Юдит Шалански

Шея жирафа. Роман воспитания

ПРИРОДНЫЕ КОМПЛЕКСЫ

– Садитесь, – сказала Инга Ломарк, и ученики сели. – Откройте учебники на странице семь, – сказала она, и они открыли учебники на странице семь и начали изучать экосистемы, природные комплексы, взаимосвязи пространства и сообщества, отношения между видами, между живыми организмами и окружающей средой. От пищевой цепи смешанного леса они перешли к пищевой цепи луга, от рек – к озерам и, наконец, к пустыне и к ваттам.

– Как видите, никто – ни животное, ни человек – не может существовать сам по себе, отдельно от других. В мире живых организмов царит конкуренция. Порой и нечто вроде сотрудничества. Но это бывает редко. Важнейшими формами сосуществования являются конкуренция и отношения «пища-потребитель».

Инга Ломарк начала рисовать схему, соединяя стрелками мхи, лишайники и грибы с дождевыми червям и жуками-оленями, ежами и землеройками, с большой синицей, косулей и ястребом-тетеревятником и, наконец, с волком – на доске постепенно вырастала пирамида, на вершине которой устроились хищники и человек.

– Нет таких животных, которые питались бы орлами или львами. Это факт.

Она сделала шаг назад, чтобы взглянуть на разросшийся рисунок. Схема объединяла продуцентов с первичными и вторичными консументами, производителей – с потребителями первого, второго и третьего порядков и конечно же с непременными крошечными разрушителями: все они были неразрывно связаны друг с другом дыханием, теплообменом и приростом биомассы. Всё в природе – если и не каждое живое существо, то, во всяком случае, каждый вид – имеет свое место и свое назначение: есть и быть съеденным.

– Перерисуйте схему в тетради.

Она говорила, они делали.

Год только начался. Окончательно остался в прошлом беспокойный июнь, пора удушливой жары и голых плеч, когда яркие солнечные лучи били в стеклянный фасад здания и превращали, классную комнату в теплицу. В пустых головах зарождалось предчувствие каникул. Уже только предвкушая, что скоро можно будет бездельничать целыми, днями, дети утрачивали всякую концентрацию. Сидели развалясь, дремали и ждали каникул. Жирная кожа. Потная жажда свободы. Глаза, красные от купания. Кто-то становился рассеянным– и непредсказуемым. Кто-то, в ожидании годовых оценок, разыгрывал комедию раболепства: клал, контрольную работу по биологии на учительский стол, как кошка – пойманную мышь на ковер в гостиной. Лишь затем, чтобы на следующем уроке, с калькулятором, наготове, ждать объявления оценок и тут же кинуться рассчитывать, с точностью до трех знаков после запятой, насколько улучшился его средний балл.

Но Инга Ломарк – не из тех, кто в конце учебного года теряет бдительность лишь потому, что вскоре предстоит расстаться с учениками. Она не боится почувствовать себя никому не нужной, даже оставшись в одиночестве. Некоторые коллеги по мере приближения летних каникул становятся невероятно покладистыми, почти нежными. Превращают урок в детский утренник. Тут – посмотрят сквозь пальцы, там – ласково похлопают, подбодрят: «Выше голову!», а еще устраивают это убожество – фильмы показывают. Высокие оценки обесцениваются, отметка отлично уже ничего ее стоит. Но хуже всего – порочная практика округлять годовые оценки, чтобы перетащить в следующий класс безнадежных слабаков. Как будто это когда-нибудь кому-нибудь помогало. Коллеги просто не понимают, что сближение с учениками вредит здоровью. Ученики – это кровопийцы, которые высасывают твою жизненную энергию. Питаются кровью педколлектива, твоей ответственностью и страхом допустить промах в надзоре за детьми. Набрасываются на учителей. Со своими бессмысленными вопросами, убогими идеями и неаппетитными секретами. Это же вампиризм чистой воды.

Инга Ломарк больше не позволяла высасывать из себя соки. Она прославилась тем, что могла натянуть вожжи и держать учеников в узде, не впадая при этом в бешенство и не швыряя связки ключей. И она этим гордилась. Отпустить вожжи можно всегда. Время от времени пряничек среди ясного неба.

Ученикам необходимо задать направление, надеть им на глаза шоры, чтобы научить концентрироваться. А если они все-таки вдруг отвлекутся, достаточно поскрести ногтями по доске или рассказать о ленточном черве. Школьники все время должны чувствовать, что находятся в твоей власти. Это для них лучше всего. Пусть не думают, что им есть что сказать. У ее учеников нет ни права голоса, ни свободы выбора. Выбора нет ни у кого. Есть только искусственный отбор, и больше ничего.

Год только начался. Даже если по календарю он уже давно идет. Для нее он начинался сегодня, первого сентября, которое в этом году пришлось на понедельник. Именно сейчас, увядающим летом, а не в сияющий огнями сочельник, строила планы Инга Ломарк. Хорошо, что работа учителя позволяет перейти в новый календарный год так легко. Просто перелистываешь страницу ежедневника, и не нужно никакого обратного отсчета секунд и звона фужеров с шампанским.

Инга Ломарк оглядела три ряда парт, ее повернув голову ни на сантиметр. За годы работы она довела этот всемогущий, неподвижный взгляд до совершенства. Если верить статистике, как минимум два ученика из класса интересуются предметом по-настоящему. Но, судя по сегодняшнему классу, статистика в опасности. Распределение Гаусса – более или менее. И как им только удалось доучиться до старших классов?

Сразу видно, что все шесть недель каникул они бездельничали. Книг никто из них не открывал. Большие каникулы. Не такие большие, как раньше. Но все равно слишком долгие! Потребуется как минимум месяц, чтобы вновь приучить их к биоритму школы. Хорошо хоть, ей не нужно выслушивать их рассказы. Пусть Шваннеке слушает: она же в каждом новом классе устраивает игру-знакомство. Через полчаса все участники опутаны красной шерстяной нитью и знают имена и хобби своих соседей по парте.

Все сидят поодиночке. Так еще больше бросается в глаза, как их мало. Скудная публика ее естественно-научного театра. Двенадцать учеников: пять мальчиков, семь девочек. Тринадцатый вернулся в общеобразовательную школу, хотя Шваннеке боролась за него до последнего: бесконечные дополнительные занятия, визиты домой, заключение психолога. Какое-то нарушение концентрации. Чего только не придумают! Сплошные бог знает где вычитанные нарушения развития. Сначала легастения, потом дискалькулия. А что будет дальше? Аллергия на биологию? Раньше были только неспортивные и немузыкальные дети. Но и они должны были бегать и петь вместе со всеми. Нужно иметь силу воли – только и всего.

Тащить за собой слабых не имеет смысла. Это балласт, мешающий продвижению остальных. Прирожденные рецидивисты. Паразиты на здоровом теле класса. Рано или поздно недоразвитые отстанут. Бессмысленно давать им новый шанс после каждой неудачи. Наоборот, пусть посмотрят правде в глаза, причем чем раньше, тем лучше. А правда в том, что у них отсутствуют необходимые качества, чтобы стать полноценными, то есть полезными, членами общества. К чему лицемерить? Это дано не каждому. Да и с какой стати? Отстающие есть в каждом, классе. Встречаются и такие, что за счастье привить им хотя бы основополагающие добродетели. Вежливость, пунктуальность, чистоплотность. Просто безобразие, что отменили оценку за поведение. Порядок. Прилежание. Активность. Поведение. Свидетельство несостоятельности этой системы образования.

Чем дольше не избавляешься от неудачника, тем опаснее он становится. Начинает теснить окружающих и выдвигать необоснованные требования: претендует на приличные оценки в аттестате, на положительную характеристику, а потом еще, чего доброго, и на хорошо оплачиваемую работу и счастливую жизнь. Все это – результат многолетней поддержки, близорукой благожелательности и беспечного великодушия. Если уверять безнадежного слабака, что он не хуже других, нечего потом удивляться, когда в один прекрасный день он явится в школу с самодельной бомбой и винтовкой, чтобы отомстить. Потому что так и не получил того, что ему годами обещали. А потом приходится зажженные свечи рядами выстраивать.

Последнее время все требуют возможности самореализации. Это просто смешно. Справедливости не существует. А в обществе и подавно. В природе, может быть. Неслучайно отбор сделал нас теми, кем мы сегодня являемся, – живыми организмами с наиболее развитым мозгом.

Но Шваннеке, одержимая интеграцией, не может с этим смириться. Да и чего ждать от человека, который выстраивает парты не рядами, а буквами, а стулья – полукругом. Долгое время парты стояли в форме большой буквы «С», как бы обнимавшей ее стол. А недавно Шваннеке их поставила даже в форме угловатой «О», так что оказалась связана со всеми учениками, и больше не было ни начала, ни конца, только одно совершенное мгновение, так она заявила в учительской. Ученикам одиннадцатого класса она разрешает обращаться к ней на «ты». Инга Ломарк слышала, как какая-то школьница сказала: «Мы должны называть ее Карола». Карола! Ужас! Как в парикмахерской!

Инга Ломарк обращалась к ученикам на «вы» начиная с девятого класса. Эта привычка осталась у нее с гэдээровских времен, тогда школьников в этом, возрасте торжественно принимали в члены общества. Вручали книгу «Вселенная. Земля. Человек» и социалистический. букет гвоздик. Нет более действенного средства, чем обращение на «вы», чтобы напомнить подросткам об их несовершенстве и сохранить дистанцию.

На работе нет места близости и пониманию. Ученики, борющиеся за благосклонность учителя, выглядят нелепо, но их поведение понятно: они пресмыкаются перед власть имущими. Но вот что действительно непростительно – это когда учителя набиваются в друзья к подросткам. Пристраивают задницу на учительский стол. Заимствуют моды и слова. Носят яркие шейные платки. Осветляют пряди. Делают все, лишь бы только сойти за своего. Совершенно теряют лицо. Жертвуют последними остатками достоинства, чтобы насладиться мимолетной иллюзией общности. И впереди всех, конечно, Шваннеке и ее любимчики: шушукающиеся девицы, с которыми она болтает на переменах, и страдальцы с мутирующим голосом, перед которыми она разыгрывает самое что ни на есть дешевое шоу, апеллируя к их инстинктам, – губы намажет, глаза выпучит. Интересно, она себя давно в зеркале видела?

У Инги Ломарк любимчиков не было и не будет. Влюбленность – это незрелый, сбившийся с пути избыток чувств, гормонально обусловленная экзальтация, овладевающая подростками… В тот период развития, когда они уже отцепились от материнской юбки, но еще не доросли до понимания привлекательности другого пола. Поэтому адресатом неперебродивших чувств становится беспомощный сверстник того же пола или недосягаемый взрослый. Щеки в красных пятнах. Мутный взгляд. Воспаленные нервы. Мучительный промах. При нормальном развитии проблема исчезает сама собой вместе с созреванием желез. Но разумеется, тот, кому недостает профессионализма, может сбагрить свой учебный материал только при помощи сексуальных сигналов. Заискивающие практиканты. Так называемые любимые учителя. Шваннеке.

Какую она развернула кампанию на педсовете, чтобы спасти этого идиота из восьмого класса! Губы намалеваны ярко-красным, лоб наморщен, кричит: «Нам же нужен каждый ученик!» Не хватало только, чтобы именно бездетная Шваннеке, которую к тому же недавно бросил муж, заявила, что дети – наше будущее.

Какое там будущее… Если быть точным, эти дети – как раз таки прошлое, а не будущее. Перед ней сидит девятый класс. Последний девятый класс гимназии им. Чарльза Дарвина. Через четыре года они станут последним выпуском. А пока Инга Ломарк должна исполнять здесь роль классной дамы. Просто девятый класс, и все. К номеру больше не нужно добавлять букв, как прежде – от «а» до «ж». Раньше такая рождаемость была – отличную роту можно было набрать, по крайней мере по количеству. А теперь и этот класс едва удалось наскрести. Почти чудом, потому что в тот год в их федеральной, земле был зафиксирован самый низкий уровень рождаемости. Следующие классы набрать уже не получилось. Даже несмотря на разговоры, о нехватке учеников, о грядущем конце Дарвиновки и решение коллег из трех общеобразовательных школ более щедро раздавать рекомендации для поступления в старшие классы гимназии. Вот и получилось, что каждого более-менее грамотного ребенка возвели в ранг гимназиста.

Всегда были родители, вопреки всем рекомендациям убежденные в том, что их ребенку самое место в гимназии. Но теперь в этом городе не хватает даже родителей.

Нет, в самом деле, с ее точки зрения, эти дети – отнюдь не брильянты в короне эволюции. Развитие и рост – не одно и то же. Эти. ученики, до ужаса наглядно демонстрировали, что качественные и количественные изменения происходят по большей части, независимо друг от друга. Природа, нерешительно застывшая на пороге между детством и юностью, – зрелище малоприятное. Фаза развития. Подрастающие наземные позвоночные. Школа – вольер. Приближается ужасное время, нужно будет постоянно проветривать классную комнату, чтобы избавиться от запаха этой возрастной ступени. Мускус и высвобожденные феромоны, теснота, формирующиеся тела, потные подколенные ямки, сальная кожа, тусклые глаза, бурный рост во все стороны. До начала полового созревания их еще можно было чему-то научить. А сейчас уже очень трудно понять, что творится в их головах за непроницаемыми лицами: то ли они уже ушли в своем умственном развитии далеко вперед, то ли сильно запаздывают из-за кардинальной перестройки организма.

Они же не понимают, что с ними происходит, и уж тем более не в состоянии себя контролировать. Просто бессмысленно пялятся в пустоту. Апатичные, перегруженные, сконцентрированные исключительно на себе. Инертные, неспособные к сопротивлению. Кажется, что сила земного притяжения действует на них в три. раза сильнее, чем на остальных… Им все дается с огромным трудом. Каждый квант энергии, что поступает в эти тела, поглощается мучительными метаморфозами, по трудоемкости ни в чем не уступающими сбрасыванию кокона. Вот только бабочки появляются на свет в результате всего этого крайне редко.

Тут уж ничего не поделаешь, процесс взросления не может обойтись без этих аморфных промежуточных форм, на которых, как нарывы, разрастаются вторичные половые признаки. Тяготы антропогенеза демонстрируются здесь в ускоренном темпе. Не только онтогенез есть рекапитуляция филогенеза, но и пубертатный период тоже. Они растут. День за днем. Скачками, особенно летом, так что после каникул их даже не сразу узнаешь. Послушные девочки превращаются в истеричных бестий, а смышленые мальчики – во флегматичных оболтусов. Плюс еще неумелые попытки выбора партнера. Нет, от природы не стоит ждать оригинальности. Только справедливости. Это состояние – сродни болезни. Остается только ждать, пока оно пройдет. Чем крупнее может стать животное и чем больше продолжительность его жизни, тем дольше длится его юность. Человеку для созревания требуется треть всей его жизни. В среднем человеческий детеныш способен позаботиться о себе по достижении восемнадцати лет. А Вольфганг, например, выплачивал деньги, детям от первого брака аж до двадцати семи.

И вот они сидят перед ней, эти вступающие в жизнь кровопийцы. Очиняют карандаши, и перерисовывают пирамиду с доски, каждые пять секунд поднимая и опуская головы. Еще не сформировались до конца, а уже такие дерзкие и самоуверенные, бесстыдно полагают, что весь мир крутится вокруг них – какая самонадеянность! Это уже не дети, постоянно испытывающие потребность приткнуться к кому-нибудь и потому врывающиеся в твое личное пространство под любыми предлогами, вынуждая тебя к ним. прикасаться, и откровенно пялящиеся на тебя, как шпана в междугороднем автобусе. Это – молодые взрослые, уже способные к зачатию, но еще незрелые, как сорванные до срока плоды. Инга Ломарк, должно быть, кажется им человеком без возраста. А скорее, она для них просто старая. Ее ученикам это состояние, наверное, представляется неизменным. Молодые стареют. Старые остаются старыми. Ее период полураспада уже давно позади. К счастью. Ей, по крайней мере, не придется существенно меняться у них на глазах. Это успокаивает. А вот она увидит их рост, как видела уже много раз. И это знание делает ее могущественной. Пока еще они едва отличимы друг от друга. Стая, нацеленная на выполнение школьных требований. Но уже совсем скоро они станут коварно самостоятельными, возьмут след и найдут сообщников. А она начнет игнорировать хромых кляч и втайне поставит на чистокровного арабского скакуна. У нее хорошее чутье. Она уже ставила на учеников, которые потом стали летчиком и морским биологом. Не самый худой улов для провинциального городка.

За первой партой пристроился запуганный пасторский сынок, выросший в окружении деревянных ангелов. В доме повсюду застывшие кляксы воска. Играет на блок-флейте. На последнем ряду – две расфуфыренные девицы. Одна жует жевачку, другая помешана на своей черной гриве, постоянно ее приглаживает и перебирает прядь за прядью. Рядом с ними – светловолосый коротышка, ростом, с ученика начальной школы. Трагичная демонстрация разницы в развитии полов.

Справа у окна, раскрыв рот, раскачивается на стуле молодой примат, только и ждет, как бы пометить территорию каким-нибудь заурядным высказыванием. Если бы он барабанил по груди, картина была бы полной. Его нужно чем-нибудь занять. Перед ней лежал листок, на котором ученики написали свои имена. Каракули, пока еще не дозревшие до подписи, имеющей законную силу. Кевин. Ну конечно. Другого имени и быть не могло.

– Кевин!

Кевин встрепенулся.

– Назовите экосистемы нашего региона!

Ученик, сидящий перед ним, ухмыльнулся. Ну, погоди.

– Пауль, что это за дерево там за окном?

Пауль выглянул в окно.

– Э-э-э.

Чуть слышно откашлялся. Его почти жалко.

– Спасибо.

Этому теперь есть чем заняться.

– Мы это не проходили, – заявил Кевин. Лучше ничего не придумал. Мозг – как полый орган.

– Вот как?

Теперь ко всему классу. Фронтальная атака.

– Это вопрос ко всем… Подумайте как следует.

Тишина. Наконец девочка с конским хвостом, за первой партой, подняла руку, и Инга Ломарк оказала ей любезность. Та, конечно, знала ответ. Такая ученица есть в каждом классе. Такая вот лошадка с конским хвостом, которая вытягивает урок на себе. Учебники пишут именно для таких девочек. Жадных до упакованного знания. Записывающих тезисы в тетрадь яркими чернилами. Такие еще боятся красной ручки учителя – нелепого инструмента мнимо безграничной власти.
Она знает их всех. Узнала сразу же. Таких учеников у нее было предостаточно, целые классы, из года в год. Пусть ее думают, что они особенные. Сюрпризов не бывает. Только состав меняется. Ну, кто вступает в игру на этот раз? Достаточно одного взгляда на схему рассадки. Наименование – это всё. Каждый организм имеет имя и фамилию. Вид. Род. Отряд. Класс. Но для начала можно просто запомнить имена.

Вот и все. Как всегда, без особых сюрпризов. Девочка с конским хвостом уже закончила. Сложила руки, на парте. Смотрит на доску.

Инга Ломарк подошла к окну. Ласковое утреннее солнце. Как хорошо. Листва уже меняет цвет. Хлорофилл разлагается и уступает место ярким, пигментам. Каротиноидам и ксантофиллам. Длинно-черешковые, изъеденные молью-пестрянкой листья каштана пожелтели по краям. Сколько мороки деревьям с этими листьями, все равно ведь с ними скоро расставаться. Так и в ее работе. Каждый год одно и то же. Уже больше тридцати лет. Каждый раз все с начала.

Они еще слишком малы, где им понять ценность совместно приобретенного знания. Не стоит ждать благодарности. Можно только ограничить ущерб. В лучшем случае. Ученики – существа без памяти. В один прекрасный день они все уйдут. И она останется одна. И руки будут такие же сухие от мела. Здесь, в этом кабинете. Вместе с кучей скатанных в рулоны таблиц и витриной с наглядными пособиями. Скелет с переломанными костями; засаленные муляжи органов, пластмассовая кожа – в рваных ранах; чучело барсука пялится мертвыми глазами сквозь стекло, мех прожжен в нескольких местах… Скоро то же самое можно будет проделать и с ней. Как с тем английским ученым, который хотел сохранить связь со своим университетом и после смерти. В виде мумии присутствовать на еженедельных заседаниях. Его последнее желание исполнили. На скелет профессора надели его одежду. И набили соломой. А голову забальзамировали. Но что-то не заладилось, и в конце концов к скелету пришлось приделать голову из воска. Инга видела его в Лондоне, когда ездила к дочери. Клаудия училась там. Профессор сидел в огромной деревянной витрине. С тростью, в соломенной шляпе и зеленых замшевых перчатках, точь-в-точь таких, как она купила себе весной восемьдесят седьмого года в дорогом магазине. За восемьдесят семь марок. Владимир Ильич хотя бы спит и. видит сны о коммунизме. А этот англичанин и по сей день в строю. Каждое утро провожает взглядом студентов, идущих на занятия. Витрина ему вместо гроба. А он – памятник самому себе. Вечная жизнь. Все лучше, чем донорство органов.

– Пожилые люди, – вдруг сказала она, – пожилые люди помнят школьные годы даже тогда, когда уже забыли все остальное.

Ей школьные годы снились постоянно. Чаще всего – выпускные экзамены. Как она стояла и ничего не могла вспомнить. После пробуждения ей всегда требовалось какое-то время, чтобы понять: бояться больше нечего. Она уже на другой, безопасной стороне.

Инга обернулась. Обескураженные лица.

Нужно быть чертовски осторожной. Не успеешь оглянуться, как уже начнешь обсуждать на уроках всякую чушь. Кто что ест на завтрак. Причины безработицы. Похороны домашних животных. Все вдруг оживляются, и уроку конец. Приходится изобретать головокружительные переходы, чтобы вновь вернуться к экологическим системам, и вот уже ученики, только что слушавшие внимательно, снова сидят с пустыми лицами. Самая опасная тема – погода. От погоды рукой подать до собственного душевного состояния. Но об Инге Ломарк им ничего не узнать. Лучше всего подхватить нить на том же месте, где потеряла. Она вернулась к учительскому столу подчеркнуто медленно. Прочь от разноцветных листьев. От губительной погоды. Вперед, в атаку.

– Пациенты с болезнью Альцгеймера или деменцией часто не помнят имена своих детей или имя супруга, но знают, как звали их учительницу биологии.

Просто плохое запоминается лучше, чем. хорошее.

– Рождение ребенка или, скажем, свадьба, несомненно, важные события в жизни, но это не гарантирует им места в нашей, памяти.

Мозг подобен решету.

– Запомните: ни в чем нельзя быть уверенным. Уверенным нельзя быть ни в чем.

Она даже постучала указательным пальцем по лбу.

Класс смотрел озадаченно.

Вернемся к уроку.

– На Земле – около двух миллионов видов животных. Когда меняются условия обитания, они оказываются под угрозой.

Полное отсутствие интереса.

– Кто назовет вымершие виды?

Поднялось несколько рук.

– А кроме динозавров?

Руки опустились. Просто зараза какая-то. Эти дети не отличат дрозда от скворца, но запросто перечислят таксономию вымерших гигантских рептилий. Нарисуют по памяти брахиозавра. Подростковое восхищение упадком. Скоро начнут носиться с мыслью о самоубийстве и шататься ночами по кладбищу. Заигрывать с потусторонним миром. Скорее мода на смерть, чем влечение к смерти.

– Тур, например. Тарпан, белоголовый сип, тасманийский сумчатый волк, бескрылая гагарка, додо. И стеллерова корова.

Они понятия не имеют обо всем этом.

– Это огромное животное когда-то обитало в Беринговом море. У нее было тело весом в несколько тонн, маленькая голова, рудиментарные конечности. Шкура толщиной в несколько сантиметров, на ощупь, как кора старого дуба. Морская корова была смирным животным. Звуков не издавала. Только тихо вздыхала, если ее ранили. Она была практически ручной и охотно выходила на берег. Ее можно было спокойно погладить. И убить.

– А откуда вы это знаете? – Эрика, просто так, не спросив разрешения.

Вопрос обоснованный.

– Из описания, данного немецким естествоиспытателем Георгом Стеллером. Он еще застал этот вид живым.

Эрика серьезно кивнула. Она поняла. Интересно, кто у нее родители? Раньше было достаточно заглянуть в журнал. Интеллигенция, служащие, рабочие, крестьяне. Офицеров причисляли к рабочим. Священников – к интеллигенции.

Эллен подняла руку.

– Да?

– А что с ней стало?

Ясно, чует товарища по несчастью.

– Мясо этих животных употребляли в пищу. Судя по всему, по вкусу оно напоминало говядину.

Корова – она и есть корова.

Вернемся к живым.

– Кто знает, какие виды находятся под угрозой вымирания в настоящее время?

Пять рук.

– Кроме панды, коалы и китов.

Руки снова опустились, одна за другой. Плюшевые мишки из Красной книги. Эффект Бэмби. Талисманы – индустрии игрушек.

– Может, какой-нибудь вид, обитающий в нашем регионе?

Полная растерянность.
– Малых подорликов в Германии насчитывается всего лишь около ста пар. Некоторым фермерам даже выплачивают дотации, чтобы они оставляли поля под паром. Потому что подорликам так легче охотиться. Питаются они в основном ящерицами и певчими воробьиными. Подорлики откладывают два яйца, но выживает только один птенец.

Правильно расставила акценты. Теперь они прислушались.

– Птенец, вылупившийся первым, убивает второго. Он клюет брата, пока не забьет до смерти. Родители потом скармливают его оставшемуся птенцу. Это называется врожденным каинизмом.

Так, посмотрим на первый ряд. Пасторский сынок не дрогнул. Интересно, он уже утратил свою детскую веру? Чтобы выжить, недостаточно забраться в Ноев ковчег. Итак, повторим.

– Один птенец убивает другого.

Немой ужас.

– Это не жестоко, это естественно.

При определенных обстоятельствах даже убийство птенцов – это забота о потомстве.

Теперь они проснулись. Море крови, горы трупов.

– А зачем они тогда вообще откладывают два яйца? – Пауль. Кажется, ему действительно интересно.

– Про запас.

Это же так просто.

– А родители что? – широко распахнутые глаза Табеи.

– Наблюдают.

Прозвенел звонок. Это лишь начало, только первый урок.

Неплохой получился финал. Точно в цель. Звонок не звенит, он дребезжит. Все еще сломан. А ведь она еще до каникул ходила к Кальковскому. Первый раз была у него в кабинете, под который он приспособил бывшую котельную. Стены увешаны плакатами с животными. Тщательно прибранный письменный стол. Все еще пахнет углем, хотя школа давно уже перешла на центральное отопление. Она попросила убрать в конце концов кусочек картона, который ученики тринадцатого класса засунули за кнопку звонка – пошутили на прощание. Кальковский сидел развалившись на продавленном, офисном, кресле, что-то там плел про месть. Месть выпускников за год жизни, потраченный. впустую. И ведь всерьез говорил. Напомнил ей Каттнера. Среди изображений природы на стене – фотография женщины с обнаженной грудью. Такое же голое животное, как и остальные. Завхоз – он и есть завхоз. Но он прав. Постоянно меняющиеся учебные планы, вечные реформы. Решения ландтага, региональное министерство образования. Учебный материал можно пройти и за двенадцать лет. И даже за десять, если выбросить все лишнее. Всю эту художественную ерунду, например. Но звонок можно было и починить.

А ученики уже засовывали книги в сумки, нацелились бежать на перемену. Инга Ломарк тут же назначила дополнительное время. В отношениях должна быть ясность. С первого урока.

– Встаньте, пожалуйста.

Она говорила, они делали. У нее ученики всегда вставали в начале и в конце урока. Это сигнал, дублирующий звонок. Прошедший испытание временем. Ее система преподавания включала в себя меры, которые складывались и отрабатывались постепенно, на протяжении долгих лет ее учительствования. Рано или поздно опыт заменяет всякое знание. Правильно только то, что проверено на практике.

– К четвергу, – она глубоко вдохнула, чтобы потянуть паузу, – выполните задания пять и шесть.

Нарочитая пауза.

– Теперь можете идти.

Это прозвучало милостиво. Так она и хотела. Ученики тут же понеслись вон из класса.

Инга Ломарк открыла окно. Наконец-то свежий воздух. Деревья шумят. Тянет дымом от костра. Видимо, уже жгут листву. Глубокий вдох. Вот так, хорошо. Пахнет осенью.

Вот так всегда. Думаешь, что уже ничего больше ее изменится, все так и будет дальше продолжаться, и тут наступает следующее время года. Естественный ход вещей. Внезапно нахлынули воспоминания. Что было в прошлом году? Благая весть Каттнера. Обескураженные коллеги. А что они думали? Что в последний момент сюда переселится многодетная семья с высоким уровнем образования? Тогда уж это должны были быть мормоны. Хотя у их инцухтного приплода все равно не хватило бы мозгов попасть в гимназию. А в позапрошлом году? Первые страусы. Девять птиц. Вольфганг повязывал им на ноги цветные чулки, чтобы не перепутать. Девять страусов в ярких под вязках на выгоне. Вот было пищи-то для разговоров. Зеваки наведывались каждый день. Восемь самок, один самец. А сейчас уже тридцать две птицы. Целый школьный класс. Во всяком случае, по прежним меркам.

Она заперла дверь.

– Чуть повыше, пожалуйста.

Этого еще только не хватало. В коридоре стояла Шваннеке и два ученика из одиннадцатого класса. Мальчики держали у стены картину. У окна – Шваннеке на цыпочках. Дирижирует, размахивая руками. Короткое платье надето поверх джинсов. Вспомнила бабка, как девкой была.

– Да, так хорошо, – Шваннеке растопырила пальцы в воздухе. – А, госпожа Ломарк! – сделала вид, что обрадовалась. – Я решила украсить коридор. И так как мы начинаем учебный год с импрессионизма…

На стене и в самом деле красовалась какая-то болотистая мазня.

– Я и подумала – кувшинки Моне прекрасно подойдут к вашим медузам, – она захлопала в ладоши. – Я подумала, вашим медузам нужна компания.

Просто невероятно. Она действительно осмелилась повесить эти свои водные растения рядом, с великолепными медузами. Как будто недостаточно, что кабинет художественной культуры находится на том. же этаже, что и класс биологии, и ученики постоянно заляпывают коридор тушью. Но до сих пор хотя бы граница не нарушалась. Инге Ломарк принадлежала стена по эту сторону туалетов, а Кароле Шваннеке – по ту Теперь она зашла слишком далеко. Но начинать военные действия в первый учебный день из-за какой-то мерзкой картинки? Только спокойствие. Умное животное выждет.

– Медузы Геккеля, уважаемая коллега. Это все еще медузы Геккеля.

– Главное здесь – субъективное впечатление, отсюда и название импрессионизм. Важно непосредственное впечатление, абсолютно непосредственное.
Шваннеке вошла в раж. Ученики стояли без дела, тупо кивали и не решались убежать на перемену. Только потому, что могли называть ее Карола.
На картине было изображено какое-то бесформенное, безбрежное пространство. Невероятный сумбур словно протухших красок. Пятна плесени. Все коренится в тине, на дне лужи, в стоялой воде. Сладковатый запах гниения. Так называемый модернизм. Красота природы не нуждается в очуждении. Чтобы ее показать, нужна только исключительная точность.

Вот медузы Геккеля – другое дело. Какая подкупающая ясность, какое поражающее взгляд великолепие! Перомедуза, вид снизу, сиреневый кудрявый венчик щупалец, восьмиугольная ротовая трубка, как чашечка цветка. В центре – пурпурная воронка сцифомедузы. Разбегающиеся волнами волоски-щупальца, исходящие из нижней юбки с синими, рюшами. Вокруг роятся малюсенькие волоски-сестры, украшенные хрустальными звездами. А справа – великолепная прозрачная антомедуза, ее зонтик в мелких стрекательных бородавках и выходящие из него два почти симметричных щупальца. Роскошные гирлянды, усеянные стрекательными бугорками, словно жемчужинами. По бокам. – два поперечных разреза. На одном изображении – медуза с ярким красно-белым оперением, как у тюльпана Рембрандта, на другом – соразмерная, как мозг европеоида.

Она нашла эти роскошные иллюстрации в монографии о медузах, толстом томе, хранившемся в школьном архиве. Архив – это громко сказано. Комнатушка в подвале, куда свалили старые порванные настенные газеты, остекленные портреты и картины в тонких рамах, натянутые на ДСП холсты с репродукциями. Краснощекий Петер в зоопарке, молодая пара на Балтийском побережье и выцветшие от дневного света подсолнухи. Стены внезапно оказались голыми. А потом Кальковский по ее просьбе вставил изображения медуз в серебристые рамки. Блаженство – видеть их каждый день. В начале была медуза. Все остальное появилось позже. Совершенство медузы остается недостижимым, ни одно животное с двусторонней симметрией не сравнится с ней красотой. Нет ничего прекраснее радиальной симметрии.

Ну, хватит.

– Медузы обитают в соленых водоемах, кувшинки – в пресноводных. Доброго дня, госпожа Шваннеке.

Бессмысленно спорить с человеком, у которого отсутствует какое бы то ни было чувство прекрасного, понимание истинно великого.

На большой перемене младшие собрались во дворе. Старшие с недавних пор пользовались привилегией не покидать классных комнат. Инга Ломарк была против этого нововведения. Свежий воздух и солнечный свет полезны организму в любом возрасте. Хотя бы из-за преобразования энергии. Так что во дворе у стены с обветшалой мозаикой – кран, ракета и радиоприемник – толпились вокруг урны одни десятиклассники. Они так трогательно-неловко попытались спрятать сигареты, что у нее пропало всякое желание вмешиваться. Да и поздоровались они вполне пристойно. Сегодня по школе все равно дежурит Бернбург, которая и сама дымит как паровоз; ее, правда, нигде не видно. Наверное, опять с самого начала учебного года ушла на больничный. На всякий случай.

Главное здание школы – двухэтажное строение семидесятых годов. Если смотреть сверху, выглядит как хромое, недописанное «Н», это хорошо видно на аэрофотоснимке, который с недавних пор висел в приемной у секретарши. Рядом – здание для преподавания специальных предметов в форме большой буквы «I», такой сдвинутый вбок аппендикс. Две гудронно-серых буквы на песочном фоне. Не лучшего качества. За водосточной трубой вовсю идет коррозия бетона. Сторона, обращенная в сторону вала, вечно сырая. Пара дорожек, выложенных плиткой, ведут узкими мостиками к покрытому красной черепицей прямоугольнику спортивного зала. На стене главного здания рядом со входом красной краской напылена надпись: «Дарвиновка вымирает!»

Теперь здесь больше ничто не напоминает о Лизелотте Герман. Тогда, после объединения, реформаторы хотели все сделать на совесть и выбросили старое название вместе с плакатами на деревянных рамах. Так называемую Расширенную школу верхней ступени переименовали сразу же, даже прежде площади Дружбы народов и улицы им. Вильгельма Пика. Лизелотта Герман была мертва и окончательно забыта. Еще четыре года, и здесь все закончится. И для нее тоже. Инга Ломарк не питала иллюзий. Начать все сначала в другом месте? Это не для нее. Старое дерево не пересаживают. А она – женщина, не дерево, и даже не мужчина. Каттнер родил еще одного ребенка. По крайней мере, так говорят. С бывшей ученицей, вскоре после того как она окончила школу. Ничего противозаконного. Может, это только слухи. Да, впрочем, все равно. Мужчина в полном расцвете сил. Ее одногодка. Старый пень. В принципе, она может дожить до восьмидесяти, до девяноста лет. Если верить статистике, это очень даже вероятно. Она – часть розового пузыря на возрастной пирамиде в ежегодных демографических отчетах, которая демонстрирует падение рождаемости и тревожный избыток пожилых. Пирамида меняет форму: сначала она напоминала елку, потом улей, а теперь стала похожа на урну. Все карабкаются наверх к могиле. Рост и размножение. Был спад в войну, а потом: еще раз, когда придумали противозачаточные. Дайте-ка мы вас пересчитаем. Ожидаемая продолжительность жизни составляет от восьмидесяти до девяноста лет. По крайней мере, этого ждешь от жизни. А в конце остается еще так много ожиданий. И что прикажете делать все это время? Ждать и пить чай? А почему бы и нет? Ждать и пить чай. Скучно ей не будет. Ей никогда не бывает скучно. Но заняться чем-то новым? Чем же? Чем новым-то? Значит, все-таки старое дерево. Стара, как дерево. Пятьдесят пять колец разной ширины. Ранняя древесина и поздняя древесина. Меняющиеся условия роста. Морщины, как линии древесной текстуры. Годы были совершенно разными. Но все они прошли. О переезде, во всяком случае, нечего и думать. С Вольфгангом и его страусами это невозможно. Только не теперь, когда они наконец-то высиживают птенцов. Пусть лучше Клаудия возвращается. Она уже и так долго отсутствует, набирается опыта за границей, двенадцать лет, целую вечность. Да и не девочка уже. Могла бы и о настоящей жизни подумать. Построить дом, например. Рядом с загонами еще достаточно места, приличный участок с видом на польдерные луга. А Инга бы каждый день к ней в гости заходила, и они бы пили кофе на террасе и смотрели на луг. Интересно, а Клаудия вообще пьет кофе? Самое время ей вернуться.

В учительской Тиле и Майнхард склонились над принесенными из дома бутербродами. Поздоровались с набитыми ртами. Рядом с графиком замен все еще висит фотография женщины в очках. Лизелотта Герман. Смелая женщина, химик, коммунист, мученица за то, что раньше считалось правым делом. Рядом – вырезанная из газеты статья с фотографией глупо ухмыляющегося ребенка, пишущего на доске название этого итальянского городка. Дальше – расписание курсов местного народного университета, забравшегося в чужое гнездо: основание собственного бизнеса, валяние тапочек, изготовление бумаги, философия для пенсионеров. Трудотерапия для обреченных на смерть.

Каттнер вошел в учительскую, поздоровался со всеми и принялся изучать расписание замен. Цветные вымпелы на деревянной доске с крючочками. Запутанная система, за контроль над которой он еженедельно приписывает себе два часа нагрузки.

– Ну, Инга, а ты что предложишь? Может, биологию для домашнего использования? – Изменил что-то в расписании замен. – Курсы о собирании грибов? Или о борьбе с садовыми вредителями?

