Владимир Козлов

Свобода

Intro

Автобусы на конечной остановке воняли черным дымом. Тетка в телогрейке, ушанке и валенках совала в руки прохожим бесплатную газету. Я прошел по грязному льду с вмерзшим мусором и собачьим говном, мимо радужных бензиновых луж к облезлой пятиэтажке.

Кодовый замок в крайнем подъезде был выломан. Я вошел, поднялся на один пролет, позвонил в пятьдесят первую квартиру. Открыл седой коротко стриженный дядька в камуфляжных штанах и куртке.

– Здравствуйте, я на интервью, – сказал я.

Он кивнул. Я прошел за ним в прихожую.

– Проходите туда, – сказал дядька, показал на открытую дверь.

В комнате на столе валялись коробки от пиццы, стояли пустые пивные бутылки. Я присел на потертый диван. У окна стоял новый офисный стол с закрытым ноутбуком, рядом – компьютерное кресло и два стула.

В коридоре скрипнула дверь. Вошел мужик среднего роста, с густыми седыми волосами, зачесанными назад. Я поднялся.

– Добрый день, я на интервью…

Он крепко сжал мою руку, сел в кресло, кивнул на стул. Я сел, достал из рюкзака диктофон, положил на стол.

– Можем начинать?

Он кивнул. Я нажал на кнопку записи.

* * *

Сергей Жданович: «Я предотвратил конец света»

Вопрос: Расскажите, пожалуйста, о ваших планах. Вы только что открыли московский офис…

Ответ: Первый Центр саморазвития личности был открыт в Курске уже почти пять лет назад. Время показало, что это действительно нужно людям, что они стремятся к духовному саморазвитию. Следовательно, и мы развиваемся. На сегодня у нас уже около десятка центров по всей России, пришло время начать работать и в столице… Принципиальных отличий от того, что мы делаем в других городах, здесь не будет. Семинары, курсы и лекции, цель которых – дать человеку толчок к саморазвитию личности, помочь ему найти себя в это не слишком простое время…

Вопрос: Правда ли, что на первых ваших сеансах происходили сексуальные оргии? Вы тогда говорили, что сексуальное раскрепощение – одна из самых главных ценностей для человека.

Ответ: Это было ценностью в начале девяностых, сейчас это уже не ценность. Люди получили сексуальную свободу, и многие решили, что все, что цель достигнута. И в результате пришли мы к чему? Ко всеобщему, извиняюсь, б…ству. Возьми любую газету объявлений – там открытым текстом: ищу любовника или любовницу, или – проституция: очаровательные девушки познакомятся с обеспеченными мужчинами. Сексуальное раскрепощение – это лишь один элемент из целого множества. Сделав этот шаг, надо двигаться дальше. А многие люди этого не сделали, остановились, не пошли вперед. И моя задача – заставить их двигаться, идти дальше… Сексуальное раскрепощение – уже данность, это уже есть, даже, можно сказать, через край…

Вопрос: Об экстрасенсорных способностях много сказано и написано, но по-прежнему люди понимают их совершенно по-разному, а некоторые вообще не верят в их существование. Что такое экстрасенсорные способности на ваш взгляд?

Ответ: Экстрасенсорные способности есть у всех, у каждого человека. Только есть люди, которые их выпячивают – они возомнили себя лучше всех. Как тот же Чумак или Кашпировский. Это, если хотите, шарлатаны. Потому что они говорят человеку: вот, мы тебя вылечим, ты можешь ничего не делать, только слушаться нас, делать то, что мы скажем. А на самом деле экстрасенсорные способности есть у каждого человека, только у кого-то они выражены, а у кого-то находятся в зачаточном состоянии. И тот, у кого они выражены, должен не спекулировать ими, а помогать другим людям их раскрыть в себе. Только это – процесс сложный и долгий, и многие этого не понимают. Они хотят сразу. И это – их глубокое заблуждение. Это – как иностранный язык. Вот, например, предлагают выучить английский – метод такого-то такого-то, за месяц или за две недели. Это все ерунда, обман, шарлатанство. Ты им деньги заплатишь, а язык все равно не выучишь. И они потом скажут тебе: это ты сам виноват, у тебя не хватает способностей. А развитие экстрасенсорных способностей – и не только их, а целый комплекс, то, что я называю саморазвитием личности – требует нескольких лет. Как минимум нужно два-три года. Ведь если за два-три года даже человек с небольшими способностями может выучить иностранный язык, то и человек со слабовыраженными экстрасенсорными способностями сможет их у себя развить в полной мере.

Вопрос: Но вы можете что-то конкретное предъявить людям, показать им кого-то, кто прошел уже этот путь и развил в себе те способности? Людям же нужны какие-то гарантии, они не могут просто взять и все вот так принять на веру? Есть у вас уже «выпускники», «последователи», или как их лучше назвать?

Ответ: Мы – не секта, у нас нет иерархии, по которой человек бы двигался. Он приходит, чему-то учится, понимает, что это ему нужно или, наоборот, не нужно, и идет дальше, начинает свой путь. Мы не отслеживаем специально, кто и где. И роли это, по большому счету, не играет: человек, начавший свой путь, может заниматься чем угодно – может работать в государственных органах, в бизнесе, где угодно…

Вопрос: Но вы же всячески критикуете нынешнюю власть, ругаете бизнес. Нет ли в этом противоречия? Или вы таким вот образом пытаетесь разрушить систему изнутри?

Ответ: Я ничего не пытаюсь разрушить. Это раз. Система сама себя разрушит, когда все больше людей будут правильно мыслить и правильно жить. А во-вторых, где, по-твоему, людям работать, находить себе применение? Им что, уйти в тайгу, основать поселение, заниматься натуральным хозяйством? Это мы уже проходили. Заниматься саморазвитием личности, двигаться по правильному пути можно в любом месте, независимо от того, в какой стране ты живешь и чем занимаешься.

Вопрос: Вы родились и провели детство в Белоруссии. Можете ли вы охарактеризовать ситуацию в этой стране, а также дать оценку президенту Александру Лукашенко? В последнее время он очень популярен в российских регионах, но в своей собственной стране вызывает неоднозначную реакцию…

Ответ: Говорить о ситуации в Белоруссии было бы с моей стороны неправильно: я там не был много лет и заниматься спекуляциями не хочу. Что касается Лукашенко как президента… Собственно, задача политика в чем состоит? Прийти к власти и оставаться у власти… В этом смысле Лукашенко – хороший политик. Тем более что он, как я понимаю, пришел к власти сам, а не был приведен какими-либо заинтересованными силами. Это что касается его как политика. Другое дело – его деятельность как главы государства. А об этом я говорить не хочу, потому что не владею информацией, кроме того, что появляется в СМИ, а делать выводы лишь на ее основании бессмысленно.

Вопрос: А как вы можете доказать, что 29 августа 1997 года вы действительно предотвратили конец света? Ведь даты конца света называются постоянно, а он так и не наступил? Может, и тогда никакого конца света не должно было быть?

Ответ: Я понимаю, ты хочешь загнать меня в угол своими вопросами или хотя бы вывести из себя. Но я отвечу тебе, я отвечу. У меня нет никаких доказательств – физических, осязаемых. Но есть столько всего, чему нет физических доказательств. Есть, например, физические доказательства, что Бога нет или что он есть? Скажешь, что изучили вселенную и не нашли его? Но это же все – чушь собачья. Ясно, что Бог не может там находиться в какой-то физической форме, сидеть на троне, как царь вселенной. Поэтому и нету доказательств, что он есть или что его нет. Точно так же и с концом света. Если я говорю, что 29 августа должен был наступить конец света и я его предотвратил, значит, я имею основания так говорить.

...

Газета «Городской курьер», 23 марта 1998

Часть первая Дженерейшн ХЗ

I

Я родился третьего октября 1972 года в городе Могилеве, областном центре того, что тогда называлось БССР – Белорусской Советской Социалистической Республикой. Это был промышленный город с населением в триста тысяч человек и десятками мелких и крупных заводов и фабрик. Главным предприятием города был комбинат «Химволокно» – один из крупнейших в Европе. Те, кто на нем работал, получали надбавки «за вредность», а все остальные жители города вдыхали вонючий дым из его труб.

Мы с родителями и сестрой Наташей жили в двухкомнатной хрущевке на самой окраине. Наш район назывался «Рабочий поселок». Папа работал инженером на заводе «Техноприбор», мама – бухгалтером в автоколонне.

В 1979 году я пошел в первый класс школы номер семнадцать. На Октябрьские праздники того года всех первоклассников приняли в октябрята: повесили на пиджаки и передники значки с красной звездочкой и портретом кудрявого Володи Ульянова.

Перед Новым годом я впервые услышал слово «Афганистан» – в разговоре папы и дяди Жоры, маминого брата. Дядя спорил, горячился, говорил непонятные мне тогда слова – «маразм», «абсурд», «идиотизм». Папа говорил мало, больше хмурился. После того он стал часто по вечерам уходить на кухню с радиоприемником ВЭФ-202: слушать «Голос Америки». Я иногда подслушивал, стоя под дверью. В передачах часто говорили про Афганистан, а также звучали новые для меня слова – «Хост», «Кандагар», «Баграм», «Панджшер».

Мою первую учительницу звали Ольга Петровна. Она была нервной и крикливой и часто била указкой по рукам моих одноклассников. Меня – никогда: я хорошо учился и вел себя тихо. Первый класс я закончил на пятерки, и мне вручили похвальную грамоту на желтоватой бумаге, с надписью «за отличную учебу и примерное поведение». После у меня никогда больше не было «всех пятерок».

Тем летом в Москве проходили Олимпийские игры. Мы всей семьей смотрели открытие, а закрытие не посмотрели: сломался наш телевизор «Рубин». Мастер пришел лишь через несколько дней, телевизор наладил, но цвета после этого стали тусклее. В новостях мы увидели то, что пропустили: летающего над стадионом Мишку и плачущего генсека Брежнева.

Девятнадцатого мая в третьем классе, в день рождения пионерской организации, весь наш класс приняли в пионеры. Я еще не умел завязывать красный галстук, и два первых дня мне его завязывала Наташа. На третий день я и она в школу не пошли: умер мой дедушка. Он был инвалидом войны, несколько раз был ранен и последние годы часто лежал в больницах. Он лежал в гробу в их с бабушкой доме, рядом сидели бабушка и несколько соседок. Все они плакали.

Осенью я пошел в четвертый класс. Моей классной была пожилая историчка Вера Сергеевна. На классных часах и политинформациях она вспоминала пятидесятые годы и Сталина, говорила, что тогда «в стране был порядок, а сейчас – бардак».

Сразу после осенних каникул мы узнали, что умер Брежнев. Нас собрали в актовый зал на «траурный митинг». Выступал директор, «Коля-Косой», что-то бубнел про «тяжелую утрату для всего советского народа» и «необходимость сплотиться». Потом то же самое повторяли завуч по внешкольной работе и председатель комитета комсомола Васильченко. Следующий день объявили неучебным, но заставили всех прийти в школу и убирать территорию. После уборки Вася Бобков предложил мне поехать на клейзавод «бить крыс». Мы проехали три остановки на троллейбусе «двойке», перелезли через забор. По кучам вонючих гниющих костей носились огромные серые крысы. Меня тут же стошнило от запаха. Вася захохотал, сказал, что я «маменькин сынок», схватил палку и стал бегать по костям, стараясь попасть палкой по крысе. Я поехал домой один.

Весь четвертый класс я проучился в музыкальной школе по классу аккордеона, но бросил, не сдав экзамены за год. Родители попилили меня, а потом отстали. Я с самого начала ненавидел музыкалку и аккордеон.

В пятом классе погиб мой одноклассник по кличке Сцуль. Его и еще двух пацанов не взяли в команду на «праздник строя и песни», и они, пока мы репетировали в спортзале, поднялись на лифте и вылезли на крышу девятиэтажного дома – тогда самого высокого в нашем районе. Пацаны гонялись друг за другом по крыше, Сцуль добежал до самого края, не удержался и упал.

Летом после пятого класса мы с родителями и Наташей ездили на базу отдыха под Одессой. Это был последний раз, когда мы куда-то ездили всей семьей. Погода была плохая, папа покупал на рынке домашнее вино и выпивал в одиночку в комнате. Из-за этого они с мамой все время ругались. Наташа все вечера где-то шлялась, приходила поздно, говорила, что ходит на танцы.

В марте, в шестом классе, снова умер генсек – Черненко, всего через год после предыдущего, Андропова. Дома было много разговоров про то, что «поставили молодого». «Молодому» Горбачеву было 54 года.

Летом Наташа поступила в пединститут, на филфак, а я уехал на две недели в «лагерь труда и отдыха». Там мы до обеда пололи грядки в колхозе, а после играли в карты и делали друг другу «подлянки».

В седьмом классе Веру Сергеевну, ушедшую на пенсию, заменила химичка Евгения Эдуардовна. Ей было лет тридцать пять, она не говорила про Сталина, а в третьей четверти, после двадцать седьмого съезда компартии, читала нам газетные статьи про «ускорение» и «перестройку».

В конце учебного года рванул Чернобыль. Первого мая мы ходили на демонстрацию – явка была строго обязательна. Завуч Кожинова заходила в каждый класс и объясняла, что все должны прийти и показать врагам, что они зря распространяют слухи, пытаясь посеять панику в наших рядах. Позже пошли слухи о том, что из-за радиации мы все облысеем. Пацаны с ужасом вспоминали рассказы про тех, кто служил на атомных полигонах – вроде как у них после этого перестал стоять. Кто-то придумал насчет этого стишок: «Если хочешь стать отцом, обмотай свой хуй свинцом».

Летом мы с одноклассником Вовой Зайцевым целыми днями катались на велосипедах – то по Рабочему, то по окрестным полям и проселкам, только в деревни не заезжали, чтобы не получить «по ушам» от местных пацанов: они никаких вопросов не задавали, просто били всех подряд. Вечерами в лесополосе пьянствовали компании мужиков. Год назад вышел «указ», и выпивать на улице не разрешалось, но мужики пили все равно: в основном дешевое плодово-ягодное вино – «чернило» – и самогонку.

Перед седьмым ноября меня приняли в комсомол. А тем же вечером «основные» пацаны взяли нас с Вовой на дискотеку в центр. После дискотек всегда были драки с пацанами с других районов. В тот вечер драться приехал «Восьмой Кирпичный». Вову сильно побили – он упал на тротуар, и его отдубасили ногами: сломали нос и выбили два зуба. Я отделался рассеченной губой и синяком под глазом. В «Трест» мы больше не ездили: Вова боялся, а я без него не хотел.

Экзамены за восьмой класс сдали легко: всем поставили те оценки, которые были за год. Большинство пацанов ушли в училища, Вова – в строительный техникум. В сентябре к нам в класс пришел Коля Морозов – он раньше учился в первой школе, в центре, но там его в девятый класс не взяли. Мы с ним быстро сдружились. Он слушал «хеви-метал», и мне эта музыка тоже понравилась. Мы стали с ним на районе первыми металлистами – ходили с длинными волосами, с самодельными клепаными браслетами из дерматина. «Основные» пацаны смотрели на нас косо, но некоторые из них тоже слушали «металл», и Коля доставал им записи – так что нас никто не трогал. Учились мы без интереса, получали свои четверки, не слишком стараясь.

В школе и по телику вовсю трындели про «перестройку» и «ускорение», но в жизни мало что менялось, только становилось больше всякой музыки и газеты было интереснее читать.

Весной восемьдесят девятого в Могилеве проходил всесоюзный рок-фестиваль «Диалог». Мы сходили с Колей на один концерт: в нем играла, среди прочих, «тяжелая» группа из Минска «Мроя» – неплохой металл «для сельской местности».

Летом Коля поступил в минский РТИ, а я – в могилевскую «машинку» – машиностроительный институт – на «сварочное производство». Мне было в принципе все равно, куда идти: никакая профессия не нравилась, в стране происходил бардак, и чем заниматься и как дальше жить, было неясно. Но и в армию идти не хотелось, а в тот год студентов забирать перестали.

Большая часть пацанов в моей группе поступили после училищ на сварщика – их брали без экзаменов за красный диплом, а получить его в «хабзе» было легко. С ними я не общался, только с Игорем Манченко, фанатом «Алисы», «Кино» и другого «советского рока». Он довольно быстро пересадил меня с «металла» на эту музыку, и мы почти каждый день после пар ехали к нему, сидели в его комнате, заклеенной плакатами и заваленной бобинами и кассетами, слушали музыку, пили чай или пиво и разговаривали обо всем подряд.

На учебу нам было насрать – мы знали, что если «хабзайцев» не выгоняют, то и нас не выгонят тоже, и сессии мы регулярно сдавали без двоек.

Осенью девяностого года, когда все кругом говорили про «диктатуру», в институте начали выпускать газету. Главным редактором назначили преподавателя философии Копыткова. Он предложил всем желающим «попробовать себя на ниве журналистики». Кроме меня, в нашей группе желающих не нашлось. Копытков поручил мне взять интервью у декана Хомутского, которого угораздило вдруг вступить в компартию. Декан в ответ на мои вопросы юлил, раздражался и почти открытым текстом угрожал меня исключить, если я напишу «что-то не то». Статья вышла в урезанном виде – видно, сам Хомутский ее и отредактировал. После этого мой интерес к газете пропал.

Все лето мы с Игорем тусовались у него или в центре. Когда девятнадцатого августа случился путч, мы, напившись пива, собрались идти к обкому бить стекла, но так и не добрались – вырубились на газоне в скверике, а когда проснулись, идти уже не хотелось. Через несколько дней ГКЧП рухнул, вместе с ним и Советский Союз, и БССР превратилась в независимую республику Беларусь.

Все кругом бросились «заниматься бизнесом». Мы с Игорем стали возить из Москвы пластинки – пиратских «Лед Зеппелин», «Дип Перпл» и тому подобное. Продавали мы их сначала на рынке, а потом договорились с коммерческим магазином на Ленинской и поставили там два стола. Магазин закрывался в шесть вечера, а наша «точка» работала до восьми. Зарабатывали мы неплохо, постоянно пили появившееся в магазинах бельгийское пиво в черных жестяных банках по двадцать рублей. У нас собирались местные тусовщики и тусовщицы. Одна из них, Таня по кличке Пантера, стала моей девушкой, и мы часто ночевали с ней прямо в магазине. Потом к нам пришли рэкетиры и потребовали нереальную плату. Бизнес пришлось свернуть.

К тому времени Могилев основательно мне надоел, и я решил бросить «машинку» и поступить на журфак БГУ – Белорусского госуниверситета. Конкурс был небольшой, и я поступил без труда, предъявив в качестве журналистского опыта ксерокопию интервью с Хомутским.

Общежития мне не дали, и я снимал комнату в Серебрянке, у старухи, которая гнала самогон и продавала его «клиентам» исключительно из своего подъезда. Отношения с одногруппниками не заладились: может, из-за того, что они были все на три года младше, слушали совершенно другую музыку, смотрели другие фильмы и вообще были другими. Зато возобновились контакты с Колей. Он, как и многие в РТИ, собирал телевизоры из украденных рабочими завода «Горизонт» деталей. «Ящики» получались дешевле и качественнее, чем «родные», и парни даже давали на них «гарантию». Коля признался, что зарабатывает кучу денег, которые все переводит в доллары: собирает «начальный капитал», чтобы открыть «малое предприятие». Он по-прежнему был фанатом «тяжеляка», и однажды я услышал у него альбом, не похожий на все остальное: «Nevermind» группы «Нирвана». Я переписал его на свой кассетник «Беларусь» и ближайшие несколько месяцев ничего другого не слушал.

Летом девяносто третьего года Россия объявила, что не даст Белоруссии своих новых рублей. Старые можно было обменять на белорусские. Бумажки со зверями, больше похожие на купоны, чем на деньги, стали основной и единственной валютой.

Со второго курса я начал работать в агентстве НИД – «Новости, информация, дайджест». Сначала я занимался «распространением»: ходил по фирмам, предлагая подписку на бюллетени агентства. Мне платили десять долларов в месяц, плюс полагались проценты от продаж, но их не было: никто не хотел подписываться. Потом меня взяли на должность «журналиста»: я копировал информацию из российских газет и с лент новостных агентств, выдавая ее за «эксклюзивную». Старуха, сдававшая мне комнату, умерла, ее дети собрались продать квартиру, и я переехал в новую комнату – в «трешке» в Уручье. Хозяева работали инженерами на часовом заводе и не видели зарплаты уже много месяцев.

В девяносто четвертом в Белоруссии прошли президентские выборы. В первом туре я голосовал за Шушкевича, бывшего председателя Верховного Совета и номинально главу государства с осени девяносто первого по январь девяносто четвертого. Лысый физик-ядерщик, никак себя не проявивший в качестве руководителя страны, казался мне все же симпатичнее остальных, но шансов практически не имел. Основная борьба развернулась между Вячеславом «Гнидой» Кебичем и Александром «Колхозником» Лукашенко. Действующий премьер Кебич цеплялся за «административный ресурс», но его ненавидели за «развал СССР», а на Лукашенко сделала ставку «демократическая оппозиция», надеясь со временем оттереть бывшего директора заштатного совхоза от реального управления страной. Голосовать во втором туре я не ходил. Лукашенко легко обошел Кебича и стал президентом.

Той осенью никаких признаков «новой власти» заметно не было. Разросшийся и охвативший почти весь стадион «Динамо» вещевой рынок процветал, у входа предлагали газовые баллончики, по городу на черных БМВ и «Мерседесах» ездили бандиты, газеты продолжали пугать всеобщим обнищанием и безработицей, а молодежи на все это было насрать: парни и девчонки пропивали взятые у родителей деньги, тусовалась в недавно открывшихся клубах и не думали ни про какого Лукашенко.

Изменения начались постепенно. К концу следующего года, когда вместо бело-красно-белого флага и герба «Пагони» вернули флаг и герб БССР, только без серпа и молота, стало понятно, что Белоруссия возвращается в СССР. Двадцать шестого апреля девяносто шестого года, в день десятилетия Чернобыля, Белорусский народный фронт организовал демонстрацию под политическими лозунгами. ОМОН с демонстрантами не церемонился: многих отдубасили и повязали.

Скоро агентство НИД закрылось: подписчики отвалились один за другим, им было уже не до новостей, тем более не слишком «эксклюзивных». Сдав сессию и пробездельничав два месяца в Могилеве, я нашел работу в газете «Белорусский бизнес», в отделе экономических новостей. Газета была частной и независимой, но власти считали ее оппозиционной и время от времени «наезжали», выписывая штрафы за неуплату каких-то мифических налогов. Но штрафы регулярно выплачивались, и газета продолжала выходить.

За первый месяц работы я получил почти двести долларов и впервые снял отдельную квартиру – в Шабанах, самом отдаленном районе, построенном для рабочих тракторного завода. Окна квартиры выходили на кольцевую автодорогу.

В ноябре Лукашенко провел хитрый референдум, и его президентский срок начал отсчитываться заново. Оппозиция, еще летом злорадно хихикавшая и говорившая, что Лукашенко с наступлением холодов не сможет обогреть страну, замолчала и окончательно раскололась.

У Коли к тому времени была своя фирма, торгующая компьютерами. Кроме бизнеса, его ничего не интересовало, и мы практически перестали общаться. Моим единственным приятелем был мой босс – начальник отдела экономики Влад. Мы часто бухали в офисе по полночи, выбираясь за «добавкой» в соседний круглосуточный магазин.

В декабре, на открытии первого в Минске Макдоналдса, когда люди давились, напрасно надеясь на бесплатные бигмаки, я познакомился с Ирой. Ей было двадцать два, она в тот год закончила английский факультет иняза и осталась там преподавать.

Мы встречались всю зиму и всю весну, ходили на безумные концерты в андеграундные клубы, гуляли по скользким мокрым улицам, иногда забредали в «Белсовпроф» на показы иностранных фильмов, организованные посольствами. В мае кто-то принес ей кассету «Морская» никому не известной группы «Мумий Тролль», и мы заслушали ее до дыр в ее комнате в общежитии неподалеку от Фрунзенской, на девятнадцатом этаже. Из окна открывалась панорама центра, включая тюрьму, в которой сидела бывшая главная банкирша страны.

Урывками я написал диплом на тему «Освещение экономических событий в национальной прессе» и без особых трудностей защитил его. Мы с одногруппниками сфотографировались на память у входа на журфак, и я с ними больше не виделся.

Когда мы с Ирой пили шампанское в честь моего окончания универа у меня в Шабанах, она сказала, что выходит замуж за американца.

Она уехала в середине июля. Улетала одна – «Люфтганзой», через Франкфурт-на-Майне. Американец уже ждал ее в Калифорнии, в городке с «мыльным» названием Санта-Барбара. Ее провожал только я – она настояла, чтобы родители не приезжали из своего маленького городка, она сама съездила к ним попрощаться. В аэропорту было пусто, летать самолетом могла себе позволить лишь очень малая часть белорусов, и рейсов было мало. Мы молча посидели на старых дерматиновых креслах, потом Ира ушла на посадку.

В сентябре Влад уволился и уехал в Москву. Там друзья нашли ему работу в газете.

Белоруссия окончательно скатывалась в «совок», но мне было плевать, я жил вроде как не в ней, а в своем мире: слушал свою музыку, смотрел свое кино и читал свои книги. Газета продолжала независимую линию во всем, что не касалось политики и Лукашенко, и про экономику можно было писать сравнительно свободно, постебывая «рыночный социализм».

В середине января мне позвонил Влад. Он сказал, что его газета ищет журналиста в отдел «Культура/ Общество», и он бы мог меня порекомендовать редактору – если, конечно, я сам хочу. Я, не раздумывая, согласился.

II

Люди в вестибюле метро «Павелецкая» месили ногами грязную жижу. Уборщица шваброй размазывала ее по полу. На улице было холодно, сыро, моросил дождь. Набережная канала больше походила на Питер, чем на Москву. Впереди, на другой стороне улицы, строились башенки красноватого цвета.

В переходе попрошайничали две цыганки. Одна держала завернутого в грязные тряпки ребенка. Ребенок пищал.

Я вышел из перехода, прошел мимо секс-шопа, киоска с яркими обложками журналов и особняка за оградой к кирпичному четырехэтажному зданию.

Главный редактор поднялся с кресла – невысокий лысоватый мужик в очках, в черной джинсовой рубашке. На стенах висели в рамках обложки нескольких номеров газеты. На столе, между клавиатурой и монитором, стояла тарелка с египетскими рисунками. Мы пожали руки, он сел в свое кресло, я – на стул.

– Значит, Андрей, да? А я – Николай. Без всяких там отчеств. Николай Залогин, главный редактор газеты… Твои статьи я читал, и Влад тебя отрекомендовал самым лучшим образом… Он, как ты знаешь, сейчас в отъезде, взял краткосрочный отпуск и уехал в Сочи. Я понимаю его – хочется убежать от зимней депрессии… Ты прямо с поезда, да?

Я кивнул.

– Раньше в Москве не работал?

– Нет.

– Но бывал?

– Проездом. И давно уже…

– Ну и как тебе сейчас бывшая столица империи? Что бросилось в глаза по сравнению с Минском?

– Много яркой рекламы, и ассортимент в киосках несравним…

– Да, этого мы достигли: алкогольно-продуктового изобилия и яркой конфетной обертки… Ладно, возвращаясь к нашей теме… Думаю, ты и сам понимаешь, что Минск – это Минск, а Москва – это Москва. Здесь не добьешься успеха на одном лишь старом багаже, надо постоянно развиваться… Конкуренция в печатных СМИ здесь огромная, все борются за читателя, за рекламодателя… Я никак не хочу принизить твои заслуги, но ты должен понять: газета твоя, «Белорусский рынок»…

– «Белорусский бизнес»…

– Да, «Белорусский бизнес», я посмотрел ее в Интернете… В целом, хорошая газета, но несколько провинциальная… Говорю это не как упрек, пойми меня правильно. Там – свои стандарты, здесь – свои. То есть, в принципе, ты нас устраиваешь, но нужен рост, нужно движение… Ты готов расти, развиваться?

– Да, готов…

Редактор заулыбался.

– Ну, другого я и не ожидал услышать. Зачем тогда вообще приезжать, так ведь? Теперь – по существу. Газета наша еженедельная, хотя планируем постепенно увеличить количество выпусков, может быть, в перспективе стать ежедневником… То есть работать расслабленно, не спеша, получая неплохую – по нашим здесь меркам и тем более, в сравнении с Минском – зарплату, не удастся. Нужно будет выкладываться. Хотя, я понимаю, ты к этому готов.

Я кивнул.

– Теперь – о концепции нашей работы. Мы должны делать продукт. И продукт – для читателя. Это раз. И для рекламодателя. Это два. Что интересно лично тебе или мне – это дело десятое. Ты можешь слушать какую угодно музыку и читать что угодно – но все это ты, как говорится, оставляешь там, за дверью. Здесь твой приоритет – то, что хочет читатель. Если он хочет читать про Машу Распутину, то мы будем писать про Машу Распутину. И если рекламодатель захочет, чтобы мы написали про Филиппа Киркорова, мы будем писать про Филиппа Киркорова. Такая наша политика…

– Да, я понимаю…

– Сколько тебе нужно времени, чтобы там уволиться?

– Две недели. По законодательству…

– Хорошо. Значит, напишешь заявление в отделе кадров – прошу принять меня на работу, и тэ дэ и тэ пэ. Трудовая книжка есть?

– Да.

– Ну и отлично.

Редактор встал, улыбнулся.

– Думаю, все у нас получится.

* * *

Я снял трубку черного старого аппарата, набрал номер. Влад ответил после пятого гудка.

– Привет, это Андрей!

– Привет, привет! Ты уже в Первопрестольной?

– В ней самой…

– Когда приехал? Утром? Хватай свои шмотки – и дуй ко мне. Переночуешь, а завтра начнем искать тебе хату…

– Я уже снял квартиру…

– Ничего себе… Ты просто как летучий голландец…

– Прямо с поезда – и в агентство.

– А в каком районе хата?

– Метро «Отрадное». Вернее, не совсем у метро – на автобусе пять остановок.

– Это нормально. А сколько денег?

– Триста баксов.

– А вот это слегка крутовато. За три сотни можно было и получше хату найти… Или такую же, но дешевле… Ладно, что сделано, то сделано.

– Как ты в Сочи слетал?

– Неплохо, весьма неплохо. Но неделя в Москве – и все, как будто и не уезжал. Рутина затягивает – просто вообще. Что, повидаемся вечером, пива попьем?

– Давай лучше завтра. Отдохнуть хочу…

– Не, завтра я занят… Ладно, на неделе тогда или в следующие выходные… Все, давай.

– Пока.

Я положил трубку, отодвинул аппарат. Стол был покрыт красной скатертью с круглыми пятнами от чашек. У стен, один напротив другого, стояли два потертых дивана, в углу – выгоревший полированный шкаф. Над дверью висели оленьи рога. За стеклом старого серванта лежали несколько журналов «Караван историй», детективов в мягких обложках, газет «Советский спорт», стояли школьные учебники по химии и алгебре для девятого класса, фигурки из киндер-сюрприза, несколько хрустальных рюмок и чашка «Санкт-Петербург» с выщербленным краем. Во всей квартире старые вещи хозяев перемешались с оставленным прошлыми жильцами ненужным или забытым барахлом.

Я вышел на кухню. Над столом были прилеплены календари за несколько лет – девяносто второй, девяносто четвертый и девяносто пятый. На девяносто пятом улыбалась девушка в купальнике, держащая в руке стакан с соком. Я посмотрел в окно – на двор с поломанными качелями, несколько машин у подъездов, серую девятиэтажку напротив.

* * *

– Из «Городского курьера», да? – спросила юная девочка-секретарша с сережками в обеих бровях и в носу, с темно-вишневой помадой. – Филипп освободится буквально через пять минут. Подождите, пожалуйста… – Она кивнула на красный кожаный диван у стены напротив и уткнулась в книгу Дарьи Донцовой.

На стеклянном столике валялись несколько потрепанных глянцевых журналов. Я взял один, перелистал. Лицо чувака показалось знакомым. Статья называлась «Амурные приключения молодого олигарха». На фотографиях он сидел в шезлонге на пляже, рядом с девушкой топлес. В «боксе» была напечатана биография: «Родился в 1971 году в городе Могилеве, закончил всесоюзную физико-математическую школу при МГУ и физический факультет МГУ. Начал заниматься бизнесом уже на первом курсе с торговли на вещевых рынках Москвы».

Весной в восьмом классе математичка отправила нас со Смирновой участвовать в отборе в физико-математическую школу при МГУ.

– Шансов у вас, сами знаете, нет, – сказала она. – Но нужно показать, что и в нашей школе есть претенденты, хоть школа и на окраине, в рабочем районе…

Отбор проходил во Дворце пионеров. Нас собралось человек пятьдесят. Под окнами проходила трасса для картинга. Ревели моторы, в открытые окна залетал запах солярки. Все сидели по одному, через проход от меня – чувак в вытертых джинсах и импортном свитере с надписями. Когда мы сдали письменные задания и ждали устного собеседования, он пододвинулся ближе ко мне и спросил:

– Ты хотел бы поехать учиться в Москву?

– Не знаю.

– Москва – это вещь. Если меня возьмут, будет клево. У нас пацаны с класса едут туда поступать – в училище на машинистов. Так что я бы там не пропал…

Отбор ни я, ни Смирнова не прошли. И того чувака я потом ни разу не видел. На фотографиях в журнале был он – повзрослевший, но точно он.

Дверь кабинета открылась, вышел клипмейкер Филипп – с длинными волосами, сотовым телефоном в руке, в широких джинсах, – подошел ко мне, сунул руку. Я поднялся, пожал ее.

– Вы журналист? «Городской курьер», не так ли?

Я кивнул.

– Пойдемте в мой кабинет.

На стенах висели фотографии в рамках – Мэпплторп, Ян Саудек. На заваленном бумагами, газетами и журналами столе стояло несколько пустых и полных бутылок импортного пива.

– Пиво будете? – спросил Филипп. – Вам это, может быть, кажется несколько странным, но мы, как творческие люди, можем себе позволить некоторые вольности…

– Нет, спасибо…

– А я с вашего позволения…
Он взял бутылку, открыл о край стола. Пробка покатилась в угол. Я достал из рюкзака диктофон, положил на край стола, отодвинув бумаги, сел на стул. Филипп сел в красное компьютерное кресло.
– Мы вошли в новое время без разгона, сразу, понимаете? – говорил Филипп. Он пил уже вторую бутылку пива. – И за это, я считаю, нам можно простить многие ошибки. Они были неизбежны. Потому что еще вчера по телевизору «Течет река Волга», а уже сегодня – довольно качественный клип молодой отечественной звезды, понимаете? Мы шли по абсолютно новой территории, по которой до нас никто еще не ходил…

– Вы интересуетесь политикой?

