиться еще раз с ней глазами, вдруг в этот раз она будет снисходительнее? Я надеялся увидеть отчаяние и страх, я мечтал почувствовать себя отмщенным, но все получилось иначе – я жду от еврейки снисходительности! С ума можно сойти…

Я зачем-то узнал её имя, её зовут Агнеш Боннер. Как-то это слишком просто для неё, её должны звать, как минимум, Мария-Антуанетта. Интересно, она даже на костре будет гореть с таким невозмутимым видом?

Однажды к нам прибыли девушки из женской секции гитлерюгенда. Они должны были помогать армии, чтобы получить возможность продолжить учебу. Конечно, сразу начались бурные романы. Командование все замешкало, но делало вид, что не видит и не слышит. Меня это даже удивляло, но сейчас мне кажется, их визит был спланирован именно с этой целью. Чтобы поддержать боевой дух армии. Девушки носили униформу, и все казались какими-то одинаковыми. Сейчас я даже не могу вспомнить в деталях лица ни одной из них, хотя, помню, даже с кем-то из них пытался флиртовать. Зато лицо Агнеш постоянно стоит у меня в перед глазами.

Я очень надеялся, что это пройдет, как только я вернусь в Будапешт, но лагерь должен был усилить охрану, и мы остались. Еще совсем недавно я радовался бы такой возможности, но сейчас все изменилось. Я хочу находиться как можно дальше от этой девушки.

Хорошо, что Ганс тоже здесь. Я не выдержал и все ему рассказал. Ганс сказал, что такое бывает.

– Заполучи её в качестве feldhure, если так запал, – добавил он, – сразу станет легче.
Мне захотелось разбить ему нос, но я сдержался.
Что-то не так. Этот человек – мой враг. Враг моей семьи и моего народа, и даже разговоры о том, что несколько самых высокопоставленных партийных бонз в Германии ввели народ в заблуждение, его не оправдывают. Почему я сейчас сочувствую ему?

Агнеш, как выяснилось, имеет медицинское образование, которое вполне могло бы достаться какому-нибудь венгру или немцу, но что теперь с этим поделать. Даже в Германии когда-то творилось такое же безобразие – самые авторитетные учебные заведения были переполнены евреями. Но я сейчас не об этом. Агнеш работает здесь в больнице, конечно, контролирует работу больницы врач из СС.

Я давно знал, что ради торжества немецкой науки лучшие врачи Германии проводят здесь экспериментальные операции. Для этого из заключенных выбирают наиболее подходящий материал. Совсем недавно я бы все отдал за возможность пусть даже пассивного присутствия при этом.
Готовить их к операции Агнеш отказалась наотрез, она без конца твердит: «Я этого не сделаю! Я не убью этих несчастных!» Почему она не может понять, что это её шанс сохранить себе жизнь. Неужели жизнь ей совсем не дорога, и она готова пожертвовать ею ради тех, кто все равно долго не протянет? И я даже не могу спокойно поговорить с ней в больнице, рядом постоянно крутится эта пигалица и смотрит на меня, как на врага.
Это пигалица… Марта! Почему я не попросила Арика разыскать её? Ведь это не составило бы труда, если она все еще живет в Москве, границы давно открыты. И даже если куда-нибудь уехала, все равно, стоит попытаться.

С физической точки зрения она безупречна! Её привлекательность омрачает только одно-у неё по-прежнему такой же леденящий взгляд. Я уже отчаялся когда-либо увидеть её улыбку. Я мог бы её только нарисовать.

Мне очень жаль, что в своё время мне не хватило прилежания как следует отточить мастерство. Мой педагог живописи, бесспорно, был гением. Почему-то я сейчас вспомнил этого интеллигентного пожилого еврея, он всегда был очень добр ко мне… Как же я мог о нем не подумать? Мне совсем не хотелось бы, чтобы такие ребята, как Ганс причинили ему боль. Вряд ли этот человек участвовал в каком-то заговоре против немцев. Может, он был таким, как Христос? Ведь этнически Христос был евреем. И его апостолы тоже. И Агнеш такая же. А может среди них таких много? Тогда зачем все это?

Уснуть мне сегодня не удалось, те ребята из «Белой розы» не уходили у меня из головы. Казнили их как-то показательно жестоко, как будто в назидание остальным. Мне в какой-то момент даже подумалось, что на них не разгневались. Их испугались!

Ганс куда-то ушел, а я сел, задумался и неожиданно задремал, бессонные ночи все-таки дали о себе знать.

Никогда не верил в мистические глупости, но только что увидел во сне отца, таким, как его запомнил. Он очень любил подолгу молча сидеть у окна.

– Густав, – позвала его мама.

– Извини, дорогая, я задумался.

Он часто так «задумывался», а я вот посчитал это зазорным, и в этом, должно быть, моя главная ошибка. Я был уверен, что доктор Геббельс обо всем уже подумал и освободил меня от этой необходимости. Я безоговорочно ему поверил, когда он говорил о том, что немцев вводили в заблуждение и разлагали морально хитрые евреи. Я почувствовал себя одураченным, я был охвачен яростью и готов был мстить, но мстить оказалось некому.
Но даже когда я полностью разочаровался в фашизме, все равно еще долго пытался найти способы его оправдать с упорством близких родственников отъявленного негодяя. Пора признать – прекрасная идея рухнула. Осталась только Германия, превращенная в погребную яму отчасти и моими руками. И я не могу себе этого простить.
Знаешь, дневник, что сотворил Ганс, как только мы прибыли в Польшу? Напился, как свинья, вместе с охранниками. Выглядел он отвратительно. А потом еще и гордился, «Знай наших!» Ганс откровенно глуп, но зато он умеет играть добропорядочного человека. Именно играет, а не является таковым. Такие люди не ходят стаями, они оказываются одиночками. Это отнюдь не фюрер и не доктор Геббельс, это мой отец, память о котором я, кажется, растоптал окончательно. И те ребята из «Белой Розы», и тот парень из Стокгольма, которого я ненавидел. Все они что-то понимали. Что-то такое, что я вовремя не разглядел, а Гансу так и вовсе безразлично. И они были признаны врагами, а такие, как Ганс, всегда на коне. Мне стыдно, что это мой друг! Но, может быть, мне и повезло, мне все-таки удалось копнуть глубже, и, поняв это, я почувствовал себя почти счастливым.