– Здравствуй, Каттнер.
Пусть себе шутит про народный университет. Ему не удастся вывести ее из себя. В принципе, она может остаться. Народный университет заберет здание. На первом этаже уже идут занятия. Но это не для нее. Пусть другие этим занимаются. Хобби из естественных наук никакое. Никто не хочет изучать строение клетки или цикл лимонной кислоты. Куда лучше искать известных предков, толковать движения планет и учить иностранные языки. Делать доклады о Дальнем Востоке и показывать слайды. Это же так здорово – увидеть мир! А ведь мир здесь лес, поле, река, болото. Все это – среда обитания разнообразных видов животных. Многих из них Министерство окружающей среды занесло в Красную книгу. Есть и такие, у которых переписали отдельных особей, так мало их осталось. Время от времени появляются и новые виды, непрошеные гости, нелегальные иммигранты. Енотовидная, собака из Сибири. Всеядна. Не брезгует и падалью. Внешне напоминает енота, забирает норы у барсуков и лисиц. Притащила с собой болезни, вытеснила местные виды из их экологических ниш. Этот вид размножается с невероятной быстротой, потому что оба родителя заботятся о потомстве.

Все вокруг активно размножаются. Кроме представителей ее вида. Вместо этого люди ведут себя так, будто здесь нечего больше ловить, будто будущее ждет их где-нибудь в другом месте, где-то там далеко, на другом берегу Эльбы, за границей, на другом континенте. Все стараются ухватиться за какую-то там действительность, которую здесь они никак не хотят замечать. Как будто в этом городе нет жизни. А жизнь есть везде. Даже в стоялой дождевой воде.

В итоге во всем оказывается виновата погода. Даже в том, что ее дочь осталась жить за океаном. Как она там сказала: « Если привыкнешь к солнцу, то в Центральную Европу уже не вернешься». Центральная Европа. Как это прозвучало. Перемена мест, изменение воздуха. Климат переоценивают. Мы же не туберкулезные больные.

Бегут все. Ничего-то они не понимают. Хочешь узнать мир – начни со своего дома. С родины. Нашей родины. Раскинувшейся от мыса Аркона до горы Фихтельберг. Тоже мне достижение – сбежать. Это не для нее. Она думала об этом. Но давно. И не всерьез. Она осталась. Свободу переоценивают. Мир уже давно открыт, большинство видов описаны. Можно спокойно оставаться дома.

– Хотя нет, Ломарк уедет к дочери в Америку. Будет сидеть на веранде в кресле-качалке и смотреть, как играют внуки. – Каттнер, все еще колдуя над расписанием замен.

Пусть себе забавляется.

По крайней мере, Майнхард и Тиле подвинулись, когда она к ним подсела. Удивительно, как быстро Майнхард освоился. Молодой мужчина с телом женщины. Математик-практикант. Ремень сидит на ладонь выше, чем надо. Неповоротливый краснощекий сангвиник, пушок над верхней губой, намек на бороду Под светлой, до самого ворота застегнутой рубашкой выдаются два острых соска. Интересный случай для андролога. Есть в Майехарде какая-то незаконченность и всегда будет.

Другое дело – Тиле. Лицо узкое, черты резкие, у рта глубокие морщины. Поседевшие волосы зачесаны назад. Несмотря на растрепанную ленинскую бородку, производит ухоженное впечатление. Напоминает аристократа, как многие коммунисты. Все время озабочен. Но твердо намерен встретить крушение своего дома, не теряя самообладания. Обычно Тиле удаляется в каморку, где хранятся географические карты и учебные материалы: он узурпировал ее и превратил в свое бюро. Политбюро. Курит импортные сигариллы и все еще живет ожиданием мировой революции. Постоянно издает какие-то звуки это его перистальтика урчит. Худое тело служит звукоусилителем всех тех забот, что он не в силах переварить.

– Это эпидемия, – Тиле в своем репертуаре. Вечно бурчит что-то себе под нос, в мировоззренческую бородку.

– Что конкретно? – Майнхард не понял.

– Чума нашего времени. – Тиле пристально смотрел на столешницу. Бедный старый чудак. – На семьдесят женщин приходится сто мужчин. – Он поднял глаза. – Понимаешь? Они могут выбирать.

Жена его бросила. Сбежала из страны еще в гэдээровские времена. Но теперь он изображает из себя жертву демографических перемен. Один из тридцати мужчин, которым недосталось женщин. Приговорен к холостяцкому существованию. Питается в основном консервами, никто его не обслуживает. Вынужден самостоятельно запихивать свое грязное белье в стиральную машину.

– Оставшиеся могут стать голубыми, – снова Каттнер. Подсел к ним, ухмыляется. Выглядит немного уставшим от каникул. Волосы подстрижены ежиком; лицо такое, что она никак не может его запомнить. Принялся закатывать рукава рубашки. Показались сильно загорелые предплечья. Каттнер, мастер на все руки, бегун на длинные дистанции, холоднокровное существо. Никто не хотел взваливать на себя эту обузу. А он соизволил. И с годами превратился из преподавателя обществознания, который явился сюда учить их демократии, в альфа-самца. Из временного директора получился жизнерадостный исполнитель, который не дает этой лавочке развалиться, удерживает ее на плаву. Уже пятнадцать лет, как он руководит школой, кажется, ему даже нравится вести ее прямо в пропасть. Он утверждает, что благодаря этому у каждого из них появляется шанс. У него, может, и появляется. Здесь его игровая площадка. У Каттнера всегда есть что-нибудь в загашнике, сразу два запасных плана. Домик, неудачный брак, два неудачных ребенка. Может, даже три, если не врут. Закомплексован, но жизнелюбив. В принципе, не все ли равно, кто прикроет эту лавочку. Последний выключает свет.

– Треть умерла во время чумы, в тысяча пятьсот шестьдесят пятом году. Сегодня мы наблюдаем распространение новой чумы.

Как будто это имеет значение. Но Тиле вечно, как на уроке.

– Тиле, ты мог бы заняться историей региона.

Вредно ему так волноваться. Она погладила его по руке, покрытой пятнами. Кожа мягкая, как у молодого.

– Тридцать процентов. С такой долей можно выборы выиграть. – Майнхард. Пытается сменить тему.

– Да, друзья. – Каттнер потер руки. В очередной раз изготовился к речи. Сразу видно. – Наша школа находится на стадии сокращения. Но наша задача не в том, чтобы управлять финалом. Мы делаем эту школу перспективной.

Все понятно: смерть тоже часть жизни…

– Вымирающие районы – это не новость. И ничего в этом трагического нет. Школы везде закрывают. И на Западе тоже. В Рурской области, например. И в Нижней Саксонии пустует половина школ. Это повсеместное явление. Вы разве не слышали, что сельские жители активно переселяются в город?

Он думает, им нужны его разъяснения.

– У нас, на Востоке, все ее так уж и плохо. Сюда, по крайней мере, еще вкладывают деньги. Новое уличное освещение, автобан…

– Подсчитали, что автобан совершенно не окупается, слишком мало транспорта.

Майнхард, видимо, тоже читает газеты.

– Да, сюда люди, не приезжают, они отсюда уезжают. Дорогу с односторонним движением надо было строить.

Конечная станция – Передняя Померания. Предписанная среда обитания.

– Ужасно все это. – Тиле откашлялся и выпрямился. – Раньше покинуть свой город было наказанием. Изгнание было страшнее всего. – Он поднял глаза. – А. сегодня, в выигрыше оказывается тот, кто уехал.

Каттнер откусил от морковки и отклонился назад.

– Если бы Мартены были немножко поумнее, мы бы выкрутились.

– Мартены?

Какое глупое у Майыхарда выражение лица.

– Как кролики… – Каттнер сунул морковку в кулак. – Но вреда ведь никакого. Три таких семьи – и мы были бы спасены. Нам хватило бы учеников до пенсии. Но нет! Кто окончил гимназию, становится фригидным.

– Вы, наверное, хотите сказать, бесплодным?
Майнхард уже успел подцепить болезнь учителей.

Манию исправления.

– Да все одно.

– Ну, ты уж постарался, чтобы учеников хватало. Только нужно было раньше начинать.

Точно в цель. Каттнер снова наклонился вперед. Приготовился к атаке.

– Послушай, Ломарк. Нас всех проверяли. У нас у всех сидели на уроках. Не только у тебя.

Снова он об этом. Время непрошеных гостей давно прошло, время этих всезнаек, которые сидели в уголке и вели себя тихо, как мышки. Так выразился, покровительственно улыбаясь, последний визитер, этот бородатый Книльх из Ведомства по делам школ. Но эта мышка оказалась крысой: осмелилась раскритиковать ее урок. «Гэспожа Ломарк преподает фронтально»,  – было написано в отчете. А как же иначе, умник ты наш! Устраивать круглые столы, как Шваннеке? Или работу в группах? Дети же сами ничего нормально не сделают. Будут сопли под микроскопом, рассматривать вместо кожицы лука. И оплакивать инфузорию-туфельку, наконец-то выливая вонючий отвар сена в унитаз. Результаты все равно спишут у очередной отличницы.

Ей следует приблизить уроки к действительности, так ей потом сказали. Бред какой-то! Биология и так уже близка к действительности. Учение о жизни, о ее закономерностях и формах проявления, ее распространении во времени и пространстве. Наука, в которой нужно уметь наблюдать, где задействованы все органы чувств. Все как всегда: сначала запрещают убивать животных для опытов на уроках, а потом требуют приблизить уроки к действительности!

Чего они только не запретили. Тоже мне нашли опыты над животными. О каких мучениях они говорят? Животных-то использовали мертвых! Объекты для изучения. Исследовательские цели. Эксперименты. Высидеть оплодотворенное яйцо под инфракрасной лампой. Вскрыть его, чтобы увидеть сердцебиение. Выключить лампу. Что и требовалось доказать. Гладкая шпорцевая лягушка, распознающая беременность. Самки мечут икру в женской моче. Зубной налет в чашке Петри. Подергивание отделенной лягушачьей лапки. Еще влажной. Прикоснуться к мышцам, серебром, и железом… Два металла, благородный и неблагородный, далеко отстоящие друг от друга в гальваническом ряду. Требуемое доказательство. Нервный путь – это проведение раздражения. Электрическая цепь. Превращение химической энергии в электрическую. Природа говорит с нами посредством эксперимента. Так нет же: теперь разрешено взрезать брюхо только дохлым, рыбам. Но селедка очень быстро начинает вонять. А форель дорогая. Хорошо, хоть глаза коров пока не запретили, впрочем, ввиду коровьего бешенства лучше было бы использовать глаза свиней. Она любила этот момент линза падает на расстеленную газету, и буквы в одном из слов увеличиваются. И сразу воцаряется тишина. Дети забывают об отвращении и благоговейно наблюдают за мерцанием сетчатки. Конечно, наглядность важна. Но нельзя же каждый день демонстрировать хватательный рефлекс, дождевых червей, одержимых регенерацией, или слюнявых собак Павлова. Диорам достаточно в музее естествознания. Анатомические препараты в формалине, мерцающие кости и мигающие кнопки. Лучше фронтального урока еще ничего не придумали. У нее хорошие уроки. У нее хорошие ученики. Конечно, некоторые ее боятся. Ее контрольные – как гром среди ясного неба, но об этом все знают и поэтому обычно приходят на урок подготовленными. Что преподавать, по-прежнему решает она сама. Учебная программа напоминает спираль. От простого к сложному. Темы повторяются, все больше усложняясь. Это как тиски, которые постепенно закручиваются. Важен результат. А у нее хорошие результаты. Уровень оценок – выше среднего по региону. Так было всегда. Конечно, ей повезло. Биология и физкультура. У жизни на хвосте. Естественные науки переписывать не нужно. Тут нет места мнениям и размышлениям. Здесь нужно наблюдать и исследовать, определять и объяснять! Гипотеза, индукция, дедукция. Законы природы не имеют национальности. Тиле и Бернбургше пришлось повозиться с новыми датами и именами. Во всяком случае, несколькими границами стало меньше. Но биология – это факты. А урок биологии – это рассказ, основанный на фактах. Она дает надежные знания, они не утрачивают значения при смене политической системы. Мир можно описать и объяснить, только исходя из него самого. А законы, которым он подчиняется, имеют неограниченный срок действия. Здесь демократии не место. Это – настоящая диктатура!

– Майнхард, вы знаете, как отличить детей из семьи Мартенов? – Каттнер наклонился вперед. – У них обгрызенные лица.

Вы только посмотрите, с каким удовольствием он проводит ладонью по щеке.

– Да хватит уже ужастики рассказывать.

Никак не успокоится. А ведь эта история произошла задолго до его появления здесь. Такой вот рассказчик-паразит.

– Они хотели, чтобы у них в доме был сортир, как у остальных. И просто проложили трубу в подвал. Вот и готов домик. Говнодомик. А потом пришли крысы. Сначала в подвал, потом вверх по лестнице, в детскую. А детей там было предостаточно…

Существуют разные стратегии размножения. К -стратеги: инвестируют много времени и сил в небольшое потомство, r -стратеги – мало времени и сил в большое. Расчет прост: качество против количества. Цель – увеличить шансы на выживание. Как на скачках: или ты ставишь все на одного участника, или распределяешь ставки. Даже если у кого-то из мартеновских сорванцов после этой истории, и в самом деле есть ужасные, похожие на родимые пятна шрамы на лице, они тем не менее остались в живых.

– По крайней мере, коллегам из коррекционной школы хватит работы еще на несколько лет.

Каттнер вздохнул. Такой вот у него способ секретами делиться. Угроза и мимикрия.

– Ах, коллеги, помните, какие были времена? Родственные предметы сидели за одним столом…

Теперь, значит, братание. Общественная баня.

– Группками. У окна кудахтали учительницы рисования и немецкого, печальные географы и историки сидели дальше впереди, вонючие физкультурники, благородная фракция математиков и физиков здесь, перед витриной с кубками. – Он показал на трофеи, запнулся.

Вот артист.

– Их не мешало бы почистить, Ломарк.

– Не мешало бы.

Как будто она ему об этом еще в прошлом году не говорила.

– Ну хорошо. А что теперь, посмотрите! Пусто. Осталось всего два стола. Здесь естественные науки, там – гуманитарные. Здесь факты, там – вымысел. Здесь реальность, там – интерпретация.

Барабанная дробь и туш.

– Эта школа не умирает. Она концентрируется на самом важном!

Он стукнул кулаком по столу и наморщил лоб. Недурно. Возможно, даже верит в то, что говорит.

– Но мы слишком мало разговариваем.

Ну, мы же в школе, а не на партийном съезде.

– У нас есть уникальный шанс.

Заканчивать он, видимо, не собирается. Как на еженедельном педсовете, где он с удовольствием затевает дискуссию о принципах сосуществования и выдает это за демократическую переподготовку. Каждому разрешается высказаться. И в итоге все оказываются правы. Мир, дружба, жвачка. Всюду противоречия. А смысла нет нигде.

Правда не по силам никому. Наличие этой единственной, реально существующей действительности никому не по силам. И уж точно не этим мужчинам, которые навсегда остались в школе из страха перед настоящей жизнью. Теперь они распушают перья перед подростками. Импонирующее поведение вечных второгодников. Нужно принимать мир таким, каков он есть. А не таким, каким мы его желаем видеть.

– Я вам обещаю, мы станем конкурентоспособными. Мы сделаем эту школу перспективной. Все вместе. Вместе с учениками. Только нужно больше энтузиазма. И во внеурочное время в том числе. Поэтому я решил раз в неделю выступать с речью. Тренинг по мотивации. Чтобы нас всех сплотить. Речь о будущем. Что вы об этом думаете? Так сказать, призыв. Вам же это знакомо.

Он совсем с ума сошел. Не знает, куда силы девать. Нам еще только лозунгов и классовых целей не хватало. Забота о душах учеников. Утешение и ободрение. Кризис-менеджер собрался проповедовать. Совершить погребальную мессу По полной программе.

– Если ты будешь выступать с речами каждую неделю, то это быстро всем надоест. Перестанет быть чем-то особенным.

Раньше этот прием срабатывал.

– Ломарк, ты права. Раз в месяц. В понедельник. Нет! Лучше в середине недели. В среду! На большой перемене. В первую среду месяца. Так и сделаем.

Кажется, доволен. Ухмыльнулся и указал на портрет в очках.

– А кто такая эта Лизелотта Герман? – нарочито весело.

– Немецкая архифашистка, – сухо, не поднимая глаз, отозвался Тиле. Говорят, так ответила ученица на экзамене, уже больше двадцати лет с тех пор прошло. Не ради провокации. Просто девочка была исключительно глупа. Лучшая шутка Тиле. Каттнер любит ее рассказывать. Странно все-таки, как ему нравятся анекдоты той страны, от порядков которой он приехал их отучать. Втайне сожалеет, что сам не присутствовал при. этом. Раздувается от гордости, если его принимают за местного.

Каттнер коснулся Тиле.

– Товарищ, нам нужно будет еще раз поговорить о твоем политбюро. Так дальше не пойдет.

Тиле ничего не сказал. Каттнер его отпустил. У двери он еще раз обернулся.

– Ну, значит, физкульт-привет! И да здравствует свежий воздух, коллега! – отсалютовал и исчез.

Эта школа – корабль, идущий ко дну. Крутить штурвал уже давно бессмысленно. Все заняты только устройством собственной судьбы. А что еще остается? Только искать смысл в произвольной, но неизбежной последовательности событий. Свадьба, непременное рождение первого ребенка, почти принудительное появление второго. Тиле, как настоящий коммунист, еще и третьего заделал. У коммунистов было по трое детей, у священников – четверо или пятеро, у асоциальных элементов – не меньше шести. Сколько сейчас детей у Мартенов, никто точно не знает. Как-то она спросила об этом одного из мартеновских сорванцов, тогда школьники коррекционной школы еще ездили в город на автобусе вместе со всеми. Он пообещал узнать дома. При следующей встрече ребенок пересчитал своих братьев и сестер по пальцам. Ему понадобилось три руки. Их было тринадцать. Во всяком случае, тогда. Вместе с младенцами обеих старших сестер даже пятнадцать. Как органных труб. Тринадцать. Больше, чем учеников в ее новом классе.
У нее самой – только один ребенок, один-единственный. И так далеко, что уже и не в счет. Видимо, она К -стратег. При таком уровне рождаемости опасность истребления очень велика. Какой толк от ребенка, если он на другом конце света? Разница во времени больше девяти часов, больше, чем полдня. Один всегда опережает другого. Ей никак не удается запомнить, кто кого. Ни минуты нельзя прожить вместе. Если у Мартенов один ребенок погибнет, останется еще много в запасе. Но если у тебя один-единственный ребенок, это все или ничего.
В ее комнатке в спортзале ничего не изменилось, все так же, как до каникул. На столе – сигнальный свисток и секундомер. Занавески задернуты. Приятный приглушенный свет.

Внезапно навалилась усталость. Надо присесть. Ненадолго. Прислонить голову к стене. В зеркале над умывальником отражается макушка. Лоб. Морщины. Кореи волос. Седина, уже больше двадцати лет. Пару минут передохнуть. Синий с серым спортивный костюм лежит на коленях. Голые ноги, бледная кожа, как будто не было лета. Ладони на бедрах, бедра прохладные. Тепло волнами поднимается вверх. К голове. В глазах рябит. Пот. Прилив, как из учебника. Только вот в учебниках об этом не пишут. Ученикам об этом не рассказывают. О втором превращении тела, об этом незаметно подкрадывающемся разрушении, говорить не принято. Родовые пути утрачивают эластичность. Менструация прекращается. Влагалище становится сухим. Тело – дряблым. Всех интересует только цветение. Осень. Боже мой. Да, это осень. Шелест листвы. Второй весне не бывать. Откуда ей взяться? Смешно. Собрать урожай. Вытянуть снасти. Справить праздник урожая. Ожидание пенсии. Вечер жизни. Горные вершины спят во тьме ночной. Но с чего вдруг эта усталость? Может, это погода так действует? Или из-за первого учебного дня?

Прошлой ночью она проснулась. Должно быть, не было и четырех. Совсем темно. Ветерок коснулся щеки. Раз. Еще раз. Пульс тут же подскочил до ста восьмидесяти. Кто-то вспорхнул. Большая бабочка? Бражник сиреневый? Но для него вообще-то уже поздно. Потом тишина. Наверное, бабочка села. А может, уже улетела. Она ощупью поискала выключатель ночника. Когда свет наконец зажегся, животное в панике заметалось по комнате. Накручивая большие петли. Воображаемые восьмерки. В трех ладонях от потолка. Звук трепещущих крыльев, как в замке ужасов. Летучая мышь! Молодой нетопырь-карлик. Заблудился. Система эхолокации отказала, безошибочное чутье не сработало, и мышь потеряла ориентацию. Пасть была открыта, она кричала. Но криков не было слышно.

Ее интеллекта, видимо, достало, чтобы, влетев в комнату сквозь приоткрытое окно, понять, что это не щель в сарае, не дупло дерева и не отверстие в каменной стене трансформаторной будки, но не хватило, чтобы снова выбраться наружу. Должно быть, она покинула колонию, они сейчас, в конце лета, как раз распадаются. И теперь, как и остальные, оказалась предоставлена самой себе. И искала новое пристанище.

Инга погасила свет и, стараясь не шуметь, спустилась в подвал. На всякий случай накрыла голову одеялом. Хорошо, что сон у Вольфганга крепкий. А то бы он ее испугался. Призрак на прогулке. Его храп был слышен даже внизу, у полки с банками.

А потом все произошло очень быстро. Видимо, зверек почувствовал, что в ней его спасение. Сначала он ускользал, но затем, когда она в очередной раз попыталась накрыть его банкой, покорился, дрожа от ужаса. Некоторое время он еще вздрагивал, потом сложил крылья и замер. Как мертвый. Набитое чучело. Очень хрупкое. Плотный коричневый мех. Маленькие кривые коготки. Кожаные кончики крыльев. Тонкая летательная перепонка. Красные выпирающие суставы. Черные загогулины длинных больших пальцев. Плоская голова. Влажное блестящее рыльце. Крошечные зубки вампира. Перекошенный рот, как у новорожденного младенца. Жесткие напуганные глазки. Сколько в них страха. Летучие мыши к людям ближе, чем к мышам. Тот же набор суставов: плечо, лучевая кость, локтевая кость, запястье. Такой же хрящ в воронкообразных ушах. К тому же анатомически идентичные половые органы. Пара сосков на груди. Свободно свисающий пенис. Один-два детеныша в год. И при рождении, они тоже почти голые.

Она подумала, может, использовать летучую мышь на уроке? Сразу показать новому классу типичного гемерофила? Самого маленького из всех млекопитающих. Но потом ей захотелось избавиться от него как можно скорее. Она открыла окно. Потом приподняла банку. Зверек медленно выполз, начал падать, потом собрался, расправил крылья и исчез в темноте, в той стороне, где гараж. Она быстро закрыла окно и снова легла. Заснуть ей удалось, только когда рассвело.

В коридоре уже кудахтали девочки. Пора. Она собралась с силами, оделась и вышла. Отправила их на школьный двор строиться.

– Смирно!

Линия шла волнами.

– Грудь вперед, зад втянуть!

Двум девочкам нужно поменяться местами, вот теперь все в порядке, все стоят как надо, по росту. Главное – держать все под контролем.

– Физкульт-привет! Три круга для разогрева – и не срезать! Вы знаете, я все вижу.

Как хорошо побыть на улице.

– Вперед, вперед.

Девочки побежали, поволокли свои молодые, но уже обессиленные тела по двору в сторону городской стены и исчезли за главным зданием.
Трудно поверить, что именно эти девочки победили в эволюционной борьбе. Отбор и вправду слеп. Она старше этих рохлей больше чем в три раза, а физическая форма у нее намного лучше. Она их с легкостью обгонит. У них же мышцы нетренированные. Неуклюжая моторика. Колыхающиеся жировые отложения. С такими участниками соревнований не выиграть. Хотя теперь никто больше и не приходит, чтобы забрать ту или иную лошадку из конюшни Инги Ломарк. Раньше было иначе. Доска почета все еще висела при входе в спортзал. На этом настояла она сама. Чтобы все видели, что такое рекорды. Пожелтевшие цифры. Спортивные праздники в прежние времена. Среди беговых туфель, привезенных контрабандой из-за границы, изредка встречались шиповки. Только что размеченные белые линии на красном гаревом покрытии. Голоса из громкоговорителей. На старт. В стартовые колодки. Внимание. Мускулы напряжены. Выстрел. Старт – это всё. Золото, серебро, бронза. Блестящие картонные кружочки на красных лентах. Дома у нее таких медалей полно. Ящик стола забит до отказа. Мускулистые детские тела, устремляющиеся к финишной черте и падающие, спотыкаясь, за линией, как показывали по телевидению. Тогда ее ученики побеждали на окружной спартакиаде, а один – даже на областной. Она всегда могла точно распознать, кто на что годится. Даже и без всех этих спортивных премудростей. Прыгуны с шестом и гимнасты должны быть маленькими, баскетболисты, напротив, очень рослыми, а приличным пловцом мог стать только тот, у кого длинные руки и огромные ступни. Это все понятно. Но она, помимо того, сразу видела, кто готов подчинить все свои интересы строгому плану тренировок. Кто обладает достаточным смирением и дисциплиной, чтобы когда-нибудь в будущем выиграть соревнования. Ведь к этому, быть может, придется идти долгие годы. Нужно увидеть неявные склонности и направить их в нужное русло. Превратить талантливого ребенка в победителя. Сегодня уже можно считать достижением, если отучишь девочек пропускать занятия из-за менструации. Удивительно, что сегодня еще проводят чемпионаты мира, ведь так много талантов остаются нераспознанными. Но ценится только результат, а не потенциал…

Первые девочки, с разрумянившимися лицами, уже появились на школьном дворе. Начался дождь, робкий и беззвучный. Тут же протесты, недовольные мины. Не вступать в дискуссию. Коротко напомнить о благе закаливания. Разбег и прыжок в сырой песок. Грации пожаловались на листочки на короткой дорожке для разбега. Как будто за олимпийское золото борются. А потом, когда дорожку очистили, неохотно затрусили, не прилагая совершенно никаких усилий. Плюхаются в песок, как мокрые мешки. Так вот, значит, какое оно – будущее. От фитнес-мании не осталось и следа. И это матери будущих поколений. По крайней мере, теоретически. Только потому, что у них. еще вся жизнь впереди, они все пускают на самотек.

До осенних каникул еще восемь недель. Инга несколько раз повернула ключ в замке зажигания. Послышался сиплый хрип. Она вышла, открыла капот, но ничего такого не обнаружила. Вольфганг все равно считает, что ей нужна новая машина. Не нужна ей машина. Это, наверное, аккумулятор. Такое уже пару раз случалось. И это в первый день. Ну ладно. Значит, на автобусе. Она оставила автомобиль и пошла к остановке. В расписании движения – три строки. В обед. После обеда. Вечером. В час, в четыре и в шесть. И все. До отправления часового автобуса еще есть время.

Она направилась по тропинке, ведущей через лужайку позади здания спортзала к валу, и пошла по каштановой аллее вдоль обвалившейся крепостной стены. Разрушающиеся кирпичи влажно поблескивали, ветер трепал листья на мокрой земле, и они тянули свои перистые пальцы вверх. В лужах плавали колючие лопнувшие плоды. Испарение и осадки. Естественный круговорот. Вода на пути к морю.

Трудно понять, в каких домах на Рингштрассе еще живут люди. Жилье с видом на зеленые насаждения, на вал. И на городской ров – безымянную, вонючую канаву. Пропуски в ряду домов. Исписанные постройки эпохи грюндерства, рядом дома с наполовину оштукатуренными фасадами. Оконные проемы заколочены фанерой. Контур снесенного здания на брандмауэре. Ветвящиеся трещины. Стены все в лозунгах: «Богатство для всех». «Бундесам, в харю». «Иностранцы вон».

Только ворота, осколок готической древности, все еще сопротивляются упадку. Но они ведь пережили даже Тридцати летнюю войну. Хотя то, что происходит сейчас, – это не война. Это уже капитуляция. На Хоэштрассе ей встретилась женщина. Старше нее. Живот как шар. Восковое лицо. Желтые, словно прокуренные волосы, завязаны в узел. Под мышкой – большой квадратный конверт с рентгеновскими снимками. Женщина из тех, кто меняет нижнее белье только потому, что боится попасть в больницу. Вдруг что. Всякое может случиться. В ее-то возрасте. Смотрит пристально, почти требовательно. Только не поддаваться. Никакого сочувствия. Смотреть, как малый подорлик. Ломарк не стала бы здороваться, даже если бы они были последними людьми на Земле. Какое ей дело до чужих проблем? Пусть старуха удовлетворяет свою потребность в близости с кем-нибудь другим.

На Марктплац перед ратушей, как обычно, толкутся любители алкоголя. Надо ведь и последние остатки мозгов пропить. Один зашел на газон и мочится под куст. Старый детский трюк: я никого не вижу, значит, и меня никто не видит. Зона видимости сокращается до пределов дальнобойности струи. Свободно свисающий пенис. Примат приматов. Все-таки впечатляет, с какой концентрацией и спокойствием он делает свои дела. Бесстыдная невозмутимость. Свободен, как животное. Увеличение полового органа в качестве компенсации за утрату хвоста. Мужчины, наверняка, жалеют, что не могут вылизывать свой пенис, как собаки. Зато они могут подержаться за него руками. Всю жизнь вдвоем. Разность полов. Отсутствие второй Х -хромосомы. Компенсировать такое невозможно. Ничуть не стесняясь, он неторопливо застегнул штаны и побрел обратно к своей бутылке. Пока еще не хронический алкоголик. Скорее, периодически уходит в запой. Надежда умирает последней.

Больше никакого движения, городок или, вернее, то, что от него осталось, погрузилось в полуденный сон. Город казался почти нереальным, как все места, покинутые людьми… В прежние времена любили стращать перенаселением. С тех пор людей на этой планете стало на пару миллиардов больше. Вот только здесь этого не чувствуется.

Как и в том городе-призраке в пустыне Мохаве в Калифорнии, где они были на экскурсии. Жаркий летний день, палящее солнце. Они даже заплатили за вход. В тот единственный раз, когда она и Вольфганг ездили за океан навестить дочь. Уж лет десять как. Тогда все еще были уверены, что Клаудия скоро вернется, что ей нужно только учебу закончить, и она хочет показать родителям, где жила последний год. Они и правда в это верили. Они все.

У ворот – табличка с указанием числа жителей. От основания города до финала. От нескольких сотен до нуля. В крошечном музее эмалированную раковину выставили с такой помпой, будто нашли ее в карьере Мессель. Буклет на смешном немецком с биографиями тех, кто когда-то населял этот город. Едва понятные фрагменты предложений. Европейцы пришли сюда колоннами, на телегах. Или по одиночке. Покинули родину в надежде добыть пару самородков драгоценного металла. Тяжелая работа в штольнях, где другим уже удалось найти золото, серебро, медь или буру. Покидать естественную среду обитания крайне опасно. А человек не побоялся даже пустыни! Его степень приспособляемости впечатляет. Он может выжить практически везде. И прямо-таки с болезненной настойчивостью доказывает это снова и снова. Кичится своей экологической пластичностью. Муравьям понадобились тысячи видов, чтобы заселить весь мир, человеку удалось сделать это, имея всего лишь дюжину разновидностей.

Немного в стороне стояла школа. Фахверковое строение, которое после пожара по непонятным, причинам. восстановили, в половинную величину. Внутри оно напоминало кукольный домик, только слишком большой. Над доской – карта мира. В центре – Америка. Евразию поделили на две части и оттеснили к краям. Половина – слева, половина – справа. Огромная Гренландия. Белое пространство, размером с Африку. На стенах – длинные списки правил поведения для учительниц. Не курить. Не есть мороженого. Надевать минимум две нижних юбки. Выйдя из домика, она увидела агрегаты аварийного электропитания, которые обеспечивали электричеством эти декорации в пустыне. Множество сувенирных лавок и магазинчиков драгоценных камней. И хотя деревянные колышки, к которым привязывали лошадей, все еще были на месте, хотя позади города-призрака в каменистую пустыню вгрызались шахты старых серебряных рудников, похожие на мышиные норы, она при всем желании не могла себе представить, что здесь и в самом деле когда-то жили люди, чьи останки теперь покоились под каменистыми холмиками кладбища. Все это казалось муляжом, декорацией деревни, посреди, пыльной каменной пустыни, обрамленной горами. А она еще и за вход заплатила. Нет, история точно не для нее. А естественная история там большой роли не играла. Возможно, пустыня и небезынтересна с геологической точки зрения и важна как среда обитания горстки животных и растений. Но полное отсутствие хлорофилла напрочь сбивало с толку.

Вот и этому городу уже больше не оправиться от колебаний популяции. И никому не придет в голову платить за экскурсию по нему. Город в хинтерланде Передней Померании, который только тем и знаменит, что здесь располагается администрация округа. На речушке – пристань для вывоза металлолома и. сыпучих грузов, еще есть фабрика по производству сахара и музей. На Марктплац теперь парковка. Несколько улиц, застроенных историческими, зданиями. Церковь без колокольни – огромный рудимент кирпичной готики. В центре полно новостроек, панельки семидесятых годов в самом простом исполнении, никакой керамической плитки или гравийного заполнителя в бетоне. Сначала в них сделали капитальный ремонт. Теперь они стоят по большей части пустыми. Новый автобан – практически у двери, всего в получасе езды. Через тридцать километров – резкий поворот на запад. Но по крайней мере, здесь есть растительность. Батальон анютиных глазок перед торговым пассажем. Фиалковая пехота, которую для украшения города высаживают безработные в рамках программы трудотерапии. Плющ обыкновенный, цепляющийся за балконы навороченных фасадов новостроек. И множество растений, проложивших себе дорогу в это поселение без помощи человека. Почти незаметные глазу, они тем не менее прекрасно себя чувствуют. Мятлик однолетний заполняет своими плоскими корнями каждый квадратный сантиметр незастроенного пространства. Льнянка полевая добралась сюда, на Марктплац в центре города с окраин полей. Сквозь щели мостовой пробивается горец птичий. Не говоря уже об одуванчике лекарственном, он – повсюду, маркирует каждый уголок своей избыточной потенцией. Все буйно разрастается. Белые войлочные листья полыни обыкновенной. Ковер из звездчатки. Неистребимая марь. Удивительное богатство видов. Больше всего растительности на Штайнштрассе, где руины соседствуют со старыми опустевшими домами. Здания на разных стадиях упадка. Стоп. Ведь Бернбург раньше где-то здесь жила? Звонок вырван, надписи на табличках не разобрать. Дверь открыта. Из подвала тянет холодом. Во дворе даже цветет бессмертник. Вытянувшийся высоко вверх тысячелистник на груде строительного мусора. Фальшивые колосья ячменя заячьего с длинными остями… Сорняки бессмертны.

Тут выживает лишь то, что буйно разрастается. Вдали от ухоженных клумб, лелеемых садиков и других вторичных биотопов, созданных кропотливым трудом. Ромашка пахучая, устойчивая к воздействиям мшанка, коварный пырей, трогательная пастушья сумка. Упрямые сорняки, настырный рост. Такое размножение гарантирует сохранение вида. Здесь не будут иметь успеха сложные мероприятия по опылению. Здесь все происходит быстро. Сорняки успевают размножиться до того, как вредные вещества сумеют им навредить. Клейкие семена толстолистного подорожника цепляются за каждую подошву. Щитовник извергает свои крошечные споры. Одуванчик отправляет в полет парашюты. Уносимые ветром семена. Пастушья сумка в случае необходимости может даже самоопыляться. Однако смена местоположения самих растений не предусмотрена. Они вынуждены оставаться здесь, выбора у них нет. И они выживают, как умеют. Заселяют освободившиеся пространства, занимают свободные промежутки, прорастают в расщелинах тротуаров, в трещинах стен, укореняются в грязи мусорных куч, зарываются в развалины старых, зданий. Глина, цемент, строительный раствор – им все нипочем. Даже наоборот. Самая сухая почва с высоким содержанием извести – достаточно питательна для закаленных бойцов зеленого фронта.

Кормофиты просто недооценивают. В институте ее вся эта зелень тоже не слишком интересовала. Покорные работники фабрики по производству фотосинтеза. Бесконечные упражнения по определению вида. Всегда приходилось считать. Сколько у них листьев, сколько тычинок. Споровые и хвощевые, плауновидные и папоротники, голосеменные и покрытосеменные, двудольные и однодольные. Бобовоцветные и крестоцветные, губоцветные и сложноцветные. Очередное листорасположение, супротивное, мутовчатое. Плод. Кормовые, лекарственные, декоративные. Отдельные органы для фотосинтеза. Подпитка большого кругооборота, мотор обмена веществ. Растения превращают бедные энергией вещества в богатые энергией. У животных все наоборот. Мы просто не автотрофные. В каждом маленьком листочке, в каждом крошечном хлоропласте ежедневно случается чудо, благодаря которому мы все существуем. Эпидерма, кутикула, палисадная паренхима. Если бы мы были зелеными, нам не нужно было бы есть, ходить в магазин, работать. Вообще ничего не нужно было бы делать. Достаточно было бы немного полежать на солнце, попить воды, поглотить углекислый газ, и все, действительно все было бы улажено. Вот если бы иметь под кожей хлоропласта. Как было бы чудесно!
Немая, терпеливая вегетация. Мое почтение. Растения не умеют разговаривать, но могут общаться; у них нет нервной системы, но они могут ощущать боль. Предполагают, что они даже испытывают чувства. Хотя это-то как раз вряд ли можно считать прогрессом. Возможно, они и превосходят нас лишь потому, что умеют обходиться без чувств. У некоторых растений генов больше, чем у человека. Это ведь одна из самых перспективных стратегий захвата власти. Надо, чтобы тебя недооценивали. Тогда потом, в нужный момент, можно будет нанести удар. Очевидно, что растения сидят в засаде. Во рвах, садах и казармах теплиц ждут подходящего момента для наступления. Совсем скоро они всё отвоюют назад. Вернут себе когда-то отнятые у них территории с помощью щупалец, производящих кислород, поборются с погодными условиями, взломают корнями асфальт и бетон. Погребут под сплошным, травянистым, ковром, остатки ушедшей цивилизации. Возврат территории прежним владельцам – это только вопрос времени.

Заросли жадной до азота крапивы с удовольствием, подкрепляются каменистой почвой, одревесневшие побеги ломоноса постепенно образовывают непроходимые заросли. Земля покрывается папоротниками. С растопыренными листьями. Частью свежими, частью сгнившими. Грибы, лишайники и мхи прекрасно существуют даже на асфальте. Вечная жизнь. Покрывало молчания. Повсюду – семена будущей природы, будущего ландшафта, будущего леса. Кто тут говорит об озеленении? О трудоемком процессе лесонасаждения? Нет, здесь действует более могучая сила! Не не остановить никому. Уже через пару столетий здесь будет приличный смешанный лес. А из всех зданий останется в лучшем случае церковь, полая коробка, кирпичный остов, развалины в лесу, как на картине. Великолепно. Нужно перестать мерить все жалкими человеческими мерками. Что такое время? Чума, Тридцатилетняя война, антропогенез, первый огонь в пещерах гоминидов. Все это было лишь мгновение назад. Человек – это временное явление, сгусток протеина. Несомненно, нужно признать, что это удивительное животное на некоторое время, стало властителем планеты. Но в один прекрасный момент человек снова исчезнет, как это случилось с другими удивительными существами до него. Черви, грибы и микробы довершат его исчезновение. Или он будет погребен под толстым слоем осадочных пород. Забавное ископаемое. Которое никто никогда не откопает. А вот растения останутся. Они появились раньше нас, и они нас переживут. Пока здесь еще город, хоть и исчезающий, промышленное производство давно прекратилось. Но настоящие продуценты уже приступили к работе. Нет, не упадок грозит этому городу, а тотальное одичание. Зарастание, присоединение, мирная, революция. Цветущие ландшафты.