– Вот я сейчас скажу, что да, интересуюсь, и вы странно на меня посмотрите… Потому что я вроде бы по определению не должен интересоваться политикой. Потому что я – в некотором смысле богема… И, понимаете, это действительно так. Но в этом нет ничего плохого, это в советские времена все, что не вписывалось в коммунистическую идеологию, сразу же «опускалось». А что плохого в богемности как в некоем образе жизни творческого человека?

– А что входит в этот богемный образ жизни? Алкоголь, наркотики?

– Да, и алкоголь, и наркотики… Я не говорю, что это – хорошо, я лишь говорю, что это реально, что от этого не уйти, оно есть и будет, и я откровенно об этом говорю.

– А чем тогда отличается богемный образ жизни от образа жизни обычного человека, который употребляет алкоголь и наркотики?

Филипп покачал головой, поставил бутылку на стол – на край журнала, она наклонилась и чуть не упала, Филипп едва успел ее поймать.

– Да, хороший вопрос… Формально, наверно, не очень и отличается… Это как ругаться матом. Ведь все – ну, по крайней мере, большинство, ругаются. Но мат, сказанный пролетарием, это одно, а когда ругается интеллигент, это обретает уже несколько другой смысл, вы не согласны?

Я пожал плечами.

– Давайте вернемся к вашей работе. Не кажется ли вам, что большинство российских клипмейкеров просто механически копируют западные клипы, да и технический уровень того, что делают у нас, заметно ниже?
– Это довольно больная тема, понимаете? Да, мы не изобретаем велосипед. Многое изобрели на Западе, а у нас этого не было или почти не было. А сейчас нам нужно догнать… Но у нас нет ни опыта, ни бюджетов тех, что там, понимаете?
* * *

За соседним столиком сидели три налысо стриженных здоровенных быка в пиджаках, пили коньяк, закусывая пельменями. За другим столиком волосатый чувак и девушка с красным шарфом на голове и татуировкой на шее пили шампанское. В колонках играл фри-джаз.

– Что за место вообще? – спросил я Влада, кивнув на соседей. – Контингент уж очень разнообразный…

– Здесь во всех хороших местах контингент разнообразный, но разнообразие сводится в основном к двум категориям: братва и богема… При всех внешних различиях, у тех и других много общего… Ты, например, знаешь, что братва круто подсела на рейв и на герыч лет пять-шесть назад?

– Не знаю, но мне это, в принципе, все равно… Чем ты будешь теперь заниматься – в смысле, в своем Инвестбанке?

– Аналитик по тяжелой промышленности. Я ж про нее еще в «ББ» писал, и потом здесь, в «Курьере»… Зарплата значительно больше, работа, как говорится, непыльная. Единственный как бы минус – нормированный рабочий день: с десяти до семи минус обед. В «Курьере» гораздо свободнее – никто не будет спрашивать, где ты и что ты – может, ты интервью у кого-то берешь или пошел на прессуху. Но и здесь есть свои лазейки. Например, назначил кому-нибудь встречу с утра. Но не в десять же назначать ее, да? Это был бы как бы уже моветон. Назначишь часов на двенадцать и в офис придешь уже после встречи… Ладно, давай…

Мы чокнулись бокалами пива.

– Ты знаешь такого олигарха – Марушевича?

– Знаю, конечно… Олигарх он, конечно, слабенький – хорошо, если в первой сотне. Банк, заводы какие-то во втором эшелоне… Зато в светской хронике постоянно – все у него романы… То с актрисами, то с моделями…

– А ты знал, что мы с ним – земляки?

– Что, он тоже из Могилева?

– Да.

– И ты его знал?

– Так, встречались однажды…

– Прикольно.

* * *

Автобус отъехал от метро. Рядом со мной, на задней площадке, стояла девушка в длинной джинсовой юбке, высоких ботинках и кожаной куртке, с виолончелью в футляре.

Пассажиры угрюмо пялились в пустоту за окнами. Некоторые пытались что-то разглядеть в газетах при тусклом свете ламп под потолком. Я слушал в CD-плеере свежий диск Smashing Pumpkins – его дал мне Влад.

Я посмотрел на девушку с виолончелью. Она заметила, глянула на меня, ничего не сказала.

Автобус остановился на светофоре перед остановкой. Девушка взяла свой футляр.

– Вам помочь? – спросил я.

– Да я, пожалуй, сама – мне не привыкать…

– Я могу помочь донести до дома.

Мы вошли в подъезд двенадцатиэтажной «башни». Аня нажала на кнопку лифта, потом еще раз.

– Блин, наверно, не работает, – сказала она. – Раз ничего не шумит и не гудит…

– Значит, я не зря вызвался помочь…

– Она не такая тяжелая… – Она улыбнулась. – Всего шесть килограммов плюс футляр.

– Какой этаж?

– Шестой.

Я начал подниматься по лестнице, Аня – за мной.

Между вторым и третьим этажами, на ступеньках, сидели три пацана и девчонка лет по десять – одиннадцать. Рядом с ними на газете стояли три полуторалитровые «бомбы» пива и лежали два разорванных пакета с чипсами. Отодвигаясь и давая нам пройти, они недовольно поглядели на нас.

На два пролета выше Аня сказала:

– По-своему, они, наверно, правы. Живут инстинктами. Их интересует только кайф…
– И, наверно, деньги, которые нужны, чтобы получить этот кайф.
Я и Аня сидели в большой неуютной кухне в Аниной съемной «однушке» – с ободранной мебелью и облезло-зелеными стенами. Закопченный алюминиевый чайник стоял на растрепанной книге без обложки. Стаканы с черным крепким чаем были разные: у меня – граненый, у Ани – тонкий, с узором, в подстаканнике.

– …Ты, живя в Минске, понятия не имел, что такое Москва. И я у себя в Ижевске. – Аня взяла стакан, сделала глоток. – Это – город, в котором есть все, ты понимаешь? Здесь сейчас денег не меньше, чем в каком-нибудь Лондоне или Париже. Но, с другой стороны, здесь куча людей, которые живут точно так же, как жили лет десять назад или, может быть, двадцать… И здесь можно прожить всю жизнь люмпен-пролетарием, даже и не представляя, что происходит в твоем же городе, в каких-нибудь нескольких километрах от твоего дома…

– Почему многие говорят, что в Москве очень жесткая жизнь? В чем эта жесткость? Ну да, допустим, я здесь всего ничего, чуть больше недели, но пока особой жесткости не заметил… Или, может, с этим просто не сталкиваешься… Мне приятель рассказал про случай этим летом в Могилеве: на дискотеке отдубасили одного чеченца, и потом их приехало человек пятнадцать. Прямо в разгар дискотеки – крутейшей в городе. Охранников вырубили и начали молотить всех подряд – парней, девушек… Отомстили вот так вот. Не разбираясь, виноваты люди или нет…

– У нас на дискотеках тоже было жестко. Мне один, блин, урод два ребра сломал… За то, что отказалась танцевать с ним…

– Танцевать?

– Ну, он предполагал не только танцы… Вот здесь… – Аня коснулась свитера чуть ниже правой груди. – На районе все его знали, такой был крутой чувак… Бывший боксер, хвастался своим поставленным ударом. Говорил: я бью один раз. Пацанам – по морде, чтобы сразу сломать нос или челюсть… Девушек в лицо не бил, такой вот «джентльмен». В ребра, но со всей силы… Правда, недолго музыка играла: кто-то его убил – при странных обстоятельствах…

– Предсказуемо…
– Да, предсказуемо…
* * *

– Я уже представлялся по телефону, но на всякий случай еще раз… Докучаев Сергей Анатольевич, заместитель генерального директора независимой звукозаписывающей компании «Версус».

Невысокий седой мужик с волосами по плечи и бородой, в вытертых джинсах и синей «аляске», достал из кармана визитную карточку, протянул мне. Мы сидели в пустом безликом кафе. Я повертел визитку в руках, сунул в карман.

– Я, честно говоря, и не знал, что Алексей уже больше у вас не работает… Мы с ним так хорошо сотрудничали в отношении рецензий на наши альбомы… Поэтому я удивился, что уже две недели, как мы передали диск, а рецензии нет…

– А он что, писал рецензии на все, что вы передавали?

– Практически, да…

– И, наверно, сугубо положительные? – Я хмыкнул.

– Зачем вы так сразу, Андрюша… Давайте поговорим конструктивно… Мы ни в коем случае не навязываем вам оценочных суждений, хотим только обратить внимание на альбомы наших артистов… Я вам честно скажу, безо всяких там преувеличений. На общем фоне современной российской музыки – это новый уровень. И в отношении текстов, и музыки, и вокала, и аранжировки…

Подошел официант.

– Что будете заказывать?

– Чай, пожалуйста, зеленый, – сказал Докучаев.

– И мне тоже чай.

Официант ушел. Докучаев посмотрел на меня, запустил пятерню себе в бороду.

– Мне кажется, Андрюша, вы несколько негативно подходите к жизни и, в частности, к предмету нашего с вами разговора. Ведь люди – я имею в виду, ребята, которых мы выпускаем, – делают что-то искреннее… Я вообще убежден, что абсолютно любая музыка – даже шире, абсолютно любой творческий порыв, если он искренний – должен находить свою аудиторию…

– И поэтому вы предлагаете мне «сотрудничество»…

Докучаев криво усмехнулся.

– Знаете ли, Андрюша, мне на следующий год будет полтинник… Я вырос в совершенно другое время и на совершенно другой музыке. Мы ведь поколение хиппи… Многие из моих ровесников вообще считают, что музыка закончилась где-то там в начале семидесятых, и все, что происходило с тех пор, – это так, недостойная ерунда…

– А как же тогда середина семидесятых, панк-рок?

– Андрюша, я немного не о том… Я хотел сказать, что, в отличие от этих вот упомянутых мной коллег, я стараюсь относиться ко всей новой музыке с подобающей толерантностью и доброжелательностью…

Я молча посмотрел на него. Он бросил взгляд на часы – старые, «советские», с потертым стеклом.

– А теперь я вынужден откланяться. Вот, это для вас…

Докучаев достал из портфеля конверт, положил на стол.

– Альбомы на рецензию. Если что-то покажется вам интересным и достойным быть упомянутым на страницах вашей газеты… Всего хорошего вам, удачи. За чай я заплачу, не волнуйтесь.

Докучаев протянул мне руку, я пожал ее. Он взял портфель, подошел к кассе, сунул кассирше купюру, засеменил к выходу. Я разорвал конверт, заглянул внутрь. В нем лежали два запечатанных в целлофан компакт-диска и тысячерублевая купюра.

* * *

Я и Аня лежали на разложенном диване. За окном было серое утро. На потертом ковре валялись бутылки от выпитого вчера пива и разорванные пакеты от чипсов. В магнитофоне играл «Сплин», любимая Анина группа.

– …Как ты думаешь, почему у нас девяносто процентов девушек совершенно серьезно считают, что главное в жизни – хорошо выйти замуж? – Аня посмотрела на меня.

– «Парадигма общественного сознания».

Аня улыбнулась.

– Нет, я серьезно…

– И я серьезно. Есть правила, рамки, забитые в подсознание…

– Но почему тогда у нас – так, а на Западе, например, все по-другому? Там девушка сама строит свою жизнь, а не надеется на «прекрасного принца»…

– Я на Западе не был…

– И я не была. Но можно же сделать вывод по книгам, по фильмам… Причем, странно, у нас ведь всегда заявлялось про равноправие и тому подобное…

– Да, заявлялось. Именно заявлялось. На словах – одно…

– …А в реальности в основном все сводилось к тому, что женщины выполняли тяжелую и грязную, «мужскую» работу… Ладно, хватит про это, а то, если заведусь, меня не остановишь…

Мы поцеловались. Я дотянулся до часов, лежащих на полу. Десять минут одиннадцатого. Я вылез из-под одеяла, стал одеваться.

– В редакцию? – спросила Аня.

– На интервью.

– С кем?

– Так, с одним типом. Экстрасенсом или что-то вроде того…

* * *

Я выключил диктофон, положил в карман рюкзака, поднялся.

– Спасибо…

Жданович смотрел на меня.

– Хочешь у меня работать?

– Кем?

– Помощником по связям с общественностью. Я хочу открыть полноценный офис в Москве, и, кроме того, несколько переориентируюсь… Теперь буду заниматься политикой.

– Это можно упомянуть в материале?

– Пока не надо. Что скажешь насчет работы у меня?

Я пожал плечами.

– За финансовую сторону не волнуйся. Сколько тебе платят в газете?

– Семьсот.

– Долларов? Это, конечно, неплохо. Я мог бы дать тебе тысячу. Что скажешь?

– Как-то слишком внезапно…

– Ну и что, что внезапно? Ты знаешь, что большинство решений человек принимает спонтанно и никогда потом не может объяснить рационально, почему он сделал так или вот эдак? Другое дело, что у одних это просто эмоции, а у других – интуиция… В общем, подумай…

– Хорошо. До свидания.

Ждан крепко пожал мне руку, не глядя в глаза. Я вышел из комнаты. Охранник сидел на диване с газетой кроссвордов. Он встал, прошел со мной до двери, отомкнул. Я вышел. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Я спустился по ступенькам, вышел из подъезда. Было серо и мокро. Автобусы у диспетчерской коптили черным дымом.

Часть вторая Книга

I

В ноябре девяносто восьмого Ждан сказал мне:

– Андрюша, надо знаешь что сделать? Написать про меня книгу. Не роман, конечно, а официальную биографию. Причем биографию честную, не какую-то там лабуду, как про Брежнева – «Малая Земля» или как там его хрень называлась, не помню уже. Мне говорили: напиши про себя сам, как Ельцин в свое время – «Исповедь на заданную тему». Якобы книга та помогла ему, подняла популярность… Но я заниматься таким не хочу, потому что любой человек понимает: сам писать я не буду, будет кто-то писать за меня, а фамилия на обложке будет моя. Значит, уже неправда, а я так не хочу…

Мы сидели в его кабинете. За стеной работал телевизор. Шли новости.

– Я, конечно, скажу тебе, с кем пообщаться, дам телефоны кой-какие… А остальных сам найдешь – ты ж журналист, это твоя работа. И я сам не хочу, чтобы так было: я тебе говорю – только с этими вот, и тэ дэ, и тэ пэ. С кем захочешь, с теми и поговоришь. Я как раз в январе собираюсь в отпуск, а ты съездишь в Курск на две недели. Будет как командировка…

Я кивнул.

– Еще раз говорю – хочу, чтоб все было объективно. Чтобы люди сами про меня рассказали. Да, я мог бы с тобой сесть с диктофоном, все наговорить. Но и времени нет на это, и хочу, чтобы другие рассказали – такой вот взгляд со стороны… Это потом уже, когда ты все напишешь, я, может быть, что-то и подправлю, а может и нет, пусть все будет как есть, правильно?

Я не писал журналистских текстов семь месяцев и поэтому с энтузиазмом взялся за работу. Тем более что на обложке должна была стоять моя фамилия.

Поездка состоялась в конце января. Я две недели жил в убитом одноместном номере гостиницы «Центральная». Каждый вечер в фойе тусовались бандиты и проститутки. На меня они внимания не обращали.

Первый день я провел в читальном зале местной библиотеки в поисках статей и интервью. Все, имевшее хоть какую-то ценность, я отксерил, а потом добавил к «живым» интервью. Позже присоединил и фрагменты интервью губернатора, которое вышло в апреле, сразу после его отставки.

* * *

С его бывшей женой и сыном я встретился в их двухкомнатной хрущобе со смежными комнатами на окраине города. Пропахшая нафталином квартира оставила затхлое, унылое ощущение. Жена выглядела лет на шестьдесят, хотя была младше Ждана на год, и ей тогда было сорок восемь. Она долго отказывалась от интервью, потом наконец согласилась, но предупредила, что Саша – сын – разговаривать со мной не будет. Он пришел в середине нашего разговора, молча сел в продавленное кресло с ободранными деревянными подлокотниками, слушал. Потом, когда я уходил, он поднялся и сказал, что хочет проводить меня до остановки. Я ничего не спрашивал, он сам заговорил, и я еле успел нажать на кнопку диктофона.

Мать, Анна Семеновна, согласилась встретиться сразу, лепетала в трубку какой-то бред. Я все понял, когда приехал к ней в отдаленный район, почти на самую окраину. Ее «однушка» была завалена всяким хламом: у стен стояли коробки от бананов со старой мужской одеждой и обувью, сломанными игрушками, книгами, старой посудой. Она рассказала, что собирает весь этот мусор по мусорным бакам, а потом им торгует у ближайшего универсама – и кое-что даже покупают. На кухне жутко воняло. Я отказался от чая. В углу стояла батарея просроченных, вздувшихся консервов. Она сказала, что всю жизнь проработала в школе учительницей географии, и только два года назад ее «с почетом проводили на пенсию».

Черных, бывший коллега Ждана, назначил встречу в проектном институте, где он до сих пор работал. Это был невысокий лысеющий дядька в очках, с красным лицом. Отопление было отключено, старый обогреватель с раскаленной спиралью не помогал, мы сидели не снимая курток. Черных вынул из ящика стола бутылку водки и немытые стаканы, предложил мне выпить – я согласился, чтобы согреться. Три других стола в кабинете пустовали. Половина здания института сдавалась частным фирмам, у них проблем с оплатой отопления не возникало. Когда допили, Черных признался, что тоже пытался заниматься коммерцией, в результате чего попал в отделение неврозов. Деталей он не рассказал. Телефоны Хвата, которые дал мне Ждан, не отвечали, и я вышел на него через Ильенко, заместителя главного редактора местной независимой газеты, воюющей с мэром и губернатором. Он же – благодаря своим контактам – свел меня со Стасом и Инной, участниками первых занятий ждановского «Центра саморазвития личности», и даже нашел телефон бывшей подруги Ждана, Марины, которая год назад ушла от него и перебралась в Москву. Офис газеты был вполне приличным, недавно отремонтированным, но финансовая ситуация ухудшалась из-за конфликта с мэрией. «Идея главреда – он же владелец – в том, чтобы зарабатывать на рекламе, привлекать ее за счет интересной, объективной и правдивой информации, – сказал Ильенко. – Но все это хорошо работает в идеальной ситуации, а не в нашей». Позже я узнал, что на него два раза нападали и многократно угрожали за несанкционированные журналистские расследования.

С Хватом мы встретились в стрёмном кафе на строительном рынке, который он контролировал. Выглядел он как стереотипный бандит – в спортивном костюме, с золотой цепью, в бейсболке. Сказал, что все расскажет, «без пизды», но чтобы я назвал его в книге по имени и фамилии и «бизнесменом», а не «лидером криминальной группировки». «Сам пойми, на хера мне это? Кто надо, сам все знает, а зачем мне, чтобы лохи всякие знали, кто я и что я?» Он заказал бутылку армянского коньяка, сказав официантке: «Только смотри, настоящего, а не такого, как ты этим лохам приносишь, ясно?» Мы выпили по рюмке, потом по второй, и только после этого он заговорил.

Дольше всех пришлось повозиться с замгубернатора Кузнецовым. Я позвонил ему в первый же день, он ответил, сказал, что «конечно, пожалуйста, перезвоните завтра», и потом постоянно меня отфутболивал, надеясь, что я отстану. Через несколько дней он вообще стал бросать трубку, когда слышал мой голос. Что сам губернатор общаться не будет, сказал мне Ждан, не вдаваясь в подробности: «У них сейчас не все в норме». Но поведение Кузнецова меня удивило. В конце концов я его подкараулил у здания областного правительства, и ему было некуда деться. Мы поговорили не более получаса в его «мерседесе» с тонированными стеклами. Он сказал, чтобы я «ни в коем случае» не указывал фамилию, предложил формулировку «человек, знакомый с ситуацией в администрации губернатора».

Вернувшись из Курска, я встретился с Мариной. Выглядела она отлично, ни в коем случае не на свои тридцать четыре года. «Да, я танцую стриптиз», – сказала она в ответ на мой вопрос, чем она занимается в Москве, затянулась ментоловой сигаретой. Мы сидели в полупустом кафе у метро «Октябрьская». «Мне нечего скрывать, – продолжала она. – Я, правда, не знаю, какое это имеет отношение к предмету нашего разговора… Но если вы сочтете нужным…»

Потом я в свободное время «снимал» с диктофона интервью, пытаясь составить из их фрагментов более или менее связную биографию. Я решил принципиально ничего не менять, убрать только явную тавтологию. Оставил и фрагменты, прямого отношения к Ждану не имеющие, – например, где интервьюируемые рассказывали что-то о себе. Я также ничего не «цензурировал»: считал, что это должен сделать сам Ждан. Я собирался закончить первую часть – «курско-экстрасенсскую», показать Ждану, а потом взяться за вторую – «московско-политическую». Первая часть была закончена в конце апреля, а скоро всем стало уже не до книги. Но текст сохранился в моем ноутбуке.

II

Анна Семеновна Жданович, мать:

После войны сами ведаете, как тяжело было… Я перед войной еще педучилище кончила, а работать пойти не успела – все, война… Поехала у дяревню, к маме моей, Антонине Игнатьеуне… Там у нее усю войну – пока немец не погнал на работу у Германию… Я была со своей сестрой, Тоней – а она только замуж вышла и родила перед войной, и ее с маленьким – всех нас загнали у вагоны и повезли. Но мы с полицаем договорились – куда ей, с таким дитем – и у Германию? Вылезли с поезда у Литве и стали работать у пана, батрачками… До сорок четвертого года, пока наши не пришли…

После войны тяжело было, сами ведаете… Я поехала у Могилев, у районо, показала диплом – что дошкольное кончила. И меня тогда у Хотимск – у Могилеве учителей много, а у Хотимске – мало. И я там не только начальные, я потом и историю, и географию, и так и осталась потом географию… А Иван Николаевич к нам пришел военруком… Кадровый офицер, усю войну на фронте, два ранения и контузия… Он у общежитии, я у общежитии… Я у комнате с двумя женщинами, а он – один. Слово за слово – поженились. Я к нему у комнату переехала… Жили, жили… Сярожа родился у пятидесятом году. Только отпраздновали годовщину победы… А в пятьдесят третьем Сталин умер, и у тот же год – Ваня мой. Его война доконала, он добивался инвалидности, но так и не вышло… Осталась я одна, и с Сярожай. Мама моя – далеко, у дяревне, Тоня – тоже там, с ней… Думала – к ним поехать? А тут двоюродная сестра, Катя, пишет мне с Курска. А она старая дева, там и осталась… Пишет, что скучно одной, она тоже там у школе работает, учительница математики… Тоже живет у общежитии, но большая комната, тринадцать метров, места хватит на всех, у тесноте – не в обиде. Я и поехала к ней… Думала, может, мужчину там можно найти – не военного, так штатского, не штатского, так военного… Только что за мужчины там у школе? Так и осталась одна я с Сярожай… А Катя нашла себе старого деда, ей – сорок два, а ему пятьдесят восемь… И сошлась с ним…

Ольга Петровна Жданович, бывшая жена:

Он не особо рассказывал, не любил говорить про это… А что там было рассказывать? Что там за детство было у нас? Не такое голодное, как сразу после войны – ну и ладно. Знаю, что он с матерью жил в общежитии, долго там жил – он уже в институте учился, когда ей дали квартиру. Причем однокомнатную. Никто тогда не смотрел, что мать и взрослый сын, это потом уже стали… Так бы дали двухкомнатную… И что с того? Эта старушенция полоумная и две комнаты заняла бы своим мусором…

– Вы общаетесь с ней?
Нет, конечно… О чем мне с ней разговаривать – с шизофреничкой? Вы, если с ней встречались, сами могли понять, что она – психически больной человек.
А.С. Жданович: Сярожа старательный был, хорошо учился… На четверки-пятерки всегда, у девятом-десятом классе вообще на отлично… Вытянул бы на медаль, но по черчению в аттестате четверка, в восьмом еще классе… Хотел поступать у Москву, у Бауманское. Но я говорю ему – как ты будешь один там, у Москве? И мамку свою здесь кинешь? Он и не поехал. Поступил у наш институт, хорошо учился… У стройотряд три раза ездил, но деньги не тратил на что попало – джинсы-шмынсы… Купит хороший костюм себе, пальто, шапку зимнюю, остальное – мне, на жизнь…

О.П. Жданович:

Я училась младше на год, на их факультете, и у нас были вместе лекции по какому-то предмету – не помню уже точно, по какому… Так получилось, что мы его на втором изучали, а они – на третьем… Да внимание на него обращала, но не чтобы влюбиться… Про это даже речи не шло. Хотя парень он был симпатичный, роста среднего – но всегда в пиджаке, в костюме и с галстуком… Многие в джинсах ходили уже или там в джинсовых куртках… Я приехала из деревни, жила в общежитии, в комнате – пять человек, знала, что в деревню назад не поеду, инженер буду все-таки… Но могли по распределению запереть неизвестно куда – на Дальний Восток, на Камчатку… А может, оно было бы и лучше?

В общем, я его на лицо знала, а потом, после третьего курса, мы летом практику проходили на одном заводе. И он пригласил меня в ресторан. Не на танцы куда-нибудь, а в ресторан хороший, в гостинице «Центральная». Говорить он не особо был мастер… Знаете же, как некоторые распетушиться могут – шуточки, прибауточки… А он скромный такой, сидит, про учебу мне рассказывает, про диплом свой, про практику… Ну и я ему про то же самое… А про что еще говорить? Про общежитие? Про колготки польские? Про босоножки за сорок рублей из ЦУМа – полдня в очереди отстояла, всю стипендию отдала…
В общем, стали встречаться – парень он был серьезный, самостоятельный… На следующий год поженились – в марте как раз, он на пятом был, я – на четвертом. Он выбил комнату в общежитии – молодец, ходил по профкомам, добился… Он учился без троек – не на красный диплом, но хорошо, в основном – пятерки. И распределение дали хорошее – в Стройсвязьпроект. Тогда считалось, что лучше, чем на завод. В нем он двадцать лет и проработал, от звонка до звонка…
А.С. Жданович: Оля – девушка деревенская, а они – ушлые усе. Видит, что мальчик хороший, – она за него и схватилась. Я ему говорила: не надо жениться тебе, погоди, не спеши. Куда тебе торопиться? У двадцать два года? Подождал бы – нашел бы и лучше… Ладно, мое дело маленькое… Захотели – женились, Сашка родился… Как жили? Как все, так и жили. Все, как у людей, как говорится…

О.П. Жданович:

Саша родился в семьдесят четвертом, в апреле – как раз ему двадцать пять будет в этом году. Тоже скромный, как и отец его был тогда. Я нет-нет, да и спрошу – слушай, Саша, а девушка есть у тебя? Он молчит. И с отцом как-то не заладилось у него… Сергей предлагал его взять к себе работать, а Сашка – ни в какую. Лучше, говорит, буду на рынке радиодеталями торговать, чем к нему пойду. Так и торгует до сих пор, хоть и институт закончил, тот же, кстати, факультет, что и мы с отцом его…

Жили, в общем, как обычная советская семья. Ему сразу, как устроился в институт, дали новую комнату в общежитии – на два метра больше, чем была, в очередь поставили на квартиру. На льготную – как молодого специалиста. В восьмидесятом году, как раз перед Олимпиадой, дали квартиру вот эту – не новую, жили в ней раньше люди… Можно было бы подождать – тогда уже и с улучшенной планировкой появились квартиры, в кирпичных домах… Но решили, что хватит уже в общежитиях, пусть хотя бы будет свой угол…

Я работала лаборанткой в НИИ земледелия – не устроилась инженером, не вышло. Но раз высшее образование, то потом стала замом завлаба, а потом лаборатория закрылась… И теперь вот работаю продавцом в коммерческом магазине. Одно хорошо – рядом с домом, ездить не надо, а то сейчас автобусы плохо стали ходить, по полчаса надо ждать или больше…
Сергей работал инженером, в проектно-конструкторском отделе и выше этой должности не поднялся… Почему? Во-первых, не вступил он в партию, не захотел. Сказал, что специально для карьеры вступать не будет. В общем, вы же сами понимаете, что даже в советское время, чтобы сделать карьеру, нужно было с кем надо уметь обращаться, иметь подход к начальству… А он этого не любил и не умел…
Николай Черных, бывший коллега по Курскстройсвязьпроекту:

Я пришел в институт в семьдесят девятом, тоже сразу после института – и попал в его отдел. В его – в смысле, в тот, где он работал, начальником он не был. Хоть и мог бы, наверно… Люба Хацкевич, которую скоро поставили начальником, она была его младше года на два или три… Но она, как бы сказать, очень правильно все понимала… Мать-одиночка, тридцати еще нет, красивой не назовешь, но привлекательная, не спорю… Залезла в постель к замдиректора – и пожалуйста, стала начальником отдела… Так все и делалось – в то время, по крайней мере… Через постель, через связи, через лизание задницы… Ну, коммунисту тоже было в чем-то лучше, чем беспартийному, как я или Серега, но идеология тогда уже была на заднем плане…
Ну, диссидентом он точно не был… Про политику вообще говорить не любил. Анекдоты про Брежнева? А кто их не рассказывал? Это уже, что называется, к политике отношения не имело. Это был такой народный фольклор… Стукачи были, конечно. Может, та же Хацкевич и стучала, может, кто-то еще… Но это ж мелочь – анекдоты… А так – он скорей про футбол поговорит – как там «Авангард» сыграл, – чем про политику. Даже когда перестройка началась, когда много людей ушло – кто кооперативы создал, кто в них работать устроился… Даже тогда, когда все разговоры были про политику, он в них мало участвовал…
Виталий Ильенко, первый заместитель главного редактора газеты «Новый путь»:

У него была однозначно типичная советская биография. Закончил школу, поступил в институт, женился, закончил институт, поступил на работу в проектную контору, получил квартиру… Я бы даже сказал – «суперсоветская» биография. Причем, обрати внимание, он всегда был где-то в середине. В школе – хорошист, но не отличник. В институте – то же самое. В проектном институте карьеры не сделал, как пришел простым инженером, так и ушел – это через двадцать-то лет…
Здесь, учитывая его дальнейшую биографию, однозначно всплывает ряд вопросов. Он что, воплощение посредственности или, наоборот, человек, который давно разобрался, что та система – гнилая, и не захотел в ней участвовать? Что произошло такого, что заставило его в сорок с лишним лет бросить работу, уйти из семьи? Или ничего не произошло, а он всегда был к этому готов, но ждал момента?
Николай Черных: Выпивал? Ну, так, что называется, по праздникам. Такого, чтоб «на рогах» уходил домой, не помню. Чем интересовался, увлекался – не могу сказать. Тогда все чем-то увлекались, жизнь была такая – как бы сказать, человечная более… Кто туризмом увлекался, на байдарках с палатками ходил в походы, кто каким-то моделизмом, кто еще чем-то… Это потом уже бросились все в коммерцию, в купи-продай… А тогда все еще как-то было… Да, небогато, но по-человечески… То есть я говорю, что не знал про него, потому что мы не так много общались – так, коллеги, по работе… Курить – он не курил, а то выходили когда на лестницу, там говорили за все, про все… С кем он дружил в институте? Да, пожалуй что, и ни с кем… Ну, может быть, с Николаевым, но с ним вы уже не поговорите, погиб при странных обстоятельствах лет шесть назад… Деталей не знаю, никто не знает. Он как раз был одним из тех, кто почувствовал фишку, двинул сначала в кооперативы, потом фирму свою организовал… А потом его мертвым нашли – в своем же гараже, его и девушку молодую… Задохнулись выхлопным газом… А как, при каких обстоятельствах – никто не знает.

О.П. Жданович:

Жили обычно. Скромно так, как все тогда. Сбережений особо не было. У нас и сберкнижка была за все время одна – Сергею какую-то премию дали, и мы часть ее положили… Но ненадолго – тут как раз дали квартиру, мебель надо было покупать…

Я вообще про Сергея плохого сказать ничего не могу… До того момента, когда он от нас ушел. Сказать, что жили душа в душу, как это говорят – нет, я б такого не сказала. Бывали всякие моменты, конфликты тоже – это же семья. Но он заботился о Саше, обо мне – подарки покупал, когда путевка доставалась – в отпуск ездили втроем.