Последние дни я все чаще вспоминаю отца. Особенно один наш разговор, который мне когда-то показался очень странным.

Однажды нам задали невероятно сложную задачу, кажется, по алгебре. Я долго думал над ней, а на пустыре у старой кирпичной фабрики меня ждали ребята с мячом, и я все больше терял терпение. Тогда я пошел на хитрость, подсмотрел в конце задачника правильный ответ и искусственно привел к нему решение. Получилось довольно неуклюже, но мне было все равно – я бежал гонять мяч. Разумеется, на следующий же день меня разоблачили.

Вот тогда отец снова вместо наказания рассказал мне на этот раз о первой любви.

«В юности мне очень нравилась девушка по имени Эльза, красавицей она не была, зато в ней было что-то особенное, чего, как мне казалось, не было у других. Но Эльза предпочла моего лучшего друга и стала его невестой. Я был уверен, что жизнь на этом закончена, однако, нашел в себе последние силы и по-рыцарски отошел в сторону. Мартин был счастлив, но терять друга ему было жаль, и он начал упорно устраивать мою личную жизнь, представлял мне разных барышень, устраивал нам свидания почти насильно. Меня это обижало, мне казалось, что мой друг ведет себя, как хозяин моего счастья, не оставляя мне последней отдушины – возможности всласть посетовать на судьбу. Наша дружба совсем расклеилась, а жаль, Мартин был отличным парнем, он погиб на итальянском фронте в шестнадцатом году.

– А как же Эльза?  – осторожно спросил я.

– Эльза? Не знаю… К тому времени твоя мама была мне уже гораздо дороже.

– Это хорошо. Только причем тут вся эта история?

– Да притом, что легкое решение к трудной задаче не ищут. Ни в какой ситуации. Человек, твердо уверенный в том, что знает простые ответы на сложные вопросы, чаще всего ничего в них не понимает».
Сегодня я понял, что этот показавшийся мне странным разговор был подсказкой, которой я не воспользовался. Я решил, что нашел легкое решение к трудной задаче и поступил по отношению к Германии так же, как друг Мартин по отношению к отцу – пытался сделать стопроцентно счастливой и растоптал её.
Я сейчас вдруг подумал – Агнеш ведь тоже из Будапешта. А если бы не было всей этой истории, если бы я случайно встретил её, проходя по мосту через Дунай? А потом еще и еще раз… А потом бы я специально попадался ей на глаза… А потом бы я на ней женился, ну и что, что еврейские девушки редко выходят замуж за немцев. Я бы её убедил, я был бы очень красноречив. А потом бы у нас родилась такая же красивая дочь, интересно, как бы мы её назвали?

Я захлопнула папку. А парень оказался не прост…

Молодец, уличила экзальтированного дурака, живя спустя полвека, прочитав десятки книг и не без злорадства о бесславной кончине «новой прекрасной эпохи» поразмыслив. А разоблачить манипуляции мужчины, поставившего тебя в самое уязвимое для любящей женщины положение и беспечно удерживающего в нем, было слабо? Купилась на ночные звонки, на блеск в глазах, на неуклюжие стихи, подоткнутые под кофеварку? Не хотела знать дальше того, что знать нравилось? Вот и получай, сказал же умный человек – scientia potentia est!

– Знание – сила! Но с одной оговоркой – сильно то знание, к которому пришел через опыт и размышления, а не принял их на веру. Истина есть дочь времени, а не авторитета.

– Иными словами индуктивный метод познания вы ставите выше дедуктивного?

– Постараюсь это аргументировать, но для начала скажите, вы знакомы с трудами, допустим, Мухаммеда аль Хорезми?

– Разумеется, ведь я изучала алгебру.

– И вы признаете, что объем знаний в области алгебры у Хорезми и любого старшеклассника одинаков, при этом Хорезми – общепризнанный гений, а старшеклассник пока нет?

– Конечно, признаю.

– Вот и ответ – дети узнали из книг дедуктивно то, к чему ученый пришел индуктивно, путем собственных экспериментов.

– Но выбирая путь индуктивного познания, человек должен подготовиться к ошибкам и даже разочарованиям, а это не каждому под силу.

– На высокую башню можно подняться лишь по винтовой лестнице. Ошибки в начале любого пути неизбежны. Однако большие ошибки делает тот, кто однажды принял предмет общей веры и всеми силами старается жить в согласии с ним.

– Вы даже описали эти ошибки.

– Я назвал их идолами разума.

Идолы Рода. Человеческий ум, тем не менее, гибок, положительные стороны предмета он воспринимает предпочтительнее отрицательных, вместо того, чтобы рассмотреть предмет целиком. В результате многие упускают из вида, что не бывает палки об одном конце.

Идолы Пещеры. Давайте представим ситуацию, когда человек, много лет проведший в пещере, выбрался на свет. Какие обманчивые истории сразу возникнут в его голове. Люди чаще всего заключены в пещеру собственного разума, следственно, каждый создает себе картину мира в соответствии со своим субъективным пониманием добра и зла, и она не всегда соответствует истинной.