Автобус скоро должен был подойти. На остановке уже толпились школьники. Были там. и ученики ее класса: Кевин, Пауль, толстяк и две грации с «Камчатки». Нацелились на жертвенное животное Эллен. Здесь действовало кулачное право. Пусть Эллен не удивляется, сама напросилась, нечего так беспомощно смотреть. Для издевательств всегда нужны двое. Она уже слышала вопли: «Госпожа Ломарк! Госпожа Ломарк!» Но взывать к ней было бесполезно. Каждый делает себя жертвой сам. Чтобы появилось чувство сострадания, должно пройти шесть минут, а так долго Ломарк ждать не собиралась. Кроме того, она принципиально не разговаривала с учениками вне уроков. В обед их пути расходились. Здесь уже был не ее участок.

Несколько поодаль стояла Эрика, рюкзак поставила между ног, правая нога согнута в колене, одно плечо выше другого, лицо асимметрично, как лист вяза. Сбоку ее даже можно принять за мальчика. Тонкая темно-синяя мятая ветровка. Из белых манжет выглядывают хрупкие запястья. Кисть левой руки сжата в кулак. Перекатывает плоды каштанов. Невозмутимо рассматривает что-то на другой, стороне улице. Но мемориальную доску над входной дверью отсюда не прочитать. Да, впрочем, не важно. Энергичный подбородок. На щеке что-то белое. Родимое пятно? Откуда? Родовая травма. Соскользнувшие щипцы. Плохо заживший шрам. Какое ей до этого дело? Она могла бы быть ее дочерью. Глупости. Внучкой. Откуда эта бредовая мысль? Как это у Каттнера получилось? Сколько комплиментов ему понадобилось? Как ему удалось уломать девочку? Она и в самом деле могла бы быть ее внучкой. В конце концов, у нее же есть дочь. Порой она даже забывала, что у нее есть ребенок. Что, ради всего святого, Клаудия там забыла? Ей этого никогда не понять. Сначала речь шла только об учебе, потом о путешествиях, затем о мужчине и, наконец, о работе. Сначала исчез мужчина, потом работа, а с годами и все остальные причины. Клаудия уже давно не отвечала на расспросы матери. И в какой-то момент Инга Ломарк перестала спрашивать, чтобы редкие телефонные разговоры не стали еще более редкими. Время от времени приходило электронное письмо. Короткая весточка. Приветы. Никаких новостей. И уж конечно, никаких ответов. Шансы обзавестись внуками невелики. Клаудии – тридцать пять. Овуляция в этом возрасте уже нерегулярна.

Тем временем школьники окружили Эллен. Кевин – предводитель стаи. Толстяк широко ухмыляется, рад поучаствовать. Они немного потолкали ее туда-сюда, отобрали у нее ободок для волос. Вообще-то они уже переросли такие детские шалости. Все это от скуки. Она настолько глупа, что повелась и теперь бегает за ними. Ободок падает в грязь. Эллен наклоняется за ним. Кевин толкает ее. Где же автобус? Если это не закончится, ей придется вмешаться. Эллен захныкала, закрыла глаза и закинула голову назад. Рефлекс жерлянки. Но у человека нет механизма торможения агрессии.

Какая у Эрики необычная форма ушей. Закругление какое-то угловатое. Ярко выраженный хрящ. Странно. Белый пушок на сильной мочке.

Эрика повернула голову и посмотрела на нее. Почти негодующе. А этой что не нравится? Чего ей нужно? Колючий взгляд. Выражение превосходства. Почему она смотрит так неприлично долго?

Наконец пришел автобус. Все стали протискиваться ко входу. Эрика выкинула каштаны и невозмутимо вошла. Что она о себе воображает? Инга Ломарк постаралась войти последней.

Несколько минут спустя они покинули центр города и поехали по окраинам… Мимо территорий брошенных промышленных предприятий, гаражей с плоскими крышами, дачных участков и больших парковок у торговых, центров. Вскоре они выехали на шоссе, ведущее в хинтерланд. Надпись на большом щите у дороги гласила: «Здесь не место умирать». Но деревянные кресты и грязные мягкие игрушки в кювете говорили об обратном.

Справа – неудавшаяся попытка переделать старый железнодорожный вагон в американское бистро. На левой стороне – старый деревенский двор, там теперь ведут хозяйство приезжие. Горожане просто неисправимы. Не хотят понять, что эта местность держится на плаву лишь благодаря их импортированному энтузиазму, их восхищению строптивыми просторами и неоштукатуренными домами и даже неразговорчивостью местных жителей. В течение нескольких лет они вовсю стараются, постоянно жалуются, что у них нет чувства принадлежности к этой местности, а потом в какой-то момент до них доходит, что у них нет этого чувства, потому что здесь больше нет никакой принадлежности и никакого единства. Их не купить даже за экологически чистое молоко и культурные центры. Здесь не место умирать. Но и не место жить. Каждый занят своими проблемами. Аппарат искусственной вентиляции легких следует отключить. Прогресс медицины. А пациент-то хочет, чтобы в нем искусственно поддерживали жизнь? Так было с ее матерью, после того как ей удалили матку вместе с яичниками. Профилактически. Но о профилактике в ее случае говорить было уже поздно. Звуки, как в комнатном фонтане. Бурлящие аппараты. Писк мониторов. Каждые четверть часа измеряли пульс. Дерьмо стекало прямо в мешок. Удобно. Поглаживание рук, как на телеэкране. Но нужно же было что-то делать. Может, ей тоже подписать такую бумагу, такое волеизъявление? Как же это называется? Автобус свернул с главной улицы, нужно было сделать крюк – заехать в три деревни. Жемчужины, нанизанные на выложенную плитами, дорогу. Что угодно, только не украшения. Встречные машины вынуждены съезжать на обочину. Точно: последнее распоряжение пациента. Надо написать. Давно уже пора. Всякое может случиться. В ее-то возрасте. Ни в чем нельзя быть уверенным. Уверенным нельзя быть ни в чем.

У Эрики такая необычная впадинка на шее между покатыми плечами. Растрепанные волосы. Завитки над опущенным капюшоном. Кости под светлой кожей. На коже – вязь теней от листвы: нежные полосы сменяются муаровыми завитками. Вот она поднялась. Почему она встала? Все правильно, остановка. Последнее из трех селений, несколько домов у опушки леса. Во всяком случае, во всех живут. По крайней мере, на первый взгляд. Куры за дощатым забором. Осторожно, злая собака. Интересно, который дом ее? У нее есть братья и сестры? Она родом отсюда? Сошла только Эрика. Медленно побрела вниз по улице. Рюкзак висит на одном плече. Нарушение осанки гарантировано. А автобус уже поехал дальше. Повернул. Эрика исчезла из поля зрения.

По стеклу ползала молодая саранча, растопырив блестящие зеленые крылья. Туда-сюда, в поисках, выхода.

Инга уже много лет не ездила на школьном автобусе. Отсюда сверху все выглядело иначе, казалось почти красивым. Липы в аллее склоняются от обочин с потрескавшимся асфальтом к середине улицы. Поля под паром и кротовые норы. Рвы и проложенные в них трубы. Кроны деревьев, полные гнезд омелы.

На влажных лугах – серые березы, не пережившие последнего половодья. Дырявая сетка-рабица перед опустевшими стойлами и. сараями, из гофрированной стали. Железнодорожный переезд без шлагбаума, новое железнодорожное полотно для. старых рельсов. На черной развороченной земле одного из пастбищ – коровы голштинской породы. Вдали блестят силосные башни. Несколько чаек расселись на пашне, перепутав ее с морем. Время от времени через поля идет гудронированная дорожка к одному из дальних дворов. Лужи в глубоких тракторных колеях, горы автомобильных шин, старые ямы для навозной жижи, заброшенные мусорохранилища. Неприбранный ландшафт, обрабатываемый техникой, мозаика монокультур. Рыхление почвы. Регулирование водного режима. Внесение удобрений. Кормовые растения и сельскохозяйственные животные. Животноводство и растениеводство. Предписанное обобществление организмов с целью повышения производительности. Природы больше нет. Ландшафт давно окультурен. Долговязые тополя на деревенской спортплощадке. Пруд, обсаженный самшитом. Булыжная мостовая. Добро пожаловать домой. Автобус остановился.

На остановке, как всегда, несколько подростков, убивают время. Хамство, курение, алкоголь. Неудивительно, что в Дарвиновку никто из них не попал. Не попал к ней на занятия. Асфальт весь заплеван. У мальчиков в этом возрасте, очевидно, особое отношение к своей слюне. Это ведь тоже телесный сок.

В универсаме с недавних пор расположилась фирма по организации переездов. «По всей Германии!» Буквы были приклеены к стеклу витрины. С восклицательным знаком. На парковке – ярко-желтые грузовики, огромные, в каждый поместится весь домашний скарб. Жизнь в грузовике. Сегодня можно без проблем забрать с собой все. Только вот куда? Она останется здесь.

За сеткой-рабицей располагался участок, на котором раньше стоял деревенский дом и сарай, сгоревший ровно через год после того, как врач-дерматолог из Зауэрданда изрядно потратился, на капитальный ремонт. На спортплощадке – небольшая сцена для проведения праздников и вручения наград. Красные знамена. Аромат сирени. Боквурст и пиво. Бургомистерша обращается к народу. Из-за грамоты видна ее огромная грудь. Крепкое рукопожатие. При таком бюсте объятия были все равно невозможны. Сильный молодняк. Детей куры не клюют. Футбольный матч, вечер, проведенный вместе с бригадой. Ордена для взрослых, значки для детей. Ударники труда. Золотой номер дома на только что побеленном известью фасаде. Все на улицу, праздновать Первомай! Одну зиму Клаудия дружила с дочерью бургомистерши, бледной, тихой девочкой. Пока не раздробила ей пястную кость осколком льда, когда они строили иглу. Клаудия рассказывала, что в спальне у них висят сплошь фотографии женщин с большой грудью. Удивительно, что она ей вообще об этом рассказала! Муж бургомистерши работал водителем на зернохранилище. Настоящий амбал. Бургомистерша заявилась сразу с рентгеновским снимком. Хотя там была всего лишь трещина. Такое с детьми случается. Они тогда еще жили в новостройке. Две с половиной комнаты с печным, отоплением. А вот оттуда, из будки, рядом с маленькой сценой, давали, сирену. Раз в неделю, сразу после дневного сна. И все каждый раз пугались, хотя вроде бы должны, были уже привыкнуть. Протяжные завывания. Каждую субботу в двенадцать. Каждый раз ощущение ужаса и нехорошее чувство, что царит мир. Потому что мир не был чем-то само собой разумеющимся. Ввиду угрозы войны, о которой постоянно напоминали. А потом оказывалось, что это опять учебная тревога. На всякий пожарный. А ты разве не за мир? В девяностые будку убрали. И вместе с ней исчезло ощущение собственного присутствия здесь и сейчас. Ощущение, что ты живой. Что прошла еще неделя.

Деревня разделилась. Оставшиеся местные заняли центр, приезжие селились по краям… Там. стоит и их. дом. Вряд ли он заслуживает этого наименования. Денег хватило только на картонную коробку, которую с помощью бульдозера и трактора за пару дней собрали из отдельных частей. Странно: сначала всю жизнь ждешь, когда проведут телефон. А потом за три дня получаешь дом. Стены тонкие. Когда спускаешься по лестнице, шаги отдаются даже в подвале. Но во всяком случае, отсюда открывается прекрасный вид на поле. Фасад увит плющом. Убежище для колонии воробьев. Стоит только хлопнуть в ладоши, и они стремительно вылетают.

Кто-то окликнул?

Ну конечно же, Ганс. Он всегда чует гостей. А для него гость – каждый, кто проходит мимо забора. Он как раз вышел из теплицы, которую смастерил из выброшенных оконных рам. В руках – ветка помидоров. Шаркающая походка. Нечем заняться, как всегда.

– Машина сломалась?

Догадливый ты наш.

– Да. Аккумулятор.

Он махнул рукой:

– Понятно. У меня тоже так было. Но там были еще проблемы. Сказали, ремонту не подлежит. Хотя там ничего такого ужасного не было. Скоты. Просто сказали, ремонту не подлежит. И все. А ведь это был особенный автомобиль, настоящая драгоценность.

На убранном поле за его огородом – тюки соломы. Провисшие провода на фоне широкого неба. Последний раз Ганс рассказывал эту историю про машину, когда насмерть разбился сын Тиле. Семнадцати лет. У него не было прав. Несся двести километров в час.

Ни одной матери такого не пожелаешь. Но мальчишка был совершенно беспутным.

Она знала все истории Ганса. Но это не важно. Раз в день поговорить с ним, значит, сделать доброе дело. Так у него появляется чувство, что он еще существует. И его не задевает, что она остановилась с ним поболтать лишь потому, что он несчастный чудак. Имидж несчастного чудака – это его козырь. И он пускает его в ход при любой возможности. А сейчас как раз представился случай, это – кульминация его дня.

– А ты знаешь, что дикие пчелы работают больше, чем одомашненные? Потому что они живут не семьями, а по одному. Или свободными сообществами.

Что он хочет этим сказать?

– Но пчелы вымирают. Тебе не нужно объяснять, что это значит. После гибели пчел люди смогут прожить всего четыре года.

Вечно этот взгляд, как у участника вселенского заговора.

– Откуда ты это взял?

Он наклонил голову:

– Я читаю газеты. Я слушаю радио. Как бы то ни было, я не опускаюсь.

Как будто это достижение. Хотя это и вправду достижение. Должно быть, приходится прилагать невероятные усилия. Чтобы продолжать жить, когда нечем заняться. Бессмысленное существование. Паразитирование. Такое возможно только в мире людей.

– Я воспринимаю мир через мембрану СМИ. – Он приложил, руку к уху и прислушался. У окна его гостиной висели два уличных термометра. На всякий случай. Так он мог контролировать хотя бы температуру. Вечерами, он ходил гулять по полю со своей кошкой тигрового окраса. Иногда он говорил: «Элизабет и я…» Элизабет и он.

Он был женат на украинке, которой уже давно и след простыл. Получил от нее за этот брак деньги, которые давно потратил. Он никогда не рассказывал о ней. А может, даже и не вспоминал. Однажды в сильном подпитии он промаршировал по деревне с резиновой куклой в руках. Детей у него нет. Животные сходятся, по крайней мере, на период спаривания. Временные сообщества по выведению потомства. Он просчитался, потерял деньги на спекуляциях. Он просчитывается постоянно. Но не может остановиться. Да и с какой стати? А ты разве не хочешь инвестировать? Пять тысяч евро, это же не деньги. Давай! Он просто живет здесь, сидит в своем глиняном домике, единственном более-менее солидном жилище в этой деревне, в норе, больше похожей на гараж, чем на дом. В подвале – верстаки и картины, которые он сам написал. Он выбыл. Навсегда. Ему никогда больше не вернуться.

Пришла Элизабет, потерлась об его ноги, села ему на ступни. Из этой кошки получилась бы хорошая собака.

– И я не делаю глупостей.

Заслугой может оказаться даже бездействие. Как похвально. Ну, на сегодня хватит. Она собралась идти.

– Подожди-ка.

Он наклонился, погладил кошку и что-то поднял.

Ржавый болт. Он взвесил его, подбросил в воздух, снова поймал и раскрыл ладонь.

– Его можно использовать.

Засунул болт в карман мятых джинсов. Доволен. День прожит не зря. Сегодня выпал хороший улов. Он отнесет болт домой, ко всем остальным находкам, которые тоже когда-нибудь можно будет использовать. На свой склад с припасами. Запасная жизнь. Счастливый Ганс. Несчастный чудак.

– До свидания, Ганс.

Свою порцию общения он получил.

– Я люблю, когда ты называешь меня по имени. На меня это так хорошо действует. Нечасто это случается. – Он зажмурил глаза. – Знаешь, ведь никто ни с кем не разговаривает. Люди просто не разговаривают друг с другом.

Это он о себе любимом. Не умеет остановиться. Дашь ему палец, пытается откусить всю руку. Теперь уже точно пора.

Она оставила его одного. Он к этому привык.

Снова эта усталость. Надо сделать кофе. Вольфганг все еще со своими страусами. До его прихода еще есть время. Элизабет крадется по саду. Вдалеке – красно-белые крылья ветряных мельниц и мигающая радиовышка.
В теме электронного письма всего два слова. Она вдруг почувствовала, как сердце пульсирует в горле. «Just married» [1] . Эти слова были знакомы даже Инге Ломарк, хотя она не знала английского. Значит, just. Она кликнула по подчеркнутой строчке. Фотография. Улыбающаяся пара, оба в белом. Два незнакомца. Подписано: «Стивен». «Стивен и Клаудия». Ниже – сцепленные кольца и целующиеся голуби. Птицы с поздравительных открыток. Провозвестники мира под радугой-дугой. Хотя всем известно, что они забивают друг друга. Невинный вид у них только благодаря извращенной инбридинговой селекции.
Она отклонилась назад. На столе – стопка с учебными материалами, сверху – план рассадки девятого класса. Как неряшливо написано. Все эти разные почерки. Трудно разобрать. Некоторые нужно расшифровывать. Она его перепишет. А что там внизу у края листа? Это же место для учительского стола. Там она должна написать свое имя. Веки тяжелели, глаза закрывались, по монитору поплыли ворсинки, все снова и снова, вздрагивали, исчезали и опять появлялись. Во рту пересохло, горло сжал спазм. Как будто там застрял леденец.

ПРОЦЕССЫ НАСЛЕДОВАНИЯ

Журавли все еще были здесь. На поле позади дома, где пашня постепенно переходила в широкий овраг.

Они слетались туда уже в течение нескольких недель, кормились на жнивье, спали, стоя на ногах-ходулях по щиколотку в воде ближних золлей. В утренних сумерках журавли казались серыми точками, время от времени меняющими местоположение, затем, постепенно, эти точки приобретали очертания животных, выделяющихся на темном фоне ландшафта. Эта стая на ходулях увеличивалась с каждым днем. Множество птиц, не знающих друг друга, члены анонимного союза, которых объединяет одна цель – побережья Андалузии и Северной Африки. Арьергард западноевропейцев, переселяющихся на берега Средиземного моря. Воздух был горьким и сырым. Подоконник уже покрылся изморозью. Никогда еще птицы здесь так долго не задерживались. Уже середина ноября. Казалось, они в нетерпении, словно ждут чего-то. Может, это волнение перед перелетом? Может, они наконец-то собрались в путь? И скоро с пронзительным, напоминающим звук трубы криком поднимутся в воздух, расправив отороченные бахромой крылья, выпрямив ноги и вытянув шеи? Образуют на небе фалангу неправильной формы. Кривую стрелу, удаляющуюся на юг. До сих пор остается загадкой, как им удается ориентироваться. По солнцу? По звездам? По магнитным полям? А может, по какому-то внутреннему компасу?

От дыхания Инги Ломарк поднимался пар. Холодно. Определенно ниже нуля. Чего же они ждут? Как это, наверное, прекрасно – следовать инстинкту. Не размышляя, не задумываясь. Она закрыла окно.

Вольфганг, как всегда, уже ушел к страусам, оставив следы своего пребывания за накрытым, к завтраку столом… Несколько крошек маркируют место, где он принимал пищу. На ее стуле лежат скомканные вещи. Зеленый комбинезон, майка, синие спортивные носки. Так он обычно просит чистого белья. Ему нужен непременно зеленый комбинезон, мозг этих птиц слишком мал, они не запоминают лица. В комбинезоне другого цвета они его не узнают. Но говорить об этом нельзя. Он никогда этого не признает. Для Вольфганга страусы – умнейшие животные. Он прямо-таки влюблен в них. В их от природы накрашенные ресницы, в их разболтанную походку. А еще потому, что они совершенно зациклены на нем. Во всяком случае, пока на нем надет зеленый комбинезон. Абсолютно ошибочный импринтинг. Дошло до того, что самки дают себя покрывать, только если он стоит рядом. Самцу-производителю это, конечно, не нравится. Каждый раз, вздыбив перья, он с шипением движется на Вольфганга. Типичное угрожающее поведение оплодотворителя. Страус, защищающий свой участок в период насиживания яиц, не менее опасен, чем бык, охраняющий своих коров.

Чудно, Вольфганг думает, без него не обойдутся. И все это лишь потому, что раньше он собственноручно осеменял каждую корову. Определенное доминирование, конечно, повышает способность к зачатию. А любое спаривание – это боевое действие. У большинства видов позвоночных животных половой акт сопровождается ужасными звуками. Достаточно вспомнить мерзкие вопли кошек.

Как-то раз Вольфганг не ушел среагировать, и удар хрящеватых пальцев ступни пришелся ему в грудь. Об этом, даже в газете написали..

Ну вот, опять он забил отделение для овощей в холодильнике страусиными яйцами величиной, с кокос. И кто, скажите на милость, должен все это есть? Самые большие животные клетки. Целый класс можно накормить омлетом. Неудивительно, что эти животные обитают там, где все еще существуют семейства по сто человек в каждом. Но для них двоих и одного яйца за глаза хватит. А эти яйца долго не хранятся. Совместные приемы пищи все равно стали редкостью. Она обедает в школе у тети Аниты, он – в маленькой барачной кухне, где готовит корм для животных. К нему часто заглядывают любопытствующие посетители. А раз в две недели заходит кто-нибудь из «Остзее цайтунг», и тогда он часами рассказывает о разведении страусов. О том, что шеи самцов после периода спаривания утрачивают красный цвет. Что страус выводит жалобные трели, если ему недостает внимания. Что молодые страусы прибавляют в росте по сантиметру в день. О том, как важно уже цыплятам подмешивать в корм круглые камешки, это помогает их сильным мышечным желудкам измельчать траву. И что несколько берлинских ресторанов неплохо платят за страусиное мясо. Особенно окорочка пользуются спросом. Это якобы, самое здоровое мясо вообще. Нежирное, с низким содержанием холестерина. Он всегда утверждает, что на вкус страусятина напоминает говядину, но это, видимо, только из-за одинаково темного цвета мяса. Зрительный раздражитель побеждает вкусовой. Тем не менее об этом пишут в каждой статье. Вольфганг Ломарк – герой регионального приложения газеты. В конце концов, он ведь один из тех, кому удалось еще раз встать на ноги. Из бывшего ветеринарного техника старого животноводческого хозяйства, пришедшего в упадок, превратиться в фермера-любителя, разводящего экзотических животных, с которыми можно делать замечательные фотографии… Полосатые цыплята под ламлой инфракрасного света; страусы, бегущие рысью; страусы, исполняющие брачный танец; страусы, в снегопад. А под фотографиями подписи: « Гигантские птицы в степи Передней Померании», «Насиживание яиц на страусиной ферме», «Этого яйца хватит на двадцать пять человек», «Агрессивный самец атакует фермера».

Вольфганг вырезает статьи и вставляет их в рамки. Они висят у него в подвале. В гостиной им не место. Страусы все-таки не члены семьи.
За чисткой зубов она еще раз взглянула, как там журавли. Теперь уже все птицы покинули свои сырые спальные места и отряхивались, приводили в порядок оперенье, вытягивали шеи, проверяли ветер и температуру. Теперь можно разглядеть и черные ноги, на которых они легко и с достоинством вышагивали по полю. Ничего общего со страусиным ковылянием. Здесь они – голенастые птицы, а на зимних квартирах – прибрежные. Двойная жизнь. Еще максимум три дня, и они улетят. Расчет прост. Любое действие требует определенных затрат времени и энергии. А затраты имеют смысл лишь в том случае, если ожидаемая выгода превосходит инвестиции. Речь всегда идет об эффективности. Во всем. Вне всякого сомнения, там, куда они улетают, чудесно. Средиземное море. А сколько сейчас времени? Пора.
На остановке стояла Мария Шлихтер. Кивнула едва заметно. Голова высоко поднята. Нос задран кверху. На кривой козе не подъехать. Мозг – как опавший плод, идеально упакованный в скорлупу черепа. Из семьи врача. Ее привезли сюда, деревенского воздуха понюхать. Но Мария Шлихтер не нюхала. Интересно, она вообще дышит? Стоит с таким видом, как будто ее все достало. Это просто вызов. Юность – инкубационный период жизни. Ожидание школьного автобуса. Ожидание водительских прав. Ожидание того момента, когда сможет уехать отсюда. Самонадеянная уверенность, что все лучшее еще впереди. Как бы ни так. Но эта, по крайней мере, лишнего не болтает.

Автобус пришел по расписанию, как всегда, почти пустой. У всех были постоянные места. Мария Шлихтер прошла вперед. Инга Ломарк – на предпоследний ряд. Там рев дизельного двигателя был громче всего и заглушал шум, который самое позднее через пять остановок станет невыносимым. Она расстроила прежний порядок размещения. Прогнала Пауля и его друзей с последнего ряда. Теперь хулиганы-недоросли сидели, развалившись, на средней линии. Конечно, она ловила на себе любопытные взгляды. Все удивлялись, почему она вдруг стала ездить каждый день на автобусе. Но есть много аргументов в пользу того, чтобы не ездить на машине. Взять хотя бы опасность аварии. Полно идиотов, для которых ее жизнь ничего не стоит. Не говоря уже о дичи, всех этих косулях и кабанах, которые в утренних сумерках таращатся остекленевшими глазами на свет фар приближающихся автомобилей и не двигаются с места. А их еще и переехать нужно, иначе страховку не выплатят. Вся эта местность не что иное, как среда обитания диких животных. Повсюду охотничьи вышки. Дощатые будки на подпорках, в которые можно забраться по крутой лестнице. Такие игровые домики для взрослых. Да, в конце концов, она и раньше всегда ездила на автобусе. В школу и в районный центр. А осенью еще и с Вольфгангом на север, к журавлям. Сначала на автобусе, потом на поезде. Потом снова на автобусе. Бесконечная дорога, яркие краски осенних долин. С собой – термос и бутерброды. Ехали до тех пор, пока не находили место сбора стаи. Тогда они забирались на вышку и просто сидели рядышком и наблюдали за журавлями. Часами. Именно это ей в Вольфганге и понравилось. Что с ним. не нужно было разговаривать. Кажется, и он был этому рад. Его первая жена все время разговаривала, целыми днями рта не закрывала. А Клаус, который был у нее до того, любил. подискутировать. О политике. О правительстве и о будущем. Он постепенно входил в раж, а на нее наваливалась усталость. В какой-то момент у нее начинала болеть голова, а лицо Клауса становилась красным, как у мужчин в перлоновых костюмах с гвоздикой в петлице, когда они с трибуны, украшенной лозунгами о будущем, произносили речи о придуманном ими мире. Мире, где были добросовестные трудящиеся, выполненные в срок планы и усовершенствованные средства производства. «Как потрудимся сегодня, так мы завтра заживем». Непонятно, что это было – у гроза или обещание? Возможно, и то и другое. И вот однажды Клаус решился. Они тогда уже расстались. Но ее все равно допрашивали. Три с половиной часа. Известное дело. Чисто выбритые мужчины. Элегантные костюмы. Не эта перлоновая дрянь. Сначала они вели себя примерно. Пили кофе, ели пирожные. А потом от них было просто не избавиться. Ей не в чем себя винить. Другие ведь тоже подписывали. И вреда от этих донесений не было. Просто невероятно, как это сегодня раздули. Даже Каттнер беседовал с ней об этом. А ведь у него у самого рыльце в пушку. Неделями вызывал коллег по одному в свой кабинет, а потом никому ничего нельзя было рассказывать. Ганс однажды сказал, что раньше им хотя бы Штази интересовалось. Когда ему было особенно одиноко, он читал свое дело. Утешал себя тем, что был кому-то важен. По крайней мере, парочке сексотов и их куратору. И что могло быть в этом деле? Что мебели в доме почти нет, что женщины там не бывают. Что он асоциален. «Жители соседних домов характеризуют Г.Г. как тунеядца. У объекта нет автомобиля, но есть велосипед, которым он пользуется почти ежедневно. Кроме того, объект очень разговорчив». Сегодня можешь делать, что хочешь. Только это больше никого не интересует.

В автобус вошла Дженнифер и утащила Кевина за собой. На последний, ряд. После отступления Пауля этот ряд стал тестовой площадкой для пубертатного спаривания. Дженнифер взяла инициативу в свои руки, после того как Кевин явился в школу с кольцом в носу, как у быка. Блеск металла посреди лица. Что-то подобное вставляют в нос телятам, чтобы отучить их от материнского вымени, и быкам, чтобы прикреплять палку-водило. Смешно, как буквально они понимают выражение «гулять с кем-то». А ведь Дженнифер никакой палки-водила не нужно. Кевин – совершенно ручной бычок.

Запотевшие стекла. Конденсат. Зверская жара. Она протерла себе глазок на стекле. На улице так темно, как будто день и не собирается начинаться. Сырое небо нависло над бледными полями. На вспаханном поле – белесые стебли, оставшиеся от убранной кукурузы. Земля в зеленую крапинку. Жалкие ростки промежуточной культуры по системе трехпольного хозяйства. Кормовая капуста. Корнеплоды вслед за зерновыми, свекла после злаков. Развороченные ямы на пустом пастбище. Вдали – узкая, мерцающая полоска света над синеватым лесом.

Проплывающие мимо деревья, растрескавшиеся стволы голых лип. Остекленные остановки. Стекла мутные от ночного мороза, оклеенные обрывками плакатов, разбитые местным молодняком. Желтые столбы с буквой «А» наверху – знаки остановки у асфальтовых карманов и заросших бордюров. И на каждой остановке – школьники, по одному или группками. Их забирают, словно молочные бутылки.

Молочные бутылки у обочины. Вот и молоко теперь в школе больше не выдают. Нет больше службы обеспечения молоком, еженедельно собиравшей пфенниги школьников. Ванильное, земляничное и обычное молоко стоило по двадцать пфеннигов, шоколадное – двадцать пять. Зимой молоко превращалось в лед. Кальковский придвигал ящики с молочными бутылками к батареям. Молоко оттаивало только к большой перемене. Кальций для детских косточек. И фтор для зубов. Таблетки в детском саду. Если сегодня дать детям таблетки, будут неприятности с полицией. Дорога длится целую вечность. Три четверти часа. И не столько из-за частых остановок, сколько из-за причудливо петляющего маршрута. Базовое равновесие между затратами и выгодой здесь не действует. Автобус заворачивает в каждый тупик. Везде останавливается. Забрать нужно всех.

Орда пяти– и шестиклассников сегодня почти в полном составе. А почему мы их забираем? У них что, нет своего автобуса? Вот если они все погибнут в аварии, то и общеобразовательные школы можно сразу закрывать. Тогда, по крайней мере, станет тихо. Этот ор просто невыносим. Еще молоко на губах не обсохло, а уже такие горластые. На шеях болтаются ключи, сотовые и футляры для брекетов. Огромные ранцы занимают все сиденье. А сами они пристраиваются сбоку. И ноги на сиденье кладут. Но на этой обивке грязь все равно не видна. А старшие, наоборот, – словно живые мертвецы. Это подростковое шарканье по проходу. Эти рюкзаки, которые в любой момент могут соскользнуть с опущенных плеч. Вечно сонные глаза. Эти челки, длиной до кончика носа. Или, наоборот, полное отсутствие волос. Бритые наголо головы. Красные, замерзшие уши под бейсболками. Открытые рты мальчиков. Демонстрация зубов – то ли ухмылка, то ли угроза. Головы, сдвинутые друг к другу. Суета. По полной программе.

Какая беспокойная девочка на сиденье перед ней. Тонкие жидкие волосы. Заколка, фиолетовая бабочка все время, подпрыгивает над спинкой кресла. Капюшон, отороченный мехом. Мех искусственный. Интересно, а фиолетовые бабочки существуют? В тропиках наверняка. Ведь видов так много. Почти невыносимое разнообразие. Странные это все-таки существа. Каждая экспедиция открывает их новые виды, подвиды и варианты. Бастардов, которые стали фертильными вследствие изоляции. Порядка не существует. Порядок нужно создавать. Но за природой не поспеть. Ночные телепередачи. Цветные пятна в джунглях. Она ни разу в жизни не видела зимородка. Невероятно. Ни разу. За все эти годы. Но однажды она видела черного аиста и два раза – иволгу. Желтую чудо-птицу. Еще в детстве. Вместе с отцом. Подошла девочка. Высокая, бесформенная. И непричесанная. Щеки толстые, как ягодицы. Жирные грудки, выделяющиеся даже через пальто. Ей самое большее двенадцать. Но всё уже на месте. И всё уже в прошлом. Остановилась у девочки с заколкой. Нависла над ней.

– Иди вперед! Юлиана зовет.

Это был приказ, а не сообщение. Видимо, Юлиана крепко держит свою свиту в узде. Девочка с бабочкой тут же пошла.

Великолепно выстроенная иерархия. Короли и простые смертные. Рабочие пчелы, размешивающие нектар. Ни в одной другой возрастной группе нет такой строгой иерархии. Сменить рант практически невозможно. Станешь один раз аутсайдером, навсегда останешься жертвой. А любители поиздеваться найдутся. Подергать за волосы. Засунуть раздавленные плоды шиповника за воротник. Подстеречь по дороге домой. Украсть спортивную форму. Избить в туалете. Сдернуть штаны. Все это подпитывает чувство принадлежности к группе. Вот как раз кто-то обхватил Эллен за шею. Вроде неопасно. По крайней мере, она еще сопротивляется. Пусть сама выкручивается. Утрясется, как-нибудь.

Автобус снова остановился. Вошла Саския. Как всегда, прошла в самый конец автобуса. Наклонилась к Дженнифер. Три поцелуя в щеку, ни одного слова. Волосы как занавеска. Звяканье браслетов. Протянула руку Кевину. Потом плюхнулась на сиденье, пристроила на голову огромные наушники и прибавила громкость на пару децибел. Лучше быть глухой, чем одинокой. Какое-то время она пыталась заполучить Пауля, чтобы не отстать от Дженнифер. Но тому оказалось совершенно не по силам чередование знаков внимания и отталкивания. Соревнование проиграно. Шанс догнать упущен.

На последнем ряду – тишина. Дженнифер и Кевину было скучно.

– Ты меня любишь?

Детский голосок Дженнифер.

– Ну да.

Какой у него взрослый голос.

– А какой у меня номер сотового?

– Чо?

– Номер моего сотового. Ты ведь его, наверное, наизусть знаешь?

Женская логика.

– Зачем? Он же у меня забит.

– Ну, давай, скажи.

– Ноль… один… ээээ… семь…

– Дальше.

Дальше он не помнил. Она ему подсказала. Потом, видимо, дала себя поцеловать. Во всяком случае, больше ничего не было слышно. Противно. Впрочем, о чем им говорить? Сказать друг другу им нечего. Люди и так слишком много разговаривают. Они с Вольфгангом больше не говорят друг с другом. Это не бросается в глаза, когда целыми днями не видишься. К чему все эти телячьи нежности? Партнеры ведь остаются вместе лишь потому, что выращивание потомства – дело бесконечно затратное. Им больше не нужно укреплять отношения. в паре. Птенец улетел из гнезда. Дело сделано. А как нужно было поступить? Послать поздравительную открытку? Было время, они хорошо ладили. Теперь у каждого своя жизнь, и это правильно. Он занят работой. Они приспособились к ситуации. Они – отлично сыгранная команда. Наступил момент, когда все уже было пережито. Если ей и в самом деле придется уйти на пенсию раньше срока, его не нужно будет содержать. Как-то он сказал, что ему нравятся женщины из второго ряда. Еще до свадьбы. Любить они друг друга никогда не любили. Им это было не нужно. Ей всегда нравилось, что он умеет обращаться с животными. Что это вообще такое – любовь? Мнимо железный аргумент для больных симбиозов. Взять, к примеру, Иоахима и Астрид. Детей у них нет. Сначала не получалось. А когда уже было слишком поздно, каждый стал винить другого. Совместные прогулки парами. Впереди мужчины, сзади женщины. Лысая голова Иоахима рядом с кудрявой гривой Вольфганга. Нервный голос Астрид. Третейские разбирательства. Ты ведь тоже так считаешь? Нет, она так не считала. Какое ей дело до чужих проблем? Они были жалкими, а не достойными жалости. Они избивали друг друга до полусмерти, унижали и грозили покончить с собой. Карнавал в Доме культуры. Капелла из Саксонии. Четыре длинноволосых типа. Смена партнеров в танце. Много коньяка. А рано утром скандалы в кафе-мороженом на Марктплац. Они созданы друг для друга, вне всяких сомнений. Крайне эффективный гибрид симбиоза и паразитизма. Сиамские близнецы. Если один околеет, то и другой не выживет. А потом они уехали. В Берлин. Поближе к культуре. Смотреть на них было уже невыносимо.