Чтобы там женщины какие – оснований нету у меня так думать. Да и когда? С работы шел домой, чтобы задерживаться вечером – то редко. Рабочие субботы – да, бывали, как у всех… Мы домоседы были, в общем, в гости – только к Николаевым, дружили семьями, как говорится… Так жалко Женю, так никто и не узнает никогда, что точно с ним случилось… Но это после уже было, когда Сергей…
Я потому и удивлялась – когда все это началось, что экстрасенс там и так далее… Ведь никогда бы не сказала по нему, обычный человек был. Придет с работы – телевизор смотрит или что-нибудь читает. Да, много он читал – журналы в основном. Выписывали мы всегда их много, разных. «Наука и жизнь», «Огонек», «Крокодил»…
А.С. Жданович: Это усё эти виноваты, властители наши. Как стало усё разваливаться – так и у Сярожи шарики за ролики зашли… Усё кинуть – работу, семью… Я не ведаю, что с им такое… Что, чего? Не понимаю…

Николай Черных: А я ведь Сереге завидую. Такой, как бы сказать, белой завистью. Все это сделать хотели – то, что он сделал. Это «кризис среднего возраста» – когда начинаешь вдруг осознавать, что есть планка, выше которой не прыгнешь, что, может быть, мог бы когда-то – но не теперь, теперь поздно. Кто-то уходит с работы, уезжает на Север работать вахтовым методом, кто-то заводит любовницу, но большинство – где были, там и остаются, и ваш покорный слуга в том числе. А он взял – и, что называется, как отрезал. Принес две бутылки водки, бутылку шампанского, закуски какой-то – а это начало девяносто второго было, шоковая терапия, в институте зарплату три месяца не выплачивали, ни у кого ни на что денег не было. Говорит – я здесь не просто так двадцать лет отработал, я хочу по-хорошему попрощаться, по-человечески. Сели, выпили после работы… Даже раньше начали, вроде – тогда не до работы было, какая может быть работа, когда денег не платят? Помню, очень хорошо посидели – пир во время чумы, что называется. Потом еще побежали за водкой в соседний магазин – а в нем буквально за сутки до этого или за двое человека убили. Молодой парень, лет двадцать, пришел за добавкой – не поздно даже, может, часов в восемь или девять… И с кем-то там не поладил – может, денег у него попросили. Пырнули ножом два раза, «скорая» приехала только через час или позже – констатировала смерть. Такое вот воспоминание…

О.П. Жданович: Я не могу сказать, что он как-то особо изменился, когда началась перестройка, все эти дела… Чтобы про политику разговаривать, так он этого не любил. Только когда встречались с Николаевыми, заходила речь на эту тему. Но даже и тогда не за столом, они с Андреем выходили на балкон или на кухню покурить. Сергей не курил, просто с ним стоял и разговаривал. Ну а со мной про это разговоров он не заводил. Мы больше с ним о всякой прозе жизни говорили… Когда Саша был в десятом классе, Сергей хотел, чтоб он в Москву поехал поступать. Все время говорил, что времена другие, что по-другому надо выбирать профессию, карьеру. Что так, как он – закончить институт, потом – в НИИ – вот так уже нельзя, так не получится… Но Саша побоялся ехать – побоялся, что не сможет поступить… И я его не отпустила – подумала: как он один, без нас там будет? Это как раз тот год был, когда первое подорожание, «павловское»… Сережа согласился, спорить он не стал, и даже внешне вроде ничего не изменилось, но с Сашей отношения после того… Нет, может, не ухудшились, но как-то отдалились… А ведь прав был Сережа – закончил вот Саша институт, и что? Работает на рынке, продает там радиодетали… Зачем пять лет учиться было? Теперь коню под хвост все эти знания, все ведь забыл уже давно… Да и вообще, он замкнутый такой стал парень, я ничего не знаю про него. Друзей домой не приглашает, девушек тем более…

Александр Ждан, сын: Я сейчас жалею, реально жалею, что его не послушал… Дурак был, наивный… Нет, я не то чтобы его стыдился, нет, хотя в том возрасте это нормально было – считать, что родоки твои мудилы, что у тебя нет с ними ничего общего… Он понимал все лучше, намного лучше, и он хотел мне объяснить, хотел, чтобы я сделал все, как надо. Он знал, что, если поступлю в Москву, то все само пойдет, как надо, а здесь, дома – жопа… Он от меня не отвернулся, нет… Я помню день, когда он нам сказал, что все, уходит… Я был на первом курсе, сидел в комнате, задания какие-то там делал – тогда еще учились или притворялись, что учились, а потом уже и притворяться перестали. Он вечером пришел, позвал меня и маму – она на кухне что-то делала – и говорит: надеюсь, вы меня поймете, но я больше с вами жить не буду. Мама – в истерике, в слезах, а я ее такой вообще не видел никогда… Они спокойно жили, без конфликтов. Я понимал, конечно, что любви какой-то там у них нет, а, может быть, и не было вообще, что жили, может быть, ради меня. Поэтому я и не удивился, тем более, что знал, что я его разочаровал, что он на меня возлагал какие-то надежды, и я их не оправдал… Но он не отвернулся, нет… Он мне звонил, он спрашивал, как я живу, передавал какие-то деньги. Когда я был на пятом курсе, он мне предложил – иди ко мне работать, в ЦСЛ, помощником моим… Я отказался, потому что не верил, что смогу, я не хотел его опять разочаровывать… И он по-прежнему звонил после того, хотя и реже. Денег не передавал – решил, наверно, что раз институт закончил, то должен теперь зарабатывать сам… Или, наверно, раз я отказался у него работать. А может быть, ему и не до того стало, все у него закрутилось реально круто…

Виталий Ильенко: Опять же, можно сказать, что Жданович на два года пропал из поля зрения, но это будет, мягко говоря, преувеличение. Никому он был не нужен и не интересен, и никто вообще не знал, кто он такой. Это потом уже, когда он стал известным человеком – экстрасенсом, помощником губернатора, – начали все копаться, включая меня… Но так ничего и не раскопали. Николаев, единственный его друг – еще со времен проектного института – погиб в девяносто четвертом году при загадочных обстоятельствах. Практически в то же самое время, когда Жданович вышел, так сказать, из подполья и открыл свой первый центр. Николаев владел десятком магазинов автозапчастей и фирмой, торгующей автомобилями – бэушными из Европы и «Ладами», включая «реэкспортные». В документах фирм Жданович нигде не присутствует, ни одного упоминания, хотя некоторые вспоминают, что видели его несколько раз на бизнес-тусовках с Николаевым. Что, опять же, ничего ни о чем не говорит: просто старые друзья. Там копаться бесполезно – специально говорю, чтобы ты зря свое время не терял. Я перерыл все, что только можно, но безрезультатно. Семья Николаева, когда он погиб, свалила в Европу, и концов – никаких. Фирмы все были проданы и с тех пор перестали существовать. Хочешь знать мое мнение обо всей этой ситуации? Я ни в какие «теории заговора» не верю и не думаю, что Ждан мог убить Николаева или как-то там этому поспособствовать. Однозначно, они занимались бизнесом вместе, но Ждан себя не афишировал. Потом, скорей всего, на них кто-то наехал, и Николаева завалили. А Ждан, поскольку формально ни в чем не был завязан, выплыл себе спокойно и стал заниматься тем, чем хотел. Может, и деньги какие-то подкопил – на открытие первых центров. Ты и сам у него про это можешь спросить, но не думаю, что он ответит: опять же, и я у него в интервью выспрашивал, и другие журналюги… Он ни на один вопрос подобный не ответил…

Марина, в 1992–1997 годах подруга Ждана:

Мы познакомились в конце девяносто третьего, под Новый год… Была какая-то тусовка в клубе химзавода. Благотворительный вечер или что-то подобное… Мы выступали с какими-то номерами… Хотя театр и не музыкальный, но подготовили что-то специально. И там была очень пестрая публика: люди из администрации губернатора, бизнесмены какие-то, бандюки… Мы после номера вышли в зал, посидели, потом начался фуршет… Ну и он там был – он тогда бизнесом занимался… Я не знаю точно, каким – он про это не рассказывал. Наверно, что-то не получилось… Или, может быть, наоборот – не хотел афишировать, что деньги на свой первый центр заработал бизнесом… Мы обменялись несколькими фразами – и все. А потом, как это бывает, встретились случайно, вечером, в центре города… Я как раз с репетиции шла… Он подошел, напомнил, что познакомились там-то и там-то. Предложил выпить кофе – банально все… Но с ним почему-то это не казалось банальным… Стали встречаться – раз в неделю, потом два и три, а потом, в марте месяце, я к нему переехала жить. Он снимал квартиру в большом сталинском доме, недалеко от центра. Однокомнатная, но большая, и комната – с эркером. Я в таких квартирах до того и не бывала ни разу. А внутри – все очень скромно: остатки профессорской обстановки – полки с книгами, старый диван. Там раньше какой-то профессор жил, а когда умер – племянница стала квартиру сдавать.
И той же весной он открыл свой первый центр и попросил меня помочь – даже зарплату назначил… То есть не то чтобы мне это было так нужно – мы уже жили вместе, и у него деньги были… Он не шиковал, но и не бедствовал, и я в театре что-то получала, хоть и крохи… Но от зарплаты я не отказалась…
О.П. Жданович: Мы развод окончательно оформили летом девяносто второго. Он сказал, что никакого дележа не будет, что забирает только личные вещи, а квартира и все, что в ней, остается нам. Алиментов уже не было – Саше восемнадцать как раз перед этим в апреле исполнилось… В общем, по-хорошему расстались, хоть мне было тяжело, конечно. И с тех пор не виделись. Чтоб звонить – звонил, но редко. С Сашей тоже он общался, звал к себе работать…

Виталий Ильенко: Появление первого центра, мягко говоря, никто не заметил. Тогда столько всего появлялось… Да ты и сам должен помнить. Миссионеры какие-то приезжали, финансовые пирамиды строили, опять же, гербалайфщики презентации устраивали. Кому какое дело до какого-то там «Центра саморазвития личности»? Тогда вообще не до «саморазвития» было, люди больше о выживании думали. Поэтому на первые его лекции приходили по три калеки. Пенсионеры – в свободное время от приторговывания всяким хламом – да городские сумасшедшие. Но потом он придумал идею «групповухи» – и сразу покатило.

А.С. Жданович: В газетах писали, что Сярожа какой-то похабщиной занимался… Только я не верю у это, не мог он такого делать, не мог – и усё. Он – хороший хлопец, на что ему это? А в газетах сейчас пишут абы что…

Статья «Разврат под видом терапии» в газете «Губернские вести», автор Татьяна Немирова, 12 декабря 1994 года:

Мы уже привыкли, что время перемен автоматически выбрасывает на поверхность то, что существует где-то на периферии, а часто – просто отбросы и грязь. Пройдет еще несколько лет, и все это отправится на помойку истории, как отправилось что-то из того, к чему мы привыкли в самом начале десятилетия: игра в наперсток, психотерапевты в кавычках на центральном телевидении, и так далее, и тому подобное.

Однако странности и даже, с позволения сказать, аномалии нашей сегодняшней жизни не перестают удивлять. Недавно соседка рассказала мне, зная, что я работаю в газете, совершенно «фантастическую» информацию о том, что в помещении «Центра саморазвития личности» на Советской улице происходят не что иное как сексуальные оргии с участием лиц разного возраста, от пионеров до пенсионеров. Информация была настолько удивительной, что я, отложив другие редакционные дела, отправилась на Советскую улицу (номер дома умышленно не указываю, чтобы не создавать рекламу крайне сомнительному учреждению), на одну из так называемых «групповых сессий» центра.
Естественно, я не предъявляла журналистского удостоверения, а сделала вид, что являюсь обычной посетительницей, в первый раз зашедшей на огонек. За пять минут до начала «сессии» в комнате обычной малогабаритной квартиры на первом этаже собралось человек двадцать. В прихожей нас поприветствовала девушка модельной внешности (для некоторых служащая своего рода приманкой, хотя должна разочаровать: в начавшемся потом «действе» она участия не принимала), которая потом – очевидно, решив, что квартира не сможет вместить больше «посетителей», заперла изнутри входную дверь на замок. Я едва успела осмотреть посетителей: трех пожилых женщин, давно преодолевших возраст климакса, двое примерно такого же возраста стариков, несколько прыщавых подростков, потиравших руки и хихикавших, две или три толстых женщины без возраста, несколько девушек между двадцатью пятью и тридцатью годами, с невзрачными лицами, но и не совершенно отвратительных, и два или три странных типа лет тридцати – тридцати пяти. Все они украдкой бросали взгляды вокруг, словно выбирая будущих «партнеров» – даже старики и старухи. От некоторых взглядов мне становилось неловко.
Через какое-то время из кухни вышел вполне солидного вида мужчина лет сорока пяти, в костюме, но без галстука. Он представился Сергеем Ждановичем, руководителем «Центра саморазвития личности», и понес околесицу про «саморазвитие личности», «раскрепощение» и «внутреннюю свободу». Его слушали, изнемогая от ожидания того, что должно последовать за скучными затасканными словами. Наконец Жданович сказал, что пора перейти к практической части «сессии», что в сексе и проявляется по-настоящему внутренняя свобода человека и что сексуальная свобода – первый шаг на пути к свободе «абсолютной».

После этого все начали быстро сбрасывать с себя одежду, в том числе старики и старухи, обнажая малопривлекательные телеса и столь же малопривлекательное нижнее белье. Я успела поймать на себе несколько еще более откровенных взглядов, чем раньше, и торопливо ретировалась на кухню, куда перед этим – очевидно, чтобы не смущать участников «сессии», – ушел и Жданович. Там я предъявила свое журналистское удостоверение и попросила прокомментировать происходящее.

Господин Жданович оказался столь же красноречивым и словоохотливым, как и пять минут назад, повторив мне практически тот же набор слов про «свободу» и «раскрепощение». Я это уже слышала и поэтому задала конкретный вопрос: а что думают о подобных «сессиях» правоохранительные органы? Он, совершенно не смутившись, заявил, что вся деятельность центра совершается в рамках законодательства РФ, и поэтому никаких проблем с законом быть просто не может. Что ж, остается надеяться, что правоохранительные органы среагируют на эту публикацию и предоставят некий комментарий.

А я между тем аккуратно, чтобы не споткнуться о распластавшиеся на полу тела, пробралась к выходу. Описывать происходящее в комнате я не стану из соображений морально-этического свойства, но обладающий достаточным воображением читатель легко сможет представить себе, что творится в так называемом «Центре саморазвития личности» во время «групповых сессий».

Марина:

В первой статье о центре – которая вышла в «Вестях» – большей частью вранье. Журналистка опоздала к началу сессии, потом барабанила в окно, чтобы ее впустили, сразу же с апломбом предъявила удостоверение – хоть и пишет потом, что пришла как обычная посетительница. Если бы она пришла к самому началу, то увидела бы, что я у всех проверяю паспорта и всем даю подписывать бумагу о том, что они участвуют в сессии добровольно и обязуются не делать ничего, на что не получат согласия от партнера или партнерши.
Самой ей лет тридцать было, вся такая нервная, дерганая, такое впечатление, что у нее в жизни вообще никогда не было нормального секса, и вот она теперь обижена на весь белый свет, и особенно на тех, у кого с сексом все в порядке. С другой стороны, она создала нам хороший пиар, как сейчас говорят: про нас заговорили. Вообще, секс-сессии – это было далеко не главное направление центра, но он правильно сообразил, что этим проще привлечь внимание, на это люди скорей поведутся и потом – возможно – заинтересуются чем-то еще. Ведь секс-сессии, как и некоторые лекции, были бесплатными. За все остальное нужно было платить – деньги небольшие, но все же. А как же иначе? Он сразу решил, что центр должен быть самоокупаемым, иначе смысла нет. Да он и не мог его финансировать постоянно – какие у него сбережения были, я не знаю, но не бесконечные же…
Инна, участница занятий ЦСЛ в 1994 году:

Мне было двадцать два года. Я закончила филфак пединститута, хорошей работы не нашла – пришлось идти в школу учителем… Ну и с парнями у меня, надо сказать, не слишком складывалось. А вернее – не складывалось вообще. Внешность была не особенно привлекательная, чтобы там на улице или в транспорте знакомились, в институте в группе почти все одни девчонки, два парня – и те нарасхват, да и то, не сказала бы, чтобы там были взаимные симпатии. Так, друзья, одногруппники – но не больше. Если б жила в общежитии, все могло бы и по-другому сложиться. Там, девчонки рассказывали, много чего происходило. А так – дома, с родителями – сильно не развернешься, тем более что они строгие у меня, старались во всем контролировать. Чтобы поздно не гуляла, алкоголя не пила – и так далее. Если в гости и зайдешь в общежитие к девчонкам, то чтоб дома вовремя была, а какой тогда смысл вообще заходить? С таким успехом можно и дома сидеть, уроки делать… Вот и сидела.
Еще, должна признаться, что и одевалась я плохо, и косметикой пользоваться не умела вообще… Как и мама – она у меня косметикой практически не пользовалась. Подруг близких тоже не было – которые бы как-то помогли… Закончила институт, устроилась в школу – и ощущение было, что все, жизнь прошла. Это в двадцать два-то года! Сейчас даже смешно про это вспоминать.
Стас, участник занятий ЦСЛ в 1995 году, сейчас – бизнесмен:

Да, было дело, хе-хе… Это год, наверно, был девяносто третий или около того. Мы на первом курсе учились. И приятель мой, Леха, мне говорит: хочешь сходить на групповуху? Ты сам понимаешь, в восемнадцать лет кто от этого откажется? Я спрашиваю – а что, где и у кого? Он говорит – это вроде как секта. Только не бойся, там молиться не надо. Приходят, слушают их попа – и потом начинается. Я говорю – ладно, пошли.
Приходим. Обычная квартира в хрущобе, две комнаты. У входа баба стоит молодая, может, лет двадцать пять, в красном платье. Проверяет у всех паспорта – чтобы не меньше восемнадцати, – бумагу какую-то дает подписать… Я уже не помню, что там, но смысл такой, что контора не несет ответственности и тэ дэ, и тэ пэ. А, она еще презервативы раздавала. Леха спросил: а без презерватива можно? Пожалуйста, по обоюдному согласию.
Инна:

И все вышло, как и всегда у меня, чисто случайно: шла мимо, увидела табличку «Центр саморазвития личности». Подумала, что, наверно, восточная философия – а почему бы и нет? Зашла – говорят, да, сегодня бесплатная сессия, для внутреннего раскрепощения, начало через полчаса. Я и решила дождаться начала. Зашла в магазин через дорогу, в кафетерий – выпила чашку кофе, вернулась. Там какие-то бабушки пенсионерки, дедушка такого же возраста, еще какие-то люди невзрачные – должна признаться, что сейчас бы я с ними не стала бы ничего вместе делать. Потом еще несколько пришло людей – лет тридцать, тридцать пять, мужчины, женщины, и все по одному, друг друга видно, что не знают. Я вроде получаюсь младше всех, но я ж еще не знаю, что к чему.

Потом Марина появилась. Лицо знакомое, но сразу не узнала – потом только поняла, что видела ее в театре нашем. Подходит к каждому и спрашивает паспорт, дает бумажку подписать и раздает презервативы. И я только тогда поняла, что это будет…
Мой первый импульс был – бежать куда подальше. Но люди вроде как нормальные, Марина обаятельная… И я тогда подумала – а будь что будет, нечего терять… Конечно, в первый раз тот раскрепощения никакого не было. Какое там раскрепощение? Но лучше так, чем никогда вообще…
Виталий Ильенко:

Групповуха – это была удачная фишка, хороший пиаровский ход. По городу пошли слухи, и народ повалил. Я тогда работал в «Губернских ведомостях», сам не писал про это, но парень, который писал, был мой хороший друг – то есть я в курсе истории с самого начала. Они раскрутились, снимали уже спортзал под свои «сессии», потом вдруг резко их прекратили. Почему? Есть разные версии. Кто-то считает, что менты наехали, но я не думаю. С ними тогда можно было договориться легко, за очень разумные деньги. Тем более, это не притон, не проституция, не наркотики – денег вообще никто не платит, «некоммерческий уровень», так сказать. Однозначно, это было его собственное решение, он понял, что идея свое дело сделала – и надо двигаться дальше. А если дальше на этом заморачиваться, то все может, на фиг, выйти из-под контроля, превратиться в один сплошной бордель. Не думаю, что он этого хотел.
Групповуха прекратилась примерно весной девяносто пятого года, я это хорошо помню. Некоторые, мягко говоря, сожалели, но недолго… Потом, обрати внимание, какое-то время центр существовал ни шатко ни валко. И только когда появились криминальные деньги да и поддержка губернатора – вот тогда пошло-поехало: реклама в областных газетах, афиши, Дома культуры…
Инна:

Детали вам рассказывать не буду. Скажу, что на такие сессии потом ходила регулярно – когда уже по городу ходили слухи, когда в квартире стало тесно, и спортзал снимали. Тогда уже – да, это было настоящее раскрепощение. Барьеров никаких, свобода полная… Такое ощущение… Нет, я не говорю, что это вот – единственный и самый лучший способ достичь свободы… Но мне помогло – и хорошо, я рада.

Конечно, были негативные моменты – старухи, сиськами трясущие, в белье своем пятидесятых годов, залатанном в ста местах. Они ж не к старикам своим вязались, с тех взять нечего, а к тем, кто помоложе… Но в той бумажке, что подписывали, было сказано все четко: все делается только лишь по обоюдному согласию. И точно так же было, когда начали уроды всякие ходить, шпана. Им до свободы и раскрепощения дела не было, им главное – бесплатный секс. Они его и получали, если не наглели сильно. Я еще боялась, что из моего района кто-нибудь припрется и меня узнает…

Наверно, месяца четыре я у них бывала… Почему бросила ходить? Больше не было необходимости. Все эти «групповушные» дела – объективно, это все же аномалия. Секс – дело более интимное, где должны быть только двое. И я уже тогда все, что мне надо, узнала. Научилась – чисто интуитивно – себя показать, кому надо, конечно, – и сама знакомилась, с кем хотела.
А они эту лавочку скоро прикрыли. Говорят, менты наехали или что-то подобное, но я уже даже и не интересовалась. У меня своя жизнь шла полным ходом. Как и сейчас, впрочем.
Иван Хватов, бизнесмен:

Я, короче, всю жизнь – в нашем районе. Здесь с пацанами в школу ходили, потом кто в хабзу пошел, кто еще куда… Я тогда и не знал – был у нас кто на районе крутой или нет… Были, само собой, мужики – оттянули по две ходки или, там, по три… В одном моем подъезде таких несколько было, но мы их на хую видели. Мы всегда своими пацанами, своей компанией… Когда стали ходить за район, были там основные – пацаны лет по восемнадцать – девятнадцать… Но потом они все куда-то делись – кого в армию забрали, кто на зону сел по хулиганке… Короче, когда школу закончили, когда вся эта началась торговля, ларьки, магазины коммерческие стали открывать, и хуе-мое, и тэ дэ и тэ пэ, к нам никто не подкатил и не сказал – типа, короче, мы основные, а вы – сосунки… А мы и были еще, на хуй, сосунки – кто десять классов закончил, кто в хабзе на третьем курсе… Мы собрались, по типу, и добазарились конкретно, что будем делать и как.
Сначала прошлись по ларькам: кто вы, по типу, такие? От кого работаете, а? Ни от кого? Тогда будете от нас. Не, мы, само собой, не дебилы были, хоть и малые. Мы стволы сразу взяли у Курта – я не знаю, откуда, но у него всегда было их до хуя. И правильно сделали – а то сразу приехали перцы на «мерсе» – типа, кто вы такие? Забили стрелу в лесопарке, за автобазой. У нас и тачки тогда еще не было – брали два мотора. Приходим, короче, а там сидят хуи – с фиксами, с наколками, лет по сорок. И давай нас лечить. Дэн потиху вынул ствол – и понеслась. Короче, завалили всю бригаду – они свои стволы и вынуть не успели. И больше ни хуя подобного не было потом. Другие поняли – на нас не заебнешься. Не, мы и сами конкретно всем сказали: вот это – наш район, мы к вам не лезем, но и вас чтобы здесь не было. Не, вы, само собой, приехать можете. В кабак там, типа, побухать – и вас никто не тронет. Но если ебнете кого, то сразу валим, на хуй, всех.
Виталий Ильенко: Ситуация с бандитской «крышей» характеризует Ждановича как человека, который умеет расположить к себе людей и манипулировать ими. Ты можешь себе представить ситуацию, когда не бандитам платят за «крышу», а, наоборот, бандиты платят какому-то там непонятному экстрасенсу за «консультации» и дают деньги на открытие его центров? Какие там точно фигурируют суммы, я, опять же, не знаю, но мне что-то не верится, что за одни лишь доходы от деятельности центров (если там доходы были вообще) и зарплату советника губернатора (зарплата была приличная, но и жить же на что-то надо), он смог за полгода открыть свои центры в двух десятках областей.

Иван Хватов:

Как познакомились со Жданом? По типу, чисто случайно. Едем с Дэном на тачке по городу, и там, на первом этаже, табличка, типа – центр какой-то там. Я Дэну говорю – давай, посмотрим, типа, что это за поебень. А я, короче, слышал, что-то про это – что групповая ебля, там… Нам, само собой, это по хую было, на нас бабы лезли сами, по пять штук сразу… Ей, бля, «сникерс» купишь или жвачку – она у тебя потом месяц будет отсасывать… А центр – хуе-мое, надо зайти, узнать, что там такое.

Короче, заходим мы с Дэном. Там квартира вся заебанная, две комнаты всего. Я даже и базарить не хотел – говно все это, нечего ловить. Так Дэну и сказал. А он – хуйня все это, надо побазарить, мало что там в хате, может это так, по типу, чтобы думали, что бедные… Вдруг он там миллионы прогоняет через этот центр свой?

Короче, пусто в хате, в одной комнате, в другой, на кухне – стол стоит, по типу, письменный, бумаги, книги. И он сидит. Так посмотрел на нас – не тусанулся. Говорит нам: добрый день. А Дэн так сразу резко – от кого работаешь? – Что значит, от кого работаешь? – А то и значит. Ты чё, по-русски, бля, не понимаешь? А я смотрю – мужик нормальный, не выебывается вообще. Я не люблю, когда выебываются, начинают там… Раз к одному пришли – он верещит: ребята, вы поймите, у меня семья, я отрываю от семьи – и на колени, меня дергает за руки, как долбоеб. А этот смотрит так спокойно.

Я Дэну говорю тогда – ты погоди вообще. И Ждану – кто такой, чем занимаешься? Он говорит мне: центр саморазвития. Я: ты давай по-русски, не еби вола. Он мне спокойно так: приходят люди, я с ними общаюсь, рассказываю им, как надо жить. – А ты откуда знаешь сам? Молчит. И смотрит на меня. Потом: вот сколько тебе лет? Двадцать один. И ты доволен своей жизнью? Вот скажи мне, только честно – ты счастлив в жизни? Причем я жопой чувствую, что говорит конкретно, не подъебывает. А Дэн задергался – чё ты пиздишь с ним, а? Давай пизды дадим – и все, а?
«Я спрашиваю: ты конкретно говоришь или ебешь мозги, наебываешь? – Он опять молчит. Я спрашиваю: ну и как, людей к тебе приходит много? – Как когда. – И что вы делаете? Только разговариваете? – Да. – А что там насчет ебли групповой? – Я это по-другому называю. Акт раскрепощения. Но это – в прошлом, сейчас уже не делаем».
Интервью Сергея Ждановича газете «Губернские вести», 24 декабря 1995 года, записала Елена Шафаревич (первое интервью Ждановича прессе. – Прим. А.В. ) Сегодня мы представляем вам крайне интересного человека – руководителя Центра саморазвития личности (ЦСЛ) Сергея Ждановича – экстрасенса и автора уникальной методики, позволяющей людям максимально развить имеющиеся у них способности.

Вопрос: Сергей Александрович, расскажите, пожалуйста, о вашем центре и о вашей методике.

Ответ: Первый Центр саморазвития личности в городе открылся уже более полутора лет назад, сейчас мы готовимся открыть еще два отделения. Скорее всего это произойдет в самом начале следующего года. То, чем мы занимаемся, сформулировано в самом названии: речь действительно идет о саморазвитии личности как о некой основе человеческого существования. Основные идеи изложены в книге, вернее, более точно будет сказать, брошюре, которую я недавно закончил и которая должна выйти в следующем году.

Вопрос: Не могли бы вы кратко сформулировать ее основные принципы?

Ответ: Прежде всего, в каждом человеке заложены исключительные способности, о которых он часто даже и не подозревает, и никто, никакое общество, никакое государство, никакое образование не могут помочь ему эти способности у себя обнаружить и использовать их. Это возможно лишь за счет саморазвития, за счет углубления в свою личность на самых разных уровнях – ментальном, физическом, интеллектуальном… Взять хотя бы экстрасенсорные возможности – то, о чем в последние несколько лет очень много говорится. Но то, что говорится, – либо поверхностно, либо крайне ангажированно. Отдельные люди объявили себя целителями, заявив, что у них есть такие способности. А я заявляю другое: экстрасенсорные способности есть практически у всех, но их нужно развивать, с ними нужно работать. И я учу людей, в том числе этому…

Вопрос: То есть вы можете назвать себя экстрасенсом?

Ответ: Могу. В рамках того, что принято понимать под этим словом: восприятие субстанций и явлений на уровнях, не воспринимаемых традиционными органами чувств.

Вопрос: А вы можете рассказать, в чем конкретно выражаются ваши способности? Что вы можете благодаря им?

Ответ: Вполне простые, осязаемые вещи. Например, снять головную боль, определить, какой орган у человека не в порядке или какая деталь в механизме…

Вопрос: Но вы не практикуете?

Ответ: Нет, и не делаю этого из принципиальных соображений. Я уже говорил, что не считаю экстрасенсорные способности чем-то особенным, что есть только у избранных. Моя задача – не пользоваться ими самому, зарабатывая на них, а научить других людей раскрыть такие же способности у себя.

Вопрос: Как работает ваш центр?

Ответ: Мы набираем участников на семинары по саморазвитию личности. Семинары продолжаются месяц, занятия два раза в неделю. По окончании все получают сертификат, но это скорей дань нашей привычке ко всяким бумагам, справкам и так далее. Я не считаю, что сертификат – это что-то важное. Более того, мы на первом же занятии объясняем участникам, что знания, которые они получат за месяц занятий, – это лишь база, набор инструментов для того, чтобы работать над собой, развиваться, улучшать свою жизнь. Было бы наивно и даже глупо считать, что, позанимавшись месяц и получив справку об этом, можно тут же радикально измениться, развить в себе экстрасенсорные способности, о которых раньше не подозревал, и тому подобное. Это – очень длительный процесс. У кого-то он займет месяцы, у кого-то – годы. Но это – движение в правильную сторону, и я в этом абсолютно уверен.

Вопрос: Некоторые вспоминают, что на ранних стадиях работы центра вы практиковали достаточно нетрадиционные методы – в том числе что-то вроде групповых занятий сексом. Это верно?
Ответ: Да, у нас была программа сессий, рассчитанных на физическое раскрепощение, и секс был частью этого. Но все происходило только по полному согласию участников, лица младше восемнадцати лет не допускались. Считаю, что на каком-то этапе это было важно, но потом вокруг наших сессий стал складываться нездоровый резонанс, и возникла ситуация, когда люди сводили всю деятельность центра к таким сессиям, отвлекаясь от более важного, и такого мы допустить не могли, а потому от раскрепощающих сессий отказались.
Иван Хватов: Короче, побазарил я с ним конкретно – и понял, по типу, правильный мужик, все правильно говорит. Я говорю: давай ты, бля, мне будешь, как в кино американских, типа, аналитик. Я к тебе буду приходить, рассказывать все, и тэ дэ, и тэ пэ. А он мне тоже так конкретно – другой бы перессал – говорит: так я не работаю, у меня только группы. И я тогда: а если я тебе за всех башляю, а один хожу, ты как? Он: если хочешь, то давай. И я к нему ходил, бля, месяц – два раза каждую неделю, строго. И так конкретно с ним базарили за жизнь. Мне вот мамаша все мозги ебала – пока с ней жил и после тоже: ты, бля, бандит, что ты такое делаешь, тебя посадят… А Ждан мне четко говорит: ты выбрал сам свою дорогу, и теперь это твой выбор. Ты или прешь вперед, на полной скорости, или летишь в кювет. Короче, бля, мне так понравилось, что я и дальше стал к нему ходить – опять два раза каждую неделю. В другие дни он с группой занимался, а вторник и четверг со мной одним, все строго. Меня подъебывали пацаны, само собой, но я им говорю конкретно: не ебите мне вола, идите на хуй.

Иосиф Будников, пенсионер, выпускник курса саморазвития личности в 1996 году:

Я прочел объявление в газете, в «Экспресс-рекламе». Там много-много было страниц, и все объявления, объявления… И от частных лиц, и от организаций… Все, что хотите – от «юные девушки желают познакомиться с обеспеченными мужчинами» до продажи нефтепродуктов… Я чисто из любопытства читал ее, покупал специально – стоила недорого, даже для моей пенсии не слишком ощутимая трата…

И вот однажды вижу – «центр саморазвития личности» приглашает участников на семинары. Курс обучения – один месяц, дважды в неделю». Или что-то в таком роде. Ну я и заинтересовался. Супруга моя рано умерла, сын единственный давно в Москве – не жирует, но и не бедствует, иногда и мне что-то подкинет. Короче говоря, необходимости стоять на улице или на рынке, что-то там перепродавать у меня не было. А времени свободного, сами понимаете, у пенсионера хоть отбавляй. Чем еще заняться, кроме телевизора и газет? Вот я и решил записаться, тем более что плата за курс была божеская… Сколько – сейчас уже точно не вспомню, со всеми этими инфляциями и деноминациями…

Занятия были в офисе на Советской. Какой там офис, однако? Обычная квартира. В комнате, которая побольше, – стулья и стол. Собралось нас человек, может, двадцать или двадцать пять. Часть, как обычно бывает, в процессе откололись, а человек пятнадцать, в том числе и я, доучились до конца и получили сертификаты.
Насчет эффективности, что я могу вам сказать? Кому как, конечно, а мне, я считаю, учеба пошла на пользу. Да, я смог раскрыть у себя «экстрасенсорные способности» – не такие, конечно, чтобы объявлять себя целителем и брать с людей деньги, нет… Но снять головную боль себе могу, определить, что болит, какой орган – с врачами из-за этого спорю в поликлиниках. Они утверждают, что все знают. Но рентген подтвердил мою правоту, и не раз!
Из интервью губернатора, газета «Курский комсомолец», 28 апреля 1999, записал Дмитрий Науменко (губернатор ушел в отставку 13 апреля. – А.В. ):

Вопрос: Вы утверждаете, что все выдвинутые против вас обвинения – ложь либо не имеют к вам никакого отношения, а касаются людей из вашего окружения…

Ответ: Да, именно так. В моем окружении были нечистоплотные люди, и то, что я их к себе приблизил, – это, безусловно, моя вина. Могу лишь повторить, что считаю все предъявленные мне обвинения ложью, и уверен, что суд сможет восстановить справедливость…

Вопрос: Возвращаясь к людям из вашего окружения – например, долгое время вашим консультантом был известный в прошлом экстрасенс, а ныне политик Сергей Жданович. Что вы можете сказать о нем?

Ответ: Прежде всего хотел бы заметить, что в самом факте экстрасенсорной диагностики нет ничего предосудительного. Это в советское время подобные вещи не приветствовались на официальном уровне, хотя неофициально к ним прибегали даже высшие руководители… А сейчас тем более… Поэтому нет ничего зазорного в том, что у меня был консультант-экстрасенс… Другое дело, что с некоторых пор я начал сомневаться в его экстрасенсорных способностях…

Вопрос: Как вы познакомились с Сергеем Ждановичем?
Ответ: Я уже точно вам не скажу. Кто-то из помощников сообщил, что есть такой экстрасенс в городе, а тогда это было не то чтобы модой, но вполне объяснимым новым веянием: экстрасенсорная диагностика и так далее. Я распорядился, чтобы мне назначили с ним встречу. Мы встретились, пообщались, и он произвел самое благоприятное впечатление. Так он начал у меня работать.
Марина:

Знакомство с губернатором – это весна девяносто шестого года. Я хорошо помню, потому что как раз шла подготовка к президентским выборам, агитация. А мы ведь – красный пояс, и губернатор – коммунист. Ему, конечно, хотелось обеспечить победу Зюганову. Ради этого он, наверно, и готов был пойти на любые средства. Вряд ли коммунист мог искренне поверить в экстрасенсорные способности.

