Любко Дереш

Намерение!

Tag-line: «…Жить – значит умирать.

Жить значит оставаться живым…»

Любко Дереш

Намерения П. Пяточкина

Благими намерениями вымощена дорога известно куда. Однако же что мы можем знать о намерениях Любко Дереша или героя его романа Петрика Пяточкина? Только то, что зафиксировано в тексте «Намерения». Не так уж и много. Но для внимательного читателя – достаточно.

Итак, что мы имеем в романе?

Имеем полуфантастическую историю про человека с «феноменальной памятью», авантюрный роман-дао.

Имеем несколько философско-мироощущенческих тезисов, или, как теперь говорят, «телег».

Имеем связку комментариев и пояснений этих «телег», по объему соразмерных с занудно-натужными попытками Морфея из «Матрицы» пояснить Нео суть солипсизма.

Идеи, которые иллюстрирует в «Намерении» Дереш, тоже не новы, но часто представлены в таком неожиданном ракурсе, что можно допустить, будто автор до всего дошел сам. Такое случается с одаренными людьми.

Припоминаю – вечный двигатель я изобрел в семилетнем возрасте, мастурбацию – в девять, а в семнадцать с ужасом осознал, что все мои прошлые экзистенциальные открытия уже сформулированы великим афористом Шопенгауэром. Впрочем, тут не про меня и не про Шопенгауэра. Тут про Дереша.

В «Намерении» автор заметно отошeл от проблем, ранее щедро позаимствованных у Стивена Кинга, пробуя теперь методику, похожую на коэльевскую. Говорю «похожую», ибо знаю, что Любко, как и я, относится к Коэльо достаточно скептически. Впрочем, утешает то, что мистика в «Намерении» – в отличие от предыдущих книг Дереша – не выступает очевидным сюжетным фоном, а прячется в разломах интеллектуальных конструкций. А само наличие этих конструкций свидетельствует о том, что аудитория Любко Дереша, вероятно, взрослеет вместе с автором: далеко не каждый тинэйджер (а большинство критиков сдуру причисляют книжки Дереша к «молодежной» литературе) осилит идеи, изложенные в «Намерении». Примечательным также видится отход от молодежно-субкультурного антуража – sex&dmgs&rock’nroü если и появляются в этой книге, то где-то на полях, чтобы не сказать – «за кадром». К очевидным победам «Намерения» следует причислить также вполне совершенную романную форму, хорошее чувство ритма и композиции.

«Намерение», безусловно, – роман-поиск. Едва ли не впервые Любко Дереш пытается выяснить в книге какие-то вопросы, которые интересуют именно его, Любко Дереша, а не ту социально-возрастную прослойку, к которой автор еще недавно принадлежал. И это повод для оптимизма, ибо:

– во-первых, человек, который пишет для себя, как раз и имеет все шансы и права называться писателем и действительно им быть;

– во-вторых, только в «письме для себя» и возможен тот уровень свободы, когда начинается так называемое «выписывание» и настоящая работа над словом.

А отсутствие настоящей работы над словом и есть сейчас наибольший изъян как «Культа», «Ящерицы» и «Тьмы», так и «Намерения».

В чисто литературном аспекте тексты Дереша демонстрируют вполне удовлетворительное владение общей конструкцией книги, стилистическую целостность и интеллектуальное напряжение. Автору совсем неплохо удаются полнокровные, живые образы, иногда – удачные метафоры, иногда – едва ли не поэтические строки. Однако все еще прихрамывают язык и интонация.

Ловкий в большой форме, в пределах абзаца или даже отдельной фразы автор часто спотыкается, теряет интонацию и сам теряется в бессистемной лексике. Это, конечно же, болезнь, но болезнь роста, и «излечиться» от нее помогут хорошие литредакторы и коллеги по перу. В роли «хорошего литредактора», а заодно и «коллегой по перу» в данном издании попробовал побыть и я, хотя мне, будучи приятелем Любко, не гоже ни особо ругать, ни слишком хвалить автора. Так что озвученные тут претензии следует рассматривать не как литературоведческий анализ, а как фрагмент дружеской беседы, каких у нас с Любко когда-то было немало.

В рамках разговора про «Намерение» (если бы такой происходил у нас взаправду) я бы не избежал искушения вспомнить еще один трактат про человека с феноменальной памятью – новеллу Борхеса 1944 года «Фунес, чудо памяти». В этой новелле Борхес старательно избегает какой бы то ни было фантастичности или мистики. Однако про обладателя этого феномена он говорит такое: «…подозреваю, он был не очень способен мыслить. Мыслить – значит забывать о различиях, обобщать, абстрагировать. В загроможденном предметами мире Фунеса были только подробности, к тому же лишь непосредственно данные» [1] .

Чудо памяти Петрика Пяточкина (мультяшного героя, не забудем) заключается как раз в противоположном – через феноменальную память про наимельчайшие детали выйти на обобщения такого уровня, что за ними уже полыхает Сияние Абсолютной Истины. Впрочем, Любко Дереш никогда не написал бы эти слова с большой буквы. Дереш достаточно ироничен (и относительно собственных идей, и относительно способности читателей их понять), порою самоироничен, как и полагается автору, способному слепить сверхчеловека из анимированного воспитанника детсада.

А работа над словом… Может быть, Любко когда-нибудь попробует писать стихи и ощутит, как суггестивная плотность поэтического слова дарит подсказки прозаику. Подсказки в точности обозначений, в звучании, в ритмике. Поэзия начинается со слова, со строки. Проза начинается с абзаца. «…абзац – это обреченность. Ведь в абзаце проступает неотвратимость дискурса. Абзац – это уже контекст», – говорит Тарас Прохасько и, поверьте, знает, что говорит.

Итак, надеюсь, что хорошее «Намерение» Любка Дереша – это еще один камень в мощеной дорожке к аду настоящей литературы. Это единственный ад, попасть в который мечтает каждый, кто мыслит текстами, так что, Любко, – до встречи в аду!

Искренне твой – Издрик.

...

Смерть – это стрела, пущенная в тебя, а жизнь – тот миг, пока она летит к тебе.

Аль-Хусри

...

Я не помню, как мы встали, как мы вышли из комнаты,

Только помню, что идти нам до чистой звезды.

БГ

Глава I Mальчик с феноменальной памятью

1

Я не люблю книжки, где есть ссылки на известные анекдоты. Не люблю потому, что обычно эти анекдоты так и остаются для меня загадкой, а из-за этого теряется весь перченый контекст. Поэтому прежде чем ссылаться на какую-нибудь хохму, я привожу ее полностью. Ну, например:

Цирковое представление. Конферансье объявляет номер:

– Сейчас на ваших глазах мальчик с феноменальной памятью выпьет пять бокалов пива!

Мальчик на арене выпивает пять бокалов пива. Овации.

– А теперь, – продолжает конферансье, – мальчик с феноменальной памятью описает зрителей с первого по третий ряд. Можете не убегать! Я же сказал: мальчик с феноменальной памятью!

Так вот: мальчик с феноменальной памятью – это про меня.

2

Для меня все началось в одиннадцать лет. Я влез на дерево и увидел там что-то такое, что навсегда изменило мою память, превратило ее из мелкой лужи в бурный океан.

Наверное, вам интересно знать, что же такое было на дереве? Гм, не помню. Что-то такое текучее, тугое, ироничное… правда не припоминаю.

Я забрался на запылeнную липу, старое развесистое дерево. Смеркалось, и мне уже вот-вот надо было бы идти домой, a меня потянуло покорить еще одну «высоту». Все детство я был древесным альпинистом. Не знал для себя развлечения лучше, чем вскарабкаться на дерево и посмотреть, что там видно с его верхушки.

Липа, про которую я говорю, была самой высокой в нашем переулке. Дальше, за городом, росли деревья и повыше – буки, к примеру, два высоченных дуба. Про лес и говорить нечего – но там же одни сосны, а от сосен знаете какие потом руки будут?

Как я уже сказал, солнце через пару минут должно было закатиться за горизонт. А меня потянуло влезть на дерево и поглядеть на закат. Я влез и увидел там что-то очень интересное.

Но не помню что. Последнее, что могу припомнить, – себя в пропахших дымом джинсах, залатанных на левом колене (на латке – Утенок Дональд). Покачиваясь, топаю тропинкой мимо водокачки к своему дому.

3

Я учился в меднобуковской школе, когда она уже была объединенной. Кто жил в Медных Буках, тот знает: до 92 года в городе было две школы – «номер первая» и «номер вторая». Но потом начались все эти непостижимые отъезды, и город обезлюдел. Мы и сами собирались уезжать – планировалось обменять дом на квартиру в Тернополе, поближе к бабушке Вере, маминой маме. Бабушка уже была старенькая, и мамины сестры по очереди ездили присматривать за ней. Но как-то с переездом все затягивалось. Да и по-серьезному, как я теперь вижу, об этом никто не думал.

Одним словом, произошел массовый отъезд семей, так что пришлось соединить две школы в одну. Помещение школы номер один (которое было аварийным) переоборудовали под котельную, где, кстати, мой батя работал ночным сторожем. А школьный спортзал, который был отдельным зданием, должен был стать складом текстиля. Ирония в том, что склад так и не наполнялся ничем, кроме табачного дыма, когда мой папуля закуривал «Приму».

С деньгами тогда было непросто. Да и сам город казался тревожным и пустым. Как тот склад со стертой разметкой для баскетбола на полу.

В 92-м, когда я ходил в шестой класс, детей в городе оставалось немного. Фактически все дети из школы номер один перешли в классы А, а из второй – в классы Б.

Я был в А.

4

На дворе был май, я не мог дождаться, когда же закончится четверть и начнутся каникулы.

Да вот беда – перед каникулами я должен был сдать экзамен, и это впервые в жизни. Мы не писали диктант, как это делали шестиклассники до нас, а учили билеты по украинскому языку.

Я никогда не замечал в себе наклонностей к гуманитарным предметам. Как, впрочем, и к естественным. Я вообще не любил учиться. Никогда не старался вникнуть в то, что изучаю, а просто вызубривал то, что надо было. Поэтому школа всегда казалась утомительной и пластмассовой. Больше всего я любил двигаться – движение как углубление, или что-то в этом роде.

Позже такой же любовью я полюбил гоцалки. Секс – тоже углубление. Очень веселое. Секс – это динамичный аналог смеха. Таково мое скромное мнение.

Сложно рассказывать последовательно. Деталей много, а мне порой недостает панорамного видения. Иногда я кажусь себе насекомым – память напоминает фасеточное око мотылька. Мозаика бесконечного уровня детализации.

Наутро предстоял экзамен. Я, конечно же, не учил ничего и правильно делал – суета это все. Долбишь эти билеты, ходишь на консультации после уроков, с классной разговариваешь «по душам» – и все это ради десяти минут не удобства перед экзаменатором.

За мной в школе уже давно ходила слава грубияна и распиздяя, да и вообще личности совершенно несерьезной. А все только потому, что я умел хорошо веселить публику. Мои идеи относительно проведения времени поражали даже меня самого! Поражали каким-то утонченным, благородным идиотизмом. Возможно, именно из-за этой аристократичности многие и покупались на мои выдумки.

Типичным примером лучезарной придурковатости, которую я излучал в наш холодный, темный мир, была история с зонтиками. В одно дождливое утро все пришли в класс с зонтами. Я заметил, что в свободном пространстве в конце класса их – растопыренных зонтиков – собралась целая армада. Они сушились. Я перемолвился несколькими словами с ребятами и вроде бы между прочим подкинул идею (всячески подчеркивая условность предложения) спрятаться всем классом под зонты. Придет классная, а нас нету, врубаетесь, пацаны? Ух ты,  – обрадовались пацаны, – давай!!

Снаружи осталось семеро парализованных режимом заточек – в полной прострации они глядели в одну точку и сидели тихо, словно это был открытый урок. Видно, их разум отказывался воспринимать то, что узрели очи: две трети класса вправду спряталось под зонтиками. Заточек уже научили отгораживаться от абсурда, однако дальше простого блокирования школьная программа не заходила.

Я помню ощущение сновидения, плотной нереальности ситуации – я убедил четырнадцать ребят залезть под зонтики. Вот так, за здорово живешь, на ровном месте.

Конечно, пришла классная руководительница, которая вела у нас географию. Это была самая противная училка в школе, за что и заработала еще задолго до меня кликуху Клизма. Вместе с некоей отличницей она театрально, на цыпочках, подошла к нам и деликатно постучала кулачком по одному из зонтиков. Я это все видел в щелочку: Клизма кипела от злости, неуместная актерская игра лишь подчеркивала ее вул кани че скую активность. И тогда классная страшным голосом приказала всем вылезать с поднятыми руками.

Дальше были долгие разборы полетов, поднимались давнишние огрехи, все это суммировалось и угрожало вынесением на педсовет.

Самое забавное то, что меня эта гроздь гнева так и не коснулась. Потому что, в отличие от однокашников, которые испугались Клизмы и сами повылезали, услышав ее осатанелый возглас, я остался под зонтиком!

Когда классная спросила, кто «все это» придумал, меня выдали. Конечно, девчонки. А вот когда спросила, где он, где этот (…) Пяточкин, никто даже не пикнул. Клизма громыхнула сильнее, и кто-то из девчонок – Маричка? – сказал, что меня сегодня не было. А я, Пяточкин, сидел под зонтиком, как мокрый лягушонок, и давил смех в ладони.

После урока я незаметно проскользнул мимо учительской и вышел на свежий воздух. А там побрел себе под дождем в лес и очень хорошо провел время. А потом еще дня три не совался в школу, изучая топографию Вовчуховского лесничества. Потом были суббота-воскресенье, а с понедельника у нас была замена, потому что Клизма заболела. Вот и все.

В народе говорят: как с гуся вода.

* * *

А хохма вся, как вы заметили, совсем в другом.

Придумал это все кто? – Пяточкин. – А где он? – А его сегодня не было!

И такие чудеса постоянно, по-сто-ян-но.

5

Так что особо готовиться к экзамену я не собирался. С вечера только просмотрел ответы на билеты. После того удивительного захода солнца (так все-таки увидел я его или нет?) я вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то происходило, но я не успевал отслеживать, что именно.

С невыразимыми предчувствиями я лег спать. Видел, как всегда, множество снов, с полетами, погонями и крутыми спецэффектами. Как лег, так и проснулся – не забыл ни одного сновидения, все шло сплошным потоком действий и перемещений. Каждый раз, когда ткань сновидения становилась особенно яркой, я вспоминал, что это – только сон. При этом, не просыпаясь, посмеивался над родителями: они себе спят за стеною и даже не подозревают, что тут у ихнего дитяти такие приключения. И это было странно, такое со мной происходило впервые.

Я проснулся еще до семи, и это тоже меня удивило. Казалось, выспался так, что снам уже не осталось места и они вытолкали меня на поверхность.

Папа, мама, сеструха и брат еще храпели. Особенно громко – папа и сестра. Я покрутился в пустом доме, потом вышел во двор. Поутру в горах холодно, но я люблю холод. Голый по пояс, ходил вокруг дома, высматривал в лесу объяснений своему необычному самочувствию: то ли радость, то ли слезы – даже голова кружилась. Но лес не прояснил мне ничего, я только намочил в росе кеды. Солнце пропекало холодный воздух, и я знал, что сегодня будет жарко.

А потом из окна высунулась Неля, моя старшая сестра, и позвала завтракать.

6

Только перед школой я осознал, что иду на свой первый экзамен и при этом ни черта не знаю. Стало страшно, живот скрутило и захотелось «по-большому». Подумал: а что, если присесть «орлом» под окном директора? Это вернуло мне браваду, а заодно и напомнило про условность всех на свете директоров и экзаменов.

Так я и пришел в класс. Все были хрустящие, пахучие и взволнованные. Я тоже был взволнованный – но, в мокрых кедах, с налипшими парашютиками одуванчиков (хоть мама и наказывала не бежать через луговину), я ставил праздничную свежесть одноклассников под угрозу. Мама наломала мне пионов, чтобы я подарил классной. Мои пионы были без целлофана. Я порадовался, что мама не послушалась Нелю – та, не без ехидства, советовала завернуть цветы в газету. Дети, у которых не было цветника возле дома, должны были покупать букеты на базаре. Почему-то им казалось, что цветы в целлофане – это престижнее, чем в газете.

Без лишних слов я положил пионы перед преподавательницей и сел за первую парту. Я был прагматичен до предела. Решил – чем тратить утро на дурацкие экзамены, лучше сразу сознаюсь, что не готов. Меня спросят: «А что же ты, Петя, вообще знаешь?» А я скажу: «Знаю семнадцатый билет, где про синонимы и антонимы». – «И все?» – спросят не без удовольствия. А я скажу, что мне, конечно, и самому грустно, но уж чем богаты, тем и рады. И поставят мне, бесталанному, троячок, а я, окрыленний, помчу домой, наемся налистников с клубникой и побегу на скалы.

Или, может, все будет вот как: я вытяну семнадцатый билет и расскажу все наизусть и без единой мысли, как учили.

Или даже и не так: я вытягиваю какой-нибудь там четвертый билет или двадцать второй (самый жуткий) и начинаю горланить: «Не может быть! Я хотел семнадцатый!» Классная сорвется, скажет, как ты себя ведешь, а я буду топать ногами и верещать: «Семнадцатый! Я сказал: СЕМНАДЦАТЫЙ!»

Интересные варианты, особенно последний. Но он может удаться, только если классная выйдет и останется ассистентка, Людмила Николаевна. Она человек слабый, без стержня – не то что Клизма. Тем паче, наш класс Людмила Николаевна не учила и обо мне могла только слышать. Так что можно сфорсировать.

А с классной не пройдет. Мы с нею втайне на ножах уже второй год, еще с истории с зонтиками.

Все, кто не вошел в первую пятерку, вышли из класса. Пятеро храбрых – я среди них – по очереди тянули билеты. Мне попался одиннадцатый, где про «не» с глаголами и без да существительное как часть речи. Я мог отвечать без подготовки – к чему это мне, интересно, готовиться? Про существительное у меня были весьма нечеткие представления. Оно ассоциировалось у меня с кудлатой зверушкой без переда и зада, которая могла порой вздыхать. Пекинес какой-то.

Без колебаний я сел перед экзаменаторшами и посмотрел им в глаза что твой Кашпировский.

– Какой билет, Пяточкин?

– Одиннадцатый.

Наступило неловкое молчание, словно между нами намечался интим.

– «Не» с глаголами пишется отдельно, – ляпнул я и прикусил язык: кто ж такими козырями разбрасывается?

– Угу… Дальше. И не таращись так на меня.

Снова благоговейная пауза, похожая на ту, когда заходишь к себе в комнату вытащить из-под матраса «Мужчину и женщину», а там бабуля молится, потому что у тебя, видите ли, над кроватью самый лучший образ во всем доме.

– «Не» с глаголами пишется отдельно, – повторил я. Что теперь? Бросить: «Умному достаточно!» – и хлопнуть дверью?

И тут это произошло. Я увидел перед собой ответ на билет. Увидел так четко, что дернулся на стуле. Это была страница из моей тетради с ответами. Я даже вынужден был убедиться, что не смотрю в тетрадь непосредственно. Но нет же, тетрадь лежала на коленях, а я продолжал видеть ответ как на экране.

Тогда я пошел вразнос.

7

Клизма вспотела. Людмила Ивановна втиснулась в кресло. Был бы директор, он бы расплакался. Он был старенький и всегда плакал, особенно на торжествах: «Я… Жуковский Аркадий Владимирович… (Пауза.)…Директор меднобуковской средней школы… (Плечи содрогаются.)…Почетный член Научного общества имени Тараса Шевченко… (Плачет.)».

А ответ вправду производил впечатление торжества. Он оказался исчерпывающим и шелковым, словно путь из варяг в греки (или куда они там ездили). Присутствующие в классе пораженно хлопали глазами. После такого рафинированного доклада про дополнительные вопросы не могло быть и речи. МНЕ ПОСТАВИЛИ ПЯТЕРКУ!

«Можешь ведь, если захочешь», – возвращая себе легитимность, ввернула Клизма. Она каллиграфически внесла оценку в табель, и от сияния этой чудо-пятерки синие чащи троек осветились благим барочным матом (предложение проработать самостоятельно).

Я махнул домой. Как и планировал, наелся.

В шестом классе после экзамена требуется еще семь дней практики на школьной делянке – исправительные работы в форме пропалываний, окучиваний и уборок. Но завхоз сказал: кто принесет в школу хорошие шесты для фасоли, тому он практику сразу и засчитает. Я, понятно, первым согласился и теперь собирался пойти в горы – куда-то далеко, аж до скал. А по дороге обратно нарубить завхозу шестов.
Сложил сумку, прихватил топор и помчался. А перед этим оставил отпадную записку всем родным и близким:
...

СДАЛ НА ПЯТЬ! БУДУ ЗАВТРА!

ПЕТРО

8

Так я понял, что в мою жизнь вступила новая сила.

На скалы я буквально влетел, как на воздушной подушке. «Летом энергии – мильон». Я услышал эти слова от знакомого (он боксер, много тренируется и знает, что говорит) и забыл, а теперь убедился в их правдивости. Сидя в тени скал, выступавших из мшистой земли, я попытался обдумать чудо, которое со мною стряслось.

Анализ не получился. Зато я еще больше удивился, когда ощутил, что могу припомнить какой угодно другой билет. Он появлялся у меня перед глазами, просто и понятно. Просто, как взлететь… словно у меня высвободились крылья, и я для пробы разок ими взмахнул.

Часа три я сидел и от нечего делать проверял память на разных мелочах: каких цветов полосы на Нелином халате, в сколько пучков сгруппированы ворсинки на зубной щетке, какой узор циновки на ступеньках между первым и вторым этажами, сколько ступеней между вторым этажом и чердаком и так далее. Я легко мог восстановить даже последовательность, в которой вызывал из памяти разный хлам. Это было просто, словно вертеть в руках кубик Рубика: повернул грань туда – получил одно, повернул сюда – видишь другое. Если ты чего-то не помнишь, достаточно покрутить головоломку туда-сюда, и, возможно, необходимое появится где-то там. Ловкость рук – и никакого мошенничества…

Все это было чертовски интригующим, но мне это легко далось, и я в свои одиннадцать долго не задумывался даже над этаким феноменом.

Глава II Зачем пацану память. Чужой на чужой земле

1

В следующий, седьмой класс я пришел уже одним из самых старательных учеников. Старательных в том смысле, что из моей жизни исчезли ситуации, когда меня вызывают отвечать, а я не готов.

Для запоминания страницы печатного текста мне достаточно было пробежать взглядом по диагонали, и она уже была «сфотографирована». Доходило до того, что я учил уроки на перемене (впрочем, как и большинство моих одноклассников). Тратил на это дело три, максимум пять минут. Мог рассказать длиннющий стих, едва просмотрев его.

Мог среди ночи сообщить площадь Мадагаскара: 590 тысяч кв. км.

Мог припомнить формулировки и доказательства всех теорем, которые от меня требовала школьная программа.

Я мог когда угодно назвать шесть первых степеней всех чисел до ста – это вообще поэма!

А чтобы поразить каких-нибудь простачков, мог целый день называть случайные цифры и выдавать их за число «пи» в бесконечности.

Спрашивается, чего нормальный человек может хотеть еще после того, как он получил такой шикарный аппарат, как память? Признаюсь, у меня совсем не возникало по этому поводу продуктивных идей. Подозреваю, что если бы такая память досталась какому-нибудь фантазеру, он понапридумывал бы таких чудес, что все только ахнули бы. А мне, кроме глупостей, ничего в голову не лезло.

* * *

Рассматривая свою жизнь в масштабе один к тысяче, соглашаюсь: приход памяти стал потрясением. Целых полгода я ходил под впечатлением, сильным впечатлением, детским, зачарованным впечатлением. Полгода для меня – действительно долго. Наверное, столь же долго я бы мог привыкать, скажем, к началу полноценной половой жизни.

Хотя нет, к фантастической памяти я привыкал гораздо дольше. Потому что, когда половая жизнь таки началась, сам факт, что я уже это самое, волновал чуть больше месяца. Потом это стало… рутиной, что ли? Новой, приятной темой для дел и помыслов. Сунул туда, брызнул сюда, ха-ха, вот и натрахались. Весело, конечно… но привычно.

А тут все по-иному. Торжественно как-то. Даже нечто таинственное, как неисследованный мешок с подарками.

2

Есть у человека определенное особое состояние. Когда что-то крутится на языке, а человек никак не может вспомнить. Кажется, вот-вот – и он это ухватит… Но сейчас меж человеком и воспоминанием – это престранное ощущение, похожее на щекотку.

Для того чтобы припомнить что-то серьезное, я должен вызвать в себе эту щекотку. Она охватывает меня всего, с головы до пят. Порой едва ощутимо, а порой аж до боли тошнотворно. Почему-то возникает параллель с онемевшим органом. Знаете, как немеет нога, если ее отсидеть? Иногда так немеет, что хоть иголкой коли – никакой реакции. Зато когда к ноге возвращается чувствительность, в ней появляются сильные и настолько же малоприятные ощущения.

Это, понятно, метафора. Когда я обращаюсь к памяти, то словно посылаю волевой сигнал в определенный онемевший орган: «Слушай мою команду!» От того, насколько силен этот волевой импульс, и зависит успешность припоминания. Главное – это правильный тон, тон приказа, которого невозможно ослушаться ни мне, ни памяти. Если в моем приказе будет хоть капелька неуверенности или ожидания, всё – команда не сработает.

Иногда забываю, что всякие сравнения – всего лишь сравнения. И начинаю фантазировать: а что, если впрямь существует такой невидимый орган – память? Который в ходе эволюции утратил свое функциональное значение… ну, как аппендикс.

Да что там орган – память человека потянет на целую систему. Система пищеварения есть, система кровообращения тоже есть, а тут – система памяти, с центрами и периферией, с каналами связи, циклами и циркуляциями. Только циркулирует в этой системе не кровь и не лимфа, а что?

Ну, я думаю, каждый догадался.
3
А вообще я начал говорить о том, что не знал, куда эту систему памяти пристроить. Вернее, чем бы ее таким полезным загрузить, чтобы самому расслабиться.

Память классно выручила меня с учебой, о чем я уже говорил. Если бы не надо было сидеть на уроках, мне бы вообще нечем было заняться. Уроки я не учил – зачем? Просмотрел, пересказал, и все дела. Книжек не читал – неинтересно. Приходила мысль, что неплохо было бы выучить языки. Выучить много-много языков. Может быть, вообще все языки мира… Я думаю, с моей памятью я бы мог напрячься и штук этак семнадцать-двадцать-тридцать-сорок осилить. Но как-то было лень искать учебники, листать их. Несерьезно это, несерьезно.

Оставалось шататься по городу, бездельничать. Ну, там, в футбол погонять, в «квадрат» на вылет с дружбанами сбацать. Вроде бы и нормально все…

Не раз лежал себе так перед сном и думал – как у меня в один момент все счастливо сложилось. Фактически вся жизнь уже наперед прояснилась и разрешилась. В школе больше напрягаться не надо. Дома ничего страшного делать не заставляют – стойло-огород-дом. Вырасту – пойду в армию. А потом пойду работать в цирк. Такому, как я, – одна дорога, в клоуны.
Я, конечно, буду не простым клоуном, а с секретом. Буду клоуном-мнемоуном. Или клоником-мнемоником.
Не, быть шутом с такими данными – это просто глупо. Наоборот, стану серьезным. Буду выходить на арену в пиджачке с кожаными латками на локтях, в очках – типа шибко умный. Конферансье объявляет, как в том анекдоте: «А сейчас – человек с феноменальной памятью!» По-моему, такие трюки уже когда-то делались. Были всякие уникумы, запоминали таблицы с цифрами. Тоже мне – удивили. Я даже придумал себе номер. Выхожу, значит, в своем фирмовом пиджачке, а за мной ассистентка в трико вывозит шкаф с книгами. Приглашается кто-нибудь из зрителей, который на свой выбор предложит мне такую-то страницу из такой-то книги процитировать наизусть. Ну, я – раз: книжечку перелистал и давай строчить. Уверен, это было бы шикарно.

Несмотря на незаурядную способность выбалтывать тайны, в некоторых вещах я принципиально придерживался секретности. Возможно, именно поэтому я не рассказал никому из близких про свое дарование всерьез. Шила в мешке не утаишь: в семье знали, что у меня острая память, но не более того. Только батя постоянно бурчал, чтоб я читал больше, а то зарываю в себе талант. «Хе-хе, – думал я, – что вы там знаете про талант!»

Именно затем, чтобы обезопасить себя от подобных наездов, про «талант» я зря не распространялся.

Если бы стало известно, что мне нетрудно выучить весь годовой курс за несколько дней, пришлось бы несладко. Страшно и подумать. Пришлось бы в какой-нибудь институт поступать, что-то там учить.

Лучше сразу в армию. А после армии – в цирк.

Мне казалось, что будущее мое надежно обустроено и все судьбоносное, что могло случиться, уже случилось.
4
Когда я в это как следует врубился, стало малость скучновато. Я попал в полосу вечного безделья. Вроде все как всегда, но чего-то нет. Нет волнения, не хватает напряжения, давления. Седьмой класс, восьмой класс – весь год каникулы. Все зубрят, дрожат перед контрольными, а мне – как соловью. Девятый клас – целый год каникулы. Десятый клас – снова, блин, весь год каникулы. И на экзаменах – тоже каникулы. И до них, и после них – сплошные каникулы. Семь выходных в неделю. Красота, конечно, грех жаловаться.

Но все же чего-то мне хотелось, чего-то такого далекого, недостижимого. Что бы это могло быть?
5
Скорее всего, это мне хотелось бабы.

Незаметно для себя я сделался весьма брутальным в выражениях. А как еще называть этих (вырезано. – Ред.), которые не могут запомнить, сколько будет дважды два в десятой степени?

Но в нежной половине человечества, пусть и не блиставшей интеллектом, было что-то, к чему меня тянуло. Чей запах, если не ошибаюсь, в дни тоски меня так манил.

И так это все началось, с девчонками.

Ну, была такая себе Надя, моя первая. Еще была Галка, на семь лет старше меня. Была Марьяшка, нормальная девчонка, жаль, что так с ней неудачно сложилось. Конечно, Оля Вишенка, ее не забуду.

Помаленьку начал курить. Это добавляло мне крутости. Мало того что лучший ученик в классе, идет на золотую медаль, так еще и курит на перемене. Да к тому же (если сплетни не врут) уже отведал того, чем так жарко бредят подростки. Крутизна, да и только.
6
Знаете, человека часто оценивают по тому, с кем он водится. Говорят, подобное притягивает подобное.

Невольно я заметил, что со мною постоянно водятся одни недоумки. Точнее, обнаружил, что они – моя ежедневная компания, можно сказать, лучшие друзья. У меня была своя банда. Так, во всяком случае, о нас говорили: банда.

Прогуливая уроки, мы часто лазили в постройках. Их за школой было немало, они все были построены в конце восьмидесятых, еще до независимости. Теперь у их владельцев не хватало денег довести строительство до конца. Коробки домов, часто даже без крыш, мокли под дождями, цемент понемногу рассыпался, и дома зарастали бурьяном. Все дома были частными, двухэтажными, и у всех была практически одинаковая планировка.

Это были любимые пейзажи моего детства. Горы щебня, заросшие бурьяном. Горы песка, который потихоньку разворовывали соседи. Загипнотизированные бетоном ржавые ведра. Кубометры кирпича, покрытого рубероидом (постепенно портились без внимания). Железобетонные панели, сложенные одна на другую через поперечные доски, корродировали и крошились. Складывалось впечатление, что хозяева всего этого строительного добра просто без вести пропали.