Идолы Площади. Говоря на одном языке, мы не всегда друг друга понимаем. Мудрецы и простые люди так до конца и не договорились о значении слов, а неверно истолкованное слово способно сбивать мысль с правильного пути и приводить к бесполезным спорам.

Идолы Театра вселились в души людей из разных догматов философии, однажды принятых за аксиому. Оспорить их кто-то посчитал кощунственным, а кто-то просто не догадался.

– Созданный вами метод научного эмпиризма следует воспринимать, как своеобразную инструкцию познания вселенной на собственном опыте и наблюдениях?

– Мы не должны полностью отвергать дедукцию, было бы неразумно засыпать уже расчищенные предшественниками дороги. Наша цель – дальнейшее познание вещей, здесь и придет на помощь метод эмпиризма.

– В книге «Новая Атлантида» вы описали общество, живущее именно по этим правилам, члены Соломонова Дома на острове Бенсалем на несколько столетий обогнали науку, потому что в совершенстве освоили метод эмпиризма.

– Написать «Новую Атлантиду» было еще моей юношеской мечтой. Но моя молодость была отнюдь не безоблачной, вероятно это научило меня размышлять о сущности мироздания. И вот, спустя много лет, я взялся за «Новую Атлантиду», она, как напоминание о юности, во многом утопична, но я очень дорожил этим детищем.

– Это очень занимательная история, которую многие молодые ученые сделали своей настольной книгой, наряду с «Великим Восстановлением Наук». Но в обоих этих произведениях прослеживается довольно прохладное отношение к религиозным постулатам. Вы открыто призываете народ к атеизму?

– Нет. Атеизм для меня – это тонкий слой льда, по которому один человек может пройти, а целый народ рухнет в бездну. Но при этом многие из великих открытий были встречены в штыки духовенством. Перечеркнув стереотипы и страх перед экспериментами, мы сможем увеличить и число гениев от науки.

– Спасибо вам, сэр Френсис Бэкон, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

Я схватила новенькую меховую куртку и поспешила на улицу.

Мелкий дождь. Сумерки. Патетично красивый чужой и холодный город. Неожиданно обрушившийся чужой секрет из зловещего прошлого…

Успокоившись, я юркнула в подвернувшийся на пути ресторанчик, нашла свободное место у большого французского окна, достала мобильный телефон и, немного поколебавшись, набрала уже заученный номер.

– Клаус, я хотела бы поговорить с вами, если еще не очень поздно для совместного ужина. Я посмотрела на улицу и неожиданно для себя толково объяснила свое местонахождение. На часах было без трех минут семь.

– Лечу, – обрадовался он. – Не поздно.

Жаль, что для мороженого слишком холодно.

Я попросила чашку чая с мятой и стала ждать.

Дождь усиливался.

Через четверть часа появился мокрый и взъерошенный доктор наук.

– Место для парковки нашлось только шагах в пятидесяти, за пару минут промок, как пудель, – он тряхнул головой. – Знатный ливень.

– Я вижу, что сорвала вас с места не в самый удачный момент, – быстро сказала я, – поэтому плачу за ужин.

– Ни в коем случае, я имею другое предложение – почему нам просто не выпить токайского вина и не перейти на ты? Одну минуту, я только приведу себя в порядок.

– Мы можем, наконец, поднять бокалы за плодотворное сотрудничество, – от его официоза не осталось и следа, – или мне по-прежнему не доверяют?

– Можем. Одно доказательство сработало железно, его не подделаешь. Я верю вам… тебе. И, как это ни странно, хорошо понимаю, что творилось с Христианом.

– Что в этом странного, вы же оказались перед одинаковым выбором. А выбирать между чувством и долгом всегда нелегко, Христиан предпочел чувство и поплатился за это. Но, как выяснилось, оказался прав. Ты выбрала долг и тоже считаешь, что поступила правильно, но тебя все равно не оставляет чувство вины.

– Причем тут я?

– Но ты же влезла в чужую семью с намерением её разрушить.

Мне захотелось проткнуть его насквозь салатной вилкой.

– Это не так.

– Это очевидно.

– Из ложной посылки рождается ложный вывод, так ведь говорил твой прадед? Я не сделала ни одного шага в этом направлении.

– Почему же не сделала шаг в обратном?

– Видит Бог, я пыталась.

– Может, ты плохо пыталась.

Привык к бесчувственным фигуркам, вот и считает весь мир огромной шахматной доской.

– Может. А может, выбрала дилетантский способ защиты и проиграла.

– Или позиция тебя вполне устраивала?

– Устраивала!? – взорвалась я. – Я постоянно была одна, боялась даже позвонить первой. Ближайшая подруга перестала со мной общаться. Да разве позиция, при которой тебя трусят пригласить на танец, может кого-то устраивать?

– Вряд ли.

– Все мои душевные силы уходили на то, чтобы делать усилие над собой, на то, чтобы сделать усилие еще и над любимым мужчиной меня просто не хватило. Хотя мне не очень приятно говорить об этом.

Клаус задумчиво кивнул головой.

– И ты взялась в одиночку исправлять ошибки двоих. Уехала, оставив себе всю боль, чтобы ненароком не поделиться с тем, кто её причинил. Разве это легко? И разве это не достойное поведение?

Я молчала.

– Признать вину, как ни странно, проще, чем бессилие, – спокойно продолжал Клаус. – Только в чем она заключается? Не устояла перед обожанием? Это естественно. Пожалела? И это бывает. Только выбор человека, а не ситуация, в которой он оказался, способен его по-настоящему характеризовать. Ты, к сожалению, не могла выбрать, кого полюбить, тебе остался только выбор, как поступить, и путь ты предпочла честный, хоть и болезненный, так что ликуй, ни в чем ты не виновата. Правда, это слабое утешение…

– Зачем ты мне все это говоришь?