Жданович к тому времени был в городе не то чтобы известным человеком, но центр работал регулярно, на семинары записывалось все больше людей, открыли еще два отделения. Тираж брошюр пришел из типографии – уже не помню, сколько там тысяч… Мы их только в наших центрах продавали, ни в магазины, ни на книжный рынок не отдавали. То есть кому было интересно, тот знал. Так и до губернатора дошло.
Позвонил какой-то его помощник, назначил встречу. Он пошел. Разговор – это он мне потом рассказал – состоялся довольно доброжелательный. Но он губернатору сразу сказал: политикой, выборами я заниматься не буду. Это, пожалуйста, без меня. Губернатор тогда решил сделать хорошую мину при плохой игре и спросил: а в чем тогда мы можем сотрудничать? Он и предложил тогда экстрасенсорную диагностику подстанций и основных предприятий города. Губернатор сказал: давай попробуем. Для Ждановича это было чем-то совершенно новым, но он решил рискнуть – а почему бы нет? Губернатор тогда ему говорит: а вот ко мне пару лет назад приходил человек, говорил, что может путем магических обрядов избавить область от несчастий на три года. Спрашивает: такое возможно? Он отвечает: может быть, и возможно, но я такого обещать не могу, речь с вами можем вести только об экстрасенсорной диагностике.
Иван Хватов:

Короче, я к нему ходил, ходил, потом мы сделали с ним, типа, бизнес. Он даже не просил меня, я сам сказал: у меня есть бабло, хочу его куда-нибудь вложить, чтоб не лежало мертвым грузом – а то ведь спиздят или, бля, пропью. Куда советуешь, короче, ты вложиться? Он посмотрел так четко на меня и говорит: вложись в меня. Я говорю: не, я не понял, я и так тебе плачу за двадцать человек, с меня имеешь ты неплохо… А он: я собираюсь расширяться – открывать, по типу, филиалы в разных городах. Здесь деньги не проблема, мне дадут, если скажу. Здесь выгодно, процентов сорок годовых, а может, больше – ни в каком ты банке не получишь, только в лохотроне, а в лохотрон ты, я надеюсь, не хотел вложиться…
Короче, говорю, пойдет, уговорил. И мы решили – на два года, сорок пять процентов годовых. В баксах, само собой. Как раз два года скоро будет, и он мне выкатит хорошее бабло…
Источник, знакомый с ситуацией в администрации губернатора:

В 1996 году администрация губернатора приняла решение о сотрудничестве с господином Ждановичем в том, что касается экстрасенсорной диагностики ряда объектов, расположенных в области. Он получил статус советника губернатора, отдельный кабинет в администрации и некоторые другие привилегии, причитающиеся ему по статусу.
Насколько успешным было сотрудничество? Об этом я не уполномочен говорить. И это вообще не является открытой информацией. Это касается только непосредственно администрации губернатора. Могу только сказать, что сотрудничество продолжалось до конца 1997 года, а потом было прекращено по обоюдному согласию сторон. Был подписан меморандум о том, что стороны все обязательства друг перед другом выполнили и претензий друг к другу не имеют.
Сотрудник администрации губернатора в 1996–1997 годах, попросивший не называть его фамилию:

Когда мы узнали, что губернатор взял на работу Ждановича, реакция была, прямо скажу, неоднозначная. Некоторые решили, что он, извиняюсь за выражение, выжил из ума. Жданович был на то время человеком с неоднозначной репутацией, достаточно одиозным. Ничем себя не проявил в качестве экстрасенса, кроме скандальных сессий с групповым сексом. Да, популярность какую-то он себе на этом сделал – скандальную или нет, мы сейчас не об этом. Но ведь популярность надо чем-то еще подкрепить, не правда ли?

Власть – она всегда притягивает самый разный элемент. Кто только ни приходил в администрацию! От магов и колдунов до каких-то там графоманов – гимны области приносили или какие-то там романы о ее истории… Но Жданович был не такой – вполне себе адекватный человек, больше похож на бизнесмена, чем на экстрасенса, как их привыкли видеть… Он и был, и есть, в сущности, бизнесмен. Не просто же так открывал он новые центры в других городах? Все это оказалось довольно прибыльным делом, я более чем уверен. А на губернатора он, по сравнению со всякими этими юродивыми, произвел очень выгодное впечатление. Губернатор, вы же знаете, – коммунист, из «красных директоров», ему юродивые по духу не близки.
То есть выглядело все очень красиво. Жданович сказал, что может взять на себя экстрасенсорную диагностику оборудования на крупных предприятиях и электростанциях. Хорошо звучит, не правда ли? Только вот где провести границу между подлинной диагностикой и простым шарлатанством? Да, он формально все обязательства выполнял – ездил на предприятия, ходил там, останавливался в задумчивости, потом говорил: да, вот здесь и здесь возможны неисправности. Приходили рабочие, инженеры, начинали смотреть – что-то там находили. Но Жданович это определил или нет – это установить было невозможно. Сами понимаете, износ основных фондов такой, что, где ни ткни, что-то да обнаружится. Крупных аварий за период его деятельности не произошло – и хорошо. А какова его собственная роль, помог ли он – это вам никто не сможет сказать.
Виталий Ильенко: Да, ходили слухи про какие-то там миллионы, которые Ждан якобы заработал, но я в этом сильно сомневаюсь. Не знаю, как сейчас, в Москве, но здесь он вел крайне сдержанный образ жизни. Почти аскетический. Деньги сами по себе его однозначно не интересовали. И это любопытно, потому что он, как и все, прошел совковый опыт, жил небогато, в хрущобе у черта на куличках, с женой и пацаном, денег каких-то серьезных в своем проектном институте не зарабатывал, на работу ездил в переполненном автобусе – опять же, как и все. Те, у кого был подобный опыт, обычно потом – если вдруг разбогатеют – начинают сорить деньгами, доказывать что-то себе или кому-то… А он если и не разбогател, но деньги какие-то имел, и деньги немалые – по моим, так сказать, или твоим понятиям. Плюс советник губернатора. Но одевался он скромно, машины своей не имел, нанимал – и то не сразу, а потом уже – водителя со своим автомобилем. Снимал квартиру, «сталинку», но это не какие-то огромные деньги… Недвижимости никакой на нем нет, квартира, где он до сих пор прописан, приватизирована на жену. В клубах не тусовался, в казино не играл. Да, сходит в ресторан с Мариной, посидит – и все. Марина? Опять же, не думаю, что она ему дорого обходилась…

Рецензия на книгу Сергея Ждановича «Саморазвитие личности» в газете «Молодежь Курска», 12 августа 1996, автор Л. Дыбенко. Не так уж и часто случается, что среди книжных новинок появляется нечто, имеющее непосредственное отношение к нашему с вами городу. Однако книга Сергея Ждановича «Саморазвитие личности», напечатанная издательской фирмой ООО «Топос-Плюс», в некотором смысле являет собой исключение. Автор ее – известный в городе экстрасенс, руководитель «Центра саморазвития личности» – решился наконец изложить свои идеи в бумажной форме. К сожалению для адептов идей господина Ждановича (а может быть и не к сожалению), книга доступна только в его центре, и в открытую продажу в магазины города не поступает.

Однако это не повод игнорировать эту восьмидесятистраничную брошюру, которая, должно быть, претендует на роль некоторой новой правды, эдакого маяка, который укажет заблудшим согражданам путь, в каком направлении двигаться.

Некоторые, прочитав эти строки, преисполнились вполне объяснимым скептицизмом. Теорий, обещавших одним махом решить все проблемы человечества, было уже более чем достаточно – от коммунизма до капитализма. При этом, как мы видим, «воз и ныне там». И стоило ли огород городить, создавая некую новую теорию, обещающую всеобщую благодать?

Но автор, похоже, и не собирался этого делать. Резонно решив, что все идеи уже придуманы и изобретать велосипед в конце двадцатого столетия нет никакого смысла, он обратился к различным источникам, как современным, так и более старым, взяв из них преимущественно всем известные и, не побоюсь этого слова, тривиальные мысли и идеи. Из них уважаемый автор составил довольно сносную философско-теоретическую конструкцию под расплывчатым флагом «саморазвития личности», которая вполне могла бы показаться удачной тем, кто не знаком с первоисточником. Вторичность – это вообще проблема всего нашего времени. Она проявляется как в общественных отношениях, так и в культуре, и в философии, и в полной мере свойственна рецензируемому труду господина Ждановича.

Резюмируя, могу лишь порекомендовать всем обратиться к первоисточникам, а не тратить время на бледную пятую копию давно известных теорий.

Марина:

Вторая половина девяносто шестого и весь девяносто седьмой – это было такое безумное, сумасшедшее время. Он одновременно работал на губернатора, вел занятия в центрах – а групп становилось все больше и больше, по две каждый вечер, а также готовил открытие центров в других городах. Я в меру сил ему помогала, хотя и у меня была своя работа в театре – после некоторого провала, когда новых пьес практически не ставили, театр активизировался, начали работать над новыми постановками.
У меня стало больше репетиций, спектаклей, а он все чаще находился в разъездах, в других городах… Не то чтобы я перестала быть в курсе всех его дел, но несколько от всего этого отошла. Ясно было, что он движется куда-то, а куда – я не знала.
Заметка «ЦСЛ шагает по стране» в газете «Губернские ведомости», 20 января 1997, автор Сергей Елистратенко.

Для тех немногих, кто еще не знает аббревиатуру ЦСЛ, поясним: речь идет о центрах саморазвития личности под руководством Сергея Ждановича. Первый центр открылся в Курске менее трех лет назад, а сейчас его бессменный идеолог и руководитель занялся тем, что сейчас принято называть «региональной экспансией».

Кроме трех центров, успешно функционирующих в нашем городе, уже открыты центры в Калуге и Твери, а в ближайшие месяцы ожидается открытие таких же центров в Ярославле, Туле, Липецке, Орле и ряде других субъектов Федерации.

В чем же секрет популярности центров, идею которых выдвинул наш с вами земляк? Рискну предположить, что в уникальном сочетании наиболее прогрессивных и созвучных духу нашей современной жизни философских идей, прогрессивных экстрасенсорных технологий и, главное, ставки на желание людей что-то изменить в своей жизни, сделать ее более насыщенной, интересной и яркой.
Все, кто желают это сделать, могут обратиться в главный офис ЦСЛ по телефону 22-05-67.
Татьяна Сазонова, в 1997–1998 годах директор Центра саморазвития личности в Ярославле:

Все достаточно обычно произошло, я бы даже сказала, обыденно. Я на фабрике работала, инженером. Фабрика – на грани банкротства, зарплату месяцами не получали. Надо было что-то делать. Идти на рынок торговать? Или, может, «гербалайф» распространять? Ни одно, ни другое не привлекало. И вот я увидела рекламу ЦСЛ в «Ведомостях». Не могу сказать, что меня она сразу чем-то зацепила, но решила посмотреть, что это такое. Пришла, записалась, месяц посещала занятия. Это как раз была осень девяносто седьмого. Некоторые идеи мне понравились, некоторые показались, что ли, не совсем реальными. Способностей экстрасенсорных я у себя не обнаружила. Но все равно не считала, что это – убитое время и деньги.

И вот после самого последнего занятия он попросил остаться несколько человек и сказал, что открывает центры в других городах, и предложил нам за это взяться. Некоторые, понятно, отказались. Квартиры, семьи и так далее. А мне что терять? Не замужем, живу с родителями. Вот и поехала в Ярославль.

Сложно было, конечно. Не в смысле организационном – это мне как-то сразу понравилось. А вот рассказывать людям его теорию, про которую я сама два месяца назад ничего не знала – это как-то было тяжело морально. Нет, я не считала все это шарлатанством, но все это с бухты-барахты, что ли, а надо было тщательней готовиться…

У нас были несколько раз семинары – собирал он руководителей всех своих центров. И там я поняла, что некоторые были откровенно жуликами, устраивали вместо оговоренной программы «приемы экстрасенса», выкачивали деньги из людей в свой карман. До Ждановича это, понятное дело, не доходило, а если и доходило – что он мог сделать?
Потом, когда было решено создать политическую партию и «региональные отделения» автоматически превратились в отделения партии, некоторые бросили, некоторые остались. Жулики в основном бросили – открыли уже свои собственные центры. Я не осталась, потому что я – вне политики. Мне вся эта грязь, мышиная возня неинтересна. Экстрасенсорные способности? Откровенно, я не уверена, что что-то там такое у меня открылось… Нет, я не считаю его жуликом каким-то или шарлатаном, нет… Он просто предложил свое учение, что ли, – не новое, не оригинальное, но более или менее разумное. И мне это тогда показалось близким… Плюс, очень хороший оказался организационный опыт. С нуля регистрировать отделение некоммерческой организации, раскручивать, рекламу давать… Благодаря этому я теперь нашла хорошую работу в коммерческой фирме, начальник общего отдела… Так что ему я полностью благодарна. И желаю ему успеха в любых начинаниях, даже и в политических, хоть я, как я уже сказала, и против этого.
Статья «Новый “Гербалайф”?» в газете «Курский комсомолец», 13 марта 1997 года, автор Е. Никанорова.

Многие жители нашего города наверняка помнят презентации печально известной американской компании «Гербалайф», еще год-два назад проходившие в Центральных Домах культуры и по антуражу больше походившие на концерты поп-звезд, с той только разницей, что представителям компании до поп-звезд было так же далеко, как до звезд на небе.

Если поначалу наивные граждане воспринимали людей со значками «Хочешь похудеть? Спроси меня как» более или менее всерьез, то после «дискотечных» презентаций и весьма сомнительных результатов довольно дорогих «продуктов» компании репутация «Гербалайфа» упала практически ниже плинтуса.

Однако пришедшие в Дом культуры железнодорожника в минувшую пятницу на презентацию так называемого «Центра саморазвития личности» явно испытали нечто вроде «дежавю» – столь же громкой, кричащей и «дискотечной» оказалась так называемая «презентация».

Надо заметить, что «Центры саморазвития личности» функционируют в городе уже не первый год, и до последнего времени особым успехом не пользовались, если не считать краткого периода в самом начале, когда, говорят, они завлекали людей обещаниями бесплатных эротических оргий. Сейчас об этом, понятное дело, не вспоминают: руководитель и главный идеолог ЦСЛ Сергей Жданович стал ныне вполне респектабельным человеком, советником губернатора области. Интересно, кто профинансировал явно недешевую презентацию в ДК железнодорожников, и не пошли ли на нее деньги налогоплательщиков?

Впрочем, вернемся к нашему мероприятию. Благодаря активной (и бесплатной?) рекламе на преданных губернатору телеканалах, радио и в газетах, зал оказался набит под завязку. Люди, пришедшие к объявленному сроку начала в 19–00, могли развлекаться, слушая модного диджея Леонида, расположившегося на сцене со всей своей аппаратурой. Когда люди – а собрались сюда представители разных возрастов, от едва ли не грудных младенцев до почтенных старцев, – изрядно заскучали, на сцене появился конферансье (в прошлом известный как тамада на свадьбах в заштатных ресторанах) и объявил мероприятие открытым. Диджей продолжил играть, лишь слегка сбавив звук. Конферансье пригласил на сцену заместителя губернатора господина Нахабцева, который пробубнил приветственную речь, столь же маловразумительную, сколь и апологетическую по отношению к весьма сомнительным достижениям ЦСЛ. Затем на сцену поднялся сам господин Жданович, в подчеркнуто строгом (и явно недешевом) костюме и, демонстрируя все повадки опытного демагога, минут десять вещал о «саморазвитии личности» и прочих абстрактных концепциях. Из его речи стало понятно, что мероприятие посвящено открытию четвертого по счету центра в нашем городе, а также новой, четырехшаговой программе, которая будет отныне предлагаться в этих центрах доверчивым гражданам, желающим расстаться со своими кровно заработанными деньгами.
На этом официальная часть мероприятия была закончена, диджей снова запустил свою шарманку на полную катушку, а все желающие были приглашены в фойе, где был накрыт на удивление щедрый фуршет. И пока граждане, расталкивая друг друга, неслись за бутербродами и пластиковыми стаканами с соком, ваш корреспондент безуспешно пыталась выяснить у организаторов ответ на один простой вопрос: а кто же все-таки заказал музыку?
Алексей Николаевич, участник занятий ЦСЛ в 1997 году: Чистой воды шарлатанство, что я вам могу сказать? Рекламировалось это все чуть ли не как школа экстрасенсов – каждый человек может развивать у себя экстрасенсорные способности и потом использовать их во благо себе и другим. Или что-то в этом роде. Если в то, что у каждого человека есть какие-то там способности, я еще могу поверить – это все же область слабо изученная, наука к ней еще только подбирается. Но о том, что за месяц занятий их можно развить, я и говорить не хочу. Это – явное надувательство. Кроме того, если бы весь этот месяц занимались только этим, то, может быть, был бы какой-то толк, но ведь в основном что было? Говорильня! Надо жить правильно, надо двигаться, развиваться… Общие фразы, смысла в них никакого. А я верил, я вообще, надо сказать, человек увлекающийся, легковерный даже… Книгу вот его приобрел – «Саморазвитие личности». Ну и что в ней нового? Тиражирование ахинеи, я бы сказал, все, что уже когда-то было сказано или само собой разумеется, только собрано вместе и представлено как нечто новое.

Виталий Ильенко: Однозначно, Жданович использовал «губернаторский ресурс» – может, не на полную катушку, но все же. Речь даже шла не о деньгах, а о пиаре, информационной поддержке. Обрати внимание, что он никогда не позиционировал себя как экстрасенс – не лечил болезни и тому подобное. Его фишка была в том, что у всех есть экстрасенсорные способности, и он помогает людям их в себе раскрыть. Удачная фишка, однозначно. А уж верить ему или не верить – пусть каждый выбирает сам. У нас свободная страна…

Статья «Нострадамус был прав?» в газете «Губернские вести», 31 августа 1997, автор Иван Домостроев.

Все знают, что смутное время всегда делает популярными разнообразных колдунов и экстрасенсов – как бы их ни называли в разные эпохи. И, судя по всему, несмотря на все заверения властей о том, что смутные времена в России закончились и прошлогодние выборы принесли ей долгожданный покой и стабильность, это далеко не так.

В воскресенье в областном центре состоялось мероприятие, сам факт проведения которого вызывает самые разнообразные чувства – от глубокого недоумения до желания покрутить пальцем у виска. Многие из читающих эти строки, должно быть, уже догадались, о чем идет речь, благо этому мероприятию предшествовала обширная рекламная кампания в областных средствах массовой информации.

Итак, Сергей Жданович, личность достаточно известная – ведь с некоторых пор он является «экстрасенсорным консультантом» губернатора – на центральной площади города, при всем честном народе (а собралось как минимум несколько тысяч зевак) ни много ни мало «предотвратил конец света», якобы предсказанный еще несколько столетий тому назад голландским провидцем Нострадамусом.

Ясно, что подобные мероприятия не делаются без согласия высшего руководства области, но всем известно о некоем чрезмерном расположении, которое губернатор питает к господину Ждановичу. Хотелось бы знать, почему средства из областного бюджета расходуются на рекламу и организацию столь сомнительных мероприятий в ситуации, когда множество социальных проблем области остаются нерешенными.

Но вернемся на Красную площадь. Что же произошло там 29 августа, и что за магические ритуалы совершил господин Жданович, пытаясь убедить собравшуюся публику в том, что он действительно спас их от конца света? Ваш корреспондент присутствовал на площади и наблюдал сие действо полностью – а продолжалось оно лишь несколько минут. Господин Жданович в черном костюме и черной рубашке вышел из черного джипа с губернаторскими номерами, взошел на трибуну, воздел руки к небу и произнес: «Здравствуйте, люди! Я пришел к вам, чтобы спасти вас от конца света. Согласно пророчеству Нострадамуса, он должен наступить ровно сегодня».

Слушая это, люди продолжали поедать шашлыки и попивать пиво, а Жданович, продолжая размахивать руками, произнес несколько маловразумительных фраз в своем духе о «движении», «пути» и «саморазвитии личности», а потом прокричал:

«Мир должен продолжаться! Конец не наступит! Это говорю я, экстрасенс Жданович, это говорят сотни моих последователей и тысячи, десятки тысяч людей, которые верят мне и ждут от меня помощи! Конец света не наступит! Жизнь продолжается!»

С этими словами господин Жданович вытер лоб рукавом пиджака и начал спускаться с трибуны к поджидавшему его джипу. Кто-то в толпе жиденько зааплодировал, а господин экстрасенс сел в машину и уехал.

Ваш корреспондент пытался получить комментарий о мероприятии в пресс-службе господина престарелого губернатора, но, судя по всему, он или находится на охоте, или занят решением своих многочисленных проблем со здоровьем (многие из которых вызваны всем известными причинами) и не соблаговолил высказаться на сей счет. А возможно, господина губернатора устраивает ситуация, когда он – косвенно или прямо – одобряет разного рода сомнительные меры и мероприятия, избегая при этом подчеркивать свою роль в них.

А вообще, во всей этой истории удивляет не столько попустительство и даже, практически, покровительство руководства области, сколько пассивное равнодушие, с которым народ воспринимает подобную абракадабру. Остается надеяться, что большинство из присутствующих не приняли всерьез сентенции господина придворного экстрасенса и, вернувшись к своим шашлыкам и пиву, совершенно забыли, о чем он говорил и по какому поводу они вообще собрались на площади.
И еще. Почему-то про предсказанный Нострадамусом конец света вспомнили только в нашей области. А в других городах России и тем более в других странах этому вообще не придали значения. Факт, говорящий о многом…
Статья «Удивительное рядом» в газете «Голос губернатора», 1 сентября 1997, автор Ирина Семенова.

Можно по-разному относиться к экстрасенсам и всему сверхъестественному. Это – та область, в которой не может быть математических доказательств, и часто приходится полагаться на веру.

Поэтому можно понять тех людей, которые скептически восприняли информацию о конце света, который по предсказанию пророка Нострадамуса должен был наступить в прошлое воскресенье. И ясно, что среди тех десяти тысяч собравшихся на центральной площади, чтобы, как говорится, «живьем» увидеть, как экстрасенс Сергей Жданович предотвратит конец света, было немало скептиков и просто зевак.

Но пора бы уже отказаться от навязшего в зубах материализма, который нам втолковывали много лет, и понять, что не все можно потрогать и пощупать, что есть достаточно много вещей нематериальных. Сергей Жданович, утверждающий, что в минувшее воскресенье предотвратил путем магических обрядов предсказанный пророком конец света, честно признается, что не может привести никаких доказательств того, что конец мог действительно наступить. Но он также предлагает всем скептикам предоставить и доказательства обратного. До известной степени спор сторонников и противников экстрасенса является беспредметным, потому что речь, в сущности, идет о вещах нематериальных и неосязаемых.

Однако это ни в коем случае не дискредитирует экстрасенсорные и магические технологии, которые все более и более активно применяются в самых разных сферах. Например, тот же Жданович уже два года занимается экстрасенсорной диагностикой оборудования на крупнейших городских предприятиях и подстанциях, и результат, как говорится, налицо: за последний год количество аварий на электросетях сократилось более чем на десять процентов.
Так что время «чистого материализма» безвозвратно ушло, и те, кто в этом еще сомневаются, очень скоро получат все новые и новые доказательства.
Марина: А вот это я бы не хотела комментировать. Просто не хотела бы – и все… Мне действительно нечего сказать о «предотвращении конца света».

Иван Хватов: Может, и должен был быть там конец света, может, и нет – хуй его знает. Мне это, вообще, по хую. Если Ждан там чему-то помешал – заебись. А если всех просто развел, как лохов, – молодец. Меня ж не развел, я ж на площадь не поперся как лох – мы с пацанами на шашлыки поехали, все путем…

Источник, знакомый с ситуацией в администрации губернатора: Я ответственно заявляю, что это мероприятие никакого отношения к администрации области не имело. Это было частным мероприятием, проведенным ООО «Центр саморазвития личности» на его собственные средства. Заявка, насколько я помню, подавалась в мэрию, название мероприятия в ней было указано как «Презентация Центра саморазвития личности», ни о каком «конце света» речь не шла. И если в ходе данного мероприятия и упоминался «конец света», это не противоречило заявленному характеру мероприятия. Еще раз хочу подчеркнуть, что на это мероприятие ни из областного, ни из городского бюджета не было потрачено ни копейки, к его организации ни город, ни область отношения не имели, но и ничего противоречащего законодательству РФ в нем также не выявили. А то, что господин Жданович на момент проведения мероприятия являлся советником губернатора, никакого отношения к происходящему не имеет.

Иосиф Будников: Я на площадь не ходил, но к информации отнесся максимально серьезно. Мой непродолжительный опыт общения с Сергеем Александровичем показал, что это человек серьезный и неординарный. Понимаю, что ситуация была достаточно неоднозначная, поэтому и я не стал бы делать никаких однозначных выводов.

Виталий Ильенко: «Предотвращение конца света» – это был сильный пиаровский ход, однозначно. То, что он до такого додумался, автоматически делает его выдающимся демагогом. Просто ведь беспроигрышный ход: сказать, что что-то, чего быть, в сущности, не могло, должно произойти, и он готов это предотвратить. Однозначно, какая-то часть людей увидела в этом лишь чистой воды шарлатанство, но другая если и не поверила, то, по крайней мере, обратила на него внимание. А ему только это и нужно было – он, как мы все позже узнали, уже вовсю о политике думал, и ему, мягко говоря, был просто необходим такой вот яркий жест.

Из интервью Марины Щеголевой газете «Губернские вести», 4 сентября 1997, записала Лидия Самсонова (последнее интервью Марины перед разрывом с Ждановичем. – Прим. А.В. ).

Вопрос: Знаю, что вы не очень любите вопросы о частной жизни, и все же избежать их невозможно. Уже почти пять лет вы являетесь спутницей известного экстрасенса Сергея Ждановича и, более того, принимаете активное участие в работе его Центров саморазвития личности…
Ответ: Последняя информация уже не соответствует действительности. Я уже год не имею никакого отношения к Центрам саморазвития личности. Начиная с прошлого сезона репертуар театра значительно расширился, у меня появились новые роли, и я просто физически не могу совмещать работу в театре с чем-либо еще. Театр на сегодня для меня основное. А что касается моих отношений с Сергеем Ждановичем, это как раз та самая частная жизнь, о которой я бы не хотела говорить.
Марина: Мы расстались осенью девяносто седьмого. Как, почему – это наше с ним дело, и никого, кроме нас, не касается. Он к тому времени открыл несколько центров в других городах – в Ярославле, Смоленске, Твери, где-то еще. Постоянно бывал в разъездах, думал только об этом. И тогда уже состоялось это его грандиозное мероприятие – «предотвращение конца света». Вот про это я говорить ничего не буду. У меня есть свое мнение, но я вам его не скажу. Могу только сказать, что благодаря этому он стал в области крайне известным человеком. Благодаря работе на губернатора тоже, но именно «предотвращение» было пиком всей его карьеры в области. А уже через несколько месяцев, в январе девяносто восьмого, он открыл свой центр в Москве. По иронии судьбы, я тоже, когда мы расстались, уехала в Москву. Но мы ни разу не виделись…

Виталий Ильенко: Марина – это вообще отдельная история. Провинциальная актриса. Причем актриса средняя весьма, да и в нашем зачуханном театре карьеры не сделала, была на вторых ролях. Но, в отличие от большинства актрис, девушка умная. Типичная актриса – что у нас, что в Голливуде – это кто? Барышня с хорошими внешними данными, у которой есть несколько штампов, которые она поочередно разыгрывает: несчастная любовь, ревность, верность, опять же, и тому подобное. И при этом все они себя считают офигенно великими актрисами и хотят много денег и славы. А Маринка была умнее, она отдавала себе отчет, что больших способностей нет, внешние данные – да, но как актриса она ничего из себя не представляет. При этом она все равно была настроена свинтить в Москву и пробиваться там. И правильно. Чем она хуже? Я не думаю, что она с ним была только потому, что считала перспективным, думала, что он сможет помочь перебраться в столицу… На одном этом, однозначно, отношения пять лет не продержались бы. Ее скорей наоборот заломало, что когда Ждан стал, так сказать, знаменитостью, к ней тоже началось повышенное внимание – как к его подруге… Интервью всякие и тэ дэ… Опять же, она могла отказаться, но те, кто брал интервью, находили подход: не как к подруге Ждана, а как к актрисе, а тут уже редко кто устоит, актрисы все – плохие ли, хорошие – одинаково тщеславные… Плюс, наверно, случился какой-то конфликт между ними. В конце концов, она бросила все и свинтила в Москву – как давно собиралась. Хоть ей на тот момент уже больше тридцатника было…

Сотрудник администрации губернатора в 1996–1997 годах, попросивший не называть его фамилию:

Почему администрация прекратила сотрудничество со Ждановичем? Формальным поводом было то, что в конце девяносто седьмого он больше внимания уделял открытию своих новых центров, чем обязанностям в области. По сути, графика никакого и не было – он звонил в администрацию, назначал день, за ним приезжала машина и везла на объекты. Со второй половины года он все реже и реже объявлялся, а начиная с октября и вовсе ни разу.

Но главным было не это. Некоторые в администрации были уверены, что Жданович использовал на открытие своих центров в других регионах средства из областного бюджета. Это я вам точно могу сказать, потому что знаком с вопросом, абсолютная чепуха. У него просто не было доступа ни к каким финансовым потокам в регионе и быть не могло. Он получал лишь свое содержание – как советник губернатора. Содержание немалое, но, сами понимаете, не те суммы, чтобы на них открыть целую сеть центров. Были у него другие источники, это само собой разумеется.
Ну, и еще могу сказать – а это уже ни для кого не секрет, потому что слухи такие давно ходят, – что губернатор, возможно, подумывает об уходе на пенсию, и ему уже в какой-то момент стало не до Ждановича и прочих подобных личностей. Мавр сделал свое дело – мавр может уходить.
Виталий Ильенко: С точки зрения политики – Ждан однозначно прав. Его идеи – для всех и ни для кого конкретно. Так сказать, универсальные. Для всех разочаровавшихся – во всем, что происходило в России в последние 10 лет. Для разочаровавшихся распадом СССР, для разочаровавшихся Ельциным, для разочаровавшихся коммунистами, элдэпээровцами и прочими. Все, кто разочарован, – все сюда! Плюс, в отличие от того, что было, скажем, пять-шесть лет назад, у него нет дебильного, примитивного популизма, и это не отторгает от него нормальных людей. А с другой стороны, даже те, кто пять лет назад велись на этот самый примитивный популизм, уже в нем разочаровались и готовы принять вещи более здравые и реальные, потому что поняли, что водки по рублю за бутылку уже не будет никогда.

Из интервью губернатора:

Вопрос: Вы сказали, что с некоторых пор начали сомневаться в способностях Сергея Ждановича…

Ответ: Поначалу я верил тому, что он говорил насчет электростанций, но потом мне стали говорить совершенно разные люди, в их объективности я не мог сомневаться, что не очень-то все сходится, что это все, грубо говоря, «от балды». Вся эта его «диагностика». И я решил его проверить. Мы с ним стояли в коридоре здания администрации, потом зашли в лифт, и я говорю: а можешь ты вот сейчас взять и остановить лифт? Вот совершенно реальное тебе задание, я хочу посмотреть, какой ты экстрасенс. И он сразу замялся, что сегодня у него слабый уровень энергии и тому подобное. Я покивал головой, но для себя все решил. Я бы мог его сразу посадить за шарлатанство – потому что был в курсе всей его деятельности. Но я не стал. Потому что он для меня стал как будто бы талисман, а я человек все-таки суеверный. Я понимаю, что меня за это можно обвинить – попустительство шарлатану. Но и меня поймите – любой человек в моем положении имеет право на ошибку. Знали бы, сколько людей вокруг меня крутилось! И он среди них еще далеко не самый плохой…

Вопрос: То есть вы абсолютно уверены в том, что Жданович – шарлатан?

Ответ: Абсолютно уверенным ни в чем быть нельзя. Чем больше живешь, тем больше сомневаешься. Могу лишь сказать, что у меня возникли сомнения. И мы по обоюдному согласию, как говорится, прекратили сотрудничество. Тем более что у него уже тогда были другие планы, он расширял сеть своих центров, открывал их в других городах и, как выяснилось, собирался заняться политикой.

Вопрос: Не исключаете ли вы вариант, что, скажем, через какое-то время Жданович может выдвинуть свою кандидатуру на губернаторских выборах в области?
Ответ: Абсолютно не исключаю. Он очень расторопный человек.
Виталий Ильенко:

Ждан – вполне прагматичный и расчетливый человек. Жулик? Это смотря кого называть жуликом… Мне нравятся кое-какие его политические идеи, я их разделяю. Именно политические. Вся эта хрень про развитие личности и тому подобное – не для меня, я это никогда не воспринимал всерьез. Но то, что он сейчас решил идти в политику, и то, что он говорит, – это все правильно…
Однозначно, у него есть ресурсы, кто-то его финансирует… И в бизнесе, и в криминале… Но он – персонаж интересный. Многие просто уже всем надоели или себя дискредитировали на фиг. И, опять же, многие идеи себя дискредитировали или просто приелись, потеряли смысл. А у него есть своя харизма, своя привлекательность. Он – как сосед по лестничной клетке, вежливый такой итээровец, который, если что, и гвоздь забить поможет, и денег даст взаймы до зарплаты. У Ельцина тоже была поначалу похожая фишка, но постепенно от нее ничего не осталось. Теперь он – этакий гибрид забулдыги и барина. Многим ли приятно иметь соседа-забулдыгу, который то займет сто рублей и про это забудет, то, по пьяни, начнет учить тебя жизни?

Часть третья Политика

I

Я подхожу к окну. За пыльными стеклами светит солнце. Над соседним домом растворяется в небе «хвост» самолета.

ПСЛ переехал в этот офис в старом административном здании на «Тульской» пару дней назад. Сегодня я в первый раз вышел на работу.

Кроме моего кабинета, в офисе кабинеты Ждана, приходящей бухгалтерши Валентины Семеновны, еще один пустой и «приемная» секретарши Светы. Гена – охранник и водитель – сидит с газетой сканвордов на стуле в коридоре, рядом с приемной.

Я вытираю мокрой тряпкой свой стол – старый, ободранный, с двумя выдвижными ящиками и дырой вместо третьего, – выбрасываю тряпку в мусорку, прохожу по коридору в приемную.

Света курит, сидя на столе. Ноги в черных колготках и черных туфлях без каблуков закинуты на ободранный подоконник. Ей лет двадцать пять. Невысокая, светловолосая, с короткой стрижкой.

Света кивает на пачку сигарет и зажигалку. Я мотаю головой.

– Не куришь? – спрашивает она.

– Не-а. Жданович у себя?

– Поехал с Геной за телевизором. Сказал, что в офисе обязательно должен быть телевизор. Сейчас уже должны приехать… – Она затягивается, стряхивает пепел в стеклянную банку от кофе. – Как он тебя нашел?

– Я работал журналистом, пришел брать интервью… А тебя?

– Он наш дальний родственник. Позвонил родителям – сказать, что переехал в Москву… А я как раз без работы осталась. Фирма лопнула…

– Кем ты там работала?

– Тоже секретарем. Я вообще-то закончила филфак, но… Так получилось. Политика меня не сильно интересует, но все-таки работа. И зарплата больше, чем в той конторе…

– У меня тоже больше.

Света тушит сигарету о край банки.

Хлопает дверь. Входит Гена с коробкой, за ним – Ждан. Гена распаковывает телевизор, ставит на столик в углу.

– Смотри, какой-то кабель валяется в углу, – говорит Ждан. – Может, работает?

Гена кивает, сует штекер сзади в телевизор, вставляет вилку в сеть, нажимает на кнопку пульта, копается в меню, включает автонастройку каналов. Появляется картинка: диктор читает новости.

– …Указом президента Ельцина в отставку отправлен премьер-министр Виктор Чер…

Диктор исчезает с экрана, начинается настройка другого канала, на нем идет бразильский сериал.

– Вот так новость, – говорит Ждан. – Хотя неожиданностью я бы не назвал. Кто-то же должен отвечать за то, что происходит. А то складывается впечатление, что все хорошо и великолепно… Андрюша, пошли в мой кабинет – поговорим про ближайшие планы…

Кабинет Ждана чуть больше моего, с такой же старой «советской» мебелью, необжитый, безликий.