На периферии Медных Буков (в направлении левад над речкой) пустовали целые кварталы таких недостроев. Туда никто из старших без необходимости «одолжить», например, тачку песка, не заглядывал. Безлюдье властвовало там, только ветры выли в пустых стенах. Для нас не было лучшего места для прогуливания уроков, чем пойти на эти руины, попробовать без лестницы залезть на второй этаж или на чердак. Мы часто играли в «спецназовцев» – на пару поставленных стоймя кирпичин клали узкий кусок шифера. Кто разобьет ребром ладони больше кусков за один раз, тот, конечно, самый крутой «спецназовец». Федя Круговой, например, мог ломать шифер даже головой.

Там же, на стройке, мы курили сигареты и бухали вино. Нудноватые развлечения, они быстро приелись. Я б даже клей уже нюхал, лишь бы что-нибудь происходило. Да вот – неудобно перед продавцом. Что я ему скажу? «Дайте тюбик «Момента», папа хотел себе туфли заклеить»? В Медных Буках каждый знает, для чего подростку «Момент».
Ладно, признаюсь, разок нюхнул, с пацанами. Но вам не советую.
Подобное бесцельное валанданье длилось довольно долго, и я успел сжиться с мыслью, что я – главарь придурков. Это мне импонировало. В этом был свой кайф, кто бы что ни говорил. Однажды, когда мы прогуливали уроки на отдаленной стройке, мы заговорили «про это».

Наши разговоры всегда были так или иначе пронизаны темой секса. Мы или говорили «про это» или употребляли слова, с «этим» связанные: «она меня заебала», «пусть засунет себе в жопу», «да я в рот ебал эту хуйню» и т. п. Наконец, окурками рисовали на шлакоблоках все эти «жопы», «залупы» и прочие, банальные, по сути, вещи.

Вам никогда не приходил в голову вопрос: кто малюет те непристойности, которые часто можно увидеть у нас на стенах? Да вот такие, как мы, и малюют!
Мне, например, это хулиганство нравилось. Я ощущал, что могу изобразить не просто символ – орган там или акт. Я рисовал целые этюды. Как первобытный художник. Они еще и поныне где-то там, в Медных Буках. Уверен, в эти постройки уже никогда не вернутся ни мастера, ни хозяева, и никто мои панно не заштукатурит, ура.
* * *

В тот день со мною были Серый-косой, Федя, Витька, Слон и еще два отморозка из класса Б. Был конец апреля, мы все в рубашках с короткими рукавами. А так как было на самом деле жарко, мы полезли в подвал. Там, на земляном полу, были груды кирпича, служившие нам креслами (у меня, например, там был целый «трон»). Кому не хватало кирпичей и было лень идти за ними наружу, те сидели на корточках. Вот как Серый.

Все началось с меня. Я похвастался, что на прошлой дискотеке мне дала одна малая.

«Надя?» – спросили меня. Все знали о наших лирических отношениях, за что меня даже прозвали «романтиком».

«Надя», – подтвердил я.

Больше никто из компании похвастаться чем-либо подобным не мог, и разговор на этом бы и закончился. Однако Серый-косой хитро прищурился и стал пересказывать нам историю, которая случилась с его двоюродным братом. Братан его, оказывается, учился во Львове в бурсе и был наших лет. Вместе с еще одним ушлепком они конкретно полапали «какую-то телку».

Слон – он сидел на кирпичах напротив меня – поинтересовался, как они ее полапали.

Серый рассказал, что полапали чисто конкретно. Типа не просто расстегнули лифон, а в натуре, бля, сдернули трули и кинули ей на грудак по палке.

«А телка что?» – спросил пацан из Б-класса, цыганистый такой.

Серый ответил, что телка сперва вырывалась, но когда его братан вытянул свою махину, у дуры все так и потекло, и она аж пищала, так хотела, чтобы ей вставили. Серый эмоционально, словно сам был свидетелем всего, рассказал, как телка «брала в рот», «давала в зад» и как они ей «спустили на рыляк». Рассказывая это, Серый аж передергивался – он вообще весь такой дерганый, нервный, неприятный, – а еще и тема такая, противно было смотреть на него.

«Такие дела, – подытожил косой. – И это пацаны нашего возраста!» – добавил он и поправил что-то в трусах.

Тут все стали обсуждать сперва пацанов, которые в натуре безбашенные, потом телку, которая своим поведением подтвердила, что все из ее породы – мокрощелки и давалки.

Наконец пацаны задумались над возможностью повторить (гипотетически) подобную процедуру, хе-хе, своими силами. А что мы – не мужики? Например, хо-хо, завтра – подстеречь какую-нибудь дырку, что выйдет на уроке в туалет, и проделать все по-быстрому, кинуть чисто по палочке, хе-хе, «для галочки». Двое держат за руки, двое за ноги, а один – кайфует. Серый прикинул, что нас для такой операции даже больше, чем надо.

Слон так увлекся, что басом протрубил: «Пацаны, а чё не щас?» Пойти прямо сейчас в школу, подстеречь какую-нибудь дуру. Двое за руки, двое за ноги, один кайфует. А потом телка сама допрет, что это тeма, и будет им каждый день давать.

«Тогда валим!» – махнул рукой Федя, который все это внимательно слушал (я его недолюбливал – вечно он хотел быть командиром там, где уже командовал я).

Такого решительного призыва пацаны не ожидали, поэтому все переглянулись. Федя повторил: «Валим на телок! Кто со мной?»

Слон – тот поднялся, Серый поднялся, Витька – типа не знает еще. Гляжу, два ссыкуна из Б-класса стушевались. Они просекли, что остальные нацелились сделать это всерьез – прямо сейчас пойти и трахнуть какую-то малявку, – и никто не чувствует в этом чего-то неправильного. Ссыкуны промычали что-то невыразительное, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– А ты? – спросил Федя у меня.

– А что я? – вопросил я дурным голосом, потому что не мог догнать, чего от меня в этот миг хотят. И тут я, собственно, вспомнил про себя. Опомнился.

– Сейчас-сейчас… Так вы что… в натуре?!.  – спросил я, будто не своим ртом. – В натуре хотите пойти сейчас кого-то трахать?!

Пацаны стояли надо мной, а я все еще сидел на своем «троне». Те, кто приняли предложение Серого, смотрели насмешливо. Особенно Федя:

– Да он, пацаны, боится. И про Надю он, оказывается, все напиздел.

Я глядел на них, не понимая. И даже слова про Надю пропустил мимо ушей, а то бы уже с кулаками полез. Стоп-стоп-стоп. Неужели они вправду идут… или просто берут друг друга на понт?

Пацаны, посмеиваясь и переглядываясь, начали вылезать по одному через окошко на свет. Каждый счел необходимым глянуть на меня слегка пренебрежительно.

То горячей, то ледяной струей меня начало колотить осознание того, где я оказался. В компашке дегенератов, натуральных имбецилов – да-да, имбецилов со всеми клиническими признаками: отвисшими губами, низкими лбами, с характерными выражениями на рожах. До меня дошло настоящее значение слов этих типов, которые вот только что решили идти сейчас в школу шпокать малявок. Разительное несоответствие того, что я привык видеть в этих людях, и того, чем они были в действительности, вызвало у меня лихорадку.

Впервые я додумался спросить себя: «А что я тут, к черту, делаю? Чего я ищу среди этих кретинов?» И самое главное: «Почему я вообще сюда попал?»

Не знаю, отчего, но в тот момент меня коснулось пекучее разочарование в чем-то очень ценном. Разочарование из-за отсутствия чуда.

Я понял, что вот он – этот момент, когда можно выбирать. Стало душно. Я вылез из подвала на солнце и почувствовал, как сильное притяжение моих корешей ослабло. Вместе с тем что-то горькое снизошло на меня.
Можно сказать, я ощутил вкус горя – хотя, если вдуматься, про какое это горе я говорю?
* * *

Пацаны лениво двигались к школе – от постройки это минут пятнадцать ходу. Сейчас там шел третий урок. Первыми шли Федя, Серый и Слон. За ними, весь в раздумьях, волок ноги Витька. Двое пацанов из параллельного класса шли последними, они горячо (и встревоженно) спорили. Серый оглянулся и поинтересовался, иду ли я с ними. Федя неприветливо глазел исподлобья. Я отрицательно мотнул головой и побрел в противоположную сторону, тропкой через леваду в лес. Мне захотелось пойти к скалам, побыть одному. Я чувствовал себя разбитым.

Было начало мая. Помню, сильно стрекотали на жаре сверчки.

7

На следующий день первым я встретил Витьку, утром перед школой. Тот «на дело» не пошел, как и те двое из класса Б.

Потом я встретил Слона, который тоже в последнюю минуту решил отказаться от участия. Зато Слон рассказал, что Серый и Федя подстерегли таки какую-то малую, на год младше. Затянули ее в парашу, полапали. Ну там, трули сдернули, как положено. Но тут в туалет зашел какой-то бык поссать. Кажется, этот хипаблуд, Курочка. Он жил неподалеку от Слона, на той же улице. И что этот сын училки сделал, врубись: вмазал, как следует, обоим ногой по яйцам, а потом еще и по мордасам. Услышав это, я усмехнулся. Бить Федю шкаром в ряху – как минимум оригинально. У парня есть чувство юмора [2] .

И представьте, именно в этот момент мимо меня (а я сидел со Слоном на подоконнике возле физкабинета) проходит Курочка. Делает вид, будто не замечает нас. В драных джинсах, патлатый, как телка. Нормальный пацан, а что-то такое из себя корчит.

Слон проводил Курочку затуманенным взором. Слон вообще туповатый, с ним общаться проще всего. Для него у меня кредит доверия всегда открыт.

– Жалко пацана. Убьют его сегодня, – изрек Слон.

– Ты это серьезно?

Он вздохнул:

– Ты ж Федю знаешь. Буду просить, чтоб в голову не били. Все-таки соседи.

8

Еще раз в тот день мы пересеклись с Курочкой в столовке. Я весь день бродил по школе один, избегал знакомых. В голове толклись странные мысли. Щемило сердце.

Заметив мое присутствие, Курочка занервничал. Возможно, думал, что мы с Федей в одной банде, за одну идею. Оно и понятно – постоянно видеть меня рядом с самыми главными кретинами школы. Ассоциативное мышление.

В столовой было людно. Я встал в очередь и наблюдал, как Курочка несет два компота и пару коржиков к столику на солнцепеке. Там сидела какая-то расфуфыренная шмакодявка. Судя по темным кругам под глазами, это и была она – жертва вчерашнего террора. Она тоже меня опознала. Проводила тягучим взглядом.

Я взял в буфете тарелку салата «Днестр» и березовый сок. Поискал глазами свободное место и с легким отчаянием увидел, что единственный пустой столик – как раз рядом с ними. Сел, развернувшись к ним боком, так, чтобы солнце светило прямо в глаза. Чудесное, доброе майское солнце, как я тебя люблю.

Курочка дернулся было слинять, однако малая удержала его. Они сидели и уплетали свои коржики, я потихоньку жевал салат. Чувствовал на себе их взгляды.

Мне хотелось как-то подбодрить их. Сказать что-то успокаивающее. Но как тут успокоишь: пацана после уроков будут бить. Едва ли Курочку утешит известие, что Слон попросит Федю не бить в голову.

Наконец я сформулировал мысль. Сейчас развернусь к ним и скажу: «Извини, фрайер…» Нет, не «фрайер»… «Друг»! Точно, друг.

«Извини, друг. Я слышал, у вас вчера были проблемы. Сегодня… – что дальше? – Сегодня будут еще и не такие»? Нет, не пойдет. Как показать им, что я – на их стороне?

Я развернулся к ним. Чудесное, теплое весеннее солнце падает мне на щеку.

– Извини, друг… – говорю я и забываю все, что придумал.

– Я тебе не друг, – отрубил Курочка. Тихо, но твердо. Оба поднялись и вышли в темный коридор.

Еще несколько минут я просидел над стаканом сока и пустой тарелкой. Солнце, приятное солнце согревало меня. «Я тебе не друг». Абыдно, да?

Значит, так и должно быть. Есть моменты, когда надо принимать решения. Есть моменты, когда надо за эти решения отвечать. Федя и Серый приняли решение и ответили за базар. Курочка тоже принял решение и теперь тоже будет отвечать по полной программе. Малая тоже что-то получила. Например, опыт. Может, когда-нибудь и ей надо будет принимать решение. И отвечать, само собой.

Только я чувствовал себя растерянным. Я больше не мог вернуться в компанию дебилов. И я не имел возможности стоять в обороне вместе с Курочкой и его малой. Вмешаться – значит принять решение, за которое нужно отвечать.

Это их войны, их битвы.

Чувствую себя чужим, растерянным.

Грею лицо в ласковых лучах. Люблю солнце в мае.
9
Что касается конкретно этой истории, все сложилось так. Фрайера побили, жутко побили. Его нашли за школой. Свидетели рассказывают, фрайер был похож на сливку в маринаде. Круговой – он же психанутый. А тут еще и Серый, два сапога пара. Дай только повод.

А вот буквально через два-три месяца Федя куда-то исчез. Говорили пацаны, он давно собирался смотаться в Молдавию, типа закосить от армии. Странно вот только, что так неожиданно, средь выпускного бала. Даже не хочу строить никаких предположений.
Есть решения и есть ответственность.
Мне не хотелось ни с кем общаться. После этого эпизода я стал нелюдимым, а если уж попадал в компанию, то вел себя так, что прости Господи. Хамил, грубил.

Потом сам удивлялся, откуда во мне это берется. Никак не мог забыть, каким тоном отрезал Курочка: «Я тебе не друг». Будто мне от него что-то нужно!
Странное было лето. Жаркое и сухое, но какое холодное для отношений. Шумное, с компаниями и забавами – но меня почему-то никто не звал. Честно говоря, я совсем перестал понимать, что происходит. Почему в один момент люди и мир изменились до неузнаваемости. В минуты слабости в том, что со мною происходит, я видел руку невидимой Силы, которая поворачивает каждую ситуацию так, чтобы в результате собственной глупости, раздражительной несдержанности и прямоты я оставался одиноким.
С Надей мы разошлись через две недели. Не сошлись характерами. После нее была Галка, не такая симпатичная, как Надя, но старше на семь лет и куда легче на передок. Тоже поссорились, разошлись. Галка пугала меня, потому что хотела от меня ребенка. Потом даже попыталась надуть, будто беременна. Вранье разоблачил ее сорокалетний хахаль. В суровой мужской беседе он открыл мне, что у Галки проблемы с яичниками и она стерильна. Сказал, что ей это сделали, и он даже знает, кто именно. Хахаль на удивление своевременно предупредил, чтоб ноги моей больше у Галки не было, иначе порвет мне очко на немецкий крест.

Была также – параллельно остальным – сентиментальная «любовь» с одноклассницей Олей Вишенкой, моим идеалом. Любуясь на нее, грех было и подумать, что такую красоту можно ебать. Как-то я попробовал настоять на этом, в достаточно досадной манере… жалею, что тут добавишь. Это провело меж нами границу.

После неприятной сцены с Вишенкой (то был конец мая) я предпринял паническую попытку защититься от наступления чего-то неумолимого. И буквально через неделю, на танцах, склеил Марьяшку – худенькую девятиклассницу с милой мордочкой. Но Марьяшка жалась. Подозреваю, она была еще целкой. А поддалась только потому, что не могла больше выдержать моего страстного шепота. Правду говорят: зануде легче отдаться, чем объяснить, почему не хочешь. Весь вечер я не мог избавиться от осознания того, насколько мое присутствие подчиняет волю Марьяшки. Понимал, что взаимности между нами быть не может, что вся ее податливость – результат моего шарма и гипноза. А я ничего, по сути, кроме взаимности, и не искал… И все-таки не удержался, чтобы не воспользоваться своей властью над девчонками хоть напоследок. Перед тем, как выйти с Марьяшкой в парк зажиматься, так и сказал себе: «Это в последний раз!»

Мы ограничились глубоким петтингом с эякуляцией. Это было на скамейке в парке за клубом.

Я спустил и ощутил, как опустел.

Целый вечер я бросил на алтарь кратковременного, притупленного наслаждения. И только получив этот момент, понял, как низко все это выглядело. Марьяшка, сопливая девчушка, которую я едва знаю, сидит, очумевшая от всего происшедшего. Не знает, обо что вытереть пальцы, перепачканные теплым семенем. Я развалился рядом, с расстегнутой мотней, отупевший и раздраженный тем, что все, блядь, так тупо – так плоско, блядь, что хоть бери да и плачь.. Снова то же самое чувство. Осознание, что во всех моих забавах нет ничего, кроме плоской пустоты. Мысленно спрашивал себя: «Что не так? Что изменилось? Почему я больше не могу быть тем, кем я был?» Нет ответа, только дубовая горечь.

Через какое-то время я встал, сказал, что мне пора домой и я, к сожалению, не смогу ее проводить. Марьяшка сидела, положив ногу на ногу, жевала жуйку. Такое впечатление, будто эта дуреха даже не поняла, что произошло. Безголовый обезьяныш с лакированным зачесом, в красивой маечке, в модных джинсах. Небось, лучший прикид в классе.

Она тоже встала, не прекращая мусолить жуйку. Чтобы хоть как-то отблагодарить, я приобнял ее за плечи. Наши тела были твердыми и непослушными, буквально одеревенелыми. Правую руку, с засохшей спермой, она держала перед собой, чтобы не испачкать блузочку. Обнявшись, словно калеки с фронта, мы похромали на светлое место перед клубом. Первой нам навстречу попалась Оля Вишенка, она как раз собиралась идти домой и искала, кому по дороге. Несчастная Марьяшка даже не знала, кто это такая. Марьяшка, дуреха малолетняя, прости, пожалуйста.

Вид заляпанной эякулятом (как выяснилось при свете) Марьяшкиной блузки в объяснениях не нуждался. Не осмелившись при Оле, и без того шокированной, поцеловать на прощание девятиклассницу, я поплелся домой.

Самая досадная часть этого вечера случилась уже возле моей улицы. Оля, которая шла за мною в темноте, окликнула меня. Во мне все похолодело, но я подошел. Мы немного поговорили – точнее, Оля говорила, я слушал – это продолжалось недолго. Если бы долго – означало бы, что несерьезно. Сердится, но простит. А тут уже все. Без вариантов.
Узнал о себе кое-что новое и неприятное (вид сбоку, так сказать). Заодно выяснил, отчего Оля, вместо того, чтобы готовиться к экзамену, пришла в этот вечер на дискотеку. Хотела помириться со мной и начать все сначала – только поспокойнее…
Везде творилось одно и то же. Люди словно взбесились. Везде, где я появлялся, взрывались ссоры, скандалы. У каждого ко мне находилась масса претензий. Все снова и снова повторялось. Везде проступал тот же привкус. Привкус дубовой горечи. 10

В те дни я много слонялся по лесу. Тупо лазил по обрывам вверх-вниз, пока ноги к концу дня не начинали дрожать от перенапряжения. Так я отвлекался от назойливых мыслей о том, что нет у меня в городе ни одной близкой души, к кому бы прислониться, кому бы поплакаться. Где мои друзья? Нет у меня друзей. Где мои подружки? Нет у меня подружек.

То ли волею незримой Силы, то ли из-за моей собственной глупости случилось то, что случилось – в Медных Буках не осталось никого, кто хотел бы иметь дело с таким псом, как я.
11
Еще раз, для самых одаренных:

Где мои друзья?! – Нет больше друзей!
Где мои подружки?! – Нет больше подружек!

Глава III Как закалялась сталь

1

Много времени в то обильное грозами лето я посвятил играм с памятью. Наконец-то у меня появилось свободное время для исследований. Хотя если подумать – а чем это я был так занят раньше? Почему казалось, будто раньше просто некогда было со своей памятью возиться? На что я убил столько времени?

Без веселой компании дни казались долгими – почти что бесконечными.

Хорошо, что я не ссорился с лесом. Куда бы я тогда подался? Разве что пошел бы вешаться.

Память – неплохое развлечение, особенно если ты одинок. Когда нечего было делать по дому, я шел в свежесть гор. Находил приветливое место и проводил там всяческие научно-популярные опыты с памятью.

2

Мне было прикольно вспоминать. Как я уже говорил, сам процесс воспоминания для меня вполне телесный. Когда во тьме памяти вспыхивает воспоминание, меня пробирает особая дрожь. Чем более сложные задания даешь, тем больше уверенности, что дрожь проймет глубже. Сразу же напрашивается ассоциация с чем-то эротическим. Я бы уточнил: не столько эротическим, сколько оргазмическим.

Я слышал, в 60-х какие-то психи строили так называемые оргонные камеры. Это комнатки, обшитые фольгой, которые должны были концентрировать световой оргонный поток (чем бы он ни был) на человеке внутри. Если поток достаточно концентрированный, человек внутри испытает спонтанный оргазм. Говорят, были такие. На мой взгляд, оргазм от пребывания в оргонной камере ничуть не эротический. Он должен быть нелокализованный, тканевый.

Аналогично – дрожь памяти тоже оргазмическая, но не эротическая. Я тоже пробовал достичь пикового переживания, разродиться бурным оргазмом воспоминания, но едва приходило воспоминание, как призрачная щекотка, тотчас вибрации отступали и уходили сквозь пальцы.

Припоминание текстов, чисел, мелодий давало довольно слабые переживания. От воспоминания людей – человека как личности, как всей совокупности ее проявлений – по телу прокатывалась легкая вибрация; думаю, большинству она знакома. Самые острые впечатления приносило детальное припоминание целой сцены, с действующими лицами, интерьером, освещением и т. д. Чем полнее я ставил себе задачу припомнить действие, тем более бурным был отклик тела. Он порождал массу телесных ощущений, не приятных и не отталкивающих – а неидентифицированных.

3

Чудом не поленившись, я посмотрел в учебнике по физиологии, что там пишут про память. Ни черта не просек, кроме того, что память, по мнению ученых, хранится в голове. На страницах 273–275 автор плел что-то про молекулы РНК, про нейронные ансамбли и синапсы.

Скажите: если вы при поминаете вчерашнее утро, кто из вас слышит, как нейронный ансамбль песни и пляски исполняет фокстрот «Аллилуйя»? Возможно, кто-нибудь из ученых и слыхал. Лично я – нет. Зато я чувствую свои воспоминания на ощупь.

А теперь небольшая экскурсия на машине времени (кто не врубается – это я аллегорически про память).

* * *

Посмотрите, как изменяется человеческое тело – от рождения до старости. Сперва оно вбирает в себя опыт существования, разбухает от этого потока, как семечко, что выпрямляется в растение. Поток впечатлений от действительности проходит сквозь наши тела, развивает и меняет их, оставляя в складках времени песчинки Памяти. Так наши тела становятся видимыми, исторически и документально зафиксированными. Так личная память становится личным телом. А поскольку для большинства людей их тела – словно не свои, то и память их оставляет желать лучшего.

У кого возникли сомнения, пусть попробует потренировать мускулы, которые он никогда не использует, например бедра. Если после физкультуры у вас всплывет яркое воспоминание про давно забытые дни – я предупреждал.

В определенный переломный момент тело начинает стареть – но не потому, что поток существования слабеет, а потому, что в каком-то смысле тело становится недостаточно прозрачным для потока бытия. Оно зашлаковывается воспоминаниями-впечатлениями, которые мы не переварили и не пропустили сквозь себя дальше. Всякое отклонение от «золотых» пропорций тела указывает на диапазон неприятия ситуаций из нашего ежедневного быта. Болезни – тоже от низкой проводимости.

Как мы относимся к жизни, такое у нас и тело (или наоборот?). Порой достаточно поглядеть на человека как на тело, и уже понятно, что он из себя представляет.

После достижения критической точки зашлакованности поток впечатлений больше не развивает тело, а калечит его – пока в конце концов не приходит сами знаете что.

Тут-то, как заметили внимательные, и зарыта собака долговечности (а также и коротковечности).

Ну, это так, общая картина, которая вырисовалась из наблюдений за родными и близкими. Потому-то, повторяю, не соглашаюсь я с теми учеными, которые считают, будто память закодирована в молекулах, которые, словно иголка со смертью, кроются в рибосомах, которые заныканы в нейронах, которые спрятаны, в свою очередь, в голове и т. д.

Мое пояснение, понятно, упрощенное. Но если взять его как модель, становится понятно, почему так легко припоминаются одни вещи (им соответствуют незашлакованные, активные части тела), но совсем забылись другие (соответственно, затвердевшие, обесчувствленные участки). Онемевшая часть системы, точно так же, как и неразвитый мускул, не слушается.
4
Подумал-подумал я, да и разрешил ученым быть правыми. В самом деле, пускай будут синапсы, пусть звучат нейронные ансамбли, я готов поверить даже в РНК.

Я понял простую вещь – наша с наукой драма в том, что мы пребываем по разные стороны презерватива. Они подходят к этому извне. Распиливают кому-нибудь кумпол, вставляют туда термометр, меряют, взвешивают – исследуют, одним словом. Я же, наоборот, разглядываю всю систему изнутри, со всеми последствиями, а именно: упрощением, усложнением, подтасовыванием, перекручиванием, очковтирательством и прочими недостатками, присущими человеку с нераспиленной башкой.

Уверен: нам с наукой было бы о чем поболтать, если бы мы заинтересовались друг другом. Взаимовыгодное сотрудничество. Благодаря науке я мог бы открыть в себе то, что обычно спрятано от глаз – точно так же, как с помощью зеркальца можно узреть дырку в заднице.
5
В одной книжке я вычитал историю про почтенного мужа, профессора лингвистики из какого-то московского института. Подозреваю, у профессора тоже были перспективы заиметь феноменальную память. Но на беду – с ним случился перекос. Специфические расстройства психики – боюсь, они мне тоже могут угрожать, если не соблюдать техники безопасности. У профессора, вдобавок к прочему, развилась еще и болезнь Альцгеймера, однако она была только фоном.

Основной проблемой стал своего рода распад восприятия. Например, ему казалось, что перчатка – это не целостный предмет, а грандиозное нагромождение различных структур и качеств: волокон, отверстий, плоскостей, параболических контуров, векторов натяжения, тепла и покалывания. Чем дальше, тем больше измельчение. Порой у него наступало прояснение, и он снова воспринимал предметы цельными. Зато когда болезнь одолевала, профессор не мог выполнять элементарных вещей. Можно только догадываться, в каком жутком пространстве болтался этот бедолага: наедине с неопознанным, холодным и бесчеловечным Чем-то. Приходилось все начинать с чистой страницы, без учителей, рассчитывая исключительно на собственные силы и ведя отсчет от некоей точки в себе.

Я так и не узнал, чем закончилась эта история. Жив ли этот уважаемый лингвист и поныне, и если жив, то как себя чувствует? Мысленно передаю привет. С уважением, Петр.
6
Память можно описывать разными хитрыми моделями. Например, кое-кто уже задолбался разводить народ на то, что воспоминания – в ощущениях, то есть в теле. Только не тупо так – вроде бы, если кому-нибудь отрезать ухо, он забудет, как звали его отца [3] .

Все это гораздо более тонкие сферы – даже не знаю, возвращаются ли оттуда человеческие слова… а если возвращаются, то похожи ли все еще на самих себя?

Поэтому попробую объяснить на пальцах. То есть – картинкой. Я заметил ее, листая учебники по психологии. И подумал: вот оно!

Посмотришь раз – и видишь молодую девицу. Глянешь снова – видишь старушенцию.

А что нарисовано взаправду?

Припоминать, по-моему, – это опознавать в хаосе чувств одну из картинок: дамульку или бабульку, воспоминание А или воспоминание Б. Действия, которые мы не можем припомнить, – это «утраченные» смыслы, которые мы никак не выловим из рисунка-загадки. А можно ли увидеть два изображения одновременно? Не видеть ни одного изображения, а видеть картинку-как-она-есть?

Вот теперь есть смысл рассказать про один эксперимент и его необычные результаты. Слушайте и смотрите.
7
Однажды я зашел довольно глубоко в лес; может, пересек межу Вовчуховского лесничества, да и вышел на Турковское. Дальше на юг, до Закарпатья, горы становились все более мощными, а заодно – голыми. Хребты их покрыты черникой и камнем, испещренным лишайником космических цветов: салатным, оранжевым, фиолетовым. Я любил и такое, но предпочитал лесистые холмы, где в прошлогодней листве бегут ручейки.

Именно в такой живописной местности я и остановился отдохнуть. Постелив на камень сложенный вдвое свитер, присел и слегка задремал. Еще раньше я замечал, что дремота способствует ярким вспышкам памяти. Стоило расслабиться, вжиться в место, как перед глазами сами начинали ползти воспоминания. Говоря языком рисунков-«загадок», моя память что-то беспорядочно «узнавала» в себе, и я следил за ее бесцельными играми внутренним зрением.

Стало интересно, что будет, если я буду удерживать внимание на нескольких воспоминаниях сразу.

Память вмиг включилась – мы с братом сажаем бархатцы, ему семнадцать, мне всего десять. Мои руки в грязи – брат льет воду в ямку, а я втискиваю туда корешок рассады. Воспоминание дышит свежестью. На небе – светлые облачка. Брат разгибается, оглядывается на окна кухни. И достает из кармана рубашки погнутую сигарету – я с Вишенкой в клубе, танцуем «медляк» под самодельную светомузыку. Удивленно (вижу перед собой, понимаю) припоминаю, что в зале почти все пьяные. Мне уже пятнадцать, я возбужденный: горячему пенису тесно в джинсах. Я опускаю руки с талии Вишенки немного ниже. Это не приносит утешения. Она тоже в тугих джинсах, и мои ладони ощущают лишь твердые карманы. Тогда я – решаю присесть на камень, так как чувствую, что уже изрядно утомился. Вытаскиваю из мешка шерстяной свитер. Складываю вдвое и застилаю место под задницу. Возле ног журчит тонкий ручеек, нежный, словно девочка, – не отпуская воспоминаний, отвлекаюсь на миг. Потрясен тем, что последнее воспоминание, возникшее всего четыре минуты назад, такое же далекое и яркое, как и те, которым год или пять лет. Снова погружаюсь в дремоту, и воспоминания изливаются сами собой, полные и насыщенные деталями, которых никогда не замечал: Василь пускает носом сигаретный дым и говорит: смотри, Петро, я дракон. Переживаю искреннее восхищение братом, меня поражает его взрослость и внутренняя правильность, мне очень нравится мой брат, а когда он курит эту сигарету, то вообще кажется человеком, изведавшим правду мира, легонько покусываю Вишенку за ухо и пытаюсь страстно поцеловать, мне очень хочется вывести ее сейчас же во двор и натянуть по полной программе, но Вишенка отворачивается. Кладет мне руки на шею, но отворачивает лицо, мне это не нравится, и я начинаю тупо закипать. Хочется заломить ей руки за – погружаюсь в воспоминание, вслушиваюсь в шепот воды в прошлогодних листьях, кайфую от желтого света, который не сверху мчится, а наоборот, лучится из-под земли – хочу вернуться назад в статус-кво, но ошеломленно осознаю, что не способен различить, какой момент – теперешний. Они все теперешние, они все происходят одновременно, каждый полный и живой, даже чувствую себя расщепленным на четыре независимых взгляда, каждый из которых – однозначно мой единственный. Звучит оглушительный, словно замедленный, металлический хлопок. Тяжелая вспышка голубовато-серого, от которой я весь содрогаюсь. Дезориентированный, не могу даже определиться, где голова, где яйца, но звонкий удар, пришедший откуда-то с расстояния в тысячу километров, оказывается ударом тела о землю – это ж надо такому случиться, чтобы я шлепнулся с камня, мордой прямо в ручеек! Меня било и трясло, тело затекло и кипело газировкой, в ушах звенело.