– Мне показалось, что за эти несколько дней мы стали друзьями.

Ликовать мне не хотелось, я просто спросила:

– Как ты меня раскусил?

– Без труда. Молодая журналистка без обручального кольца в поисках новых сюжетов уезжает в скромную неэкзотическую страну из полного сюрпризов Израиля, есть в этом какая-то безысходность.

– И это все?

– Когда ты открываешь кошелек или сумочку, то не задерживаешь взгляд, значит, фотографии любимого, от греха подальше, там не держишь.

– Может я её просто выбросила.

– Возможно. Но я свою выбросил только спустя полгода. Потом, ты купила лучшие духи в Арена Плаза.

– Значит, я тебя недооценила, ты крепко за мной шпионил?

– Я уже сказал, что мне очень стыдно. Но это как раз не потребовало особых чудес конспирации, ты открыла коробку, пока шла к машине, у тебя выпал чек на двадцать пять тысяч форинтов, и ты его даже не подняла, а как только села за руль, сразу надушилась.

– Из этого можно сделать какой-то вывод?

– После разрыва отношений большинство женщин, дабы подсластить пилюлю, стараются вернуть себе то, чего были лишены во время романа. А если ты столько времени опасалась пользоваться духами, то вывод напрашивается сам собой.

– Ну, вот и дождь проходит, – как ни в чем не бывало, добавил Клаус, – смотри туда.

Повинуясь движению его руки, я повернула голову, в темном небе четко выделялась светлая радуга.

– Так поздно…

– Судя по всему лунная.

– Да, очень красиво, – задумчиво выговорила я.

– Мой первый курсовой экзамен завалила именно она.

– Радуга?

– Радуга. И вдохновленный ею на восстание Томас Мюнцер. Как говорят нерадивые студенты «именно этого я и не учил». Помню, я неразборчиво что-то тараторил, а преподаватель разозлился и посоветовал мне, пока не поздно, поступить в духовную семинарию.

Я слабо улыбнулась.
Бабушка Хана однажды сказала мне, что радуга впервые появилась после всемирного потопа, как знак божьего прощения. А мое имя тоже обозначает радугу, только по-гречески, когда-то греки считали, что она не исчезает, а рассыпается по полям на ирисы.
«Греки на всемирный потоп опоздали, поэтому смастачили собственную байку», – добавил дедушка Рубен.

– А я родилась при радуге, и теперь это для меня связь с папой, подарившим мне радужное имя. Он был очень веселый человек и всегда что-нибудь придумывал. Мне иногда кажется, что когда появляется радуга, он дает мне знак-проси что хочешь, ангелы сегодня добрые.

– Наверное манну получили, – согласился Клаус. – И как, срабатывает?

– Когда веришь, все срабатывает.

– Тогда попроси личного счастья.

– Не могу, это не только от меня зависит.

– Ну, попроси хотя бы успокоения.

– Жаль, любовь даже неразделенную обидно терять. Это как единорога убить. А вдруг она больше никогда не повторится…

– Повторится, – уверенно сказал он, – только не скоро, есть один волшебный срок – семнадцать месяцев. За это время утихнет неоправдавшееся чувство. Ну, правда, это люди науки доказали. Да я и на себе проверил.

– Как?

– Когда спустя семнадцать месяцев вдруг отряхнулся от своих переживаний и обнаружил, что давно уже окунулся в новую жизнь, нашел новых друзей и сам стал не то чтобы мудрее, скорее многограннее, а главное сделал то, что, будучи глупым и счастливым, без конца откладывал бы на потом – успокоил неприкаянную душу Христиана. Значит, женщина, не принесшая мне счастья, все же сыграла в моей судьбе определенную роль. И я без иронии ей за это благодарен.

– Она тоже замужем?

– Теперь уже да.

– Неужели приглашала тебя на свадьбу?

Он грустно усмехнулся.

– Классика. Желая искупить вину, можно оказаться особенно жестоким. Но я эту свадьбу провел в самолете рейса Мюнхен – Будапешт. В тот день я, по крайней мере, был уверен, что не столкнусь там с ней.

– Зачем ей быть в твоём самолете?

– Она была стюардессой. С этого все и началось. Ревнивцев подчас называют тяжелыми людьми, это не всегда верно, бесконечно верные партнеры иногда нуждаются в ревнивцах, как в подлинных ценителях жанра. А Хельга не ревновала вовсе, она считала, что заявлять права на живого человека нечестно, и любые отношения, даже самые трогательные, это не более, чем союз двух свободных людей.

– По-моему, это разумно.

– Разумно. Да только разум – самый большой враг любящего сердца. Мной овладело то, что было сильнее здравого смысла. Когда она улетала, советовала мне не скучать и развлекаться, а я понимал, что такое же право она оставляет и за собой, поэтому делался просто одержимым, часами просиживал в одиночестве и злился, а потом учинял ей допросы и обыски. Самое отвратительное – я понимал, что веду себя как идиот, но упрямо продолжал. Нам обоим так и не хватило мудрости поставить себя на место друг друга, и однажды она от всего устала и вышла замуж за пилота. Теперь они гуляют вечерами по Парижу и Стамбулу и получают за это жалованье, а я удрал в Будапешт зализывать раны.

– Значит, мы оба умеем красиво проигрывать.

– Верно. Так что же можно попросить у радуги, поторопись, она бледнеет.

– Того, за чем приехала – лучшую в своей жизни передачу.