Ждан садится на стул у стены, напротив окна, я – рядом с ним. Он смотрит в окно.

– Погодка ничего сегодня, да? Наконец-то, может, весна начнется… В общем, первым делом надо организовать презентацию нас как политической партии. Понимаю, это сложно будет сделать – без опыта, связей, контактов… Да и вообще, ты в Москве человек новый… Но и я тоже, кстати… Так что будем дергаться, стараться, выкладываться – и будь что будет…

* * *

Презентация – в ДК пятидесятых годов, неподалеку от парка Царицыно. Я разослал пресс-релиз по всем газетам, номера факсов которых нашел, позвонил в отдел политики «Курьера». Завотделом Денисенко сказал, что, «возможно, кого-то пришлет». Влад пообещал поговорить со знакомыми журналюгами. «Но гарантировать ничего не могу – сам понимаешь, таких партий, не в обиду тебе будет сказано, ты всего лишь наемный работник – сейчас как собак нерезаных, никому это уже неинтересно, народ устал от политики». Еще я распечатал на принтере сотню афиш и сам расклеил их в районе офиса, у своего метро и у ДК.

Начало назначено в семь. Сейчас – половина седьмого. Подъезжаем на белой «Волге» с курскими номерами, код региона 46: Гена за рулем, Ждан, я и Света. На ступеньках у входа в ДК – никого. Мы заходим в полутемное фойе. Тетка-вахтерша поднимает глаза от газеты анекдотов.

Я говорю:

– У нас мероприятие сегодня. Презентация…

Она кивает и опять опускает глаза.

Дверь в зрительный зал открыта. Я нашариваю на стене выключатель, нажимаю на кнопку. В массивной люстре зажигается половина пыльных ламп.

Мы проходим к сцене. В первых рядах кресла разломаны, с остальных во многих местах содран дерматин, торчит фанера.

Я и Гена выносим из-за кулис стол и два стула. Света держит в руках графин и стаканы, говорит:

– Я схожу помою.

Ждан молча смотрит на пустой зрительный зал.

Без пяти минут семь. Я и Ждан сидим за столом на сцене, Гена и Света – с краю в первом ряду. Пришло десятка три человек – в основном пенсионеры. Мужик итээровского вида достает из дипломата портрет Лукашенко в позолоченной раме, прилаживает к нему складное древко. Он копается в дипломате, вытаскивает большой крест и красную рясу, натягивает поверх куртки и встает в проходе: в одной руке – портрет Луки, в другой – крест с фигурой Иисуса.

Я киваю головой в его сторону. Ждан еле заметно пожимает плечами. В зал входит пожилая пара, садится в крайние кресла одного из средних рядов.

– Уважаемые господа, – говорю я. – Просьба садиться поближе. Аншлага не ожидается, так что…

Пара остается на месте. Несколько человек пересаживаются поближе, среди них – мужик с лысиной, в заношенном свитере под горло, с блокнотом – единственный, кто похож на журналиста.

– Давай начинать, – шепчет Ждан.

Я встаю, беру пустой стакан, стучу им о горлышко графина.

– Добрый вечер! Цель нашего сегодняшнего мероприятия – презентация новой политической партии, Партии саморазвития личности. Представляю вам председателя партии Сергея Александровича Ждановича.

Ждан поднимается, я сажусь. Он начинает говорить, глядя в зал:

– Здравствуйте! Спасибо всем, кто сегодня пришел. Мы представляем сегодня новую политическую силу – Партию саморазвития личности. Она выросла из сети Центров саморазвития личности, которые не имели никакого отношения к политике и были направлены – в соответствии с названием – лишь на гармоничное развитие отдельной личности. Но постепенно я осознал, что развитие отдельной личности невозможно само по себе, без более глобальных изменений, изменений на уровне всей страны.

Он делает паузу, берет стакан с водой, отпивает. Люди молча пялятся на него. Фанат Лукашенко слегка раскачивается из стороны в сторону.
– Надо честно признаться себе. Мы живем в плохой стране. У нас – плохая страна и плохое государство. Те, кто говорят другое, – гнусные обманщики и манипуляторы. Проще сказать «у нас особый путь» или «мы – богоизбранный народ» или нести какую-то там чушь про патриотизм, чем реально что-то сделать. Мы живем в плохой стране. И не надо обманывать себя. Но не надо слушать и тех, кто говорит: мы ничего лучшего не заслужили. Заслужили. А если не заслужили еще, то заслужим. Сделаем все, что для этого нужно. Нужно действовать, а не болтать. Уже давно понятно, какими все были наивными, когда рухнул коммунизм. Думали, что все образуется само по себе и станет хорошо. Но стало еще хуже, потому что появилось много дерьма, много негатива, который никто не предвидел, бардак, коррупция и криминал…
Народ расходится. Ждан говорил минут двадцать. Когда он закончил, ему жиденько похлопали и задали с десяток нелепых вопросов на тему «Что делать?».

К сцене подходит лысый с блокнотом – действительно журналист второсортной газеты «Трибуна простого человека» – и два мужика в мятых плащах.

– Мы представляем «Новую патриотическую партию», – говорит один. – Были бы вы заинтересованы в коалиции?

– А что у вас за идеология? – Ждан глядит на мужиков.

– Идеология простая: любовь к родине и защита ее от инородцев. Мы считаем, что патриотизм…

– Любовь к родине, патриотизм… – перебивает Ждан. – Это выхолощенные, пустые формулы. Любовь к родине – она как любовь к женщине. Только дурак будет орать про это на каждом углу. И весь патриотизм в кавычках – это чаще всего лишь наглая, бессовестная спекуляция.
Мужики кладут на стол свои безликие визитки и уходят. Лысый начинает задавать вопросы.
* * *

С самого утра – тепло. На деревьях набухают почки. Я иду к офису от метро, расстегнув куртку. В кармане лежит экземпляр «Трибуны» со статьей лысого. В киосках газета не продается, и я ездил за ней в редакцию – на Каширку.

Константин Трубников «Партия саморазвития, или саморазвитие партии».

На прошлой неделе в столице состоялась презентация новой, если не сказать очередной, политической партии – Партии саморазвития личности. Бывший экстрасенс, уроженец города Курска и известный в своем городе политический и общественный деятель, сделал то, что сделали многие до него: отправился покорять Москву. На прошлой неделе ПСЛ подала документы для регистрации в качестве политической партии и рассчитывает на некую роль в политической жизни России уже в ближайшее время.

Понятно, что большинство людей крайне скептически настроены в отношении любых политических партий, и их разочарование вполне объяснимо. За последние десять лет мы прошли путь от однопартийной диктатуры КПСС до изобилия политических партий и группировок, разобраться в которых обычному человеку нет никакой возможности, тогда как жизнь простого человека от этого изобилия не становится лучше.
И все же те, кто смотрят в будущее с оптимизмом, не должны сбрасывать со счетов никого, особенно политическую силу, появившуюся не в столице, а в провинции и стремящуюся к переменам, необходимость которых назрела давным-давно.
Стучу в приоткрытую дверь кабинета Ждана. Вхожу, вытаскиваю из кармана газету – она слегка помялась.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Андрюша.

Ждан жмет мне руку. Я разворачиваю газету, кладу на стол, тыкаю пальцем в заметку.

– Вот, публикация…

– Ну, поздравляю.

Ждан пробегает глазами статью, смотрит на меня, улыбается.

– Главное, ни слова про нашу платформу… Хотелось бы, конечно, не таких публикаций, но с чего-то же надо начинать, правильно?

Я киваю. Ждан продолжает:

– Сегодня в два часа должны прийти какие-то люди, толком не понял, чего хотят… Говорили про какие-то «проекты». Хочу, чтобы ты поприсутствовал. Вообще, хочу, чтобы ты взял на себя общение с некоторыми категориями… Видишь, команда у нас маленькая…

Я выхожу из кабинета.

В приемной Света, стоя на подоконнике, открывает верхний шпингалет на раме.

Спрашиваю:

– Помочь?

– Спасибо, уже открылся.

Я подаю Свете руку. Она, взявшись за нее, спрыгивает на пол, дергает ручку окна. Рама, взвизгнув, открывается. На перекрашенный много раз подоконник со щелью посередине сыплются дохлые мухи, мусор. Света открывает вторую раму. Шум улицы становится громче. Я поворачиваюсь к телевизору. Идут новости. Я беру пульт, увеличиваю звук.

– …ей Кириенко утвержден в должности председателя Правительства Российской Федерации.

Ждан выглядывает из кабинета.
– Хотел бы я знать, сколько денег выдали фракциям за его прохождение.
* * *

Визитеры выглядят как типичные итээровцы – в костюмах советского производства, застиранных светлых рубашках, со старомодными широкими галстуками. Один – в очках в пластмассовой оправе, второй с бородой.

– … Разрабатываем ряд проектов в различных сферах, – бормочет очкастый. – В коммерции, политическом консультировании на основе математического моделирования политических процессов…

– У нас достаточно обширная научная база, – перебивает бородатый. – Мы в НИИ довольно долго занимались этим вопросом – я имею в виду математическое моделирование и различные прикладные сферы… Даже сейчас, при практически полном отсутствии финансирования, мы продолжили наши разработки…

– То есть вы предлагаете нам консультации? – спрашивает Ждан.

– Ну, что-то вроде того, – отвечает бородатый. – В принципе…

– Спасибо, нам это неинтересно.

– Жаль, но, я думаю, можно найти какие-то точки пересечения, разработать общие проекты, – бормочет очкастый. – Например, в той же области экстрасенсорной диагностики…

* * *

Аня встает с дивана, потягивается, делает несколько шагов по комнате.

Я говорю:

– Представь, какая удача снизошла на подростков-онанистов в доме напротив.

– Если кто-то из них сидит у окна. – Аня улыбается. – Но вряд ли. Погода хорошая… Кроме того, если кому-то так уж интересно, возможностей предостаточно…

– Ты часто ходишь дома без одежды?

– Да, сейчас, когда стало тепло…

– Эксгибиционизм?

– Не знаю, вряд ли. Мне, в принципе, все равно, смотрят на меня или нет… Пиво будешь?

Я киваю. Аня уходит на кухню, возвращается с двумя открытыми бутылками. Она садится рядом на диване, прислоняется к старому пыльному ковру. Мы чокаемся бутылками.

– С Днем Победы! – говорю я, делаю глоток.

Аня тоже отпивает, хмыкает, ставит бутылку на пол.

– Не веришь в мою искренность? – спрашиваю я.

– Нет, не верю.

– Ну и правильно. Никакой для меня это не праздник. Так, еще один выходной.

– А как же память павших в борьбе с немецким фашизмом?

– У меня дедушка воевал, всю войну прошел, был ранен два раза… Ну и что с того? Он никогда День Победы не праздновал, я не помню такого. Вообще не любил говорить про войну. Потом, когда я был постарше, бабушка мне рассказала, что он был два раза в плену. А вообще ветераны – «как стоп-кран навсегда». Сталинисты и хитрожопые пользуются своим статусом – чтобы получать квартиры, машины и тэ дэ и тэ пэ…

– А патриотизм?

– Это уже политика. Любишь ты родину или нет, и как ты там ее любишь, в какие места – это личное дело каждого человека, а когда начинаются разговоры про то, кто какой патриот, это уже политика. Что, не согласна со мной?

– Согласна. Мы с тобой два циника… – Аня берет с пола бутылку, делает глоток. – Не жалеешь, что ушел из газеты? Сколько уже, полтора месяца?

– Да, почти. И нет, не жалею. Зарплата больше, работы, в сущности, меньше, и работа… хотел сказать – интереснее, но не знаю…

– А твой новый босс – что про него думаешь? Обычный шарлатан?

– Не знаю. Может быть, может – нет. Хотя в политике лучше всего быть шарлатаном.

* * *

Ждан берет пульт, переключает канал, находит новости. На экране – шахтеры на Горбатом мосту у Белого дома.

– Как в девяносто первом бастовали, так и сейчас бастуют. Ничего не изменилось, получается, только хуже стало: людям по году не платят зарплату. Нет, вы можете себе такое представить – год жить без зарплаты? За что они живут? Почему они давно не начали бастовать? Или думали, что если политические требования, как тогда, то можно, а из-за денег вроде как стыдно? А вообще, девяносто первый год – это был принципиальный момент. Тогда были упущены огромные возможности. Надо было резче действовать, жестче. Запретить компартию сразу, рассекретить архивы, как в Восточной Европе, провести тут же новые выборы в парламент, а то получился абсурд – страна новая, а парламент еще советский… Поэтому и возник октябрь девяносто третьего… Хотя с Ельцина вины никто не снимает…

В дверь стучат.

– Войдите! – кричит Света.

Дверь открывается, входят два парня в шмотках «кислотных» цветов, с крашеными волосами.

– Нам нужен Сергей Александрович… Мы общались по телефону.

– Да, это я, – говорит Ждан. – Я помню. Пойдемте в кабинет, поговорим. Андрей, ты тоже присоединяйся…

– Мы предлагаем провести рейв-парти… ну, в смысле, вечеринку, – говорит чувак. – Схема стандартная, все так работают: ваша партия оплатит площадку, гонорары промоутерам – то есть нам, – гонорары диджеям, прочие организационные расходы, а потом вы получите пятьдесят процентов от кассы…

– Почему пятьдесят? – спрашивает Ждан.

– Стандартная схема…

– Понятно. А как вы узнали про нас и почему решили обратиться?

– Реально сказать? Проходили мимо, увидели табличку… Мы здесь живем неподалеку. Вообще, политикой мы не слишком интересуемся, но посотрудничать мы не против…

– Понятно. Наше встречное предложение будет такое: все, как вы говорите, только мы получаем сто процентов от кассы…

– Как это – сто?

– Вы ведь получаете фиксированный гонорар, не правда ли?

– Ну да…

– Плюс, все организационные расходы – на нас, правильно?

– Правильно.

– Какие тогда еще вопросы?
– Ладно, мы подумаем…
* * *

«Волга» едет по Садовому кольцу. Ждан сидит рядом с Геной, я – сзади. Мелькает витрина антикварного магазина.

– Вот скажи, Андрюша, как ты думаешь, почему люди любят антиквариат? – Ждан поворачивается ко мне. – Почему они любят окружать себя старым, затхлым барахлом, да еще и платят за это огромные деньги? Кто-то просто однажды решил, что он представляет какую-то ценность, и все на это клюнули…

– То же самое происходит с современным искусством, – говорю я. – Нарисует художник какую-нибудь абстракцию, и она продается за десятки или сотни тысяч долларов. Потому что какие-то критики и кураторы решили, что это жутко концептуально, а значит, стоит таких денег. А тем, у кого они есть, в принципе, наплевать…

– Ну и о чем все это говорит? Об относительности абсолютно любых ценностей. Получается, важно не то, что создается, а то, как это подается…

«Волга» останавливается у трехэтажного здания. Вокруг цветут яблони. Трава под ними засыпана белыми лепестками. Гена остается в машине, я и Ждан подходим к крыльцу. Ждан звонит. Дверь щелкает. Ждан берется за ручку, открывает ее. Мы входим.

В коридоре сидит мент в бронежилете, с автоматом.

– Здравствуйте, – говорит Ждан. – Мы – к господину Терентьеву.

Мент берет блокнот, смотрит на написанный от руки список.

– Жданович? Сергей Александрович?

Ждан кивает.

– А это – со мной, мой помощник.

– Нет, – говорит мент. – Положено одному.

– Как – одному?

– Я действую по инструкции. Что мне сказано – то я делаю…

– Ладно, Андрюша, подожди в машине.
Я выхожу на крыльцо. Порыв ветра сдувает с яблонь несколько лепестков. Дверь «Волги» приоткрыта. Гена курит, щурясь на солнце.
* * *

Рейв проходит в заброшенном ангаре в промзоне на севере Москвы. Под ногами валяются ржавые болты, гайки, куски проволоки. Взятые в аренду прожекторы освещают половину ангара: «сцену» и «танцпол». Над сценой, собранной за пару часов, висит баннер «Партия саморазвития личности»: красные буквы на зеленом фоне. Перед началом Ждан вышел на сцену, сказал несколько фраз в микрофон – про саморазвитие личности, про то, что молодежь не должна быть равнодушной и апатичной, что можно жить и без политики, но политика найдет тебя сама – в той или иной форме. Три-четыре сотни невнимательно слушавших рейверов жидко похлопали. Ждан сошел со сцены и уехал.

Я остался: со мной была Аня. Она принесла бутылку коньяка. На входе никого не обыскивали, и фейс-контроль был номинальным. Мы выпили коньяк прямо на танцполе, передавая бутылку друг другу и дрыгаясь под музыку в толпе парней и девчонок, пахнущих табаком, алкоголем, потом, травой и парфюмами.

Диджей с бритой головой и подведенными глазами, в шортах и майке с надписью «das tier in mir» возится с вертушками. Моргает цветомузыка. Парни и девчонки танцуют. Им насрать на ПСЛ и на политику вообще.

Аня привстает на цыпочки, шепчет мне в ухо:

– Давай выйдем на воздух.

Я киваю. Мы продираемся сквозь толпу.

В темной части ангара звякают бутылки, мелькают шприцы. На полу, подстелив какую-то рвань, трахается пара. Парни-охранники курят траву с Иваном, одним из промоутеров.

– Твой босс забрал кассу, – говорит мне Иван. – Сказал, если кто-то еще придет, это его не касается.

Я киваю.

– Мы пойдем погулять, может, еще вернемся.

– О\'кей.

За ангаром начинается бетонный забор. Мы идем вдоль него.

– У нас рядом с домом была точно такая промзона, – говорит Аня. – Я там в детстве все время пропадала. Играли в войну – и пацаны, и девчонки… Я вообще была уличным ребенком… – Она улыбается. – А ты?

– А я скорей наоборот… Нет, у меня тоже был шанс стать уличным. В третьем классе, осенью, папа надолго попал в больницу – с инфарктом, и мама почти каждый вечер его навещала… Меня, естественно, никто не контролировал, у Наташи свои дела были… И я вечерами стал гулять с пацанами из параллельного класса. Мы воровали в магазине батоны, катались на лифте в девятиэтажке – это был единственный дом с лифтом во всем районе… Я тогда не понимал, что они, может, действительно были полуголодные, потому что из неблагополучных семей, и батон этот из магазина для них что-то значил, а для меня – так, прикол…

– Мы тоже воровали в гастрономах. Только не батоны, а сладкие творожные сырки…

– …А мои приключения закончились, когда нас поставили на учет в милиции…

– Ничего себе…

– Ну да… Мы разбили стекла в гусеничном тракторе на углу поля. А мимо по дороге ехали менты на своем «козле», и они нас заметили… Вот и конец истории. Меня потом до Нового года гулять не отпускали…

Бетонный забор заканчивается, впереди видны однотипные девятиэтажки спального района. Небо над ними начинает светлеть.

* * *

За окном летает пух, прилипает к стеклу. Над домами и свежей зеленью – серое небо. Собирается дождь. За стеной Ждан разговаривает с ментом-подполковником. Я могу разобрать отдельные фразы мента:

– …Незаконная предпринимательская деятельность… шарлатанство… связь с криминалом… уголовное дело…

Я встаю, выхожу из кабинета. Гена сидит за столом с газетой сканвордов.

– Ты знаешь его? – спрашиваю я, кивая на дверь кабинета Ждана.

– Да, из Курска товарищ. В начале девяностых чуть из органов не вылетел – занимался рэкетом в Польше…

– Мент – рэкетом?

– Ну да. Их там целая банда была – наберут дежурств, потом – неделю отгулов, и поехали в Польшу. А однажды что-то не поделили с другими рэкетирами: передел сфер влияния, как сейчас говорят. Началась перестрелка. Кого-то убили, этого ранили. Полиция повязала, передала России… Не знаю, как он отмазался. Сейчас вот уже какой-то начальник… Ясно, зачем он приехал, но шеф пошлет его подальше…

Я возвращаюсь в кабинет, сажусь к компьютеру, обновляю страницу почты «hotmail». Новых писем нет.

Хлопает дверь кабинета Ждана, потом входная. Я поворачиваюсь к окну. Подполковник быстрым шагом идет прочь от офиса, на ходу прикуривая зажигалкой. Он не садится ни в одну из припаркованных машин, топает в сторону метро.

* * *

– Ну, за наше поколение, – говорит Влад.

Мы чокаемся бокалами пива, делаем по глотку.

– А вообще, мы – поколение, которое как бы между… – Влад задумчиво смотрит на свой бокал.

Мы сидим в том же самом кафе, что и три месяца назад. Контингент практически не изменился: все те же богемные и криминальные типы.

– Что значит – между?

– Например, между одной реальностью и другой… Нас, как написал один хороший писатель, готовили к жизни в одной реальности, а жить приходится совершенно в другой. Плюс, мы опоздали на несколько лет, чтобы попасть в правильную струю. Рок-музыканты – они все старше лет на десять, ну или почти. Олигархи – тоже…

– А Марушевич, например – он же нашего года?

– Это – исключение, которое подтверждает правило. Те, кто младше нас, они уже другие, потому-то формируются в новой реальности, и в ней же они будут жить. Я не знаю, кем они будут. Точно, не рок-музыкантами, это – вчерашний день. Олигархами – может быть, но какими-то другими. Потому что нынешние вылезли на советском госимуществе: сумели его удачно присвоить и им распорядиться… А мы уже никем не будем, мы так и останемся между…

– В каком-то ты мрачном настроении сегодня…

– Да нет, в нормальном… – Влад делает долгий глоток. – Я говорю про реальные вещи, очень реальные… – Он ставит на стол пустой бокал. – Но на них не надо заморачиваться. Кстати, есть предложение: давай съездим в одно место. Допивай свое пиво – и вперед…

В центре тесного клуба с низким потолком – что-то вроде подиума, как на показах моделей, только с несколькими шестами. На нем танцуют два десятка девушек, снявших с себя все выше пояса, кроме лифчиков. Одна, взявшись за шест, изображает стриптизершу, но снимать с себя оставшиеся шмотки, похоже, не собирается. Кроме них, в клуб набились сотни две девушек и парней. Одни дрыгаются на крохотном танцполе в углу, другие пьют пиво или водку из пластмассовых стаканов.

Мы протискиваемся к залитой пивом стойке. Влад сует бармену пятьсот рублей, забирает мокрые купюры сдачи и два неполных стакана светлого пива. Мы встаем на крохотном пятачке у стены.

– Вот тебе настоящая Москва, – говорит Влад. – Ну, или – правильнее – настоящая андеграундная Москва. Не в смысле богемности, конечно… Клуб работает так: сначала запускают девушек – бесплатно, и напитки по символическим ценам – пиво двадцать рублей, водка – десять. Ну и музыка, соответственно – чтобы размяться. Через час, когда девчата дошли до кондиции, запускают парней – вход полтинник. И понеслась… Секс в туалете, секс в подворотне, разве что не прямо на танцполе, хотя, говорили, и такое бывало…

– Мне это напоминает сессии Ждана в начале девяностых… Секс как способ раскрепоститься…

– Посмотри! – перебивает Влад.

На помосте девушка снимает лифчик, потряхивает грудями. Ей аплодируют.
– Долго здесь находиться – слишком большая нагрузка на мозг, – говорит Влад. – Сейчас кого-нибудь зацепим – и валим, да?
Девушкам – лет по семнадцать. Обе – в черных джинсах и белых блузках. Под влажными от пота блузками просвечивают черные лифчики.

– Предложение такое, – говорит Влад. – Берем сейчас в «ночнике» водки, ловим машину и едем ко мне – я не очень далеко живу, на Переяславской… Возражения есть?

– Возражений нет! – синхронно выкрикивают девушки.

Мы проходим темный двор, оказываемся на освещенной улице.

– Я, пожалуй, домой, – говорю я.

– Ты чё, серьезно? – Влад с удивлением смотрит на меня. – Ладно, как знаешь.

Я жму ему руку, киваю девушкам.

– У тебя на такси деньги есть? – спрашивает Влад. – Метро уже закрыто…
Я киваю.
* * *

По телевизору идет футбол. Болгария – Парагвай. Я полулежу на продавленном диване. Пружины упираются в задницу и спину. За окном темнеет.

Парагвайский вратарь Чилаверт идет бить штрафной. Я беру с пола бутылку пива, делаю глоток. Чилаверт разбегается, бьет. Мяч летит под самую перекладину. Болгарский вратарь дотягивается до мяча, отбивает на угловой.

На кухне, звякнув стеклом, захлопывается форточка. По жестяному карнизу барабанят капли дождя. Начинают выть сигнализации машин. Я встаю, подхожу к окну. Дует жуткий ветер. Гнутся деревья, отламываются ветки. Я закрываю на защелку форточки в комнате и на кухне, прижимаюсь лбом к стеклу. Непрерывно сверкают молнии. В другом конце двора падает дерево. Слышится звон разбитого стекла.

* * *

У соседнего с офисом дома мужики поднимают рекламный щит – он упал на багажник старого «Москвича». На тротуаре валяются сломанные позавчера ветки и деревья. Несколько оборванных проводов покачиваются на ветру.

Я пожимаю Гене руку.

– Ну что, видел ураган? – спрашивает он.

– А что, можно было не видеть?

– Не знаю – может, он не во всех районах был. Может, у тебя, на севере, не было…

– Как это – не было? Было еще как! Стекла разбивались, деревья летали…

– А у нас и «ракушки» летали…

– Ничего себе…

– По радио говорили – это все из-за жары. Масса воздуха с температурой градусов тридцать столкнулась с другой, похолоднее – градусов пятнадцать или двадцать. И вот, в результате…

Дверь кабинета Ждана приоткрыта. Он стоит у стола, кивает мне. Я захожу.

На стуле сидит девушка в черных джинсах и белой майке с дурацким детским рисунком: розовым зайцем. Я жму Ждану руку.

– Знакомься, это – Оля. А это – Андрей, мой помощник.

Я бормочу:

– Очень приятно.

Оля кивает.

Я никогда раньше не видел Ждана с девушками.

– Ну что, Андрюша, хочешь в отпуск сходить? – спрашивает Ждан.

– Мне вроде не полагается… Я ж еще только три месяца проработал…
– У нас же не государственная контора, где все формально – одиннадцать месяцев надо отработать или сколько… Я считаю, что все должны получить оплачиваемый отпуск. Не месяц, конечно – этого мы себе не можем позволить. Но две недели – вполне реально. Все уйдем одновременно, с начала июля, а потом одновременно вернемся – и снова за работу. Много чего нужно сделать. Я вообще с оптимизмом смотрю вперед. И даже ураган этот – жаль, конечно, тех, кто погиб или пострадал, – но все равно, знак того, что будут перемены…
* * *

Наташа живет с Олеськой в блоке общежития – две маленькие комнаты и совмещенный санузел, кухня – общая для всего этажа. Блок этот выделили Стасу как «освобожденному комсоргу» института, и Наташа осталась там жить после развода.

Олеся играет с другими детьми на крыльце. Она замечает меня, подбегает. Я даю ей шоколадку.

– Мама дома? – спрашиваю я.

– Да. Ну, я побежала.

Захожу в вестибюль. На электроплитке варится в кастрюльке картошка. Вахтерша помешивает ее ложкой.

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу по коридору до последней двери. Стучусь. В блоке напротив бубнит радио. Я стучусь еще раз. Открывает Наташа – в халате, с растрепанными волосами.

– Ой, Андрюша…

Она обнимает меня, чмокает в щеку.

– Ты проходи в ту комнату.

Через открытую дверь за ее спиной я вижу кровать и чувака под одеялом. Лицо его кажется знакомым. Андрушкевич. Кличка – Андрон. Учился в параллельном классе. После школы мы не общались.

Я прохожу в другую комнату, сажусь на стул. Это – комната Олеськи. На кровати валяются куклы, книжки-раскраски, шмотки. Окно выходит на помойку на краю оврага.

За дверью слышатся голоса.

– Не, а чего обязательно уходить? – говорит Андрон. – Мы ж с твоим братанóм в одной школе учились… Выпили бы по пять капель… Может, мне с ним поговорить интересно, я хочу спросить – а сколько он получает в Москве? А то мне тоже предлагали – рубщиком мяса… Не знаю вот – ехать, не ехать…

– Нет, все, уходи…

Хлопает входная дверь. В ванной шумит вода, кран начинает тарахтеть.

Я беру с кровати книжку-раскраску. Из нее сыплются бумажки – нарисованные фломастерами «доллары».

Входит Наташа, садится на угол кровати.

– Ну, рассказывай, как ты там – в столице…

– Зачем он тебе?

Наташа хмурится.

– Ты мне можешь объяснить: зачем тебе этот придурок?

– Мне в этом году будет тридцать лет, понимаешь? Я не хочу, чтобы кто-то влезал в мою жизнь… Я хочу решать все сама…

– Стас появляется?

– Нет.

– А алименты платит?

– Тоже нет. Он же вроде как официально нигде не работает, взять с него нечего. Иногда что-нибудь пришлет почтовым переводом… Если сделка выгорает – он коммерцией какой-то занимается… Но так все, по мелочи. А все из-за чего? Из-за водки. Если б не пил, был бы сейчас нормальным бизнесменом, у него тогда еще были задатки… Когда был комсоргом – они что-то там проворачивали с председателем профкома…

– Да, я помню – на втором курсе прямо в институте, в актовом зале продавали обувь… «Белвест», кажется… Вот был бардак…

За окном пищат ласточки. Шевелится тюлевая занавеска.

– Как вышло, так вышло… – говорит Наташа. – Нам сейчас от него, в принципе, ничего не надо. У меня зарплата, родители помогают по мере возможности…

– Сколько тебе платят в ларьке?

– Сто долларов по курсу. Если хороший месяц, то еще и премию подбрасывают…

– Ты не хочешь что-нибудь получше найти?

– А что? Кому я нужна – инженер без опыта работы, я давно уже все забыла…

– А тем же продавцом, но в нормальный магазин…

– Не знаю…

Я достаю из кармана три бумажки по сто долларов.

– На, держи. Купишь что-нибудь себе и Олеське.

– Спасибо.

* * *

Сидим с Игорем на лавке в сквере у кинотеатра «Родина». На соседних лавках несколько «челноков» торгуют привезенными из Москвы детективами, «женскими романами» и прочим барахлом. Пенсионеры распродают за копейки тома подписных изданий. Два волосатых мужика разложили «компакты» и кассеты. У соседних лавок тусуются местные околомузыкальные неформалы.

Я отпиваю из бутылки пива, Игорь тоже делает глоток. Он – под травой, а то и под «герычем». Я давно знаю, что он торчит.

– …Очень перспективные пацаны… – говорит Игорь. – Я на них возлагаю а-а-агромные надежды. Это будет самая известная белорусская группа в России – раз. Лучше, чем какой-нибудь «Ляпис»… Хочешь быть московским представителем? Тебе ничего не надо будет делать, тебе сами будут звонить: хотим, чтобы они у нас сыграли, а ты будешь координировать…

Мимо компании волосатых металлистов проходят два гопника. Они что-то говорят друг другу и, взглянув на металлистов, начинают ржать. Металлисты «прыгают» на гопников, сбивают с ног, пинают ногами.

– Круто, да? – говорит Игорь. – Неформалы замочили гопарей. Раньше было все наоборот… Это знак, разве нет? Все меняется. Так и мы… У нас планы – не только Россия. Мы будем самой известной белорусской группой в Европе… Не то, что какая-нибудь «Крама» или «Мроя». Это все херня, вчерашний день, понимаешь?

Отмудоханные гопники поднимаются с асфальта, вытирают рукавами кровь с разбитых губ и носов. Металлисты довольно улыбаются.

Я говорю:

– Ты бы завязывал с этим говном, а?

– Ну вот, и ты туда же… Мне все говорят – завязывай, завязывай, а некоторые вообще пугают… Говорят – сядешь. А я всем говорю и тебе тоже: я за наркотики никогда не сяду, можешь мне поверить, никогда – ты понял?

– Ладно, я пошел. – Я встаю, допиваю пиво, ставлю бутылку на асфальт у забитой до краев металлической мусорки.

* * *

Я сажусь на высокое сиденье над колесом. Троллейбус отъезжает от остановки.

– Привет! А я смотрю – ты или не ты?

Я не сразу узнаю Кощея. Мы до восьмого учились в одном классе, потом он ушел в хабзу.

– Ты, говорят, в Минске? – спрашивает Кощей.

Я киваю.

– Ну и как там?

– Нормально.

– Сколько получаешь? Ладно, можешь не говорить – все равно не скажешь. Я с пацаном базарил – он на «Кока-колу» устроился. Сказал, что бумагу там подписал – нельзя говорить, сколько получаешь. Сейчас вообще никто не говорит. И я тебе не скажу. А хули ты в школу ни разу не ходишь, на вечер встречи?

– Я ж здесь не живу.

– Ну а хули? Ты ж не в Америке, бля… Приехал бы… Я каждый раз хожу, на постоянке. Вообще, наших мало ходят. Бабы все замужем, дети там, хуё-мое, а пацаны… Не знаю, знаешь ты или нет, ты ж здесь не живешь… Рыхлого завалили, давно уже, Бэню тоже… Гура и Кислый на зоне, за рэкет – давно уже, года два… Да не, каких два? Уже, может, пять… Долбоёбы, что еще сказать? Мне тоже предлагали после армии, но я им конкретно сказал: мне это не надо. Работаю шофером, вожу директора рыбозавода – и все у меня чики-пуки…

* * *

– Ну и что, что однокомнатная? – говорит Коля. – Зато своя. Я пока жениться не собираюсь, а для себя и баб на одну ночь места хватит. Окраина – а что тут такого? На машине не так далеко, пробок у нас пока нет. Вот мне говорили, что в Лондоне охеренные пробки. Я, правда, сам пока не был, но надо будет съездить. Лондон, все-таки, центр музыкальной культуры…

Мы сидим на балконе «однушки» в новом, только что заселенном доме. Мебели в квартире практически нет – только стол и две табуретки на кухне. В комнате на полу лежит широкий тюфяк. Также на полу стоят музыкальный центр, телевизор и видик.

– Ну что, еще по чуть-чуть? – спрашивает Коля.

Не дожидаясь ответа, он берет бутылку портвейна, наливает в пластиковые стаканы. У него нет обычной посуды, только одноразовая – сказал, что не хочет заморачиваться с мытьем.

Мы чокаемся, выпиваем. Я подцепляю пластмассовой вилкой кусок вареной колбасы, начинаю жевать.

– Я вот про Лондон говорю – ну, это дело будущего. А уже этим летом еду в Европу. Автобусный тур. Три страны. Испания, Германия, Франция. Одна только херня – паспорт в посольстве, а когда визу сделают – хер его знает. Ты ж в курсе, что Лукашенко послов выгнал с дач. Сказал: нечего вам там делать – в правительственном городке, где он сам живет, премьер-министр, прочие… И я считаю, правильно сделал. В этом я его поддерживаю. Он, конечно, лох, но здесь я с ним согласен. И ты прикинь, что эти пидарасы сделали в посольствах: перестали визы выдавать. Просто закрылись – и все. Вот уроды, прикинь? У них свои разборки с Лукашенкой, а почему обычный человек должен быть крайним? Почему я должен из-за этого страдать?