Прошла, может, одна минута с начала эксперимента, а показалось – прожил полгода.
Без видимой причины навалились тоска и отчаяние. Казалось, эти полгода (неужели это вправду длилось всего минуту?) я прожил совсем другой жизнью – яркой, полнокровной, реально-непостоянной. А теперь я тут и ничего не могу припомнить, не могу воссоздать это состояние насыщенности. Было очень горько. Я промыл глаза, протер шею, и стало немного яснее. Горы стали горами, а реки снова стали реками.
Тело щемило и страдало. Я чувствовал себя так, словно отходил после стресса с угрозой для жизни. Может, вспоминать – вредно для сердца? А что, если случится инсульт? Перевожу дыхание. Только что каждая моя клеточка была пронизана состоянием колоссального прозрения бесконечно важных вещей – а теперь это состояние бесследно растаяло. Появилось чувство трагической утраты чего-то истинно святого. Окутался печалью и скорбью о далеких берегах я.

Наверное, я потратил немало сил. Приблизительно четыре месяца – почти до конца ноября – со мной не происходило ничего такого, экстраординарного. Я отдался обыденности, посвятил время мирским делам. Помогал отцу, вежливо сидел на уроках. Правда, ни с кем не водился, зато и хамить перестал. Попросил прощения у всех, кто согласился меня выслушать. В общем, проникся настроением особого, святого смирения.

Такая вот была история с расщеплением.
8
Я твердо убежден: у каждого человека память может «оттаять» и возвратить себе утраченную чувствительность. Но для этого нужны: а) огромные усилия, которые сопровождаются б) огромными страданиями; в) кому в наше время интересно охотиться за ветром на таких невыгодных условиях? В душе я понимал, что далеко не каждому интересно терять время на призраки, «невидимые органы» и прочую белиберду. В самом деле, живем только раз, и делать это нужно, как писал кумир моего октябрятского детства Николай Островский: так, «…чтоб не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтоб не жег позор за мелочное прошлое, и чтобы ты, Петя, мог сказать нах: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение…»

Каждый сам выбирает, как жить и как не жить.

Поэтому я решил оставить людей в покое. Какими бы они там ни были – люди перестали интересовать меня. Каждый сам выбирает цель – я не мог обвинять их. Да и не было интереса этим заниматься. Только бы не «жег позор за мелочное прошлое». Они такие же, как и я.

Мы одинаковые.

Нас не за что жалеть.
9
Я окончил школу, хорошо провел выпускной. Мог ли я год тому назад вообразить, что смогу получить удовольствие от выпускного? О нет, я считал это ниже собственного достоинства – наслаждаться тем же, что и другие люди. Но теперь, когда интерес к людям пересох, я ощутил, что могу без всякого ущерба для собственного достоинства, без какой бы то ни было брезгливости общаться с кем угодно. Я даже обновил некоторые старые знакомства – правда, умышленно удерживал их незначительными в эмоциональном плане, но эти люди вправду были о’кей, они были мне по душе и чем-то даже импонировали.

Когда-то я боялся, что откровенность с человеком – залог того, что он использует полученные знания и нанесет удар в уязвимое место. На деле же оказался в парадоксальной ситуации – как бы глубоко я ни открывался, я не становился от этого слабее, а мой противник – сильнее. Да тут еще и выяснилось, что все поединки как-то прошли без моего участия. Противников не стало. Может, выветрились. А может, их и не было, этих противников.

Незаметно с меня слезла маска хитрого куркуля, который что-то там себе знает, но никому не скажет. Может, я и вправду что-то знал, но зуб даю: знание это никому, кроме меня, не надо, а кому надо, тому и откроется, рано или поздно.
10
Лето в нашей семье выдалось беспокойным. Неля без продыху скандалила с мамой относительно переезда в Тернополь к больной бабушке Вере, про которую я уже упоминал.

Кто-то из маминых родных должен был сидеть возле старушки, потому что та уже совсем ослабла, не могла себе даже поесть приготовить. По всем раскладам выходило, что настала мамина очередь. А мама, собственно, надумала ехать в Польшу на заработки, потому что с экономикой в доме стало совсем худо. Другое дело, что за кордон поуезжали и мамины сестры. Как ни крути, приходилось ехать кому-то из наших.

Тогда мама решила сплавить в Тернополь Нелю, так как та все равно засиделась в доме, двадцать третий год, как-никак. Неля, когда узнала об этом, закатила страшную истерику – в нашем доме еще такого не было. Женщины били посуду, кричали друг дружке нехорошие слова. Обе принципиально расходились в вопросе, кому важнее не ехать. Мама – понятно, она о семье думала. А у Нели, я так подозреваю, была тут какая-то большая и очень тайная любовь, от которой нельзя было отходить, как от грудного ребенка. Основным аргументом первой было: «Ты проститутка, только о себе и думаешь!», вторая соглашалась, но замечала, что если она о себе не позаботится, то кто же? Ей вон уже двадцать три, все подружки замуж давно повыходили, у иных уже по двое детей, одна она в девках. Ну и так далее.
11
В августе мама не выдержала. После изнурительного скандала она собрала вещи и прямо среди ночи, благословив нас словами: «Подыхайте тут», ушла из дома ловить машину до Тернополя. Неля сжала зубы и ничего не сказала. Было видно, что победа ей теперь казалась не такой желанной, как представлялось. Но ничего – расхозяйничалась, ощутила себя в доме главной, и все у нас пошло путем. Не подохли.

Дом опустел. Батя тоже покинул родное гнездо. Насколько мне было известно, поехал с дядей Зеньо в Закарпатье. Осенью там много работы, лишние руки всегда нужны.

Он сильно сдал, мой папаня, после распада СССР. Там, в Закарпатье, они с дядей Зеньо будут ездить от усадьбы к усадьбе, подрабатывать на виноградниках, а вечером все пропивать. Он тоже романтик, мой папочка, как и я, – забить на все, путешествовать в осенних пейзажах, бухать и вспоминать студенческие годы. Бывший геолог, кстати. С тех пор, как прекратились экспедиции на Север, чего-то в его взрослой жизни не хватало. Несомненно, чего-то не хватало, иначе с чего бы он так пил?

Брат переехал в Мукачев, жил там с подругой. Устроился в какую-то фирму охранником. Продавал налево какие-то электрошашлычницы. Надеюсь, он не крал их у себя на работе. Да нет, он не такой.

А еще осенью меня ждала армия.

Длительное время я готовил себя к моменту, когда придется пополнить ряды вооруженных сил Украины. С утра приседал, отжимался от пола, вечером шел на турник подтягиваться. Армия – это вам не шутки, слабаков там не любят. Когда «деды» начнут «духов» табуретками пиздить, придется за себя постоять.

Неле выпадало оставаться одной на хозяйстве. Она это поняла, только не могла пока врубиться, хорошо это или плохо. Наверное, были еще проблемы с той засекреченной любовью. Все выходило совсем не так, как она планировала, и ее это угнетало.
12
Надо отдать сестре должное, Неля показала себя не такой уж и беспомощной. Она открыла курсы подготовки к вступлению в широко разрекламированный колледж за городом – на следующий год там предполагался первый набор. Говорят, во Львове колледж уже пользовался успехом. Не знаю, откуда взялись деньги, но из интерната, что стоял бесприютным на окраине города, буквально за год ударными темпами сделали куколку.

От нечего делать – повестка что-то медлила – я пошел на строительство колледжа, спросил, не нужна ли помощь.

Меня взяли штукатуром. И башляли тут пристойно, почасово. Со мной в одной бригаде вкалывал Слон. А бригадиром назначили Витьку, представляете?

K сестре зачастили интеллигентные подростки из Стрыя, которых она подтягивала по английскому. С тех пор, как уехала мама, Неля изменилась до неузнаваемости. Изображала теперь из себе большую интеллектуалку, ходила по дому, накинув на плечи мамин платок. Даже голос, тон поменялся, стал, как у учительницы. На кухонном столе перед приходом учеников она выкладывала сборники стихов, авторами кверху – Зеров, Стус, Олена Телига. Я догадывался, куда она метит – хочет устроиться в колледж. Она баба с характером, куда хочешь пролезет, а если надо, то и кого хочешь протолкнет.

Подростки, которые наведывались в наш дом, все как один мечтали учиться в новомодной бурсе и все жаждали новых встреч со своей репетиторшей. В их присутствии даже мне к сестре следовало обращаться по-английски. Good morning, Peter. – Good morning, Nellie.

Подростки с большой охотой принимали Нелины угощения, просили another cup of tea, а потом закрывались вместе с учительницей в ee комнате. Сперва-то занятия проходили на кухне, но потом, наверное, Неля дошла до тайных параграфов, которые мне нельзя было слышать, и стала приглашать юнцов к себе в «кабинет».

Целыми днями оттуда неслось: «Май нэйм из Павло. Ай эм фоуртин йарс олд. Ай эм э скулбой».

– Уотс йуор фэйворит уэзер, Павло? – спрашивала Неля и хихикала.

– Э-э-э… Зэ уэзер из файн… ой, забыл… Май фэйворит… гы… Ой! Что вы делаете… Ай!.. – и после паузы, совсем отчаянное: – Ой-йо-йой!

На что Неля мурлыкала:

– Вуд йу лайк ту лик сам айс-крим ту, Павло? М-м-м-м… делишис…
13
Мама не приезжала, не звонила, не давала о себе знать. На Рождество тоже осталась с бабушкой.

Зато приезжал несколько раз Василько, спрашивал, не надо ли денег. Но мы, как ни странно, совсем неплохо управлялись с Нелей, даже лучше, чем было с родителями. Василь показал мне несколько приемов кунг-фу, научил правильно наносить удар. Он сказал: если я доведу эти простые удары до автоматизма, они станут такой же естественной вещью, как бег. Тогда я в армии буду самым крутым парнем и меня никто не тронет.

В десанте Василь освоил немало полезных вещей вроде того, как выжить в пустыне, если у тебя только пара носков (из одного можно смастерить ловушку для песчаных грызунов, а из другого – резервуар для воды).

Еще показал мне несколько новых аккордов и научил песенке про есть в Латвии маленький дом, он стоит на утесе крутом…
Ну и дальше там – про два финских ножа, про несчастную любовь и как брат укокошил брата. Но больше всего мне понравился припев:
Дорога в жизни одна,

ведет лишь к смерти она,

и все, что хочешь, поймешь,

прошлого не вернешь.

Василь говорил, что это старая песня советских геологов. Его научил этой песне когда-то отец, теперь пришла пора Василю научить меня. Брата интересовало, как у меня дела с призывом. Пообещал договориться с людьми, чтобы меня направили куда-то недалеко от Мукачева. Я поблагодарил, но сказал, что повестки не получал. На это Василь посоветовал самому пойти в военкомат и не тянуть. И обязательно идти в десантники, как он. После чего снова уехал в Закарпатье, а мы с Нелей вернулись к мирному житью-бытью сестры и брата.

Появился папаша, живой-здоровый. Правда, немного побитый. Предупредил, что перезимует у товарища в Хусте. Переночевал и снова исчез.

Неля варила свой favourite onion soup и угощала им лопоухих отличников из Стрыя, а потом проверяла домашние задания: orally, of course.
14
Наконец утомительное ожидание надоело. Насчет армии Василь был прав. Лучше самому выяснить, как мои дела, и не терзать душу.

Я побрил голову, обул кирзовые сапоги и двинул в районный военкомат. Там спросил, почему не приходит повестка на мое имя. Какая-то девушка-секретарша, всего на несколько лет старше меня, долго разгребала папки с документами, водила пальцем по спискам, но не смогла сказать ничего утешительного или удручающего. Меня в реестре не было.

Наконец в общем списке мы общими усилиями надыбали кого-то с такой фамилией. Однофамильцем оказался мой брат.

Дело оказалось непростым, а у секретарши не было охоты вникать в наши семейные сферы. Я попробовал пояснить, что у Пяточкиных два сына – один, который значится, тот служил, другой – нет, но хочет, однако того другого, который еще не служил и которым являюсь я, брат того, который есть, почему-то нет.

– Если ты есть, то почему тебя нет? – брякнула девица и покраснела.

Бедняжа не могла понять, в чем ошибка. Если нет в списках, то ясно, что не служил, поскольку отсутствует в списках. Ее раздражало, что тот, кого не было в списках, стоял напротив и помогал ей самого себя, несуществующего, в этих списках искать. Проще было бы вообще удалить этого нахала из памяти. Тогда уж точно все было бы так, как в списках.

Наконец ее терпение лопнуло. Она категорически заверила меня, что все, кто учился в школе, приписаны к этому военкомату, а следовательно – занесены в списки. После чего прямым текстом посоветовала не надоедать ей, а поскорее идти домой. Даже начала называть меня Василем, будто я и есть тот бугай, который возвратился из десанта.

Я хотел было ляпнуть, что меня, может, не было на уроке, когда эти самые списки составлялись, – прогуливал, скажем, или вышел в туалет, но почувствовал: тут все гораздо серьезнее.

Такие странные дела. В списках не значится, а кто значится, тот уже отслужил. А кого нет, того и не может быть. А все, что не укладывается, надо забыть. И про братика младшего, единокровного, раба Божьего Пяточкина Петра Ивановича, ничего и не известно.

Такие странные, странные дела.
15
До конца зимы я работал в колледже. Все-таки это строительство в Медных Буках приключилось весьма своевременно. Каждый, кто бедствовал, мог найти себе работу – хотя бы мыть окна после побелки.

Зиму, которую я провел на работах, теперь буду вспоминать как очень спокойную, ровную пору своей жизни. Зима всегда для меня время затишья.
Меня часто посещали вычурные мысли. Например, что человеческое внимание похоже на магнитное поле. Или что человек завернут в пелену уже минувшего, поэтому и не видит теперешнего. На перекурах с другими штукатурами, чтобы не казаться непонятным, я строил из себя дурачка. Стал молчаливым, за день мог сказать всего несколько фраз.
Во время разговора меня пронизывало сюрреалистическое ощущение, будто я разговариваю с человеком, который отвечает сквозь сон. Я чувствовал себя очень легко – в этой стране полусонных никому не было до меня дела. Я стал свободным, но ценой свободы было одиночество.

Глава IV Моя бабушка. Хоботное

1

Неля собиралась замуж. Я познакомился со своим шурином, высоким костлявым парнишкой – смешным, веснущатым и кучерявым. Серьезный, интеллигентный, совсем еще юный Мирослав Полисун, очень приятно, будем знакомы. «Мирослав, – рассказывала Неля, – происходит из очень хорошей, очень порядочной семьи». А еще Мирослав прошел по конкурсу на должность преподавателя в меднобуковский колледж. А там, заверила Неля, зарплата – первый класс.

Я поинтересовался, как насчет самой Нели – ее на работу в колледж не возьмут? Неля повисла на юноше, глянула на него сладкими глазками и почти подтвердила: «Возьмут, обязательно возьмут! Правда, Мирка?»

Я хорошо знал эту шелковистую интонацию. Ох и страшная женщина моя сестра! [4]

Со свадьбой надо было торопиться, поскольку молодые уже ждали пополнения. Главное – отгулять перед Великим постом, а то потом будет видно живот.

Мама, узнав, что у нее будет внук, сразу простила все обиды и вернулась домой.

Без предупреждения перед самой свадьбой появился отец. Он и Мирослав взаимно пережили легкий культурный шок, но это быстро прошло.

Все само собой наладилось.

2

В марте отгуляли свадьбу. Немного курило снегом, но старики говорили, что это молодым к хорошему ребенку. Хех, приколисты.

Молодого приняли в дом, и стало малость тесновато. А тут еще и у Нели пузо округлилось. Кроме того, кто-то срочно должен был ехать к бабушке Вере в село. Обстоятельства синхронно указали на меня, и в тот же день, всей семьей, порешили сдать бабулю на мое попечение. Деваться было некуда – сложил вещи в рюкзак, сбегал на вокзал, выяснил, когда поезд на Тернополь.

Домашние тем временем оценили, как это, оказывается, удобно для каждого, и испытали изрядное облегчение. На радостях устроили праздничный ужин – из деликатесов, что остались после свадьбы. Особенно радовалась Неля. Вечером я распрощался со всеми, а на рассвете, никого не разбудив, потопал себе на поезд.

3

Бабушка обитала не в самом Тернополе, а в селе Хоботное. От города это двенадцать километров асфальтовой дорогой (ходит автобус) или семь километров полем (пешком, что не так уж и много). Хоботное лежало в кругу лесонасаждений, за границами которого – сотни гектаров заброшенного колхозного поля.

А дальше, за полями – леса. Над Хоботным небо глубокое и бескрайнее. Земля сытная и благодатная.

Дорогой во мне заиграли веселые весенние мелодии. Так что из автобуса я высадился в игривом настроении. Всё мне улыбалось, и всё мне было в кайф. Шел по селу, насвистывал, пока не нашел знакомую с детства калитку.

* * *

Ко времени моего приезда бабуля уже вышла в полуфинал. За свою жизнь она немало попила крови и у дочек, и у зятьев. Но это было когда-то – еще до старческих болезней, до пенсии и слабости. Теперь на бабку смотрели то ли с иронией, то ли с плохо скрытым раздражением. Хотя ничего на это прямо и не указывало, родственники досрочно приписали ей старческий маразм, вероятно, руководствуясь принципом «око за око». Ведь и на склоне лет бабкиным любимым занятием оставалось говорить людям «все, что она о них думает». «Погоди-погоди, – шипела баба Вера точно так же, как и двадцать лет назад. – Появится твоя мать, я ей всё скажу. Всё, что про нее думаю».

Ой, баба Вера много кому успела сказать «всё, что думала». Потому-то дочери и рады были бы посылать из-за границы деньги тому, кто согласится обслуживать бабу Веру в качестве няньки. Но никто из тех, кто знал бабулю, не соглашался сидеть с нею ни за какие пфениги.

В хате не было телефона. Я знал, что бабушка вот-вот помрет, и для нее это тоже не было секретом. В условиях изоляции наше общение могло достигнуть незаурядной открытости.

Самое первое, про что я хотел спросить бабку, это когда она собирается помирать. Бабка долго изучала меня своими бесцветными, почти слипшимися глазками и закивала головой, словно нечто подобное как раз и предвидела. Скрипучим голосом сказала, что ничего иного от моей мамы и не ожидала. Кроме вот такого огорчения. Бабка выглядела злой и напряженной, готовой атаковать.

Я заверил ее, что я не огорчение, а наоборот, благословение Господне, ибо со мною она сможет по-настоящему расслабиться и поговорить на такие задушевные темы, про которые не посмела бы заикнуться даже перед своим батюшкой. Бабка снова смерила меня взглядом и покачала подбородком. На подбородке красовалась большая серая бородавка. Бабка сказала, что она голодная и чтоб я марш пошел на кухню и сварил ей супика, протер вилкой и накормил.

Что я и сделал. Нашел рис, прополоскал и сварил из него прекрасный суп-отвар, специально для старого желудка.

Бабка встретила суп и меня презрительным взглядом. Я сказал:

– Ешьте, бабуля, пока еще не померли, а то кто его знает, как там оно завтра будет.

И она съела все-все.
3
Так мы с нею и зажили.

Бабка вставала с постели не больше, чем на два часа, ну и еще при случае в клозет. Семенила все с той же палочкой, длину которой я часто недооценивал в детстве. Бабка мерзла, так что одним из заданий моего присмотра за нею было постоянно кутать ее в теплые платки и тулупы.

С утра у бабки была духовная жизнь: молилась, слушала Библию в моей озвучке. Отдавала предпочтение радостному Новому завету, более всего посланиям апостола Павла. Святой апостол Павел был бабушкиным любимцем, и она снова и снова просила зачитать его «Послание к коринфянам», с удовлетворением двигая при этом губами, словно смакуя каждое слово.

После обеда у нее начиналась жизнь мирская – бабка слушала прямые включения Верховной Рады по радио «Промень», дремала или просто лежала на кровати, снова молясь. Телевизор говорил, но не показывал – сгорела трубка.

Иногда она хотела посидеть возле окна – тогда я помогал ей залезть в высокое кресло, накрывал ноги одеялом и старательно отодвигал занавески, чтобы ей было хорошо видно.

Я ходил в город за продуктами, варил еду, а под хорошее настроение даже вытирал пыль с комодов. Бабуля однажды изрекла: «Тяжелый труд закабаляет человека, а легкий – делает его благородным». Ежедневно я, по ее повелению, подметал двор возле хаты и ощущал себя самым благородным существом во всем Хоботном. Из-за занавески выглядывало пергаментное лицо бабушки со странно затвердевшими чертами. Она не замечала меня. Немигающим желтым взглядом смотрела на пустую улицу и куда-то в поле, где набухало тучами небо. Наша хата в селе была с краю, дальше – несколько чьих-то наделов и бескрайние колхозные поля…

По вечерам, при свете ночника, мы с бабкой вели задушевные беседы про вещи настолько экзистенциальные, что нормальный человек от наших откровений немедленно сошел бы с ума. А бабушка не сходила с ума, поскольку у нее было твердое намерение умереть в здравом уме, а при случае высказать смерти все, что она про нее думает.
4 По большей части мы толковали про смерть. Мне хотелось знать, как бабка воспринимает факт, что вот-вот помрет. Сперва она всячески переводила стрелки: рассказывала про своих детей и все, что она про них думает; про смерть моего деда, богоугодного профессора Галушку, упокой Господь его душу, и все, что она про него думает; про политику и политиков (на сей счет у бабки мыслей было особенно много); про то, как все будут о ней плакать, а мы, самые близкие, не будем; про то, как за это нас Боженька накажет, а соседи осудят, и так далее. Когда же я волевым усилием возвращал беседу в нужное русло, бабка плакала.
Гм-м, убедительно звучит: «…как бабка воспринимает факт, что помрет». Факты – это нечто неоспоримое, независимое. Например, можно изменить наше восприятие фактов, но не сами факты. Они суть действительность. С фактами приходится мириться, иначе про тебя скажут, что ты живешь в фантазиях.

Говорят: «Только факты» – то есть только то, что не вызывает сомнений.

Каждому человеку придется умереть – это факт. С этого и начнем.
5
Бабкины хныканья я пресекал в корне. В первый же день пришлось заверить старушку, что никто по ней убиваться не будет. Она по-детски удивилась: «Как никто?»

«А так – никто», – отрубил я. Бабка снова расплакалась. В первые дни нашего знакомства она часто плакала.
6
Прибирая в кабинете проф. Галушки, царствие ему небесное, я нашел клепсидру. Когда бабка в очередной раз зашлась плачем, я вернулся с прибором и поставил его на столик у кровати. Бабка прекратила плач. Следила за тем, что я делаю.

А я просто переворачивал клепсидру, когда весь песок из верхней части пересыпался в нижнюю.

Бабка не выдержала. Начала требовать, чтобы я объяснил свои действия.

Я молча переворачивал клепсидру. Бабка увидела, что я не реагирую на нее, скривилась и затянула свое: «И-и-и-и-и… никто меня не люби-и-ит…»

Тогда я сказал, что один период пересыпания длится шестьдесят секунд. А она уже плачет в продолжение семи периодов. Ей это ничего не говорит? – поинтересовался я. Старушка всхлипнула, глянула безнадежно.
В полной тишине мы следили, как пересыпается песок из одной колбочки в другую. Потом бабка повернулась на кровати ко мне спиной и сказала, что будет спать. Погасив верхний свет, я оставил ее одну. Пошел в кабинет повозиться в библиотеке деда. Чертовски много интересного было среди этих книжек. Никогда и не думал, что книжки бывают интересными.
Дед Иван основательно работал с литературой – сразу виден был академический стиль. На каждой странице масса подчеркиваний: синим карандашом, простым карандашом, красными чернилами, да еще и комментарии на полях.

Я взял первую попавшуюся книгу в руки. Учебник по физиологии, тот самый, кстати, где я нашел когда-то «двойную» картинку. Решил отыскать ее. Книга сразу же открылась на нужной странице. Деду, наверное, этот парадокс восприятия тоже был по душе. Видно, что книжку часто раскрывали именно тут.

Рядом с учебником я заметил подборку альманаха «Наука и религия», дальше – брошюрку с перепиской К. Э. Циолковского со своим приятелем, писателем А. В. Луначарским. Брошюрка чем-то привлекла мое внимание. На внутренней стороне – незаполненный библиотечный штамп: «Кабинет кафедры философии Львовского госуниверситета им. И. Франко». Я открыл наугад и поинтересовался, что ж там такого дед наподчеркивал. «…Бесчисленные толпы почти бестелесных существ живут рядом с нами…» – писал Константин Эдуардович в публикации «Иная, более разреженная материя». Из брошюрки выпала вырезка из газеты «Известия». Заголовок подчеркнут красным, дважды: «В Калуге над домом-музеем К. Э. Циолковского часто появляются НЛО». К счастью, без фотографий.

Отдельно стоял целый ряд журналов и книжек по космонавтике. Видно, эта тема не на шутку волновала дедов разум. Содержимое полки дополнял репринт портрета, выполненного тушью, – Юрий Гагарин, со скромной, но светлой улыбкой первого советского человека в космосе. Что за странный фетиш из космонавтики?

Я выложил себе на пол штук десять книг для дальнейшего ознакомления. Пол у деда был застелен выцветшим плотным ковром. Другой, мягкий ковер висел на противоположной стене, сбоку от книжного шкафа. Над ковром, как раз посредине, за комнатой следила фотография деда в полоборота. С черной полоской в знак траура. Смешной лопоухий дедусь, типичный Галушка, ну копия мамы. Таким, наверное, вырезки про НЛО собирать на роду написано.

Под зорким профессорским оком я читал до трех часов ночи.
7
Я следил, чтобы клепсидра постоянно оказывалась у бабки перед глазами. Песочные часы вызывали у старушки беспричинное беспокойство. Когда она входила в комнату, где ее ждал текущий песок, то начинала тихо молиться и причитать. Она молила меня взглядом, она скулила – словно у меня была сила остановить этот бег песчинок. Но ни я, ни кто-либо другой, кого я знал, не смог бы остановить песок в клепсидре.

Кажется, к концу месяца это начало доходить и до бабки. Если считать в клепсидрах, на принятие этого факта она затратила не меньше 20 000 продуктивных переворотов.
То же самое, что 20 000 раз сказать песку:
Нет, не теки, остановись, постой!

Не теки, не теки, не теки…

Куплет совершенно в духе Степана Гиги, которого мы с бабушкой часто слушали вместе. 8

Мы продолжали наше общение, невзирая на слезы, крики и угрозы сдать меня в милицию. Изредка я деликатно напоминал бабуле, что я – единственный человек на Земле, пришедший в ее дом, чтобы готовить ей еду. Кроме меня, не было больше никого, кто смог бы и накормить ее вкусненькой тыквенной кашкой, и прочитать на ночь статью Мирче Элиаде про похоронные ритуалы – то, что ее больше всего должно интересовать.
Бабуля это поняла.
Ночами она часто вопила, что умирает. Однажды это было так.

На крик я сбежал на первый этаж, повключал всюду свет. Бабка вертелась на кровати, комкала простыни и шипела, точно выпускала из себя демона. Меня всегда привлекали такие зрелища. Скажу вам, на этот раз было на что поглядеть.

Наконец бабка обессилела.

«Не могу», – сказала она, переводя дух.

«Чего не можете?» – спросил я.

«Умереть не могу».

Я пожал плечами и пошел досыпать.

Наутро бабка переменилась. Когда мы завтракали, она сказала, что ночью ей было дано откровение. Я поинтересовался, какого рода это откровение и чего оно касается.

«Ты не человек!» – ответила она.
«Не человек», – согласился я.
Бабушка моей капитуляции не ожидала, поэтому даже растерялась. Наверное, полагала, что я буду отпираться и отбрехиваться, да убеждать ее в противоположном. А так моя реакция даже навеяла ей страх, потому что одно дело называть своего внука чертом и совсем другое – узнать, что твой внук и вправду черт.

Она пояснила, что я уже как бы не человек, но и не антихрист. Дескать, высшие силы послали меня приготовить ее душу к страданиям адским. Я подтвердил, что на самом деле являюсь определенной разновидностью нелюди, готовящей предсмертников к переходу.

Такой поворот внес в наши отношения нечто новое. Бабка смирилась с моим присутствием. Более того, теперь нелюдь с клепсидрой не вызывал у нее панического желания зарыться в перины и затаить дыхание, как это было раньше. Такие перемены я мог только приветствовать, ибо это был путь к принятию фактов.

Еще несколько дней бабка всячески адаптировалась к идее моей потусторонности. Наконец в один дождливый, камерный по настроению вечер – это было начало апреля – она начала понемногу рассказывать свою жизнь.
9
Мои дни в Хоботном были похожи один на другой.

Я готовил еду. Стирал бабушкино белье, крахмалил постель. Гулял за селом. Изучал остатки колхозных конюшен – за километр от Хоботного, посреди поля, заросшего полынью.

Познакомился с библиотекой деда, профессора Галушки, и выяснил, что дед мой был удивительно разносторонней личностью. Может, даже чересчур разносторонней. Его широкие интересы к знаниям граничили со всеядностью.
Вообще-то мой дед (странно, что я не вспоминал об этом) по специальности был математик. Сам я деда помню весьма приблизительно. Он умер, когда мне было лет пять, а может, и меньше. Припоминаю деда, и непременно появляется ощущение, будто мы были родственными душами.
В непогоду, когда на дворе нечего было делать, я просиживал у деда в кабинете. Пытался ощутить его стиль мышления, уловить его взгляд на мир.

Меня удивило, что, несмотря на широкую подборку литературы, многие полки на стеллаже были полупустыми. Словно книги оттуда куда-то подевались. Верхняя полка, где преимущественно держат словари и энциклопедии, вообще была пустой.

Поэтому вполне естественно, что однажды я попросил бабушку рассказать мне подробнее про моего деда.

– О-ой, тяжелый был человек, – сказала бабушка. – Гвоздь в стену вбить было проблемой. Только и умел, что книжки читать.

Она малость подумала, словно не знала, рассказывать или нет. Затянула потуже платок на подбородке и подвигала челюстью, поправляя вставные зубы.

– Ты только маме не говори, а то она рассердится, что я тебе это рассказываю. Это уж такое, – бабка показала рукою: как бы «неприличное». Про такое, мол, не говорят. – Но есть у меня грех на душе, Петрусь, должна тебе про него рассказать. Ну, может, не такой уж и грех, но душу мне мозолит. Слушай. Твой дед был придурок.

– Вот как?

– Ну да, натуральный придурок! На людях еще туда-сюда, «добрый день – до свидания», воспитанный, тихий. На базар сходить, в город поехать – это все мог. Но в семье непросто было его выдержать. Это все от этих книжек началось у него.

– От каких?

– Да от тех, что я спалила, – бабка равнодушно махнула рукой.

– А какие же вы, бабуля, спалили?

Бабка удовлетворенно хмыкнула:

– А почем я знаю. Какие-то спалила. Иностранные.

– Зачем же ты их спалила, жаба ты старая?! – Я наконец допер, куда делись книги с полок. По спине забегали мурашки. Кровь ударила в голову.

– Так ведь он их читал и дурел от того. Я ж знаю, ведь от них-то он и помер.

Смиряя сердцебиение, я спросил бабку, в чем же выражалась придурковатость моего деда. Она ответила, что дед говорил такие вещи, какие невозможно было слушать. Дед, оказывается, был малость не в своем уме.