– Радуга – самое красивое природное явление, и о нем – невероятные легенды во все времена, но когда в 1611 году архиепископ Антонио Доминис предпринял попытку объяснить естественную природу радуги, которая, разумеется, противоречила священному писанию, он был отлучен от церкви и приговорен к смертной казни, а все его труды были сожжены. Только спустя двадцать пять лет нашелся храбрец, повторивший этот опыт.

– Зная, что капли дождя шарообразны, я попросту наполнил водой стеклянный шар, что позволило представить, как отражается солнечный луч в воде и как после его преломления цвета становятся видимыми.

– Так ли уж это оказалось просто?

– Конечно, нет. Для проведения этого опыта мне, например, пришлось самостоятельно изучить анатомию глаза.

– Ваш опыт потребовал максимального сочетания интеллекта и упорства. Но, тем не менее, выпускник иезуитского колледжа встал на тернистый путь естествознания.

– Религиозное обучение, которое я получал в детстве, никогда не вызывало у меня большого восторга. Закончив колледж, я отправился на военную службу и одновременно стал живо интересоваться науками, в особенности, математикой. Из всех наук она, на мой взгляд, наиболее точна и очевидна.

– Отныне во всех размышлениях о строении мира вы опирались на математику. Описание природы радуги – только малая их часть. Вы действительно считаете, что все мы до такой степени состоим из цифр?

– Мы состоим из цифр намного больше, чем предполагаем. Когда я начал изучать человека, я заметил множество математических закономерностей в строении человеческого тела. Например, изучая упомянутую анатомию глаза, я вычислил, когда именно постоянно происходящее преломление света в дождевой капле становится заметным.

– Именно особое строение глаза позволяет человеку разглядеть цветную дугу под дождем?

– Белый луч света, попадая в каплю воды, всегда преломляется под определенным углом, однако человеческому глазу это заметно, когда наблюдатель в дождь или туман стоит спиной к солнцу. Тогда под углом 42 градуса он может увидеть яркий луч красного цвета, а под углом 40.6 – синего. Одним словом, увидеть радугу.

– Таким образом, два человека стоящие в нескольких шагах друг от друга видят отнюдь не одну и ту же радугу, а результат преломления совсем разных лучей в разных каплях.

– Совершенно верно, радуга у каждого своя.

– В ваш век еще не было приборов для развернутого изучения человеческого тела. Неужели ко всем своим выводам вы пришли исключительно путем размышлений и математических расчетов?

– А как же иначе. Я мыслю, значит, я существую.

– Спасибо вам, Рене Декарт, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

В тот вечер мы еще долго и бесцельно бродили по мокрым улицам.

– Два – ноль в твою пользу, Капабланка, – призналась я. – Я дважды в тебе ошиблась, а ты дважды оказался прав.

– Понимаю, сегодня ты решила, что я намерен читать тебе моральную проповедь? – со смехом заметил он. – Ниже падать некуда.

– Да, было такое подозрение.

– Обычно, когда я хочу заняться нравоучениями, прежде стараюсь вспомнить десять ситуаций, в которых когда-то оказался откровенно неправ.

– И находишь?

– Желание поучать отпадает скорее, пока мой рекорд – семь. Так что проповедник из меня вышел бы никудышный.

– И отлично. Виктор Гюго однажды сказал мне: «Преступно до того уходить в божественные законы, чтобы уже не замечать законов человеческих».

– Тебе? – лукаво спросил Клаус. – По моему, он сказал это епископу Мириэлю устами члена национального конвента.

– Маленький профессиональный секрет. Ты слышал о художниках, видящих во сне, как отложенные в подсознание образы воплощаются в картины, остается только, проснувшись, перенести их на холст?

– Значит, что-то подобное бывает и у журналистов?

– За всех не отвечаю, но со мной случается.

Секрет этот кроме меня знали только три человека – дедушка, Шломо и Сандра, и, проговорившись, я невольно закусила губу.

Но и это замешательство от него не ускользнуло. Клаус улыбнулся и сказал:

– У меня тоже есть маленький секрет – я пауков боюсь… А кто может стать героем твоей программы, ну, если он вдруг не Виктор Гюго?

– Человек, скажем так, со свежим взглядом на привычные вещи. К примеру, посмотрев на каплю воды, пронзенную солнечным лучом под одним углом, один цвет и увидишь. А чтобы увидеть всю радугу, каплю надо рассмотреть под семью углами. Я ищу тех, кто видит радугу, а не выхватывает выгодные ему цвета. Или не видит, а просто чувствует. Моим первым героем был молодой парень, студент, будущий переводчик. Абсолютно слепой. Он даже натолкнул меня на эпиграф к передаче – это фраза еще одного незрячего мыслителя – «Как много надо знать, чтоб научиться сомневаться»

– Как же этот парень учился?

– Обыкновенно, с помощью азбуки Брайля.

Он вообще был очень начитанный и считал, что не отвлекаясь на кино, автомобили и прочие глупости, может позволить себе такую роскошь, как чтение.

– Я не об этом. Как он посещал занятия?

– Да превосходно. Он чувствовал окружающий мир на каком-то астральном уровне. Однажды однокурсница пришла в новом платье, а он: «Ты сегодня отлично выглядишь!» Девушка растрогалась, стала рассказывать об этом знакомым, среди которых оказался и наш вездесущий продюсер. А мы в то время искали новые идеи. Парень оказался отличной находкой, подкупал своей жизнерадостностью, на этом фоне угрюмые псевдострадальцы выглядят особенно отвратно.

– Угрюмые псевдострадальцы выглядят отвратно на любом фоне.

– Именно поэтому вы никогда не теряли присутствие духа.

– Я не имел возможности получить образование. У меня не было ни хорошей работы, ни собственного жилья. Я был бы круглым дураком, самовольно лишившись своей последней ценности.