В промежутке между домами видна кольцевая дорога. По ней движется поток машин.

II

Занюханный Дом культуры на окраине Мурманска заполнен почти до отказа. Ждан с микрофоном в руке стоит у края сцены. Он, не мигая, смотрит в толпу, говорит:

– …Вы ведете затхлые жизни в своих затхлых квартирах. И эти ваши жизни ничего не имеют общего с тем, чего вы хотите на самом деле. Но вы боитесь потерять то, что имеете. И это неправильно! Не надо бояться перемен, не надо бояться разрушить устоявшийся порядок вещей. Этот страх – клетка, в которую вы сами себя загоняете. Обман – это, в общем, не самое худшее в жизни. Самое худшее – самообман. Вы говорите себе, что все нормально, а на самом деле все плохо.

Ждан разворачивается, подходит к столу, берет стакан с водой. Бросает взгляд на меня. Я еле заметно киваю. Он делает глоток, опять подходит к краю сцены.

– Кризис – естественный результат того, к чему Россия шла все последние годы. Было бы удивительно, если бы он не случился. Но сейчас правительство пытается запугать людей кризисом, сказать – будьте с нами, поддерживайте нас, а мы вам поможем его преодолеть. Все это – наглая абракадабра. Власти могут пугать нас сколько угодно. Но мы должны смотреть вперед, а не только под ноги! Они хотят, чтобы мы сидели в своей норе, боясь высунуться и принимая их подачки… Но нам их подачки не нужны! Кризис – это еще и возможности!

Ждан останавливается. Обводит глазами зал. Люди – в основном средних лет и пожилые – внимательно слушают.

– Нам нужно осознать, что высшая ценность – это свобода. А нас с самого детства хотят загнать в рамки – сначала родители и учителя, потом – государство, менты, попы, начальники на работе. Но как только человек осознает, что только он сам, и больше никто, определяет для себя границы того, что правильно, а что нет, ему уже ничего не страшно. Ему не страшен кризис, не страшны любые проблемы.

Ждан снова делает паузу.

– А что вы конкретно предлагаете? – выкрикивает какой-то мужик.

– Я предлагаю принципы, по которым надо жить. Это – шире, больше, чем просто политика, чем идея партии. Но без политики, без партии я не донесу свои идеи до тех, кому они нужны. Я это понял и стал заниматься политикой…

– Значит, вы предлагаете все разрушить до основания, а потом? – говорит седая тетка в первом ряду. – Но ведь это уже было…

– А вы считаете, у нас есть что разрушать? Что можно было, все было разрушено семь, восемь, десять лет назад. И это неплохо. Плохо, что вместо этого ничего не построили. Мы живем сейчас в вакууме, в пустоте. Одна система рухнула, а взамен ничего не появилось. Вылезла только наружу вся грязь и гниль прошлой системы… То есть я не говорю, что нужно все разрушить. Что-то нужно оставить и постепенно реформировать, но есть вещи, которые нужно сделать прямо сейчас. Отменить прописку – это даст полную свободу передвижения. Отменить обязательную военную службу!.. Отменить…

Выступление закончилось. Ждан, Гена и я выходим из служебного входа ДК к машине. Небо над облезлыми пятиэтажками начинает синеть.

Рядом с нашей «Волгой» курят пятеро гопников. Заметив нас, они выбрасывают бычки.

Один, кивнув на «Волгу»:

– Ваша тачка?

Гена:

– Да, а что такое?

– Ничего. Какого хуя вы сюда приперлись, а? Хули вы тут забыли? Сидели бы дома…

Ждан смотрит на парня.

– Кто вас послал?

– Никто. Не твое дело… Тебя не касается…

– Сколько вам заплатили?

– Нисколько… Не твое…

Гопник кивает остальным. Они бросаются на нас. Один – с ходу меня в челюсть и ногой в живот. Падаю. Тут же получаю по ребрам. Хватаю одного за ногу. Он падает. Ударяется о машину. Пробую встать – в спину чья-то нога. Лечу носом в грязь. Встаю на колени. Ждан – у багажника «Волги». Напротив него – гопник с ножом. Гена дерется с троими.

Ждан:

– Давай попробуй, ударь меня.

Гопник замахивается ножом. Я вскакиваю. Бью его сзади по голове. Ждан хватает его запястье. Нож выпадает. Ждан заламывает ему руку. Прижимает мордой к багажнику.

Визжит сирена. Подъезжает ментовский «козел». Гопники – наутек. Кроме того, которого держит Ждан.

Из машины выходит мент-старлей.

– Что здесь происходит?

Ждан:
– Вот, напали на нас. Из хулиганских побуждений…
На столике – бутылка водки, остатки нарезанной колбасы и хлеба. Ждан берет бутылку. Разливает остаток ровно пополам в гостиничные граненые стаканы. Мы чокаемся, выпиваем.

Ждан:

– Да, сложный был день. Нужно расслабиться… К Гене это, правда, не относится – он вообще не пьет…

Ждан берет вторую бутылку. Открывает. Наливает в стаканы.

– Ты не жалеешь, что перешел ко мне работать?

– Не-а…

– Но тебя все устраивает?

– На сегодня – да. Я вообще стараюсь жить сегодняшним днем, не думаю про завтра… Не знаю, почему. Может, потому что я сначала жил в «совке», и не было никаких перспектив, все в жопе… Потом вдруг начало намечаться, робко так, по чуть-чуть… Может, нет, может, да… А потом вдруг пришел Лукашенко, и все накрылось медным тазом, покатилось назад…

– Я тебя понимаю, Андрюша, я тебя понимаю. И ты зря копаешься в себе, пытаешься объяснить себе, что, почему и как. Это же отлично – жить сегодняшним днем, не стараться все распланировать… У меня вот как все было? Сначала – жениться, а то, не дай бог, будет поздно, потом продвинуться по службе… Квартиру выбить себе… Но ведь все это ерунда… Можно было бы все сделать по-другому… Даже при той, советской системе… Тебе сколько лет? Двадцать семь?

– Будет. В октябре.
– Отличный возраст. И ты правильно живешь. Сегодняшним днем… Так и надо. Хотя бы до тридцати. А лучше – всю жизнь…
* * *

Сижу за компьютером, отвечаю на письма. Телефон. Внутренний. Ждан.

– Не хочешь развеяться, прогуляться? Мы собрались пойти выпить кофе…

– Да, хорошо, я с вами…

Встаю из-за стола. Беру с вешалки куртку. Просовываю руки в рукава.

В приемной на диване сидит Оля – в синих джинсах и короткой черной кожаной куртке. Встает, кивает мне. Я киваю в ответ.

Ждан выходит из кабинета. Он непривычно коротко пострижен, с легкой небритостью на щеках, в белой рубашке под пиджаком. Раньше он носил только темные.

Выходим на улицу. Теплый серый октябрьский день. Газон у входа в офис засыпан желтыми листьями.

Ждан:
– Заметил мой новый «имидж»? Это ее работа, – кивает на Олю. Она едва заметно улыбается. – Говорит, тебе надо выглядеть по-другому, не быть похожим на бывшую советскую номенклатуру. Я сопротивлялся, но она в конце концов меня убедила…
Официантка – в черном фартуке поверх джинсов и оранжевой майки. Ставит на столик три чашки кофе и блюдца с кусочками рафинада. Уходит. Оля берет один кусочек. Обмакивает в кофе. Смотрит, как он намокает, становясь коричневым.

Ждан берет свою чашку, отпивает.

– А ведь у России до сих пор нету национальной идеи. Уже семь лет Россия существует как самостоятельное государство. Уже семь лет, как нет «совка». Но национальной идеи как не было, так и нет. Есть лишь бессмысленная политическая риторика. Тем, кто наверху, важно зацепиться за власть. Это раз. И работать на свой карман. Это два. На массовом уровне единственная идея – капитализм, деньги, заработать побольше и побольше себе позволить.

Оля:

– А в Америке разве не то же самое?

Ее кусок сахара падает в чашку.

– Нет. Вернее, не только это. Их идея в том, что Америка – самая лучшая, самая сильная в мире страна, которая всем остальным несет демократию, капитализм и тэ дэ. И особенно это стало понятно после «холодной войны», которую СССР проиграл. И отсюда их этот патриотизм – порой откровенно дебильный. А потом уже, после этого, – деньги. С Восточной Европой все тоже понятно: уйти подальше от социализма. Забыть его, как кошмарный сон. Войти в Европейский Союз, в НАТО…

Спрашиваю:

– Но ведь и у нас могло быть так?
– Нет. Разница в том, что у них к власти пришли новые люди. Новая элита – диссиденты, вернувшиеся эмигранты и тому подобные. А у нас – все те же самые, только перекрасились в другие цвета. Они – не новая элита, а продукт разложения советской системы. А диссиденты и прочие – те обрадовались, что сейчас стало можно говорить всё подряд, что за это уже не посадят в тюрьму или в психушку. Вот они и говорят. И больше ничего.
* * *

Все четыре конфорки включены: отопление еще не включили, а на улице резко похолодало. На одной конфорке греется чайник.

Аня:

– Сахар кончился. С вареньем попьем, хорошо?

Я киваю, смотрю в окно. Парк с пожелтевшими деревьями. По Коровинскому шоссе проезжает автобус. Поворачивает на Ангарскую.

Аня насыпает заварку в две чашки. Достает из холодильника начатую банку сливового варенья.

– Я хотел тебе сказать…

– Не надо, я все и так понимаю… Не надо… Я какое-то время назад поняла. Может, несколько недель…

Аня берется тряпкой за ручку чайника. Снимает с плиты. Наливает в чашки кипяток.

* * *

Стук в дверь. Мужик в потертой кожаной куртке.

– Здравствуйте, а где здесь записываются в партию?

– Следующая дверь…

– А взнос что, всего десять рублей?

– Взнос – дело добровольное. Десять рублей – это минимум.

Мужик кивает. Дверь закрывается.

Встаю из-за стола. Иду по коридору. Захожу в приемную. Жданович – перед телевизором. Смотрит на экран. Света стучит пальцами по клавиатуре.

На экране мужики в форме РНЕ продают у метро газеты.

Диктор:

– …Месячник протеста, который продлится до девятого ноября, позволил маргинальным политическим силам выйти из подполья.

Ждан, кивая на экран:

– Мы тоже, можно сказать, маргинальная политическая сила. Даже, может, еще более маргинальная, чем они. Но мы растем… Света, посмотри последние данные по численности…

Света двигает мышкой по коврику. Щелкает. Открывает файл.

– По всей России – восемнадцать тысяч девятьсот тридцать четыре…

– Спасибо… Я не говорю, что мы должны себя противопоставить абсолютно всем. – Ждан смотрит на меня, улыбается. – Хотя до сих пор мы только этим, собственно, и занимались. Да, мы – не левые, не правые и не центристы. Мы просто другие. Но в политике, увы, как в дипломатии. Нужны сторонники. Поэтому мы будем сотрудничать со всеми, кто себя не дискредитировал в наших глазах. У нас немного общего с «левыми», но на сегодня они – против власти, они – оппозиция. И мы тоже в оппозиции. Значит, мы с ними, получается, на одной стороне…

На экране – престарелый Ельцин. Он что-то шамкает. Ждан берет пульт. Убирает звук, снова смотрит на меня.
– Проблема «левых» в том, что у них все примитивно. Они банально пользуются ситуацией, кризисом, социальными проблемами, чтобы набрать политические очки. Это примитивно. Мы больше, интереснее, сложнее. И поэтому к нам придут люди. К нам придут недовольные и нынешней властью, и оппозицией. Придут те, кто не согласен…
* * *

Накрапывает мелкий дождь. В толпе машут флагами. Красными советскими: коммунисты. Красно-белыми: РНЕ. Красно-бело-черными: НБП.

Плотный мужик в черной куртке и кепке слезает с грузовика-«трибуны». Парни-охранники в камуфляже помогают Ждану подняться на грузовик.

Ждан:

– Добрый день! Как вы уже, наверно, слышали, меня зовут Сергей Жданович, и я – лидер Партии саморазвития личности.

Делает паузу. В толпе – несколько хлопков.

– Возможно, некоторые из вас слышали мою историю. Я начинал как экстрасенс. Но я не давал никому ложных надежд и неискренних обещаний. Я не занимался врачеванием в кавычках, как когда-то Чумак или Кашпировский. Вы помните передачи Кашпировского? Где он стоит на сцене и кричит: а кому еще стало лучше после моих сеансов? Встаньте, расскажите… Чистая самореклама. Точно так же ведут себя люди, которые дорвались до власти, сидят на ней и ни за что не готовы с ней расстаться. Это явления одного порядка.

В толпе аплодируют. Ждан делает паузу. Снова начинает говорить.

– Я тоже владею техниками экстрасенсорной диагностики и лечения. Но я это не педалирую, потому что знаю: каким бы экстрасенсом ни был человек, он не может вылечить от всех болезней. Это обман, надувательство. Вылечить и – а это главное – помочь жить хорошо может только одно: правильные установки, правильное отношение к жизни…

* * *

За окном темно. В стекле отражается тусклая лампочка. Смотрю на часы в углу монитора. 21:48. Задерживаться допоздна в последние недели стало нормой. Выключаю компьютер, беру с вешалки куртку, иду по коридору.

В приемной, за столом Светы сидит Оля. Смотрит телевизор, MTV-Россия. На экране дрыгаются несколько черных рэпперов.

Говорю ей:

– Привет.

– Привет. Можешь нас подождать – Сергей сейчас тоже выходит. Подвезем.

Я киваю, подхожу к столу, присаживаюсь на край.

На экране – следующий клип. Eagle Eye Cherry, песня «Save Tonight».

Ждан выходит из кабинета, запирает дверь. Говорит Оле:

– Наши планы, к сожалению, придется отменить… Возникла срочная встреча… Подвезти тебя тоже не успеваем…

Оля:

– Ничего. Меня Андрюша проводит, да?

Я киваю.

Выходим на улицу. Оля и Ждан целуются. Ждан жмет мне руку, идет к «Волге». Гена заводит мотор.

Я и Оля идем к метро.

Она спрашивает:

– Ты давно в Москве?

– С конца февраля.

– А я уже больше двух лет. Поступила сначала в ГИТИС, проучилась полгода, бросила… На следующий год поступила в «плешку».

– А сама откуда?

– Из Новокузнецка.

– Не был там ни разу.
– И ничего не потерял. Уродливый город, одни только заводы, дым из труб и смог…
Вход в метро. В коляске спит обоссавшийся безногий инвалид. Рядом валяется бутылка от дешевого портвейна. – Отец всю жизнь проработал на меткомбинате, – говорит Оля. – А когда зарплату несколько месяцев не платили, он бросился в коксовую печь. Там температура больше тысячи градусов… Конечно, не только из-за зарплаты… Он пил… То есть пил он всегда, сколько я себя помню, но в последние года три-четыре до этого – много больше…

* * *

Двери вагона метро раздвигаются. Мы выходим. В тупике, под мозаикой стоя трахаются парень в косухе и девушка в длинном черном пальто и высоких сапогах. В центре зала три пацана в светлых джинсах и высоких ботинках молотят ногами «чурбана». Два мента, сидя на лавке, равнодушно наблюдают.

Оля хватает меня за руку – я чуть не наступил в красноватую лужу блевотины.

Заходим на эскалатор. На соседнем, едущем вниз, стоят четыре гопника – все с бутылками пива и зажженными сигаретами. Один показывает мне «фак».

За киосками собрались в кружок инвалиды и попрошайки. Пьют водку, передавая друг другу бутылку. Рядом несколько их «коллег», в том числе один без ноги, на костылях, играют в футбол. Вместо мяча – бумажный сверток. Вместо ворот – бутылки из-под шампанского. На костре жарится собака.

Оля:

– Ты веришь, что вот это все можно изменить?
– Не знаю…
Подходим к кирпичной пятиэтажке старой постройки.

Оля:

– Зайдешь чаю попить?

– Поздно уже… А завтра опять куча работы…

– Ладно, пока. Спасибо, что проводил. Спокойной ночи…
Она целует меня в щеку, заходит в подъезд.
* * *

Наливаю воды в электрочайник, выхожу из туалета. Иду по коридору. Захожу в свой кабинет. Всовываю вилку в розетку.

Телефон. Снимаю трубку.

Света:

– Андрей, сейчас к тебе человек зайдет. Говорит, вы с ним договаривались…

– Да, пусть проходит.

Смотрю в окно. Серый мрачный ноябрьский день.

В коридоре – шаги. Стук в дверь.

Говорю:

– Войдите!

Заходит дядька. Узнаю его сразу: фанат Лукашенко с апрельской презентации. Он – в той же турецкой кожаной куртке, с тем же ободранным дипломатом.

Говорит:

– Здравствуйте.

Я киваю.

Щелкает чайник.

– Чай будете?

– Да, было бы неплохо, знаете ли. На улице премерзейшая погода – сыро, холодно…

Открываю коробку, бросаю по пакетику заварки в две чашки с красно-зеленым логотипом ПСЛ – мы недавно их заказали.

– Вы присаживайтесь.

Мужик садится, кладет дипломат на колени, барабанит по нему пальцами.

Я пододвигаю к нему чашку.

– Вы говорили о каком-то предложении. Я вас слушаю…

Мужик перестает барабанить. Поднимает глаза на меня.

– Значится, так… Простите, как вас зовут?

– Андрей. Андрей Волков. Помощник Сергея Алексеевича…

– А по отчеству вас как?

– Зачем отчество – просто Андрей.

– Хорошо, Андрей, мне тоже пора представиться. Елисеев Илья Николаевич, председатель Партии русских патриотов-интернационалистов, сокращенно пэ эр пэ и. До недавнего времени моя должность называлась «генеральный секретарь», но потом мы с коллегами посовещались и решили, что не нужно нам ассоциаций ни с КПСС, ни с ООН – просто и со вкусом, значится…

Он берет чашку, подносит к губам. Отпивает, кашляет, поперхнувшись. Ставит чашку назад.

– Еще горячо, знаете ли… Ну так вот, на чем я остановился?

– Вы говорили про свою партию…

– Ну так вот. Я хотел бы предложить вашей партии заключить коалиционный договор. Как мы себя назовем – не важно. Например, коалиция саморазвития личности и русского патриотизма и интернационализма – меня это полностью бы устроило, никаких вопросов… Значится, я предлагаю вступить в коалицию, а потом выйти непосредственно на международную арену и заключить союз с президентом Белоруссии Александром Григорьевичем Лукашенко, объявить его генералиссимусом и призвать начать военные действия против России, чтобы свергнуть предательский жидовский режим Эльцина и тому подобных…

* * *

– Слышал – очередное политическое убийство? – спрашивает Ждан.

Я сижу на стуле в его кабинете. Он, откинувшись к спинке компьютерного кресла, читает с экрана монитора:

– «Поздним вечером в подъезде своего дома в Петербурге убита Галина Старовойтова, депутат Государственной думы и лидер недавно созданного избирательного объединения «Северная столица». На декабрь были назначены выборы в городское законодательное собрание Санкт-Петербурга. Сопровождавший Старовойтову помощник Руслан Линьков получил тяжелые ранения»… Да уж… Такая вот у нас политическая борьба. Ладно, давай про наши дела. Что с кинотеатром?

– Дата свободна, пытаюсь их прогнуть насчет аренды. Говорю, что кризис, надо ставку снижать как минимум раза в два. Они упираются, говорят – мы и так уже снизили.

– Ладно, повоюй еще, но, в крайнем случае, соглашайся. Что насчет Марушевича?

– Пытался выйти на родителей или еще кого-нибудь – назвался старым приятелем. Все мимо. Родителей он давно сюда перевез – дом им купил в Подмосковье. В Могилеве не бывает, контактов никаких. Разве что официально, через личного помощника…

– Ладно, давай так… Здесь дело не в том, что это твой земляк… Мне он просто кажется симпатичным парнем. Главное – молодой, не погрязший в этом совковом говне… А все его эти «амурные похождения», светская хроника и тэ дэ – что здесь зазорного? Дело молодое…

За спиной Ждана, в окне, с серого низкого неба сыплется снежная крупа.

* * *

Зал кинотеатра набит до отказа. На сиденьях, обитых порезанным дерматином, сидят в основном старики и пролетарии средних лет – задроченные жизнью, с изможденными лицами, тусклыми глазами. Ждан и я выглядываем из-за кулис.

– Неплохо, да? – Я киваю в сторону зала.

– Я стараюсь не обольщаться. Люди хватаются за любую соломинку, за любое движение, партию. Из тех, конечно, кто еще себя не скомпрометировал, кто дает им надежду. Они думали, что их жизнь начала наконец улучшаться, а тут бабах – кризис…

Ждан, в микрофон:

– …Нужно быть честными перед собой и засунуть понты куда подальше. На сегодня мы – слабая, развивающаяся страна. Государство, правительство – кто бы то ни было – не может обеспечить достойного уровня жизни. И не обеспечит никогда, если будет продолжать действовать, как сейчас…

В задних рядах слышны крики. Ждан останавливается. Люди поворачивают головы. Драка. Несколько человек, включая трех парней в коротких куртках-«бомберах». К ним бегут охранники. Сбивают парней с ног, выволакивают из зала.

Ждан продолжает:
– Социальные проблемы – задача номер один. Но их надо решать разумно и жестко. Нужно перестать тянуть кота за хвост и поддерживать убыточные предприятия и тому подобное. Даже если они градообразующие. Людям будет тяжело? Согласен. Но гораздо тяжелее будет через десять лет, если не сделать этого сейчас. Отменим институт прописки – и все, поезжайте в другой регион, ищите работу, начинайте новую жизнь. Квартиры? А не надо за них держаться. Чем более мобильным станет население, тем больше будут снимать квартиры, не будут привязаны к своей каменной конуре…
Вода в двухлитровой банке начинает булькать. Я выдергиваю кипятильник из розетки. Обхватываю банку тряпкой. Наливаю кипяток в чашки с заваркой.

Мы сидим у стола в помещении за экраном: я, Ждан и Оля.

Заходит Гена.

Ждан:

– Что ты узнал про этих засранцев?

– Молчат, не колются. Ясно, что не сами додумались…

– Ладно, отпускай их.

Гена выходит.

Ждан:

– Хотелось бы побольше молодых… Что скажешь, Андрюша? Чем можно привлечь молодежь? Даже не столько чем привлечь, а как на них выйти?

– Можно сделать рок-концерт…

– Делали уже рейв. А где результат? Результата нет. Ну да, молодым прикольно, что с ними потусуется дядька постарше, политик, и что с того? Надо выходить, во-первых, на университеты. В каком бы положении они не находились, это все-таки элита молодежи. Во-вторых, на самые многочисленные молодежные группировки. Кто у нас сейчас есть? Я имею в виду, организованные, не просто там клубы по интересам – потусоваться, музыку послушать…

– Есть футбольные фанаты. Но их уже активно задействуют. «Динамо» – с ЛДПР…

– То есть фанаты каждой команды – с какой-то партией?

– Вряд ли. Слышал только про «Динамо»…

– Вот и узнай про остальных. Также – про скинхедов. Насколько они действительно многочисленны? Тем страшилкам в газетах я не верю – называют нереально огромные цифры… И, главное, надо сразу четко сказать: они нам нужны не как «пушечное мясо», мы не занимаемся уличной политикой, нам не нужна массовка, численность. Все, что нужно, это чтобы они нас послушали…

– А почему мы, кстати, не занимаемся уличной политикой? Выступили тогда на митинге левых – и все…
– Несколько причин… Но это для внутреннего потребления, между нами. Во-первых, поляна уже затоптана. Все выходят на улицу, а больше всего это любят «левые» силы – от которых мы должны, в общем, дистанцироваться. Во-вторых, нужны большие ресурсы – чтобы все это проводить в национальном масштабе. Даже если только в Москве – бесплатно выйдут десятки, в лучшем случае – сотни. А нам нужны тысячи. В-третьих, я во все это просто не верю. Я надеюсь, что мы и так можем объяснить людям, кто мы, чего хотим и так далее…
* * *

Ждан – в прямом эфире на радио:

– …Прописка была нужна как инструмент тотального контроля над каждым человеком. Привязанность к месту – это последствия феодального строя…

Журналистка:

– Извините, я вас перебью… Но ведь существует опасность, что крупные города окажутся переполнены, а какие-то отдаленные деревни вообще перестанут существовать?

– А сейчас они не переполнены? А за взятки не прописывается двадцать человек в одной квартире? Не хватит школ, детских садов? Во-первых, это дело города – позаботиться о людях, постараться спланировать, каким будет прирост населения. Ведь, чем больше населения, тем больше и доходы города. Во-вторых, нужно развивать и другие города, чтобы не было ситуации, когда уровень жизни, например, в Москве несравнимо лучше, чем в других местах…

– Вы вот говорите об атавизмах советских времен. Но взять, допустим, ту же приватизацию. Она ведь, согласитесь, не принесла ожидаемых результатов. Может, поэтому люди и относятся так настороженно ко всяким нововведениям…

– Приватизации толком не было. Она еще должна быть проведена. Полная и окончательная. Не та, к которой мы привыкли. Без всяких ваучеров. Хватит, обожглись однажды. Людям надо понимать, что вместо ваучера, который тут же у тебя купят за три копейки, лучше получить нормальную работающую экономику. Получили ваучеры – и ладно. Кто-то вложил, кто-то не вложил – всё, забыли про это. Пусть приходит собственник со стороны, пусть из-за границы. Главное – чтобы он был эффективным. Чтобы создавал рабочие места, развивал экономику. У государства не должно остаться ничего, кроме оборонной промышленности, образования и медицины. Все железные дороги, все электричество – это должно быть частным…

– Извините, время нашего эфира подходит к концу… Я еще хотела бы спросить ваше мнение о демократах – о тех, кто пришли к власти в начале девяностых. Как вы оцениваете результаты их деятельности?

– Демократы – гремучая смесь людей искренних, недовольных тем, что было при СССР, желающих что-то реальное сделать, и жуликов, негодяев, стремившихся к власти. Первые были по-детски наивны, думали, что либерализация сразу решит все проблемы и мы будем жить хорошо. Смешно и наивно. Люди не понимали, что надо брать политическую власть, устанавливать контроль над всеми сферами – и только потом чего-то можно будет добиться…

– Спасибо. У нас в гостях был председатель Партии саморазвития личности Сергей Жданович.

* * *

Автобус Владивосток – Артем. Морозный солнечный день. За окном – заснеженные поля.

– Тебя не беспокоили вчера в гостинице? – спрашивает Ждан. – «Служба интимных услуг»…

– У меня телефон в номере не работает…

– А-а-а… А мне часов в двенадцать ночи позвонили. Тетка с голосом, как у приемщицы в химчистке. «Имеются очень красивые девочки. И очень недорого, мы ж понимаем – кризис… Счас у людей с деньгами не очень. «Минэт» всего пятьсот рублей»…

Между облезлыми пятиэтажками вырыта яма. Торчат трубы. У труб не спеша возятся несколько мужиков в телогрейках. В окнах домов – старики и старухи в зимних пальто и шапках.

– Кто здесь главный у вас? – спрашивает Ждан. – Кто может сказать, когда закончится ремонт и тепло будет восстановлено?
– К ним подойди. – Мужик машет рукой в сторону. Там у забора курит дядька. – Это бригадир. Только он тебе ничего не скажет. – Улыбается, сверкнув золотым зубом. – А я могу сказать, потому что мое дело маленькое. Все эти замены труб – так, для отвода глаз. Отопления нет, потому что Сафонов украл весь уголь, заготовленный на зиму. Яхту себе купил, говорят, «мерседес» бронированный…
– А кто такой Сафонов? – спрашивает Ждан.

– Как – кто? Вы что, не знаете? Это наш мэр…

* * *

Актовый зал училища. Отопления нет. Народ – в куртках и шубах. Изо ртов идет пар. В задних рядах – девчонки и пацаны из училища. Болтают, хихикают. Им положить на нас, московских хренов: зачем это они приперлись во Владик? Внимательно слушают, как и везде, пенсионеры и народ средних лет.

Мужик тянет руку. Черное пальто, каракулевый воротник. Я киваю. Он поднимается.

– Вот, уважаемый господин Жданович, скажите нам, пожалуйста, есть ли у вас внятная идеология? Потому что вы складно все говорите, но, если так посмотреть…

– Любая идеология себя скомпрометировала. Это – пустые слова, за которыми нет ничего, кроме стремления политиков перетянуть избирателя на свою сторону. Нам это не нужно. Нам нужно саморазвитие личности и, соответственно, всё, что этому помогает. Максимальная свобода в рамках допустимого, свобода предпринимательства, свобода бизнеса и так далее. Пусть человек работает, создает рабочие места и дает заработать другим. А государство пусть забирает у него налоги и пускает их на поддержку тех, кто сам заработать не может…

Еще мужик. Полушубок и шапка-ушанка. Выкрикивает с места:

– Вот вы все про свободу да про свободу. А когда по полгода зарплату не выплачивают, тут уже не до свободы…

Ждан:

– А зачем ждать по полгода?

– Как – зачем… А что делать?

– Действовать. Раз задержали зарплату – идти к начальству, требовать, устраивать пикеты, забастовки… Да что угодно! Любое действие лучше бездействия, и оно скорей что-то даст. Мы в советское время привыкли сидеть на жопе, выполнять на работе какой-то минимум, получать за это подачку от государства… Не платят зарплату – надо увольняться, искать что-то другое…

– А что тут найдешь, когда кругом безработица?

– А вы искали, пытались? Варианты есть всегда…

Мужик снимает шапку. Проводит рукой по прилипшим ко лбу волосам.

– Еще есть вопросы? – спрашиваю я. – Если нет, то желающие вступить в Партию саморазвития личности могут сделать это прямо сейчас. Нужен паспорт и вступительный взнос – он же годовой. Минимум – десять рублей, максимум – не ограничен.

Большая часть людей тянется к выходу. К столу подходят человек двадцать. Выстраиваются в очередь. Я записываю паспортные данные, забираю деньги, вписываю в бланк партбилета имя и фамилию. Они расписываются в ведомости. Среди пенсионеров и унылых пролетариев – две юные девушки.

Снаружи гостиница – обычная пятиэтажка-хрущоба. Сумрачный холл. Ждан и я – за столиком. Бар с разноцветными бутылками и светящейся рекламой импортного пива. А рядом – протертые советские диваны, стены с осыпавшейся штукатуркой, драная ковровая дорожка на полу.

У стойки бара – две проститутки. Потягивают через соломинки разноцветные коктейли. Когда мы вошли и сели, обе повернулись, оглядели нас.

На другой стороне стойки – стриженные налысо парни бандитского вида. Пьют водку.

Официантка приносит нам бутылку водки, два винегрета и нарезанный хлеб.

– Спасибо, – говорит Ждан. – А у вас отопление вообще не отключают?

– Нет, не помню, чтоб такое было.

– А вы здесь давно работаете?

– Полгода.

Официантка уходит.

Ждан разливает водку.

– Ну, за успех поездки!

Чокаемся, выпиваем.

Ждан:

– Знаешь, по-моему, все неплохо сегодня прошло. Вообще, для меня главная публика – не те, кто потом подходят, что-то говорят, поносят или восхищаются. Нет, обычный, средний человек – он скромный. Он, как правило, не подойдет. Он послушает и поедет домой. Но потом, может быть, сделает правильный выбор.

Смотрю по сторонам. Кроме нас, бандитов и проституток, в холле никого.

– Нам на сегодня не важны цифры. Не важно, сколько людей после встречи вступило в партию…

Бандиты смотрят на нас. Один что-то говорит другому. Другой подмигивает проституткам.

Ждан:

– А пойдем, наверно, ко мне в номер. Неуютно здесь как-то…

Стою у окна. На сопке светятся огни телевышки, окна в домах у ее подножья.

– Знаете, а я вот почти год прожил в Москве, а так ни хера и не понял…

– Чего ты не понял?

– Что такое Москва, что такое московская жизнь…

– А минскую жизнь ты понимал?

– Понимал. Сначала было выживание… В условиях дикого капитализма и неспособности властей. Потом – приспосабливание к диктатуре, возврат в «совок». А в Москве…

Ждан берет бутылку водки, наливает в стаканы.
– А я тебе скажу, Андрюша, что в Москве. Нет какой-то там «московской», «столичной» жизни. Все это – туфта, мифология. Мы с тобой приезжаем в Москву, и мы в ней живем такой жизнью, какою хотим. Потому что Москва – город, который нам это позволяет. В нем можно жить как хочешь. Но это понимают немногие. И те, кто понимают – мы им не нужны. Мы им, Андрюша, на хер не нужны. У них свое кино, они в нем вполне себе крутые. А вот остальным, большинству, – им мы имеем что сказать…
* * *

«Прессуха». Собралось человек тридцать журналистов: из газет «второго эшелона» плюс первая кнопка радио. Ни одной телекамеры. Ждан выглядит уставшим: только утром вернулся из «секретной» заграничной поездки. Я не знаю о ней никаких подробностей.

Вступительное слово. Получение регистрации в качестве общественно-политического объединения. Планы участвовать в думских выборах через год. Ждан говорит хорошо, энергично.

Начинаются вопросы.

Мелкий, сморщенный, лысый мужик в первом ряду:

– Михаил Туманов, газета «Вестник Бутырского района»… Уважаемый товарищ Жданович, скажите, пожалуйста, возможна ли на сегодня в России пролетарская революция?

– Нет, невозможна.

– Почему?..

– Потому что мы живем в совершенно других социально-экономических условиях. И если мы будем мыслить категориями начала века, то так и будем топтаться на месте, а не двигаться дальше.

Мужик открывает рот. Показывает гнилые зубы. Я говорю:

– Спасибо. Следующий вопрос.

– Елизавета Погребинская, первая программа радио. Сергей Александрович, а не кажется ли вам, что у вас, как и у большинства, с позволения сказать, вы поймите, я никого не хочу обидеть… маргинальных партий, слишком много слов и слишком мало дела…

– В политике все просто. Партия власти действует, все остальные говорят. Когда кто-то из них приходит к власти, наступает их время действовать…

Дверь конференц-зала открывается. Иван из «Коммерсанта» и Наташа из «Независимой». Вчера я долго по телефону уламывал их прийти. Они, как и положено по статусу изданий, «ничего не обещали».

Второсортные журналисты штурмуют стол с бутербродами. Наташа включает диктофон, бойко задает Ждану вопросы. Иван сидит в первом ряду, перелистывает блокнот.

– А вам не кажется, что все это – да, безусловно, правильно, но несколько, что ли, неново, неоригинально и неконкретно? – спрашивает Наташа.