Это началось у него после скандала на кафедре, где в результате подлых интрижек деда собирались уволить с должности, из-за чего у профессора Галушки и случился сердечный приступ. Дедушка был еще не старым, но после такой атаки стал болезненным и никудышным. Он написал заявление по собственному желанию и перебрался в Хоботное. Вскоре после этого деду стали мерещиться какие-то существа – не то черти, не то ангелы, тут дело темное. Сначала они приходили к нему во сне, и дедушка по ночам вскакивал весь в поту. Потом они стали докучать ему и днем, когда он укладывался подремать. Через некоторое время дед стал видеть «призраков» даже в ясном уме (впрочем, насчет ясности – это еще как сказать).

Бабка рассказала, что несколько раз доходило до того, что дедушка, отмахиваясь от чего-то невидимого, бегал по хате в чем мать родила. Родных при этом не узнавал, а если кто-то подходил к нему, он болезненно отбивался и плакал. Приступы, к счастью, были недолгими, и через какие-нибудь час-полтора дед успокаивался, словно ничего не было. При этом говорил с облегчением: «Ну все, отцепились наконец!»

– А вы доктору его показывали?
– Да куда ж, – махнула бабка, – да это бы такой позор был для семьи! Нам все в селе завидовали, что у нас хата такая большая, и что дети все, тьфу-тьфу-тьфу, выросли, и что дед твой до профессора дослужился… Небось, думали, что он кучу денег зарабатывает. Ага, завидовали, завидовали! Я это всегда чуяла. А если б дознались, что с дедом непорядок, знаешь, как бы засмеяли меня? Все бы мне говорили: «А шо, Верунька? Не схотела простого парня? Так вот имеешь теперь прухвесора!» Так что мы доктора не звали. Ну, твоя-то мама хотела его в больницу положить, чтоб ты знал. А я вроде чуяла, что оно само пройдет…
И через какое-то время – может, меньше чем через год – дедовы кошмары прошли-таки. Дочери, которые до того обитали в Хоботном, за этот год поразъезжались: которая к сватам, которая в город. Теперь к родителям наведывались разве что на пару дней, внуков показать. И то не без опаски – опасались, что у папаши снова «начнется». Но после нескольких нестерпимых месяцев вроде бы все у деда и впрямь прошло. Возвратился сон, и дед перестал доказывать, что за конюшней живут страшилища.

Я забыл сказать, дедова идея-фикс состояла в том, что «бабаи», которые его пугали до полусмерти, приходили из-за конюшни, из одичавшего, всегда затененного сада. Он рассказывал, что у них там «норы», из которых они вылезают. Вот такое он говорил, и не шутил, а всерьез говорил, да еще и брался переубеждать недоверчивых, и это пятидесятилетний мужчина. О том, чтобы пойти за конюшню, выкосить там крапиву, обрезать сухие ветки и навести порядок, не могло быть и речи, так боялся он этого места.
– Не мужик, а баба какая-то, – злилась старуха.
Что-то невыразимое отозвалось во мне на слова про «бабайку за хатой». В нашей хате была тайна, смысл которой был для меня непостижимым. Я сижу в коридоре, под столом, у меня тут мыльница с камушками, которые я наколупал в огороде. Они мои друзья, они рассказывают мне разные истории. Сейчас в коридоре уже темновато, и мне неуютно сидеть в одних рейтузах на холодном полу. Но я боюсь вылезть из-под стола, боюсь шуршать, потому что подумают, будто я подслушивал. А я же не подслушивал, я просто так игрался с камушками, а они там, на кухне, начали говорить про что-то такое… чего нельзя слышать маленьким. Но я же все равно не понимаю, о чем идет речь. Могу только вслушиваться в интонации. Мама о чем-то как будто просит дедушку, и ее что-то мучает, что-то тяжелое, поэтому она просит, просит о чем-то дедушку, а дедушка вроде защищается, дедушка напуган, бабушка тоже ему что-то говорит, в каждом ее слове яд, и мне от всего этого становится жалко дедушку, потому что он не может объяснить бабушке и маме что-то очень важное, хотя так старается, что сам чуть не плачет.

И я улавливаю нотки отчаяния в голосе деда, и сам начинаю плакать, и дедушка, не понять почему, тоже начинает плакать на кухне, и оттого, что мой дедушка – такой мудрый и старый дедушка – плачет, я захожусь в плаче все сильнее, мы словно резонируем с ним на одной частоте, посылаем наше общее ОГРОМНОЕ ГОРЕ, мы двое, нас двое, мы одно – а все остальные нас не понимают. И тут из кухни на мой плач выходит мама, она вытаскивает меня из-под стола, а я реву во все горло, мама берет меня на руки и заходит на кухню, включая на ходу верхний свет, бабушка снова бросает что-то обидное дедушке, мол, напугал ребенка, и сама крестится, а дедушка – мне кажется, будто кухня – гигантских размеров зал, и посреди этого пространства, на маленькой табуреточке, сидит мой дедушка, худой, словно палочка, ссутуленный, лопоухий, в смешных больших очках, заплаканный, с обсосанными усами,  – мой дедушка смотрит на меня, а я смотрю на него с высоты маминых рук.

Я с изумлением понял, что нырнул в воспоминания прямо посреди бабушкиного рассказа. Воспоминание было таким живым, что у меня в груди появилось ощущение, как после плача. Комната с бабушкиной кроватью, бабушкой и ночником дышала призрачной нереальностью. Я чувствовал потребность уединиться и продышать еще несколько воспоминаний, которые готовы были всплыть на поверхность.
Бабка, не замечая моего состояния, продолжала свое. А я, безнадежно теряя контроль над собой, то выныривал, то утопал в чем-то, похожем на сновидение, где бабкины слова воплощались в образы, переплетались с отзвуками действий, свидетелем которых давным-давно был я сам.
…когда дома не было больше никого, дедушка позвал меня к себе на колени. На ушко он сказал мне, чтобы я один никогда не ходил за конюшню, потому что там «сидит бабайка». А я по своей воле туда бы и не полез – запущенный сад за конюшней пугал меня и без предупреждений. Пугал высокой крапивой, густой тенью и еще чем-то… чем-то, похожим на сон…

…когда однажды я полез-таки в «разведку» за конюшню. Оглядываюсь, не видит ли меня кто-нибудь. Светлые облака на небе, порывистый ветер пахнет дождем. Высокая трава во дворе, и никого из взрослых поблизости. Из будки, положив на лапы морду, выглядывает Муха. Я иду узким перелазом, надо мною высятся громадные стебли крапивы, которой я побаиваюсь. Но у меня есть палочка, палочкой можно раздвигать крапиву и пролезать боком. Я высоко прижимаю к груди пухлые локти, но все-таки обжигаюсь. Одолеваю последних крапивных часовых и вижу теперь весь сад – запущенный периметр, где растут низенькие искореженные яблоньки, они изобилуют маленькими, как сливы, зеленухами. Сад дышит сыростью и таинственностью. Неожиданно мое сердце екает – на траве я замечаю здоровенный кусок клеенки с теплицы. Клеенка побелела от непогоды, снизу покрыта каплями влаги. Чем дольше я смотрю на клеенку, тем страшнее мне становится. И тут словно какая-то сила начинает меня притягивать к клеенке. Ноги, словно не мои, сами ведут меня к ней, я чувствую, мир изменился и выгнулся, клеенка гипнотизирует меня. И вдруг, без предупреждения, вроде бы от порыва ветра, она взвивается из травы и бросается на меня, словно какой-то зверь, падает на меня и хочет накрыть с головой, меня обрызгивает водой, и я, не помня себя, вырываюсь из-под ее холодных объятий и бегу сквозь крапиву, бегу и понимаю, что клеенка гонится за мной, сейчас она накроет меня и заберет, я выбегаю за угол конюшни, изо всех сил бегу к Мухе в будку и забиваюсь в уголочек. Через какую-то минуту ко мне в будку залезает и сама Муха, начинает лизать меня в губы и дышать на меня своей зловонной пастью…

…потом до самого вечера я сидел в хате и украдкой поглядывал с веранды на конюшню, не ползет ли там клеенка. В тот вечер была очень беспокойная погода – поднялся ветер, сотрясал стекла и гремел жестью на чердаке… Впервые мне было так страшно. Ища защиты, я рассказал бабушке, как меня напугала бабайка, что пряталась под клеенкой. Бабушка сказала, что это был ветер, но я не мог поверить в такое.

Мама тоже успокаивала, и тетя, мамина сестра, успокаивала. Неля надо мной смеялась, я расплакался, и ее отругали. На шум в кухню зашел дедушка Иван.
Он один накричал на меня. Сказал, что это была взаправдашняя «бабайка», которая там ВЗАПРАВДУ живет, он это всем говорит, а ему никто не верит. Если я хочу, чтобы она меня забрала,  – мое право, я могу гулять себе за хатой сколько влезет, но он предупредил: она тебя заберет в желтые норы,  – так говорил дедушка,  – заберет насовсем!..
Когда я снова ощутил тело, то понял, что спал с открытыми глазами, при этом продолжая слушать, что там рассказывала бабуля, и даже ухитрялся кивать в нужный момент. Я растер лицо, уселся поудобнее в кресле, поправил бабушке подушку и попробовал уловить, на чем прервался бабкин рассказ. В голове было пусто.

Случайно ли так совпало, или так и должно было быть, но она как раз заканчивала рассказывать про конюшню и дедовы страхи. Мол, страхи эти со временем развеялись (или, я так думаю, он научился их держать при себе), хотя за хату все одно без крайней надобности старик не ходил. Так там все и заросло бурьяном.

Возможно, дед смирился с положением жертвы интриг. Начался новый период жизни на пенсии, и дед начал читать книжки . «Какие? – Иностранные!»

Дед еще с вуза малость знал испанский, а как пришло время, взялся учить его как следует. Тогда, где-то в конце семидесятых, это было более чем рискованно.

С точки зрения бабушки, уж лучше тихо быть себе придурковатым , чем напрашиваться на обыски и ссылку из-за неудачного выбора интересов.

Но дед, полагаю, понимал это и сам. И в качестве прикрытия (а может, это было настоящим призванием?) занялся переводом испаноязычной литературы. Причем творилось это прикрытие со знанием дела – дед выписывал литературные журналы, довольно долго переписывался с кем-то из членов Союза писателей, а однажды даже побывал на каком-то там писательском съезде. Где и познакомился со своим дружком по переписке – писателем-полиглотом без определенного возраста и с прошлым авантюриста. Бабка рассказала, что несколько раз этот писатель – «Вспомнила, Юрко его звали!» – приезжал к ним в село погостить. Писатель был простой и вежливый, что смягчило бабку и развеяло ее мрачные подозрения насчет дедовой антисоветской деятельности.
Следует сказать, что к ним в село в свое время приезжал-таки из города один кэгэбист. Походил по хате, присмотрелся, что где лежит, бабушка так перепугалась, что слова не могла вымолвить, так и простояла молча все время. А кэгэбист ничего вроде и не нашел, да и вообще вел себя так, будто заглянул на чай. Покрутился и ушел.
Дед рассказал бабке, что Юрко знает много языков, в том числе санскрит, но специализуется на латиноамериканской литературе, часто бывает за рубежом в тех краях и может привозить оттуда разные книжки.

Дед вообще с некоторого времени увлекся культурой Мексики – возможно, на это повлияла литература, которую тайком привозил этот таинственный Юрко. «Официально» же дед специализировался на переводе и обработке некоего средневекового латиноамериканского лирика.

Бабка рассказала, что Юрко и дед все время говорили об одном писателе, который чем-то поразил и захватил деда. Рядом с Юрком дед становился азартным и неудержимо болтливым. Бабка имела все основания полагать, что Юрко знал и про дедовы видения, и про «привидения» за конюшней, и про «желтые норы».

– Но я-то и не знала, что дед твой от меня кое-что скрывает, – сказала бабка почти шепотом.

– «Скрывает»? – переспросил я.
– Дед твой начал ездить в Киев, где этот его Юрко жил. И не объяснял мне, что к чему, а так, только рукой махнет. Мол, не твоего ума дело. Ну, а я терплю и терплю, но мне ж тоже обидно, правда? И тут, однажды, ни с того ни с сего, дедуля твой начинает складывать чумайданчик. Я к старому: ты куда это? А он – то то, то се, мнется, а сбрехать по-людски не умеет. Тогда и говорит, прямо в лоб: «Я в Мексику еду». У меня чуть сердце не выскочило. «Когда?» – спрашиваю. «Завтра, в полседьмого вечера из Тернополя выезжаем на машине в Киев, а из Киева группой летим в Мехико». Да куда ж ты, старый, поедешь, – говорю, – ты ж без меня и туфли себе не почистишь! А он гнет свое, что его Юрко берет с собой, Юрко о нем позаботится. Я давай отговаривать Ивася, думаю, какая там к чертовой матери Мексика, никуда он от меня не поедет. Но вижу, что он на меня ноль внимания, и говорю тогда твоему деду: «Раз уж ты уезжаешь, надо устроить праздничный ужин…»
Бабка пошла зарезала курицу и запекла на бутылке, накрыла стол белой скатертью, выставила бутылку «Столичной». Для виду даже бутерброды стала ему готовить «в дорогу». Дед Иван увидел, что к нему теперь относятся совсем иначе, и весь вечер как привязаный ходил за бабкой и выкладывал все, что в душе накипело. До поздней ночи она внимательно слушала деда, потихоньку его подпаивая, и дозналась вот о чем.

Во всем, конечно, был виноват этот авантюрист, Юрко из Киева. Он же ж не мог не видеть, что дедка наш малость того – слабая нервная система, впечатлительная личность, ему волноваться никак нельзя, – а Юрко давай деду о дальних странах рассказывать: о Кубе, о Панаме, да о Коста-Рике.
– А дед же твой, ей-богу, как дитя малое, все бы сказочку слушал и бог знает что себе там представлял. Да еще эти книжечки – сидит, чего-то там по-испански кумекает, а мне ничего не рассказывает, меня аж трясло, что от меня что-то скрывают. Мне, Петрусь, это так было больно, что он меня за человека не держит, думает, коли он прухвесор, так я уж ничего и не пойму. А еще этот самый Юрко разболтал моему Ивану, что они с делегацией летят в Мексику, на целых полтора месяца, и как раз нужен еще один, чтоб по-испански малость петрил. А я-то думала, что со старым такое стряслось: целый месяц не спит нормально, крутится, возится. Думаю, неужто опять его бесы мучают? А он, как подпил, так и рассказал, что не бесы то были – это он волновался, выберут в делегацию его или кого помоложе. Я думаю, дружок его тоже держал кулаки, чтобы деда выбрали. А главное, почему старого моего собирались взять – да потому что старый он, а молодой мог бы удрать, да и фьюить! Ищи потом! – бабка махнула рукой и скривилась. Она выглядела сейчас особенно старой и опечаленной. Что-то у нее болело, когда она все это рассказывала.
Бабка перевела дыхание и продолжила:

– Ну вот, дед это все мне рассказывает и рассказывает. А чтоб ты знал, твой дедка пить никогда не умел, да и не хотел даже, всем его приходилось заставлять. Ну, а тут сам на радостях стал опрокидывать одну за другой, а я ему подливаю да подливаю. От водки язык-то у него и развязался, а я все слушаю себе и только думаю: «Ну-ну, старый, погоди ж ты…» И тут он мне, знаешь, вдруг говорит, что он на самом деле возвращаться и не собирается. За ним никто следить не будет, а когда все будут уже собираться обратно, он тихонько ночью удерет – ему Юрко обещал помочь. Нет, ты подумай! – бабка аж слюной брызнула, так ее эти воспоминания разнервировали. – Он – и удрать хочет! А мне что потом делать? Сидеть тут, чтоб с меня люди смеялись? Да то б позор был на весь район! Мол, у старой Галушихи муженек удрал! Еще хуже, чем если б вызнали, какой он придурок. С меня и так-то люди смеялись, что такого мужика ледащего заимела – ни тебе гвоздя в стену не забьет, ни кроля не обдерет. А как выходил в огород с тяпкой, так все село сбегалось посмеяться. Не-ет, думаю, голубчик, не ты тут один прухвесор. У меня тоже, Петрусь, какая-никакая гордость есть.

– А зачем он хотел убежать, дед не говорил?

– Да говорил… Я тоже хотела знать, что ж он там делать собирается. А он давай хихикать, шутить, ну как все пьяные: мол, он там себе молодуху найдет – давай-давай, думаю, уж кто бы там про молодух говорил. И так не хотел мне говорить, ну ни за что! Уж думала, что не выведаю. А потом таки раскололся.

– И что это было?

– Да псих был твой дед, – сказала бабка с неподдельной жалостью. – Чистый псих. Верила, что хоть немного нормальный, а он оказался идиот капитальный. Сказал, что хочет убежать к индейцам жить. Не, ну ты слыхал такое? К индейцам, а?! Учиться у них он будет! Я говорю, да чему ж эти папуасы тебя научить смогут? Но дед уже так набрался, что ничего конкретного ответить не мог. Только что-то про скамеечку какую-то бормотал.

– Что это могло означать?

– А почем же я знаю? То уж, наверно, совсем клепки в башке повылетали. Он сказал, вроде знает, где в том городе, Мехико зовется, скамеечка есть такая, где люди сидят. Знает, мол, где та скамеечка. И вроде к той скамеечке приходит всегда один тип, сам из индейцев. И дед сказал, что он умрет, а найдет ту скамеечку, и будет там сидеть, и не слезет с нее, пока тот индеец не придет, и не возьмет его с собой, и не научит видеть. Представляешь? Шизофреник… Натуральный шизофреник.

– Научит видеть?!

Бабка только рукой махнула и отвернулась. Ее губы дрожали, и пару минут мы просидели молча, пока бабка не взяла себя в руки. Она вытерла краешком платка слезы возле рта и вздохнула:

– Ну и упился твой дедуля, намертво. И я тогда взяла и перенесла своего Иванка в погреб. Кинула ему там перину, подушку, поставила ночной горшок… Воды наготовила, а то ж столько выпил, потом сушняк будет… И те все бутерброды, что ему «на дорогу» нарезала, тоже положила, чтобы было ему что поесть. Ну и лестницу оттуда вытащила, да и закрыла его в том погребе – привалила сверху мешок сахара, потом еще мешок муки притащила, да и пошла спать. А поутру встала на рассвете, приготовила себе поесть-попить, чтоб было под рукой, и села сверху, стала ждать, когда старый протрезвеет, – бабка вновь сделала паузу. – Ну, вот и сидела себе.

– А дед как там, проснулся?

Баба вздохнула еще тяжелее:

– Да уж проснулся. Да как стал звать, просить, чтобы я его выпустила! А я молчу и радуюсь себе потихоньку. Чего он только не говорил мне! Я вот прислушивалась, так то вроде и не дедушка твой говорит, а сам сатана. Стал меня искушать, как Христа в пустыне. А как я не послушалась его, то стал безумствовать и бесноваться. Вроде и вправду черти из него выходили, такое деялось. И плакал, и хохотал, и вопил, а уж ругался – как сапожник! Он думал, что он один такой мудрец. Думал, раз он по-испанскому книжку читает, то я совсем пустое место, и со мною уж как угодно обращаться можно. Так я ему показала Мексику! Чтоб знал, старый пень, как меня перед людьми позорить!.. А тут гляжу – а уже за семь перевалило. Ну, думаю, еще часок для верности посижу, а там уж и выпустить можно. «А шо, старый, – спрашиваю, – помогло тебе, шо ты прухвесор? Ишь, удрать он себе надумал! А я, – говорю, – простая баба безграмотная, тебя перехитрила! Видишь, – говорю ему, – как оно в жизни бывает? И кто теперь хитрее?» Слышу – тихо стало в погребе. Не отзывается. Понял, видать, что не будет ему никакой Мексики. Ну-ну, – думаю, – посердится, да и перестанет. Открываю крышку, спускаю лестницу, глянула на старого – а он лежит на матраце, весь аж зеленый…

Баба замолчала и вытерла слезы. Мы снова какое-то время молчали, каждый в своем настроении.

Что было дальше? Баба перепугалась, взяла деда на руки и перенесла в кровать. Положила под перину и два дня за ним ухаживала, отпаивала чаями, носила в постель еду, но дед чах и слабел. С бабкой он больше ни слова не сказал, ни звука не издал, ни разу на нее даже не глянул. На третий день, где-то в полседьмого, дед страшно вздохнул и умер.

Такая вот быличка про моего деда.
10
Бабка продолжала по вечерам рассказывать мне порциями свою жизнь, но ни одна из историй больше не была такой оглушительной для нее, да и для меня, как та первая. Зрение у бабки резко ухудшилось, сама читать она уже не могла, но в целом выглядела более оживленной. Недаром говорят, что прошлое давит нас – сбрасывая его, мы молодеем.

Полдник я проводил возле бабки, попивая с ней чай и читая вслух Мирче Элиаде. На сон зачитывал ей «Тибетскую книгу мертвых». Бабка жаловалась, что «ничего не понимает». Она плакала, чтоб я читал ей Евангелие. Я же пояснил, что со Святым Писанием она в целом уже знакома, а про «Тибетскую книгу мертвых» впервые слышит, хотя это экземпляр из библиотеки профессора Галушки, бардо ему тходолом . А человек перед лицом смерти, продолжал я, который знает про две версии потустороннего, имеет вдвое больше шансов умереть удачно (назовем это так), чем человек, зашоренный только одной. Ибо никто из живых не знает наверняка, что там, после смерти.

Бабка возразила, что Бог знает. Я ей на то: знает, да не скажет. А ждет, чтобы мы сами все увидели.
Бабка задумалась. И тут неожиданно спросила, что, на мой взгляд, наступает после смерти. Малость поразмыслив, я ответил, как считал: «Думаю, после смерти наступает смерть».

Глава V Жить значит умирать. Фуги и трансы

1

В бабушкиной хате я обитал в угловой северной комнате. Она была пустая, белая и пахла сухой луковой шелухой. Пол в комнате нелакированный – длинные сухие доски. Плинтусов тоже не было. Когда-то тут хранились мешки с крупами, на крупинки которых я наступал босой ногой, занимаясь кунг-фу.

Хотя в кабинете моего деда было канапе, я решил поселиться там, где до меня не жил еще никто. Я обнаружил, что спартанский стиль жизни делает меня дисциплинированным. А дисциплина делает меня спокойным и сильным.

Выбеленные стены, трехстворчатое окно без карниза (ни штор, ни занавесок), расстеленный вдоль стены спальник идеально соответствовали моим эстетическим запросам.

2

У меня было много свободного времени. Мыть посуду – работа небольшая. Поэтому с утра, после тренировки, я обычно находил часика три-четыре для сосредоточения. Сидел у себя на коврике, тренировал глубокое дыхание. В звонкой тишине бабушкиного дома я медленно, шаг за шагом, перематывал в голове бесконечные пленки памяти. Упорядочивал их, каталогизировал. Одним словом, возобновил исследования.

Я продолжал ежедневно отрабатывать удары, которым меня научил Василь – но уже не потому, что готовился к армии, а потому, что это стало частью моей жизни. Чем больше я тренировал тело, тем лучше были продвижения в деле памяти. Кислород входил в самые закрытые участки тела, пробуждая воспоминания, что прятались, склеенные, в тесных щелях моего времени.

3

Порой говорят: всегда все бывает в первый раз. На минуту остановитесь. Вслушайтесь в эту фразу. Она – про посвящение в неизвестное, которое и есть суть бытия, опыт опытов.

Случай с клеенкой тоже был посвящением, первым опытом в своем роде. На каком-то глубинном уровне еще тогда я ощутил – у вещей есть оборотная сторона, таинственная и страшная. Но раз она такая беспокоящая, лучше ее не замечать. Так я запретил себе смотреть на вещи по-иному. Припомнив это, с позиции себя теперешнего я видел себя-«до» и себя-«после» этого решения. Наши решения – это своего рода магия. Ведь как еще назвать то, что способно изменять мир? До момента, пока клеенка не напугала меня до полусмерти, я не был связан никакими обещаниями. Я мог без слов разговаривать с камнями – и они отвечали мне. Я знал тайну и видел свет.

После того как я (пусть и мало понимая, что делаю) дал обещание больше никогда не видеть «бабаек», их просто не стало. Я забыл об их существовании и, главное, забыл о самом обещании.

К слову, немало моих друзей в том же возрасте вот точно так же рассказывали, будто видели «черта». Некоторые при этом так пугались, что бабушкам приходилось водить их к ворожеям, чтобы их выкатали яйцом. А еще вспомнился наш лагерь «взрослых» – тех четырехлетних пацанят с нашей улицы, которые уже отреклись от иного, темного зрения, – и лагерь «маленьких», которые продолжали бояться подвалов, рассказывали, как видели «духов» или встречали во сне львиноголовых ангелов с изумрудными глазами. На уровне эмоций, а не слов, на уровне чувства, а не понимания каждый должен был принять личное решение, войти ли в компанию «незрячих», зато «взрослых». Это решение так и формулировалось: «хочу не видеть». Но мы об этом забыли.

Я заметил, что работа с памятью навевает транс. Кажется, ты заново переживаешь все события, некоторые даже слишком ярко.

Так, я припомнил свое решение после ужаса с «бабайкой» – и отменил его, сказав противоположное: «Хочу видеть, КАК ВСЕ НА САМОМ ДЕЛЕ».

Возможно, это и запустило остальные процессы.
4
Жизнь вне города гипнотизирует. В однообразии дней начало казаться, что вокруг – каждый раз тот же самый день, только в другом ракурсе. Я просыпался, и днесь мой насущный казался мне днем вчерашним, а вчерашний – сегодняшним. Время свернулось в бублик.

Я заблудился, прочно заблудился в суточных циклах нашей планеты, не находя больше объективных доказательств того, что именно было до, а что случилось после. Хронология давалась что ни день, то труднее. Путались причина и следствие. Появился гул.

Наблюдая за бабушкой, я видел на ее месте себя. Рано или поздно, но и мне тоже суждено приблизиться к магической линии смерти. К линии, за которой заканчивается вера, а начинается опыт неведомого. Мне представлялся образ человека с завязанными глазами, приближающегося к пропасти. Вдвоем с бабулей мы медленно, вдох за вдохом, делали шаги по направлению к смерти.
5
Как-то я сидел рядом с бабушкой, это было уже после обеда. Бабушка молчала. Ее дух угомонился. Всех бесов памяти мы общими усилиями отпустили.

Сидели вдвоем, пили чай. Я вспомнил, что оставил на плите греться воду для мытья посуды. Пошел на кухню, снял кастрюлю, но тут меня смутила какая-то неадекватность. Я брал кастрюлю за ручки кухонным полотенцем, чтобы не обжечься. Когда я невольно отметил это, то снова кольнуло страшное впечатление, будто я что-то делаю не так. А действительно ли для снимания корыт используют полотенца? Да и вправду ли кастрюли ставят на плиты? И правильно ли я сделал, что налил кастрюлю в воду? Или это уже я в натуре сморозил?

Вах! Я схватился за голову, ибо несколько тяжких секунд отчетливо улавливал блики шизофрении. Неадекватность. Ощущение, будто все, что я делаю, – это какая-то гипногогическая, хитро вывернутая бредятина. Вдруг стало не хватать критериев, на которые можно опереться. Я оперся о стол, ощутил приступ слабости и присел на пол. Кажется, понемногу отпус…

Ох, опять! Я замотал головой. Поднялся, разогнул спину, надавил ладонями на глаза. Надо поскорее выйти на свежий воздух. Слишком уж много на кухне всего, что вызывает у меня тяжелое непонимание.

Пока обувался, несколько раз проверял себя, действительно ли делаю то, что нужно – то есть в самом ли деле надеваю ботинок на ногу и впрямь ли он предназначен именно для этого. Надо мной нависало ощущение какой-то несусветной иллюзии, обмана зрения – казалось, что вот-вот – и я выясню, что надел я на правую ногу левый шкар, а на левую – правый. Или вовсе обнаружу на ногах рабочие рукавицы, а на голове дуршлаг вместо картуза.

Проникнутый этими диссонансами, я не придумал ничего лучшего, чем прогуляться в город, пошлендрать по гидропарку.
6
Ходу до Тернополя полевой дорогой меньше часа. Я забрел на городскую околицу, где строились респектабельные коттеджи. Пересек жилые массивы и вышел к озеру. В самом центре Тернополя находится большое озеро. Для меня этот факт оставался чистейшим курьезом: «Озеро? Посреди города? Ну-ну!» Стояла хмурая погода, на западе громоздились серебристосиние тучи странных форм. Последние несколько дней всё как-то собирались тучи, а под вечер еще и погромыхивало.

У озера ко мне вернулось нормальное мышление. Не привлекая лишнего внимания, я фланировал вдоль набережной. Любовался свинцовыми водами, нюхал западный ветер. Меня отпустило, и теперь закидоны с ботинками и кастрюлями я охотно приписывал разбушевавшейся фантазии. Глазел на юные влюбленные парочки, гулявшие рядом, держась за руки. Казалось, в Тернополе влюбляются одни неформалы – и исключительно в неформалок. Причем в Тернополе они казались исключительно соблазнительными. Может, это предгрозье творило такое со мной? Я слегка погрустил и повздыхал – так, для атмосферы. Подумал краешком уха, что было бы нехило с какой-нибудь из них пере… это самое… перепердолиться.

Повернул по направлению к драмтеатру. Театр в Тернополе напоминает романтическую фантазию на тему карбюраторного завода. Мраморный фасад с колоннами, украшенный массивными декоративными шарами.
А на крыше, в компании женщин-слесарей, стоит чугунный работяга, вознесший над головою карбюраторный венок, словно лавровый фильтр.
Уже смеркалось, и я зашкандыбал назад, в поля. У театра собрался молодняк. Играли на гитаре. Надорванный голос выпевал: «Май гьИл, май гьИл, доунт лА-ай ту-у ми-и, тэл ми уее-Е дид ю сли-ип ласт нАйт».

Словно кипятку плеснули мне за шиворот. Я остановился и стал слушать. Не голосом пел самородок, а сердцем, сердцем рыдал.

Я вздохнул. Гитарист бренькнул завершающий аккорд, и все дружно захлопали в ладоши. Заговорили вразнобой, и круг стал не таким тесным. Люди расступились, и вдруг девчонки, которые были в самом центре компании, заметили мой одинокий силуэт. Они что-то восклицали и махали мне руками, чтобы шел к ним.

Я и забыл, с какой легкостью осуществляются мои желания.

«Энд гиз бади нэуе уоз фаунд», – провыл чувак и бренькнул завершающий аккорд. Все дружно захлопали. Но не успел я врубиться, что это за накладка пленки, как диссонанс набросился и поглотил меня.
7
Ее звали Корица. Как нежно, правда? Сам придумал, едва глаза открыл. Корица – сырники с ванилью. Корица – кофе с кардамоном. Такая сладкая девчонка по имени Корица. И хотя позволить ей привести себя в сознание бесперспективно в плане знакомства, перед натиском судьбы я оказался бессилен. И так оказался на руках Корицы. Там было тепло и уютно. Если бы она еще смогла меня убаюкать, я был бы на восьмом небе покоя (семь – число лидерства и экстаза, восемь – покоя и гармонии). Я любуюсь ее влажными губками, Корица что-то говорит.

– Да пацан обкуренный в дупель! – выкрикивают где-то далеко парни (крики сквозь вату). – Воды! Дайте воды!..

Только не воду! Йопэрэсэтэ, только не на шею!