Теперь автобус свернул в тупик, в конце которого обычно стояла Эрика, если, конечно, не болела. Тогда крюк в четыре километра через лес оказывался, напрасным… Но Эрика была здорова. Во всяком, случае, она вошла, поздоровалась своим собачьим, взглядом, и заняла место на возвышении напротив Ломарк. В окне было видно ее отражение. Чуть освещенная Эрика. На фоне пихтового леса в зеркальном отображении. Пару недель назад она сменила узкую синюю ветровку на эту огромную парку. Цвета хаки. На рукаве – флажок. Но без молота, циркуля и венка колосьев. Все еще казалось, будто чего-то не хватает. Отправляясь тогда на демонстрацию, Инга просто убрала эмблему. Флаг ведь один и тот же. По крайней мере, новый покупать было не нужно. Может, парка досталась по наследству от старшего брата? Нет, фамилию Лангмут она бы запомнила. Может, они все-таки приезжие. Но не с Запада. Эрика слишком смирная. На родительском собрании никто не появился. Плохо, что в классном журнале больше не указывают место рождения. Об учениках нет почти никакой информации. Все подпадает под закон о защите персональных данных. Практически ничего не знаешь о детях. Хотя проводишь с ними больше времени, чем с собственным мужем. Не говоря уже о собственных детях. Что это она там достает из рюкзака? Справочник. Листает, ищет определенную страницу. День рожденья у нее в августе. В каникулы. Лев. Жаль. Можно было бы сходить к ней домой. Осмотреть детскую комнату. Пробковая доска. Цветные карандаши. Постер. От головастика к лягушке. Когда приходишь на дом, сразу видно, как и что. Как в той семье. Тогда она еще работала в общеобразовательной школе. Дверь ей открыла мать. Уже не первой молодости. Темные круги под глазами и фиолетовые тени. Грудничок на руках и сигарета во рту. Так она с Ингой и разговаривала об одном из своих шести детей, кандидате во второгодники. Время от времени пепел падал на малышку. И тогда мать его сдувала. Сегодня учеников на дому посещают только в исключительных случаях. А Эрика непохожа на кандидата во второгодники, и девиантным, поведением. тоже не отличается. И синяков у нее точно нет. Может, у нее даже и родителей нет. Так и живет в лесу одна. У нее даже подружки нет. Оно и лучше. Дружба все равно всегда кончается предательством.
Достаточно посмотреть на Саскию и Дженнифер. Парень? Исключено. Менструация? Возможно. Точно есть домашние животные. Только не кошка и не собака. Какой-нибудь маленький зверек. Саламандра, улитки. Просто ухаживать, легко наблюдать. В саду – домик на дереве. Боязнь погладить детеныша косули. Разглядывать переливчатые масляные лужи. Снимать с берез кору. Высекать кремнем искры. Хотя Эрика все-таки странная. Но характеристику пишут только в конце учебного года. Раньше это делали от руки, теперь на компьютере. Оценка по шкале между желанием и умением. По большей части все же прилежание. Горизонт ожидания неясен. Не стоит так пристально смотреть. Вот уставилась. Глаза, как щупальца. Дни, проведенные с улитками. В детстве Инга тоже с ними играла. Строила им дом под открытым небом. Втыкала веточки в землю. Стены делала из тонких дощечек. Кроватки – из песка. А потом она укладывала улиток спать. Даже если до вечера было еще далеко. Накрывала их кусочками ткани. На следующий день улиток не было. Они уходили гулять. Она их снова собирала. Приносила домой. Иногда попадалась незнакомая улитка. Тетя в гости зашла. Чудно. Она строила дом животным, которые носят его всегда с собой. Она думала, всем нужен дом. И кровать. Эрике тоже. С видом на лес. Раздевалась. Просто так, чтобы быть голой. Гуляла по всему дому. Когда родители уезжали. Садилась на диван. Странные ощущения. Крики совы в ночи. Слизни. Это ведь тоже живые существа. Только что некрасивые. Созданные для того, чтобы их давить. А может, она глупая. Все еще таращится на формулы. Нужно сказать ей что-нибудь. Все равно что. Просто так.

– Вы, наверное, сейчас много контрольных работ пишете?

Эрика подняла голову, посмотрела на нее. Конечно, сбита с толку.

– Да, – неуверенно.

– Вы все повторили?

Эрика была ошарашена. Она тоже. Что это было? Зачем она это сделала? Ни слова больше. Смотреть в сторону. Наружу. За окно. Высунуться за окно. Кровь, тихо! Что это с ней такое? Да ничего. Она ничего не сказала. Не выдала себя. Ехать дальше. Все дальше. Это все совершенно нормально. Да что нормально-то? Ну, все. Как спариваются улитки. Это длится целую вечность. Молодые забираются на старых. А потомки затем на тех, которые когда-то были молодыми. Молодые со старыми. Они все – гермафродиты. Водораздел проходит не между полами, а между молодыми и старыми. Что теперь о ней подумают? Странно, как тихо. Затишье перед бурей. Скорее, после бури. Никто ничего не подумал. Дженнифер и Кевин дремлют. Саския сняла наушники и прилизывает свою гриву. В дороге. Каждый день. Все они ходят в школу. А что Эрика? Просматривает материалы по биологии. Во всяком случае, она не глупа.

Указатель населенного пункта при въезде в город. Почти приехали. Сон сегодня ночью. Все происходило в столовой Дарвиновки. Помещение казалось огромным. Полностью из стекла. Залито светом. Как зал вылета в аэропорту. Но стол для учителей стоял, где обычно. За ним все места были заняты. Незнакомыми коллегами. Поэтому она пошла к другим столам, за которыми сидели ученики, а может, это были пассажиры, было не совсем, понятно. И только когда Инга села за стол, она увидела, что напротив нее сидит Эрика. Она выглядела совсем взрослой. Казалось, Эрика ее не замечает. Но под столом, она прижалась коленом к ноге Инги. Очень крепко. Чего только не приснится.

Класс снова сидел в темноте. Всеобщее сумеречное состояние. Серые силуэты на фоне голубых оконных стекол. Включить свет. Люминесцентные лампы задребезжали. Вот эту, впереди слева нужно заменить, слишком долго зажигается. Яркий лабораторный свет. Начало трудового дня. Встали.

– Доброе утро.

Громко и уверенно.

Слабое эхо. Зажмуренные глаза.

– Садитесь.

Начали передвигать книги и тетради, искать ручки. Пройдет какое-то время, пока они все разложат по местам и скрестят руки на партах, как она их приучила.

– Тетради и книги убрали.

Прозвучало слишком мягко. Вопреки ее желанию.

Теперь уж точно все проснулись. Распахнутые глаза. Неприкрытый ужас. Шоковое оцепенение. Не ожидали. Как обычно, начались вздохи, скулеж, непременные собачьи взгляды, пока она раздавала листки с заданиями. Только Эллен и Якоб не пикнули, приняли новость без всяких возражений. А Эрика и глаз не подняла. Даже Анника казалась неуверенной, чуяла, чем грозит контрольная ее среднему баллу. По полной программе. Всего неделю назад она раздала им предыдущую контрольную работу. Строение и функции клеточного ядра. Центр всего сущего. Улица с односторонним движением, ведущая от наследственной информации к протеину. Вот где клеточное ядро зарыто. И результаты были вполне себе ничего. Четыре тройки, с минусом, пять троек, две четверки, одна пятерка. А. теперь извольте исполнить произвольную программу. Мы же здесь не развлекаться собрались, не время убивать. Здесь нужно показывать результаты. Как и везде. Внезапная, контрольная работа – ближе всего к реальной жизни из того, что может предложить школа. Это подготовка к реальности, к безжалостной смене неожиданных событий. Плохо, что даты выпускных экзаменов известны заранее. Было бы гораздо лучше проводить их неожиданно. Устроить такую большую лотерею для всех неудачников. Где выигрыш – экзаменационный билет в запечатанном конверте. А еще лучше – выбирать кандидатов по жребию и вызывать их с урока по одному в течение всего учебного года. Написать работу на высокую оценку после долгой подготовки – тут большого ума не надо. Нужно нарушать рутинную смену фаз передачи знаний и контроля маленькими тестами. Иначе получишь собак Павлова. А ведь в жизни никто им звоночком не позвонит.

– Только так можно проверить, кто слушал на уроках внимательно. На пути от кратковременной памяти к долговременной теряется немало информации.

В увещеваниях больше не было необходимости. Они уже сдались. Испуганно корпели над заданиями и постоянно поднимали ищущий, взгляд. На нее и в окно, на черные ветви каштанов. Но там тоже не было ответов. Все это лишь спектакль. На самом деле они счастливы, что от них наконец-то потребовали приложить усилия. Всем животным нравится, когда над ними доминируют. И они не исключение. Наконец хоть что-то. Луч света, осветивший их жалкое существование. Мучительное, но возвышенное чувство, и дневная доза адреналина. Колотящиеся сердца у нее в руках. Да, дети, это жизнь. А жизнь четко подразделяется. На скрытые причины и внешние проявления. Труд тяжелый, хлеб сухой. Все очень просто. Чем больше от них требовать, тем большего они добьются. Желание достичь результата заложено в природе человека. А от законов природы не уйти. Только конкурентная борьба поддерживает в нас жизнь. От завышенных требований еще никто не умер. Наоборот. А вот от скуки можно и умереть.

Еще раз пройти по рядам. От шкафов к окну. Монстеру не мешало бы полить. Пять вяло свисающих пыльных пальцев. Удивительное растение. Видимо, упрямый рост – тоже одна из форм борьбы с недостаточным уходом. Хотя это не новость. Может, это даже самая эффективная форма. Кажется, она и правда цепляется за жизнь. Все растет и растет. Без остановки. Только цвести в этих широтах не будет. Скоро выпадет первый снег. Умеренная климатическая зона. Четыре времени года, как полагается, а не только солнечные дни. И редко когда такой дождь, как на калифорнийском побережье. Как кстати был тогда дождь. После их тура по пустыне. Небо наконец-то снова затянуло облаками, Тихий океан стал матово-серым. Коричневые пеликаны, как камикадзе, срывались в море. У кромки воды молодые песочники с длинными загнутыми клювами бегали вслед за волнами. По берегу ходили мужчины с металлоискателями. Казалось, в этой стране все всё время что-то ищут. И пальмы выглядели не так, как по телевизору, это были совершенно растрепанные засохшие пальмы. А здесь? Солнце не показывается вот уже несколько дней. Это уже стало предметом обсуждения. Но мы же не растения. Так однажды сказала Клаудия, поднимая наконец-то вечно опущенные жалюзи в своей комнате. Годами она сидела во второй половине дня в темноте. Инцистирование до достижения стадии взрослости. Конечно, люди не растения, но Клаудия была похожа на личинку. Бледное, тонкокожее, худое существо. Призрак. Да еще эта ужасная музыка. Тлеющие ароматические палочки. Исписанные блокноты. Дневники с замочками. Спрятанные ключи. И повсюду пыль. Как будто кто-то умер. Все это еще хуже, чем уроки религии. Клаудия не была растением, она была животным. Немым и беспокойным.

Дальше по рядам. Контроль необходим. Кто-то вздохнул. На кого опять Том похож. Бесформенный мешок. Лаура прижимается грудью к краю стола. То ли нервничает, то ли важничает. Кевин начеку. Кольцо в носу на расстоянии едва ли ладони от листка, осторожные повороты головы. Готовится списывать. Но Фердинанд сидит слишком далеко. Расстояние между ними больше, чем любая индивидуальная дистанция.

– Кевин, можете не стараться. Почерк Фердинанда даже я не могу разобрать.
Все обернулись на Кевина. Стадный инстинкт. Немного пошутить, чтобы разрядить обстановку. Она же не зверь. И вот он уже собрался, смотрит сосредоточенно в свой листок.
А откуда, собственно, эта монстера? Может, подарили? Но кто? Времена, когда учителям дарили подарки, давно прошли. Рук не хватало, чтобы удержать все букеты в День учителя. Двенадцатого июня. Чудесное время. Все цветет. Больше всего пионов. В учительской – море цветов. Предписанные жесты тоже чего-то стоили.

А вот и Якоб, этот изнеженный очкарик. Прямая, как свеча, спина. Как у конфирманта. Первое же задание пропустил. Это даже не наглость, это провокация. Ему абсолютно все равно. Он покончил со своей жизнью еще до того, как она началась. Смирился со всем, с контрольными без предупреждения и со строгими оценками. Его все это совершенно не волнует. Он в точности, как его отец, уютный господин, с бородкой правозащитника и. в очках без оправы. Не только близорукость передается по типу доминантного наследования. Демонстрация характеров на каждом родительском. собрании… Главное правило наследования: если дети ужасны, значит, родители еще ужаснее. У них уже в полной мере оформились те качества, которые в их потомках пока еще тихо дремлют. Сумасбродная мать Табеи. Само собой, мать-одиночка. И какая только муха ее укусила. Постоянно всех перебивает. Утверждает, что каждый ребенок – это совершенно особый индивидуум, но прежде всего – ее ребенок. Да что вы говорите! Жалкая попытка повысить значимость собственной неудавшейся жизни за счет менее неудавшегося потомства. Вперед, в атаку. Ребенок – это ее капиталовложение. Наследственный капитал – единственная инвестиция в будущее. Все надеются, что новая комбинация собственных генов окажется более удачной и свет этого успеха озарит дарителей. Особенно если второй носитель наследственной информации сделал ноги.

В воздухе в буквальном смысле слова пахло сосредоточенностью. Потоотделение. Попытка вспомнить забытое. Память может быть обманчивой. Память обманчива. Мозг полон белых пятен. Horror vacui [2] Природа не терпит пустоты.

Какие растерянные у них лица. Какие несчастные. «Назовите четыре рецессивных признака и четыре доминантных наследственных заболевания!» Они же все это проходили. Это же так просто. Таких заболеваний сколько угодно. Взять хотя бы пальцы рук: полидактилия, брахидактилия, арахнодактилия. В следующем задании даже приводится генеалогическое древо семьи с полидактилией, а рядом – черно-белая фотография. Отец и трое детей, демонстрирующие свои вампирские пальцы, тыльной стороной кисти вперед, взгляд прямо, в камеру. Из старого учебника биологии. Тридцатых годов. Добавить немного комнаты ужасов не помешает. Ярмарочное веселье. Экзотические уроды. Сморщенные существа в собственном соку. Альбиносы, волосатые люди, девочка, покрытая шерстью, женщины с бородой, дама без нижней части тела. Мальчик с ее улицы, ее детские воспоминания. Кривой Решке. Он жил вместе с матерью в развалившемся фахверковом доме. Маленький горбун в обносках. Обтрепанные манжеты винно-красной шелковой рубашки. На горбе рубашка натягивалась. Он был похож на обезьяну. Шеи нет, согнут вперед, плечи задраны. Видимо, из-за горба. В огромной руке – авоська, волочащаяся по брусчатке. Сколько ему лет, определить было невозможно. Могло быть сколько угодно. Огромный ребенок. Или старик с мальчишеским лицом. Что такое норма, понимаешь, лишь когда сталкиваешься с отклонениями. Уродства необходимы, чтобы распознать, что есть здоровье. Слово «монстр» происходит от слова «monstrare» [3] . Наглядность – это главное.

А что показывают сегодняшние учебники биологии? Абстрактные картинки. Гладко отполированные модели двойной закручивающейся спирали. Изображения, полученные при помощи растрового электронного микроскопа. Черно-белое групповое фото двадцати трех пар хромосом-сосисок, из которых мы все состоим. Сморщенные горошины. Монаха Менделя в тонких очках и с толстой цепью. Тупую овцу Долли. И пару пожилых близнецов в синих фраках, демонстрирующих свою однояйцевость. Природные клоны. Потомство с одинаковой наследственностью, может, и. полезно для науки, но ей такого счастья не надо. Кормить одно и то же наследственное вещество дважды? Этого еще не хватало. А ведь гинеколог сначала предполагал, что у нее будет двойня, потому что живот был таким огромным. Хотя, если бы у Клаудии была сестра-близнец, может, она бы не уехала? И естественно, в каждом учебнике – муха дрозофила, гербовое животное всех генетиков. Уж эта-то никогда не вымрет. Легко разводить, легко содержать. Гнилые фрукты есть в каждом доме. Модельный организм – Drosophila melanogaster [4] . Смена поколений каждые две недели, огромное потомство, всего четыре хромосомы. И наследственные признаки легко определяются. При помощи лупы, на усыпленных животных. Тогда, на семинарском занятии, на каждом столе стояли колбы Эрленмейера, закрытые ватной пробкой. Внутри – бесчисленные дрозофилы, разнообразнейшие мутанты. Исследователям требовались порой годы, чтобы их вывести, но процесс можно было и ускорить с помощью рентгеновского облучения. Глаза, как у инопланетян. Красные или белые. Тело, как шахматная доска. Рудиментарные крылья. Крошечные волоски. Они должны были усыпить мушек и на белом листе бумаги рассортировать их по признакам. Но если дать слишком много эфира, мушки гибнут. Слишком мало – просыпаются раньше времени и улетают. Потери были большими, и это испортило ей результат. Ее подопытные животные или умерли, или дезертировали. Менделю с его горохом было проще. Природа хочет говорить с нами посредством эксперимента. Но каждый эксперимент живет своей собственной жизнью.

В разделе о наследственных заболеваниях было одно-единственное фото. На нем – улыбающийся монголоидный ребенок, на руке сидит бабочка. Похожа на капустницу. Не могли найти другой фотографии. К чему это? Вредитель и урод. Раньше это заболевание еще называли монгольским идиотизмом… Но сегодня, так говорить запрещено. И чего только не запретили говорить: негры, азиаты, цыгане, карлики, калеки, умственно отсталые. Как будто это кому-нибудь поможет. Язык ведь и существует для того, чтобы называть вещи своими именами. Беспозвоночных же тоже называют беспозвоночными. Всегда существовало что-нибудь, о чем запрещено было говорить. Например, о том, что в Советском Союзе были люди разных национальностей. Нет, ведь это все советские люди. Недавно выяснилось, что не должно быть человеческих рас. Только слепой может отрицать их наличие. Очевидно же, что негр отличается от эскимоса. Если существуют породы коров, то существуют и человеческие расы. Даже законы Менделя теперь стали просто правилами. Все заболевания теперь – только синдромы, названные именами тех, кто их открыл. Как острова. Знамена, водруженные в больных телах. Бессмертие благодаря диагнозу. Даун, Марфан, Тернер, Хантингтон. И никакого намека на то, какой это ужас: слабоумие, карликовость, плоскостопие, бесплодие. Наследственная пляска святого Витта. Ранняя, смерть. Жизнь, закончившаяся в сорок лет. Как будто в других случаях она заканчивается позже. Это правило действительно для всех. По крайней мере, для всех женщин. Треть всей жизни разбазаривается просто так. Пострепродуктивное выживание. Характерно только для человека. Гены перезимовывают в нашем теле до лучших времен. До нового начала, которое однажды, может быть, наступит. Дефекты, которые мы таскаем с собой. Генетика – вещь драматическая.

Интереснее всего – рецессивный тип наследования. Наследство есть, но его не видно. А потом вдруг возьмет и обнаружится. Как в детективном романе. Открытые раны. Кровь не свертывается. Раньше она заставляла учеников срисовывать генеалогическое древо европейских династий… Начиная с Виктории, и почти, до настоящего времени. Разветвленные линии. Фантастический пример гоносомного наследования. Ей приходилось раскладывать доску, чтобы уместить всех. Первую носительницу, ее дочерей и внучек. Все они были здоровы. Но с хорошеньким «наследством». По всей Европе наследили. Виноватые матери и их рано ушедшие сыновья. Выделены красным мелом. Половина мальчиков из-за этого умерла. Безобидные падения. Небольшие автомобильные аварии. Легкие царапины. Внутренние кровотечения. Консервированной крови не было. Последний царевич. Жизнь, висевшая на волоске. Даже без революции.

Слухи об этой схеме распространились по школе, и ее вызвали к директору школы Хагедорн. Пришлось выслушивать обвинения в том, что она якобы агент классового врага. Приспешница контрреволюции, реваншизма. Это нужно было видеть! Как будто она прилюдно размахивала знаменем Померании. Ну, разумеется: свежие гены могут быть только у коммунистов. Но Хагедорн ничего не мог с ней сделать. Ведь она представила биологическое доказательство того, что аристократия истребила себя намеренными инбридинговыми браками. Она же не знала тогда, что короли все еще существуют. Сказочные персонажи. Герои чехословацких детских фильмов. Но прогрессирующая редукция предков – это факт. Скаковых лошадей они умеют разводить, а вот с престолонаследниками у них не складывается. Такая вот генетическая наивность. Они же всегда следили за чистотой крови, а не за геномом. Говорили, что кривой Решке тоже был родом из католической деревни, где все спаривались между собой, до войны. Усиление нежелательных признаков. Инбридинговая депрессия, всегда проявляется сначала в области, рта. Вот у Габсбургов была абсолютно деформирована нижняя челюсть. У страусов дряблые клювы. Просто в стране пока еще недостаточно племенных производителей. Не знаешь, какие птицы тебе достаются. Приходится спаривать животных неизвестного происхождения. Игра в жмурки. Это не селекция. Селекция возможна, только когда известно, какое яйцо от каких родителей. По крайней мере, самцы еще способны покрывать самок. Пусть даже в присутствии Вольфганга. Вольная случка. У каждого самца – по две самки. Жена главная и жена дополнительная. Вечное трио. Страусы живут по трое. Самцы высиживают птенцов ночью, самки – днем. Как просто все можно устроить.

Перед ней лежало генеалогическое древо семьи с арахнодактилией. Мужчина и женщина. Круги и квадраты, которые производили на свет новые круги и квадраты. Тонкие линии, разветвляющиеся все дальше. В расчет брались только родившиеся дети.
У Вольфганга тоже были две самки. Двойной приплод. Две жены, три ребенка. Квадрат между двумя кругами – Илоной и ней. При этом ее ничего не связывало с этой женщиной. Но родственников выбирать не приходится. Если это бывшая жена твоего мужа, или седьмая вода на киселе. Ведь даже детей нельзя выбрать. Можно только выносить. Кровное родство ни к чему не обязывает. На заботу генов полагаться не стоит. Даже на их эгоизм. Надежды на внуков мало. Линия в пустоту. Тупик. Конец развития. Клаудии уже тридцать пять. Но страусы своих цыплят тоже никогда не видят. В мире животных не принято заглядывать в гости по воскресеньям. Не стоит ждать благодарности, и права на возврат тоже не существует. Ни близости. Ни понимания. Даже никакого сходства. Распределение хромосом при мейозе происходит произвольно. Никогда не знаешь, что получишь. Большинство детей непохожи на своих родителей, может, есть один-два одинаковых признака. Все остальные – разные. Наследование цвета глаз – полигенно. А с наследованием цвета волос еще сложнее. Это все невозможно предсказать. Можно только старательно идентифицировать постфактум. Клаудия получила свои каштановые, непослушные, как собачья шерсть, волосы от Вольфганга, а светло-зеленые глаза – от его матери. Признаки Инги в этом ребенке, очевидно, пробиться не смогли. «А я красивая?» – спросила ее однажды Клаудия. Что прикажете на это ответить? Ты выглядишь забавно. Широкое лицо, темные веснушки, небольшой перекрывающий прикус. Забавно – это же хорошо. Морщинистый кусок, страшный, как послед. Кто это сказал? Ее мать. Инга все еще не могла поверить, что эта женщина ее родила. Не было достаточных доказательств. Или это она сама сказала Клаудии? Иногда она думала, что Клаудия вовсе не ее дочь. Хотя она же присутствовала при ее рождении. Схватки длились тридцать шесть часов. Полтора суток. Через двадцать часов она уже не верила, что действительно родит ребенка. Была уверена, что это все неправда. Обман. Надутый живот, а в нем – ничего. Возможно, опухоль, но не ребенок. Мальчик, говорили все, потому что живот был таким огромным. Она переходила две недели. Прежде чем пустить ее в родильный зал, медсестра в душевой засунула ей в задний проход красный резиновый шланг. Два туалета за дощатой перегородкой. Черно-белая плитка, как в мясной лавке. По ногам текла холодная вода. Теплой не было. Якобы перебои с электричеством. «Сжимай», – рычала сестра и поднимала сосуд с водой все выше. Все снова и снова: «Сжимай!» Ей страшно хотелось избавиться от всего: от воды, от дерьма, от ребенка. Наконец-то вернуть свое тело себе. Кто-то сказал: «Три сантиметра». А потом: «Еще не скоро. Давайте капельницу». А. когда она почувствовала, что начинается, рядом никого не оказалось. Ни медсестры. Ни врача. Все столпились вокруг женщины, лежащей через две кровати, – у нее во время родов случился эпилептический припадок. И она совершенно отключилась. А Инге пришлось лежать одной. Эпилептичка потом своего ребенка принимать не хотела.

Какая Эрика серьезная. Внимательная. Проверяет свои ответы еще раз. Беспокойно пробегает глазами по строчкам, шевелит губами, произнося отдельные слова. Поду мала и еще что-то дописала. Красива даже с открытым ртом. Люминесцентная лампа снова замигала. Погасла. Эллен теперь сидит почти в полной темноте. Достаточно. Время все равно вышло.

– Заканчивайте. Начался обратный отсчет.

Финишный рывок. Иначе они только все испортят.

– Еще десять секунд.

Обычное дело. В конце они все время пишут еще какие-нибудь глупости. Просто так. Чтобы что-нибудь написать.

– Ручки и руки убрали.
Снова начался скулеж, но они подчинились. Делают вид, что безумно устали, будто занимались тяжелой работой. Во всяком случае, они сейчас податливые. Самое время озадачить их новой темой. Она водрузила большой рулон на подставку. Закрепила за черную ручку. Ламинированное полотно, которое можно было протирать; поверхность несколько потрескалась, но представленная схема была подкупающе ясной и прекрасной. Самая простая и впечатляющая иллюстрация классических менделевских законов наследования. Схема скрещивания двух гомозиготных пород коров. Доминантно-рецессивный тип наследования. Веселые картинки. Черно-белый бык и рыжая корова. Потомство – черные телята. Но затем, через поколение, происходит удивительное, закономерное расщепление признаков: шестнадцать телят, четырежды четыре варианта. Пестрые гибриды.

– Исчезновение и повторное появление признаков можно предсказать, этот процесс подчиняется определенным законам. Записывайте: при скрещивании двух гомозиготных организмов, различающихся более чем по одному признаку, во втором дочернем поколении происходит рекомбинация наследственных признаков, сохраняющаяся и далее.

Во втором дочернем поколении все проявляется вновь. Возврат к родительским типам. К бабушкам и дедушкам. Ребенок Клаудии будет больше похож на свою бабушку, то есть на нее, чем на саму Клаудию. Трезвучие. Три поколения под одной крышей. Раньше это было обычным делом. У ее внука могли бы быть ее голубые глаза. Светлые, без пигментов. Она даже не знает, какого цвета глаза у этого типа. На фотографии было не разглядеть. Искаженное улыбкой лицо.

Какой-то мужчина. Разговаривает на другом языке. Чужак. Клаудия не вернется домой. Не построит дом. Ни на польдерных лугах. Ни в Зауэрланде. Ни в предместье Берлина, куда переехал сын Бернбургши. Ожидание ни к чему не приведет. Усилия не окупятся. Нечего было за дочь планировать. А может, у нее все-таки будет ребенок? Она ведь вышла замуж. Внук на другом континенте. Двенадцать часов лету. Они не смогут друг друга понять. Ведь она знает всего несколько слов. Каша во рту. Мультяшный английский. Клаудия всегда над ней подшучивала. Это стремление убежать досталось Клаудии от Вольфганга. Он тоже сбегал всякий раз, когда ситуация накалялась. Вот и тогда он просто ушел. Оставил Илону и детей. Ради нее. Сегодня трудно в это поверить.

– Госпожа Ломарк?

– Да, Пауль.

– А почему вы говорите «дочернее поколение»?

– А как же нужно говорить?

– Ну, – он потеребил свой капюшон, – например, сыновье поколение.

На объяснение уйдет много времени. Она встала, прислонилась к столу.

– Вклад мужчины в продолжение рода в целом незначителен. Что значат миллионы сперматозоидов по сравнению с большой яйцеклеткой, созревающей всего один раз в месяц?

Что значит торопливый половой акт на охотничьей вышке по сравнению с девятью с половиной месяцами беременности?

– Мужчин рожают женщины. Не существует ни сыновьих клеток, ни сыновьих поколений. Продолжение рода – дело женское.

Девочки захихикали. Ну, такого она им может много порассказать.

– Например, как вы думаете, почему у мужчин есть соски? Ведь им не нужно кормить грудью.

Растерялись.

– Эрогенная зона?

Кевин. Кто же еще.

– Потому что в процессе эмбриогенеза сначала происходит формирование женских признаков. Несмотря на то что пол ребенка известен уже в момент оплодотворения. Y-хромосома нужна лишь для того, чтобы подавить развитие по женскому типу. Мужчины – это недоженщины.

Вот теперь они слушали внимательно. Только теперь до них наконец-то дошли ее объяснения. Все получилось. Они заглотнули наживку, которую она забрасывает вот уже несколько недель. Если страусу надеть на голову мешок, он без проблем позволит себя увести и с ним можно будет делать все, что угодно. Я вижу то, что ты не видишь. Теперь главное не суетиться, спокойно затянуть лассо.

– Большинство наследственных заболеваний сцеплено с Х -хромосомой. Поэтому у мужчин нет никакого противовеса. Они чаще болеют и раньше умирают.

Их даже можно пожалеть. Им и правда есть что компенсировать. Поэтому приходится попотеть. Все эти изобретения и войны. Надзор спецслужб. Выступления с речами на школьном дворе. Переименование улиц. Разведение страусов.

На ветках каштана расселась стая ворон. Птицы сражались за лучшие места. Но дерева никто не покидал. Умные. Отличают друзей от врагов. Хотя птицы и вынуждены экономить на весе мозга, чтобы не потерять способности летать. Ворон ворону глаз не выклюет. У страусов мозг маленький, но летать они все равно не могут. Вольфганг по Клаудии не скучал. Он привык ничего не знать о своих детях. Его старшие дети тогда подписали бумагу, что не хотят поддерживать с ним контакт. Он, может, и не узнает их, если на улице встретит. Да и зачем. Сказать им друг другу нечего. С его братом было то же самое. Сын от первого брака. Вылитый отец. И жесты, и все повадки. Как он тер нос, слегка наклонившись вперед. Мужчины просто иначе устроены. Потомство их не интересует. У них есть работа и хобби: компьютер, машины, прыжки с парашютом, скат, страусы. Ее отец, например, ходил в лес. Был охотником. Только вот ее мать роль собирательницы никак не устраивала. Долго этот брак продержаться не мог. Мать была ограниченной женщиной. Холодной. В молодости, может, и привлекательной. Но в зрелом возрасте было большим преувеличением утверждать, что она красивая. В лучшем случае ухоженная. Даже в больнице прихорашивалась. Восковой блеск. Снежная королева.

Глаза, как богемское стекло. Искусно сработанные, прозрачные, бездонные. Хорошо, что ее больше нет.

– Как называется, исходная форма крупного рогатого скота?

Одна рука.

– Да, Эллен?

– Тур.

– Правильно.

Внимание уже начало спадать.

– А где сегодня обитает тур?

Неуверенность.

– В Баварии, – подал голос Кевин.

Видимо, решил, что это смешно.

– Тур вымер! Мертв! Исчез! Навсегда… Еще раньше стеллеровой коровы. Запомните это!

Давление. Пришлось сесть.

– Корова – самое старое и самое полезное домашнее животное. Это мясо, молоко и рабочая сила. Именно с одомашнивания крупного рогатого скота примерно десять тысяч лет назад началась цивилизация. Можно сказать, что цивилизованный человек сосет вымя одомашненной коровы.

Удачный образ. Философию она тоже могла бы преподавать. Столешница вся в мелу. От него невозможно избавиться. Сколько не мой руки.

– Селекция – это особая наука. Своего рода воспитание. Воспитание хороших качеств. Нужные признаки усиливают. А плохие – подавляют. Отбирают высокопродуктивные и выносливые породы и скрещивают их между собой. Например, черно-пеструю молочную корову, раньше распространенную в нашем регионе, скрестили с датским джерсейским быком, чтобы повысить жирность молока. А их потомство скрестили затем с голштинской породой, чтобы повысить производительность. Хотели вывести новую породу крупного рогатого скота.

Даешь социалистическую корову. Плодовитую, выносливую и живучую. Поймаем разом трех зайцев. Тугое вымя, сильные мышцы. Несколько лет откорма с прицелом на молоко. И совершенная корова двойного направления продуктивности готова! Несущая яйца шерстно-молочная свиноматка.

– Культура берет начало от культивирования! От скотоводства и земледелия. Запишите это себе. А домашние животные – это культурные ценности. Живые памятники. Если порода вымрет, она будет утрачена навсегда. В отличие от зданий. Здания всегда можно восстановить, если сохранились чертежи.

Она любила ходить во дворец. Там было так светло. Свет лился щедро, по-настоящему аристократично. Белый мрамор. Тонированные медью стекла. И прекрасный ресторан на третьем этаже. Деревянные стулья с мягкими сиденьями, столики на четверых. Официанты все в одинаковой одежде, настоящей униформе. Когда-нибудь его восстановят. А вот коровы ее детства, черно-пестрые молочные коровы, вскоре исчезнут. Осталось совсем немного замороженной спермы. Генофонд израсходован. Скрещивать больше некого.

– Пород двойного направления продуктивности больше не существует. Сегодня на пастбищах встречаются только голштинские коровы. Они производят лишь молоко. Настоящие коровы-рекордсменки.

Разделение труда теперь повсюду. Даже коровы стали узкоспециализированными.

Но класс уже потерял нить. Чуть посложнее – и они уже не справляются.

Как всегда, поднялась одна рука.

– Да, Анника?

– Коровы же даже больше не спариваются по-настоящему, так ведь?

Тон выдал ее. Вопрос был риторическим. Она знала. Знала ответ, просто хотела заработать еще один бонус.

– Анника, коровы в принципе не спариваются.

Самки прыгают друг на друга максимум для того, чтобы показать быку, что они готовы к спариванию.

– Так что, Анника, как правильно сформулировать вопрос?

Наморщила лоб. Открыла рот. Вот так-то. Ей было неловко.

– Э-э-э… Я имею в виду, конечно, крупный рогатый скот. Они же больше не спариваются по-настоящему.

– Нет.

Становится все интереснее.

– Сегодня вольная случка практически не применяется. Транспортировать быков на место слишком дорого. Коров оплодотворяет техник-осеменатор, используя замороженную сперму.

– Коровотрах.

Тонкий голосок с последнего ряда. Фердинанд. Значит, теперь и его настигло. Медленно пройти в конец класса, прямо к нему.

– Нет… Бык с рюкзаком!

Он ведь не виноват. Как только половые железы начинают функционировать, возникает потребность в сексе. А если ее невозможно удовлетворить, она прокладывает себе путь вербальным способом.

По проходу назад к доске.

– Правой рукой техник через анальное отверстие находит маточный зев коровы, в то же время левой рукой он осторожно продвигает шприц со спермой по влагалищу в направлении матки.

Она показала, как это происходит. Несколько намекающих движений. Оплодотворение – это ремесло. А роды – это работа.

Девочки слушали с отвращением. Мальчики – с недоверием.

Вот оно – настоящее просвещение. А не вся эта глупая болтовня о прелюдии, и слиянии, тел. Ласки, эрекция, семяизвержение. Строение и. функции, половых органов, эрогенные зоны. Гигиена, заболевания, контрацепция. Сексуальность – это функция человеческого организма, пубертатный период – фаза ее развития. Койка – ячейка общества.

– Для получения спермы быка-производителя трижды в неделю отводят в манеж для садки. Его ведут при помощи палки-водила, прикрепленной к кольцу в носу.

Кевин не подал вида. Молодец. Хорошо справляется. Даже ноздри не раздулись.

– В манеже находится подставной партнер для садки. Спокойное животное, на которое бык несколько раз вскакивает. Но это не корова, а бык.

Для коров это слишком опасно. Могут крестец сломать. А быку это ничем не грозит. Племенные быки все равно вскакивают на все, что хотя бы отдаленно напоминает круп. Даже на чучело на колесах, если поместить его на нужную высоту.

– Два, три холостых прыжка необходимы быку для стимуляции и высвобождения пениса. Его берет техник и вводит в искусственную вагину.

Подогретая резиновая поверхность, нужная температура, оптимальное давление, немедленная эякуляция. Это суперпроизводители. И заработки, там что надо. По-настоящему ценных племенных животных мало. Остальных отправляют на скотобойню.

– Сперму разжижают в сотни раз, замораживают и отправляют в разные концы света. Одной эякуляции достаточно более чем для сотни осеменений. Это эффективная эксплуатация цепочки ключевых раздражителей.

Обнимательный рефлекс. Тактильное стимулирование благодаря холостым прыжкам, когда голова и грудина соприкасаются, со спиной стоящего быка. И кульминация – совокупительный рефлекс.

– Чувства для этого не нужны. Все происходит автоматически.

Смотрят ошарашенно. Да, мы много чего не контролируем. Думаешь, это настоящие чувства, а на самом деле – реакция на ключевые раздражители. Икота, например, жидкость, которая при зевании непроизвольно брызжет из глотки, или активация каких-нибудь желез, или неактивация. Функционирующие машины. Гормональные колебания. Химические реакции. Сохранение вида. Процесс родов – это не что иное, как управляемое гормонами разделение матери и ребенка.

– Они голубые, что ли?

Пауль. Сказать, что он ухмыляется – ничего не сказать.

– Сам ты голубой.

Кевин, конечно.

В новом учебном плане гомосексуализм назван одним из вариантов сексуальной функции. Как будто половой жизни нужны варианты!

– При размножении человека наследственная информация передается следующему поколению только одним путем. Вспомните инфузорию-туфельку! Как это происходит у нее? Двумя путями. Бесполым поперечным делением. И продольным делением, при котором одноклеточные располагаются рядом друг с другом и через цитоплазматический мостик обмениваются крошечными ядрами клеток. Можно сказать, что инфузории-туфельки изобрели секс. А зачем он нужен? Чтобы освежить геном и исправить возможные ошибки. Рекомбинация! Генетическое многообразие! Это решающее преимущество. Девственное размножение и самооплодотворение годятся только для низших существ. Все более-менее сложные организмы размножаются половым путем.

Можно выключить свет. Уже достаточно светло.

– Важнейшей задачей всех организмов является зачатие как можно большего числа потомков. Главное – передать наследственную информацию.

От клетки к клетке, от поколения к поколению. Передача информации при помощи нитей нуклеиновой кислоты, макромолекул, которые стремятся любой ценой обеспечить свое дальнейшее существование. Телеграммы с описанием функций, отправленные будущим поколениям. Все живое хочет жить. Даже самоубийцы в последнее мгновение сожалеют о своем поступке.

Все-таки поразительно, что каждый вид порождает себе подобных. Что из быков получаются быки, а из пшеницы – пшеница. И что из похожего на личинку фетуса развивается живое существо, подобное своим производителям, будь то страус, улитка или человек. Вид – это половое сообщество. Инстинкт продолжения рода силен. Даже тигр и лев подчиняются ему в неволе и зачинают друг с другом бесплодные гибриды.

– Наличие анатомических различий между полами делает неизбежным их контакт: ключ должен войти в замочную скважину.

Прямая кишка – это все же не половой орган. Болезнь голубых. Все-таки это умнейший из всех вирусов. Его тактика прямо-таки гениальна. Нападает именно на иммунную систему, которая как раз и призвана защищать тело от инфекции. Триллер. В постели с врагом. Это логично: вместе с сексуальностью в мир пришла смерть. Специально для уроков она училась натягивать презервативы на черенки метел. Резину на дерево. Сегодня она могла воспроизвести эту манипуляцию с поразительной сноровкой. Сама она никогда ничего такого не использовала. Да и зачем? Раньше она принимала таблетки. А с какого-то момента в этом уже не было необходимости… Это же все гормоны, они отравляют грунтовые воды и делают мужчин женоподобными.

– А теперь откройте учебники, страница восемьдесят девять, задание двенадцать. Том, читайте.