– Отсутствие официального образования вы все же сполна компенсировали прочитанными книгами. Легко быть автодидактом?

– Не могу ответить легко ли, потому что никогда не был никем другим. Но поскольку в семь лет неожиданно ослеп и восемь лет провел в кромешной тьме, в школу я ходить не мог. И когда зрение так же внезапно вернулось, я начал читать все подряд, опасаясь, что могу снова потерять его в любую минуту так и не успев познать мир в полной мере.

– Любовь к книгам не убили ни тяжелая работа, которой вы очень рано начали заниматься, ни бедность. Это правда, что где бы вы не оказывались, всегда первым делом записывались в библиотеку?

– Правда. После смерти отца я понял, что отныне должен сам о себе заботиться, и отправился в Калифорнию. Я посчитал, что это лучший край для бедняка. Я устраивался на подвернувшиеся сельскохозяйственные работы, много скитался и так же много читал.

– В годы великой депрессии на сезонные работы в Калифорнию отправлялись целые семьи разорившихся фермеров. Наблюдая за этим, вы заинтересовались природой массовых движений?

– Да. И вскоре убедился в их удивительном сходстве. Даже при полярно противоположных культивируемых идеях.

– Поэтому классификацию общественных движений в своем главном философском труде «Истинно верующий» вы очень метко сравнили с биологическими таксонами?

– Помидор и черный паслён – белладонна относятся к одной семье Solonaceae, и хотя помидор съедобен, а черный паслён ядовит, оба они имеют много общих морфологических, анатомических и физиологических свойств.

Потрясающая модернизация Японии в накаленной атмосфере групповой сознательности и гибель Российской империи в 1917 году – тоже в сущности одного поля ягоды.

– То есть ислам, буддизм, коммунизм, фашизм и иже с ними в действительности имеют одинаковый корень?

– И этим корнем является жажда перемен.

– Однако перемен жаждут не все. Люди, нашедшие свое место под солнцем и твердо стоящие на ногах, очень не любят что-то менять.

– Согласен, не любят, поэтому в игре истории обычно участвуют лучшие и худшие, те, которые сумели подарить надежду, зажечь энтузиазмом массы, и те, кто за надеждой потянулся. Неудачник, обнаруживший, что появился шанс себя зарекомендовать, будет бесконечно предан новой идее, то есть будет настоящим «Истинно верующим».

– Значит, для начала принципиально нового течения в коллективе должно скопиться достаточное количество «Истинно верующих»?

– Как правило, это сигнал о разложении существующего режима. Массовые движения всегда носили цикличный характер. За изобилием «Истинно верующих» появляется лидер. Как правило, это человек, презирающий действительность, как таковую, он не способен к практическим действиям в настоящем, зато красноречиво описывает иллюзорное будущее. Именно такое, какого не достаёт «Истинно верующему».

– Что помогает не попасть под его влияние?

– Здоровое равнодушие. Противоположность религиозного фанатика – это не убежденный атеист, который сам является фанатиком, а благодушный циник, безразличный к тому, есть Бог или нет.

– А антоним понятия «Истинно верующий» – это, надо понимать, скептик?

– Умение сомневаться – вот черта, отличающая здравомыслящих людей.

– Спасибо вам, мистер Эрик Хоффер. Вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

Впервые за несколько месяцев я крепко и сладко заснула. И меня уже не разбудила тупая ноющая боль.

Я проспала? Отлично, имею право.

Что-то вчера случилось хорошее, как будто мне, наконец, вырвали очень больной зуб. Ах да, это Клаус.

Большинство окружавших меня мужчин, особенно молодых, считали главным достоинством голоса его громкость и старались друг друга переорать. Спокойный, мягкий и вместе с тем уверенный голос Клауса выгодно выделяется в такой среде, вот бы пустить его в эфир. Эта мысль уже крепко осела в подсознании, но тема мне все еще казалась слишком провокационной. Огромная глыба постепенно превращалась в статую, и эта статуя вопреки ожиданиям оказывалась не принципиальным злодеем, а одураченным мальчишкой, нашедшим в себе силы на последний отчаянный бунт. Как к нему отнесутся? Даже на уроке сомнения такая история оказывалась задачей повышенной сложности.

Но омрачать приподнятое настроение мне сегодня не хотелось, и я снова мысленно вернулась к нашей вечерней прогулке и к тому, что Клаус, подаривший мне искренние, не дежурные слова, не лукавил, он действительно считал, что мы стали друзьями, и это было приятно. Да нет же, это было замечательно…

– И все-таки я простудился, – немного виновато сказал по телефону Клаус.

– Проклятье!

Болтать по пустякам с привлекательным мужчиной, который за время разговора ни разу не посмотрел на часы, оказалось так здорово, что я совершенно упустила из виду то, что холодным ноябрьским вечером он промок до нитки.

– Пустяки, отлежусь и через пару дней буду как новенький.

– Так не годится. Вчера ты отказался от ужина, и я не настаивала, но позволь хотя бы завтрак тебе приготовить?

– Пожалуй, не откажусь.

Пока я размышляла, как должен выглядеть завтрак немца, вспомнила картинку в роскошной книге Шломо «Хлеб всего мира».

В тот день мы вместе пекли штрудель. Хотя говоря по совести, штрудель пек Шломо, а я по обыкновению любовалась им и приводила в негодность все, до чего могла дотянуться, пока он окончательно не потерял терпение и не скомандовал:

– Встань с арфой на табурет и вдохновляй меня на творчество.

Я стала листать одну за другой глянцевые страницы – американские роллы, итальянская фокачча, английский маффин, брецель – немецкий соленый крендель. Аппетитная картинка. Я живо представила, как отвратительный Христиан Рейтенбах впивается острыми клыками в этот самый брецель и захлопнула книгу.