Не могу пошевелиться, тело гудит ледяным огнем. Сейчас я ого как далеко – несмотря на то что пребываю на таком волнующем расстоянии от Корицы. На меня льют холодную воду. По коже проносится нестерпимая дрожь, с меня смывают избыточный заряд. О, становится и в самом деле лучше!
8
Я поднялся, поблагодарил Корицу (не удержался, чтобы не пожать ей руку – это всегда чудесно, свежее девичье прикосновение). Поблагодарил ее друзей, поблагодарил гитариста, который, помимо прочих своих преимуществ, пах хорошим мужским одеколоном. Все приветливо помахали мне руками.

И я пошел, а Корица не пошла, хотя, может быть, мне еще не было так хорошо, чтобы двигаться без помощи. Не пошла – не понеслась за мной для подстраховки, чтоб поддержать мою голову, если кровь хлынет из носа, или чтоб помассировать простату, если вся кровь прихлынет туда.
Ну и не надо, сам размассирую.
Я ушел у глухую ночь, в росчерки молний.

Подумалось, что никто из них так никогда и не узнает, ни кто я, ни откуда. У них своя дружба, своя любовь, объятия, поцелуи, гитара и запах хорошего мужского одеколона. Я был никто, и за спиной моей не было никого и ничего, что отягощало бы или тянуло назад. Впереди меня ждала только смерть. Я был несущественным – как тут, так и где бы то ни было. Какое странное облегчение.

Еще пару секунд я чувствовал на себе внимание Корицы и нескольких других. А потом они снова стали петь и про меня забыли.

А тьма окутала меня.
9
Я вышел за город. В поле дул холодный ветер. Наверное, за Хоботным дождь. Ветер веял с той стороны, где сверкало. Ветер пах влажной пылью. Я спешил – слишком уж жутко было в этих полях, да еще и ночью. Ветер катил во тьме невидимые сгустки. Когда они оказывались рядом, подступала потная паника. Ветер откатывал их в сторону – и мне становилось легче.

Молнии рвались где-то в небе, не касаясь земли. Тучи мелькали бело-коричневым, точно вспышки вырывались из-под отяжелевших, пропитанных сукровицей бинтов.

Я чувствовал себя совершенно удаленным после того выпадения на площади. Чем дальше отходил от человечьих строений, тем плотнее окутывал меня ночной ураган. Сама ночь, казалось, стала летучей и пригибала ковром сурепку и гречку. Меня начало заносить. Оператор в голове крутанул камерой так, что я чуть не грохнулся об землю. Теряю стабильность, мир расползается.

(дует ветер, сдирает капюшон, меня разворачивает лицом к Времени Грядущему)

Пытаюсь найти опору в двигательном аппарате, в костях, в сухожилиях, а там опоры нет, все разлетается на мелкие брызги, может, опора где-то в голове, но все, к чему прикасается мое внимание, проваливается внутрь себя, молнии лишь усиливают эффект, цепляюсь за что-то внутри головы, но все проскальзывает между тем, чем ты хотел зацепиться, гремит гром, и те «пальцы», которыми я пытался закрепиться, тоже разлетаются под давлением скользкости, даже глаза, взгляд рассыпается мириадами световых песчинок, на любую из которых невозможно посмотреть в упор, ибо ты весь разлетаешься, и

красное

в глаза дует красный ветер. Хочу прикрыть их рукой, но не могу. Пробую двигаться. Удается с огромными усилиями. Я продвигаюсь прямой линией, как по монорельсу. Тело – тяжелая нечувствительная глыба. Мысли статичные и стеклянистые. Я вижу несущийся красный ветер. Это не поддается описанию. Это выше моих слов. Да даже выше моих глаз. Это вроде реющего бескрайнего красного полотнища, текучего и летящего – живой красный ветер. Он делает мой контур наэлектризованным. Тело то стягивается в одну точку, то снова разворачивается наподобие знамени, по которому дубасит красный ветер. Я не оставляю усилий и двигаюсь дальше, строго по прямой. Не могу шевельнуть головой, не могу моргнуть глазами. Ветер давит на глаза. Повышенная гравитация.

Зрению возвращается возможность различать. Похоже на почву под ногами (у меня нет ног, я и земля – одно). Твердая базальтовая плоскость. Ассоциации – что-то вулканическое. Древнее и простое. Нет, не древнее. Простое – да, но не древнее, а что-то более неуютное. Вневременное. Время не ощущается. «Вместо него красный ветер», – говорит в ухо призрачный голос. Но этого я уже не понимаю.

Низкие вибрации катятся по земной коре. Хочу опустить взгляд – снова неудача. Взгляд – четко вперед. Каменистая плоскость под ногами мерцает в текучем ветре. Внезапно в перспективе что-то отслаивается, и я понимаю, что в действительности вглядываюсь в дальнюю даль. Красный ветер теперь пролетает и сквозь мои глаза. Им становится легче, часть напряжения спадает. Сотрясение повторяется. Тут я отрываюсь от земли и словно становлюсь частицей потока, легкий и прозрачный. Теперь я вижу неземную картину – из-за горизонта выкатывается гигантское яйцо-писанка, размером с планету. Она разрисована коломыйским орнаментом, и она, несомненно, живая. Масштаб, который задала писанка, просто забивает взгляд. Писанку гонит красный ветер, под которым она катится и подскакивает, словно невесомая. Появляется еще одна писанка.

Неожиданно мой горизонт расширяется, и я вижу целый фронт писанок, катящихся под натиском Красного Ветра. «ЭТО НЕРЕСТ!!!» – мысль ошарашивает своей уверенностью. Нет никаких сомнений, это – нерест. Я начинаю смеяться, меня распирает от смеха, но вместо обычного хохота слышу оглушительные металлические реверберации. Меня начинает
10
трепать. Дрыгаю ногами и бьюсь оземь. Что называется, «нашла коза на кабель». Меня колотит, а я ржу.

Постепенно слух проясняется. Наконец доходит: я лежу под ливнем. Судороги, как и смех, стихают. Льет дождь, я лежу посреди полевой дороги, в выбоине, затопленной водой. Поверхность лужи кипит от массированной атаки капель. Встаю на карачки, струи хлещут по спине, заливают лицо. Впечатление – не передать. Пацаны, это пиздец!!

Ливень гудит стеной. Смывает с меня грязь, лепит одежду к телу. Дикими глазами таращусь на поле вокруг. Внизу дороги темнеет лесок. Хоботное. Еле волоча ноги, тащусь к селу.
11
Проснулся поутру как ни в чем не бывало. Тело пело от восторга, и я буквально выпорхнул из спальника и пропорхал так целый день. Я был гейзером вдохновения и оптимизма. К вечеру, правда, от такого экстаза чувствовал себя эмоционально опустошенным, но физический тонус оставался поразительно высоким. Из глаз словно вымыли по куску пластилина: они просто сияли изнутри хрустальным блеском. Да и вообще – казалось, я могу дышать глазами так же легко, как носом или ртом. То же самое было со всем телом, а особенно – со спиной.

После целого дня работы по дому (набралось помаленьку) я все еще был на таком подъеме, что хотелось танцевать. Пошел к себе в комнату. В ничем не нарушаемой тишине устроил причудливый балет с растяжками, размахиванием конечностями и пластикой, как в фильмах про Шаолинь.
12
Как шахматист видит взаимовлияние всех без исключения фигур на доске, так и я представлял жизнь набором фигур-впечатлений, сопряженных обстоятельствами времени и места. Каждое новое воспоминание, что приходило ко мне, становилось чем-то большим, чем просто впечатление. Оно, словно новая фигура, творило новый расклад сил в игре. Ничего не меняя, оно изменяло значение остальных фигур моего «я» – всех без исключения [5] .

Припоминаете про «всегда все бывает в первый раз»? Красное – это то, что случилось впервые. Новая фигура, которую вывел противник. Мой внутренний шахматист никак не мог вписать ее в существовавшую расстановку сил. Это требовало чересчур глубокой работы по переосмыслению самой партии, в которую мы играли с этим огромным, таинственным миром. Но, черт побери, если уж я играю всерьез, то должен присматриваться к действиям противника!
13
Когда первый шок миновал, я понял, насколько сильно красное вдохновило меня. Что-то во мне словно прорвалось, и я наконец-то позволил себе поверить, что опыт красного не был сном или маревом. Ведь сон – это когда ложишься в кровать… расслабляешься… а не бум-бах-тарарах – наэлектризованное чужеземное перевозбуждение, которое рвет пределы. Каждая клеточка моего тела запомнила потустороннее и уж никак не блаженное пребывание в чужеродной среде.

Был и шок, был и стресс. Но что-то во мне отделилось и вышло на волю. Возможно, мой подсознательный гроссмейстер увидел, как можно по-новому толковать правила игры? Появилось причудливое, поглощающее ощущение – что-то промежуточное между хмельной радостью и холодным ужасом. Словно начали оправдываться самые смелые мои догадки про то, что такое память, что такое пространство, время… что такое «я».

Я утратил покой. Казалось, еще рывок – и я оторвусь от земли. Дойду до определенной принципиальной границы, за которой самое сокровенное мира сего станет явным.

Всеми способами я нагнетал вокруг себя это состояние иллюзорности, невзаправдашности мира. Напрасно пытался воспроизвести в мыслях ощущение красного ветра, надеясь, что память сжалится и покажет нерест писанок еще раз. На пару недель я потерял сон, так как мысли помимо воли крутились вокруг таинственных переживаний. Еще раз бросить взгляд ТУДА, В СЕРДЦЕ ЗАГАДКИ, превратилось в изнуряющее наваждение.

Но все мои стрелы пролетали мимо цели, и реки оставались реками, а долы – долами. Я чувствовал себя выдохшимся, пустым, на удивление обычным.
14
Всякое бывало.

Я поддавался минутным настроениям. Впадал в отчаяние. Брался за ум, напрягал волю и снова, снова, снова пытался добиться хоть какого-то результата. Доказать самому себе, что я это могу, умею. А если не умею, то научусь.
15
Пока моя воля была полностью направлена на прорыв сквозь пространство, прямо под носом у меня творились вещи простые, но необъяснимые. Обратить на них внимание помог случай.

Все произошло во вполне повседневной обстановке. Я ждал, когда на дворе перестанет дождить, чтобы прополоть по мокрому клубнику. Возле меня стоял стакан с соком. Сам я сидел на кухне за столом возле окна и читал книжку про Ю. А. Гагарина «Жизнь – прекрасное мгновенье».

На расстоянии трех шагов от места, где я сидел, стояла трехлитровая банка с яблочным соком. Не знаю, почему не переставил ее на стол, так как каждый раз, когда я выпивал сок из стакана, мне приходилось вставать, делать три шага к банке со стаканом в руке, наполнять стакан и возвращаться к книжке за стол. Все это делалось практически неосознанно, на автомате, поскольку мысленно я был где-то между книжкой и огородом.

Я допил сок, и стакан стоял пустой. Не отрываясь от чтения, я потянулся к нему, забыв, что он пустой. Еще не закончив движение, я напомнил себе, что тянусь к пустой посуде, поднял взгляд и обнаружил, что НА САМОМ ДЕЛЕ СТАКАН ПОЛОН. Не знаю, почему такой мелкий момент привлек столько внимания. Казалось бы, ну, забыл, не выпил всего и т. д. Самое простое чаще всего и самое правильное.

Единственное «но»: я прекрасно помнил, что сок уже допил и что собирался в очередной раз встать и наполнить стакан.
Такая вот простая предыстория того, что всколыхнуло меня сильнее, чем проникновение в красное .
Неизвестно почему целый день я возвращался к этому микроскопическому по сути конфузу, про который любой на моем месте давно бы уже забыл. Я бы тоже с радостью забыл, если бы был на месте любого, но я был тем, кем был, и это запрещало мне делать то, что на моем месте сделал бы любой.

Память мощно сталкивала два воспоминания. Первое – пустой стакан. Третье – полный стакан. От столкновения между воспоминаниями высекалась искра. А где же средний эпизод, в котором я поднимаю задницу с табуретки, подхожу к банке с соком и наполняю стакан?

Ночью средний элемент мне приснился, и во сне я так обрадовался этому, что проснулся.
16 Утром уверенность в том, что сон, который мне приснился, – это настоящее, утраченное и вновь найденное воспоминание, стала только сильнее. Выходило, что по неизвестной причине эпизод-II не попал в сферу осознанного.
«Давайте обмозгуем, – сказал я себе за завтраком, – что же это получается? Что воспоминания не попадают по назначению, а где-то по дороге теряются?» Воображение сразу нарисовало завод, где по конвейерной линии в цех № 1 приходит сырье – впечатление от действительности, как она есть. В цеху № 1 сырье проходит штамповку и отправляется в цех № 2, где за конвейером сидим мы. И тут оказывается, что к нам почему-то все время доходила только треть порции. А куда же девался остаток, еб вашу мать? – совершенно справедливо возмутимся мы. Неужели нас постоянно обкрадывали?

Это, так сказать, научная версия.

А вот взгляд прессы, бульварная версия. Из надежных источников, которые пожелали остаться неизвестными, стало известно, что из сознания должен был выпасть весь цикл воспоминаний – первое, второе и третье. Но от моего внимания успело спрятаться только самое важное, тогда как первое и третье были замечены и пойманы. Допустим, какие-то стражи системы психики расслабились и позволили выползти первому и третьему на поверхность, надеясь, что я не обращу на них внимания.

Пахнуло паранойей: мол, психика прячет от меня информацию и т. д.

«Народ имеет право знать!» – сурово приказал я памяти и пошел в туалет. Переел зеленых яблок.
17
Разум не хотел оставлять соблазнительную тему и возвращался к ней снова и снова, точно вор, выносящий из темноты украденное, чтобы уже на свету разобраться: стоящее что-то спер или ненужную бижутерию.

«Если существует одно событие, про которое ты совсем забыл, – нашептывал мне этот юродивый, – то где гарантии, что нет прочих вещей, о которых ты не помнишь?»

Я отвечал, что на такое в наше время гарантий никто не дает.

«Если ты припомнил одну цепочку событий, – подзуживал голос далее, – то почему не припомнишь других?»
На это я отвечал, что подумаю.
Шутки шутками, но под конец дня мне и вправду начало казаться, будто я «припоминаю» определенные «события». Это уже тянуло на клинику и называлось «ложной памятью», поэтому я слегка испугался. Хотя воспоминания сами по себе были невинными и никакой общественной опасности не таили. Ну, показалось (подчеркиваю, показалось), будто я «вспомнил», как днем раньше ходил в Тернополь. Почти два часа провел неподвижно сидя на скамье у фонтана.

Подтвердить это или опровергнуть я не мог. Как доказательство возможности такой «прогулки» память приводила мне всю «чистую», так сказать, «документацию» – «официальную» последовательность прошедшего дня, отбрасывая любые обвинения в двойной бухгалтерии.
Прогулку просто не было куда запихать – весь этот день я наводил порядок на чердаке. Делал это до позднего вечера, а вечером сжигал мусор за хатой.
Еще одно «воспоминание» с запашком безумия:

Я иду по центральной улице города, сознание словно в лихорадке, трудно контролировать себя. Люди замечают мое состояние и обходят меня стороной. По тому, как все смотрят на меня, я чувствую себя опущенным, словно последний бомж, уличный недоумок или психически больной. Ощущаю враждебность и страх со стороны прохожих.
Хотя будничное сознание мое взбаламучено, та другая моя часть сейчас прозрачная и застывшая, как желатин. Мне кажется, что я знаю все без остатка про каждого из прохожих. Потому что люди – застывшие куски памяти. Я сам сделан из памяти, из желтоватопрозрачного желатина памяти, так что мне легко считывать память других. Меня качает, и я прислоняюсь к холодной стене (которая тоже есть в чьей-то памяти – в памяти людей этого города). Ко мне «подходит» какая-то память женского рода и «допытывается», не плохо ли мне. Я знаю, что это память прислужницы в церкви, и я вижу, как воспоминание о нашем общении разворачивается во мне какими-то вневременными субтитрами, четвертым измерением.
Я «общаюсь» с воспоминанием о том, как память «женщины» «возвращается» «из города», «куда ходила выяснять возможность аренды квартиры» (как все, оказывается, условно в нашей жизни! Гигантские конструкции условностей – которые мы сами и построили!  – теперь питаются сиянием нашей памяти).

Откуда я все это знаю?  – это все видно на поверхности ее памяти, но память становится прозрачнее с каждой минутой, и я слабо различаю, вправду ли эти события происходят с нами в одном времени и месте, вправду ли я говорю сквозь пространство и время – пласты воспоминаний становятся все прозрачнее, сливаются в глубину, в зеркальную перспективу, женщина берет меня под руку и осторожно ведет к скамейке, время растягивается до неимоверности, и тут я улавливаю, откуда знаю ее – ведь я в той же самой церкви пою в хоре! «Тетя Марийка,  – сипит кто-то моим ртом, Господи, какой сушняк,  – это я – Ванька!» Как тяжело говорить, она думает, что я пьяный. «Я не пил… это не водка… только маме… не говорите…» Но моего мычания она не понимает, поэтому пугается и уходит прочь. Я встряхиваю головой – никакой я не Ванька, что же это со мною творится сегодня? Полулежу, прислонив голову к холодной стене. Проходит группка молодежи, посматривают на меня тяжелыми взглядами, я знаю каждого из них по имени – надо ползти отсюда. Поднимаюсь на негнущиеся ноги, и чем дальше иду, тем яснее восприятие, исчезает шум (словно мое опьянение было вызвано нечистью города). Едва я это осознаю, как сразу же начинаю чувствовать себя счастливо и легко. В лицо дует ветерок. Выхожу из проезда на улицу, где ходят трамваи, забыл, как эта улица называется…

Память резко гаснет, и я уже не могу припомнить, что было дальше.

Когда я вышел из воспоминания, у меня скрутило живот. Несколько раз сжало грудь и даже горло, но сразу же отпустило. Меня проняла гнетущая тревога, какой я давно уже не ощущал. Это беспокойство того рода, когда не уверен полностью, выключил ты ли газ на кухне, закрутил ли кран, не натворил ли беды. Неопределенность, ощущение незащищенности.

Впервые за весь период работы с памятью во мне появился страх, что все это время я двигался в неправильном направлении, а теперь зашел слишком далеко, чтобы исправить ситуацию. Зашел слишком далеко…
18
Ближе к ночи я вообще не мог найти себе места. Что-то меня беспокоило, не давало спокойно усидеть на месте. Хотел было поговорить с бабушкой, чтобы отвлечься, но она как раз приняла снотворные таблетки. Думал и сам сделать то же самое, но не решился.

Уже совсем стемнело, когда я вышел во двор подышать воздухом. Тоже не помогло. Начал ускоряться пульс. Короткие приступы паники и нарезка воспоминаний из жизни, которой я не жил:

–  из тенистого переулка выхожу на яркое солнце, на улицу, где ходят трамваи… Я вспомнил – это улица Дорошенко. Сознание понижено, чувствую тупую боль в низу живота, где-то на уровне мочевого пузыря. Бородатый парень еврейской внешности обращается ко мне по имени и дальше говорит по-русски, с московским акцентом. Говорит, чтоб я не слонялся, разинув рот, а шел в магазин, помогал мыть окна.

–  я внутри магазина, пол выложен красивыми серыми изразцами. На серых, уже другого оттенка, чем изразцы, стенах – большие художественные фотографии Львова. Я узнаю почти все места. В интерьере магазина преобладают два цвета – серый и красный. Хорошо. Легонький хмель в голове, но в целом ясность, подъем.
–  люди, много людей. Мне становится плохо, потому что я понимаю, что знаю о каждом человеке все, я снова вижу гладь их памяти, снова просверкивает зеркальной тьмой глубина. Слишком много людей, слишком много чувств (тяжелые эмоции, нечистоты), меня трясет.
Бросило в холодный пот. Протер лицо руками. На дворе стемнело, а мне стало еще хуже. Ощущение – как при отравлении. Дрожат мускулы на ногах, держусь очень неуверенно. Попробовал подышать глубоко, как на уроке физкультуры, но стало так страшно, что я присел посреди двора и только и смог, что выдавить жалкое: «Мама!» Что-то резануло в животе, и на секунду в глазах потемнело.

«Ну, все, – похолодел я. – Сейчас откину копыта!»

Скрутило кишки, и я, едва не обосравшись, трусцой побежал в туалет, одновременно смеясь и размазывая слезы. Едва успел спустить штаны, присел, отмечая, как отдаляется мир.

Оно приближается. Тяжелым клубком в горло вонзилось сердце. Бляха, я ж умираю!

Внезапно понимаю, что счет пошел не на минуты – на секунды. В судорогах кишечных спазм думаю: «Неужели я помру так просто? Прямо в уборной, засиженной мухами? Неужели я помру, выпуская из себе струю жидкого кала, жидкого оттого, что переел зеленых яблок, которые грыз, нисколечко не подозревая, что на следующий день, выдрискивая их из нутра, я УМРУ?»

НЕУЖЕЛИ Я УМРУ ВОТ ТАК?

Я сижу со спущенными штанами на очке, и нет уже силы даже прикрыть дверцу уборной, меня трясет лихорадка, из тела выливается смердящая инфекционная жидкость, а я не могу поверить в то, что я умираю вот просто так, просто так — без предупреждений, без прикрас, почему никто мне не сказал, что я подохну в загаженном отхожем месте, с теплым дерьмом на ягодицах, без крохи достоинства, почему не предупредили, суки, что все закончится так быстро? Почему не сказали, что смерть – это так грязно, не в сиянии и славе, а среди говна и ссак? Почему промолчали, папа и мама?

Холод входит в тело. Я не могу вдохнуть. Ноги брыкаются, – дайте вздохнуть, – я падаю, тело бьется в спазмах, нечем наполнить легкие – втягиваю воздух, а он бумажный, – дайте вздохнуть, фашисты… В темноте белеют обмазанные известью деревья, но я не нахожу у них ни сочувствия, ни поддержки,
ну еще хоть глоток…

Глава VI В «Открытом кафе». Гагарин

1

– Забыл, как дышать? – спрашивает какой-то мужчина.

Я синею. Двигаю ртом, как рыба на берегу, грудь парализована, горло сдавлено, живот твердый, как бетон. Моя спина выгибается от напряжения дугой.

– Напрягись еще! Выдави это из себя! Давай, назад дороги нет! – мужчина массирует мне задубевшие мускулы шеи. Я стою мостиком на затылке и пятках, руки торчат скорченными пальцами, как сухие корни.

Меня выгибает еще сильнее, кажется, сейчас либо мускулы оторвутся от костей, либо кости рассыплются в прах. ВСПЛЕСК! Горячие волны прокатываются по телу, и в легкие с хрипом влетает воздух. Я размякаю, словно стекаю весь на пол невесомой жидкостью. Как легко мне, Господи, как легко, как горячо! Я словно соткан из пламени.

Мужчина помогает мне подняться:

– Ну как? Вспомнил?

Даже не вдумавшись, отрицательно мотаю головой. С опозданием до меня доходит смысл вопроса: «Вспомнил, кто я?»

– Помнишь, как меня звать?

Я абсолютно расслаблен:

– Помню. Ты – Юра.

– А перед этим что было, помнишь?

Я абсолютно расслаблен:

– Не помню.

– Постарайся.

– Не помню. О боже! Я не помню!..

– Тихо-тихо, лежи, – Юра укладывает меня на пол. – Припомни, что было двадцать секунд тому.

Я думаю, но мыслей нет. Около меня перевернутая табуретка. Стол. Светит несколько ламп с необычными жестяными абажурами. Лестница ведет вниз, к барной стойке.

И тут, аллилуйя, аллилуйя, я вспомнил!

– Я вспомнил. Мы сидели с тобой за этим столом. Правильно?

Юра молчит, смотрит на меня сквозь свои затемненные сиреневые очки.

– Сидели за столом и разговаривали. Я рассказывал тебе про память. А потом ты что-то показал мне, и я упал с табуретки.

Юра усмехается:

– Где мы сейчас?

– Во Львове. В «Открытом кафе».

– Какой сейчас год?

– Две тысячи третий.

– А как меня кличут, хоть помнишь?

– Помню. Гагарин.

Юра дал мне прикурить сигарету. Мы и перед этим курили немало: на квадратном красном столе стояла переполненная фильтрами пепельница. Играла спокойная музыка; наверное, то был Стинг. Юра молчал. У меня в голове фонила тишина.

– Отдохни малость. Возобнови в памяти последовательность событий, – посоветовал Гагарин. – Это тебя соберет. А потом я тебе кое-что покажу.

Я кивнул. Жар тела понемногу уходил, я начинал успокаиваться. Никотиновый дым словно придавал мне формы. Я попробовал углубиться в воспоминания. С чего начать? Наверное, с того, каким образом я попал в «Открытое».

Как подсказывала память, приехав тем летом во Львов, я сразу достиг цели – а я искал работу. Меня поджидало теплое местечко в книжном магазине-кафе, каковой должен был открыться со дня на день.

Новейшее заведение зарегистрировалось как ПП «Открытое». Его название мотивировалось тем, что «Открытое кафе» оказалось едва ли не единственной кафешкой (а книжной лавкой точно единственной), работающей в режиме нон-стоп.

В кафе среди прочего персонала я познакомился с Юрой, a. k. a DJ GAGARIN. Тогда же появилась та девушка, с именем, прости господи, как во сне пьяного лемка. Расскажу о ней.
2
Я заметил ее еще на открытии кафе, это было начало июня 2003-го.

Последовательность моих реакций на увиденное была такой. Сперва – мгновенное выделение ее фигурки из толпы и бесспорный интерес к чему-то незаурядному и яркому. Это была довольно высокая стройная девушка, одетая в широкую плисовую юбку на подтяжках и какую-то легкомысленную маечку. На шее у нее был тяжелый образец мониста в народном стиле, которое показалось мне смешным и неуместным. Девушка ходила среди гостей и снимала все на цифровой фотоаппарат.

Вдруг я интуитивно сообразил, что на самом-то деле она одета исключительно модно (хотя раньше я к шмоткам, тем более к девчачьим, внимательно не приглядывался). А тут сразу бросалось в глаза, что за этим наплевательством и эклектикой стоит прекрасно продуманная стратегия – что все это качественно, стильно, смело и со вкусом. Короче, perfect.
Поэтому первая реакция – короткий миг эстетического удовлетворения. И как раз в этот миг девушка взглянула на меня! Я по-хамски не отвел взгляд, и ей это, кажется, понравилось. По крайней мере, после этого мы еще несколько раз, не сговариваясь, переглянулись. А потом девушка почему-то зарделась, стала дурачиться, тягать каких-то подружек за рукав и фотографировать их, прячась за объективом. «Дуреха», – подумал я раздраженно. И это была вторая реакция.
* * *

Для поглощенного собой Львова презентация русскоязычного книжного магазина была событием едва ли не скандальным. Московский инвестор, известный филолог с характерной фамилией Ицкович, открыл в самом сердце галицкого пьемонта – на центральной улице княжьего города! за 200 метров от памятника Шевченко! – книжную лавку-кафе, где собирался продавать исключительно – мамочка! – русскую – ой-ой-ой! – литературу – ужас! – филологического – ай! наших бьют! – направления! Мама, прячься! Умри, Бандера! Русификация наступает!

Первая реакция львовян была настолько враждебной, что наружный лайт-бокс с «шовинистским» названием «Русская книга» за считаные часы поменяли на нейтральное: «Открытое кафе».

Я был всего лишь официантом, поэтому наблюдал за этими снами разума с недоумением и искренним сочувствием. А кроме того, у меня было достаточно работы, чтобы не заморачиваться тем, чем могли и должны были заморачиваться наши молодые московские менеджеры.

На открытие в не слишком большое помещение кафе набилась туча народу: приехал московский собственник с женой, явился председатель русского культурного центра, пришли русскоязычные поэты и т. д. Вместе с другими я мотался от столов к стойке и обратно, разнося между гостями подносы с налистниками и бокалы с вином. Вдобавок в тот день было жарко. В кафе стало душно, да и публика оказалась такой снобской, что скоро я начал закипать. Среди обязанностей официанта невидимость на первом месте, а я к этому не привык.

Почему-то получалось так, что та девушка все время выскакивала у меня прямо перед носом. Я всюду натыкался на взгляд ее карих глаз.

Когда начало темнеть, народ разошелся. Включили лампы, загремела музыка. В кафе осталась отвязанная в национальном вопросе львовская молодежь – те, на кого заведение и было ориентировано: «клубные» юнцы и девицы, молодые интеллектуалы, «продвинутые» диджеи и прочий самостоятельно мыслящий, достаточно зажиточный контингент. Последний момент был обязательным – цены в кафе были если и не столичные, то уж наверняка выше средних львовских. Играла музыка, пилось пиво, велись разговоры. Продавцы в книжном отделе гребли неслабую кассу. А та девушка…

Она раздражала меня весь вечер. Тем, как совалась везде со своим дорогущим фотоаппаратом, как она кружила в роскошной юбке, будто королева бала, прекрасно понимая, какой создает тут гламур. Забыл добавить: ей сопутствовал почти кукольный заграничный лоск. Сразу видно – откуда-то приехала. Центровая фигура, тьфу на нее. Даже наш молодой московский директор, Гриша Охотин, о чем-то уже договаривался с этой цацей, записывал ее координаты в блокнот.

Особенно девуля разозлила меня, когда я заметил, как она вешается на юнца из компании хорошо одетых очкариков-интеллектуалов. На меня глазеть перестала, зато нежно терлась щекой о плечо этого хмыря. Парень, на котором она зависала, принимал проявления ее внимания с тщательно скрываемым высокомерием. Периодически он отвлекался от разговора с приятелями на звучный чмок. Девица от этого запрокидывала голову и громко хохотала, беря свою оптику «на плечо», словно какая-нибудь крутая мастерица фото-арта.

Я догадался, что она просто поддатая.

3

Мне снова удалось увидеть эту девчонку лишь в середине сентября.

Добропорядочные львовяне (чей консерватизм граничил с ксенофобией) после нескольких агрессивных наездов оставили кафе на растерзание подросткам (чья раскованность граничила с уголовным кодексом).

Нашей основной клиентурой стали ангажированные интеллектуально украинские неформалы и неангажированные идеологически русские интеллигенты – два противоположных лагеря. Первые не способны были обеспечить кафе и книжный магазин постоянными прибылями из-за финансово-экономических обстоятельств; вторые в присутствии следов жизнедеятельности первых отказывались делиться своими сбережениями из соображений эстетических (чистоплюи долбаные). Так была заложена системная ошибка, которая и привела к гибели проекта «Русская книга». То, что выглядело очень мило во время открытия, для каждого дня оказалось не таким уж прибыльным. Народ собирался и вправду яркий, но по большей части не особенно состоятельный.

Кафе в то время – речь идет о середине сентября – работало не только и не столько как книжная лавка, сколько как заведение общественного питания. Мрачные ассоциации со словом «общепит», рисующие в представлении образ позднесоветских столовок, нашему кафе сейчас не угрожали.

По непомерным для Львова ценам тут можно было вкусить изысканные блюда.

Омлет с курагой и орехами (на моей памяти не заказывали ни разу). Карпаччо из телятины (придавало меню помпезности, но заказать его не было возможности: Гриша забыл купить слайсер, а потом на прибор не хватало денег). Финский суп с лососем (шеф-повара Михаила научил готовить его учитель-финн, удивительное кушанье, но его пробовало всего четыре человека, включая меня и нашего шефа Гришу. Может, не хватало денег – а жаль, всего 1,2 $ в пересчете на вечнозеленые). Курица по-королевски, любимое блюдо Михася: филе курицы, поджаренное ломтиками, в соусе, да с картошечкой… Как вспомню, сердце рвется. Крученики с черносливом – тоже потрясная вещь. А еще были клубные сэндвичи, салаты (особенного признания добился с курицей и ананасами). Были еще всякие блинчики с начинкой на десерт, их тоже часто заказывали. А самым популярным из лакомств стал французский сладкий пирог. Его пекла Надя, боевая подруга Михаила и просто светлая душа.