– Неново, неоригинально? Согласен. А много ли вообще чего-то нового? Человек что, сильно изменился за последние несколько тысяч лет? Существует много такого, что человеку прекрасно известно, но он тем не менее продолжает жить, как и жил. Он или не понимает, или ему недосуг начать жить по каким-то другим понятиям – пусть, как вы говорите, неоригинальным и неновым, но правильным. И это касается не только России. Возьмем, допустим, Америку. Сколько там людей ходят к психоаналитикам? Все, у кого есть деньги. Страна на этом помешалась. А в чем причина? В том, что люди не могут, не хотят или боятся понять себя, понять свои настоящие желания и стремления и надеются, что кто-то им всё разъяснит…

– Я еще спросила о неконкретности…

– А в чем, вы считаете, неконкретность?

– То, что вы говорите, это всё же слова. Да, правильные, да, красивые, но – слова… Что конкретного вы предлагаете людям – того, что можете предложить только вы?

– Я не могу отвечать за других и не знаю, кто что предлагает. А за себя могу сказать, что предлагаю Путь. Именно Путь, с большой буквы. Путь к тому, чтобы жить лучше, быть счастливее. Независимо от всяких внешних обстоятельств. Тот, кто сможет пройти его до конца, тот поймет.
Смотрю на фуршетный стол. Погребинская достает из сумки небольшую кастрюльку. Складывает в нее все, что оставалось на тарелках. Поворачивается. Мы встречаемся глазами.
* * *

Падает мокрый снег. Под ногами – грязная каша. Я подхожу к киоску. Старуха киоскерша вяжет на спицах.

– «Независимую» и «Коммерсант».

Кладу на разложенные газеты монетки. Киоскерша откладывает вязание, вытаскивает газеты.

Отхожу от киоска, разворачиваю «Независимую», начинаю листать. Страницы покрываются мокрыми пятнами. Статья Наташи названа банально – «Экстрасенсорная политика»:

«За годы свободной политической жизни в России кто только не попробовал свои силы на поприще политической борьбы – от спортсменов до бизнесменов. И все же случаи, когда в политику приходит экстрасенс, не так уж часты: большинство представителей этой, условно говоря, профессии предпочитают спокойно зарабатывать деньги, пользуясь относительно устойчивым спросом на их услуги. Но уроженец Курска Сергей Жданович, перебравшийся в Москву всего год назад, от своей экстрасенской деятельности отказался, предпочтя ей деятельность политическую. Существовавшая в нескольких городах центральной России сеть руководимых им Центров саморазвития личности превратилась в региональные штабы Партии саморазвития личности (ПСЛ), а на днях ПСЛ была зарегистрирована в качестве общественно-политического объединения. На пресс-конференции в гостинице «Золотое кольцо» господин Жданович объявил журналистам, что партия собирается участвовать в думских выборах в декабре будущего года.

Николай Изместьев, директор Центра глобальных политических исследований, считает, что перспективы в политике у экстрасенса невелики, но полностью сбрасывать Ждановича со счетов не следует. «Это ведь не какой-то придурковатый тип, размахивающий руками, вроде Чумака, и не качок с неграмотной речью, как Кашпировский. Он вообще никак не подчеркивает свое прошлое экстрасенса, а говорит достаточно разумные и правильные вещи. Может быть, кого-то он и сможет привлечь на свою сторону».

Илья Бокатович, ведущий эксперт Института политологии, социологии и общественных отношений, видит больше шансов для Ждановича: «Люди устали от политики и от политиков. Но от экстрасенсов они устали давным-давно, еще в начале десятилетия. Поэтому, возможно, бывший экстрасенс может привлечь людей, разочарованных политиками – а таких очень много, это крайне значительный электорат. Действующие политики вряд ли смогут его охватить, потому что уже примелькались, надоели избирателю своими разговорами, которые слишком сильно расходятся с делом. То есть резюмирую: почему бы и нет?»

* * *

Подвальный полулегальный клуб. Красные пластиковые столы и стулья. Сидят человек двадцать – лидеры скинхедских и фанатских группировок. Договориться о встрече удалось с большим трудом. Неожиданно помог Иван из «Коммерсанта». У него, как оказалось, контакты повсюду.

Парни потягивают пиво из пластмассовых стаканов.

Ждан говорит:

– …Национализм – это обман. Это манипуляции нечестных политиков, пользующихся тем, что в человеке на подсознательном уровне есть какое-то неприятие всех «инородцев». И это ни хорошо и ни плохо, это есть – и все. Не надо только делать из этого политику, не надо вымучивать идей. Все это уже было, нового ничего здесь нет. Это слишком просто, примитивно. Если тебе не нравится человек, если он тебе неприятен, ты подсознательно ищешь в нем самое неприятное – будь он лысый, толстый или черный, например. А политики эксплуатируют эти идеи, обманывают, говорят, что, например, все приезжие забирают наши рабочие места и так далее. Вместо того чтобы решать конкретные вопросы, бороться с тем, что плохо, человек переключает свою энергию на всяких инородцев. Причем часто на тех, кто никакой не играет роли, а то и на тех, кто просто не может за себя постоять… Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать, ребята. Всего хорошего вам!

Два или три человека хлопают. Остальные хмуро смотрят на Ждана.

Он встает, я тоже. Говорю:

– До свидания.

Мы выходим, поднимаемся по ступенькам. Идет снег. В оранжевом свете фонаря кружатся снежинки.

– Думаешь, я не то им говорил? – спрашивает Ждан. – Не то, что они хотели услышать?

Пожимаю плечами.

– Я знаю, – говорит он. – Но это не важно.

Мы идем к «Волге».

III

За окном темно. Я и родители сидим на кухне. Я приехал около часа назад ночным поездом.

– Не знаю, не знаю… – говорит мама. – Надо тебе все же как-то определяться… Двадцать семь лет будет в этом году, а ни семьи, ни квартиры…

– Куда спешить?

– Что значит – куда спешить? А что, жить вот так, как получается, плыть по течению? Если собираешься оставаться в Москве, то надо, наверно, гражданство как-то постараться получить, прописку…

Я беру чашку с чаем, отпиваю.

– А какие перспективы в твоей этой организации? – спрашивает папа.

– Партия будет участвовать в декабре в думских выборах. От этого будет многое зависеть…

Папа качает головой.

– Не знаю, не знаю… Участвовать-то она может, но какие у нее есть шансы пройти?

– Пока никаких.

– А зачем тогда? Или главное не победа, а участие?

– Что-то вроде этого. Надо заявлять о себе, что-то делать… Ладно, пойду я, наверно, посплю еще. В поезде холодно было, просыпался постоянно…

* * *

У магазина старухи продают семечки и сигареты. Из двери выходит Оксана – мы когда-то учились в одном классе. Я не видел ее несколько лет.

Смотрит на меня, говорит:

– Привет.

– Привет. Я думал, ты меня не узнаешь…

– Да нет, ты не изменился.

– Ты тоже.

Она изменилась, выглядит уставшей и постаревшей.

– Говорят, ты в Москве?

– Кто говорит?

– Я не помню уже, кто-то из девочек…

– Странно, что кто-то знает… Я здесь давно ни с кем не общаюсь… Может, родители…

– Да, может быть… И что ты там делаешь – в Москве?

– Работаю помощником председателя одной партии.

– Хорошо платят?

– Не жалуюсь. Ты все там же живешь – в сто семьдесят девятом?

Она кивает.

– Могу помочь нести пакет.

– Хорошо, спасибо. Он не очень тяжелый, но все же…

Я беру пакет. Мы идем вдоль забора школы.

Спрашиваю:

– Ну, а твои как дела? Я последнее слышал, что ты поступила в наш «пед», на филфак…

– Поступила, закончила, вышла замуж, родила дочку, развелась… – Она улыбается. – Живу с родителями. Вчетвером в одной комнате. Работаю в школе. Учительницей…

– В нашей?

– Нет, в одиннадцатой, на Менжинке… Сегодня – выходной, «часов» нет…

Сидим на кухне, пьем чай. Окно выходит на школьный двор. За стеной в комнате храпит ее пьяный отец.

По улице идет Каплевич – я не помню, как ее зовут, только фамилию. Она училась на два года старше нас.

Спрашиваю:

– Помнишь ее?
– Еще бы. Ее трудно забыть. Когда она забеременела в восьмом классе, все старались ударить ее по животу… Злые были такие, жестокие… Хотя сейчас еще более злые… А она отбивалась, никого к себе не подпускала. И родила – на вид нормального ребенка, девочку. Ей сейчас лет тринадцать уже…
* * *

Жду в приемной. В кабинете Ждана – разговор на повышенных тонах. Слов не разобрать.

Спрашиваю Свету:

– Кто у него?

– Два каких-то мужика. Я их не знаю.

Подхожу к двери, прижимаюсь ухом.

– …Еще раз говорю: такое сотрудничество мне не нужно! – кричит Ждан. – Мне это неинтересно!

– А ты подумай еще раз, – отвечает грубый, неприятный голос. – Мы понимаем – планы у тебя серьезные, явно все это не просто так… В смысле, финансирование есть какое-то. Но ты, блядь, наивный, думаешь, что на одних бабках выехать сможешь…

– Есть органы, которые тобой интересуются, – говорит кто-то третий, по голосу – молодой. – А если еще нет, то могут заинтересоваться в любой момент. И мы готовы взять это под контроль. Но…

Он говорит тише, слов не разобрать.

Ждан выкрикивает:

– Нет, я сказал – нет, и все!

Неприятный:

– Ну, а ты подумай! Потому что, блядь, потом можешь очень сильно пожалеть! И тогда ты сам к нам, блядь, придешь, на коленях приползешь. А мы тебе скажем: а иди-ка ты, парень, на хуй! Раньше надо было думать! И тогда тебе знаешь, что будет? А будет тебе пиздец, ты понял?

Я едва успеваю отбежать от двери.

Дверь распахивается. Выходят двое. Один пожилой, в серой кепке и синей «совковой» куртке, второй – молодой, в длинном черном пальто, без шапки. Они проходит мимо. Молодой смотрит на меня.

Подхожу к окну. Они садятся в «Волгу». Черную, с номерами САС. Машина трогается, проезжает лужу.

* * *

Ток-шоу на Курском областном телевидении. Я – в студии, среди зрителей. Ждан – на сцене. Говорит:

– …Компартия себя дискредитировала, и ее нужно было распустить еще в девяносто первом году. А заодно и рассекретить архивы КГБ, и провести проверку всех сотрудников – и штатных, и нештатных, – и большинству запретить работать в государственных органах и избираться в парламент…

«Оппонент» Ждана – Суворцев. Коммунист, бывший директор завода. Покраснел, надувает щеки, кусает губы, притопывает ногой. Выкрикивает:

– Нет, ну это же махровое!..

– Успокойтесь, Павел Леонидович, – говорит ведущий – чувак лет двадцати пяти, в сиреневом пиджаке, белой рубашке, с цветастым галстуком. – Ведь есть же исконно русское слово «партнерство». Почему вы не можете сесть с Сергеем Александровичем за стол переговоров и уладить все разногласия, решить все проблемы…

Перед началом Ждан сказал мне, что еще год назад ведущий был диктором новостей: читал по бумажке подготовленный редактором текст.

– Да вы что – издеваетесь? – кричит Суворцев. – С ним за стол, с этим шарлатаном? Да я с ним, извиняюсь, на одном поле… это самое… не сел бы…

Ждан едва-едва улыбается. Спокойно говорит:

– Давайте определимся, что такое шарлатан. Вот, например, партия, семьдесят лет обещавшая людям светлое будущее и в конце концов загнавшая их в дерьмо, это партия шарлатанов или нет?

Суворцев хватает со стола стакан с водой, выплескивает в Ждана. Ждан увертывается: на него почти не попадает. Суворцев вскакивает, обегает стол, подбегает к Ждану. Ждан приподнимает ногу, сгибает в колене. Суворцев кидается на него с кулаками. Ждан выпрямляет ногу, отталкивает его. Суворцев падает на задницу. К нему подскакивают охранники.

Съемка закончена. Ведущий, придурочно улыбаясь, жмет Ждану руку.

– Отлично получилось, Сергей Александрович, просто супер! Люди будут смотреть, обсуждать… Некоторые – возмущаться, но все равно! Всего хорошего вам и до новых встреч…

Ведущий жмет руку и мне, уходит.
Мы надеваем куртки. Выходим через служебный вход. Снег уже растаял, тротуары высохли. «Волга» – на том же месте, но Гены в ней нет. Ждан вскрикивает. Я оборачиваюсь. Боль в затылке. В глазах темнеет.
* * *

Лежу на диване в маленькой комнате. Люстра выключена. Весь свет в комнате – от окон дома напротив. Я привстаю, морщусь от боли в голове. Трогаю затылок – засохшая кровь.

Где-то рядом разговаривают. Я подхожу к двери – в ней вместо стекла куски фанеры, кое-как скрепленные вместе. Дергаю за ручку. Дверь чем-то подперта с другой стороны.

Разговор прекращается. Я оглядываюсь. Старый сервант, за стеклом – три хрустальные вазы, в одной – искусственный цветок, два стеклянных лебедя. У окна – низкий столик и кресло с деревянными подлокотниками. Подхожу к окну. Пятый или, может быть, шестой этаж.

Дверь открывается. Амбал в кожаной куртке и высоких кроссовках «Nike».

– Что, отжился? Значит, слабо я тебе въебал… – Амбал ржет. За его спиной, в смежной комнате, сидит на стуле Ждан. Напротив него, на кровати, – два бандита.

Ждан:

– Я еще раз говорю, все вопросы решу лично с Хватом…

– Не решишь. Его завалили. Скоро неделя уже. Короче, какие у вас с ним там были расклады, меня не ебет. Бабки – наши, захотели – вложили, захотели – заберем и, само собой, с процентами…

– У меня с ним были четкие договоренности…

– Может, скажешь, бля, что ты с ним у нотариуса…

– Все было на словах…

– Я еще раз говорю, мне поебать. Я знаю одно – сколько бабок взято из общака. Понял? И ты мне их все вернешь. Под сто процентов. Ты понял? Если он тебе что-то свое давал – это его вопрос, меня не касается. Но про общак я тебе сказал…

– Я от своих обязательств не отказываюсь. Все деньги будут возвращены, и вся прибыль тоже… Но только после думских выборов в декабре…

– Каких, бля, выборов? В каком, бля, декабре? Кого ты лечишь? Нам, бля, сейчас бабло нужно, ты понял?

– Подожди, Слон, послушай меня. Я тебя кидать не собираюсь…

– А ты попробуй… – Слон улыбается. – Увидишь, что будет…

– Я еще раз говорю: я никого кидать не собираюсь. Но деньги уже вложены. Они не лежат у меня в сейфе или в банке… Я не могу их забрать вот так вот сразу, это физически невозможно, понимаешь? Поэтому давай говорить реально… Если ты подождешь до декабря, я не только все верну, но и с очень хорошими процентами…

Кулак Слона летит Ждану в нос. Ждан падает назад со стулом. Слон подскакивает, хватает Ждана за уши, головой бьет о батарею. Один раз, другой. Я делаю шаг вперед. Амбал хватает меня за рукав, подносит к носу кулак: весь в шрамах, с наколками-«точками» на костяшках.

– Если хочешь попиздиться со Слоном – то потом. Сейчас он, по типу, занят. – Амбал ржет. – А если со мной – то погнали!

Он несильно бьет меня кулаком в живот, встает в стойку.

Слон и второй бандит бьют Ждана ногами. Желтая, много раз перекрашенная батарея вымазана кровью.

* * *

Чья-то рука сдирает с лица провонявшую потом повязку. Машина стоит в темном дворе, у пятиэтажки и гаражей. За рулем – Слон, на сиденье рядом – Ждан, без сознания, прислонившись головой к стеклу в двери. Амбал открывает дверь, вытаскивает Ждана, бросает на землю. Смотрит на меня.

– Выходи!

Я вылезаю из машины. Подхожу к Ждану, присаживаюсь на корточки.

Машина заводится, резко трогается: старая черная «Ауди» без номеров. Где-то рядом визжит кот, гавкает собака. В пятиэтажке открывается и захлопывается форточка.

* * *

Захожу в палату. Десятка полтора железных кроватей, так близко друг к другу, что едва можно подойти. Ждан – на кровати в углу. Голова забинтована. Из рассеченной брови торчат нити швов. Он, заметив меня, улыбается. Губы вымазаны засохшей кровью. Я протискиваюсь между его кроватью и соседней. Соседняя пустая, на ней только смятая простыня и скомканное одеяло. Сажусь на край кровати Ждана.

– Как вы?

– Не очень…

– Чего вам принести?

– Пока ничего… Знаешь, нет аппетита. Если только фруктов каких-нибудь, сока… Деньги есть?

– Да, я забрал ваш кошелек, когда «скорая» приехала…

– Правильно…

Оглядываюсь. Несколько кроватей пустые. На одной – дед со сломанной ногой «на вытяжке», рядом – стриженный налысо татуированный парень с перевязанной головой и рукой в гипсе. В углу – кто-то, с головой укрывшийся одеялом.

Врач сидит в своем крохотном кабинете, курит сигарету без фильтра. Небритый, лысый, в заляпанных чем-то очках, в халате с коричневыми пятнами. На столе – литровая банка, доверху набитая «бычками».

Спрашиваю:

– Насколько тяжелое его состояние?

– По сравнению с остальными – мелочи жизни…

Врач затягивается, убирает сигарету ото рта. Пальцы его дрожат. Пепел сыплется на лежащие на столе бумажки.

Я открываю кошелек, достаю стодолларовую бумажку, еще одну. Кладу перед ним на стол. Врач кивает, делает затяжку. Кладет «бычок» в банку.
Иду по коридору отделения. По обе стороны стоят железные кровати – такие же, как в палате. На них, вперемежку, лежат старики и старухи. Старуха с растрепанными седыми патлами смотрит на меня, улыбается беззубым ртом, распахивает халат. Под ним – ничего. Я ускоряю шаг.
* * *

Звонит телефон. Я снимаю трубку. Света:

– Зайди к Ждановичу.

Я встаю из-за стола, выхожу из кабинета, иду по коридору. В новом здании кабинет Ждановича далеко. Навстречу идут какие-то люди, некоторые кивают. Я многих не знаю: в последнее время аппарат партии сильно увеличился.

Ждан сидит за столом. Его бровь практически зажила. Оставался только розовый шрам.

– Андрюша, надо сделать заявление от моего имени насчет бомбардировок Белграда. Для сайта.

Я киваю.

– Я сейчас сформулирую в общих чертах, ты запишешь, поправишь, что надо – и потом мне покажешь. В общем, смысл такой. Реакция, естественно, негативная. США не имеют права так нагло вмешиваться во внутренние дела другой страны. Но о чем это все свидетельствует? О том, что с Россией сейчас никто в мире не считается, что мы – слабая страна, интересная лишь как источник сырья и рынок сбыта для всякого ширпотреба. Это очередной провал российской внешней политики. Вот как-то так.

Ждан смотрит в окно, опять на меня.

– Какие новости насчет съезда?

– Информация прошла в двух газетах. Я продолжаю рассылки… ну, и общаюсь с журналюгами, которые что-то раньше писали или интересовались…
– Хорошо, нормально… Да, и еще хотел сказать. Насчет нашего с тобой приключения в Курске… Я уже связался кое с кем, меры принимаются. Жаль, полностью разобраться с подобными персонажами сейчас нельзя, но дойдем и до них…
* * *

Учредительный съезд. Гостиница «Измайлово». Весенний, ясный, солнечный день.

В зале – три сотни делегатов.

Ждан – на трибуне. Белая рубашка, без галстука, расстегнутый черный вельветовый пиджак.

– …Да, мы – партия протеста, и мы этого не скрываем. Нас не сбить с толку фразами про то, что мы, мол, все отрицаем, но ничего не предлагаем взамен. Предлагаем. Но, чтобы создавать что-то новое, нужно избавиться от груза прошлого, от этого налипшего мусора, грязи, шлака.

Аплодисменты. Ждан берет бутылку воды, откручивает крышку, отпивает.

– Мы должны привлечь к себе тех, кто против. Против коммунизма, капитализма, социализма, Запада как какой-то иконы, на которую молиться, против «совка», против религии как «единственного ответа на все вопросы». Прошло десять лет с начала реформ. И что получил за это время обычный человек? Ничего. Хватит себя обманывать. У нас нет нормальной страны, нет нормальной экономики и нормального общества. Семьдесят лет нами управляли коммунисты, и к чему мы пришли? Россия превратилась в гибрид барака и промзоны. Но те, кто пришли им на смену, ничем не лучше. Нами управляют люди, которые – никто, ноль, дерьмо. Они – продукт разложения советской системы. Нам они не нужны!

Дверь открывается. Вбегают трое парней. У одного – мегафон. У другого – белая тряпка. Двое встают в проходе. Растягивают тряпку. На ней – надпись: «Шарлатан, иди домой!» Парень с мегафоном кричит:

– Экстрасенсы-шарлатаны, вон из политики!

На них кидаются охранники, народ из зала. Один из парней бежит к трибуне. На ходу вытаскивает что-то из кармана. Пакет майонеза. Ботинок охранника прилетает ему в спину. Парень падает лицом вперед. Хватается за подоконник. Охранник подлетает. Молотит кулаками по спине. Парень съезжает по стене на пол. Переворачивается. Охранник бьет его ногами в живот, по морде.

– Видите? – говорит Ждан. – У нас много врагов, много противников. Поэтому к нам и подсылают этих провокаторов. Кое-кому мы уже становимся костью в горле. А для кого-то станем и ножом в спину!

В зале аплодируют.

Парень с майонезом привстает. Вытирает рукавом кровь с лица. Выплевывает выбитый зуб. Охранник приподнимает его. Заламывает руку. Тащит к выходу.

– Экстрасенс-шарлатан… – начинает парень.

Кулак – в нос. Парень замолкает.

* * *

Ждан:

– …Теперь – самая, пожалуй, неприятная новость.

Мы в его кабинете. Вдвоем. Идет дождь. В углу – обогреватель. Красная раскаленная спираль.

– Вчера ушел в отставку губернатор. – Ждан барабанит пальцами по столу. Смотрит на меня. – Причем со скандалом. По телевизору прошел сюжет про то, что он – педофил. Более того, якобы он финансировал студию по производству детского порно…

– Звучит как «черный пиар»…

– Согласен. Но я разговаривал с теми, кто видел сюжет. Люди вполне адекватные. Сюжет на пятнадцать минут. Кадры из фильмов, интервью с девочками, которые там снимались. Естественно, не показывая лиц. Говорят, схема работала так: на вокзалах, среди беспризорных и попрошаек, находили девочек двенадцати – четырнадцати лет, привозили в одну из резиденций губернатора, кормили, проверяли на наличие болезней. Если что-то находили, возвращали обратно, а если все было в порядке – «предоставляли» губернатору. Через какое-то время ему привозили новую, а девочка либо отправлялась обратно, либо передавалась «студии»: там несколько человек, бывших телевизионщиков, клепали истории про «Лолит» и взрослых мужиков.

– Любопытно было бы посмотреть сюжет…

– Мне сегодня вечером с поездом передадут кассету – посмотрим вместе, если хочешь. В любом случае, дыма без огня не бывает. Сам понимаешь, зачем ему было бы уходить в отставку, если все это сфабриковано?

– И что теперь?

– Сам он, конечно, отмажется. В смысле, не сядет. Выяснится, что он не имел к этому отношения, а может, и вообще ничего не знал. Но в политике его больше не будет.

– Если все правда, зачем ему это было нужно?

– У каждого в подсознании свои «черные дыры». Другое дело – давать им волю или нет. Он чувствовал себя неуязвимым. Вот и доигрался…

* * *

Перрон. Воняет углем и мазутом.

Я и Ждан выходим из вагона. Встречает мужик. Седой, короткая стрижка, темно-синий плащ. Он и Ждан жмут руки.

– Знакомьтесь. Это – Иван, это – Андрей, мой помощник.

Мужик крепко сжимает руку. Глядит прямо в глаза.

Быстрым шагом – по перрону. У машин – «бомбилы»: спортивные штаны, кожаные куртки. Иван идет к грязной зеленой «Ниве». Садится за руль, Ждан – рядом, я – сзади.

Трогаемся.

– Надо сначала ехать к Синицкому, – говорит Иван. – Домой.

– Ладно. – Ждан, нахмурившись, кивает.

«Ниву» встряхивает на выбоине.

– Андрею можно с нами?

Иван кивает.

«Нива» тормозит. Ворота. Высокий кирпичный забор. За ним – трехэтажный дом. Башенки. Иван выходит из машины, жмет на кнопку, что-то говорит в домофон.

Открывается калитка рядом с воротами. Выглядывает мент-лейтенант с автоматом. Иван смотрит на нас.

– Паспорта нужны ваши.

Сам сует менту потертую «корочку».

Мент лениво шмонает нас, пропускает на территорию, идет следом.

Территория кажется огромной. Гараж на несколько машин, большой бассейн. На открытой веранде девушка накрывает на стол. Переставляет с подноса кофейник, чашки с блюдцами, тарелку с пирожками. Развалившись в кресле-качалке, спиной к нам сидит мужик. Синий спортивный костюм, белая бейсболка. Поворачивается, глядит на нас. Узнаю его: подполковник, около года назад приходил к Ждану.

Из дома выходит чувак в сером костюме, кивает менту. Мент идет обратно к воротам. Чувак смотрит на нас.

– Анатолий Леонидович завтракает. Можете пока подождать в приемной.

Иван кивает. Мы идем за чуваком, поднимаемся на крыльцо, входим в дом. В коридоре на стене – медвежьи шкуры с головами. Ружья, автоматы, пистолеты разных моделей.

В приемной – три кожаных дивана и низкий стеклянный столик. На столике валяются газеты «Щит и меч».
Иван и Ждан садятся на диван, я – на соседний.
Иван:

– Неслабо пацан поднялся, да? Вовремя прочухал, что надо против губернатора играть…

Ждан:

– Что, может, сам в губернаторы метит?

– А смысл? У него и так уже все в порядке. Он – фактический хозяин области. Хотя еще год назад был никто…

Ждан кивает, хмыкает, берет со стола газету. Перелистывает, бросает назад.

Дверь открывается. Входит подполковник. За ним семенит толстый мент-майор без фуражки.

– Анатолий Леонидыч, Анатолий Леонидыч…

Подполковник останавливается.

– Анатолий Леонидыч, Анатолий Леонидыч… Я это… осознал свою ошибку.

– На колени! – писклявым, высоким голосом говорит подполковник. – Лизать мне подошвы!

Майор, не глядя на нас, встает на колени. Осторожно отрывает от пола ступню подполковника в белой кроссовке. Подполковник дергается, едва не теряет равновесие. Майор, высунув толстый сизый язык, лижет подошву. Еще раз. Еще. Подполковник резко вырывает ногу, идет к двери кабинета, бросает взгляд на нас. Майор встает, проводит ладонью по губам.

– Ну так что, Анатолий Леонидыч…

Подполковник хмуро смотрит на него. Кивает. Поворачивается к нам.
– Вы, двое, заходите, молодой пусть подождет на улице.
Сажусь на лавочку у крыльца. Повсюду натыканы камеры видеонаблюдения – на стенах дома, на столбах, на деревьях. У беседки курят менты сержанты с автоматами. Один рассказывает что-то другому. Тот улыбается. Из-за тучи выглядывает неяркое апрельское солнце.

Мент у калитки снимает трубку домофона. Что-то бубнит в нее, нажимает на кнопку.

Калитка открывается. Два мента вводят четверых бомжей – в грязных шмотках, но на вид здоровых и крепких.

Охранник берет рацию.
– Э, Петрович, спарринг-партнеры прибыли. Да, для боев без правил… Куда их? К тебе или сначала на дезинфекцию? Прямо у тебя душ и все такое? Ладно, давай. – Он глядит на ментов. – Ведите туда – видите за сараем? Там спортзал. Передадите Петровичу. Только лично, из рук в руки, поняли?
«Нива» выезжает из дачного поселка. Солнце спряталось за облака. У выезда на шоссе стоит старуха в синем плаще. Держит две связки сушеных грибов.

Ждан:

– Ну, он, конечно, загнул… Десять «лимонов»…

Иван кивает в мою сторону.
– Да ладно, какие уж тут секреты? Все мы теперь в одной лодке. В общем, этот говнюк потребовал десять «лимонов» долларов. Иначе, говорит, я тобой займусь. И найду, что тебе предъявить. Незаконную предпринимательскую деятельность, контакты с организованной преступностью, а то и мошенничество. То есть реальный срок…
* * *

У входа в клуб – два бугая в белых костюмах. Забирают наши приглашения, тупо пялятся на лица, имитируя фейс-контроль. Мы проходим внутрь. Ждан – в своем обычном черном пиджаке и белой рубашке. Оля – в платье за сто рублей из секонд-хэнда. Я – в вельветовом пиджаке за сто двадцать оттуда же. Мы вдвоем съездили в «секонд» сегодня днем: подготовиться к «светскому мероприятию высшего разряда».

У рамки металлоискателя – два таких же бугая. Дежурно шмонают нас со Жданом, копаются в Олиной сумке.

На сцене – военный ансамбль: мужики в парадных кителях, с балалайкой, трубой, тромбоном, саксофоном и бас-гитарой. Тут же на сцене – шесты. Возле них крутятся стриптизерши. Их номер подходит к концу: они все с себя сняли, остались в трусах с гербом России. Прислушиваюсь: музыканты играют духовую версию «Макарены».

В зале тусуются сотни две «представителей бомонда». Морды из «ящика». Спортсмены с тупыми рылами. Одноразовые попсовые певички, модные в прошлом сезоне, а сейчас – чьи-то любовницы. Депутаты Госдумы и «госы» в плохо сидящих, но дорогих пиджаках.

Официанты в зеленых фраках разносят подносы. На них – бокалы шампанского, рюмки водки, бутерброды с черной икрой. «Макарена» закончилась, начались «Подмосковные вечера». К шестам выбегает новая партия стриптизерш.

Берем по бокалу шампанского и по бутерброду. Ждан оглядывается по сторонам.

– А вот и наш «клиент».

Кивает на полного дядьку. Лет сорок. Черный костюм, черная рубашка, без галстука. Рядом – две девки в вечерних платьях и чувак с немытыми длинными волосами, в рваных джинсах. Дядьку я несколько раз видел по телевизору. Ждан одним глотком допивает шампанское, ставит бокал на поднос подскочившего официанта.

Ждан:

– Значит, не зря пришли. Пойду пообщаюсь, если получится.

Ждан отходит.

Рядом с нами – два мужика и тетка. Она – ведущая новостей из «ящика». Мужик:

– …Он мне начинает канючить: мол, у тебя и так уже семьдесят тысяч зеленых зарплата, чего ты хочешь еще? А я ему: а вы знаете, сколько получает ведущий ток-шоу в прайм-тайм на крупном американском канале? Какой-нибудь там Дэвид Леттерман? А он отвечает: а ты знаешь, что в стране сейчас кризис, что у всех вообще сократились зарплаты? Вот мудило…

Оля держит пустой бокал.

Спрашиваю:

– Что, еще шампанского?

Она кивает. Я допиваю свое, машу рукой ближайшему официанту. Он подбегает. Я беру с подноса два бокала.

Мы чокаемся. Делаем по глотку.

Спрашиваю:

– Ты вообще в курсе его дел?

– Так, насколько мне самой интересно…

– А тебе интересно?

– Как когда.

Оглядываюсь по сторонам. Ждана не видно. Возле нас – волосатый в рваных джинсах и лысый коротышка в очках. Они чокаются рюмками водки.

Волосатый:

– …Я ж говорю тебе. У меня совершенно точные сведения, что агент «Роллинг Стоунз» посмотрел мои клипы и проникся… У них сейчас к российским клипам особый интерес, потому что помнишь – в том году была бодяга, когда мадонновский клипмейкер просто взял и пизданул идею клипа. В конце концов решилось полюбовно, без суда – Мадонна забашляла, и очень, я скажу, неплохо… Только ты пока про это не пиши, о\'кей?

Официанты снова ходят по залу. Подносы кажутся пустыми, но с них что-то берут. Машу одному. Тот подходит. На подносе – разноцветные стеклышки с «дорожками» кокаина и стеклянные трубочки.

– Будешь? – спрашиваю Олю.

Она мотает головой.

– Я тогда тоже не буду.

Официант отходит.

Музыканты прекращают играть. К микрофону подходит толстый бородатый чувак в белом смокинге.

– Уважаемые господа! Надеюсь, что вы великолепно проводите время. Сейчас приближается момент, ради которого мы здесь и собрались – а именно, российская премьера фильма режиссера Евгения Добронравова «Даун-Мувмент». Многие наверняка видели видеоклипы и рекламные ролики Евгения… – кивает в сторону волосатого в рваных джинсах, тот застыл с трубочкой в носу, криво улыбается. – А сейчас наступил момент для его дебюта в полнометражном кино. Фильмом уже заинтересовались отборщики Каннского фестиваля, надеюсь, «Даун-Мувмент» в этом году попадет в число призеров!

* * *

Дождь. У офиса – черная «Волга». Номер САС. Машины Ждана еще нет. Обходя «Волгу», наступаю в лужу. Передняя дверь приоткрывается.

– Волков Андрей Петрович?

Оборачиваюсь. В машине – водитель и два чувака. Те, что приходили к Ждану. Пожилой спереди, молодой на заднем сиденье.

Пожилой:

– Сядь в машину, поговорим.

– Я вообще-то спешу… Мне на работу надо.

Молодой:

– Не еби вола. Ты что, не понимаешь?

Открываю заднюю дверь. Складываю зонтик. Несколько холодных капель падают на лицо.

Поднимаемся по лестнице пятиэтажки. Когда подъезжали, я заметил метро: «Коломенская».

Молодой отпирает дверь. Заходим.

Из трех дверей в прихожей открыта одна.

Я вешаю мокрый зонт на крюк.

– Проходи.

Молодой подталкивает в комнату. Они заходят следом.

Комната небольшая, «советского» вида: «стенка», три стула, стол.

Молодой:

– Садись.

Мы садимся на стулья.

– А можно посмотреть ваше удостоверение?

Пожилой хмыкает.

– Типа, ты нам не веришь…

Молодой достает из кармана красную «корочку». Бросает на стол. Я раскрываю. Федеральная служба безопасности Российской Федерации… Правоторов Сергей Николаевич… Лейтенант… Должность: сотрудник… Владельцу удостоверения разрешено хранение и ношение оружия и спецсредств…

Закрываю «корочку». Правоторов сует ее назад в карман.

Пожилой:

– Ну, что, Фома неверующий? Короче, ты сам понимаешь, зачем мы тебя… пригласили…

– Нет.

– Под придурка будешь играть? Ну, давай, давай… Только смысла нет. Сам понимаешь, мы про тебя все знаем. И что нам от тебя надо, тоже должен понимать – вроде не тупой.

– Если вам нужна информация, то это не по адресу. У меня – ничего эксклюзивного. Я – пресс-секретарь. Что мне скажут, то и говорю.