Анника надулась. Упряжная лошадка обиделась.

– Определи, какое из следующих изменений…

Что он так спотыкается.

– …признаков является му-та-ци-ей…

Трудное слово.

– …а какое – модификацией…

Да уж, какие тут навыки чтения.

– …и обоснуй свое решение.

И почему это учебник обращается к ним на «ты»?

– Спасибо. Теперь каждый самостоятельно. Решения запишите в тетрадь.

Веснушки, зимний мех животных, мускулы культуриста, морские свинки. Мутации или модификации? Генетическая программа или влияние окружающей среды? Внутренние изменения или внешние?

Восторженный писк.

– Ой, морские свинки.

Прозвучало искренне. При упоминании этих глупых грызунов всегда кто-нибудь принимается верещать. На этот раз Лаура.

Неестественно расположенные завитки. Ненормальные прядки. Бессмысленная селекция. Мутанты. Для них не предусмотрено места ни в одной экосистеме Земли. Клаудия получила морскую свинку на двенадцатый день рожденья. Подарок подруги. Хороша подруга. Это был шантаж. Фредди. Якобы самец. А потом Фредди начал толстеть и в конце концов родил двух детенышей. Не у всех млекопитающих пол определяется так легко, как у человека. Но что можно ожидать от животных, у которых не поймешь – где перед, где зад? К счастью, все потомство было женского пола. Эти существа уже через три недели становятся половозрелыми и не знают табу на инцест. Фредди был бежевым с темно-коричневыми пятнами. Типовое исполнение. Малыши демонстрировали еще несколько признаков, ослабленных селекцией. Светлые прядки. Темный мех сзади, длинные, напоминающие шлейф локоны, в которых запутывались комочки кала. Эта вонь. Загаженная детская. К счастью, Фредди скоро умер от опухоли мозга. Они похоронили его за высоткой у гаражей. Малышей раздали.
Ребенок и домашнее животное. Ничего хорошего от этого не жди. Дарить детям питомцев, значит, особо коварно издеваться над животными. Какое там развитие социальной компетенции? Речь идет о жизни и смерти. Животное целиком и полностью отдано на откуп ребенку. А дети вовсе не невинные существа. При всей любви к ним. И никогда такими не были. Они непритворно честные, непритворно брутальные. Как природа. Животное обречено, рано или поздно. В большинстве случаев рано. Улетевшие волнистые попугайчики. Хомяки, раздавленные сильными детскими ручонками. Остатки меха в трупном окоченении. А потом этот ор. Игрушка сломалась. Траур выглядит иначе. Околевшие аквариумные рыбки на ковровом покрытии. Мухи с выдернутыми лапками. Четвертованные лягушки. Об этом в газетах не пишут. Зато пишут о пожирающих младенцев ротвейлерах. Хотя это же совершенно естественно. Охотничий инстинкт. А что им осталось от природы, от инстинктов? Что их тащат на поводке. Осипший лай в ночи.
В детстве она часто проводила каникулы у бабушки с дедушкой. Им принадлежало поле и небольшой участок леса. Земельная реформа оказалась им на пользу. Во дворе поклевывали корм белые имперские куры.

На жердочках в курятнике они сидели в полном соответствии с иерархией. В хлеву – корова и несколько свиней. Свиноматка в соломе как мертвая. Под лампой инфракрасного света поросята протискивались к соскам, плотно-плотно прижавшись друг к другу. Всегда был риск, что толстая свиноматка задавит кого-нибудь из малышей. Везде животные и дети. Дети соседей и дети детей. Дети и куры. Детей куры не клюют. Запах хлева. Тепло гнезда. Они таскали у кур яйца из соломы и воровали из пароварки картошку, которая вообще-то предназначалась свиньям. Засовывали теленку ладонь в пасть. Сосательный рефлекс. До ужаса боялись индюка. Его неприличный головной убор, эти мясистые утолщения. Как будто половой орган на голове выгуливает. Две кошки, вечно сукотные. Котят дедушка топил в бочке с дождевой водой. С камнем в мешке. Поздние выкидыши. У них даже глаз еще не было.

– У кого есть домашние животные?

Теперь подходящий случай. Животные их все еще интересуют. Даже после наступления половозрелости. Только у них должны быть мех и соски.

Восемь рук.

Об улитках пока нет нужды спрашивать. Собаки и кошки. Сразу видно. Человек одомашнил своего злейшего врага. Превратил волка в раболепное существо. Из леса в корзинку. Лишенный достоинства спутник. А когда человеку наскучила эта слюнявая верность, он еще и кошку домой притащил. Странно, что это вообще считают одомашниванием. Только потому, что кошка ест из поставленной миски. Урчание – это обманный маневр. Провокация чистой воды на диванной подушке. Неудивительно, что пенис у кота с шипами.

Настойчиво щелкают пальцами. Вот, значит, как они. Нужно как-нибудь закругляться. Сегодня бесед о животных не будет.

– Ага. Вот как. Спасибо.

– A y вас, Эрика?

Она руки не поднимала. За весь урок ничего не сказала.

– Мой питомец умер. Летом.

Тон деловой. Но этот ее косящий взгляд и. отрешенность.

– Вот как.

Инга не хотела ее расстраивать.

Эрика посмотрела в сторону, задрала плечи. Раненое животное. У бесполого размножения есть одно преимущество. После него не остается трупов. Инфузории-туфельки потенциально бессмертны. Один-единственный раз ей разрешили оставить котенка. Черного с рыжими пятнами. Он был самым красивым, но не самым сильным. Прожил восемь дней и умер.

Сменить тему, немедленно.

– Не забудьте: есть генетическая предрасположенность и есть влияние окружающей среды. Генотип неизменен, но фенотип может быть разным в зависимости от условий существования. Внешний вид организма зависит не только от генома. ДНК содержит только базовые предпосылки.

Генетически идентичные горошины по-разному развиваются на различных почвах.

Поднятая рука.

– Да, Табеа?

– Это как с гороскопом. Все зависит от того, что ты с этим сделаешь.

Все ясно, звездные талеры. Не только глупая, но и наглая. С луны свалилась.

Она отвернулась к окну. Вороны исчезли.

– Не каждую мысль следует высказывать.

Теперь повернуться.

– Табеа, если вы собираетесь продолжить обучение в гимназии, впредь, пожалуйста, думайте, станет ли ваше замечание существенным вкладом в урок.

Не в бровь, а в глаз.

– Причем до того, как открыть рот.

Во всяком случае, теперь она заткнется.

– И узнайте дома, какая у вас группа крови. И группу крови ваших родителей. Включая резус-фактор.

Звонок на перемену.

– Это касается всех, к следующему уроку.

Посмотрим, есть ли в классе ребенок, который после этой темы лишится отца. Она не делает ничего противозаконного. Эта тема есть в учебном плане. А такое задание гораздо ближе к жизни, чем упражнение в учебнике про перепутанных в роддоме детей. Ведь требуют же большей близости к реальности. Просто существуют обязательные соотношения между родителями и детьми. Правда людям по силам. И детям в том числе. Именно детям. Чем раньше, тем лучше. Бернбургша однажды призналась ей, что ее красавчик сын вовсе не от мужа. На все готовое пристроила. Приобретаешь уверенность, таская в себе зародыша девять месяцев. Чувствуешь свою власть. Не только продолжение рода – женское дело, но и преимущество в знаниях. Не такой уж и красивый сын у Бернбург. Скорее, напоминание о прекрасных часах. Со вторым ребенком все равно возникли бы проблемы. Они ее сразу предупредили. Клаудия – резус-положительная. А она резус-отрицательная. Образование антител. Им хватило и одного ребенка. Курочка по зернышку клюет. Так Вольфганг говорит. Такой подарочек, как у Бернбург, ей не нужен.

– Можете идти.

Все понеслись к выходу. А Эрика? Чего она ждет? Медленно идет мимо учительского стола. Как будто намеренно.

Пристальный взгляд. Ее зеленые глаза.

– Спасибо.

Очень тихо.

– Пожалуйста.

Она точно никому не расскажет.

В учительской сидел Тиле. В полном, одиночестве.

– Нет уроков?

Тиле поднял руку. Как будто отмахнулся.

– Нет, у меня окно. В двенадцатом классе сегодня первые два урока профподготовки.

Интересно, чем они там занимаются? На биржу труда на экскурсию ходят? Учатся заполнять формуляры на пособие по безработице? Она бросила стопку тестов на стол рядом с Тиле. Сверху – работа Эрики. Ее мальчишеский почерк. Буквы большие, угловатые. Почти нет закруглений и петель. Она и правда правильно ответила почти на все вопросы. Проверку ее работы надо оставить на конец. Следующий листок. Якоб. Где красная ручка? Тиле может кого угодно свести с ума. Перед ним лежит газета. А он барабанит по своей жестяной коробке с бутербродами и высверливает глазами дырки в воздухе.

– Ну, а у тебя что сейчас было?

Не знает, чем заняться. Бесхозное животное. Жалко его.

– Биология, в девятом.

– А-а, – кивнул. Он и в самом деле плохо выглядит. Еще до осенних каникул Каттнер отобрал у него его каморку. Якобы, для использования по другому назначению. Но это было больше похоже на выселение. Он вообще в последнее время что-то разошелся. Хотел ей запретить на уроках физкультуры писать на доске имена проигравших. А кто тогда будет убирать на место маты и снаряды в конце занятия?

– У меня был одиннадцатый класс. Да, одиннадцатый. Новейшая история. Уже почти обществознание. Знаешь, это ненастоящая история. История – это то, что было давным-давно. А это все произошло буквально вчера…

…Якобу уже не хватает десяти пунктов из тридцати. А она дошла пока только до третьего вопроса.

– А у тебя?

Теперь он придвинулся ближе, взял лист из стопки и посмотрел.

– А, генетика… Мендель и все такое.

Кажется, у него тяжело на душе.

– Знаешь, что странно, Инга? – Он положил листок на место. – У меня в школе вообще не было генетики! Только Мичурин и Лысенко.

– А-а.

Бог садов и босоногий профессор. Побеги-мутанты и пшеница из Одессы.

Открылась дверь. Вошел Майнхард. Кивнул и бесшумно сел. Удивительно, при его-то полноте. Тиле развернул газету. Она поставила оценку под последним ответом. С первым покончено. Следующий. Том, глуп как сивый мерин. Если поторопиться, можно закончить с проверкой до большой перемены.

Тиле захихикал:

– Установил Мичурин точно, что жир в варенье содержим.

Стишок она знала.

– И мы теперь с утра до ночи варенье ведрами едим, – закончили они вместе, хором. Тоже своего рода рефлекс. «Братец Якоб» для юных пионеров. Песенки летних детских лагерей. Варенье из четырех фруктов в бумажных ведерках. И отвар шиповника в огромных чанах. Учиться у Советского Союза – значит учиться побеждать. Такое запоминается на всю жизнь.

– У нас было все. Школьный сад и кружок мичуринцев. Даже клуб агрономов.

Он вытянул свои костлявые руки вперед по столу.

– Мичурин? Впервые слышу. Кто это?

Майнхард правда как с луны свалился.

– Мичурин вывел сотни, сортов фруктов. Морозоустойчивых и высокоурожайных.

И даже несколько вкусных. Грушу «бере зимнюю». «Антоновку полуторафунтовую».

– Он просто скрещивал все подряд. – Тиле был в полном восторге. – Клубнику с малиной, миндальное дерево с персиковым. Даже тыквы с дынями. Брак по любви разных видов растений! Так это называли.

Какой там брак по любви. Растения скрещивали насильно. Это был брак по принуждению. Фрукты с овощами. Уже почти безнравственно.

– А вы знаете, как он умер? – Тиле ухмылялся, предвкушая ответ.

Старая шутка.

– Я знаю. Упал с березы, на которую полез за клубникой.

– Точно! – Сиплый смех Тиле. Кашель курильщика. Грудная клетка сотрясалась.

Казалось, на Майнхарда это не произвело впечатления.

Она отложила красную ручку в сторону.

– Самая большая заслуга Мичурина в том, что он для каждой сельхозкультуры подобрал подходящий прививочный компонент.

Побеги-мутанты. Смешение соков. Способ облагораживания. Этот принцип даже в школе используется. Идиота сажают рядом с отличником и надеются, что тот окажет на соседа положительное влияние. Учитель в роли садовника. Не зря питомники называют школкой. Следует выпалывать сорняки и ждать урожая. Когда-нибудь. Только, к сожалению, головы умных не прорастают на телах глупых. Тут прививать бессмысленно. Да и какую голову выбрать? Иметь в классе одних только Анник лично она бы не хотела. Выращивание дерева из ядрышка вишни, длится бесконечно долго. И чем. больше отводков получаешь, тем ниже урожай. Вон у детей Мартенов какие крошечные головы.

Майнхард достал свои бутерброды с таким, видом, как будто теперь знал все. А ведь он даже приблизительно не представляет, о чем речь.

Она еще не закончила.

– Раньше думали, что растения можно изменить, если хорошо знать условия их существования. Поэтому изучали потребности капусты, картофеля и пшеницы. Все для того, чтобы заставить их проявлять новые качества. Само собой разумеется, только желательные.

Содействие и противодействие. Воспитание проса. Завоевание хлеба. Вся страна – огромная лаборатория. Кастрация растений для предотвращения самоопыления. Армии крестьян выдвигались на поля, вооружившись пинцетом и кисточкой, чтобы удалить пыльники и искусственно опылить растения. Пчелиная семья.

– Так получалось же, – всезнайка Тиле. – Яровизация.

Как давно она не слышала этого слова.

– Яровизация пшеницы.

Зерновые проращивали еще до посева. Семена круглосуточно освещали, облучали ультрафиолетом, замачивали в чанах. Огромные зернохранилища. Открытые окна при минусовых температурах.

Майнхард жевал и кивал, но было все еще не заметно, что понял. Да и где ему? В его жизни не было шефской бригады, выездов на сбор урожая, каникул по поводу уборки картофеля. Он никогда не работал в поле, абсолютно точно. Он не понимает, о чем они говорят.

– Грубо говоря, тогда верили, что ростки пшеницы, если их подержать в холодильнике, потом можно высаживать хоть в Сибири.

– Понятно.

Непохоже, что понятно.

– Не все, конечно, получалось. А если иногда что-то и получалось, то затраты намного превосходили выгоду.

– Да неправда.

Тиле сегодня в боевом настроении.

– Да ладно. Лысенко же все загубил. Какой там творческий дарвинизм. Это была чистой воды колхозная биология. С законами природы не считались.

Практические результаты приукрашивались, а теоретическими основами пренебрегали. Теория же была второстепенной.

– Но она работала!

Тиле это всерьез.

– Но только теоретически.

– А как же иначе?

Он рассердился.

– Ну да, теория гравитации – это тоже всего лишь теория. – Майнхард решил сыграть роль миротворца.

– Твоя правда, мой друг. – Похвала старшего.

Тиле Мудрый.

Так, значит, они решили. Ну, погодите.

– Да, но планеты, очевидно, движутся согласно этому закону. Теория должна подтверждаться практикой.

– Вовсе не обязательно. Возьмем, например, математику. Там тоже есть вещи, про которые неизвестно, куда их применить, просто знаешь, что они истинны. Что они внутренне непротиворечивы.

Как будто это что-то значит. Внутренне непротиворечив каждый человек. Инстинкт самосохранения чистой воды.

– На математику всегда можно положиться. Это чистая наука. Самая надежная из всех.

Бог ты мой! Максималист! Сразу после окончания учебы у людей еще есть убеждения.

– И контрольные так легко проверять. – Она просто не могла этого не сказать. Во всяком случае, цифры легче расшифровывать, чем. эту мазню в контрольной работе Фердинанда.

Смотри-ка. Майнхард умеет сердиться.

– Во всяком случае, в математике нет фальсификаций, это была…

– Лысенко ничего не фальсифицировал! – Тиле был вне себя. – Он, может, был не слишком хорошим специалистом, но, по крайней мере, у него была концепция. Зерновые в Заполярье! Преобразование природы! Хлеб для всего мира! Не следует забывать: мы были первыми в космосе. Мы были впереди планеты всей.

Тиле сел на своего конька. Ультрафиолетовое излучение и полеты в космос. Братская страна. Вперед, к Солнцу, к Луне и к полям зерновых в Сибири, к сахарной свекле в Центральной Азии, клубнике в степи! От сохи к микроскопу. Следуй за мной по мичуринскому пути. Ложный путь. Пшеница с несколькими колосьями на одном стебле. Конечно, если яровую пшеницу можно превратить в озимую, то почему не превратить пшеницу в рожь, а ель в сосну?

– Все это хорошо и прекрасно. Но почему было столько дури? Чего только не провозглашали! Что бактерии превратят в вирусы. А растительные клетки – в животные. Или что клетки можно получить из мертвой органической материи, а кровеносные сосуды – из белка. Или этот метод квадратно-гнездовой посадки картофеля и навесы для свиней. А что это было за стойло открытого типа для коров? Якобы природная форма содержания животных. Держите меня четверо! Скотина стояла в своем собственном дерьме и замерзала зимой до смерти. Вполне возможно, что пролетарскую биологию создавали, прежде всего для того, чтобы, применять на практике, но толку от неё не было никакого.

Если животному отрезать хвост, то бесхвостого потомства у него не появится. Для экспериментов нужно время. Для выводов нужно время. Для всего нужно время. Но времени ни у кого нет. Все хотят получить результат быстро. Богатый урожай. Хлеб на обед. Налитой колос и жирное вымя. Маленьких джерсейских быков скрещивали с толстыми костромскими коровами. Из дерьма конфетку делали.

Тиле вздохнул:

– Вообще-то самое главное в марксизме-ленинизме – это критическое переосмысление.

– Правда? А я и не знал.

Майнхард все-таки странный. Никакого намека на рост бороды. При этом волосы в ушах. Если самцов косули слишком поздно кастрировать, у них рога срастаются в «парик».

– Ты права, Инга. Мы немного переборщили с пропагандой. Хотя никакой необходимости в этом не было.

Сначала колорадские жуки, которых якобы сбросили американские самолеты, чтобы уничтожить урожай. Их принимали по пфеннигу за штуку. Полные банки. А эта кукуруза, которую вдруг начали везде выращивать и всю землю азотом отравили? Волоса, волоса, посередке колбаса. Какая дурь. По крайней мере, пшеницу с несколькими колосьями на одном стебле никто не видел. Урожай на мичуринских полях был плохим. Истощенная почва под палящим летним солнцем. В результате все равно оказывалось, что воробьи склевали посевное зерно. А какие выводы из этого делали? Что воробей – первостатейный вредитель. И что количество урожая зависит от правильного посева. Если, эксперимент не получается, нужно подумать, как все-таки добиться желаемых результатов. Так сказал, профессор генетики, когда увидел ее мертвых дрозофил. И все понимали, что он имеет в виду. На что намекает. Открытым текстом. Немного подтолкнуть в нужном направлении. Чтобы дельце выгорело. Неподходящий результат можно сделать подходящим. Сначала открытие мирового уровня – затем запреты.

– В Будапеште они уничтожили целые культуры дрозофил. Как символ морганизма.

– Да хорошо, хорошо, Ломарк. Твоя буржуазная американская генетика уже победила.

Но это вовсе не ее генетика. Очевидно, даже в биологии существуют разные конфессии.

Тиле надулся. Скрестил руки. Чудак, принимает все близко к сердцу.

Майнхард оперся локтями на стол:

– Вот мне непонятно, а что в генетике такого буржуазного?

Взгляд на Тиле. Ему отвечать.

– Ну как, это утверждение, что все определяется наследственной предрасположенностью, – Тиле взвесил в руке связку ключей, – что жизнь предопределена. Что такова судьба: бедный останется бедным, а богатый – богатым. Все это буржуазное дерьмо.

Все та же старая песня.

– Преобразование общества не остановится перед природой. Ведь природа – это составная часть общества! Ей тоже нужна революция! Если мы изменим среду, привычки, мы рано или поздно изменим и человека. Бытие определяет сознание! Это же очевидно.

Ключи упали на стол.

– Возьмем, к примеру, внутривидовую конкуренцию… До такого может додуматься только общество, где она существует. Это – не закон природы, это конструкт капиталистического мировоззрения!

Он по-настоящему расцвел. Уши полыхали.

– Тиле, ну мы же сами себя обманывали. Отрицали, что люди, разные. Хорошие и плохие, ленивые и трудолюбивые. Не из каждого крестьянского сына можно вырастить университетского профессора. Воспитание – это еще не все. Какое там биопсихосоциальное единство. Мы столько возились с отстающими. Все летние каникулы напролет с ними зубрили. Столько неоплачиваемых дополнительных занятий. Но грядущая победа социализма – это не стопроцентный факт, в отличие от закона ускорения-свободного падения.

Тиле наклонился вперед:

– Но ведь нередко получалось. Помнишь ту девочку, которая стала морским биологом? Она ведь тоже была из такой семьи, как у Мартенов.

– Там было не так много детей. Зато больше алкоголя.

Исключение из правил.

– Кроме того, – Тиле поднялся, придвинул стул к столу, – если преподавать только абсолютно верные вещи, то придется все школы закрыть.

– А вот математика… – снова Майнхард.

Тиле отмахнулся.

– Хорошо, хорошо. Тебе еще предстоит узнать, что в жизни есть более важные вещи, чем твои дурацкие уравнения. Одно я могу сказать тебе совершенно точно – реальность, международная обстановка непредсказуемы. Где-нибудь вдруг взорвется бомба – и мы уже влипли в следующую мировую войну.

Он оперся руками на спинку стула. Как будто собирался произнести речь. Поверх их голов.

– Нам важно было преодолеть существовавшие порядки, преодолеть капиталистическую форму общества.

– Но природу нельзя, преодолеть.

Странно, что он этого не понимает. Он начал действовать ей на нервы. Видимо, придется проверить работы позже.

– Если она капиталистическая, то можно!

Просто неисправим. Умнее паровоза. Быки чем старше, тем упрямее.

Майнхард застонал:

– Слушайте, вы и правда еще по уши в прошлом.

– Скажи-ка, дружок, как давно ты уже здесь? – Тиле все-таки снова сел. Поза, как на допросе.

– Полтора года.

Очень гордо. Как будто мы тут в Сибири.

– Ну и что скажешь? Как тебе нравится в нашей зоне?

Об этом он его еще ни разу не спрашивал. Чего это вдруг?

Майнхард помедлил. Видимо, что-то подозревает. Неудивительно.

– Ну, я не знаю. Хорошо, то есть очень хорошо. Все еще просто незакончено.

– Вот видишь! – Тиле поднял указательный палец. Старый педант. – Потому что здесь утопическая страна.

Мечтания коммунистов. Фантазии дикого Востока. Теперь он понесся на всех парах. Богатство для всех. Бутерброды с водорослями. Братание всех народов. Растопим полярные льды, оросим пустыни, приручим медведей. Осушим Средиземное море. Упраздним рак, старость, смерть. В любом случае это более оригинально, чем продавать с аукциона частные полеты в космос или клонировать овец. Вот только что, весной, создали гибридный эмбрион. Скрестили корову и человека, гибрид уничтожили спустя три дня и пять делений клетки. Создание человека со сверхспособностями – лишь вопрос времени. Думать не запретишь. Вскоре и правда начнут прививать головы умных на тела глупых.

– Ты рассуждаешь, как Каттнер.

– А, этот. Вот увидите, Каттнер уничтожит нас всех. Одного за другим. В конце он тут один останется.

Заговорщицкий взгляд.

– Но я в любом случае останусь здесь! Пока вода в трубах не протухнет.

Он сложил газету.

– И вот еще что. То, что происходит здесь сейчас – это небольшой шаг назад. Но будущие поколения признают нашу правоту. Грядущая история воздаст нам должное. Пройдет немного времени, и снова можно будет браться за дело. Приступать к настоящей революции. – Он отклонился назад. – По этим учебникам невозможно работать. Они выдают развал ГДР за революцию. Просто ужас. Все пропитано этой заразой.

– Да и раньше так было.

Ведь так оно и есть.

Тиле снова встал.

– Инга, тогда у нас были причины! Тогда были важные цели. Но то, что происходит сейчас… Называть аннексию мирной революцией. Ты только представь себе – революцией! – Его голос почти срывался. – Это же просто смешно. Она же была абсолютно бескровной! Без насилия ничего не изменить. Сегодня никто не имеет ни малейшего понятия, что значит бороться. За страну. За правое дело. Головы должны лететь. Баррикады гореть. – Он был уже у двери. – Какое только дерьмо сегодня не называют революцией! Это фальсификация истории, вот что это такое!
Неисправим. Последние слова. Дверь закрылась. Куда это он? Перемена еще нескоро.
Во дворе вся. школа выстроилась в одну шеренгу. Все ученики по классам… Слева старшие, справа младшие. Они. все умещались в одну линию, вдоль обветшалых. тротуарных, плит. Если бы они. хотя бы по росту встали. Учителя рядом со старостами классов. Как и следовало ожидать, Анника выиграла выборы. Теперь она стояла впереди, в полной боевой готовности. Спина абсолютно прямая. Хорошая осанка. Из нее бы получился неплохой секретарь Союза свободной немецкой молодежи. Теперь не хватало еще только, чтобы все взялись за руки, как в той дурацкой человеческой цепи, которую они образовали тогда вдоль федеральной автотрассы В96. Получился большой крест через обе немецкие страны. Смешно. Она уже и не помнит, за что они тогда выступали. Или против чего. Таковы негативные последствия от посещения всех этих массовых мероприятий. В какой-то момент только по цветам можно было определить, что за праздник – Первомай, День республики или День учителя. Сирень, георгины или пионы.

А вот и церемониймейстер. Каттнер вышел из здания для специальных предметов, быстро, широким шагом прошел сквозь коридор из учителей и учеников и встал, на верхнюю ступеньку у главного входа.

Из портфеля он достал пистолет размером с дамский револьвер и поднял его вверх. Это был знак втянуть головы. Обращение Каттнера к народу. Каждую первую среду месяца на большой перемене.

Вообще-то он хотел, чтобы перед началом его речи небольшая духовая капелла играла туш, но им все-таки удалось его отговорить. Только этого еще не хватало. Трубы и литавры. В конце концов, он пришел в совершенный восторг от ее идеи начинать проповедь по средам выстрелом из пистолета, который понадобится ей только летом, на спортивном празднике. Выстрел. Старт.

– Дорогие ученицы…

Нарочитая пауза.

– И дорогие ученики. И конечно же многоуважаемые коллеги.

Вечно эти преувеличения. Улыбка, как у продавца. У коров нет мимики. Они могут объясняться друг с другом только при помощи языка тела.

– Школа, такова уж ее природа, – это место перемен, изменений…

Значит, все-таки линейка. Только без знамен. Но зато с большим количеством лозунгов. Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ.

– Здесь вы овладеваете иностранными языками…

Когда прищуриваешь глаза, голова Каттнера превращается в светлую точку на фоне стеклянной двери. Школа выглядит в точности, как на старых двадцатимарковых купюрах, маленьких, зеленых бумажках. Дети выбегают из здания, радостно несутся навстречу свободе. В коротеньких штанишках, с жестяными коробками для бутербродов и ранцами, которые, казалось, приросли к спинам. Пара ступеней, ведущих к стеклянной двери. Лестница для групповых фотографий. Клаудия идет в первый класс. Над кульком для сладостей – дырка в ряду зубов. Стоит совсем сзади. В третьем ряду. Она была высокой. Лучше бы у нее родился сын. Иногда она мечтала о маленьком мальчике. Примерно десяти лет. С печальными глазами. Он прячет лицо у нее на коленях. Как щенок. И пахнет соснами и морским ветром.

– Здесь вы приобщаетесь к канону традиционной культуры и истории.

Откуда он все это списал? Интересно, его кто-нибудь вообще слушает? Луноликий Майнхард. Пуговица на тренчкоте расстегнута. Похож на старую матрону. Тиле стоит, опустив голову, как на похоронах. Ученики, ведут себя на удивление тихо, послушно как никогда.

Притопала Бернбург с двенадцатым классом. Построились. У каждого зеленая книга под мышкой.

Каттнер продолжил говорить без остановки, не обращая на них внимания.

– Здесь вас знакомят с основополагающими принципами естественных наук.

Что это за запах? Окна в туалетах закрыты. Воняет блевотиной. Масляной кислотой. Может, кого-то вырвало на школьный двор? Отравление алкоголем? Запах повсюду.

– Гуманистическая гимназия – это завоевание нашего свободного демократического общества.

Гуманизм, когда-то это было бранным словом.

Позади Каттнера – большое белое пятно на стене. Закрашенные граффити. Главное, чтобы фасад был в порядке. А за лозунги теперь отвечает он.

– Так как только в свободном демократическом обществе можно получить знания, которые…

Все та же старая песня. Достаточно просто заменить слова «демократический» и «свободный» на «социалистический». В итоге всегда получается воспитание всесторонне развитой личности. Все всегда якобы во имя человека.

Раньше детей нужно было воспитывать прогрессивными и миролюбивыми людьми, а теперь – свободными. При этом свобода – не что иное, как познание необходимости. Абсолютно свободных людей нет. Да и быть не может. Взять хотя бы обязательное школьное образование. Ведь это же предписанное государством лишение свободы. Изобретение Совета региональных министров образования. Передача знаний здесь – вовсе не главное. Главное – приучить детей к установленному распорядку дня и к господствующей в настоящий момент идеологии. Это обеспечение неприкосновенности власти. Несколько лет контроля для предотвращения зла. В гимназии дети заняты до достижения совершеннолетия. Из них делают добропорядочных граждан. Послушных верноподданных. Резерв для пенсионной системы.

– Анализ. Интерпретация. Самостоятельность. Способность суждения. Критическое мышление…

Знакомые речи. Критическое мышление допускалось и раньше. Только верное линии партии. Когда система больна, необходимо особенно пристально следить за своим здоровьем. А суть здоровья – в умении приспосабливаться.

– Но прежде всего, креативность!

Теперь еще этот убийственный аргумент. Креативность сегодня как Бог. Ее нельзя измерить, нельзя доказать ее наличие, значит, ее не существует. Химера, за которую цепляются неудачники. Кто не умеет ничего, тот креативен. Главное, Шваннеке безумно счастлива. Как будто он ей перед всей школой орден вручил.

– Разделение знания на отдельные, независимые дисциплины условно. У всех предметов есть нечто общее.

Ну и что? Что это значит? У всех людей есть нечто общее. Появившись на свет, каждый из нас попадает в ловушку, из которой еще никому не удавалось ускользнуть. У всех есть отец и мать. От их воли все мы зависим в течение долгих лет. Эта зависимость – просто длительное лишение свободы. Тишина во время послеобеденного сна под дюреровским зайцем. Его длинные усы, крестовина окна в его черном зрачке. Лапы рядышком, изготовка к прыжку. В какой-то момент появляется привычка, которую легко спутать с привязанностью. Мерзкая пенка на кипяченом молоке. Стокгольмский синдром. Генотип – единственное, что получаешь от них в наследство.

– Учеба не заканчивается, никогда… мы учимся всю жизнь… не для школы, а для жизни…

Он не гнушается ни одной прописной истины. Теперь еще только Ленина не хватает: «Учиться, учиться и еще раз учиться». Вонь не проходит. Надо попробовать дышать ртом.

– Мы всю жизнь ходим в школу.

Это уж точно. Но какой от этого прок? Подготовиться к действительно серьезным проблемам все равно невозможно. К рождению, росту, обмену веществ, старению. Этому нельзя научиться. Это все происходит само собой. Для нее все еще было загадкой, почему родители не расстались. Два человека по непонятной причине каждую ночь спали вместе в одной двуспальной кровати. Без какой бы то ни было необходимости. Настоящей парой они, во всяком случае, не были. Никогда. Так и не смогли стать. Отец так рано умер. Просто упал, как будто у него не хватило мужества оставить их, просто больше не вернуться после одной из своих долгих лесных прогулок. Она часто ходила вместе с ним. Они наблюдали за животными и собирали грибы, мать потом нехотя их готовила. Каждое найденное перышко они складывали в мешок, а весной вытрясали его на лужайке. Чтобы помочь ласточкам строить гнезда. Однажды ей разрешили присутствовать на охоте. Вместе с другими загонщиками она колотила по стволам деревьев. Гнала черную дичь под прицелы. В чаще прятались с оружием те, у кого было разрешение на охоту, члены партии, коллеги отца. Такие у них были привилегии. Окружной комитет партии. Кем был отец на самом деле, не знала, наверное, даже мать.

– Мы живем в обществе, где знания – это капитал, образование – наивысшее достояние…

Вечно эти призывы о необходимости инвестировать в образование. Кто собирается в вуз, все равно уедет. А ведь стремление к образованию – это зачатие, питание, репродукция. Да здравствует моногамия. Дилемма сохранения вида. Клетки размножаются и отмирают. Сгусток протоплазмы. Крошечная каморка, микроскопические элементы, сильно увеличенные. Omnis cellula е cellula [5] . Целое, состоящее из множества отдельных частей. Высокоуровневое распределение труда. Каждый организм – исключительно сложный механизм. Государство, где мельчайшая частичка имеет свое назначение. Колонии генетически идентичных клеток. Существование одних клеток за счет других. Лучшее государство. Лучшая страна. Наша родина. Солнце восходит на востоке. Так говорил отец. Вперед к свету. Как растения.

– Мы сделаем эту школу перспективной…

Однажды он взял ее с собой за границу. В свой родной город. Новая транспортная сеть, разумная застройка высотками, рынок, как воронка кратера. Города он не узнал. На вокзале – вывеска с названием на польском языке. Удивительно все-таки. Только потому, что географический пункт все еще был заселен. Приходилось переименовывать города, если наследственная масса населения менялась коренным образом. Это был уже другой город. Город, принадлежащий к иному виду.

– И только вместе…
Сотрудничество с государственной властью. Взаимная помощь среди животных и людей. На корпоративное поведение отвечаем сотрудничеством. Как ты мне. Так я тебе. Койоты и барсуки иногда вместе охотятся на бурундуков. Барсук роет яму, чтобы выманить животных из их укрытий. А у входа их ждет койот. Нередко он позволяет барсуку первым съесть добычу. Но иногда убивает и барсука. Сотрудничество – это всегда риск.
– И только вместе, сообща и…

Брать и давать. Интересно, что Каттнер имеет в виду? Раньше курам, скармливали коровий навоз, а коровам – куриный помет. Белок в обмен на биомассу. Непереваренные энергии, невозделанные таланты.

– Развитие не имеет ничего общего с ростом…

Обновление клеток любой ценой. Служба по уставу Бесперебойный процесс. Клетка – вещь политическая. Семья – мельчайшая клетка общества. Возрастная пирамида. Во главе угла – семья. Какая семья? У нее есть муж, который любит страусов, и дочь, которую она едва помнит. Клетка, средоточие всех болезней, всего зла. Ужасно, что отец вот так просто взял и умер. Она поседела. Всего за пару недель. Внезапное снижение уровня меланина. Ей только что исполнилось тридцать. Клаудия была в летнем лагере. Вернувшись, она очень испугалась. Дочь едва ее узнала.

– Как раз наоборот: мы сокращаемся. Но это правильное, здоровое сокращение…

Вонь и вправду невыносимая. Кто-то уже зажал нос. Шваннеке, очевидно, совсем утратила обоняние. Все еще лучезарно улыбается.

А на следующий год она вела биологию в классе Клаудии. Сегодня подобное запрещено. А раньше многие коллеги преподавали в классах, где учились их дети. Клаудия уж точно от этого не страдала. Тогда ты знал, где твое место. Имел гарантированный доход. Знал, что ребенок обеспечен.

– Но здесь у нас не пустота, нет. Здесь у нас поля неоткрытых возможностей…

Он говорит уже, как Тиле. Те же жесты, тот же пафос. Обещания достать луну с неба.

– Здесь так много места – места для новых идей!

Каттнер раскинул руки. Надо было ему пастором стать. Пастор Каттнер. Воскресная, проповедь уже в среду.

Наконец она поняла, что это так воняет. Дерево гинкго! Как она раньше не догадалась! Это же лопнувшие плоды, гниющие семена. Едкий, прогорклый запах. Это древесное страшилище – реликт, оставшийся от старого школьного сада, задуманного как украшение. С дощечкой-указателем и изречением. Делящееся целое. Это и не лиственное, и не хвойное дерево. Выращенное из семени в год памяти Гете в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Гетевское дерево, гетевская кость. Он и правда думал, что открыл межчелюстную кость. Исследовал все, что можно исследовать. Мужское это дерево или женское, можно узнать только спустя двадцать лет, когда появятся первые плоды. Почти как у морских свинок. Гинкго несколько лет как достиг половозрелости и вот уже которую осень отравлял воздух. Жалкое голосеменное растение.

– Именно от вас, дорогие ученицы и ученики, зависит будущее этого региона.

Призыв к сознательности. Вперед, молодежь, в последний и решительный бой! Крушение как шанс.

– Вы – это то поколение, которое…

Вечно все зависит от грядущего поколения. Молодежи в очередной раз продавали будущее.

Неудачное направление ветра. Эта вонь просто невыносима! Можно забить медные гвозди в ствол. Но не факт, что дерево погибнет даже в этом случае. Ведь этот вид невозможно уничтожить. Живые ископаемые, как неподвижные гигантские ящерицы на Галапагосских островах. Одно дерево гинкго пережило даже Хиросиму. Они могут жить до тысячи лет. Как и секвойядендроны, которые они хотели посмотреть вместе с Клаудией. Но потом все-таки не поехали на север. Деревья из первобытной эпохи. Вся эта страна – гигантский доисторический ландшафт. Все слишком большое, слишком широкое. Долины и пустыни, по которым, можно передвигаться днями, неделями. Слишком, необозримые. У людей, которые открыли и. начали заселять этот континент, были огромные возможности. А что в конце концов получилось? Постройки из картона и дерева. По сравнению с ними даже ее дом кажется солидным. Платяные шкафы размером с комнату, пятиполосные хайвеи, вымершие тротуары, улицы, которые называются как телевизионные сериалы. И города, существующие лишь потому, что изобрели кондиционеры. У гида было одно из тех простодушных американских лиц, в котором еще можно было угадать черты физиономий эмигрировавших европейцев. Нация переселенцев. Клаудия переводила. Гид постоянно требовала куда-то посмотреть. Постоянно говорила о воде. Воде, которая когда-то была здесь, об огромном океане. И утверждала, что эта пустыня была не чем иным, как дном огромного моря, а эти причудливые красные горы – цепью подводных холмов. Но это был всего лишь мертвый ландшафт. Кактусы, продырявленные гнездящимися в них дятлами. Затем они отправились в резервацию, где толстые индианки сидели на корточках, перед жилыми вагончиками. Изгородь вокруг неплодородной земли. Казалось, на ней выращивают целлофановые пакеты. На индейцев нельзя было смотреть, нельзя было фотографировать их могилы. Повсюду запрещающие таблички. Страна свободы.