Я в то время – говорим про сентябрь – был переведен из помощников завхоза в помощники бармена. Завхозом был двухметроворослый панк по прозвищу Спайдер, мастак на все руки. Барменом был неразговорчивый мужчина в дымчатых очках по прозвищу Гагарин. Он знал многих львовских диджеев, порой и сам давал сеты на заказ. Один из диджеев-побратимов – Еж, а. k. a DJ КОЛЮЧИЙ – впоследствии сменил Гагарина за барной стойкой. Бармены менялись частенько, как и директора. И первые, и вторые создавали имидж заведения. Бармены – это видимость, лицо, директора – это стиль, сердце заведения.

На одного директора в среднем приходилось по полтора-два бармена. Если брать в динамике – 1,3 бармено-человека в месяц. Когда я пошел в официанты, выяснил, что во мне таится талант калькулятора.

Мы обустроили два зала – серый с фотографиями на стенах, там продавались книги, и кирпичный со столиками – кухня-бар. В каждом зале была своя команда людей, своя касса. Отдел с книгами работал круглосуточно, и всегда за компьютером сидел кто-нибудь из продавцов-консультантов.

Ночью кухня работала с меньшей мощностью – исключениями были бурные ночи уик-энда: тогда еще у нас было море посетителей и свободные руки всегда были не лишними.

Мы с Гагариным жили тут же, при кафе – в неотреставрированном подвале. Попеременно нам составлял компанию официант Данило, сын Космоса (то бишь Космы, старого львовского хиппи). Данило был поэт и художник, а также химик и травник. Частенько к нам в подвал заходили переночевать товарищи Данилы, без роду, без имени, такие же в целом сыны космоса, как и мы с Гагариным.

Наши с Даном биоритмы (и соответственно приспособленный график смен) пребывали в противофазе – когда сын космоса залегал спать, я продирал глаза и выходил на смену. Жить в такой атмосфере было радостно и, как говорится, «в жилу». Брились мы по очереди в туалете кафе, а периодически какая-нибудь из Дановых подружек позволяла принять душ у нее дома.
4
Несколько слов о Гагарине. Он был прекрасно сложен, как в физическом смысле, так и в психическом. А это значило очень много, даже если не бросалось в глаза – чистота кожи, ясность глаз, тонкие нюансы в одежде, жестикуляция – это все было вычищено, вытравлено от лишнего: лишней спешки, лишней тревоги, лишних суждений. Человек в собственном времени. Когда-то Гагарин искал себя в космонавтике, откуда и вынес, помимо фиаско и непересекающихся привычек, свое погоняло. На него глянуть – и верно, из такого теста космонавтов как раз и лепят. Ему отказали, потому что слишком высокий.

До нашего знакомства я считал себя пристойным парнем – мускулистым, мужественным, скромным и одаренным. Но рядом с Юрой я выглядел сопливым пацаненком в закаканных штанишках. Мои недостатки громоздились неприглядными шанкрами, а он был гладким и целостным. Ничего лишнего. Никаких трещин, вмятин или швов от спаек. Цельный.

Он был первым человеком, которому я рассказал про память.
5
Из всех работников в кафе именно он первый бросался в глаза. Как и закордонная фифа с фотиком на открытии, он обладал природным магнетизмом. И этот магнетизм так или иначе делал его самым ярким среди прочих. Как я уже сказал, Гагарин был молчаливый, так что какое-то время в коллективе его воспринимали неоднозначно. Но неторопливый, четкий, Юра хорошо знал свое дело – пусть и делал его молча. Что ж, тем лучше для нас. Кроме того, в своих дымчатых окулярах он за стойкой выглядел удивительно стильно.

Я тоже сперва не врубался в его прикол – его приколом было молчать. Но со временем мне понравилось. В присутствии Гагарина отпадала необходимость напрягаться по поводу бесчисленных мелких, но противных условностей, которыми пронизано общение с любым малознакомым человеком.

Это в самом деле было удивительно. Стоило нам поработать рядом всего два-три дня, как между нами установилось приятное взаимопонимание. Благодаря обхождению вышеупомянутых опустошительных микроконфликтов мы непосредствен но вышли на общение уровня homo sapiens – homo sapiens.

Мне, например, нравилось выходить с ним на перекур в проезд Кривая Липа: в любую погоду, в любое время суток, потому что в его присутствии занудный дождь на рассвете вдруг казался специфически… уместным. По-своему неповторимым.

Хорошо было поутру пить с ним кофе – тоже молча, отчего каждый жест становился знаком, каждая деталь становилась особенной. Я никогда не слышал от него слов: «конечно», «само собой», «очевидно» – всякий раз, когда могли бы прозвучать эти слова, он молчал, словно давал себе время увидеть, не что кто думает , а как на самом деле. Давал возможность уникальному оставаться уникальным.

Мы не разговаривали, только переглядывались – и казалось, будто Гагарин именно это и говорит мне своей позой, своими движениями, глубоким ровным дыханием: «Будь спокоен, отпусти себя. Будь осторожен, следи за собой ».

Пока он работал рядом, я чувствовал себя защищенным.
Поэтому повторю – не случайно Гагарин стал первым человеком, который узнал о моей феноменальной памяти.
Дело было вечером – или, точнее говоря, ночью. Ночь стала моим излюбленным временем. После полуночи приток посетителей в кафе уменьшался до четырех-пяти человек, которые сидели себе тихонько за столиками, смаковали пиво и непрерывно курили. Для «Открытого» это стало фирменным знаком – накуренное помещение, дым, за которым мало что видно. Почему-то хорошо запомнилась музыка, особенно две вещи: Стинг «Little Alien» и 5’nizza: «Я солдат… Я не спал пять лет, и у меня под глазами мешки, я сам не видел, но мне так сказали…»

Это то, что играло нон-стоп. Задавало направление. То, чем пахли прокуренные сентябрьские ночи в сонном городе.

Где-то с часу до пяти была самая кайфовая пора смены – минимум клиентуры, официантки возле стойки вяло флиртуют с последними посетителями. Сергей, добряк-охранник с физиономией интеллигентного бладхаунда, читает томик Искандера. С балкона над барной стойкой видно, как кто-то из продавцов в книжном отделе клюет носом над тетрадкой заказов, монитор компьютера полосуется скринсэйвером «трубопровод», а программка медиаплеера, поставленного на «луп», снова и снова запускает: «Я солдат, и у меня нет башки, мне отбили ее сапогами…»

Вот в такой атмосфере мы с Гагариным сидели на втором этаже, опершись спинами на перила балкона, а ноги закинув на серый квадратный столик. Между нами стояла табуретка, тоже серая, на табуретке стояла переполненная пепельница. Мы курили сигарету за сигаретой.

Моей смене предстояло длиться до семи утра, а Гагарин сменился еще в одиннадцать. Но он никуда не идет – куда идти, когда все наши вещи, включая спальники, лежат этажом ниже, в подвале? Город, улица за улицей, входил в сновидение. Я тоже отъезжал во что-то вроде сна – мир становился уютным и локальным, словно все, что не попадало в поле зрения, переставало существовать и выныривало из небытия только под моим взглядом. Люди в кафе тоже удивительным образом настроились – это слышалось за сходной тональностью, за темпом разговоров, за лаконичностью свободных жестов. На короткое время мы стали единым синхронизированным организмом, одним уютным сознанием. Гагарин тоже проживал эту тему – а может, именно он ее и задавал.

Руководствуясь спонтанностью момента, я слово за слово начал рассказывать Гагарину про память. Будто наблюдал за собой со стороны. Рассказал про ее цепкость, про ее объемы, про способность ярко вспоминать события. Рассказал даже про то, что я называл «неземными воспоминаниями». Мне было нелегко найти слова про то, насколько мощно изменилось мое мироощущение за последнее время. Но Гагарин кивал так уместно, словно вполне понимал мои проблемы. Удивительно, я-то думал, у меня насобиралось столько всего, что надо рассказать другому… на деле же вся история вместилась в пятнадцать минут.

Все это время Гагарин сидел молча, только кивал головой. Не могу сказать, что я рассчитывал на бурное выражение эмоций с его стороны, – но хоть какой-нибудь комментарий мог бы быть!

Словно читая мои мысли, Гагарин сказал:

– Тут не о чем говорить. Тут надо смотреть. Хочешь глянуть?

– Куда?

– В память. Ты никогда не пробовал воспринимать ее не как препону, а как транспорт?

– Это как понимать?

Он выпрямился на табуретке и попросил меня сделать то же самое.

– Дыши животом. Дыши часто.

Я сделал, как он сказал. Юра встал и подошел ко мне сзади, просунув руки у меня под мышками. Он слегка встряхнул мои плечи, давая им расслабиться. Я почувствовал, как от его рук в меня входит гипнотическое тепло.

– На счет «три» вдохни воздух и задержи дыхание.

Не переставая глубоко сопеть ртом, я едва кивнул. Голова шла кругом.
– Один… два… три… – его руки сдавили мне грудь.
Следующее, что я ощутил, это взрыв электрической тьмы.

– Забыл, как дышать? – спрашивает какой-то мужчина.

Я как рыба на берегу, грудь парализована, горло сдавлено, живот твердый, как бетон. Моя спина выгибается от напряжения дугой.

– Напрягись еще, выдави это из себя! Давай, назад дороги нет! – мужчина массирует мне задубевшие мускулы затылка.

Меня выгибает еще сильнее, кажется, сейчас либо мускулы оторвутся от костей, либо кости рассыплются в прах. ВСПЛЕСК! Горячие волны прокатываются по телу, и в легкие с хрипом влетает воздух. Я размякаю, словно стекаю весь на пол невесомой жидкостью.

Как легко мне, Господи, как легко, как горячо! Я словно соткан из пламени.

Он помогает мне подняться:

– Ну как? Вспомнил?

Даже не обдумав смысла его вопроса, отрицательно мотаю головой. И тут до меня доходит этот смысл: «Вспомнил, кто я?»

– Помнишь, как меня звать?

Я абсолютно расслаблен:

– Помню. Ты – Юра.

– А перед этим что было?

Я абсолютно расслаблен:

– Не помню.

– Постарайся.

– Не помню. О боже! Я не помню!..

– Тихо-тихо, лежи, – Юра укладывает меня на пол. – Припомни, что было двадцать секунд назад.

Я думаю, но мыслей нет. Возле меня перевернутая табуретка. Стол. Светит несколько ламп с необычными жестяными абажурами. Лестница ведет вниз, к барной стойке.

И тут, аллилуйя, аллилуйя, я вспомнил!

– Я вспомнил. Мы сидели с тобой за этим столом. Правильно?

Юра молчит, смотрит на меня сквозь свои затемненные сиреневые очки. Он выглядит слегка разочарованным.

– Сидели за столом и разговаривали. Я рассказывал тебе про память. А потом ты что-то сказал… или показал мне, и я упал с табуретки.

Юра усмехается, и разочарование исчезает:

– Где мы сейчас?

– Во Львове. В «Открытом кафе».

– Какой сейчас год?

– Две тысячи третий.

– А как меня кличут, хоть помнишь?

– Помню. Гагарин.
Юра дал мне прикурить сигарету. От никотинового дыма я сразу почувствовал себя лучше. Тело снова стало моим телом… а не… куском памяти или чего-то в этом роде. Гагарин сказал, что теперь будет хорошо, если мы просто посидим и покурим. Это должно вернуть меня в прежнее состояние.
На этом завершился круг моих воспоминаний про кафе. Гагарин не ошибался – теперь я в самом деле чувствовал себя собой, но – более легким, более свободным. Хотя и страшно утомленным. Глянул на часы – только половина третьего. Глаза слипаются.

– А это правда, – спрашиваю, – что вас на курсах учили, как можно высыпаться за два часа?

Гагарин кивнул, все так же глядя прямо перед собой.

– Тета-ритмы, – проговорил он. – Они отвечают за глубокий сон без сновидений. Если ты научишься контролировать тета-ритмы в мозгу, сможешь спать молниеносным сном. Силы можно восстановить за какие-нибудь сорок минут.

– А как можно контролировать тета-ритмы?

Гагарин помолчал, усмехаясь.

– Когда ты будешь во сне без сновидений и при этом сможешь оставаться в сознании, это он и будет. Контроль тета-ритмов. Но это требует тренировок, знания специальных техник. Биообратная связь, если коротко.

– Научи меня, – брякнул я легкомысленно.

– Зачем тебе это?

– Я хочу восстанавливать силы за сорок минут.

– А остальное время чем будешь заниматься?

Я хмыкнул. Еще какое-то время мы сидели молча и курили. Гагарин много курил, и я рядом с ним, за компанию, тоже стал курить, как сапожник.

– Существует нечто большее, чем техники, – заговорил Гагарин, словно продолжая какую-то мысль. – Нечто более важное, чем тета-ритмы.

– Что именно? – я не совсем понимал, куда он клонит.

– То единственное, для чего нужны тета-ритмы. Если ты не знаешь, о чем я говорю, тогда остальное – просто куча мусора.

На миг я почувствовал себя обиженным – откуда ему известно, знаю я или не знаю, о чем он говорит?

– Ну, а ты испытай меня, – сказал я.

Он поднял бровь:

– О’кей. Представь себе, что ты бессмертен. И всемогущ. Представь, что ты вечен и полон сил. Вопрос: чем ты будешь заниматься все это время?

Я сперва гоготнул, мол: «Элементарно, Ватсон». Гагарин тоже хохотнул, наблюдая за мной. Я смотрел на свое отражение в его прямоугольных солнечных очках и видел там человечка, который постепенно приобретает растерянный вид. Гагарин снова хохотнул.

Его греческое лицо напоминало кусок бронзы, пластичной и твердой одновременно. Сиреневые окуляры стиляги не помогали – все равно казалось, будто его глаза светятся собственным светом.

– Мне надо отвечать, или это риторический вопрос? – попробовал выкрутиться я.

– Это тест на твою крутость, – ответил он и сложил руки на груди, положив ту, что с сигаретой, сверху. Сигарета дымила красивыми белыми волокнами. Меня зачаровывала их изменчивость и словно напоминала о чем-то, о чем я несвоевременно забыл.

Еще несколько минут мы просидели, глядя друг на друга. Понятно, у Гагарина было преимущество – в очках он мог смотреть на других как угодно долго.

И тут я нашелся:

– Я знаю! Если бы я был бессмертным и всемогущим, я потратил бы все свое время и силы на поиски выхода из этой ситуации!

Гагарин наклонился ко мне и похлопал по плечу. И последовательно повел разговор дальше:

– Меня заинтересовала твоя метафора. Дословно ты сказал, что действительность – это набор воспоминаний-картинок, среди которых мы живем. Есть индивидуальные воспоминания, а есть коллективные…

– Воспоминания-картинки и воспоминания-карты! – оживился я, повторив свои термины. – Последнее – общее для всех людей. Но только для людей, для прочих живых существ – нет.

Гагарин сказал:

– Я тебе кое-что хочу показать. – Он коснулся ногой табуретки, которая стояла возле соседнего столика. – Смотри на нее.

Должно быть, в моем лице промелькнула беспомощность.

– Смотри на табуретку, чего ты? – сказал он сквозь усмехающиеся губы, и я послушался.

Табуретка была серого цвета, сделанная из легкого дерева. Простой дизайн – фирменный стиль «Открытого кафе».

– Ты видишь, но не табуретку, – сказал он. – Ты видишь картинку. Воспоминание про табуретку. Но не ее саму. Вместо табуретки – воспоминание о ней, – еще раз повторил он, как для тупого.

Но я все равно не понимал, куда он гнет, только продолжал таращиться на табуретку.

– Попробуй почувствовать, что табуретка, на которую ты смотришь, – просто существует . Она пребывает рядом с тобой, в том же времени и пространстве, что и ты…

Я не врубался, чего от меня хотят. Табуретка как табуретка, зачем человека мучить?
– Не смотри на нее, увидь ее. Осознай, на что ты смотришь. Осознай, что табуретка – реальная, она существует …
Я начал понемногу нервничать – каждый раз, когда Юра обращался ко мне, я внутренне напрягался, это всегда было очень ответственно. А тут, с этим бессмысленным примером про табуретку, мне вдруг надоело убеждать себя, будто я с Гагариным на одной волне. В ушах ворковало: «Табуретка существует в действительности… Она тут, только увидь ее…» – как вдруг что-то изменилось… вестибулярку повело, словно я опьянел. Что-то изменилось в масштабе. Возникло убедительное ощущение, будто кафе увеличилось как минимум вдвое. Расстояния между предметами удлинились, а пространство наполнилось молочным отсветом.

– Она существует ! – прошептал я со священным трепетом. Мои слова, отразившись от стенок, поскакали тихим шепотком прямо вниз. Вдруг я почувствовал, что мой слух заострился до неимоверности.

– Раз! – сказал я.

«Раз. Раз. Раз…» – покатился хрустящий отзвук в матовой тишине.

– Ни хрена себе! – изумился кто-то моим ртом. «…асебе…ихренасебе», – отразилось плоским звуком.

– Ого! – вырвалось у меня. – Где я?

Мы с Гагариным словно находились в шумоизолированной студии, где каждый шорох скрипит, усиленный мембранами микрофонов. Окружающие нас вещи казались необычно большими, реальными. Почему-то я решил перейти на шепот:

– Гагарин, я понял! Табуретка существует!

Гагарин ощерился.

– Да, ты прав, – ответил он не громко, но и не шепотом. Словно быть тут для него хоть и не новость, но всегда торжественно. – Она существует! Но и это пока еще только картинка, еще одно приближение. Теперь чувствуешь, какая разница между картинкой и тем, что существует?

Я кивнул, все еще под легким впечатлением от… увиденного? Почувствованного? Неужели Гагарин пребывает тут постоянно? Тогда понимаю, почему он так мало разговаривает. Ведь как объяснишь, что табуретка – это ТАБУРЕТКА, а не «табуретка»?

Каждая вещь вызывала неимоверную захваченность реальностью… или лучше: гиперреальностью присутствия. Лампы с жестяными абажурами – присутствующие! Столы и табуретки на балконе – присутствующие! Пианино в углу – господи, какое же оно присутствующее, насколько оно существующее! А главное – присутствующий я!

– Это навсегда? – спросил я взволнованно-радостно. Боже, я же существую! Я поднял руки к глазам и стал их рассматривать – мои руки были живым слепком миллиардов деталей. Воздух вокруг нас словно светился изнутри внутренним светом. Я уверенно сам себе ответил: – Да! Это навсегда!

– Нет, к сожалению. Завтра ты уже не будешь помнить, почему так потащился от этой табуретки. Возможно, даже ничего похожего больше не испытаешь. Но как раз в том-то все волшебство – что все бывает только однажды, – Гагарин заговорил возвышенно и вкрадчиво, словно приглашал разделить тайную радость: – Возможно, завтра ты снова будешь в картинке. Возможно, завтра ты забудешь, что такое действительность, хотя будет казаться, что практически ничего не изменилось. Просто запомни: выход есть. Есть выход из этого бессмысленного фильма, выход за рамки сценария. В действительности нет никакого сценария! Там все совершается впервые, и все – в последний раз. А главное – все происходит взаправду! Дороги назад нет. Есть только действительность , которая не оставляет места для страха.

Я кивнул. В пронзительной выразительности, овладевшей всем моим миром, его слова проникали прямо в мое подсознание. И находили там отклик.

– Есть путь, – сказал он торжественно. – Путь этот – в выходе из фильма. Или ты выбираешь действительность, или ты возвращаешься в фильм. Сделай каждый свой поступок актом воли. Командой самому себе. Твои решения – точки соприкосновения с действительностью. Они то, что существует взаправду.

– Мои решения – точки соприкосновения с действительностью.

– Если ты будешь взвешивать каждое свое решение, как алмазный песок, песчинка за песчинкой, решения приведут тебя к самому сердцу тайны – такова их магия. Они приведут тебя в место и время, где твои решения и приказы самому себе могут стать приказами действительности. Тогда ты увидишь узкий, но единственный проход в действительность Свободы. Действительность, где нет прошлого и нет будущего. Есть только одна она, обнаженная и неприкрытая Свобода Действительности. Она – и твоя воля.

Лицо Гагарина словно овевал ветер.

– Когда меня однажды не станет, иди глубже в память. Это твой путь и твой шанс. Не бойся потерять все. Бойся потеряться в картинках.

Я сидел, ошеломленный его настроением. Когда я посмотрел на Гагарина, у меня защемило в горле, и что-то стало распирать грудь. Гагарин сбросил очки, глаза его светились. Он и этот мир, огромный и таинственный, они были Одно.

6

Больше мы не разговаривали. До самого рассвета я просидел на балконе, ни о чем особенно не думая, только молча наблюдая, как кончается удивительная ночь в грустном октябре. Гагарин пошел спать, а потом пошел спать и я.

Я снова работал на пару с Гагариным. Мы молчали, но в тающих иероглифах, которые мы творили на протяжении дня на поверхности вечности, читалось то же самое, что и раньше: «Будь спокоен. Ничего не бойся. Отпусти себя. Будь осторожен. Следи за собой».

7

Октябрь, ночь со среды на четверг. Место действия – кафе «Открытое», более известное в народе как «Изба-читальня», или просто «Книжка».

Когда она вошла в тот вечер в кафе, я немедленно припомнил нашу первую встречу.

Ее скучающий взгляд возле стеллажей с книгами немедленно вызвал у меня волнение. Особенно, когда девушка присела возле полки с художественными альбомами. Я увидел, как из-за пояса ее бриджей вылезла тонкая полоска трусиков, которые, собственно, и пробудили во мне такие эмоции. Вдруг я понял, что раз уж она мне попалась на глаза, то я могу беспрепятственно подойти к ней и продать ей книгу. Почему бы и нет?

Девушка глянула на меня. И вроде бы тоже узнала. «Ага, да-да, видела вас на открытии».

Я припомнил, как Люся, наш менеджер из персонала, инструктировала продавцов книг относительно общения с клиентами. Определенные волшебные слова нужно говорить каждому клиенту. Фраза (выделено курсивом) выдавала Люсину тайную заинтересованность карма-йогой:

– Добрый вечер! Что вас интересует? Могу ли я вам чем-нибудь помочь? [6]

– Добрый вечер, – ответила девушка, словно принимая игру в вежливость, хотя и понимая, как это потешно в нашем возрасте. – Вы такой вежливый. Меня интересуют художественные альбомы. В частности, Фемистокл Вирста.

Ах, как по-идиотски в те дни чувствовали себя наши продавцы! Сколько людей доверилось им, заказывая раритеты из самой Москвы, а оттуда – из Москвы – проходил ответ: «д е н е г н е т т ч к в с е м с о с а ть».

– Еще не было поставки, – ответил ей. – Думаю, недели через две что-нибудь наклюнется.

Девушка кивнула, словно понимая двусмысленность отношений с Москвой. Она не настаивала на том, чтобы я оформил ее желание официально, в тетради заказов.

– А давайте-ка я вас сфотографирую, – неожиданно предложила она, и во мне что-то оборвалось. Я глупо пожал плечами. – Но не тут, – продолжила она. – Давайте на улице.

8

Куда и подевалась моя остраненность! Не смею признаться – после всех этих самозаверений про конец созревания и окончательную сформированность личности я вдруг почувствовал себя десятилетним мальчишкой. Который на людях баламут, а наедине с девочкой – тихий и стыдливый.

Я снова, дурак дураком, пожал плечами и, клоунски усмехаясь, на негнущихся «протезах» поплелся на улицу. А девушка с фотоаппаратом двигалась за мной. Юра отметил наш выход взглядом из-за стойки.

Мы вышли наружу, в проезд Кривая Липа. Девушка предложила сперва перекурить. Тем временем она, мол, сориентируется, как меня лучше снимать. Предложила мне сигарету из своей пачки. Это были синие «Винстон», мои любимые. Я страшно захотел быть чем-нибудь полезным для такой приятной особы. Но, как назло, оставил свою зажигалку за стойкой, так что она мне еще и прикурить дала.

9

В Медных Буках я, первый парень на деревне, при общении с противоположным полом руководствовался методом консервного ножа – действовал силой, нахально и быстро. А тут меня деликатненько так вывели, как послушного ягненочка. Так что не удивительно, что, пока мы курили, меня аж трясло на нервной почве.

– Боже, вы замерзли, – сказала она и начала согревать в руках мою левую ладонь (курил я правой).

Неужели это происходит со мной? ЧТО ЭТО ВСЕ ЗНАЧИТ?

ЧЕГО ОНА КО МНЕ ЦЕПЛЯЕТСЯ?!

Я что-то пробормотал и курил себе дальше.

10

Когда от сигареты осталась половина, она сказала с уважением:

– Вы такой молчаливый… Меня зовут Гоца. Гоца Драла. Это такое странное лемковское имя, пожалуйста, не расспрашивайте, потому что я пообещала себе не рассказывать про него ни одной живой душе. Задолбало, понимаете? – она тепло усмехнулась. – А вас как звать?

– Петр, – буркнул я.

Гоца прoтянула руку, чтобы я ее пожал. Ну, я пожал.

– А вы фотографируете?.. – брякнул, лишь бы не молчать.

Девушка подозрительно засмеялась. Она, должно быть, насквозь меня видела, вот и развлекалась, как могла.

– Я фотографирую для развлечения. Чаще фотографируют меня. А вообще я художница.

– О! Такая молодая, и уже художница? – тоже попробовал что-то выдать я, тоже не без уважения. Вроде и комплимент, но опять попал как рукой в говно. Невезуха сплошная. – Было бы интересно посмотреть… на рисунки… – я не был уверен, называется ли это в мире Настоящих Художников именно так, поэтому для верности повторил: – На картины.

Гоца спрятала улыбку. Глазами водила за публикой возле заведения с игровыми автоматами напротив.

– Могу показать. Правда, они большие. Для этого надо пойти ко мне.

Мне послышалось, будто она имеет в виду: «ПРЯМО СЕЙЧАС», и паранойя усилилась. А вдруг это ловушка?

– А давайте я вас сфотографирую вот в этом доме, – Гоца показала на проломанную дверь справа. Это был не имеющий хозяина бомжатник, пустое трехэтажное помещение. На ночь туда часто заползали какие-то обдолбанные придурки, а днем наведывалась милиция.

Гоца уже возилась с дверью. Я помог ей – для пущего эффекта ногой, – и мы вошли. Не мог же я показать, что мне страшно?

По ступенькам поднялись на второй этаж. Гоца снимала меня фотоаппаратом со спины. Она пояснила, что как раз сейчас увлекается инфрасъемкой, и ей эти кадры нужны для видеоинсталляции. Время от времени она цокала еще и фотовспышкой, которая выхватывала из темноты стены, пообписанные граффити. Наконец мы оказались на лестничной площадке третьего этажа, перед закрытой дверью, которая уже никак не поддавалась. С улицы поблескивал слабый свет, однако здешней тьме он ничем помочь не мог. Я только слышал, как шуршит ее, Гоцы, не по-осеннему расхристанная куртка-ветровка и как Гоца дышит. Гоца поправила шарфик под ветровкой, и мы замерли без движения. Молча. Рядом.

– Вам не страшно? – вдруг спросила она, когда наши руки случайно коснулись одна другую в темноте и тут же разлетелись.

– Нет.

– Вы такой храбрый.

Гоца полезла в карман за сигаретами, и мы снова закурили. В голове кружила безумная фраза: «Можно вас поцеловать?» Но от одной мысли, что я решусь это вымолвить, все во мне немело. А попросту говоря, я стеснялся выглядеть дураком. Впервые в жизни.

11

– Давай на «ты».

– Ладно, давай на «ты», – согласилась она.

– А что ты рисуешь?

Она немного помолчала.

– Ну, это надо показывать. Это нефигуратив.

– А как это?

– Очень просто. Это когда трудно что-то опознать. Абстрактная живопись. Я очень люблю абстракционистов. А ты вообще разбираешься в искусстве?

Я кашлянул, давая понять, что не особенно.

Гоца пояснила, что трудно говорить про нефигуратив, не показывая на примере. Но снова добавила, что это хорошо видно на примере ее собственных работ. Которые, кстати, у «нее дома».

Еще она расспрашивала меня, чем я занимаюсь, нравится ли мне работать в кафе, когда у меня смены, интересная ли тут публика, не крадут ли книжки – словом, держала меня за дурачка. Мы докурили, осторожно спустились по скрипучим ступеням вниз. После такого путешествия я почувствовал, что теперь могу вести себя рядом с ней более-менее адекватно, хотя выходки ее непослушных волос, касавшихся моей щеки, каждый раз пробуждали в животе волны беспокойства.

– Я зайду еще, – пообещала она. – Когда будет Вирста. Покажу твои фотки.

И пошла куда-то в пустой город. Несколько секунд еще звучали ее шаги. Я вернулся в кафе.

12

С самого начала она мне казалась близкой – по разным причинам. Взять хотя бы уровень ассоциаций. Я часто моделировал свою память в виде альбома фотографий, поэтому образ девушки с фотоаппаратом сразу вступил в резонанс.

В конце концов мне удалось увидеть работы Гоцы, и для этого действительно довелось побывать у нее в квартире.

В конце октября один из друзей кафе – людей, которых ты встречаешь всегда с радостью, – устроил пати в честь своего дня рождения. Звали этого человека Эдас, он был из тех же кругов клубной молодежи, что и Гагарин с Ежом. Пати началось после девяти. На улице было темно и хмуро. В кафе было накурено и весело.

Я заметил ее среди приглашенных. Мое горло сжалось, а колени размякли. Мимоходом поздоровались. Я со страхом ждал минуты, когда выяснится, что она про меня уже забыла. Может, напомнить ей о фотографиях? Лучше не надо, а то выйдет нескромно.

Тревоги сменялись повышенным сердцебиением. Еще трижды она подходила ко мне, просила принести ей пива с томатным соком. Каждый раз мы обменивались взглядами, которые можно было толковать как угодно, что я бессовестно и делал.

В эту ночь было очень людно, было приглашено несколько диджеев, приятелей Эдаса. Диджеи давали сеты, так что я наконец смог увидеть, как приблизительно выглядит клубная культура в ее квартирном варианте. «Открытое кафе», судя по встречам, которые там назначались, все больше напоминало козырный флет, где молодые люди устраивают полулегальные пати.

Моя восьмичасовая смена закончилась в одиннадцать, смена же Гагарина должна была продолжаться до утра. Официантки совершенно очумели в тучищах дыма, у них пылали лица и слезились глаза, а смена началась лишь час назад. Во всех смыслах слова в кафе стоял чад. Гремела музыка. За пульт вышел DJ ГАНС .

13

В этот вечер у меня были небольшие альтернативы времяпровождения, поэтому я никуда и не спешил. У нас с Гагариным несколько изменился расклад относительно места проживания. Один из его приятелей оставил ему ключи от квартиры-люкс на пару недель, так что мы перебрались туда.

Квартира находилась в самом центре города. Большая, меблированная богато, но с поразительным безвкусием. Массивные турецкие люстры, рамы-рококо из золоченого алебастра, тяжелые портьеры – все подобрано с исключительной китчевостью. В квартире нам нельзя было трогать ничего чужого. Я чувствовал себя как в зоне боевых действий, где в любую минуту можно наступить на мину – разбить вазу, поцарапать побелку, опрокинуть комнатную пальму или еще что-нибудь этакое. Я поинтересовался у Гагарина, кто этот богатенький буратино. Выяснилось, это был предприниматель корнями из Армении с пышной кроной финансово-криминальных связей во Львове.