Правоторов:

– Пацан, не еби вола. Еще раз тебе повторяю. Ты – его помощник, ездил с ним в поездки по стране. И в Курск, и в Липецк, и во Владик… Мы все это знаем…

Пожилой перебивает:

– Думаешь, у нас нет рычагов? У тебя – белорусский паспорт. Ты здесь, в Москве, – на птичьих правах.

– У меня – регистрация.

– Ага, левая.

– Нет, настоящая.

– Кроме того, зарплату получаешь по-черному…

– Нет, по-белому.

– Пятьсот рублей, да? А квартиру за какие херы ты снимаешь?

– У меня остались сбережения… У меня в Минске была хорошая зарплата…

– Не смеши меня, в Минске – хорошая зарплата. Думаешь, я не знаю, сколько там получают? Короче, подумай, пацан, ты понял?

Я киваю.

– Все, можно идти?

Пожилой:

– Да, иди.

Я встаю. Правоторов – тоже. Выхожу в прихожую, он – за мной. Хватает за руку. Открывает дверь в соседнюю комнату. Подталкивает. Я вхожу.

Кулак в живот. Отлетаю к стене. Ударяюсь. Съезжаю по ней. Он подскакивает. Бьет ногами по морде. Кое-как закрываюсь руками. Бьет еще несколько раз. Отходит к окну.

Я убираю руки от лица. У стены – шкаф и кровать. Над кроватью – репродукция: «Утро в сосновом лесу».

Входит пожилой. В руке – швабра.

– А если мы сейчас этой херней тебя выебем в жопу, а?

Правоторов хватает за руку. Валит на пол лицом вниз. Заламывает руку. Пожилой бьет ногами по ребрам.

– Я докладную напишу вашему начальству!

Правоторов:

– Пиши, кому хочешь.

Отпускает руку.

Пожилой:

– В следующий раз точно выебем шваброй. А сейчас вали, на хуй, отсюда.

* * *

Подъезжает бронированный джип. Тормозит у самого входа в здание. Джип охраны – чуть сзади. Выскакивают чуваки: с рациями, в черных костюмах. Оглядываются по сторонам, образуют «коридор». Из джипа вылезает Марушевич, заходит в здание.

Выглядит хорошо: без морщин и залысин. Темно-серый костюм. Белая рубашка. Черный галстук. Я и Ждан жмем ему руку. Втроем заходим в кабинет. Охранники остаются в приемной.

Ждан:

– …Конечно, мы ищем союзников всюду, в особенности в бизнесе. Но мы хотим играть честно, мы ничем не торгуем…

Марушевич слушает, глядя в окно. За ним – еще голые деревья и серое небо.

– Если бизнесмену близки наши идеи, он при любых раскладах выиграет – если мы сможем их осуществить, хотя бы какие-то из них…

Ждан делает паузу.

Марушевич:

– Курить здесь можно?

Ждан кивает. Марушевич достает пачку «Camel», черную зажигалку в форме буровой вышки. Протягивает пачку мне и Ждану. Мы качаем головами.

Марушевич прикуривает, выпускает дым.

Ждан:
– Речь, понятно, идет о серьезных деньгах. Я хочу, чтобы в этом смысле было полное понимание…
Марушевич садится в машину. Охранник захлопывает дверь. Все четверо прыгают в свой джип. Машины уезжают. Я отворачиваюсь от окна.

Ждан:

– Что скажешь?

– Не знаю…

– Вот и я не знаю. Обычно, когда человек говорит, что подумает, это – вежливая форма отказа. А здесь хочется надеяться, что нет…

– И мне тоже…

– Андрюша, я хотел тебе сказать – чтоб ты знал… Денег этот говнюк не получит. Даже если бы я и хотел, взять их негде. Так что ожидается война… И неизвестно, как она закончится. В общем, если хочешь, ты можешь уйти. Сейчас как раз такой момент – тем более, этот наезд на тебя…

– Я не уйду.

– Значит, будем воевать…

– А насколько все серьезно?
– Серьезно. Курск мы точно потеряли. Но это не самое важное. Сейчас все главное происходит в Москве.
* * *

«Волга» едет по МКАДу. На некоторых деревьях появились листья, на других набухли почки.

Гена:

– Скоро уже лес оденется. Лето должно быть хорошее, теплое…

Сворачиваем на проселок. Машина трясется на ухабах. Ждан молча смотрит в окно.

Недостроенный заброшенный цех. Черный «мерс», заляпанный грязью. Курские номера. Прислонившись к машине, курят Слон и два других бандита.

Ждан:

– Вы оставайтесь в машине.

Гена кивает. Ждан выходит. Захлопывает дверь. Идет к бандитам.

Слон выбрасывает бычок. Выпрямляется, расправляет плечи. Куртка задирается. Мелькает пистолет.

Гена:

– В мое время, если ночью, не дай бог, кто-то в городе стрелял, то мы сразу знали – кто, как, почему. То есть не всегда могли задержать, но обязательно знали. Я про Курск, само собой, говорю, как оно было здесь, в Москве, я не знаю…

Ждан идет обратно к «Волге». Бандиты смотрят ему вслед. Он открывает дверь. Садится.

– Поехали.

* * *

Адвокат: черное кожаное пальто, светло-синие джинсы, грубые ботинки, пухлый портфель. Идет от офиса к машине.

Провожаю глазами. Звонит телефон. Ждан:

– Андрюша, зайди.

Иду по коридору. Курят парень и девушка – из регионального отдела. Он: волосы собраны в хвост, джинсы Wrangler. Она: короткая черная юбка, красные колготки. Киваю. Они улыбаются.

Кабинет. Ждан:

– Он советует ехать. Говорит, это можно использовать в свою пользу: явился по первой же повестке, выразил желание сотрудничать со следствием. Мера пресечения – подписка, о СИЗО речь не идет. Так что поеду.

Проводит рукой по волосам. Чешет лоб. Стучит пальцами по столу.

– Скрывать ничего не будем. Комментарии должны быть такие: да, уголовное дело заведено, да, подробностей пока нет, да, это недоразумение, да, скоро все выяснится.

* * *

Говорю в телефон:

– Детали пока не разглашаются… Нет, ничего про это не могу сказать… Нет, эта ситуация никак не повлияет на деятельность партии… Все прояснится в ближайшее время…

Кладу трубку. Окно: мокрые свежие листья, потеки воды на стекле. Дождь продолжается.

Телефон.

– Аллё, Андрей? Привет, это Коробовский, адвокат. Слушай, плохая новость. Сергей – в СИЗО, взят под стражу… Я был на сто процентов… ладно, на девяносто пять уверен, что такой расклад невозможен, но здесь, оказалось, все очень жестко повязаны… Я буду пытаться сейчас его вытащить… Он просил тебе передать: в отношении комментариев – все то же самое. Что недоразумение, все скоро прояснится, и тэ дэ, и тэ пэ… И еще – нужно забрать у Оли какую-то синюю папку и передать – она в курсе… Ладно, все, давай – по сотовому же звоню…

* * *

Пятый этаж. Последний. Широкая лестница.

Звоню. Открывает Оля: черные джинсы, рисунок на майке – енот.

Говорю:

– Привет.

– Привет. Я в курсе. Адвокат звонил. Проходи.

Делает шаг назад. Я вхожу.

Оля:

– Вот.

Кивает на синюю папку на столике у телефона.

– Да, спасибо.

Улыбается.

– Кофе выпьешь?

Пожимаю плечами.

– Пошли.

Просторная кухня. Высокий потолок. Оля наливает воду в электрочайник. Нажимает на кнопку.

Говорит:

– Мне здесь нравится намного больше, чем в старой квартире. Здесь атмосфера другая. Потому что дом старый… Я вообще люблю старые дома… А ты?

Смотрю в окно: зелень и кусок соседнего дома.

Оля:

– Как ты думаешь, его точно завтра отпустят, как говорит адвокат?

Пожимаю плечами. Оля насыпает растворимый кофе в чашки.

– Ты с сахаром?

– Да.

– Сколько?

– Две.

Щелчок: выключился чайник. Оля берет его, наливает в чашки кипяток.

– Давай сделаем «кофе по-венски». У меня есть взбитые сливки.

– Будет, наверно, слишком сладко…

– Ничего, нормально. От сладости еще никто не умирал.

Берет с полки металлический баллончик. Встряхивает. Жмет на кнопку. Выдавливает белую массу на кофе – мой и свой.

Говорю:

– Ничего себе. Никогда не видел такой фигни.

Оля улыбается, направляет баллончик на меня. Я забираю его. Ставлю на подоконник. Баллончик падает на пол. Глухо звякает. Мы целуемся.

За окном грохочет. Льет дождь.

Мы лежим на диване, укрытые покрывалом.

Оля:

– «Предательство – самая сладкая вещь на свете».

– Ты правда так думаешь?

– Нет, это цитата. Жан Жене. «Дневник вора».

Оля:

– Знаешь, куда он ездил в последние месяцы? «Секретные поездки»?

– Нет.

– В Литву и Польшу. У него там счета в банках…

– То есть он снимал деньги?

– Наоборот, клал. Деньги можно снять и здесь. У него есть несколько карточек. Виза, мастеркард…

Снова гром. Вспышка молнии.

* * *

Ждан сидит за своим столом. Хмурится.

– …Да, нарушил подписку о невыезде. Что за это будет? Не знаю… Это Коробовский лучше знает. Одно понятно: ничего хорошего. Комментарии такие: расследование продолжается, я нахожусь в Москве, деятельность партии осуществляется в нормальном режиме… Ну а вообще… Не знаю, что сказать. Пока не знаю…

Выхожу в приемную. Гена – на диване с газетой. Света из-за монитора смотрит в телевизор.

Света:

– Поглядите на это чудо природы.

На экране – многоквартирный дом, к стене рядом с окном на третьем этаже приделана собачья будка. Между будкой и окном, на закрепленных досках – облезлая дворняга на цепи. Собака лает.

Следующий кадр: прогноз погоды.

Света:

– Мужику отдали дворнягу. Родственники из деревни. А жена не разрешила держать ни в квартире, ни на балконе. Вот он и соорудил ей жилище…

Дверь. Открывается. Три курских бандита. Гена встает.

– Парни, вы куда?

Слон смотрит на Гену. Удар. Кулаком в живот. Два других бьют ногами.

Я – Свете:

– Набирай ноль-два…

Слон:

– Я тебе счас наберу. – Вынимает ствол. – Ну-ка, сидеть тихо. Ясно?

Улыбается. Внизу не хватает зуба.

Слон – второму:

– Побудь здесь. Мы пока со Жданом перетрем.

Заходят в кабинет. Дверь не закрывают.

Ждан:

– Я ж вам сказал: конец месяца. Раньше невозможно. Физически…

Слон:

– Мне по хую. Чтоб все было завтра.

Уходят.

Света:

– Мне звонить в милицию?

Ждан, выглянув из кабинета:
– Нет, не надо.
* * *

Выключаю компьютер. Без двадцати девять. Телефон. Ждан:

– Зайди, Андрюша…

Коридор. Тихо. Тусклые лампы над несколькими дверями.

Кабинет. На столе – бутылка водки и бутылка колы.

Ждан:

– Ты как, Андрюша, выпьешь со мной?

Киваю. Ждан достает из ящика стола стаканы. Открывает водку. Откручивает пробку колы.

Спрашивает:

– Я забыл, ты запиваешь или разбавляешь?

– Запиваю.

– Я тоже. Слышал новость? Импичмент провалился. Как и следовало ожидать.

Киваю.

Водки – на дне. Ждан разливает. Чокаемся. Выпиваем. Я наливаю колы. Делаю глоток.

Ждан:

– Я сегодня ездил к эфэсбэшникам. Которые приходили, а потом тебя дернули… Разговаривал… Они, естественно, в курсе всего. Предложили сделку… «Мы прикрываем твое дело. И с бандитами тоже все можем решить. А за это ты бросаешь политику, возвращаешься в Курск. Или едешь куда-нибудь еще. Но чтобы в Москве тебя больше не было…»

Ждан берет стакан. Переворачивает. Двигает по столу. За ним тянется мокрая полоска.

– Я спрашиваю: чем я опасен? Кому? Они сидят с каменными мордами, не отвечают…

– И что теперь?

Ждан хмыкает.
– Что теперь, что теперь?.. Раз ввязались, будем воевать…
* * *

Прессуха. Журналистка – губастая, лет сорок, блондинка, короткая стрижка:

– То есть вы утверждаете, что дело против вас сфабриковано?

Ждан:

– Да.

– И вся информация о связях с криминальным миром не соответствует действительности?

– Я могу сказать одно: я в криминальной деятельности никогда не участвовал. Контакты же у меня были с самыми разными людьми, и ничего зазорного я в этом не вижу. Объявить человека преступником может только суд…

– А брать деньги на развитие своего, так сказать, бизнеса из криминального общака – это нормально с этической точки зрения?

– Без комментариев.

– Этим самым вы подтверждаете…

Перебиваю:

– Следующий вопрос.

Иван из «Коммерсанта»:

– Что вы будете делать, если вас объявят во всероссийский розыск?

– Или я сам пойду и сдамся, или не пойду…

Смех в зале.

* * *

Приемная. На полу: разбросанные бумаги, компьютерный монитор, клавиатура, отломанная спинка стула. На стенах: грязные отпечатки подошв. Экран телевизора: черная дыра.

Света сидит на подоконнике, курит. Мокрый платок у распухшей щеки. Пятно засохшей крови у нижней губы. Народ толпится в дверях.

Света:

– Нет, это – не бандиты. Я тех помню… Да и по повадкам не похожи… Все такие в костюмах, молчаливые… Копались в бумагах, что-то искали… Набрали документов полный дипломат… Только когда я помешать пыталась…

Ждан. Протискивается через толпу. Подходит к Свете. Обнимает за плечи. Света всхлипывает. Сигарета падает на подоконник.

Ждан кричит:

– Где была охрана? Я спрашиваю: где была охрана? И не надо здесь толпиться! Все – на свои рабочие места!

* * *

Я и Оля – на лавке в скверике. Недалеко от Арбата.

Говорю:

– Он отмажется. Должен отмазаться… У него столько связей, столько контактов…

Пауза. Оба смотрим на лавку напротив. Алкаш. Майка «Deep Purple». Присосался к бутылке. Криво прилепленная этикетка «777». Рядом – два патлатых мужика с опухшими рожами. Жадные взгляды.

Я:

– Как он вообще? Ты ведь видишь его не только в рабочее время…

– По нему ничего не скажешь. Он довольно закрытый человек…

– Тебе с ним хорошо?

– Не задавай идиотских вопросов.

– Ладно, извини… Вот – ты просила принести…

Достаю из рюкзака кассету. Саундтрек «Pulp Fiction». На вкладке Миа Уоллес читает книгу в мягкой обложке.

* * *

Грохот. Трескаются стекла. Осколки сыплются на пол. Закрываю голову руками. Визжат сигнализации машин. Женские крики за стеной.

Гляжу в окно. «Волга» горит. Выбегает Ждан, охранники. Останавливаются. Прикрывают лица руками.

Он и Гена должны были ехать на встречу. Гена вышел первым, сел в машину. Ждан задержался.

Встаю со стула. Поскальзываюсь на осколках стекла. Хватаюсь за стол. Выбегаю из кабинета.

В коридоре – крики, суета.

Улица. Языки пламени. Клубы черного дыма. На асфальте – осколки стекла, куски дерматина с сидений, ботинок Гены, его ступня – без носка, в крови и копоти.

Под окном – ментовские машины, «скорая». У обугленных обломков «Волги» возятся эксперты. Место взрыва огорожено ленточками. На газоне толпятся люди из офиса и зеваки.

Телефон. Еще раз. Еще. Беру трубку.

Ильенко:

– Привет. Я уже в курсе. Звоню за оперативным комментарием.

– Привет. Пока еще ничего не понятно. Эксперты работают, менты не комментируют…

– Что он сам думает? Не для печати, однозначно…

– Что курские бандюки…

– А можно я дам это от имени «источника в окружении Ждановича»?

– Не надо. Зачем нам педалировать бандитскую тему?

– Да, ты прав… А тогда хотя бы, от имени «источника», что объектом покушения был сам Ждан?

– А разве это и так не ясно?

– Ясно, но мне ж надо на кого-то сослаться.

– Ладно, валяй.
Смотрю в окно. Толпа расступается. На газон въезжает ментовский «мерс». Выходит толстый полковник.
* * *

За окном стемнело. Сижу за компьютером. Механически играю в «косынку». Телефон.

Ждан:

– Пошли, сходим в магазин. Купим чего-нибудь – помянем Гену…

Встаю. Беру с вешалки джинсовку.

Сидим на лавке во дворе. Возвращаться в офис Ждан не захотел.

Ждан:

– Ну, не чокаясь.

Выпиваем коньяк из пластиковых стаканов.

– В общем, Андрюша, дела очень херовые. Мне надо залечь на дно. Не знаю, на какое время. Я завтра целый день буду встречаться с людьми, а после этого… Да, кстати. Марушевич зассал… Вчера вечером я общался с его помощником. Не успел еще рассказать тебе…

Берет бутылку, наливает еще. Опять не чокаясь. Беру кусок шоколадки. Начинаю грызть.

– А теперь, Андрюша, основное… Ты решай сам, как дальше… Я не только залягу на дно. Я вообще уеду из Москвы… Аппарат партии будет работать в обычном режиме. По крайней мере, ближайшие месяц-два. На это время с финансированием все точно в порядке. Все обязательства по зарплате там и тэ дэ – все будет выполнено. Но что дальше… Я уверен, что все это временно… Но гарантировать, сам понимаешь, ничего не могу. Я бы хотел, чтобы ты поехал со мной. Но ты решай сам. На тебя у них нет ничего. Ты можешь продолжить выполнять свои функции. А потом, если что, найти другую работу. И все будет в порядке…

– Оля тоже поедет?
– Почему ты спрашиваешь? Да, поедет… Я тебе как мужчина мужчине скажу: я к ней настолько привязался, что просто без нее не могу… И если бы она сказала, что…
* * *

Собираю сумку. За полтора года хламом не оброс. Жаль лишь музыкальный центр: единственная «крупная» покупка за все время.

Кладу в сумку шмотки, старенький магнитофон, десяток кассет с любимыми альбомами. Из книг и видеокассет – ничего.

На часах – без двадцати четыре. В шесть часов я должен быть на «Комсомольской». Это пока все, что я знаю.

Несколько шагов по комнате. Подфутболиваю клочья пыли. Делать уборку нет смысла.

Вчера вечером я позвонил родителям. Сказал: еду по делам за границу, какое-то время не смогу им звонить. Они напряглись. Я попытался как мог успокоить их.

Выхожу на балкон. Он завален хламом, оставшимся от предыдущих жильцов. Коробки от обуви. Стопка газет и журналов. Клетчатый баул с оторванной ручкой. Пивные и водочные бутылки.

Квартира оплачена до начала июля. Потом, если я не вернусь, хозяйка заберет все ценное из моих вещей, а остальное вынесет сюда же.

* * *

Оля выходит из вагона. Останавливается. Я киваю головой. Еле заметно. Она уже на другой стороне платформы. Я остаюсь на месте. Ее закрывают от меня три парня-азиата. Черные джинсы, черные ветровки. Большие клетчатые баулы. Поезд. Подъезжает. Тормозит. Двери открываются. Люди выходят. Начинают заходить. Оля запрыгивает в вагон. Я – в следующую дверь. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – “Проспект Мира”».

Белорусская. Эскалатор движется вверх. Оля – на несколько ступенек выше. Между нами – три цыганки. Одна держит ребенка. Оглядываюсь. Блондинка грызет шоколадку. Шелестит фольга. Шоколад на губах.

Купе. Сидим молча. Как будто не знаем друг друга. Ждан с «Коммерсантом». Оля с «дискменом». Четвертый пассажир: гастарбайтер. В руке – бутылка пива. Допивает. Ставит на пол. Достает еще одну. Подцепляет крышку зажигалкой. Крышка падает. Катится по грязному половику. Мужик присасывается. Рыгает. Начинает говорить:

– Ну и что это делается, а? Развалили колхозы, и теперь что? А я скажу вам, что. Все закупаем за границей, поддерживаем ихних фермеров. А наших кто поддержит? Вот вы мне скажите, а?

Дверь купе. Щель. Мелькает ментовская форма. Вздрагиваю. Жду. Ничего. Менты проходят мимо.

– Вот вы мне скажите, а? Почему российское государство не защищает своих фермеров? А я вам сам скажу, почему. Это называется са-бо-таж!
Поезд трогается.

Часть четвертая Мы

I

Утреннее солнце спряталось за облако и тут же выглянуло снова. По привокзальной площади катилась, выливая на асфальт две струи воды, поливальная машина. Я вошел в пустой «Макдоналдс». Ждан и Оля сидели за столиком в углу. На столике перед ними стояли картонные стаканчики с кофе.

– Есть квартира в Малиновке, – сказал я. – Трешка. Хозяйка сейчас там. Можно ехать смотреть.

– Поехали, – сказал Ждан. – Это далеко?

– Полчаса или, может, меньше – если на такси.

* * *

Окна выходили на кольцевую дорогу. За ней начиналось поле, потом – лес и трубы ТЭЦ.

– …Со своей девушкой и ее отцом, – говорил я хозяйке, тете лет сорока с небольшим, ухоженной, хорошо одетой. – Он развелся с ее матерью, а квартира у них однокомнатная, некуда податься…

Тетя покивала головой. В комнату зашли Ждан и Оля.

– Ну, если вас все устраивает… – сказала тетя.

Ждан достал из кошелька зеленые купюры, отдал хозяйке. Она сложила их, сунула в сумочку.

– Ну, располагайтесь…

Хозяйка вышла в прихожую. Дверь захлопнулась.

– И что сейчас? – спросила Оля. – Сколько мы здесь будем?

* * *

– Вы в школе ездили в колхоз – работать? – спросил я. – Осенью, вместо уроков?

Мы с Олей сидели на балконе на ободранных табуретках.

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Так просто, вспомнилось… Помню, однажды мы долго ждали автобуса, чтобы ехать назад, а он все никак не приезжал. Зато приехали на мотоциклах «кресты» – человек, может, десять или больше. Они стали в стороне, метров двадцать от нас, достали бутылку сивухи и пили, передавая друг другу. Все в телогрейках и танковых шлемах. У одного на глазу была повязка – но не черная, а отрезанный карман от джинсов, маленький, который для ключей… У другого вместо кисти руки – крюк, и он им цеплялся за руль мотоцикла…

– Как такое может быть? Как он закреплен?

– Не знаю… Как протез, наверно… Они допили сивуху и стали кричать всякую фигню моим одноклассницам. Ну, ты понимаешь, что они им кричали. А когда физрук – у него была кличка Куцый – им что-то сказал в ответ, они на нас «прыгнули». Мне повезло, меня сразу сбили с ног и только надавали по ребрам. А Синявскому сломали руку, Куцему проломили череп куском арматуры. Он потом долго в больнице лежал…

– У нас колхоза не было. У нас был «герыч». В десятом классе пришли прямо в школу мужики, нормального вида… Почти как бизнесмены – в костюмах, с дипломатами… Мы сидели на заднем крыльце, курили… Они предложили вмазаться. Бесплатно, «просто попробовать». Некоторые отказались, а несколько человек попробовали, в том числе я. Мне все было интересно…

Я наклонился, взял бутылку пива, сделал глоток. По кольцевой, одна за другой, проехали три фуры с белыми буквами «Белтрансавто» на синих тентах.

– А потом, чтобы заработать деньги на дозу, я работала на трассе. Ты понимаешь, как работала… Двести рублей – минет. Но только это, ничего другого… Мне было шестнадцать, и я была одна из самых старших… Там были девчонки и по тринадцать – четырнадцать…

Внизу «завелась» автомобильная сигнализация, потом звук резко оборвался. Оля допила свое пиво, встала с табуретки, поставила бутылку в угол балкона. Там уже стояло несколько десятков бутылок.

– Если бы не родители, я ни за что бы не «соскочила»… Папа тогда еще жив был… Я им благодарна, но я их ненавидела… И твердо решила, что уеду. В Москву, больше некуда… Потому что в России можно нормально жить только в Москве. Весь одиннадцатый класс я сидела дома – на дискотеки никакие не ходила, никуда… Сидела и смотрела фильмы – брала в видеопрокате… Разные фильмы, любые. И комедии, и боевики, и «ужастики»… Мама очень не хотела, чтобы я ехала… Тем более что папа только три месяца, как… Но я сказала, что поеду – и все…

II

Я взял со стола бейсболку и солнечные очки, надел, отодвинул стул, поднялся, вышел из Интернет-кафе. В кармане лежала дискета, на ней – несколько писем для Ждана, отправленные на «секретный» ящик на usa. net и подборка упоминаний о нем и о ПСЛ в Интернете. Упоминаний было мало: за три с лишним месяца о нем и о партии начали забывать.

На другой стороне улицы мужик в черной джинсовке выбросил сигарету, посмотрел на меня. Я пошел к метро «Якуба Коласа», оглянулся. Мужик шел в ту же сторону. Я ускорил шаг. Он тоже пошел быстрее.

Я свернул во двор дома, пробежал мимо гаражей, перелез через забор. За забором тоже были гаражи. У открытых ворот одного три дядьки пили водку. Они молча поглядели на меня. Где-то гавкнула собака.

Я пробежал еще один двор, пересек улицу, вскочил в автобус. Двери захлопнулись. Я протиснулся к заднему стеклу. Мужика не было видно.

* * *

– …Скорей всего, это все – твоя паранойя, – сказал Ждан. – Но она вполне объяснима.

Мы сидели на кухне. Оля раскладывала по тарелкам пельмени. Она практически не умела готовить, и мы чаще всего ели пельмени или разогретую в духовке замороженную пиццу.

– Паранойя – нерусское слово, – сказал я.

– А как тогда сказать по-русски? – спросила Оля.

– Страх, – сказал Ждан. – Навязчивый страх.

Как и Ждан, Оля почти не выходила из квартиры, днями сидела у телевизора или читала книги, найденные на полках «стенки». Только иногда мы с ней ходили «гулять» – в лесополосу за кольцевой. Там мы находили укромное место и торопливо трахались, боясь, чтобы нас никто не увидел, и еще больше от этого возбуждаясь.

* * *

Небо над кольцевой дорогой посинело. Из труб ТЭЦ валил серый дым.

Я и Оля сидели на балконе с бутылками пива. Ждан был в своей комнате. Он целыми днями сидел за ноутбуком: что-то писал, читал тексты, которые я скачивал для него в Интернете.

– Как ты думаешь – все эти письма, которые ты отправляешь, это что-то даст? – спросила Оля.

– Думаю, нет…

– И что мы будем делать?

– Подождем… Еще немного…

Оля встала с табуретки, наклонилась к моему уху.

– Я знаю, где лежат все «кредитки»… И знаю, где пин-коды к ним – записаны на листочке…

* * *

«Единица» свернула на улицу Есенина. Лицо девушки, сидевшей впереди, лицом ко мне, показалось знакомым. Она напомнила мне Снежану из моей школы. Снежана училась на класс старше меня, была отличницей и, по слухам, «ебалась». В начале седьмого класса я был в нее влюблен. Она была первой девушкой, в которую я был влюблен и на которую дрочил.

В принципе, Снежана могла сейчас жить в Минске. После десятого она поступила на филфак нашего пединститута. А когда я сам поступил в институт, осенью, я однажды увидел ее в троллейбусе. Я ехал из института, и она, наверное, тоже. Я хотел подойти к ней, но стреманулся.

«Единица» остановилась. Девушка вышла. Я подумал, что никогда не узнаю, Снежана это или нет.

* * *

В магнитофоне играл альбом новой группы «Zемфира»:

Но у тебя СПИД – и, значит, мы умрем.

У тебя СПИД – и, значит, мы умрем…

– Меня удивило, когда ты рассказала про его счета за границей, – шепотом сказал я. – Я не мог поверить, что он работает на свой карман…

– Не знаю, – сказала Оля. Мы сидели на диване в гостиной. – Может быть. Может быть, не только… Или здесь вообще что-то другое. Может, он планирует потратить эти деньги на партию, когда все уляжется…

– Ты в это веришь?

– Не знаю… Но теперь все равно… Что бы ты делал, если бы остался в Москве, не поехал сюда?

– Вернулся бы в газету. Если бы взяли. Или нашел бы новую работу.

– Ты бы этого хотел?

– Нет.

* * *

Я стоял на остановке у метро «Институт культуры». Был теплый приятный вечер, еще почти летний. Я оглянулся по сторонам. У киоска Коля жевал хот-дог. Я сделал шаг в сторону, но он меня заметил, махнул рукой. Я остановился. Он выбросил в урну салфетку, подошел, сунул руку. Мы поздоровались.

– Привет, а что ты делаешь в Минске? Может, вернулся?

– Нет, временно.

– А чего не позвонил?

– Номера твоего нет – блокнот старый потерялся…

– А-а-а… Когда обратно в Москву?

– Не знаю еще.

– А то у меня к тебе будет просьба. Я вот ищу Cannibal Corpse – самый редкий альбом, его оформление запретили в Америке. Один чел обещал мне… Да, ты ж знаешь – «пластиночный толчок» опять переехал, теперь в ДК МТЗ… В общем, обещать-то он обещал, но не факт, что подгонит. А в Москве его найти не проблема…

Я кивнул.

Подъехал «восемьдесят первый».

– Я поеду, – сказал я. – А ты?

– Не, я «единицу» подожду… На вот, держи. На рабочий телефон внимания не обращай – он уже не действует… В общем, фирма моя закрылась… А электронный адрес работает…

* * *

Девушка за соседним компьютером смотрела иностранный сайт знакомств. На экране была фотография мужчины: в кожаном прикиде и с плеткой.

Письмо отправилось. Я зашел на свой ящик на hotmail, открыл письмо от Иры. Она писала, что ее муж-американец скоропостижно умер: «Приезжай, если хочешь. Я могу прислать тебе приглашение для визы и денег на билет по Western Union». Я закрыл письмо и удалил, зашел на белорусский оппозиционный сайт.

«16 сентября 1999 года без вести пропали первый вице-спикер Верховного Совета 13-го созыва Виктор Гончар и его приятель Анатолий Красовский. Вечером 16 сентября они находились в бане, расположенной в Минске по улице Фабричная, 20. Примерно в 22.35 оба вышли из здания, сели в принадлежащую Красовскому автомашину джип «чероки», после чего их больше не видели. 21 июля 1999 года депутатами Верховного Совета Республики Беларусь 13-го созыва, не признавшими результатов президентского референдума 1996 года, Гончар был избран и.о. председателя Верховного Совета Республики Беларусь 13-го созыва вместо Семена Шарецкого, который был признан и.о. президента».

* * *

– …Бабушка всю жизнь работала учительницей математики, – рассказывала Оля. – Она говорила: родину надо любить, какая ни есть, она одна. И не могла понять тех, кто уезжал. Едут туда, где лучше? А надо жить там, где родина, а не там, где лучше… А еще она гордилась тем, что живет в СССР, представляешь?

– Да, Советский Союз – звучало круто, – сказал я. – Вот есть Соединенные Штаты Америки, есть Объединенное Королевство, а Союз Советских Социалистических Республик – это еще круче… Звучало круто, а страна была говенная…

Легкий ветер заколыхал тюлевую занавеску на окне.

– Как ты думаешь, а почему так все вышло? Когда коммунизм рухнул, можно ведь было по-другому все сделать, как Сергей говорит…

– Не те люди это делали… Тот же Ельцин… У них всех были понятия коммунистические. Да, они понимали, что система – говно, что ее надо менять, но меняли по своим понятиям… И в результате – пшик. Поэтому Ельцин и спился… С одной стороны, увидел, что у него ничего не вышло, а с другой – почувствовал себя «царем»…

* * *

Над кольцевой и трубами ТЭЦ висело серое небо. Мы шли по тропинке мимо гаражей. Под ногами валялись пустые бутылки, пачки от сигарет, разорванные пакеты от чипсов.

Оля сказала:

– Сегодня не пойдем в лесополосу. Холодно.

Я кивнул.

– И вообще, надо что-то делать… Что ты молчишь?

– Завтра я куплю билеты на автобус в Прагу. Виза не нужна. А ты…

– Не надо повторять, это все само собой разумеется.

Впереди, повернувшись лицом к гаражам, ссал мужик. В одной руке он держал бутылку пива. Не прекращая ссать, он повернулся к нам, заулыбался.

* * *

По телевизору шли новости. Показывали прессконференцию недавно назначенного премьер-министра Путина. Он, часто моргая и глядя прямо перед собой, говорил:

– Российские самолеты наносят и будут наносить удары в Чечне исключительно по базам террористов, и это будет продолжаться, где бы террористы ни находились. …Мы будем преследовать террористов везде. В аэропорту – в аэропорту. Значит, вы уж меня извините, в туалете поймаем, мы и в сортире их замочим, в конце концов. Все, вопрос закрыт окончательно.

Ждан надул губы, покачал головой.

– Ну вот, появился наконец «жесткий лидер», которого все ждали… Если не все, то многие… Пока еще не понимают, что дождались на свою голову.

Он резко встал с дивана, вышел из комнаты. Оля взяла пульт, переключила канал. На кнопке ничего не было, серый экран с помехами и негромкое шипение. На кухне Ждан открыл кран, зашумела струя воды.

* * *

Я отпер дверь, вошел в квартиру, сбросил кроссовки, заглянул в гостиную. Оля сидела на диване перед выключенным телевизором.

– Привет, – сказал я. – А где?..

Она кивнула на стол. Я подошел. На столе лежал листок бумаги в клетку, вырванный из тетради со спиралью, рядом – несколько стодолларовых купюр.

Я взял записку.

«В какие-то моменты, ребята, вы – каждый из вас по отдельности – меня здорово поддержали и здорово помогли мне. Но теперь цели у нас разные, я не помогу вам в том, чего хотите вы, и вы не поможете мне в том, чего хочу я. При всем при этом желаю вам удачи! Ваш СЖ».

– Я была в ванной, – сказала Оля.

Я сел рядом с ней, уставился в экран телевизора, отражающий комнату и нас, сидящих на диване.

Outro

День был солнечный, почти летний. Я и Оля сидели с пластиковыми стаканами пива за деревянным столом открытого кафе. С холма открывался вид на Прагу: черепичные крыши и торчащие над ними в нескольких местах башенки костелов. Мимо неспешно прогуливались местные жители. За соседним столом сидели со стаканами пива три красноносых усатых дядьки. Я взял свой стакан, сделал долгий глоток.

– Можем здесь потусоваться несколько дней, а потом поехать «стопом» к морю, – сказал я. – В Черногорию, например… Там еще тепло…

– Да, хорошо… Я не хочу домой…

Content

Владимир Козлов
Свобода

Intro

Часть первая Дженерейшн ХЗ

I

II

Часть вторая Книга

I

II

Часть третья Политика

I

II

III

Часть четвертая Мы

I

II

Outro