Прозвенел звонок. Большая перемена закончилась. Но для Каттнера она, очевидно, оказалась недостаточно большой. В прошлый раз он тоже всех задержал.

Власть самодержца. Проповедует демократию, а сам утверждает свою волю. Все равно как это ни назови. Несправедливо в любом случае.

– Будьте яростными! Оставайтесь здесь! Меняйте что-нибудь! Создавайте будущее!

Знакомые речи. Выступления всегда заканчиваются лозунгами. Лучшая форма государственного устройства – это ее отсутствие. Все как-нибудь само собой устроится.

Тетя Анита снова для нее постаралась. Порция просто гигантская. Биточки по-кенигсбергски. Старое доброе блюдо школьной кухни. Тарелка полна до краев. Нужно поосторожнее, не пролить бы соус на линолеум.

Она пришла рано. За столом для учителей никого. За дальними столами несколько учеников. Прямо мир и покой. Наконец-то одна. И вкусно даже.

Связка ключей грохнулась на стол. С плетеным шнурочком.

– Всем приятного аппетита!

Выход Шваннеке.

– Я присоединюсь к вам. Вы позволите?

А зачем она вообще спрашивает? Вот наказание. Нигде от нее не спрятаться. Ее прекрасное настроение выплескивалось через край. Так ее вдохновила проповедь Каттнера. Шваннеке села и выбралась из пальто.

– Директор прав. Учеба не кончается никогда, правда?

Вот попугай. Все подряд повторяет.

– Мы и правда всю жизнь ходим в школу.

Она развернула салфетку, пристроила ее на коленях.

Еда постепенно остывала. Видимо, Шваннеке не слишком голодна. А может, на диете. Такие женщины все время на диете. Сготовить я ничего не сготовила, зато глянь, как я лежу.

– Госпожа Шваннеке-е?

Ученики вечно растягивают последний слог до бесконечности… К счастью, с ее фамилией это не пройдет.

Девочка. Маленький носик, большие глаза. Тонкие губы. Судя по тому, что обращается на «вы», из десятого класса. На «ты» ведь можно только с одиннадцатого.

– Да-а-а?

Так же преувеличенно подчеркнуто. Шваннеке обернулась всем телом. Нарочито медленно. Как она всем этим наслаждается.

– Нам и правда нужно сдать стихотворение уже завтра?

– Ну, Каролина, мы же так договорились.

Какие у Шваннеке большие зубы. Розовые десны сдвинулись.

– Но я написала пока только начало.

– Так это же суперклассно! Тогда мы завтра на уроке обсудим, каким будет продолжение. Хорошо?

Попытка втереться в доверие чистой воды.

– Спасибо, госпожа Шваннеке.

Девочке осталось только сделать книксен. Неужели ученики и в самом деле так ее любят?

– Ах, мои дорогие ученики…

Дурацкий припевчик. Шваннеке раздавила картофелину.

– Все они в какой-то степени мои дети.

Можно даже не слушать. Все время одно и то же.

Поднесла вилку ко рту. И наконец-то запихала туда пару кусочков.

– Их нужно, – она жевала и продолжала говорить, – я недавно это поняла – их нужно любить… – Проглотила еду. – Только тогда их можно вынести.

Ей следует быть поосторожнее. Кусочки пищи могут попасть говорящему животному в трахею.

– Когда они вот так перед тобой стоят, такие маленькие, несчастные, порой немного дерзкие, то остается только два пути…

Вот живой пример того, что человек отличается от животного не разумом, а демонстративной способностью говорить.

– Сбежать или…

Этот взгляд. Как будто извиняется.

– Любить.

У этой женщины начисто отсутствует чувство стыда. Помада уже свелась, но контуры еще видны. Светлая пудра, забившая поры. Тоска по большой сцене.

– И я всегда выбирала любовь.

Какой пафос в голосе. Ей и правда нужно было стать актрисой. Она ведь все время, как на сцене. Так упиваться прилюдно собственными гормональными колебаниями.

– Я имею в виду обмен мыслями – это же прекрасно. И…

Кокетливый смех. Эти зубы. Ужас.

– Очень интимно.

Зачем она все это рассказывает? Чего добивается? Нигде не видно ни света рампы, ни публики, нет никакой надежды на аплодисменты. Но у кого нет обоняния, у того и чутье отсутствует.

– Педагогический эрос.

Она самозабвенно чавкала.

Конечно, если заставляешь детей называть тебя по имени, то и в постель их возьмешь поласкаться. Энергичная хватка учителя физкультуры. Подстраховать, прикоснуться к голому телу. Пониже шорт. Съехавшая форма. Они же всегда хотели, чтобы в школе было что потрогать.

– Ах, – Шваннеке поднесла руку ко рту, внезапно ужаснулась. – Я совершенно забыла, я же больше не ем мяса.

Она откатила биточек к краю тарелки. Невозможно было не смотреть.

У Клаудии, тоже была такая фаза. Вольфганг как раз потерял работу. Животноводство сворачивали. А его дочь больше не ела мяса. Безвкусица. Но с Ингой Ломарк такое не пройдет. За котлетой на добавку – это не к ней. Ни в школе, ни дома. Клаудия недолго продержалась. Биточек откатился назад.

– Я считаю, это вредит окружающей среде. Парниковый эффект. Это же настоящий убийца климата. Весь этот метанол.

Так глупа, что больно смотреть. Откуда она это взяла? Наверное, ночью не могла заснуть и слушала чудесный солидный голос из телевизора, пока не отключилась. Раньше была озоновая дыра. О ней уже давно ничего не слышно. Теперь изменение климата. Нет ничего особенного в колебаниях климата, учитывая миллиарды лет истории Земли. Без потепления не было бы человека. Тон в главе про экологию просто невыносим. Такой виноватый. Единственная цель всего этого – воспитать чувство вины. Апокалипсис послезавтра. Как в церкви. Только без рая. Морали в биологии не место, равно как и в политике. Как будто человек единственное живое существо, разрушающее окружающую среду. Все организмы делают это. Каждый вид использует пространство и ресурсы и оставляет отходы. Каждое живое существо отбирает у другого жизненное пространство. Там, где одно тело, другого быть не может. Птицы строят гнезда, пчелы – соты, люди – дома. Естественного равновесия не существует. Круговорот веществ, благодаря которому сохраняется жизнь, возможен только при отсутствии равновесия. Солнце восходит каждое утро. Гигантский перепад энергии позволяет нам жить. Равновесие – это конец, смерть.

Шваннеке все-таки начала делить мясной шарик вилкой.

– Бедные животные. – Она застонала. Как будто биточек имела в виду.

Интересно, есть предел глупости? Кроме того, выживание в дикой природе – дело нелегкое, смерть там брутальна. Насильственная смерть – самое естественное дело на свете. А что прикажете делать со всеми этими животными, продуктами селекции и контролируемого скрещивания? Коровы – это изобретение людей. Машины по производству молока, пасущееся мясо с семью желудками. Мы сами их вывели. Теперь мы должны их есть.

– Вам-то хорошо. Когда наконец вернется ваша дочь?

– Скоро.

Вот гадина.

Спросила как бы мимоходом. Нож в спину. Что она себе воображает?

– А ваш муж?

Вот тебе. Прямо в яблочко. Картофелина упала с вилки на тарелку. Звяканье приборов. Будем надеяться, теперь замолчит.

– У него другая женщина.

Ну конечно. Одержима потребностью исповедаться.

– Она моложе.

Разделась догола.

– И беременна.

Далеко не оригинально.

– У меня не может быть детей.

У кого нет стыда, нет и детей. Обнажилась, оболванилась.

– В детстве я спросила маму, откуда берутся дети.

Втянула воздух. Даже на смертном одре будет произносить речи. Что теперь?

– И тогда моя мама сказала…

Губы дрожат. Она пойдет до конца. Почему именно люди, гордящиеся, своей чуткостью, навязывают свои переживания другим, так назойливо?

– Если их. очень захотеть.

Теперь ее не остановить. Полное отсутствие тормозов. При этом она уже абсолютно голая. Не смотреть на нее. Это лишь подстегивает.

– Инга.

Задрала плечи вверх.

– Инга.

Губы двигаются. Почти беззвучно. Она там часом не рыдает?

– Ты же позволишь называть тебя Ингой?

Вымогательство это было. Все заранее продумано.

– Да, конечно.

А что оставалось? Круговорот воды силен. Изнасилование за обедом.
Что теперь? Всхлипы. Ее худые руки. Шваннеке бросилась ей на шею. Объятие. Захват в замок. Ее грудь, мягкая и теплая.
Сегодня ученики рано собрались на остановке. Булочная. за углом приказала долго жить. Теперь потратить карманные деньги рядом со школой можно только в автомате с сигаретами на Штайнштрассе.

Мальчики вяло тыкали пальцами в мобильники, девочки раскачивались под музыку в наушниках и вели себя тихо. Даже Эллен оставили в покое, и она погрузилась в чтение. Куда ни посмотришь – ни одной машины. Посреди недели, как в воскресенье. А вот Эрики не было.

Где же она? Инга Ломарк встала таким образом, чтобы видеть и город, и дорогу к школе. Видеть вал, улицу, ведущую к Марктплац. Ничего. Промах. Приехал автобус. Все вошли. Даже не подрались. Глупое лицо водителя. Она еще раз оглянулась.

– Поезжайте. Я кое-что забыла.

Двери закрылись.

Автобус уехал. Без нее.

Удивленное лицо Дженнифер за стеклом… Ну и что теперь? И в самом, деле, холодно. И так темно. Ноябрьская погода. Перейти улицу.

В школьном коридоре темно. Занятия закончились. А курсы в народном университете еще не начались. Таинственная тишина. Железные прутья перил, решетка, вверх по лестнице. Рука на перилах. Камни подоконников, влитые в бетон.

Она тогда пошла одна. Ни с кем не стала советоваться. А у кого ей было спрашивать совета? История с Ханфридом закончилась. А Вольфганга это не касалось. Женская проблема. Маленькое хирургическое вмешательство и ночевка в больнице. У него и так голова была забита. Беспокойное это было время. Границы открыли. Деньги новые. Десятилетиями поддерживали растениеводство. Теперь пришла расплата. Восстание животноводов. Никто не знал, что будет дальше. Но все утверждали, что знают. Сначала говорили, что построят новую ферму для молочного скота. И что вскоре перейдут на кормление, направленное на повышение удоев. Врач считал, что уже поздно. Но потом все-таки согласился сделать. Тогда еще действовали переходные правила. Привлекательный мужчина, хоть и лысый. Точно не местный. Редкие волосы торчали, как короткие электропровода. Сестра побрила ей лобок и держала ее за руку. Пока не подействовал наркоз. Первое, что она увидела после пробуждения, – молочное стекло больничного окна. Ребристое стекло двери. Как в кухонной двери ее родителей. Вуаль паутины. Тонкие пергаментные страницы фотоальбомов. Приходит лягушка в молочный магазин. Продавщица спрашивает: «Ну, лягушонок, чего ты хочешь?» Лягушка отвечает: «Квас». Клаудия всегда смеялась. В детстве. И даже когда выросла. Ее любимая шутка. Интересно, мелочные магазины еще существуют? Тогда, наверное, еще существовали. Молокозаводы закрылись. Проснулись – и не знают, куда молоко девать. В школе все пили колу. А когда они после пастбищного периода как всегда захотели сдать коров на мясо, оказалось, что скотобойни тоже больше нет. И мест в зимнем хлеву тоже. Они просто не знали, куда деть коров. Залетные торговцы скупили их по смешным ценам. Молоко вылили на пашню. Второго ребенка ей было не потянуть. У Клаудии был переходный возраст. А Вольфганг боролся за свое рабочее место. Чтобы давать молоко, корове нужно родить теленка. Лишь корова, дающая молоко, считается настоящей коровой. И только женщина, родившая ребенка, считается настоящей женщиной. Антитела. Неправильный резус-фактор. Просто несовместимость. Она родила Клаудию и выкормила. Исполнила свой долг. Что еще она могла сделать? Грудное вскармливание было невозможно. Молока у нее не было. Волосы на лобке быстро отрасли. Удивительно, на некоторых частях тела они не растут больше определенной длины. Генетическая программа.

Как холодно вдруг стало, озноб по плечам, мурашки по голове. Но это нормально. Реликт доисторических времен, когда человек еще имел волосяной покров. Со вставшими дыбом волосами человек казался сильнее при встрече с врагом. Врага не было. Все было хорошо. Что есть норма? Иногда правило – это исключение. Бесцветковые растения, девственное размножение у тлей. Не умеющие летать птицы. Она может развестись. Странно, что ей раньше не приходило это в голову.

Какой-то стук. Дверь открыта. Уборщица поднимает стулья на парты. Странно, они все еще надевают эти фартуки, из дедерона. Воск для натирания пола. Воняет хуже, чем. масляная кислота.

Она не сразу обратила внимание на Ханфрида. Гражданская инициатива. Первый по-настоящему добровольный субботник. Вольфганг в нем не участвовал. Ему было неловко. Они убирали мусор из золлей и сажали деревья на полевой дороге за новостройкой. Посадки вдоль поля. Ганс сначала был там. Клаудия тоже. Вместе с тощими, как щепки, детьми пастора.

Ханфрид постоянно подвозил деревья. Дички. Клен полевой, буки, каштаны. От лесника. Иногда она ездила с ним. Ей не приходило в голову, что беременность еще возможна. Забыла, что еще может иметь детей. У Клаудии уже была менструация. Цикл созревания яйцеклетки. Не это уже не касалось. Собственно, она поняла это позже. Когда перед рентгеном должна была подписать бумагу, что не беременна. Прерывание, как будто беременность можно потом продолжить. Родить этого ребенка в другой раз. Она потеряла обоих детей. И нерожденного, и рожденного. Глупости. Об этом даже думать нельзя. Деревья уже давно выкорчевали.

Может быть, она забеременела, потому что поцеловала руку той статуи. В Испании. Коста-Брава. Первое по-настоящему зарубежное путешествие. Монастырь в горах. Поклонение Черной Богоматери. Здоровью и плодородию. Не то чтобы она во что-то такое верила. Материнская любовь – это гормон. Миф. Тучная богиня голодной эпохи, старше, чем земледелие. Венера Виллендорфская. Приземистое тело из известняка, огромные обвислые груди над толстым материнским животом, мощный зад. Вместо лица маленькие завитки. Плодородие в чистом виде.

Дверь в кабинет директора открыта. Секретарша работает только полдня. Но вообще, ее никогда нет. Теперь на ее месте сидел Каттнер.

– Ломарк? А ты почему еще здесь?

– Кое-что забыла.

Вот опять. Как будто ей есть что скрывать.

– Что забыла?

Воспользоваться его же тактикой. Отвечать вопросом на вопрос.

– А ты?

– Кроссворд решаю.

Он поднял газету.

– Бог царства мертвых в египетской мифологии. Это вопрос?

– Австрийская актриса. Тринадцать букв.

Ни малейшего понятия.

– Ну хорошо. Что еще тут есть? Подожди-ка. А, вот это просто. Первый человек.

– Обезьяна.

Вырвалось автоматически. Рефлекторно.

Каттнер прыснул:

– Обезьяна. Ну ты даешь.

Он отъехал на стуле от стола и закинул голову назад.

Теперь она вспомнила правильный ответ.

– Обезьяна! Обезьяна! Обезьяна! – Он и не собирался успокаиваться. – Ломарк, за это ты получишь бонус.

Приглашающий жест.

– Садись-ка.

Стул неудобный.

Каттнер снова подъехал к письменному столу.

– Я так и так хотел с тобой поговорить.

Вечно эти нарочитые паузы.

– Значит, так, химия скоро переберется к тебе в кабинет, не удивляйся.

– С какой это стати?

– Понимаешь, креативным курсам нужно помещение с раковиной. Что-то там. с красками связано. А Шваннеке их не пускает. Можешь себе представить. Да и вообще, биология и химия, одного поля ягоды.

Химия молчит, биология разговаривает. Химия ей всегда давалась с трудом. Цикл лимонной кислоты. Цепь переноса электронов. Может, ей и не хватает химии. Но только не в ее кабинете. Достаточно того, что на школьном дворе воняет.

– До сих пор еще ни один атом не разглядели под микроскопом.

Так всегда говорил ее руководитель семинара.

– Уже разглядели, ты что, не знаешь? – Сделал вид, что сильно удивлен. – Теперь молекулы можно изучать при помощи электронного микроскопа.

Ах да, верно. Она где-то читала об этом.

– Ничего страшного. У меня с химией тоже было плохо. Не мог понять, где модель, а где действительность. – Панибратская ухмылка. – У меня выше тройки не было. Но что это значит? Три значит удовлетворительно. А что может быть лучше удовлетворения? – Он это почти пропел. – Правда?

– Я уже давно не была на курсах повышения квалификации.

Последний раз лет десять назад.

– Инга, пойми. Овчинка выделки не стоит.

– А кто сегодня во всеуслышание заявил, что учиться нужно всю жизнь?

– Так и учись. Никто не сомневается в твоем профессионализме. Но девяносто процентов учителей в нашей федеральной земле старше сорока лет. Как ты думаешь, что это означает?

– Большой опыт.

– Мы слишком возрастные. Конечно, за стариками будущее. Хотя бы с точки зрения экономики. Единственный растущий, рынок. А с биологической точки зрения сегодняшние шестидесятилетние моложе, чем сорокалетние двадцать лет назад.

Оппортунист.

– Но ты же знаешь, борьба за существование. Ты же в этом разбираешься. Немного свежей крови нам не помешает. Выживают сильнейшие!

Он погладил живот.

– Понимаешь, пока не ясно, что с нами со всеми будет, то есть со мной-то ясно, неясно, что с вами будет через четыре года. Неплохо было бы заранее поискать себе другое поле деятельности.

К чему он клонит?

– Например, в Нойбранденбурге.

О чем это он?

– Специализацию ты в этом случае, конечно, сохранишь.

Специализация. При чем здесь это? О чем он говорит?

– Или, – он набрал воздуха, – или ты останешься здесь, в городе.

– В общеобразовательной школе?

Ни за какие коврижки. Это шантаж.

– Нет-нет. У них тоже нет вакансий. Я имею в виду нечто гораздо лучшее, можно вернуться назад, к самым корням. Пойми, ты можешь начать все сначала.

Бессмыслица какая-то.

– В начальной школе!

Он что, с ума сошел? Сейчас все разъяснится. Ей нечего опасаться. Умное животное выждет.

– И что мне, позволь спросить, преподавать в начальной школе?

Как он может? Не его это дело решать кадровые вопросы.

– Ну, окружающий мир. Это же твое. Лес, дом, человек. Измерять температуру. Наблюдать за облаками. В лес по грибы. Ты сможешь создать базу, которой тебе сейчас так не хватает. Я имею в виду, ты же для этого стала учителем. Чтобы детей учить.

Ну, уж точно не поэтому.

– Ты знаешь, пособие по безработице платят два года. Есть другие аналогичные занятия, только гораздо менее приятные – надзор за трудновоспитуемыми, например. Ночные дежурства в психушке. Посменная работа в детском доме.

Ему с ней не справиться. Социалистическая личность формируется, прежде всего, трудом. Служба по уставу. Китайские фабричные рабочие спрыгнули с высоток, когда их уволили. Отец семейства убил всю семью, когда потерял работу. Долги, которые никогда не погасить. Разве детские дома еще существуют? Человек – это самое большое полезное животное. Без работы нет жизни. Почему она стала учителем?

– Но все это дело будущего. Пока ты, конечно, останешься здесь. Это так, просто мысли вслух.

Чтобы карась не дремал. Потому что родители сказали, что ей это подходит. Потому что надо было указать профессию, чтобы перейти в Расширенную школу верхней ступени. Потому что дети рождаются и учителя будут нужны. Всегда. По крайней мере, так было раньше.

– Но что, собственно, с тобой происходит? Твою машину, наверное, уже давно починили. Почему ты все еще ездишь на автобусе?

– Из-за экологии.

Наморщил лоб. Не верит ни единому слову.

– Ты плохо выглядишь, Ломарк. Я беспокоюсь о тебе. Ты выглядишь замотанной. Уставшей. Расслабься. Запишись на какие-нибудь курсы. В бывшем кабинете русского языка в три тридцать будут курсы по изготовлению украшений. Подожди, я посмотрю.

Выудил из стопки, лист желтой бумаги с расписанием.

Нужно немедленно уйти. Бессмысленно оставаться здесь и. позволять этому директору цирка унижать себя. Следующий автобус только в шесть. С завтрашнего дня она снова будет ездить на машине. Почему она еще здесь?

Каттнер смотрел на нее с вызовом.

Ее обессиленное тело. Страшно тяжелая голова. Мозг – гигантский пожиратель энергии. Асцидии, беспозвоночные оболочники, просто избавляются от него, после того как вырастут и станут оседлыми. У медуз тоже нет мозга. Они прекрасно живут с нервной сетью. Эта голова. Слишком велика уже при рождении. Человек рождается не так легко, как теленок. Все из-за этого огромного мозга. Склад знаний невероятного размера, как рога гигантского оленя ледникового периода, бивни мамонта, длинные клыки саблезубого тигра. Злой рок. Тупик. Когда-нибудь. Какая от этого польза? Это нагромождение знаний. То, что мы знаем, и то, что пока еще не знаем, и все то, что узнаем в будущем. Недисциплинированные сорняки. Тут не поможет никакое повышение квалификации. За этим не поспеть. Все становится только сложнее и запутаннее. Еще так много неисследованного. В биологии еще масса нерешенных вопросов. Запутанные, непонятные отношения между видами. Некоторые гипотезы считаются сегодня истинными, а будущие опыты, возможно, покажут их ошибочность. Надо же, они думают, что тайна жизни – это роман. Только потому, что ее алфавит состоит из четырех букв. Что такое эти романы? Иллюстрации к мировоззрению. Строительные планы расшифровали, но ничего не поняли. Тайнопись. Отдельные элементы, из которых иногда получается слово, жемчужины на хромосомной цепи. Жемчуг перед свиньями. Если организм действительно раб своих генов, то его хозяина в любом. случае невозможно понять. Чего там только нет на этой ДНК. А уж тем. более на РНК. Транскрипты неизвестных функций, временно отложенные в сторону псевдогены. Довески и промежутки… Неиспользуемые, ненужные куски информации. Даже у однояйцевых близнецов интеллект распределяется не поровну. С точки зрения генетики на протяжении жизни мы нетождественны даже самим себе. Учебники приходится переписывать, делать их все более объемными, потому что знаний все прибавляется. Совершаются новые открытия. Но нет их понимания. Разум тоже не делает нас умнее. Он втиснут в кольчугу каузальной цепи. «Я» – нейронная иллюзия, по-настоящему дорогое мультимедийное шоу. Нужно быть животным. Настоящим животным. Отказаться от сознания, оно только сковывает волю. Животные всегда знают, что делать. Вернее, им и не нужно знать. В момент опасности ящерица отбрасывает хвост. Нужно просто избавляться от ненужного балласта. А человек вечно размышляет, что ему делать дальше, как лучше поступить. Животные знают свои потребности, у них есть инстинкт. Голодные или сытые, уставшие или бодрые, испуганные или готовые к спариванию. Они просто действуют. Следуют за стадом, плывут на нерест против течения, ложатся, позевывая, на солнышке или в тени, в зависимости от обстоятельств. Наедают себе жировой слой. Впадают в зимнюю спячку.
Каттнер включил настольную лампу. Уже стемнело. Свет падает ему на губы. Глаза в тени. Куда подевался ее инстинкт? Как она попала сюда? Где тот хвост, который ей нужно сейчас отбросить?

УЧЕНИЕ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ВИДОВ

Солнце поднялось над лесом и теперь сияло, освещая все вокруг ясным и безмятежным светом: цветущие вербные сережки и терн в белую крапинку, ярко-желтые форсайтии и зеленые ветки тоненьких березок. Последние несколько дней без перерыва шел дождь. Но сегодня утром небо было ярко-синим и почти безоблачным. Оно отражалось в лужах влажных лугов. Лужи были огромными, величиной с озера. Приближалась Пасха. Через неделю начнутся каникулы. Десять свободных дней. Самое время. Как тихо, умиротворенно. Машин почти нет. Нет и учеников на обочине. Автобус давно прошел. Осиротевшие остановки. Как будто пустуют уже много лет.

Стекло опускалось с трудом. Когда-нибудь ей все-таки придется купить новую машину. Но Вольфганг только что приобрел новый инкубаторный аппарат. Туда умещается сорок яиц. Сезон насиживания уже начался. Свежо, но солнце уже припекает. День сегодня будет теплым. Мягкий западный ветер. Весна. Погода почти летняя. Даже липы уже набили почки. Земля в лесу – в белую крапинку от ветреницы дубравной. Ослепительно зеленые ясени, даже с голубизной. Темный силуэт на светлом фоне. Кто-то топает по полю, скрестив руки за спиной. Наклонившись вперед, короткими шагами, будто борется с ветром. Она убрала ногу с педали газа. Рядом с человеком крутится какой-то маленький рыжеватый зверек. Хвост торчит вертикально, на конце загнут, для удержания баланса при прыжке. Это может быть только кошка. Ганс. Теперь она его узнала. Это Ганс. И Элизабет. Снует по траве и время от времени, совершает прыжки, чтобы, не отстать от него. Эти. двое нашли друг друга.

Ганс прав, так и надо. Ведь ты все время в напряжении – от каникул до каникул. Десять дней без этой уставшей банды. Десять дней в полном, твоем распоряжении. Только сад. Дом. Ну и Ганс, конечно. Ежедневные разговоры у забора. Собственно, лишь он нашел свое место в жизни. У себя дома, в своей норе, с двумя уличными термометрами и прогнозом погоды, который придавал его жизни ритм и смысл. Существование пенсионера. Кошмар вообще-то. Ей надо уехать. К ивенакским дубам. Они такие же старые, как калифорнийские секвойядендроны, по меньшей мере. Если не старше. К меловым скалам или кремниевым полям. Погулять по побережью. Это же совсем недалеко. Заповедник с ланями. Их мех в белую крапинку.

Откуда там впереди автобус? Посреди улицы. В белую и голубую полосу, с черными тонированными стеклами. И правда, школьный автобус. Очевидно, сломался. Дети стоят на улице. Разноцветные анораки в кювете. На поле Кевин сотоварищи. Производят абсолютно довольное впечатление. Конечно. Наконец хоть что-то случилось. Несколько девочек даже прыгают в резиночку. Шумная возня. Посреди всего этого привычно высокомерная физиономия Марии Шлихтер. Водитель бегает вокруг автобуса, прижимая к уху мобильный телефон. Эллен рядом с ним. Вот он открывает какую-то крышку и сует голову внутрь. А вот Дженнифер. Подходит ближе и машет ей, хочет что-то сказать. Наконец-то встречная полоса освободилась. Прибавить скорость и обогнать.

День пропал. Половина опоздает. Но необходимый материал они все равно пройдут, с эволюцией нужно закончить до Троицы. Затем повторение пройденного и обзор будущих тем. Просто катастрофа, что упразднили централизованный учебный план. Сегодня у каждой федеральной земли, свои учебники и свои выпускные экзамены. Неверно понятая гибкость. Как будто в Баварии действуют иные законы природы. Нервная система ведь тоже центральная. Это не настоящая свобода. Каждый творит что хочет. Раньше с материалом можно было отстать самое большее на две недели. Но это не много, всегда можно нагнать. Сегодня, если ребенок переезжает, то он пропал. Хотя он пропал в любом случае. Просто счастье, что она снова на машине. Раньше она ездила автостопом даже до Исполиновых гор. Сегодня так больше никто не путешествует. Не хватало только застрять там вместе со всей этой бандой. Вынужденный поход. А ведь она когда-то даже хотела, чтобы случилась авария. Чрезвычайная ситуация. Устойчивое положение на левом боку. Угроза жизни. Но там, очевидно, никто не пострадал. Кареты «скорой помощи» не было, не было характерного воя сирен. Ничего не случилось. А если и случилось, то какой-нибудь пустяк. Ободранное колено. До свадьбы заживет. Умереть не так-то просто. Так говорил отец. Какое там. Сам-то он просто упал. Не довелось ему всего этого пережить. Так называемую мирную революцию. Прочь от света. Когда «скорая помощь» наконец приехала, все уже было кончено. А вот мать наоборот. Угасала постепенно, в течение долгих лет. Как будто умирала и за него тоже. Задним числом, в двойной дозировке. Эти ее разговоры. Когда меня не будет. Шантаж это был. Уловка, чтобы ей возразили. Странно, какими покладистыми все становятся в старости. Побочное действие страха смерти. Внезапно начинают сожалеть о том, в чем годами не сомневались. Ломаются на последних метрах, трусят. Лишь потому, что тело постепенно отказывается служить. Дряблые руки. Кожа как пергамент.

Вот и следующая остановка. Саския и несколько мальчиков из общеобразовательной школы. В наушниках. Руки в карманах брюк. Заказали и не забрали. Долго им. тут придется дожидаться. Черная дощатая будка позади них напоминает огромную собачью конуру. Животные на привязи. Да, именно так, животные. Могут передвигаться, лишь насколько позволяет цепь. Радиус предопределен. И в пространстве, и во времени. День за днем. Песок, утоптанный от долгого ожидания. Разрытые ямы. Закопанные кости.

Вот и перекресток. Желтая стрела дорожного знака указывает в лес. Включить поворотник. Притормозить. Повернуть. Дорога очень тенистая. Холодный воздух. Закрыть окно. Ели. Желтые иголки на лесном грунте. Стволы на черном фоне. Рука у глаз. Навстречу никого. Бежать. Вперед, в атаку. Несколько домов. Асфальт пришел в негодность. В ямах еще стоит дождевая вода. Снова деревенский двор. Продается. Булыжная мостовая. Последняя деревня. Низкие изгороди, задернутые шторы. Никого. Вот и она. Она и правда была там. Конечно. Где же ей еще быть? Наклонилась к окну.

Открыть дверь.

– Садитесь. Автобус сломался.

Она села, пристроила рюкзак между коленями, закрыла дверь, вытянула ремень, пристегнулась. Мотор заревел. Слишком сильно нажала на газ. Эрика даже не повернула головы. Не сказала ни слова. Родимое пятно. У воротника наружу вылезла подкладка синей ветровки. Красноватые пятна на голой шее. Бледная кожа головы просвечивает сквозь каштановые волосы. Слышно только урчание мотора.

Вся эта ерунда в бардачке, в лотке между сиденьями. Как будто что-то из того, что там лежит, может ее выдать. Как будто она черт знает что собирается с ней сделать. Там только визитная карточка Вольфганга, толстая связка ее ключей, несколько леденцов от кашля. Со вкусом облепихи. Совращение малолетних. Включить радио? Нет, лучше не надо. Только отвлекает. Свежий воздух. Снова немного приоткрыть окно. Вдохнуть воздуха. Так лучше. За окном несколько отдельно стоящих деревьев на полях.

– Это впадины ледникового периода.

Есть! Наконец-то она повернулась. Теперь она принадлежит ей.

– Группы деревьев на полях, эти заболоченные низины родом еще из ледникового периода. Они остались, после того как ледники ушли. Эти дыры в земле образовались, когда таяли глыбы льда, порой это даже целые подземные пещеры. В прежние времена, когда здесь было сельскохозяйственное производственное товарищество, впадины все время пытались засыпать, чтобы техника могла проходить беспрепятственно. Но они каждый раз снова наполнялись водой. Они очень глубокие, до самой мерзлоты. Их просто невозможно осушить. Очень важные биотопы, кстати.

Эрика сделала вид, что чешет голень, беззаботно, как ребенок. Бесстыжая. Интересно, а женская педофилия вообще существует?

– Вы когда-нибудь видели детеныша косули? В дикой природе?

Теперь Эрика демонстративно смотрела в окно.

– Нет, а что?

Наконец-то ответила.

– Как-то в детстве я увидела в такой вот группе деревьев детеныша косули. В кустарнике под охотничьей вышкой. Мы смотрели прямо в глаза друг другу, детеныш косули и я. Он был очень красивый, стоял так близко, что можно было дотронуться, примерно в полуметре. Достаточно было руку протянуть, чтобы его погладить. Рыжий мех, белые пятнышки. Но я дотрагиваться, конечно, не стала. Вы, наверное, знаете: мать его тогда бы не приняла. Из-за чужого запаха.

Она поерзала на сиденье. Колени плотно сжаты. Кто знает? Может, ей страшно. Инга ведь что угодно может с ней сделать. Что это значит, что угодно? Чего она от нее хочет? Силуэт страуса на визитной карточке Вольфганга. Ключи, леденцы. Пока еще ничего не случилось. Пока их еще никто не видел. И что же она хочет с ней сделать? Отправиться в лес, на вышки, в золли. Держась за руки. Хочет она того или нет. Запереть. Оставить ее где-нибудь в лесу. Просто так. Похищение ребенка. А она еще считается ребенком? Несовершеннолетняя, во всяком случае. И даже не особо хорошенькая. Теперь она полностью в ее власти. И кто кого здесь поймал в западню? Зачем она взяла с собой ученицу? Что теперь будет? Она же не может ее просто так здесь высадить. Очевидно, она ошиблась. Сфальсифицировала факты. Сотрудничество оказалось неудовлетворительным. Ничего эту девочку не интересует. Она ничем, не лучше остальных. Только пялится перед собой. Бездумно. Делает все как все. Да ну и черт с ней! Привязать ее к дереву. Заставить смотреть в глаза. Вынудить наконец-то ответить. Может, детеныш косули появится. Вот тебе. Заткнуть ей чем-нибудь рот, чтобы она больше никогда ничего не смогла сказать. Сидит тут. Дышит. Как ни в чем не бывало. Ну, так ничего же и не случилось. Говорить было больше не о чем.

За окном без устали вращались ослепительно белые ветряные мельницы. На сыром поле было даже несколько заблудившихся лебедей. Яркие обрывки мусора в самшитовых деревьях, пластиковые пакеты в кустах. На дачных участках уже пламенели дикие тюльпаны. Трепещущие флаги перед автомобильным салоном. Нежные тени ветвей на фасадах.

Ее место на учительской парковке было как всегда свободно. Она поставила автомобиль на ручной тормоз. Эрика отстегнула ремень, взяла рюкзак, вышла, хлопнула дверью. Слишком громко.

– Доброе утро!

Только этого еще не хватало. Шваннеке подкатила на красном велосипеде.

– Инга, привет.

Улыбается. Понимающе. Она все видела. В машине. Маленькая слабость. С этим, покончено. Навсегда.

– Доброе утро.

Значит, сегодня играем в минимальном составе. Остальные члены команды еще не скоро появятся. В буквальном смысле слова застряли в пути. Это уже не урок, а репетиторство. Сократить класс до такой степени ни разу не удавалось даже эскадрилье вирусов гриппа. Несколько ванек-встанек, ослепленных утренним солнцем. Ну, пока рефлексы работают. Для урока биологии достаточно и двоих.

– Садитесь.

Служба по уставу. Главное, не делать больше никаких исключений. Актеры ведь тоже играют, пока публика в большинстве. А они все еще в большинстве: шесть к одному. Эрика и пять городских балбесов. А на сцене по-прежнему одна она – Инга Ломарк. Итак, поднимаем занавес.

– Откройте учебники, страница сто восемьдесят два.

На одной-единственной странице уместилось все, что было до них, – вся история развития живой природы на протяжении многих веков существования Земли, от архейского зона до четвертичного периода, от начального небытия до сегодняшнего дня; все стадии развития и формы проявления, расположенные по спирали: губки, водоросли, трилобиты, плеченогие, беспозвоночные, иглокожие, моллюски, мшанки, головоногие, членистоногие, панцирные рыбы, споровые, папоротники, высотой с дерево, морские игуаны, гигантские бабочки, каменноугольные леса, парящие драконы, длинношеие гигантские ящеры, бесперые страусы, дикие лошади, саблезубые тигры, мамонты и первобытный человек.

В центре спирали – серо-черный зев, воронка, ведущая в темную глубь веков, водоворот, утягивающий на дно океана. Источник всего живого, туманный и темный, как все теории происхождения жизни: протоплазма Геккеля, первичный бульон Опарина, первичная атмосфера Миллера в наполненных газом колбах. Как зародилась жизнь. Все мы возникли из гнилостной слизи. Мощный взрыв. Электрические разряды, органические молекулы, миллиарды одноклеточных, строительный материал жизни, прыжок во времени, в пространстве, начало всякого бытия. А в центре всего этого – число.

– Три миллиарда семьсот миллионов лет.

Просто невероятно. Три миллиарда семьсот миллионов лет. Представить невозможно, даже когда произносишь вслух. Воображение отказывает. При всем желании.

В учебном плане значилось: необходимо сформировать у учеников осознание временных интервалов. Как будто людей, которые с нетерпением ждут каждого следующего дня рождения, интересует возраст Земли. Они еще слишком неопытны, чтобы понять, как скоротечна их жизнь, как ничтожно их существование, как до смешного незначительно каждое мгновение. Они не знают ничего.

Когда говоришь «доисторические времена», они представляют себе только шипящих динозавров и косматых слонов со сверкающими бивнями, огромных ящериц величиной с дом, сошедшихся в смертельном поединке, гордиев узел из наземных рептилий, впившихся зубами друг другу в спины. Воинственных пещерных людей, охотящихся на мамонтов на фоне зимнего ландшафта. Вырезающих по дереву неандертальцев в шкурах у костра. Они никогда не научатся мыслить миллионами лет. Никогда не поймут, что все живое, что их окружает, – результат крошечных шагов на протяжении, необозримо долгого периода времени. Невероятно длительный и ни на секунду не прекращающийся процесс трансформаций, который невозможно увидеть, невозможно осознать, можно только подтвердить, кропотливо собрав доказательства. Тут не поможет ни одно число, ни одна, какая угодно длинная, колонка чисел. Приехали. Мозг – на выход. Но и фантазия тут тоже бессильна. Уж она-то здесь точно не поможет.

– Многоклеточная жизнь появилась лишь около пятисот миллионов лет назад. До тех пор жизнь была одноклеточной. Три миллиарда лет Землю населяли только простейшие, похожие на бактерии организмы.

Паразитирование и по сей день остается самой успешной стратегией существования, вечная форма, истинные властители мира. Бактериям и вирусам нет нужды развиваться. Они совершенны и бессмертны. У них нет ни мозга, ни нервов. Не развивается лишь то, что совершенно. Развитие – это не что иное, как выражение несовершенства. Необратимое движение живого организма: от оплодотворенной яйцеклетки через множество ступеней к смерти. Уже то, что человеку нужно ходить в школу, свидетельствует о несовершенстве его конструкции. Почти, все остальные животные рождаются готовыми. Готовыми к жизни. Соответствуют ее требованиям. Через несколько часов после рождения уже стоят на собственных ногах. А люди всю жизнь остаются неготовыми. Ущербными. Неполноценными. Физиологически недоношенными, далекими от половой зрелости. Неподготовленными природой. Лишь в конце они будут готовы к жизни. Люди и живут так долго лишь потому, что им так многому нужно научиться.