Гагарин познакомился с армянином тут, на ночной смене в «Открытом». В один дождливый вечер в кафе зашел сухонький армянин в дорогом пальто и с золотой фиксой, и Гагарин почувствовал к нему определенный интерес. Армянин полюбопытствовал, куда девался бандитский бар, в котором он бывал в молодости. Продавца из книжного где-то черти носили, так что Гагарин решил малость поиграть в консультанта. Юра обрисовал армянину ситуацию с бандитским баром, с московским вкладчиком и современным книжным рынком. Притирка закончилась на том, что армянин купил восьмитомник Драйзера за 140 гривен и перешел в кафе культурненько обмыть покупку.

Гагарин всегда находил общий язык с такими беспонтовыми дядьками. Я, например, не представляю, о чем бы мог разговаривать с каким-то армянином, да еще из криминального мира.
14
Это было чертой Гагарина – выходить на правильных людей в правильное время. Может быть, армянина настолько поразила покупка, которую он только что совершил, что он решил угостить Гагарина коньяком.

Его дегустацию они провели прямо в кафе, в полпервого ночи, на первом ярусе, за барной стойкой, у всех на глазах. Когда рядом не было никого из начальства, в кафе творились удивительные вещи.

Едва они с армянином сошлись поближе за бутылочкой «Арарата», как тот раскрыл Гагарину тайну своего имени – Акоп, а потом и фамилии – Аладжаджян. Между второй и третьей рюмками коньяка (почему-то они пили коньяк рюмками и залпом, как водку) Акоп рассказал, что он никогда раньше не уважал свою родину, не знал значения ни имени своего, ни фамилии и говорил преимущественно по-русски. А кроме того, он занимался определенного рода бизнесом, не оставлявшим надежд на спасение души. Было у Акопа все – бабло и бухло, быки и телки, «шестерки» и «девятки». Но, как говорится, что имеет начало, то имеет и конец. Пришли орлики и по Акопову душу.

Оказавшись в безнадеге, пошел Акоп в церковь на службу. Церковь была греко-католической, но это значения не имело – Акоп тогда хотел просто помолиться и попросить у Господа утешения. И молодой священник, который правил службу, неожиданно «заговорил на языках» – начал молиться на староармянском. Никто не понимал, о чем речь, поскольку слова молитвы были адресованы только Акопу. Их было немного, но их было достаточно. Последнюю фразу, которую промолвил молодой священник, Акоп перевел Гагарину: «Слюшай голас Вэчнасти!»

Выяснилось, что имя «Акоп» означало «хранимый Богом», что армянин истолковал так: Господь оберегал его от большого зла, попуская делать меньшее, но когда терпение Его исчерпалось, Он ниспослал Акопу затруднения и безнадегу. Однако Акоп, пойдя за Голосом, сумел реализовать свою фамилию, которая переводится так: «Божественное рождение человека».

Армянин выложил на кассу деньги за очередную бутылку и пояснил Юре, что по милости Господней все волнения временно поутихли, и теперь он собирается поехать на несколько недель к себе на родину – в монастыри, к святым чернецам. И ему как раз нужен порядочный человек, который бы мог приглядеть за квартирой. Полить вазоны, например, погреметь кастрюлями, пошуметь, переночевать – словом, создать впечатление, будто в доме кто-то живет. Для большей ясности Акоп добавил, что может Гагарину за это заплатить. Гагарин, молниеносно врубившись, сколько будет два плюс два с процентами, от денег отказался, однако спросил, а может ли Акоп довериться ему, Юре по прозвищу Гагарин, насчет третьего человека, такого же богорожденного и богохранимого (имея в виду меня). Акоп не возражал.

Закончилось все тем, что армянин ушел из кафе где-то около четырех, забыв на высоком табурете возле стойки пакет с творчеством Драйзера.

На следующее утро Гагарин, особо не рассчитывая на то, что его припомнят, заглянул вместе с забытыми книгами по указанному адресу. Это оказалось буквально на соседней улице. Армянин паковал чемоданы. Ему было не по себе с бодуна, но он все помнил, даже Драйзера, судя по тяжелому взгляду, которым встретил принесенный пакет. Акоп мало вдавался в детали, предупредил только, чтобы не впускали в дом женщин, которые будут стоять под дверью и убеждать, что они – Акоповы дочери, сестры, подруги или матери.

Мы с Гагариным посоветовались и решили, что на диванах спать небезопасно. Слишком дорогой выглядела их пергаментная обшивка, и слишком легко можно было ее непоправимо повредить. Поэтому стелились на полу – и безопаснее, и для осанки хорошо. Пол был с подогревом, что меня впечатлило в этой квартире больше всего.
Когда квартирный вопрос разрешился таким чудесным образом, нам стало проще. У Акопа было круглосуточное водоснабжение. Отныне при встрече с Гоцей я мог не комплексовать по поводу немытой головы или зачерствелых носков. Жизнь, что называется, налаживалась.
В этот конкретный октябрьский вечер, когда в «Открытом кафе» гуляли день рождения Эдаса, сразу по окончании смены я почувствовал, что совсем не хочу идти домой, а хочу наоборот – гулять и веселиться. Хочу добыть себе Гоцу Дралу. 15

Было бы интересно посмотреть на нас со стороны. Я заметил, что из меня бы вышел неплохой вор. Ловкий, осторожный, бессовестный, не склонный наступать на те же грабли дважды. Словно огонь, который обжигает собственной дерзостью и умом. Моя тактика по завоеванию женского сердца напоминала сюжет киднепинга: по-змеиному, дурманно, пуская в глаза дым, прячась за зеркалами…

(Впрочем, с такой самооценкой – по-змеиному, ха-ха, дурманно – великих ограблений не совершить. Таких, как я, ловят на колхозном поле с ведром картошки.)

Гоца Драла виделась мне соперником. У нее был разум криминалиста-аналитика, тонкого знатока предмета своей заинтересованности. Она проникала, как вода, во все стыки и скважины, заранее просчитывала мои слова, мою логику. Она – преследователь, который без сожалений может посвятить всю жизнь погоне за целью. С одинаковым успехом охотится днем и ночью. Я боялся ее, ибо знал, что мои маски для нее ничто – повод для насмешек.
В тот вечер случилось так, что две дороги, которые лежали на разных склонах горы, привели нас на общую вершину. Я позволил поймать себя на краже охотника, который согласился, чтобы его украл зверь – и вот, охотник украден, а зверь добыт. Брачные игры мангуста и кобры.
Как говорил старый мудрый Чжуан Цзы из книжного отдела, чьи размышления в зеленом переплете стояли на третьей полке сверху в средней секции, кгм-кгм, «Первый шаг к мудрости Дао – это ухватить тигра за яйца». Второй шаг к мудрости Дао – нет, не понять, что тобой руководило, а уяснить: отпускать тигра или нет?

Мы столкнулись возле туалета – я выходил, ей не терпелось войти. Может, какой-то секретный луч умышленно проецировал на нас идиотские ситуации вроде этой, когда надо мимикой передать что-то гораздо большее, чем простое удивление от встречи возле уборной.

Гоца повела себя опытнее – дернув меня за воротник, притянула мою голову к своим губам и прокричала сквозь музыку: «Там наверху! Есть мой столик! Я сейчас приду!» Прохладная рука, легкая и извилистая, соскользнула с моей шеи, и Гоца, оставив шлейф аромата уже узнаваемых духов, исчезла в туалете. Единственное, что могло меня в этот момент волновать, – не забыл ли я спустить после себя воду.

Поднявшись по ступенькам на балкон, я увидел на угловом столике ее киргизскую шерстяную сумочку – слишком стильную вещь, чтобы оставлять вот так без надзора. Ах, святая наивность. У нас тут уже несколько косметичек пропало, продавцы даже пробовали ловить вора на живца, но безуспешно.
16
Гоца вернулась жизнерадостная, с освеженной косметикой. Слегка подведенные ресницы, натурального цвета помада, чуть-чуть теней. Такой стиль называется «совсем незаметно». Но у Гоцы это получалось очень по-европейски – так, наверное, это делают модницы-берлинки или молодые парижанки. И этот аромат… м-м-м, аромат, который отныне будет преследовать меня, наверное, еще упрямее, чем его хозяйка.

«Хе-хе, – я мысленно потирал руки, раскусив ее макияж, – знаем ваши штучки!» В кафе было сколько угодно случаев понаблюдать за официантками, так что азы боевой раскраски я, считай, освоил.

Ее глаза блестели, раздраженные табачным дымом. Гоца прикуривала сигарету от сигареты.

– Ты не голодный? – поинтересовалась она, и если и можно было меня чем-нибудь застать врасплох, то именно этим. Я расчувствовался от такой заботы и, хотя был голоден как волк, почему-то отрицательно замотал головой:

– Я там… на кухне… нам давали…

– Тогда пошли потанцуем! – сказала она и, взяв меня за руку, потянула вниз, где бесились. И снова меня обставили! В последний раз я танцевал тогда, когда крутил истории со всякими олями вишенками в Медных Буках, под техно а-ля «Scooter» или «Фантом-2».

По телу снова прокатилась горячая волна и ударила в мягкие точки под коленями, аж подогнулись ноги. Везде лежали сухие листья, принесенные Ежом и его друзьями, а на квадратных столиках стояли маленькие «вечные» свечечки. Ебашил нечеловеческий IDM, игольчатый и глубокий, с присвистами и пустотами. Только мы вышли на майданчик, где можно было танцевать, как музыкальные ритмы обеднели, словно из-под камня разбежались сороконожки. Замелькал стробоскоп, болезненно ударяя по глазам: смена диджеев. Я увидел, как мэн по прозвищу Ганс покидает пульт, передавая эстафету Ежу, мэтру львовского minimal.

Гоца, не дожидаясь меня, поскакала мелким дрыгом, как писал классик, на глазах у изумленной публики. Это была часть нашего тайного преследования, так что если я хотел в самом деле того, чего хотел – а мудрый Чжуан Цзы недаром сравнивал такие желания с нераскуренным «косяком» маньчжурской сортовой, – значит, я должен был дать жару.
17
Музыка ритма не предала – он оставался достаточно подводным, однако сменили темп танцоры. Влюбленные пары пошли на склейку, словно коагулирующие эритроциты, как это описано в «Биологии» К. Вилли, которая стояла в верхнем ряду возле окна и которую у нас украла известно кто (мы тебя знаем!).

Гоца уверенно обвила мою шею руками, мои же руки обняли ее чуть-чуть, за талию. Когда я касался ее стана, меня наполняло ощущение невесомости, словно это была не девушка, а фантом.

Она была моего роста, может, чуть ниже. Мне еще не приходилось иметь дела с высокими девицами, но это было приятно и удобно. К тому же я почувствовал, какая она на самом деле тоненькая, эта Гоца… Гоценька? Или как ее нежно назвать?

– Ты такая… складная! – проорал я сквозь музыку. При ней чувствовал себя, будто мелю чепуху, ни в склад, ни в лад.

– ЧТО? – кричит она и, чтобы лучше слышать, прислоняется ко мне грудью.

Я мотаю головой, мол, ничего важного. Она смотрит мне в лицо, у нее удивительно правильная физиогномика. «По-настоящему красивая, – думаю я, – еще таких не встречал. Как ни крути, со всех сторон красивая и приятная».

– Пошли ко мне! – кричит она, когда музон снова делается groovy.  – Малость отдохнем и вернемся! Зависнем тут на всю ночь, о’кей? К четырем должен прийти мой товарищ! Тоже будет вести сет!

Я снову киваю головой, мы размыкаем объятия, и

(время меняет кривизну)

Гоца побежала за сумкой. За дверью в бар в такт музыке колбасился Гагарин. Не прекращая ритмично кивать подбородком, он подал из-под стойки мою куртку. Пусть не держит на меня зла, что говорю за глаза, но из-за мимики он напоминал предмет кафешного интерьера. Например, табуретку.
18
Хотя тишина улицы была оглушительной по сравнению с децибеллами minimal house, завязывать разговор не хотелось. Даже не хотелось делать вид, что мне не хочется говорить из-за нечеловеческой усталости. Это хорошо, что мы так почувствовали друг друга. Она меня.

Идти было недалеко. Ее ателье помещалось в подвале. За время страданий в кафешном андеграунде меня от подземелий пробирала оскома. Однако нора Гоцы произвела позитивное впечатление, едва я переступил порог. Воздух тут был сухой и горячий, что для львовских подвалов большая редкость. Современная система акклиматизации, не иначе. Вслед за Гоцей я прошел по длинному белому коридору с низким потолком. Под стеной в коридоре стояла Гоцина обувь – сапожки, туфли, кроссовки, мокасины, тапочки, какие-то котурны и тэ дэ. На жест хозяйки я сменил обувь на предложенные шлепанцы, замечу, твердые и холодные. Пол был, к сожалению, без подогрева, зато с веселым узором.

– Сама выкладывала, – похвасталась Гоца. – Смальта. Это Кетцалькоатль.
Я сделал вид, будто каждый день мудохаюсь если не со смальтой, то с целкокатлем. Стараясь не наступать на выложенную из цветного стекла змейку, пошел за Гоцей дальше.
Большой белый зал с подвесным потолком и каменным полом. Как минимум пять источников неяркого света галерейного типа. Гоца что-то включила, и засияли рампы над фотографиями вдоль стены. На фотографиях – сплошь она. На улице. В шляпе. В окне. Смотрит через плечо. Тут в пижаме. Там позирует с мужским пиджаком через плечо. Вот портрет в анфас, приоткрытый рот, такое впечатление, будто ей шестнадцать. Обманчиво простая фотография. Такие входят в историю.

Меня растрогал один этюд в монохроме. Гоца сидит на постели, едва прикрытая простыней, и плачет. Зачарованно я переводил взгляд с обнаженной груди, что попала в кадр, на перекошенный горечью рот, такой же эротизированный, как и грудь. На смятые простыни из окна падает пергаментный луч. Мощная фотка, в чем-то даже злая. Чувствую укол ревности, сообразив, какие непростые отношения объединяли ее и фотографа. Я тут, а они там. Два мира.

– Это работы Гуго Ломова. Не слышал о нем?

Я уловил это как Гуголомоа, заслуженный художник республики Тонга, туда ему и дорога.

– Довольно известный в Штатах. Тоже канадец. Из Квебека. Иди уже сюда, на меня еще наглядишься. Покажу, как я рисую.
19
Когда в наш первый вечер я узнал от Гоцы, что существует такая штука, как абстрактная живопись, пришлось ею заинтересоваться, чтобы не свалять дурака. Поэтому примерно, как эта живопись выглядит, я уже знал. К нам в книжный отдел привозили альбомы Кандинского, Пауля Клее, Макса Эрнста. Тоска, что тут говорить, я такого не воспринимаю.

Поэтому ставлю пятьдесят на пятьдесят – моя необразованность плюс ее Мастерство. Это было в самом деле нечто.

– Как тебе вообще удается такое делать? – спросил я прежде всего, пытаясь сопоставить Гоцу и ее работы. Такую вот девчонку и такие вот… штуки. Получалось одно слово: невозможно. Не-воз-мож-но. «Все, она моя», – только и крутилось в голове.

– Не скажу. О таком не спрашивают. Могу, да и все… Это я умышленно на большом формате пробовала. Хотела знать, смогу ли писать щеткой для побелки.

Сперва на полотне я видел только похожую на иероглиф закорючку. Неожиданно что-то во мне перестроилось, и на картине появился старый китаец-крестьянин в треугольном головном уборе – он вытягивал из моря невод. Такая ошеломляющая простота – черное и белое. Всего один порывистый поворот кисти – и появляется целый мир. Impossible!

– А теперь сравни с этой, это уже акварель. Что ты тут видишь?

О, это было нечто совсем иное. Страница альбома, который Гоца подняла с журнального столика рядом.

– Вот тут вроде такая долина, бледно-серая, тут идут дожди над холмами, а там скалы темнеют. И ночь на горизонте. Красиво, очень красиво. Ты смотри, как интересно!

– А если так? – Гоца повернула рисунок на 90 градусов.

– А так… Вах-вах-вах! Какой арол! Какой птыца гордый!

– Само получается. Это у меня был критический период. Не тот, что ты подумал. Кое-кто меня очень оскорбил… да, оскорбил. Видишь, все черное, растекается. И у нас тоже тогда все разваливалось…
Не вдаваясь в детали, Гоца закрыла альбом, и мы перешли к другой картине, уже в цвете. Я увидел какие-то водяные волны синего и желтого. В перспективе получался скалистый пляж под густо-синим небом. Очень уютная, погожая картина.
– Это я сначала пробовала что-то импровизировать с украинским флагом. Но не вышло, и я закрыла работу стеклом. Так гораздо лучше. А эти работы, – повела она дальше, к картинам более привычного для меня размера, – эти делаются одним ударом.

– Как в кунг-фу? – уточнил я, впитывая в себя что-то совершенно непонятное, но в высшей степени оригинальное.

– Да. Сперва накладываю краску. Потом один удар мастихином – и готова картина. Если нужно больше трех ударов, значит, ты не мастер. Приглядись. Видишь, сколько мелких деталей? Такое невозможно подделать. Оно само – или выходит, или нет.

Я пораженно молчал и больше ничего не говорил, лишь пытался запомнить это богатство нюансов форм и цвета.

– Поэтому… – Гоца вытащила пачку сигарет и предложила мне. Я с благодарностью принял угощение. – …Тут можно курить, есть вентиляция… Поэтому я лично считаю, что каждый, кому нужно больше трех ударов, – не мастер.

– А ты мастер? – поинтересовался я.

– Ты же сам видишь, – без ложной скромности ответила она, и, черт возьми, в эту минуту я поверил: Гоца – большой мастер.

Гоца выключила часть светильников. Мы сели в глубокие ротанговые кресла в углу галереи. Журнальный столик, наполовину из стекла, наполовину тоже из ротанга, заваленный слайдами и нарезанными кадрами пленки, выглядел мило. Скрипучие кресла были застелены подушками, и сидеть на них было удивительно удобно. Гоца развернула свое кресло ко мне в профиль. Так ей не нужно было каждый раз наклоняться к пепельнице на столике – лишь протяни руку и стряхивай. Я сделал то же самое, развернувшись лицом в противоположный угол, – наши взгляды вновь были направлены параллельно. Над нами горела небольшая лампочка, спокойный тихий свет. Перед глазами оказалась прекрасная позитивная абстракция, брызги пшенично-рыжего, сплетенные в подобие расступившихся волн. Неужели правда можно творить шедевры с такой легкостью? Сколько – два, три взмаха?

– Это примерно то же самое. Удар кистью с тушью, удар кистью с водой. Этого достаточно. Называется «Бесконечность момента».

– Умеешь читать мысли? – пошутил я. Она усмехнулась, довольная.

– Самые лучшие художники Возрождения – всего лишь ремесленники, таково мое субъективное мнение. Импрессионисты – тоже ремесленники. Они перерисовывали, как машины, как фотоаппараты. Абстракционисты, кубисты – уже живее. Но тоже, с другой стороны – скованно, бедно… Нет полета. Суходрочка, извини за выражение. Но что поделаешь? Мне известно, как это – если пробовать сделать это дело насухо, – тут я не совсем понял, на что она намекнула.

Гоца продолжала:

– Три удара – этого довольно, чтобы видно было, кто ты и где ты. Я не говорю, что ударов должно быть непременно три, я числами не увлекаюсь. Картина должна тебя вести. А ты должен быть легким на подъем, если хочешь зайти далеко. Как исключение из техники трех ударов я признаю еще три удара воображения. Это когда ты сделал три штриха и увидел, что они могут заменить один. Тогда ты еще делаешь три удара, и еще три. И получаешь утроенную композицию. Первый удар – откровение. Второй – подтверждение. А третий – движение дальше…

20

Я слушал ее, как самого себя. Я в жизни никогда не интересовался живописью, и мне не нужно было сто лет решать для себя, были художники Возрождения творцами или все-таки ремесленниками. Но я мог подписаться под каждым ее еще не сказанным словом, ибо наперед знал, что оно попадет туда, куда надо, где у меня уже дозрела пустая ячейка. Она могла выдавать бессмыслицы, но даже бессмыслицы, сказанные ее устами, латали мои пробоины. «Есть же на свете такие удивительные люди, – удивлялся я, – которые попадают, не целясь». Факты биографии, ее комментарии к ним, истории, которые с ней случались в жизни, – это все казалось до боли знакомым, словно мы уже когда-то знали друг друга.

А еще я снова подумал: «Это та, которую я возьму с собою».

Гоца докурила и пошла по темному коридору налево, в кухню, такую же большую, как и мастерская. Включила музыку. Музыка звучала негромко, но ровно. Видимо, в помещении тоже было несколько динамиков в разных комнатах. Звучало что-то мелодичное и ритмичное, с мягкими глубокими басами. Тоже минимал, благодаря сегодняшним сетам я уже научился его узнавать. Под впечатлением от атмосферы мастерской музыка показалась такой же, как и ее хозяйка – чистой и красивой.

Я снова осмотрелся вокруг. Художники излучают большие порции энергии, когда рисуют, и от этого их мысли завешивают рабочее пространство, как паутина. В пространстве Гоцы мне было комфортно, вокруг нее было свежо и чисто.

Возвратилась она с недавно начатой бутылкой мартини, запотевшей, потому что прямо из холодильника. Отпила малость из горла и передала мне. В животе забурчало – мне хотелось не выпивки, а чего-нибудь поесть. И все же я глотнул порядочно. Мартини оказалось сладким и согревающим. После него появилось желание закурить сигарету и глотнуть еще этой пахучей красоты. В мастерской Гоцы я чувствовал себя защищенным. Никто никуда не спешил, тем более я: чем проводить время в квартире Акопа, предпочитал энджоювать лайфом тут.

Я еще раз глотнул из бутылки, прислушиваясь, как добреют внутренние органы. Гоца тоже окосела, она еще в кафе немало хильнула.

– Знаешь такого Леонардо да Винчи? А Микеланджело? Знаешь?! Молодец. Наверное, готовился перед тем, как идти смотреть на картинки? – Гоца усмехнулась. – Они великие, но не творцы. Копировальщики. Что видели, то и рисовали. Они не сотворили ничего нового для глаза. Ничего сенсационного, ничего потустороннего. А нефигуратив – я специально хотела тебе раскрыть эту тайну, тоже подготовилась – нефигуратив позволяет в творчестве быть свободным. Ты можешь делать что хочешь. Ничто не задерживает, главное – не задерживай себя сам. Творчество означает раскованность. Спонтанность. Это свобода. Ты понимаешь, что я говорю?

– Я понимаю, что ты говоришь, – повторил я. Мартини ударило в ноги.

– Существует такая вещь, как абстракция. – Гоца сделала смешной жест пальцами, словно взяла это слово в кавычки. – Абстракция ничего сама про себе не говорит. Каждый должен сам что-то найти в ней. Чем более абстрактно ты творишь, тем лучше ты можешь передать то, что хочешь. Тем меньше условностей тебя сковывает. Ты можешь достигнуть невозможного.

Меня охватило волнение от осознания, как шикарно все сошлось.

– Ты видишь!  – воскликнул я.

– Вижу что?

– Я узнаю это в твоих работах. Я вижу, что ты видишь , но видишь ли ты, что ты видишь ?

Она рассмеялась:

– Ты классный. Такой весь сконцентрированный, собранный. Но ты можешь расслабиться тут, – и Гоца что-то сделала одним глазом – подмигнула или как-то так повела взглядом, у меня аж мурашки по животу забегали. Стало горячо. – На, допей.

– Понимаешь, – я снова попытался пояснить, опорожнив бутылку, – есть такие люди, у которых светятся глаза, как у Гагарина. Они тоже видят… У них глаза светятся… по-настоящему!

Гоца снова засмеялась. Поднялась со своего кресла и села мне на колени. И я уже совсем растерял умные слова, которые подготовил для нее. Она обняла меня рукой за шею и прижала к себе. Она пахла легкомысленными духами, я запомню это.

– Такой смешной! Говорит и говорит! – мурлыкала она, позволяя просунуть ладонь себе под лифчик. Раз пуговка, два пуговка, и рубашка разлетелась в стороны. Задрав бюстгальтер, я по-детски припал к теплу ее грудей.

А дальше уж должен был действовать не как мальчик, но как муж.

Раз, обнажаются ее ягодицы, два, ее трусики опускаются до колен, три, наши кожи на бедрах прижимаются.

Раз, острая боль в паху, два, словно мягкий удар мастихином, три, оплывают все краски.
Раз, водоворот подступает, два, ее пальцы вжимаются в кожу, три – я изливаюсь терпким кипятком.
Наши тела словно узнали друг друга после долгой разлуки. Держа ее на своих коленях, мягкую и достигнутую, я втянул носом запах, что стоял над нашими телами. Отныне я всегда смогу распознать среди искусственных ароматов ее тайную женскую составляющую, ее многозначительный секрет , который и превращает искусственные запахи в букет.

Гоца провела меня за руку в свою спальню, так что я пытался настроить себя на еще один подвиг. Но прежде чем я скинул второй носок, заметил, что Гоца уже спит пьяным сном. Лег рядом с ней и мгновенно заснул.
21
Наутро закурлыкал мой наручный будильник. Пора было опять топать на смену. Я быстро его выключил и понял, как меня уже задолбала эта работа. Гоца спала на животе, уткнувшись носом в прикольную зеленую подушку. Я решил ее не будить.

Не включая в коридоре свет, нашел двери в ванную и туалет. Закрылся там и попробовал привести себя в сознание водными процедурами. Немного постоял под душем, пытаясь смыть с кожи запах табачного дыма. С болезненно-приятным чувством в груди вытерся Гоциным полотенцем, наслаждаясь его запахом. Когда взгляд мой пробегал по ее купальным аксессуарам – шампуням, кремам, экзотическим бальзамам, – в душе поднималось сладостное волнение. За полотенцем на змеевике висели выстиранные трусики.
Обстановка, запахи вгоняли меня в непривычную чувственность, и я по быстрее вышел из ванной. Самое время бежать на смену. Дверь тихонько прикрылась за мной, и я выскочил из подвала на сырой предрассветный воздух.

Глава VII Прощай и забудь. Попытка абстрактного базара

1

Часы того дня тянулись, как назло, медленно. Я все ждал, когда же она появится. Сердце вздрагивало от каждого посетителя, но всякий раз это был кто-то другой. Мысли сами бросались к делам прошедшей ночи, ощупывая каждую болезненную подробность, каждый горячий нюанс нашего времени вдвоем. За каких-то четыре часа я успел передумать столько всего лишнего (бросили! использовали! она уже с другим! она жалеет о случившемся! но нет же, она так прижималась ночью! она распутница, ко всем прижимается! она хочет побыстрее все забыть! она не может выйти из дома, потому что ты не так захлопнул дверь!), что чуть не возненавидел ее. И только взгляд на часы – было едва десять утра – показал, что в своих страшных подозрениях я зашел слишком далеко от действительности. Гоца могла все еще спать.

Но это не успокаивало меня. Я психовал от того, что набрал на этой неделе так много смен (хотел в будущем немного освободиться) и не мог взять ситуацию под свой контроль.

Только когда на смену после обеда приполз медлительный спросонья Гагарин, только выпив с ним по чашечке кофе, только выкурив в благословенной послеобеденной тиши по сигаретке, я ощутил прилив сил и спокойствия. Мне стало все равно, придет она или нет – как будет, так будет.

Гагарин сидел напротив меня, откинувшись и расслабившись, и улыбался так, словно ему были прекрасно видны все движения моих мыслей, которых в его обществе становилось с каждой минутой меньше, и общее направление ему нравилось.

2

Прошло еще два дня и две ночи. Я практически не вылезал из кафе. Пахал, как ниггер, и это помогало не думать про безвестную Гоцу Дралу, художницу-абстракционистку из Канады, которую я, судя по всему, никогда больше не увижу. Или которую я, скорее всего, просто взял и выдумал.

Не выдержал и рассказал все это Юре.

Дело было, как обычно, ночью.

3

– Она погубит тебя, – сказал Гагарин, когда мы вышли на улицу подышать воздухом и перекурить после моей исповеди. – Она тебе не пара. Она тебе не нужна.

Я промолчал, больше из уважения к другу, чем из согласия.

– И ты ей не нужен. Так даже лучше для вас обоих – что вы не нужны друг другу.

Я снова промолчал. Гагарин продолжил:

– Я ее хорошо запомнил. Она еще на открытии была. Сразу бросается в глаза. Хочешь, я предскажу тебе ее будущее?

– Ну, давай, – неохотно согласился я.

Гагарину часто удавались такие вещи, хотя он и делал прогнозы исключительно в виде шуток.

– У нее на роду написано быть известной. Выставки на других континентах.

– Уже есть выставка в Канаде.

– Будет известной, пока молодая. Каждый захочет отщипнуть себе от нее кусочек счастья. Сначала она будет думать, что наоборот – она всех может оттрахать, а ее не может никто. Но так будет недолго. Где-то до тридцати пяти. Потом она начнет много пить, у нее может развиться шизофрения. У нее это на лице написано, ты не заметил? Можешь спросить у нее, не болел ли кто-нибудь у нее в роду психическими заболеваниями.

– Мать болела.

– Я это сразу заметил: мутное пятно с резкими черными контурами… Ну, это не важно. Важно то, что она начнет пить. Она умрет молодой, хоть и на чужом материке, и состоятельной. Возможно, сядет пьяная за руль. Она может также впасть в отчаяние и наложить на себя руки, это тоже в ней сидит. Знаешь, почему так получается?

– Почему?

– Потому что она думает, будто у нее много свободного времени. Время отомстит за такое отношение и однажды переедет ее своими холодными колесами.

Тут я тоже не мог не согласиться. Основной разновидностью занятий Гоцы было скучать. В тот вечер Гоца рассказала мне, что она часто ездит в дальние края, про которые я знал только по карте мира: Мальта, Кипр, Марокко, Борнео. Презирала буржуазную Европу, поэтому часто наведывалась в Париж, в Берлин – подкрепиться мерзкими соками глобализма. Не нужно было жить с ней десять лет, чтобы с первого взгляда увидеть в ней скуку. Тяжелую душную скуку, расшевелить которую на время может разве что следующее путешествие.

Я вздохнул:

– А мне что делать?

– Я же говорю: повезло, что вы не пара! – Гагарин сдавил голос, словно передразнивал какого-нибудь старичка: – «Ты гавно, а она красавица». Потрахаетесь и разбежитесь.

Это должно было прозвучать весело, но я огорчился. И даже не мог обвинять Гагарина. Все то, что он сказал, я и сам увидел с самого начала. Есть такая техника, из разработок спецслужб. Мгновенное считывание человека, напоминает мой «взгляд в память». Глянул – и знаешь о человеке все на свете. Точность техники – от 2 до 99 %, в обратной зависимости от заинтересованности в результате. Чем больше заинтересован, тем больше ожиданий, тем меньше доверия заслуживает результат. Юра знал немало таких приемчиков.

Он продолжил:

– Я тебе не советчик. Ты сам волен выбирать. Можешь быть с нею и всеми силами пытаться удержаться при ней. Тебе будет с нею легко, но это неправильная легкость. Знаешь, какая это легкость? Когда ты проиграл квартиру, и тебе легко-легко, аж голова кружится. Плохая легкость. Тебе нельзя, чтоб было легко. Тебе надо, чтоб было трудно, чтоб ты напрягался, – повторил он с нажимом.

– Ты смеешься надо мной?