Сейчас мне этот день уже казался таким далеким.

Тем не менее, один вопрос был решен. Гуляя по близлежащим к отелю улочкам, я замечала одну симпатичную булочную и, судя по благоговейному отношению венгров ко всему немецкому, там обнаружится и искомый крендель.

Клаус в пушистом свитере лежал на тахте и листал журнал. Я принесла ему мед и большую плитку горького шоколада с миндалем, заварила зеленый чай, именно так в свое время лечил меня дедушка Рубен. Его метод всегда оказывался эффективным, и хотя я с детства ненавидела мед и только в канун праздника Роша-шана, когда мед считался одним из основных атрибутов праздничного стола, могла отважиться обмакнуть в нем яблочную дольку, магическое слово «полифенолы» придавало мне решимости. Полифенолы были похожи на воинов судьи Гедеона, от которых трусливые вирусы в ужасе бежали за Иордан, а они черпали ладонями и пили виноградное вино, отчего становились еще сильнее.

– Мне пора, я уже несколько дней в Будапеште, а все еще не видела знаменитую синагогу, – я подала Клаусу упавший AutoBild. -Будь паинькой и звони по любому поводу.

Он кивнул.

– Послушай, Ирис, если что-то в Эржебетвароше тебя огорчит…

– То ты лишишься права учить меня не примерять на себя чужую вину?

– Два – один.

Депрессивные мысли уже не имели такой разрушительной силы и не застили от меня всю прелесть древнего еврейского квартала со множеством старинных построек и маленьких двориков – каждый со своей тайной. Какую потрясающую историю могла бы, наверное, поведать вон та липа. Эх, молчит… А вот и она, самая большая синагога Европы. Здесь молились мои предки – Эмиль Боннер, его отец Менахем Боннер и его отец… Я редко ношу с собой молитвенник, но собираясь в дальнюю дорогу, конечно же, взяла его с собой. Отсюда «Шма, Исраэль!» звучит особенно символично.

Рядом с синагогой стоял тот самый памятник, который, по словам Клауса, и должен был меня огорчить, металлическое дерево – плакучая ива, на листьях которого выбиты имена погибших.

Я бережно дотронулась до одного листочка. Боннер? Нет. И снова, и снова нет… Шестьсот тысяч листьев…

Когда русские уже подступали к Будапешту, немцы тяжело заметались и в спешке свезли к Дунаю и расстреляли без разбора всех остававшихся здесь евреев.

Наверное, могучая липа помнит и об этом, может быть поэтому, а не потому, что осень, у неё такой скорбный вид.

Дедушкину семью я так и не нашла, но я нашла укромное место и удостоверившись, что никто меня не обнаружит, разрыдалась в голос.

А бедной Агнеш, наверное, и поплакать не удавалось, а ведь ей было двадцать четыре года, то есть на шесть лет меньше, чем мне, и что её окружало – инфантильный поклонник, разрывающийся между любовью к фюреру и любовью к женщине, измученная девочка, которой больше не на кого рассчитывать. И полная неизвестность…

А у меня рейтинговая программа, предприимчивый Арик, галантный Карим, лучший в мире дед Рубен, которому я так и не позвонила, и даже кошка. Какое право я имею считать себя несчастным человеком? Да никакого.

Покидать еврейский квартал с тяжелым сердцем мне не хотелось, и я остановила последний взгляд на синагоге, золоченые купола на фоне опустившихся сумерек представляли действительно потрясающее зрелище.

Агнеш, какое правильное имя, похоже на латинское слово agnus, ягненок, агнец божий. У меня больше нет Агнеш… она умерла. Я так ничего и не смог дать любимой. Я должен хотя бы найти раввина, помолиться за упокой её души, или как это у евреев называется.

На этом записи в дневнике Христиана Рейтенбаха оборвались, в тот же день он был расстрелян за лагерными бараками, как враг Третьего рейха, и сейчас мне уже было хорошо известно, за что, пазл сложился. Гордая девушка отказалась принимать участие в сомнительных операциях и свела счеты с жизнью, а безумец организовал в лагере еврейские похороны, отыскал раввина и заставил его прочитать кадиш по усопшей! Это было равносильно революции…

Через два дня бодрый и здоровый Клаус окликнул меня в баре.

– Похоже, я нашла все, что искала, и теперь могу спокойно отправляться домой.

– А кто на этот раз герой твоей программы?

– Его зовут Клаус Рейтенбах.

– Ты в этом уверена?

– Не это ли было твоей конечной целью?

– Значит, чтобы осуществить её, я должен отправиться в Израиль?

– Разве ты не хочешь погулять по немецкому кварталу в Хайфе?

– Очень хочу, а вот что скажет профессор Боннер?

– Профессора Боннера беру на себя.

– А остальные? Я в любом случае прошу тебя еще раз серьезно подумать.

– Мне нужна эта передача, – сказала я твердо, – и я сделаю все возможное, чтобы твое интервью вышло в эфир.

Последний вечер в Будапеште мы проводили на уютной веранде. Играл цыганский квартет.

– Какая замечательная погода, – мечтательно протянула я. – Даже мороженого захотелось.

– Будьте любезны, фисташковое мороженое барышне, – громко попросил Клаус по-венгерски и обратился ко мне. – Ирис, ты умеешь танцевать чардаш?

– Пару раз пробовала.

Он встал и протянул руку.

– Я приглашаю тебя.

– Это не будет глупо выглядеть?

– Возможно. Впрочем, я часто делаю глупости, но редко получаю от этого удовольствие. Почему бы не восстановить баланс?