– Дома вы должны были выучить, какие растения и животные относятся к какому периоду. Итак, Фердинанд, как все выглядело в ордовикском периоде?

Откашлялся. Мутация наконец-то вняла его мольбе.

– Первые позвоночные, бесчелюстные…

– Полными предложениями, пожалуйста.

– Эээ… Во-первых, позвоночные животные, бесчелюстные рыбы, моллюски, кораллы и морские ежи. И водоросли…

– Это все еще неполные предложения.

– Водоросли, они развиваются.

– Вы забыли о медузах. Они тоже развиваются. О медузах забывать нельзя. Ордовикское море было полно мерцающих медуз, а до него уже и кембрийское море. Таких же, как на плакате в коридоре.

– М-м. – Кивнул, как смышленый пони.

– А что было в каменноугольном периоде, Анника?

Пока она окончательно не потеряла терпение. Барышня-всезнайка.

– Тогда появились большие каменноугольные леса, где произрастали папоротники, плауновидные деревья высотой сорок метров и хвощи высотой десять метров и проживали огромные бабочки. Тогда же развиваются первые рептилии. К ним, в том числе, относится ихтиостега, промежуточное звено между рыбами и амфибиями. Это первое позвоночное животное, которое выбралось на сушу. Оно было…

– Спасибо, спасибо. Достаточно.

Просто невыносима. Люди, которые думают, что всегда все делают правильно, хуже чумы.

– А в меловом периоде?

Посмотрим на класс. Выбор небольшой.

– Якоб.

Сегодня пришел в жилете, копия самого себя.

– Вечнозеленые…

Топот в коридоре. Дверь распахнулась, и толпа с проселочной дороги ввалилась в класс. Куртки нараспашку, сумки в руках. Лица сияют, волосы растрепаны, как будто в горный поход ходили.

– Займите свои, места и ведите себя тихо, уж будьте любезны. Для рассказов будет перемена.

– Итак, Якоб?

Откашлялся. Уставился в тетрадь.

– Появляются вечнозеленые лиственные леса, развиваются птицы, эпоха расцвета динозавров.

– А что с ними произошло потом?

– Они вымерли.

Голос деловой, но полный участия. Как у сотрудника похоронного бюро.

– Правильно.

Более девяноста девяти процентов всех видов, когда-либо существовавших на земле, вымерли. Но все помнят только об этих смешных сорокотонных великанах с крохотным мозгом величиной с теннисный мячик, которые не могли даже регулировать температуру собственного тела.

– Да, это было настоящее массовое умирание! Три четверти всех видов животных и растений вымерло. Но вы же знаете, исчезает один вид – появляется другой. Вымирание живых существ – одна из важнейших особенностей филогенетического процесса.

История жизни – это, по сути, история смерти. А каждая война, каждая катастрофа – начало чего-то нового.

Обход класса. За окном кроны каштанов. Почки готовы раскрыться. Кое-где уже появились крошечные блестящие листочки и теперь вяло свисали, утомленные тяготами рождения.

– Потому что только после гибели динозавров животные, имеющие волосяной покров, стали господствующей группой позвоночных. Победоносное наступление млекопитающих началось. Мех и теплая кровь, живорождение и вскармливание молоком внезапно стали преимуществом. Оказалось, что материнское чрево защищает плод более надежно, чем любая, какая угодно твердая скорлупа. Разграбление гнезда в этом, случае исключается, но мять, конечно, подвергается большей опасности, чем самки, всех остальных классов животных.

Материнская смертность. Роды с опасностью для жизни. Смерть рожениц. Каждая беременность – огромный риск. Радикальные изменения, ослабляющие тело. Общее кровообращение. Эмбриону угрожает слишком много отравляющих веществ. Процесс родов сродни ранению. Одна только потеря крови чего стоит. По сравнению с этим откладывание яйца – просто детская игра. Тетя Марта умерла. Рожая пятого ребенка. Хотя в те времена каждый третий ребенок умирал еще младенцем. Ранний отбор.

– На каждое живое существо, выжившее в борьбе за существование, приходятся бесчисленные конкурирующие организмы, которым пробиться не удалось. Мы существуем лишь потому, что другие застряли на полпути.

Несколько недель назад у пассажира автобуса случился инсульт. Его весь день возили туда-сюда, от конечной остановки у свалки к маленькой пристани в городе и обратно. Только вечером, когда автобус направлялся в депо, водитель посмотрел, что с ним… Но было уже поздно. Двенадцать часов провозили, умирающего. Если каждый позаботится о себе, то и всем будет хорошо.

– После смерти живого организма, как правило, начинается разложение. Клещи, мокрицы и ряд микроорганизмов переваривают труп. Но основную работу выполняют грибы! Грибы не относятся ни к растениям, ни к животным. Они отделились от всех остальных уже на ранних стадиях. И составляют собственное царство. Это третья форма жизни!

Потомки, одноклеточных, как и мы. Пионеры праконтинента.

– Я говорю не о лисичках и шампиньонах, которые вы едите на ужин, а о существах, которые заботятся. о ликвидации отходов, о том, чтобы все мертвое, прибывающее каждый день, исчезало. Грибы могут разложить все.

Они специализируются на утилизации останков, питаются исключительно тем, что остается после гибели других, хотя у них нет ни системы пищеварения, ни органов чувств. Их значение трудно переоценить. Деструкторы последовательнее всех олицетворяют основополагающий принцип существования – жизнь за счет смерти других. Так поступают все. Все живые существа, даже самые высокоразвитые. Но говорить об этом нельзя, в этом никто не признается.
– Однако некоторых организмов разложение не коснулось. Их остатки веками сохранялись в слое осадочных отложений, благодаря чему мы имеем возможность увидеть, какие формы жизни существовали раньше. Конечно, если их обнаружат при раскопках.

Невольные репрезентанты, представители своего вида. Доисторические десятиногие ракообразные в серебристо мерцающем сланце, почерневшие хвойные в глинистом, грунте, древние рыбы с толстой, чешуей, напоминающей глазурованную керамику. Расплющенные между слоями известняка, как засушенные цветы. Превратившиеся под тяжестью времен в отпечаток, в собственную тень. Выцветшие тела. Засушенные трупы. Распластанные в картинку. Настоящее искусство. Детские сокровища. Окаменелый морской еж, которого мама привезла из Югославии. Лапка комара в янтаре. Десятки белемнитов в ящике для рассады, останки вымерших, головоногих моллюсков. Начиная с фруктов третичного периода – маленьких, черных шариков, похожих на заячий помет, – и кончая полностью сохранившимися мамонтами на сибирском, побережье Северного Ледовитого океана. Замороженные и абсолютно мертвые. Они же с Клаудией как-то смотрели этот фильм, где мужчину заморозили, в упаковочном, льду и разморозили, только спустя несколько десятилетий. А потом пришлось все устраивать, как было в его время: усы в ниточку, кринолины и экипажи в парке. Телевизор спрятали в старый шкаф.

– Только благодаря существованию окаменелостей мы можем узнать о прежних формах жизни. Ископаемые – важнейшие доказательства процесса эволюции, учения об изменчивости видов. Они свидетельствуют об общем происхождении видов, доказывают огромную силу крошечных шажочков на протяжении невероятно долгого периода времени! Подтверждают тот факт, что все живое родственно друг другу, неотделимо друг от друга, тесно связано друг с другом, даже если это не очевидно.

Теория без чисел, формул и экспериментов. Кто ее понял, тот понял жизнь, разгадал мировые загадки. Вот о чем нужно проповедовать Каттнеру.

– Окаменелости – свидетели эволюции, переходные формы жизни – ключевые свидетели.

Процесс, где выводы основываются на косвенных уликах. Но производство по делу затягивается, поиски доказательств не закончатся никогда. Постоянно обнаруживают новые следы, исключительной древности, появляются удивительные свидетели, поражающие воображение животные: целакант, вымерший уже в меловой период и восставший из мертвых. Утконос, выдуманное создание, сумма частей разных видов. Яйцекладущее млекопитающее, рано отделившийся одиночка, живое соединительное звено между всевозможными видами. Существо как из детских книжек, где голову, верх и низ туловища можно всякий раз комбинировать по-новому: маленькие глазки-кнопки, крошечные ушки-щелки, клюв как у утки, лапы как у водоплавающих, а хвост как у бобра. Ничего не сочетается, а животное тем. не менее существует. Что это? Отмирающий сук разросшегося куста или. несущая ветвь генеалогического древа, важнейшая точка разветвления? Пощечина здравому смыслу.

На задней стене класса с недавних пор красовалась разноцветная таблица периодических элементов, формулы, заключенные в яркие прямоугольники. Миленько. Во всяком случае, система. Человек остается собирателем, это единственный выживший вид рода приматов, и он должен задним числом навести порядок, не предусмотренный природой. С жизнью можно справиться двумя способами. Просто принять ее. Или попытаться понять. Создать себе представление о ней. Осветить темноту. Проложить путь сквозь чащу. Предстоит заполнить еще так много пробелов в цепи обнаруженных окаменелостей, преодолеть так много зияющих пропастей между видами животных. Темный лес. Надежда когда-нибудь переписать историю видов заново. Найти давно исчезнувшего общего предка двух видов, отсутствующий промежуточный элемент, древнего предка кита, наземное животное, вернувшееся в море. Кого искать, хорошо известно. Известно все, осталось только найти. Фундамент, состоящий из скрытых свидетельств.
Ископаемые останки, заново сложенные в единое целое. Несколько костей в свете прожекторов. Улыбающиеся черепа, размер которых все увеличивается. Еще на несколько кубических сантиметров больше места для мозга, наиболее высоко расположенного внутреннего органа, который опасно переоценивают. Четыре скелета млекопитающих, демонстрирующих антропогенез. Обезьяноподобный предок, который встал на ноги и сбросил шерсть. Утратил способность лазить по деревьям, но взамен приобрел прямохождение. Плоские ступни. Зато освобождаются руки. Можно начинать работу. Выступающие надбровные дуги. Мощные челюсти. Обезьяна, только с бритым телом… Похожая на старика. Наши единственные еще живущие родственники. Шимпанзе перед зеркалом, гориллы в тумане. А может, это обезьяны от нас произошли? Склонившийся над кучкой костей ученый. Еще один шаг в темноте.

Останки, названные девичьими именами. Скелет Люси, окаменелость Ида: первое лемурообразное млекопитающее, маленький скорчившийся примат с влажным носом, длинным кошачьим хвостом и двумя рудиментарными вампирскими ручонками. В позе зародыша. Так его нашли. Свернувшегося. Несчастного. Жалкого. Может, это наш предок? Которого мы так страстно ищем, чье отсутствие так болезненно переживаем? Нет, это даже не дальний родственник. Хотя опосредованно мы связаны узами родства с каждым сгустком клеток, который когда-либо существовал на земле.

– Переверните страницу.

На следующей странице была она, первоптица, оперенное пресмыкающееся, знаменитая переходная форма, связующее звено между двумя давно разделившимися классами. С согнутыми лапами и растопыренными крыльями. Два крыла, выгнутая назад шея. Расплющен, как будто переехали. Она его видела. Берлинский экземпляр, самая известная из всех окаменелостей. В музее. За стеклом. Какой-то ребенок спросил: «Это ангел?»
– Археоптерикс обладает признаками двух классов животных: он имел оперение, но вместо клюва у него была челюсть, покрытая зубами, когтистые лапы, грудина без киля и удлиненный хвост с большим числом позвонков. Размером он был не больше голубя, но летать мог в лучшем случае, как курица. Он крепко цеплялся когтями за стволы деревьев, иногда планировал вниз или порхал с ветки на ветку. Настоящим полетом, это вряд ли можно назвать.

Скорее недоптица, чем первоптица. Иметь перья мало. Все птицы, проходили через начальную оперенную стадию. С точки зрения, эволюции археоптерикс – это птица, еще не научившаяся летать, а страус – птица, летать разучившаяся. Летательный рефлекс еще в наличии, но нет жестких маховых перьев, чтобы рассекать воздух в полете.

– Отсылки к истории происхождения видов есть и в теле человека. Это маленькие, на первый взгляд незначительные детали. Аппендикс. Копчик. Зубы мудрости.

Рудиментарные органы, бесполезные, но и безвредные признаки, сувениры из общего с животными прошлого, которые человек все еще таскает с собой. Даже в наших телах погребены окаменелости. В каждом из нас прячется первобытный человек.

– Порой прошлое настигает человека, в этом случае мы имеем дело с атавизмами. У некоторых индивидуумов внезапно появляются признаки, от которых человек, собственно, уже давно избавился. Например, добавочные пары молочных желез выше или ниже основных. Остроконечные уши, как у кошки или. собаки. Хвостовидный придаток, когда копчиковая кость длиннее, чем обычно.

Недоверчивые взгляды. Думают, наверное, она им сказки тут рассказывает. Но это правда. Мы все проходим через это. Еще до рождения, в утробе матери мы проходим весь долгий путь, все три миллиона семьсот тысяч лет, за девять месяцев проживаем весь мучительный антропогенез. Весь этот балласт, таящийся в наших костях. Мы – лоскутное одеяло, сумма всех предшествующих частей, временное устройство, полное избыточных признаков, которое худо-бедно функционирует. Мы таскаем наше прошлое с собой. Оно делает нас теми, кто мы есть, и приходится, как-то к нему приспосабливаться. Жизнь – это не борьба, это тяжкая ноша. И ее нужно нести… Пока хватит сил. Работа начинается с первым вздохом… Человек всегда на службе. Умирают не от болезни, а от прошлого. От прошлого, которое не подготовило нас к этому настоящему.

– С точки зрения анатомии мы все еще остаемся охотниками и собирателями.

Остаемся первобытными людьми, без дела слоняющимися маленькими стайками по саванне. Мы еще далеко не приспособились к сегодняшнему времени. Мы застряли в палеолите. Догоняем, прихрамывая. Лишь наши потомки дорастут до этой современности. Но они уже будут жить в совершенно ином мире, таком же чужом для нас, как и пещеры каменного века. За окном ветки раскачивались от ветра. Проехал трактор, оставив дорожки земли на асфальте. В детстве она думала, что других можно догнать. Вот подожди немножко, и я стану такой же большой, как и ты.
Отчаявшиеся практиканты, с плачем выбегавшие из класса и запиравшиеся в туалете. Истерики и нервные срывы. Бернбург с ее синдромом эмоционального выгорания. Уже которую неделю на больничном. Диагноз как триумф. Выпендреж это. Выгорают все. Это часть профессии. Служба на переднем фронте. Слабые тут долго не выдерживают. Тогда, в самом начале, ей тоже было тяжело. Большая практика в школе в конце четвертого курса. Прыжок в ледяную воду. Новичков отдавали на отстрел. Свора чуяла страх. Каждую неделю они придумывали новые пакости. Сила была на их стороне. И они всегда были в большинстве. А ты у доски одна. Поначалу еще возникало желание посмеяться вместе с ними. Перейти линию фронта. Присоединиться к ним. Но она быстро усвоила урок. Нужно было сделать себе имя. Вперед, в атаку. Потому что она всегда будет стоять у доски, перед классом, совершенно одна. Дверь закрыта. Сорок пять минут могут тянуться очень долго. Нужно продержаться. Быть начеку. Они все время в засаде, только и ждут, когда ты оступишься. Совершил ошибку – проиграл. Уж они-то об этом не забудут. Сарафанное радио в своре работает прекрасно. Слава бежит впереди тебя. Главное, не совершать ошибок. Повернуть копье против них. Быть строгой с самого начала. Отпустить вожжи можно всегда. Во всяком случае, теоретически. Быть твердой. Последовательной. Никаких исключений. Никаких любимчиков. Оставаться непредсказуемой. Школьники – это естественные враги. Они занимают самое низкое положение в школьной иерархии. Вскоре о Ломарк знали все.
– Возьмем, например, икоту. Это не что иное, как отголосок дыхания жабрами.

Тут ей действительно пришлось постучать себя по грудной клетке.

– Исполнение может быть различным, но базовых конструкций немного. У цветков – от пяти до шести лепестков, у наземных позвоночных – по пять пальцев.

Позвоночные – это не что иное, как черви наоборот. Кишечник перенесли вперед. А нервную систему назад. Снаружи мягкие, потому что у них эндоскелет. Человек – животное с двусторонней симметрией. Два глаза, одно сердце. Позвоночные животные, но бесхребетные. Было бы здорово начать все сначала. Но это не удастся никому. Это единственно возможная справедливость. Если о ней пойдут слухи, то о дисциплине можно забыть. Тогда все начнут обращаться к ней просто по имени. Тридцать лет работы коту под хвост. Тридцать с половиной, если быть точной.

Она поставила серый проектор перед учительским столом и положила пленку на стекло. Лампа слишком. слабая, солнечный свет слишком, яркий. Нужно немного задернуть занавеску. Линза увеличивала не только изображение, но и меловую пыль, скопившуюся на проекторе. Все время приходится ее вытирать. Теперь все видно хорошо: шесть похожих, на косуль черно-белых животных, объедающих листву с деревьев. Большие угловатые пятна, длинная шея. С каждым рисунком все длиннее. В начале два короткошеих животных, лежащих в траве саванны, – погибли, не успев стать жирафами.

– Вы знаете, что жирафы живут в центральных районах Африки, в саваннах, где короткие сезоны дождей сменяются долгими сезонами засухи. Почва становится сухой и неплодородной. И только на деревьях с мощной корневой системой еще сохраняются листья. Зачастую это единственная пища жирафов. Когда животное вытягивает шею, оно достигает в высоту около шести метров. Передние ноги жирафа длиннее задних, у него очень длинная шея, голова имеет вытянутую форму, и даже язык очень длинный. Строение тела жирафа подчинено одной цели, все направлено на то, чтобы животное смогло добраться до листьев на высоких ветках. Но откуда у жирафа…

Стук. Наверное, на улице.

– Откуда у жирафа такая длинная, шея, на этот счет существуют самые разные…

Вот опять. Стучали в дверь. Кто там?

– Войдите, – громко и уверенно.

Дверь распахнулась. Это был Каттнер. Боже мой, какой важный. При исполнении. Лицо известкового цвета. Вошел, остановился, кивнул ученикам. Спины у всех вдруг выпрямились.

– Извините, коллега.

По крайней мере, обращается к ней на «вы» в присутствии учеников. Озабоченный взгляд. Зачем он пришел? Может, он что-то знает?

– Я не хочу, – откашлялся, прикрыв рот рукой, – мешать уроку, но…

Это конец.

– Да?

Нужно опередить его. Только не в присутствии учеников. Не подавать вида. Здесь ее территория. Жужжание проектора. Только спокойствие. Ухватиться за край стола. Растрескавшиеся края.

– Не могли бы вы пройти со мной?

Отпустить стол.

– Конечно.

Сумку взять с собой. Ни в чем нельзя быть уверенным. Просто идти вслед за ним. Спину выпрямить. Голову поднять. Только не подавать вида. Уверенным нельзя быть ни в чем. Как Каттнер ждет. С опущенной головой. Наверное, хочет пропустить ее вперед. Как будто уводит ее. Но ведь он это и делает. Но откуда он мог узнать? Замок сумки защелкнулся. Еще раз поправить пленку с жирафами. К двери.

Перешептывание. Кто шепчет, тот лжет.

– Продолжайте работать самостоятельно. Я скоро вернусь.

Долго это не продлится. Хотя кто знает. С вещами на выход. Больше не увидимся. Закрыть дверь.

– Что случилось?

– Подожди.

На стене – медузы и кувшинки. Она спускалась по лестнице вслед за Каттнером. Он шел быстро, как будто торопился. Как он открыл ей дверь, не глядя на нее. А на улице не очень-то и тепло. Нужно было надеть пальто. Воздух свежий и холодный. Шея мерзнет. Каттнер впереди. Не знает, чем заняться, с тех пор как ему запретили выступать с речами. Родители пожаловались, потом пришло распоряжение главы Ведомства по делам школ. О недопустимости сокращения перемен. Очевидно, что-то случилось. В прошлом, году в общеобразовательной школе уволили учителя. На уроках музыки разучивал, с учениками фривольные песенки. Совместные возлияния. Точно подпадало под закон о защите детей от вредной информации… Лысина Катгнера. Завитки на затылке. Может, позвонили? Из Америки? Там сейчас полночь. Выкуп. Следы в лесу.

Рука Каттнера на ручке двери. Его строгий взгляд. Серьезное выражение лица. Открыл дверь. Там сидела Эллен. На стуле перед письменным столом. Руки свисали. Волосы в беспорядке. Угловатое лицо. Опухшие глаза. Инга совершенно о ней забыла. Какой у нее жалкий вид.

Каттнер снял пиджак и повесил его на вешалку. Руки по швам, приготовился произносить речь.

– Ты когда-нибудь слышала об обязанности надзора?

Присел, наклонился к девочке.

– Эллен, расскажи, что они с тобой сделали.

Та принялась плакать, как по команде.

Он выпрямился. Вздохнул.

– Ну, будет-будет. Подожди в коридоре. В класс можешь сегодня, больше не возвращаться.

Эллен выползла наружу. Зеленые полосы на анораке.

Каттнер закрыл за ней дверь и покачал головой.

– Девочка в ужасном состоянии.

Отодвинул занавеску и приоткрыл окно. Повернулся. Набрал воздуха.

– Скажи, ты вообще знаешь, что происходит в твоем классе? Эту девочку третируют уже несколько недель, а может, и месяцев, над ней издеваются.

Он сел. Кажется, и правда расстроен.

– Я нашел ее в мужском туалете. Ты представить себе не можешь, в каком виде.

Нежные листочки на фоне черного городского рва. Фасады домов на Рингштрассе залиты солнечным светом. Их, видно, и правда снесут.

Каттнер снова встал. Подошел ближе.

– Ну, так что? – Скрестил руки. – Тебе что, нечего сказать?

Сейчас уговаривают старух съехаться вместе, так можно будет сохранить хотя бы один дом. Вынужденное обобществление. Наверное, все-таки лучше, чем дом престарелых.

– И сколько это уже продолжается?

– Что именно?

Теперь он по-настоящему разозлился.

– Ученики твоего класса в течение недель, а может, и месяцев издеваются над девочкой, а ты утверждаешь, что ни сном ни духом?

Все еще заметно, что мы на Востоке. И через пятьдесят лет это будет заметно. Чтобы забыть об отношениях, требуется вдвое больше времени, чем эти отношения просуществовали.

– Ты меня вообще слушаешь?

Она слушала. Слышала каждое его слово. Ну, это не катастрофа, это даже не падение метеорита. Просто упадок. Кого-нибудь всегда затронет. Групповая динамика. Да, она слышала каждое слово.

– В твоем классе совершенно нездоровая атмосфера. Мне нужно было предвидеть, что ты не годишься для классного руководства. Все же было в характеристике написано. Старорежимное преподавание. Недостаток социальной компетентности. Окостеневшая личность. Но я подумал, старый конь борозды не портит, и даже вступился за тебя, чтобы ты осталась здесь до конца. Но теперь шутки в сторону. Это тебе с рук не сойдет.

Аэрофотоснимок на стене. Две буквы-здания на фоне зеленого ландшафта. Извивающаяся пуповина рва. Стоячие воды. Выхода к морю нет. Стоялая вода начинает вонять. С Вольфгангом расставаться уже поздно.

– Можешь идти.

Коридор по-прежнему пуст. Каждый урок – вечность. Эти. бесконечные сорок пять минут. План замен на следующую неделю. Отмена уроков Бернбург. Говорят, дошло до мыслей о самоубийстве. На больничном до лучших времен. В который раз. Сплошные пустые клеточки. Последствия. Таков порядок. Так уж у нас повелось. А здесь и есть теперь у нас. Только спокойствие. Затишье перед бурей. После бури. Ее шаги звучат очень громко. Что предписывает устав? Приехали. Какое ей до этого дело? Никакого. Каждый отвечает сам за себя. Откуда-то доносятся детские голоса. Конечно, она виновата. И куда теперь? Назад. В класс. Продолжать. Служба и устав. А что ей еще остается? Ничего. Исчезнет все. Рано или поздно. Обычно все исчезает внезапно. Вот как сейчас.

На улице – ракета на стене. Устремлена ввысь. Небо все еще невыносимо синее. Пышные белые облака. Вдоль улицы кусты зацветающей сирени. Снежноягодник, засохшие шарики-хлопушки. Эллен на скамье. Окурки в щелях мостовой. Здание специальных предметов. Расписанные окна кабинета художественной культуры.

Три ступеньки вверх по лестнице – и уже одышка. А как же ее великолепная физическая форма? Мерцающие медузы, как всегда неземной красоты. Звук спускаемой воды в туалете. Голос Кевина. Громкий смех. И вдруг опять тишина, как только она вошла в кабинет биологии.

А вот и они. Рядом с доской. Два конкурирующих стада жирафов. Длинношеие против короткошеих. Так кто же победит? И превратится в уникальное животное, в жирафа? Голова на высоте двух метров над сердцем. Сердце должно быть очень сильным, чтобы по такой шее перекачивать в мозг литры крови. Всего семь позвонков, а такая длинная шея. Это самое высокое из всех наземных млекопитающих. Правильная стратегия. Все имеет свои последствия, свои результаты. До перемены еще пять минут. Все еще урок. Ну хорошо.

– Вы видите, что предкам, жирафа была необходима более длинная шея, чтобы достать до листьев, расположенных высоко. Можно предположить, что изначально эти животные были похожи на антилоп или оленей. Представьте себе, как во время засухи они стоят под акациями и тянутся вверх. Возможно, они даже пытаются залезть на деревья, подпрыгивают, потому что испытывают сильный голод. Разумеется, у тех из них, кто от природы имеет более длинную шею, больше шансов выжить. Потому что они могут добраться до корма, недоступного другим. Все очень просто: у кого шея длиннее, тот живет дольше. А чем дольше живешь, тем больше шансов произвести потомство. Несомненно, до листьев постараются добраться все животные, даже не обладающие такими длинными шеями. День за днем они будут предпринимать все новые попытки. Животные будут стараться изо всех сил достичь цели, которая находится у них прямо перед носом. Каждый день они будут тянуться за листьями, и это войдет у них в привычку. А привычка постепенно превратится в образ жизни. И однажды это принесет свои плоды. Их потомству. Шея будет удлиняться. Медленно, но верно. Сантиметр за сантиметром. И неутомимые усилия на протяжении многих поколений, конечно, тоже передадутся по наследству, и потомки, в свою очередь, тоже будут прилагать усилия. Так постепенно и происходят изменения. Так жираф и получил свою длинную шею. А все те, что недостаточно старались, остались короткошеими и бесславно погибли. Среда всех нас заставляет прилагать усилия. Мы все пытаемся добраться до труднодоступных листьев, до плодов, висящих особенно высоко. У каждого должна быть цель перед глазами. Тренировка играет здесь решающую роль. Жираф приобрел длинную шею, потому что тянулся за все более высоко растущими, листьями, он растянул шею благодаря долгим, упорным усилиям, благодаря непоколебимой привычке. Так и. мы. наращиваем, мускулы, занимаясь спортом. Всю жизнь мы тянемся и растягиваемся. Каждый из нас. Порой кажется, что цель уже совсем близко, только руку протянуть. Но чтобы и в самом деле ее достичь, нужно приложить усилия. Каждому из нас присуще стремление к развитию, к совершенствованию. Если упражнять определенные части тела, отдельные органы, то они разовьются благодаря постоянной нагрузке, упорным тренировкам! Ваше образование осуществляется в определенном направлении. Разумеется, в желательном. Потому что образование – это альфа и омега! Внешние факторы не остаются без последствий. Они воздействуют на наш характер, на склонности, на наше поведение и строение тела, на все. И все ведет к чему-то. Все имеет последствия. Все для чего-то полезно. Все имеет смысл. И жизнь, и смерть. Все эти усилия не могут быть напрасными. Энергия не исчезает! Среда влияет на нас, вне всякого сомнения. Главное – уметь приспосабливаться. А привычка формирует человека. И если окружающая среда меняется, изменяются и обитающие в ней организмы. Организмов вне окружающей среды не существует.

Прозвенел звонок.

Но она еще не закончила.

– Итак, то, что предки жирафов неустанно тянулись за листьями акации, возымело свое действие. В течение многих поколений, на протяжении длительного времени они работали над формированием этой невероятно длинной шеи. Так и предки человека все снова и снова поднимались над степным ковылем, чтобы увидеть врага или добычу, до тех пор, пока однажды не начали ходить на двух ногах. Каждое поколение пожинает плоды предыдущего. Все основывается, на чем-то. Мы можем чего-то достичь, только приложив усилия. Но если человек ленится, то он. теряет однажды. приобретенные качества. Утрачивает все, что когда-то получил. Тогда все оказывается напрасным. Мускулы становятся дряблыми, мыслительная активность снижается. Поэтому мы должны постоянно тренироваться, ни в коем случае не останавливаться, всё время прилагать усилия, стараться, учить и повторять пройденное. Если все будут жить за счет поддержки со стороны, никто больше не будет стремиться заботиться о себе самостоятельно. Каждый из нас должен тянуться к цели. Нет ничего невозможного для того, кто старается по-настоящему.

О чем это она рассказывает? Нужно сесть. Совершенно нет сил.

– Домашнего задания не будет. Можете идти.
Полное истощение.
– Физкульт-привет!

Девочки выстроились в шеренгу. Смотрят прямо перед собой. Как блестят у них глаза. Солнце.

– Сегодня будем работать над улучшением вашей, физической формы. Играем в вышибалы. Разделитесь на две команды.

Голова кружится. Придется снова сесть. Скамья недалеко. Вытянуть ноги. Вот, уже лучше. Девочки делились на команды. Любопытно, симпатии всегда оказываются важнее, чем физическая форма. Вбрасывание мяча. Игра началась.

Жизнь бесцельна и случайна, но неизбежна. Теоретически возможно все. Но практически – ничего. Ты что-то там себе напридумываешь. А на деле все равно каждый день происходит одно и то же. Соответствовать обстоятельствам. В соответствии с обстоятельствами. Нужно так много времени, чтобы что-то изменилось. А когда и правда вдруг что-то меняется, то оказывается, что и это тоже не то. Тогда все произошло слишком, быстро. Оглядываясь назад, трудно сказать, какая из общественных систем была лучше. Просто одна оказалась более приемлемой. Природа не делает скачков. В отличие от истории. Трудно долго смотреть в одну точку. О любом событии можно рассказать только в форме истории. Маленькие звенья складываются в цепочку. Только выстраивая события в ряд, располагая одно за другим, последовательно, выводя одно из другого, можно рассказать естественную историю. Приматы – это визуально ориентированные млекопитающие. Это оптические типы. От амебы к обезьяне. От мухи к слону. Цепочка бытия, становление человечества. Последовательность событий, сплошные промежуточные стадии, жизнь в несовершенстве, жизнь в незрелости. Что такое успех в эволюции? Карты всегда сдаются заново. Кому достаются козыри, тот и выигрывает.

Девочки заняли позиции. Мяч летал еле-еле. Неудивительно, что ни в кого не попадали. Как они уворачиваются. Прижимаются к краю поля. Чтобы попасть, нужно постараться. Держать цель точно на мушке. Лучше всего целиться в живот. Толстых выбивать сначала. У них много уязвимых, мест. Уложить одним, ударом. Попадание. Выбили.

Постоянно приходится принимать решение: нападать, убегать или оставаться на месте. Инстинктивное поведение – ключ к успеху. Следует вернуть естественные инстинкты. Полагаться на нюх, как три миллиона лет назад. Снова передвигаться на четырех конечностях. На более высокой ступени шаг назад окажется преимуществом. Будущие дивиденды с лихвой возместят потери. Небольшое отступление поможет продвинуться вперед. Если застрял, нужно вернуться назад. Главное, двигаться. Назад в будущее. Ведь предпринимались же попытки снова вывести тура. По крайней мере, похожего быка. С сильным, затылком и большими рогами… А вслед за признаками, появятся и качества. Если содержать животное в природных, условиях. Следует выпустить в дикую природу всех животных, которые влачат жалкую жизнь в заповедниках. Лань, муфлона, зубра, лошадь Пржевальского, бурого медведя, волка. А как быть с человеком? Это животное само себя одомашнило. В этом не было никакой биологической необходимости, человек – лишь продукт случая. Кто сказал, что развитие – это хорошо? Развитие – это развитие. И больше ничего. Но ни о чем нельзя рассказать, не выстраивая последовательности, ни о чем нельзя подумать, не давая оценки. Хорошо, лучше, лучше всего. Даже здоровые глаза могут ослабнуть. Дегенерация – тоже одна из стратегий приспособления.

На влажном песке – чешуйки от клейких почек каштанов. Ветер гонит по школьному двору пластиковый пакет. Выбывшие собрались у края площадки и подбадривают свои команды. Игра еще не закончилась. Ничего еще не решено.
Любой финал – это открытый финал. Развитие означает разворачивание. Разворачивание скрытого предмета. От простого к сложному. Как в школьной программе. Постоянное усовершенствование, непрерывное приспособление. Кажется, что все организмы стремятся к одной цели: древние рыбы, древние бабочки, древние рептилии – все, в сущности, хотят стать млекопитающим. А каждый Homo sapiens [6] – безупречным существом будущего. Вперед нас движет конкуренция. И врожденная склонность к прогрессу. Путь идет в гору. Быстрее, выше, сильнее. К шее жирафа. В воде по шею. Вишни на самых верхних ветвях, ледники. Гренландии… Мы им. не нужны.

Человек разгадал, большинство закономерностей, проредил, леса, приручил животных, развел растения. Превратил Землю в музей под открытым небом… Какой везде порядок. Все на своем месте. Органическая и неорганическая материя в разных агрегатных состояниях. Что такое случай? Случай нельзя даже помыслить. Не говоря уже о цели. Нет ничего целенаправленного. Но смерть – это все же финал. Промежуточный. Считается, что во всем есть смысл. А все предшествующее – база для последующего. Задним умом все крепки. По крайней мере, так говорят. Что будет после человека? Обратного пути нет. Если то, что есть, – это не то, что должно быть, то тогда что же?

На краю площадки выбитые ожидали пополнения. Покинули линию огня, но все еще в игре. Трое на трое. Девочки смеялись. Мяч чуть было не попал в одну из них. Как затейливы ее маневры. Как она изогнулась. Присела на корточки. Оперлась на руку. Отклонилась назад. И все-таки упала. Подруга помогла ей подняться. Игра продолжается. Жесткий удар. Попали в бедро. Выбыла.

Побеждают все равно самые ловкие. Победитель выигрывает по праву. Природа не бывает несправедливой. Непорядочной. Всё вокруг – природа. В природе вещей. Кто выжил, тот и победил. Нет, не так. Кто выжил, тот выжил. И точка. Сегодняшнее исключение завтра может стать правилом. Однажды запущенную спираль уже не остановить. Уверенным можно быть только в одном – ничто не останется таким, каким было прежде. Изменения постоянны. Неостановимы. Неизбежны. Эта планета развивается. Мы стремимся к совершенству, но природой оно не предусмотрено. Прогресса не существует. Прогресс – это логическая ошибка. Несовершенно все, хотя и небезнадежно. Современность – лишь переходная стадия, человек – существо предварительное. Промежуточен любой результат. Временно все. Как любит повторять Ганс, последнее слово всегда остается за погодой, а не за прогнозом. Существование высокоразвитых видов всегда ограничено во времени.

Наблюдать за игрой все еще интересно. Маленькая юркая девчонка скачет по игровому полю. Как дикое животное. Не белые зубы. Свежий воздух. Как чудесно пахнет.

Она хорошо помнит тот момент, когда в первый раз задалась этим вопросом. Не купали. На кухонном столе в овальной цинковой ванне. Горячую воду брали из большой кастрюли на плите, теплую – из духовки, холодную из крана. Мать ее отдраивала. Прикосновения жесткой мочалки за ушами, между пальцами ног. В зеленой воде – деревянная лодка, каноэ индейцев, отец привез его из какой-то командировки. Разве существует что-нибудь, кроме здесь и сейчас? Сколько ей тогда было? Еще в детский сад ходила. Но в цинковую ванночку уже почти не умещалась. Ноги свисали наружу, ступни оставались сухими. И вечно этот вопрос. Взгляд на потолок, на свет. Лампа – сверкающий шар из молочного стекла, подвешенный на длинном стебле. Ответа нет. Даже никакой зацепки нет. Ничего. Холостой ход мыслей. Она просто не могла себе этого представить. Тогда она думала, что узнает об этом в школе.

Перемена сторон. Снова деление на команды. Раскрасневшиеся лица. Нехватка воздуха. Некоторые даже вспотели. Снова все на игровом поле. Общая радость. Еще раз сначала.

Клаудия большую часть времени была одна. Друзей у нее не было. Хотя она все время старалась их завести. Она хорошо училась. В характеристике за первый или второй класс было написано, что Клаудии не удается добиться признания ее позитивных воззрений в коллективе. Говоря открытым текстом: в классе ее не любили.

Иногда она приходила домой заплаканная. Значит, они опять что-то придумали… Сломали карандаш, порвали свитер так, что его уже невозможно было заштопать, стащили, ручку, пишущую разными цветами. Но она никогда не сопротивлялась.

Не сопротивлялась и в ту пятницу, на предпоследнем уроке. Никто уже толком не слушал. Занятие началось. Место Клаудии пустовало. За третьей партой. Очень далеко от учительского стола, очень далеко от нее. Потом она пришла. Слегка приоткрыла дверь и прошмыгнула внутрь. Вид у нее был не очень. Видимо, опять что-то случилось. Зареванное лицо закрыто волосами. Не обращая внимания на взгляды одноклассников, добралась до своего места. А потом что-то произошло. Инга стояла спиной к классу, писала на доске и вдруг услышала крик Клаудии. Невероятно громкий. Душераздирающий. Она обернулась. Стол Клаудии был сдвинут. Ее учебник биологии валялся на полу. Клаудия вскочила. Выбежала вперед. Прямо к ней. Плечи подняты, голова опущена. Она скулила: «Мама». Раскинула руки. А что она? «Что тебе нужно?» Это были ее слова. Оттолкнула. Прочь. Что ей было нужно? Клаудия упала. Осталась лежать. Плакала. Как она лежала там на полу. Скорчилась вся. В проходе, между партами и стульями. Посреди класса. Как вздрагивало ее тело. Она задыхалась. Захлебывалась слезами. Глаза закрыты, губы сжаты. И не переставала скулить: «Мама». Все снова и снова: «Мама». Как маленький ребенок. Клаудия звала ее. На глазах у всего класса. Конечно, она ее мать. Но прежде всего, ее учительница. Она просто лежала там и не могла успокоиться. Никто к ней не подошел. Никто ее не утешил. И она тоже. Потому что нельзя. Перед всем классом.

Невозможно. Они были в школе. На занятии. Она была госпожа Ломарк.

Порыв ветра. Колышутся ветки. Ноги онемели. Снова перемена сторон. Некоторые были уже в шортах. Голые детские колени. Пока без повреждений. Выпуклые диски под кожей. Гладкие икры, в кедах. Следы на песке. Напряженные мышцы, вытянутые руки. Мяч взлетел высоко, улетел слишком далеко. Спринт. Мяч снова в игре. Они не уставали. Очень жесткий удар. Выбитая девочка печально ушла с поля. Обняла подружку за линией. Разделили горе. Глаза следят за движением мяча.

Со стороны вала приближалось несколько человек, тяжело ступая по школьному двору. Сгорбившись. Парами. Маленькая процессия направлялась в сторону главного здания. Пенсионеры шли на занятия. По пятницам они начинают уже в обед.

Она хлопнула в ладоши:

– Очень хорошо. На сегодня все.

Уперлись руками в колени. Хватали ртами воздух. Еще раз построились.

– Увидимся на следующей неделе.
Увидимся когда-нибудь.
Вольфганга не видно. Наверное, он в загоне у молодняка. Или на другой стороне у инкубатора. Солнце скрылось за облаками. Слева – вольер для селекционного трио. Самец вышел из загона, проковылял на ногах-ходулях по выгону. Серо-коричневая самка двигалась вслед за ним, на подобающем расстоянии. Оба шагали неторопливо, немного раскачиваясь, как будто в туфлях на высоких каблуках. Два движущихся абажура. При ходьбе они слегка двигали шеями вперед-назад в поисках равновесия. Как марионетки. На невидимых нитях. Движение шеи предвосхищало каждое движение туловища.

Две птицы пустыни. Разглядывают все вокруг и бессмысленно таращатся вдаль. Степные животные. Правильно. Здесь и есть степь. Не только жирафы и страусы родом из Африки, но и человек тоже. Хотя, эти страусы родились здесь, родины своей они никогда не видели. Но она ведь тоже в Африке никогда не была.

В Деммине с недавних пор разводили осетров для производства икры. Для российского рынка. По крайней мере, двадцать рабочих мест. Курочка по зернышку клюет. А где-то на просторах Бранденбурга в поймах озер пасется небольшое стадо азиатских буйволов. Сплошные гастарбайтеры. В конце концов, картофель – тоже импортный продукт.

Страусы могут найти корм даже в неплодородной местности. И климат им подходит. Только зимой с ними сложно. Держать птиц на улице – замерзнут. А запирать их надолго не получается. Максимум на два-три дня. Но через три дня они уже полны решимости вырваться на волю. Взаперти они не выдерживают. Это ведь птицы-бегуны.

Вторая самка согнула ноги и опустилась под дощатой будкой на свои динозаврьи лапы. Прижавшись грудью к земле, стала купаться в песке. Она поворачивала голову по земле, как змея, и подгребала к телу песок короткими крыльями. Оба других страуса прогуливались теперь вдоль изгороди, у которой Вольфганг скруглил углы. Самец подошел ближе. Просунул голову сквозь ячейку в ограде. Отверстие было достаточно большим, чтобы страус мог протиснуть в него свою маленькую головку. Все птицы ищут убежище, чтобы спрятаться, и даже низшие животные умеют правильно оценивать силу и размеры своего тела. Но только не страусы. Со всей силой пытаются они протиснуть голову сквозь петли проволоки и деревянные щели. Инстинктивное желание спрятаться. К страусам следует приближаться со смирением. Хрящеватые пальцы в коричневой грязи. Бедра, покрытие длинной белой щетиной, жирные поры, гусиная кожа. Растрепанная белая нижняя юбка под черным, эластичным оперением. Короткие, бесполезные крылья. Движения страуса, от одного пучка травы к другому, резкие и неловкие, всегда нерешительные, всегда любопытно-недоверчивые. Его волосатые ноздри. Пушок на крошечной голове. Вот глаза действительно хороши. Два шарообразных яблока в маленьком черепе. Большие, черные, блестящие. Длинные, темные ресницы. Внимательный и бездумный взгляд.

Где-то скрипнула тележка. Страус тут же вытащил голову. Вытянул шею. Растопырил белые хвостовые перья, угрожая. Так он помчался прочь, глупо переваливаясь по сырому вязкому выгону.

Из хлева напротив донесся громкий шум. Ворота открылись, и стая молодняка вырвалась наружу, напирая друг на друга, понеслась галопом, гигантскими шагами. Как табун лошадей. Шеи раскачиваются, словно маятники. Один из страусов растопырил крылья, и все повторили за ним. Вся стая расправила крылья. Они бегали кругами, постепенно их сужая, и били редуцированными крыльями, как будто собирались взлететь. Пируэтный танец.
Громкое карканье. Стая ворон, казалось, упала прямо с неба. Освещение, как в кино, как при съемке из затемнения, всё как будто в лучах прожектора. Четко очерченные облака. Невыносимо, но красиво. Пахло землей. Страусы танцевали на выгоне. Инга Ломарк стояла у изгороди и смотрела.

КОММЕНТАРИЙ

Природные комплексы

С. 7. Ватты – низменное побережье, ежедневно заливаемое морем во время приливов и освобождающееся от морской воды во время отливов.

С. 10. Распределение Гаусса – Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) – немецкий ученый, математик, механик, физик и астроном. Распределение Гаусса, или нормальное распределение – одно из важнейших распределений вероятностей. Используется во многих областях, в частности в математической статистике и статистической физике, при расчете погрешности измерений, отклонения при стрельбе, при исследовании свойств личности, моделировании процесса демократических выборов.

С. 11. Легастения – затрудненное приобретение навыков чтения и письма при нормальном развитии интеллекта.

Дискалькулия – неспособность к изучению арифметики.

С. 12. … торжественно принимали в члены общества. – Посвящение в члены общества, или праздник юности – светский аналог конфирмации в Германии. Идея праздника родилась в середине XIX в, в разные периоды истории страны это мероприятие имело различное идеологическое наполнение. В ГДР праздник стал обязательной альтернативой конфирмации для всех подростков четырнадцати лет. На праздничном мероприятии, куда приглашались члены семьи и представители общественности, произносились речи, затем подростки давали клятву служить обществу и получали в подарок букет цветов и книгу, до 1974 г. это был сборник «Вселенная. Земля. Человек». После этого «посвящения во взрослые» к подросткам начинали обращаться на «вы».

С. 17. Онтогенез есть рекапитуляция филогенеза. – Краткая формулировка основного биогенетического закона, данная в 1866 г. немецким естествоиспытателем Эрнстом Геккелем (1834–1919). Согласно этому закону, каждое живое существо в своем индивидуальном развитии (онтогенезе) повторяет в известной степени формы, пройденные его предками или его видом (филогенез). В своем исходном виде закон не признается современной наукой.

С. 20. Эрика – не только женское имя, но и род вечнозеленых растений из семейства вересковых.

С. 21. Протей европейский – хвостатая амфибия семейства протеев. Длина тела достигает примерно 30 см, вес не более 20 граммов. Цвет кожи бледно-розовый. Из-за сходства окраса с цветом человеческого тела земноводное получило прозвище «человеческая рыбка».

С. 22. Как с тем английским ученым… – Имеется в виду Иеремия Бентам (1748–1832) – английский правовед и философ, один из основоположников утилитаризма. Согласно завещанию, его тело после смерти превратили в «автоикону», точно описанную в романе, включая неудачу с мумификацией головы. «Автоикона» Бентама находится сегодня в Университетском колледже Лондона.

С. 25. Георг Стеллер (1709–1746) – немецкий естествоиспытатель, адъюнкт натуральной истории Петербургской академии наук, исследователь природы Сибири, Камчатки, островов и побережья северной части Тихого океана. Оставил описание этих российских территорий и неизвестных до тех пор животных, в том числе в труде «О морских животных» (1753) описал морскую корову, названную впоследствии его именем. Этот вид был открыт в 1741 г, у Командорских островов экспедицией Витуса Беринга, в которой Стеллер принимал участие в качестве врача. Стеллерова корова была полностью истреблена уже к семидесятым годам XVIII века.

Эффект Бэмби. – Термином «эффект Бэмби» обозначают преувеличенное сочувствие к живой природе, неприятие охотничьего промысла и защиту животных, в особенности тех, кто благодаря своему внешнему виду (большие глаза, маленький носик) воспринимаются широкой общественностью как «хорошенькие», например, оленят, котят, тюленей, крольчат и т. п. Явление названо по имени детеныша косули Бэмби, героя книги «Бэмби. Жизнь в лесу» (1923) австрийского писателя Феликса Зальтена (1869–1945) и снятого на ее основе мультфильма «Бэмби» (1942) Уолта Диснея (1901–1966).

С. 30. …у их инцухтного приплода… – Инцухт – скрещивание близкородственных организмов.

… кувшинки Моне… – Знаменитый французский художник-импрессионист Клод Моне (1840–1926) много внимания уделял обустройству своего сада в деревушке Живерни, в частности создал там искусственный водоем и засадил его кувшинками разных видов. Пруд с кувшинками стал излюбленным объектом изображения в позднем творчестве художника, всего на эту тему было создано около сотни этюдов и законченных полотен.

С. 31. Медузы Геккеля … – Эрнст Геккель (1834–1919) – немецкий естествоиспытатель, страстный приверженец дарвинизма, прославился своими работами по теории эволюции. Ввел многие понятия современной науки (филогенез, онтогенез, экология, тип), выдвинул идею о промежуточной форме развития между обезьяной и человеком, описал расы человека, построил первое генеалогическое древо животного царства. Роман изобилует явными и скрытыми отсылками к его взглядам. Здесь имеются в виду изображения медуз в книге «Красота форм в природе» (1899–1904), состоящей из описания организмов и иллюстраций, сделанных на основе эскизов и акварельных набросков самого ученого. Каждая литография скомпонована так, чтобы визуально охватить максимум представителей одного вида или семейства живых существ и продемонстрировать совершенство их организации. Книга имела большое влияние на искусство и архитектуру начала XX в. и переиздается до сих пор.

…не нуждается в очуждении. – Очуждение – комплекс приемов в искусстве, с помощью которых изображаемое явление подается в непривычном ракурсе, что заставляет зрителя по-новому взглянуть на известные вещи и занять по отношению к ним аналитическую, критическую позицию. «Эффект очуждения» – основополагающая техника «эпического театра» знаменитого немецкого драматурга Бертольта Брехта (1898–1956). В русской традиции в аналогичном значении используется термин «остранение», введенный в начале XX в. представителями формальной школы.

С. 34. …как у тюльпана Рембрандта… – Класс «тюльпаны Рембрандта» объединяет в себе все пестроокрашенные тюльпаны.

Краснощекий Петер в зоопарке … – Имеются в виду репродукции полотен известного художника ГДР Харальда Хакенбека (род. в 1926). «Петер в зоопарке» (1961), на которой изображен маленький сын художника на прогулке, – самая известная из картин Хакенбека, ее репродукция часто встречалась в школьных учебниках ГДР.

С. 35. Лизелотта Герман (1909–1938) – немецкая коммунистка. За активную антифашистскую деятельность была приговорена к смерти и повешена в печально известной тюрьме Плётцензее в Берлине, где в период национал-социализма были казнены многие сотни противников режима. Многие общественные учреждения и улицы в ГДР были названы именем Л. Герман.

С. 36. … польдерные луга . – Польдер – осушенный, защищенный валами для предохранения от затопления и возделанный низменный участок побережья.

С. 37. …название этого итальянского городка . – Имеется в виду город Пиза, название которого омонимично нашумевшей Международной программе по оценке образовательных достижений учащихся PISA (Programme for International Student Assessment). Тесты для подростков пятнадцати лет проводятся Организацией экономического сотрудничества и развития по трем основным направлениям (грамотность чтения, математическая грамотность, естественно-научная грамотность) начиная с 2000 г. с интервалом в три года в нескольких десятках стран, что позволяет отслеживать динамику результатов в отдельной стране и сравнивать уровни систем образования в разных странах. Публикация неожиданно низких результатов первых тестов в Германии вызвала широкий общественный резонанс, с тех пор ситуация не изменилась к лучшему. Слово ПИЗА стало синонимом несостоятельности немецкой системы образования.

…расписание курсов местного народного университета … – Народный университет – особый тип образовательного учреждения в Германии, предлагающий разнообразные курсы для взрослых.

С. 40. … от мыса Аркона до горы Фихтельберг. – Мыс Аркона – самый северный мыс на острове Рюген в Балтийском море в федеральной земле Мекленбург-Передняя Померании; Фихтельберг – гора в Рудных горах, самая высокая точка федеральной земли Саксония, на границе с Чехией. Очевидно, что героиня романа все еще думает о своей «старой» родине – ГДР, называя две ее крайние точки.

С. 43. Передняя Померания – название западной части Померании, бывшей провинции Пруссии; после Второй мировой войны входила в состав ГДР, сегодня – восточная часть федеральной земли Мекленбург-Передняя Померания на северо-востоке ФРГ. Место действия романа.

С. 49. Импонирующее поведение – понятие из области этологии, впервые предложенное немецким зоологом Оскаром Хайнротом (1871–1945). Комплекс движений, поз и звуков, призванных продемонстрировать сопернику животного его силу и превосходство, а самке – его привлекательность; элемент брачного поведения.

С. 51. Горные вершины спят во тьме ночной. – Начальная строка стихотворения Гёте «Другая» (1780) в переводе М.Ю. Лермонтова.

С. 58. « Бундесам в харю ». – Бундесы (федералы) – презрительное наименование жителей бывшей Западной Германии.

…пережили даже Тридцатилетнюю войну. – Тридцатилетняя война (1618–1648) – последний крупный военный конфликт в Европе между католиками и протестантами, затронувший в той или иной степени все европейские страны. Вошла в историю как одна из самых тяжелых войн в истории Европы. Больше всего от войны пострадала Священная Римская империя германской нации, на территории которой происходили основные военные действия: погибло большое количество населения, экономика была разрушена, треть немецких городов превратилась в развалины.

С. 59. Пустыня Мохаве – пустыня на юго-западе США площадью свыше 35 000 км², на северо-востоке и на юге ограничена горными массивами. На территории пустыни расположены национальные парки, а также ряд обезлюдевших «городов-призраков».

Карьер Мессель – карьер примерно в 35 км к юго-востоку от Франкфурта-на-Майне, объект Всемирного наследия, место обнаружения большого количества ценных окаменелостей эпохи эоцен (57–36 млн. лет назад) – растений, рыб, насекомых, птиц, земноводных, рептилий и млекопитающих, в том числе и примата – дарвиния мессельского, считавшегося переходным звеном между полуобезьянами и высшими приматами.

С. 60. Хинтерланд – территория, которая по преобладанию транспортных потоков в определенных направлениях тяготеет к крупному транспортному узлу, прежде всего к морскому порту, в более широком смысле – к аэропорту, железнодорожному узлу и т. п.

С. 68. Рефлекс жерлянки. – Реакция жерлянок на внешнюю угрозу: потревоженные жерлянки прогибают спину, выворачивают конечности назад, демонстрируя яркую предупреждающую окраску брюшка.

Торможение агрессии – термин этологии, предложенный знаменитым австрийским зоологом Конрадом Лоренцем (1903–1989). Защитный механизм, запускающий «рыцарственное» поведение животных, не позволяя более сильному уничтожить или серьезно поранить более слабого представителя своего вида.

С. 70. Последнее распоряжение пациента – в Германии письменное заявление гражданина о согласии или отказе от медицинских мероприятий, прежде всего по искусственному поддержанию жизни; составляется заранее на случай, если гражданин, будучи в статусе пациента, уже не сможет по состоянию здоровья ясно выразить свою волю.

С. 72. Зауэрланд – горный регион на западе ФРГ, расположенный в основном в юго-восточной части федеральной земли Северный Рейн-Вестфалия.

С. 75. « Счастливый Ганс» – немецкая народная сказка о Гансе, получившем за семь лет работы золотой слиток и променявшем его последовательно на лошадь, корову, свинью, гуся и, наконец, – на точило и простой камень. Счастливый Ганс – глупец, уверенный в своем счастье. Сказка вошла в сборник братьев Гримм «Детские и семейные сказки».

С. 76. Инбридинг – то же, что инцухт, скрещивание близкородственных организмов.

Процессы наследования

С. 77. Золли – небольшие впадины округлой формы, встречающиеся в областях распространения древних четвертичных оледенений. Часто бывают заполнены водой или торфом и озерным илом. Образовались вследствие вытаивания отдельных глыб погребенного льда.

С. 80. Импринтинг , или запечатление – термин этологии и психологии, введенный в науку австрийским зоологом Конрадом Лоренцем (1903–1989), специфическая форма научения у высших позвоночных, при котором в их памяти автоматически фиксируются отличительные признаки поведения первых увиденных ими внешних объектов. Это могут быть родительские особи, братья и сестры, будущие половые партнеры, пищевые объекты, постоянные враги, характерные признаки обычного места обитания. Фиксация признаков объектов происходит преимущественно на ранних этапах жизни; результат запечатления, как правило, с очень большим трудом поддаётся дальнейшему изменению. В искусственных условиях у некоторых видов животных и птиц импринтинг может быть вызван любым живым или неживым движущимся объектом.

С. 84. … в перлоновых костюмах… – Перлон – синтетическое полиамидное волокно. Впервые синтезирован в Германии в 1938 г. В ГДР был налажен массовый выпуск одежды из этого материала.

Штази – разговорное наименование Министерства государственной безопасности ГДР, контрразведывательного и разведывательного государственного органа, в период «холодной войны» одной из самых сильных спецслужб мира. Министерство оказывало большое влияние на все аспекты жизни ГДР, печально известно большим количеством «неофициальных сотрудников» и слежкой за большей частью населения страны.

Сексоты – секретные сотрудники, осведомители спецслужб.

С. 97. Инцистирование – образование организмом временной плотной оболочки (цисты), преимущественно при неблагоприятных условиях.

С. 98. Horror vacui – латинская формулировка восходящей к Аристотелю идеи о том, что в природе не может быть абсолютно пустого пространства, везде «что-то» есть. Это представление господствовало в европейской физике до экспериментального подтверждения возможности вакуума в XVII в.

С. 99. … монаха Менделя … – Грегор Иоганн Мендель (1822–1884) – австрийский биолог и ботаник, в 1843 г. постригся в монахи. В 1856–1863 проводил опыты по гибридизации разных сортов гороха в монастырском саду и открыл закономерности наследования признаков, что стало первым шагом на пути к современной генетике.

С. 102. Даун – Джон Даун (1828–1896) – британский врач и ученый, в 1866 г. описавший синдром Дауна и назвавший его «монголизмом». Связь между происхождением синдрома и изменением количества хромосом была выявлена только в 1959 г. французским генетиком Жеромом Леженом (1926–1994). При этой форме геномной патологии кариотип представлен 47 хромосомами вместо 46, поскольку хромосомы 21-й пары представлены тремя копиями вместо двух. Долгое время отношение к больным синдромом Дауна было негативным, с расистским оттенком. Нейтральное наименование по имени собственному синдром получил только в 1965 г.

Марфан – Антуан Марфан (1858–1942) – французский педиатр, в 1896 г. описал признаки синдрома Марфана и назвал его своим именем. В 1930-е гг. было доказано, что эта патология вызывается мутацией гена на 15-й хромосоме. Это системное поражение соединительной ткани, проявляющееся патологическими изменениями опорно-двигательного аппарата, глаз и сердечно-сосудистой системы. Внешние признаки синдрома Марфана – астенический тип сложения, высокий рост, удлиненная голова, удлиненные конечности, длинные тонкие пальцы.

Тёрнер – Генри Тёрнер (1892–1970) – американский эндокринолог. В 1938 г. описал симптомы заболевания, названного его именем. Заболевание обусловлено отсутствием в кариотипе одной Х-хромосомы; сопровождается аномалиями соматического развития, в частности недоразвитием первичных и вторичных половых признаков и низкорослостью.

Хантингтон – Джордж Хантингтон (1850–1916) – американский врач, в 1872 году дал первое классическое описание заболевания, названного его именем. Синдром, или хорея Хантингтона – наследственное генетическое заболевание нервной системы, характеризующееся сочетанием прогрессирующего гиперкинеза (патологических внезапно возникающих непроизвольных движений в различных группах мышц) и психических расстройств.

Пляска святого Витта – донаучное название хореи Хантингтона. Считалось, что от болезни можно вылечиться, обратившись за помощью к святому Виту – римскому мученику периода раннего христианства (III в. н. э.).

С. 104. Начиная с Виктории… – Виктория (1819–1901), королева Великобритании (1837–1901), была носительницей гемофилии. Этой болезнью страдал один из сыновей Виктории, а также многие внуки и правнуки, включая российского царевича Алексея Николаевича Романова (1904–1918), сына последнего царя Николая II. По этой причине заболевание также называют «викторианская болезнь» и «царская болезнь».

…размахивала знаменем Померании. – Померания – регион на севере Центральной Европы, южное побережье Балтийского моря, в разные эпохи входил в состав разных государств. В XIX – первой половине XX в. был частью Германии. В 1945 г. по предложению СССР оказался поделен на две части: небольшая западная часть вошла в состав ГДР (сегодня ФРГ), восточная – в состав Польши. Размахивание знаменем единой Померании могло трактоваться как антигосударственная пропаганда, призыв к пересмотру границ.

Редукция предков – понятие генеалогии. Означает уменьшение возможного количества предков у человека, чьи родители и другие предки приходились друг другу родственниками. Наблюдается в замкнутых (этнически, территориально и др.) группах, в монарших фамилиях.

С. 105. Габсбурги – одна из наиболее могущественных монарших династий Европы на протяжении Средневековья и Нового времени, владевшая огромными территориями как в Европе, так и в Новом Свете. Дом Габсбургов является наглядным примером возникновения наследственных заболеваний вследствие близкородственных браков. Ярчайший пример – Карл II Зачарованный, король Испании с 1665 по 1700 г, последний представитель испанских Габсбургов. Имел в родословной три брака типа дядя – племянница по прямой линии, в итоге его коэффициент инбридинга составил 25 %. Карл имел букет заболеваний, был фактически инвалидом. Характерной чертой внешности многих Габсбургов была длинная нижняя челюсть, выпяченная нижняя губа и оттопыренный подбородок.

С. 117. …эксплуатация цепочки ключевых раздражителей. – Согласно концепции инстинктивного поведения австрийского этолога Конрада Лоренца (1903–1989) и его нидерландского коллеги Николааса Тинбергена (1907–1988), ключевые раздражители, или релизеры, – это специфические признаки внешней среды, на которые все животные одного вида реагируют «фиксированными формами действия», т. е. комплексом стереотипных действий, который не зависит от индивидуального опыта.

С. 118. Девственное размножение – то же, что партеногенез , то есть одна из форм полового размножения организмов, при которой женские половые клетки развиваются без оплодотворения.

С. 121. …земельная реформа… – Имеется в виду земельная реформа 1945–1946 гг. в советской зоне оккупации Германии: земли крупных землевладельцев, военных преступников и членов НСДАП были экспроприированы и распределены между безземельными и малоземельными крестьянами и мелкими арендаторами.

С. 124. «Звездные талеры» – народная сказка из сборника братьев Гримм «Детские и семейные сказки».

С. 127. … Мичурин и Лысенко. – Иван Владимирович Мичурин (1855–1935) – советский биолог, основоположник научной селекции плодовых, ягодных и других культур. Занимался проблемами межсортовой и отдаленной гибридизации, воспитания гибридов, оценки и отбора сеянцев, ускорения селекционного процесса с помощью физических и химических факторов. Создал теорию подбора исходных форм для скрещивания. Вывел большое количество очень популярных в СССР сортов плодовых и ягодных культур.

Трофим Денисович Лысенко (1898–1976) – советский биолог и агроном, занимавший руководящие посты и отмеченный многими советскими наградами. Вошел в историю как образец псевдоученого. Создал огромное количество новых теорий и методик, многие из которых упоминаются в романе, в частности метод направленного изменения наследственно озимых сортов зерновых культур в наследственно яровые и обратно, теорию порождения одних видов другими, яровизацию, метод сверхбыстрого выведения сортов. Большинство теоретических положений и предложений, выдвинутых Лысенко, не прошли проверки практикой и уже при его жизни были признаны ненаучными. С именем Лысенко также связаны гонения против советских ученых-генетиков: Лысенко не признавал законов Менделя и полагал, что генетика стоит на службе капитализма.

«Братец Якоб» – широко известная французская детская песенка, включена в программу детских музыкальных школ.

С. 129. «Воспитание Проса» (1950) – стихотворный гимн человеческому труду известного немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта (1898–1956) о трудностях и успехах выращивания проса в 1930–1940-е гг. на целинных землях Казахстана. Имеет идеологическую окраску: урожай проса вырос в несколько раз после того, как на проблему обратил внимание Сталин, советская власть организовала колхозы и предоставила сельхозтехнику, а агрономы лысенковской школы разработали методы селекции.

С. 130. Тиле Мудрый – аллюзия к драме немецкого драматурга и теоретика искусства Готхольда Эфраима Лессинга (1729–1781) «Натан Мудрый» (1778).

С. 133. Морганизм – ругательный термин, употреблявшийся в СССР сторонниками лженаучной школы «мичуринской агробиологии» под руководством Т.Д. Лысенко в середине ХХ в. для обозначения классической генетики. Название образовано от имени американского биолога Томаса Ханта Моргана (1866–1945), одного из основоположников генетики, лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1933 г, который экспериментально доказал хромосомную теорию наследственности («Механизм менделевской наследственности», 1915).

С. 135. …в нашей зоне? – Зоной, или восточной зоной, долгое время называли ГДР, в особенности граждане ФРГ, не желавшие признавать существования второго немецкого государства. Название возникло по аналогии с советской зоной оккупации в Германии после Второй мировой войны, на территории которой в 1949 г. и была образована ГДР.

С. 137. Союз свободной немецкой молодежи – единственная признанная государством организация молодежи в ГДР, аналогичная комсомолу в Советском Союзе.

День Республики – национальный праздник, отмечавшийся в Германской Демократической Республике военным парадом и демонстрациями 7 октября, в связи с основанием ГДР в этот день в 1949 г.

День учителя – праздновался в ГДР 12 июня.

«Трубы и литавры». – Под таким названием швейцарский режиссер Бенно Бессон (1922–2006) поставил в 1955 г. в знаменитом театре ГДР «Берлинер ансамбль» спектакль по пьесе ирландского драматурга Джорджа Фаркера (1677–1707) «Офицер-вербовщик» (1706) в переводе и обработке Бертольта Брехта (1898–1956).

С. 138. Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ. – Лозунг, под которым председатель правительства Китайской Народной Республики Мао Цзэдун (1893–1976) в 1957 г. провозгласил кампанию по усилению гласности в стране. Результатом стала резкая критика Коммунистической партии Китая со стороны населения и, как следствие, массовые репрессии.

С. 139. Гуманистическая гимназия – разновидность гимназии, где особое внимание уделяется культуре Античности, в частности, латинскому и древнегреческому языкам. В России называлась классической. Инициатором создания такого рода гимназий стал в начале XIX в. немецкий ученый-гуманитарий и государственный деятель Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835). Выпускники гуманистических гимназий считались элитой. Ренессанс этого рода учебных заведений случился в ФРГ после Второй мировой войны, в ГДР гимназий не было. В современной Германии не существует подразделения на разные виды гимназий. Обозначение «гуманистическая» используется в разговорной речи для гимназий, где преподаются латынь и древнегреческий язык.

…свобода – не что иное, как познание необходимости. – Отсылка к труду Фридриха Энгельса «Анти-Дюринг» (1878, Отдел первый: Философия, глава XI: Мораль и право. Свобода и необходимость).

С. 140. …под дюреровским зайцем . – Имеется в виду один из самых известных акварельных рисунков Альбрехта Дюрера «Заяц» (1502).

С. 141. Стокгольмский синдром – термин популярной психологии, описывающий симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в момент похищения, угрозы применения насилия и т. п. Под воздействием шока заложники начинают сочувствовать своим захватчикам, оправдывать их действия и даже отождествлять себя с ними. Известной разновидностью является бытовой стокгольмский синдром, возникающий в доминантных семейно-бытовых отношениях.

С. 142. А ведь стремление к образованию – это зачатие, питание, репродукция. – Понятие «стремление к образованию» было предложено немецким антропологом и естествоиспытателем Иоганном Фридрихом Блуменбахом (1752–1840) в работе «О стремлении к образованию и зачатии» (1781). Полемизируя с прежними теориями зачатия и развития живых организмов, Блуменбах предполагает наличие в живой природе некоего стремления к образованию, формированию (nisus formativus), которое он понимает как «жизненную силу», заставляющую организмы принимать определенную, характерную для конкретного вида форму (зачатие), удерживать эту форму при помощи питания и восстанавливать ее в случае повреждений (репродукция).

Omnis cellula е cellula . – Афористическая формулировка основополагающего для клеточной теории и гистологии закона генетической непрерывности, согласно которому клетки возникают только в результате деления уже существующих клеток. Впервые появляется в трудах середины 1850-х гг. выдающегося немецкого врача, политика и ученого Рудольфа Вирхова (1821–1902).

Взаимная помощь среди животных и людей. – Отсылка к труду революционера-анархиста, литератора и ученого П.А. Кропоткина (1842–1921) «Mutual Aid: a Factor of Evolution» (1902 г.; в России труд известен под названиями «Взаимная помощь как фактор эволюции» и «Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса»). Кропоткин полагал, что наряду с борьбой за существование основополагающим фактором эволюции является взаимопомощь, сотрудничество.

С. 143. Семья – мельчайшая клетка общества. – Первая фраза преамбулы Семейного кодекса ГДР (1965). Подобное понимание семьи восходит к трудам философа-марксиста Фридриха Энгельса (1820–1895), который утверждал, что по мере формирования частной собственности семья становится «хозяйственной единицей общества» («Происхождение семьи, частной собственности и государства», 1884), «простейшей и первой формой общественной связи в целях производства» («Анти-Дюринг», 1878).

С. 144. …в последний и решительный бой! – Цитата из «Интернационала», гимна социалистического и коммунистического движений.

С. 154. Коста-Брава – полоса средиземноморского побережья на северо-востоке Каталонии в Испании, популярная зона туризма и отдыха.

Поклонение Черной Богоматери . – Имеется в виду Черная Дева Монсерратская, святая покровительница Каталонии – скульптурное изображение из древесины тополя Девы Марии с Младенцем (XII в.) в бенедиктинском монастыре Монсеррат, расположенном на одноименной горе в Каталонии. Короны и одежда Девы и Младенца золотого цвета. Лицо и руки темного, почти черного, цвета, что и определило название скульптуры. Скульптура считается чудотворной, монастырь – центр паломничества католиков со всего мира и место притяжения для туристов.

С. 154. Венера Виллендорфская – небольшая статуэтка (11 см. высотой) женской фигуры из оолитового известняка, обнаруженная близ местечка Виллендорф в Австрии археологом Йозефом Сцомбати (1853–1943) в 1908 г. Экспонируется в Музее естествознания г. Вены. По оценкам специалистов фигурка изготовлена в эпоху позднего палеолита, примерно 25 тыс. лет до н. э. Фигурка обнаженной женщины имеет гипертрофированные груди, живот и бедра. На голове видны завитки – волосы или головной убор, черты лица полностью отсутствуют. По мнению исследователей, фигурка могла быть идолом плодородия.

С. 158. Расширенная школа верхней ступени. – В ГДР начиная с 1960-х гг. общеобразовательная школа старшей ступени (9–12 классы), по окончании которой ученики получали аттестат зрелости и могли поступать в вуз. В эту школу принимали только после строгого отбора (примерно 14 % учеников средней школы): помимо отличных оценок учитывалось происхождение (предпочитались дети рабочих), активная общественная позиция (участие в работе пионерской организации и Союзе свободной немецкой молодежи), а также желание стать учителем или офицером (потребность в которых была очень высока). Этот отбор был своеобразной репрессивной мерой, закрывая путь к высшему образованию «неблагонадежным элементам».

С. 159. …ее алфавит состоит из четырех букв . – Имеются в виду нуклеотидные основания ДНК: аденин [A – А], гуанин [G – Г], цитозин [C – Ц] и тимин [T – Т], составляющие алфавит генетического кода.

Учение о происхождении видов

С. 162. … к ивенакским дубам . – Речь идет о парке в населенном пункте Ивенак на берегу Ивенакского озера в федеральной земле Мекленбург-Передняя Померания. Парк, существующий с 1710 г, знаменит ланями и дубами. Считается, что там произрастает старейший в Германии тысячелетний дуб.

С. 163. Исполиновы горы (или Крконоше) – горный массив на территории Польши и Чехии, наиболее высокая часть Судет.

С. 168. …протоплазма Геккеля… – В трудах 1860–1870-х гг. немецкий естествоиспытатель Эрнст Геккель (1834–1919) утверждал факт существования неких крошечных протоплазматических организмов, состоящих лишь из однородной материи без ядра, похожих на бесформенные кусочки слизи «из углеродного соединения», которым он дал название «монеры». Эти организмы Геккель считал родоначальниками всего органического мира, переходными формами между неорганической материей и живыми существами.

…первичный бульон Опарина… – В начале 1920-х гг. советский биохимик А.И. Опарин (1894–1980) предложил естественнонаучную концепцию возникновения жизни. Согласно Опарину, около 4 млрд. лет назад «водоемы земной гидросферы содержали в себе наряду с водным раствором неорганических солей также и разнообразные органические вещества – простые и сложные мономеры и полимеры, а также богатые энергией соединения, способные вступать в многочисленные взаимодействия между собой». Этот «раствор неорганических солей и органических веществ» ученый назвал «первичным бульоном» и выдвинул гипотезу, что в нем в результате долгого ряда химических превращений и зародилась жизнь (А.И. Опарин. «Жизнь, ее природа, происхождение и развитие»).

…первичная атмосфера Миллера… – американский химик Стэнли Миллер (1930–2007) в 1953 г, еще будучи студентом, экспериментально доказал предположение Опарина о возникновении органических веществ (в том числе аминокислот) из неорганических в условиях древней Земли. Аппарат Миллера при эксперименте заполнялся атмосферой, предположительно существовавшей на древней Земле: метаном, водородом и аммиаком.

С. 169. Физиологически недоношенными… – Термин «физиологически недоношенный» и другие рассуждения в этом абзаце о неготовности новорожденного человека к жизни, в отличие от животных, о человеке как о «вечно становящемся», постоянно учащемся существе восходят к идеям швейцарского биолога и антрополога Адольфа Портманна (1897–1982).

С. 172. Если каждый позаботится о себе, то и всем будет хорошо . – Отсылка к этическому учению английского правоведа и философа, основоположника утилитаризма Иеремии Бентама (1748–1832), который рассматривал частные, индивидуальные интересы как единственно реальные, а общественные интересы сводил к их совокупности; преследование личного счастья индивидом, таким образом, способствует возрастанию счастья других («Теория наказаний и наград», 1811, «Деонтология, или Наука о морали», 1834).

С. 176. …разгадал мировые загадки . – Отсылка к самой популярной в широких кругах книге немецкого естествоиспытателя Эрнста Геккеля «Мировые загадки» (1899).

С. 180. Шимпанзе перед зеркалом… – Отсылка к «зеркальному тесту», разработанному в 1970 г. американским психологом Гордоном Гэллапом (род. 1941). Животное, на морду которого нанесено пятно краски, помещается перед зеркалом. Тест считается пройденным, если животное понимает, что видит в зеркале себя (например, пытается стереть пятно у себя на морде). Тест провален, если животное воспринимает отражение как иное существо. Гэллап проводил тесты на шимпанзе, которые успешно его прошли. Справляются с тестом также другие человекообразные обезьяны. Человек обычно начинает распознавать себя в зеркале на втором году жизни.

…гориллы в тумане. – Отсылка к научно-популярной книге «Гориллы в тумане» (1983) известного американского зоолога и этолога Дайан Фосси (1932–1985) и к снятому по мотивам книги одноименному кинофильму 1988 г. режиссера Майкла Эптеда с Сигурни Уивер в главной роли. Дайан Фосси почти двадцать лет прожила в Центральной Африке, изучая исчезающий вид горных горилл. В 1985 г. была убита при таинственных обстоятельствах на своей исследовательской станции.

Скелет Люси – удивительно хорошо сохранившийся (на 40 %), самый древний скелет женской особи австралопитека афарского, прямоходящего гоминида.

…окаменелость Ида… – Единственный известный в настоящее время исключительно хорошо сохранившийся (на 95 %) ископаемый экземпляр типового вида «дарвиний мессельский» из отряда приматов.

С. 193. Ламаркизм – эволюционистская концепция, основанная на теории французского естествоиспытателя Жана Батиста Ламарка (1744–1829), изложенной в трактате «Философия зоологии» (1809). Согласно Ламарку, живым организмам присуще «стремление к прогрессу», к совершенствованию, которое находит выражение в изменении «формы и организации животных», вызванных необходимостью приспосабливаться к «обстоятельствам», т. е. к окружающей среде. Приспособление происходит путем «упражнения органов». Если орган часто упражняется, он развивается. Если орган не упражняется, он постепенно отмирает. Полезные признаки, приобретенные животным в результате таких упражнений, по мнению Ламарка, передаются потомству. Классический пример, демонстрирующий основные положения ламаркизма, – гипотеза о появлении длинной шеи жирафа, которая почти дословно цитируется в романе.

С. 196. Природа не делает скачков. – Распространенный тезис западной науки со времен Античности, означающий, что изменения в природе происходят постоянно и постепенно. Был особенно популярен в эпоху Нового времени, встречается в трудах Ньютона, Лейбница, Фурье, Линнея, Ламарка, Канта, Гете, Шопенгауэра.

С. 204. Деммин – районный центр в федеральной земле Мекленбург-Передняя Померания.

Бранденбург – федеральная земля на северо-востоке ФРГ, столица – г. Потсдам.

...

О. Козонкова

Примечания

1

Только что поженились ( англ. ).

2

Боязнь пустоты ( лат. ).

3

Показывать ( лат. ).

4

Дрозофила чернобрюхая ( лат. ).

5

Всякая клетка происходит из клетки ( лат .).

6

Человек разумный ( лат. ).

Content

Юдит Шалански
Шея жирафа. Роман воспитания

ПРИРОДНЫЕ КОМПЛЕКСЫ

ПРОЦЕССЫ НАСЛЕДОВАНИЯ

УЧЕНИЕ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ВИДОВ

КОММЕНТАРИЙ