Я кружилась, глотая холодный воздух, и либо восьмая доля венгерской крови проснулась, расправила перышки и решила во что бы то ни стало наверстать упущенные тридцать лет, либо я впервые танцевала с красивым и, как не странно, за последние дни ставшим очень близким молодым мужчиной, и неожиданное чувство эйфории вскружило мне голову.

Однако головокружение к утру не прошло, и было уже не феерическим, а тяготящим. Со спартанским усилием я поднялась с постели и добралась до ванной комнаты. Бил озноб. Я приняла душ, приготовила билет на самолет и паспорт, вызвала такси, достала папин рюкзак и сунула в тот самый прожженный карман мое любимое будапештское приобретение – флакон духов «Ирис Нуар». На все это ушло около получаса, и силы иссякли окончательно. Мысли разлетались, как воронья стая, и кружились вокруг одной, остающейся четкой – «Только бы добраться до аэропорта!»

– Марта Гловацкая, в замужестве Мельникова уже в пути, – отрапортовала сквозь вороний крик Ализа. – Ариэль сам отправился в аэропорт, говорит, снимем целый документальный фильм, шуму будет… Ирис, с тобой все в порядке?

– Угу.

Самолет набирал высоту, а я чувствовала, как проваливаюсь куда-то в очень глубокую и холодную бездну.

Христиан Рейтенбах с криком «И все-таки они вертятся!» катил на меня десяток огромных брецелей.

– Зачем ты повел в бой необученную армию, ты же ее уничтожил, – набросился на него доктор Любич. – Вот я тебя сейчас поджарю, может, поумнеешь!

– Уважаемый человек, ветеринар, а ведет себя как разбойник, – недовольно фыркнула Кешет.

– Против разбойников предусмотрена венгерская защита, – закричал белый слон с шахматной доски. – Пешка, отойди!

– Его надо поскорее остановить, – сказала я, чувствуя, что моё тело совершенно мне не подчиняется, – он здесь все разнесет!

– И не подумаю, – заявил Карим. – Он не знаком с трудами Мухаммеда аль Хорезми.

И захлопнул дверь монтажки.

Раздался грохот, это слон спрыгнул с доски и крушил все вокруг.

– Прекрати, пожалуйста, мы в прямом эфире, – из последних сил взывала я, но он не слушал.

Вдруг кто-то накинул на меня теплое покрывало.

– Я же тебе говорил, что в Севастополе холодно, – ласково сказал Шломо. – Эх ты, чудо моё.

Я открыла глаза.

– Я же тебе говорил, что в Будапеште холодно, эх ты, чудо моё, – сказал дедушка Рубен.

Он принес зеленый чай и горький шоколад.

– А где Клаус? – спохватилась я.

– Парнишка, который прилетел с тобой? Сказал, что забронировал номер в отеле немецкой колонии, и умчался на такси.

– А ты даже не сказал ему, что в гитлерюгенд там больше не записывают?
– Что я мог сказать человеку, который принес тебя на руках.
– …Друзья, мы выслушали не простую историю. Для меня это в первую очередь история сильного человека, в одночасье отказавшегося от самого ходового товара – от иллюзий. Но вот, как к ней отнестись, пусть каждый решит для себя сам. И все же нельзя не согласиться, что она иллюстрирует настоящую картину тоталитарной действительности – человек, стоящий на достаточно высокой ступеньке иерархический лестницы, внезапно рухнул с неё по причине одного неосторожного движения. Что могло произойти? Будда утверждал, что источник всех бед человечества – невежество. Но Христиан Рейтенбах не был невеждой.

– А Джордж Бернард Шоу подумал и добавил, что ложное знание опаснее невежества. Произойти могло всего одно – человек, способный к анализу и сомнениям, выбился из заранее очерченных для него рамок и оказался врагом своего поколения. Однажды целое поколение оказалось во власти ложного знания, они искренне считали себя представителями высшей расы, а в результате получили жестокое разочарование и всеобщее презрение, когда потерпев поражение, великий шарлатан о своем народе думать сразу же перестал, он спасал свою шкуру, пусть даже и пулей в висок.

– А ведь дело было в середине двадцатого века, когда выводить Германию на финишную прямую, не оглядываясь на лавры шумеров и финикийцев, было красивой и посильной целью. Что бы мы не говорили, вредные иллюзии всегда будут самым лакомым кусочком для толпы и постоянно будут появляться на новом витке спирали. Жажда приключений, помноженная на светлые идеи, берет свое – молодежь присоединяется к разного толка зловещим организациям, искренне считая себя правой. Может быть, бороться нужно именно с иллюзиями? И есть ли способ такой борьбы?
– Познать истину самостоятельно несказанно сложнее, чем выслушать красноречивого лжеца, и немногие, его выслушав, ставят не точку, а запятую. Но им-то и дано победить ложь. В юности я очень любил роман «Остров доктора Моро» Уэллса, из которого я вынес одно золотое правил: совершенно только то, что существует само по себе и не требует постоянной поддержки извне. А постоянной поддержки не требует правда. Естественный ход истории, а не сжигание книг; искренность, а не манипуляции; душевные терзания на страницах дневника, а не правая рука, вскинутая в заученном жесте «римский салют»… Вот что никогда не подведет…
Романтическая история обязательно закончилась бы на том, что новое крепкое чувство соединило два одиноких сердца, но этого не произошло. Клаус с чувством выполненного долга вернулся на родину и преподает историю в университете Людвига Максимилиана. Кстати, в следующем месяце день его рождения, надо не забыть отправить ему открытку в Facebook.

2012

Content

Мария Евдаева
Обратная сторона радуги. Израильская сага

Предисловие

Часть первая Рубен

Часть вторая Эсти

Часть третья Ирис