– По-доброму, – снова затяжка. – Просто подумай, действительно подумай, по-взрослому. Какой у тебя выбор? Или ты выходишь из фильма, или ты засыпаешь. Или же пытаешься вытащить из фильма и ее за собой. Что, наверное, ты и будешь делать. Но это будет катастрофа.

Какая-то тоска охватила меня, когда я на секунду отступился и всего лишь допустил, что мне и ей может оказаться не по дороге. Пустой проезд Кривая Липа, Юра, две сигареты и три часа ночи. Надвигалась зима.

3

– Надвигается зима, – прошептал Ю. – Я собираюсь уйти отсюда.

– На юг?

– Дальше. Это касается нашего разговора.

4

– Ты уже не вернешься?

– Больше нет оснований. Наши выиграли на всех полях. Я сворачиваю фронты. Мы больше не увидимся… в этой памяти…

– Может быть, когда-нибудь? Где-нибудь?

– Может быть. В Действительности нет невозможного.

5

Было что-то отчаянное в неподвижности осенней ночи. Уже должен бы выпасть снег, а его все нет. Наоборот, в воздухе чувствуется потепление – антициклон из Италии. Парниковый эффект на средних широтах. Неправильные климатические ритмы, они создают впечатление обрывов. Эта осень – плоскогорье, что обрывается над пропастью стужи.

Гагарин исчезает точно так же, как и появился. Без предупреждений, особо не прощаясь. Так даже лучше, если не прощаться. Вроде никого и не было.

Все можно забыть, переводя тяжелое дыхание.

– Я иду в холод, – шепчет он. – В открытый свет.

– А что остается мне?

– Вспоминать. Один вкус.

Пауза.

– У меня есть подарок для тебя. Три дня.

6

Один вкус.

Я словно опомнился ото сна, лишь повторяя: «Один вкус». Меня пронзило порывом ветра. Я стоял один.

Один вкус. Я стоял одиноко возле «Открытого кафе» и пробовал припомнить, что, собственно, вселило в мою душу эту печаль с привкусом тундры. Что-то про осень и холода. Уход в холод.

На улице было непривычно тепло, как в конце ноября. Пробую восстановить события последних десяти минут, но все как-то не клеится. Опять был один в ночной смене… потом я вышел с кем-то перекурить… нет, все-таки вышел один… Сейчас, сейчас – что-то такое промелькнуло в памяти. О чем-то задумался… что-то вроде говорил… ну же, вспомни!

Не смог. Только пропасть в безнадежность, что нависает над нашими широтами в это время года.

И ощущение, словно я снова остался один.

7

Через несколько дней после этого странного отчаяния я заметил, что вся моя умственная деятельность словно вымерзла. Не было мыслей, только решения и действия.

Внутри я стал чужой и холодный. Словно в груди стих испепеляющий ледяной суховей. Вместо этого появилось ощущение, которое ловишь, когда посреди голого поля замечаешь пугало, неприкаянное и безнадежное. Вся его компания – лишь пронзительный ветер, от свиста которого хочется плакать.

Город казался чужим в своей искусственности, в свободные от работы дни я забредал далеко за его пределы, к ипподрому и дальше, в поля. Меня преследовали неясные, но болезненные воспоминания о том, чего не было. Поля… Они звали меня, напоминали о чем-то далеком и нездешнем…

На третий день такого состояния, гуляя среди отдаленных пустырей за ипподромом, я отошел от трассы. Дул свирепый голодный ветер, мертвые растения терлись жесткими стеблями. Я отметил, что зашел довольно далеко от людей, и лишь тогда заметил, какая необычная тишина царит вокруг. Ветер стих, небо округлилось. Дыхание стало незаметным. Надвигались сумерки, неожиданно знакомый мир нырнул в мои зеницы, как в норки, обнажив глубину, от которой подкашиваются ноги.

Рельефное время.

Это было так, словно я узрел тайну. Я почувствовал саму Память, присутствие, в котором мы находим смысл. То, что я видел, не имело собственных значений, в его роскошном течении можно было только УЗНАВАТЬ ЗНАКОМОЕ: места, людей, события… Но само по себе увиденное не могло называться даже Памятью, потому что не имело вида, не имело смысла.

Я постиг, что передо мной текло гигантской стеной… само ВРЕМЯ!

Не могу сказать даже, что я пользовался обычными органами чувств, настолько все было в тот миг иным. Казалось, меня там вообще не было! Звуки вспышек, мерцание, особое, незнакомое до сих пор чувство безумной глубины. Величественная текучесть во всем… все течет куда-то в бесконечность.

8

Меня согнуло. Со спины наблюдаю, как кто-то блюет на стерню. Не пойму: я тут – или я там? Кто видит – тот везде.

Спустилась ночь. Вытер губы. Глаза снова смотрели как глаза. Меня окружали потемки, совсем не похожие на хтоническую темень времячащи! Чуть не засыпая прямо посреди поля, я силой принуждаю себя осознать, что был свидетелем картин, которые с панической скоростью тают в памяти. Остаются только ямы с неуловимыми отблесками, величиной с небесное тело каждая.

Единственное слово, которое я вынес оттуда, это «пульсация». Все прочие слова имели очень мало общего с увиденным. Это не пространство, это переживание. Оно – непо средствен ное прикосновение к невозможному. Положение с приложением «может». Потому что все там – только возможность, где ничего еще не случилось, но все, что случается, имеет в своей сущности это янтарно-угольное зарево.

В Галиции говорят: «може» – широкое и глубокое [7] . И добавлю – темное.

Рельефное время – такое же, как и «може».

* * *

«Пульсация, не забыть, пульсация», – бубнил я, теряя неподдельный вкус увиденного. Ногтем делаю царапину на «не забыть». «Пульсация!»

А к чему эта пульсация? Уже и не припомню.

Немного полежал на земле, чувствовал себя разбитым, едва ли не больным. Потом поднялся и потихоньку пошел: сперва вдоль трассы, потом вдоль окраин, потом мимо завода, возле Таможенной, потом через Стрыйский парк, через Стрыйский базар, мимо корпуса биологического факультета, пока не вышел на проспект Шевченко. Чем дальше я углублялся в людскую толпу, тем более обычным становился мир. Электрические огни – лучшее лекарство от сказки. Шум центра города, темные фигуры на ночных улицах, нестерпимая боль в задубевших руках.

Какой-то словно отмороженный, я вошел в кафе и пролез под барной стойкой сразу на кухню. В тесном помещении было светло, уютно и тепло. Клубами стоял пар. Надя поздоровалась со мной, а я обнаружил, что не могу даже ртом шевельнуть, но не от холода – что-то отказывалось говорить во мне самом. Пока пани Светлана, уборщица, ела около нарезочного стола суп, я подошел к умывальнику и начал мыть посуду. Горячая вода разогревала посиневшие руки, и от привычных движений я постепенно стал самим собой.

В дверь заглянула Надя.

– Эй, кавалер! Там тебя спрашивают, – сказала с лукавой улыбкой.

Выглянул через окошко для посуды. За стойкой обнаружилась тоненькая девичья фигурка в элегантном суконном жакете и длинной юбке в складку. На коленях она держала сумочку, в руке, положенной с локтем на стойку, дымилась сигарета. Волосы, небрежно собранные на затылке, спадали на лицо. Конечно же, это была Гоца Драла. Я быстро спрятал голову.

– Минутку, вытру руки, – сказал я Наде и вернулся в кухню. Сердце обдалось кипятком.

Наконец уборщица доела, и я освободился. Преодолев барьер с барной стенкой (бармен Еж в своем клетчатом кепи выглядел на удивление стильно), я на миг испугался: а вдруг между нами все кончено и Гоца пришла попрощаться?

Но Гоца, увидев меня, крепко прижала к себе. Пару минут мы просто сидели обнявшись, молча. Мое горло сжалось (ее, наверное, тоже), и мы ждали, когда пройдет этот спазм, когда мы сможем заговорить.

– Ты знаешь, – наконец прошептала она, – ты так тихо исчез утром… У меня было чувство, словно тебя не существует.

– Как будто я тебе приснился?

– Да, – Гоца поцеловала меня. – Как будто ты мне приснился. Солнышко, ты не поверишь, я тебя просто забыла! Я ходила и чуть не плакала, и не могла вспомнить, что же я забыла. Я знала – это что-то важное. Но что?! Час тому назад я шла по городу, и раз – вспомнила! Прости меня, прости, хорошо? Со мной такое иногда бывает!

Я почувствовал, что если сейчас сам расплачусь, то и Гоцу заставлю плакать. Я еще раз ее обнял, и мы снова прижались друг к другу крепко-крепко.

– Не страшно, – шептал я. – Я верю тебе. Со мной тоже такое бывает.

9

У меня был свободен целый вечер, у нее тоже. Мы сидели за тем же столиком, что и несколько дней тому назад. Подумать только – «несколько дней тому назад» – для меня проплыло несколько недель. Время – это еще одна фигура моего соперника, одна из важнейших. Только теперь я знал своего соперника по имени. Со мною играла в шахматы та, что звалась Смерть.

Еще никогда не было у меня чего-либо подобного. Мы говорили и не могли остановиться, и слова истекали из нас, словно реки. Они размывали ощущение неминуемости, которое я углядел за признанием Гоцы о том, что она меня забыла. Казалось бы, ее слова были только метафорой, но в тот момент я по-настоящему ощутил холод. Холод вечности, холод смерти – понимаете, чего-то такого, над чем мы не властны.

Когда мы умолкали, я купался в мягких темных взглядах, которыми она одаривала меня. Я хотел хоть как-то отблагодарить ее за это, брал ее ладошку в свои руки и нежно сжимал.

А еще украдкой взвешивал – рассказать ей про свои ощущения? Про этот «холод»? Про то – оу, шит! чуть не забыл! – что я пережил сегодня (СЕГОДНЯ!) за ипподромом?

Откуда-то из подсознания пришли слова: наши решения – точки соприкосновения с действительностью. Они то, что существует. Возможно, если бы я рассказал про вещи такого рода сразу, все сложилось бы совсем по-другому. Но я выбрал иной вариант. Я выбрал (ВРЕМЕННО!) молчание.

Наши решения – то, что существует. Они формируют русло, по которому бежит поток жизни.

Она все рассказывала и рассказывала, а я слушал и слушал. В кафе стало людно, и мы начали собираться.

Сам не заметил, как мы вышли из кафе, зашли по дороге в видеопрокат, где Гоца выбрала фильм неизвестного мне режиссера с испанской фамилией. Мы направились мимо пиццерии с красноречивым названием «Торонто» к ней домой.

Пока Гоца мыла руки в ванной, я изучал ее кухонное оборудование, проецируя особенности кухни на ее хозяйку.

– Давай я приготовлю нам картошечку! – крикнул я Гоце, которая шумела водой в ванной.

– О’кей, – откликалась она. – Возьми в морозилке кальмаров!

– У тебе есть кальмары? – выкрикивал я удивленно. – А как их готовить?

– Я научу! – отзывалась она и что-то там шуровала щеткой. Мыла ванну? – Сначала поставь кастрюлю с водой, пусть закипит! Дальше посмотри, есть ли в холодильнике авокадо…

Пока я выполнял ее указания, Гоца пришла на кухню, уже переодетая в домашнюю майку и клетчатые штаны-багамы. От нее веяло прохладной свежестью. В такой легкой одежде ее фигурка смотрелась удивительно аппетитно. Гоца поймала мой невольный взгляд, обвила меня руками. Ее бедра прижались к моим.

Приготовление кальмаров мы отложили еще на полчасика.

Авокадо в холодильнике не было. Гоца сказала, что это не беда, можно обойтись и без них.

– Мы ж не мажоры! – пошутила она. – И вообще, авокадо больше к осьминогам подходят, особенно если с томатной пастой. Когда-нибудь я покажу тебе, как готовить из осьминогов суп по-мозамбикски.

– Ого, ты была в Мозамбике?

– Проездом, когда путешествовала в ЮАР. Смотрела на львов в Национальном парке. Еще расскажу как-нибудь. Значит, берешь тушку осьминога, разделываешь ее – отдельно ноги, отдельно голова. Бросаешь это в кипяток и слегка провариваешь, после чего добавляешь томатную пасту, крошишь лук, добавляешь мякоть авокадо, солишь, перчишь…

Я настоял на том, чтобы отварить на гарнир пару картофелин – боялся, что кальмар может стать мне поперек горла. Мороз шел по коже при мысли, что придется сейчас жевать какого-то моллюска.

Тем временем Гоца учила меня потрошить кальмаров. Их тоже нужно было сперва бросить в кипяток, потом быстро положить под холодную воду. От этого жесткая шкурка легко слезала. А дальше все предельно просто – слегка поджарить тушки на масле и – вуаля!

К счастью, в готовом виде, натертые специями, кальмары не оказались чем-то выше моих сил. Поданные со сметаной, они напомнили мне жареные свиные уши – как на вид, так и на вкус.

После ужина мы решили принять ванну вдвоем. Благо, ванна у Гоцы большая. Еще в прошлый раз, изучая широкий ряд пенок и гелей, я догадался, что купаться Гоца мастак и вообще исключительная чистюля.

Гоца много говорила. В ней было немеряно энергии, поэтому она никогда не уставала говорить. У нее ко всему находился комментарий, который она сразу же дополняла созвучной историей из жизни. Стоило мне похвалить приятную музыку, что звучала из динамиков, как тут же я узнал, что музыку записывал на студии в Андорре ее друг – диджей, «нормальный чувак», но злоупотреблявший антидепрессантами.

– Там у всех в Андорре затяжные депрессии, город в глубоком ущелье, скалы давят на тебя – круглые сутки, круглый год. Все андоррцы такие подавленные, с ними просто невозможно общаться. А зимой особенно. Ты ж понимаешь, там Альпы, вечная мерзлота. Кстати, в прошлом году я каталась в Андорре на лыжах с моими друзьями из Швейцарии, они скалолазы, да, еще молодые, но уже профессиональные скалолазы, они разработали трехлетнюю программу подготовки к восхождению на Эверест, специальный комплекс упражнений, фитнес, макробиотика, элементы йоги, специальный психотренинг. Это все очень холистично, они поведены на холистичном подходе, ну, ты андестэнд? Кстати, про психотренинги. Я, когда жила на Манхэттене, ходила на семинары угадай к кому!..

Ее ничем не сдерживаемая мысль гуляла свободно по всему жизненному опыту, нагружая меня детальной, но минимально структурированной информацией о событиях, людях и временах, в которые, оказывается, мы живем.

А я лежал в горячей пенистой воде, ароматизированной маслами тимьяна и лайма, позволив себе просто расслабиться, слушать музыку и в пол-уха ловить поток слов Гоцы. Я все думал: как один день может вместить в себя целую неделю? Сколько я сегодня всего пережил, трудно даже припомнить. Что заставляет время растягиваться и сокращаться? Каковы причины этих явлений? А потом я перестал думать и об этом – тело размякло, и в голове стало пусто. Гоца тоже замолчала, совершенно выговорившись. Мы просто пребывали в состоянии чистой спонтанности, когда нет ни прошлого, ни будущего, а есть ничем не обусловленный момент настоящего. Я настолько расслабился, что на секунду отключился и увидел очень короткий, можно сказать, молниеносный, сон.

Я сижу на балконе «Открытого кафе» вместе с каким-то очень близким мне, молодым, но постарше меня человеком в очках. Он приподнято говорит мне приблизительно такое:

–  Если ты будешь взвешивать каждое свое решение, как алмазный песок, песчинка за песчинкой, решения приведут тебя к самому сердцу тайны. В место и время, где твои решения и приказы самому себе могут стать приказами действительности. Тогда ты увидишь узкий, но единственный проход в Свободу, в Действительность, где нет прошлого и нет будущего. Есть только одна она, обнаженная и неприкрытая Свобода. Она – и твоя Воля…

Я встрепенулся, выплеснув немного воды с пеной на изразцовый пол. Гоца удивленно подняла брови:

– Из эврисинк олрайт?

Я кивнул, но сердце все равно колотилось. Перевел дыхание. Короткие сны очень яркие.

– Дай я тебя потрогаю, птенчик мой, – сказал я, и мы сменили позу в ванне с валета на классическую: мужчина сверху, женщина снизу. Наши языки лобызались в общей слюне, ее пальцы щекотали мои ягодицы, а я нежно, как только мог, касался ее тугих грудок. Когда наши рты расклеились, воды в ванне заметно поубавилось, расплескавшись по полу, а я уже был напряжен до предела. Она ответила шепотом:
– Давай вылезать… В постели продолжим. Я тебе сделаю что-то приятное…
Любить друг друга без страха, без препятствий, без надежд на пощаду. Сбрасывать маски.

Если бы я научился жить так же щедро, как и любить ее. Жить страстно, выкладываясь без остатка, жить без страха утратить, обеднеть. Жить без сожалений, жить на гребне волны, на кончике головки, жить без стыда, целенаправленно, бурляще, электрически. Гоца Драла – это та, кем хотел быть я. В ее обществе казалось, что и я смогу стать пылким в жизни, смогу стать таким же сердечным, смогу быть бурным, летя в пустоту, быть красивым перед лицом Ничто.
10 С тех пор наши отношения с Гоцей складывались более чем удачно.
Гоца была редкостным человеком, общество которого можно и нужно считать рафинированным, ибо если уж не она рафинированная, то кто вообще? От общения с ней никогда не бывало похмелья, которое часто случается, когда водишься с иными. Такую девушку иначе чем «породистой» и не назовешь. Но за светской компанией она не пропадала. У меня сложилось впечатление, что Гоца капитально перенасыщена собственной изысканностью, разговорами о высоком и тонкими информациями. Для нее в жизни наступил период, когда больше не можешь брать, зато должен отдавать. И, боже, как она меня одаривала! Никто еще не относился ко мне с таким вниманием, любовью, да и просто приязнью. Быть с ней – праздник. Слушать ее – чистая утеха. Так, как она, подбирать слова, как она, маневрировать темой, расставляя акценты и паузы, не умел никто. Она – цветистая и фонтанирующая. Энергичная и экологически чистая. После Гоцы Дралы с другими было пресно и неинтересно, и уж наверняка – токсично. Когда она исчезала, я снова оказывался перед миром людей, где все забыли, что они спят наяву.

С искренним удивлением я выяснил, что между нами ни много ни мало семь лет разницы. Я-то считал, что Гоца ведет себя несколько опытнее своего возраста, потому что иностранка. Ну, думал, от силы на два года старше. Гоца тоже была поражена, узнав, что мне всего 20. Думаю, это надо считать комплиментом – если верить Гоце, то небритым я был похож на совсем конкретного мужика, гы-гы-гы.

11

А теперь поговорим откровенно. Мне хватило нескольких взглядов, еще когда мы пересеклись впервые, чтобы на уровне интуиции понять: этот человек готов принять мой путь. Она – из того же теста, что и я. Гоца уже предчувствовала то, что своими глазами видел я. Она будет для меня чудесным компаньоном. О да, у нас впереди долгий-долгий путь, и так или иначе он начнется со сцены моей памяти.

Еще не рассказав Гоце ничего тайного, я постепенно готовил ее морально. Делал это без спешки. Покамест было чем с нею заняться, особенно в настоящий момент, когда кафешные барышни объяснили, что значит «быть на таблетках».

Наши отношения стали по-настоящему искренними – это стало понятно во время одной из наших встреч. Появилось предчувствие друг друга. Чтение мыслей, синхронные поступки. Телепатия на уровне еще не сказанной фразы. Больше не нужны были маски, разве что для игр в нашем театрике интима.

Последние мои сомнения, рассказывать ли Гоце про память, развеяли именно ее картины. Большая часть ее работ была написана в студии возле Монреаля, куда она специально приезжала работать из-за тамошнего особого освещения.

Во Львове же Гоца работала не часто. За время нашего знакомства – только дважды. Те две вышеупомянутые работы она написала на грунтованных холстах одинакового формата 132 на 132 см, пользуясь преимущественно черным и бледно-голубым, да тонкими линиями пшенично-рыжего. Возможно, то были ее лучшие работы. От них исходил свет.

Слова тут, ясно, бессильны. Свободная от форм абстракция, штрихи и мазки. Минималистично, одухотворенно. Прозрачно. А главное – воздушно и не надуманно. В моем понимании это было очень точное, насколько это вообще возможно, воссоздание Рельефного Времени.

Ее образы следовало бы называть духовными. Однозначно, человек религиозный, при условии широкого кругозора, назвал бы их абстрактными иконами. Или даже – иконами абстрактного, но так их назвал бы человек нерелигиозный. И вправду – почему бы не считать это иконописью?

Впрочем, «не» уже потому, что ее картины были излишне абстрактными – в такой иконе клиент мог узреть не только своего Шефа, но и кого-то из Шефов трестов-конкурентов, что для фирмы, ясный перец, нихт гут.

Как можно было угадать из ее художественной техники, определенное время Гоца увлекалась японской каллиграфией. Пока обитала в Нью-Йорке, посещала специальные курсы мастерства. Но, по ее же уверениям, не достигла заметных успехов. В ее работах тем не менее появилось нечто иероглифическое – ощущение недоговоренности, удивительный лаконизм.

Может быть, я слишком эмоционален по поводу ее творчества, поскольку был под глубоким личным впечатлением от общения с автором. У Гоцы были и посредственные картины, тоже неплохие – «Тегга Insomnia» или, например, «Amakam», но они отдавали плакатностью супрематизма. Им не хватало энтузиазма, который был присущ тем особенным: «Misted Mirror», «Sorrow» или «Intent!».

12

Гоца Драла имела тесные связи с украинской эмиграцией в Париже и Торонто. О ее родителях вообще нельзя было говорить вслух. Мать была шизофреничкой, находилась на стационарном лечении в Базеле, Швейцария. А папаша служил не то дипломатом, не то хрен знает какой важной шишкой в нашем посольстве в Канаде.

Я понимал, что наше общение зависит от доброй воли ее, Гоцы Дралы. Это не произносилось, но это и не скрывалось. Ведь и в самом деле – у нее была гринкарта, было канадское гражданство. Она могла вылететь когда угодно в свой Монреаль, где у нее была квартира в downtown и студия в suburbs. Веселая девочка Гоца Драла, которая может летать по всему миру и покупать шарфики в Париже, а сумочки в Бишкеке.

Я пытался не думать о ее деньгах, так как это было бы предательством человека перед капиталом. Но она сама рассказывала, что ее картины продаются в «Galerie de Art Abstrait» в Париже, а в Монреале – в маститой галерее «Stronger». Более того, у нее есть постоянная экспозиция где-то в Манхэттене в Нью-Йорке.

Приведенные факты биографии, хочешь не хочешь, добавляли в наши отношения свою горчинку. Это вошло в Гоцу с ее воспитанием. У Гоцы, наверное, была какая-нибудь няня или даже гувернантка, уж и не знаю, как это у них, у дипломатов, принято. И эта горчинка как раз заключалась в знании того, что Гоца может все и дошла она до всего самостоятельно. В общении я чувствовал, как Гоца, хоть она и старается не показывать этого, наблюдает за мною с материка своих достижений.

Но нельзя только причитать, как старая бабка. Гоца давала людям больше, чем кто угодно смог бы взять. Даже я – да и то невольно – чему-то научился. Все-таки рядом с нею моя неотесанность бросалась в глаза. Но когда мы были рядом, я вбирал ее в себя, осваивал ее жесты, ее стилистику, схватывал на лету интонации. Не скажу, что со мной стало возможным вести по-настоящему глубокий разговор о чем-то умном – для этого надо прочитать много книг (которые я лишь «фотографировал», а осмысление все откладывал «на потом»).

И еще про Гоцу, для полноты картины.

Малость избалованная. Даже не малость, а изрядно избалованная. Неэкономная, легкомысленная, тщеславная, самоуверенная. Еще? Невнимательная, поверхностная, глумливая… неуравновешенная, истеричная.

Может, я слишком строг? Не раз ловил себя на мысли, как буду шаг за шагом помогать ей превращать эти недостатки в зрелые черты, как научу ее черноземной, мужицкой мудрости. И ощущал на языке латунно-тусклый привкус победы.
13
Гоца просто «торчала» от арт-хауса, смотрела кино немеряными дозами. Она собиралась провести фестиваль независимого кино в «Открытом кафе» и даже планировала притарабанить из Европы кого-то из этих чумовых молодых режиссеров, с которыми водила дружбу. При ней и я вошел во вкус, и мы часто обсуждали фильмы, которые она выбирала для просмотра. Несмотря на то что всякой прочей техники у Гоцы было навалом, телевизора она не имела – мы смотрели фильми с лэптопа, лежа на животах.

Должен сказать, что кино мы всегда смотрели в ее спальне. Как и многие другие вещи, которые сперва происходили сами собой, это превратилось в своего рода ритуал, правильное выполнение которого обещало возвратить (пусть ненадолго) приятные моменты прошлого.

В любом случае, спальня Гоцы заслуживает отдельного описания. Может, там на самом деле нет ничего интересного, но вы ж понимаете – у меня с этой комнатой связано много личных воспоминаний. Я еще никогда не видел подобных спален. Ну да и Гоца была человеком, умеющим удивлять.

Одна стена была небрежно замалевана охристокрасным, вторая – точно так же небрежно – черным. Две другие были приятного бежево-серого оттенка. Я уже на автомате схватывал, что небрежность – это стиль, а триколор – влияние Малевича. С кем поведешься, того и наберешься.

В углу пустой комнаты, прямо на полу, укрытый офисным ковролином, лежал ор топеди че ский матрас, 0,45 1,9 2,5 м. Кроме матраса, под крышей охристой стены было оконце, которое выходило на уровень мостовой, и стенной шкаф, где Гоца хранила свою коллекцию: Гоца коллекционировала художественное постельное белье. Несколько обшарпанных книжек на английском в мягких обложках валялись рядом с ложем, но…

Но – матрас и голые стены. Все. Блаженный минимализм.
Ее подход мне настолько понравился, что я решил: когда придется жить одному, оборудую спальню аналогично. Матрас и голые стены. И все. Блаженный минимализм. (Хотя стоп! Когда это мне придется жить одному? Я Гоцу отпускать не собираюсь!)
В тот вечер мы засиделись допоздна. Мы взяли напрокат фильм китайского режиссера, лента называлась «Герой», в ней снимался Джет Ли, которого я запомнил из предыдущих киношек Гоцы. Характерная китайская эстетика: спокойствие в движении и движение в спокойствии. Фильм был про китайскую старину: про вражду в Поднебесной, про императора, который желал править над всеми царствами, и про героя, которому предстояло погибнуть. Любуясь, как сменяют друг друга прекрасные пейзажи и изысканные халаты, я почему-то думал про Гоцу с ее любовью к ярким простыням и наволочкам.

Не знаю, чем уж нас так очаровал этот фильм, но после него и меня, и Гоцу потянуло на «философские темы». Мы стали жертвами того настроения, в котором хочется поделиться с человеком чем-то очень личным, открыться, рассказать другому о себе то, чего не рассказывал еще никому.

– Ты знаешь, – начала Гоца, – я иногда думаю: куда я иду? Зачем я иду туда? А куда бы я хотела идти? Ну, ты пойми меня правильно…

– Да, я понимаю… – кивал я, а сам думал: «Вот оно, подлое настроение откровенностей в полтретьего ночи!»

– У меня есть все. Но оно все какое-то… не такое, как выглядело издалека, ты понимаешь? Я не знаю, что мне теперь делать, когда у меня есть все. Я не могу никому сказать об этом, потому что другим будет трудно понять, как это: иметь все и быть недовольной. Меня это удручает, – Гоца скривилась и поглядела куда-то вбок. – Меня это удручает, и я не знаю, что мне с этим делать. Иногда хочется бросить все. Начать все сначала. Иногда хочется убежать в монастырь, чтобы не думать, как жить дальше. Иногда хочется жить на безлюдном острове, чтобы никогда больше не видеть людей. Иногда… я знаю, я говорю сейчас наивные вещи…

– Нет-нет, я не поэтому улыбаюсь, продолжай…

– Иногда я просто хочу забыть себя и думать, что я бедная девушка, которая не знает, с чего начать взрослую жизнь, которая боится того, что ее могут не захотеть взять замуж, которая боится одиночества…

Гоца улыбалась странной улыбкой. Я увидел на ее ресницах слезы.

– Мне иногда хочется просто быть… человеком… но я не могу. Я не такая.

Она смахнула влагу со щек. Я взял ее за руку.

– Выход есть, – промолвил я после паузы. – Я понимаю тебя. Понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже, можно сказать, чувствую что-то очень похожее. Я же поэтому и улыбался – ты просто мои мысли прочитала.

– Но у тебя же нет всего того, что есть у меня? Ты должен бы хотеть того же…

– А ты представь, что мне слишком много даже того, что у меня есть. Оно и так не принадлежит мне, если подумать. Но у меня есть кое-что такое, про что я тебе не рассказывал. Я про это никому не рассказываю.

– У тебя есть жена и дети?! – Гоца уже улыбалась. Нет, она таки не умела грустить.

– Кое-что гораздо более обременительное. Феноменальная память.

– То есть как это «феноменальная память»?

– Ну, я могу все запомнить. Никогда не слышала про таких людей? В цирке выступают, фокусы показывают. Как я слышал, это в основном индусы. Не знаешь, кстати, почему так?

– Хэв ноу айдия… – Гоца села, ее грудь напряглась и покрылась пупырышками. Чтобы не мерзнуть, она завернулась в одеяло. Забавная гримаса на лице должна была выражать недоверие:

– Хочешь сказать, ты такой, как в Книге рекордов Гиннесса? А ну, покажи какой-нибудь трюк!

Я предложил прочитать отрывок из любой книги. Она покопалась немного у себя в лэптопе и прочитала отрывок из книги В. Кандинского «О духовном в искусстве». Я повторил его слово в слово, Гоца при этом следила глазами за текстом на мониторе.

Гоца прочитала еще один отрывок, уже на целую страницу, и я вновь повторил его без колебаний, а потом, для блезира, повторил первый кусок, про цвета. Гоце такая игра понравилась. Мы бы еще долго испытывали друг друга, если бы я своевременно не прекратил это. Для ознакомления было достаточно.

– Расскажи мне, как это так, – попросила она, – что ты, простой деревенский телок, имеешь в голове такую машинку?

– Нет ничего проще, – говорю ей, – я помню все.

– Никто не в силах помнить все!

Подумав, я согласился, что помню не все, но очень многое и достаточно четко:

– Много-много терабайт информации. Как компьютер.

Гоца, закутавшись в одеяло, сидела и смотрела на меня, а я лежал молча, подложив под голову большую подушку-обнимушку цвета аквамарина. Гоца спросила, как это: мочь все вспомнить и не перепутать.

– Похоже на руку с пальцами, – придумал я сравнение. – Может, когда-то, в детстве, ты и могла спутать указательный с большим, но не теперь.

– А тебе это не мешает? Я слыхала, таким людям очень трудно сосредоточиться на чем-то одном.

– Нет. Это нормально. Я приспособился. Это просто еще одно измерение.

Я немного помолчал, обдумывая, что можно говорить, а с чем стоит подождать.

– Мне кажется, так и должно быть. Каждый должен открыть это измерение и научиться действовать в нем.

– А как, по-твоему, ощутить его?

Я замялся:

– Понимаешь, это все очень деликатные вещи. Ты не воспринимай все буквально. Это измерение – оно не где-то за горизонтом. Оно – прямо здесь, сейчас. Ты его ощущаешь райт нау. Вот с чего надо начать – с понимания, что это измерение памяти уже есть. Оно служит фоном для всего: для каждой вещи, каждой мысли, каждого чувства. Ты не замечала, как во время фильма на кухне в трубах текла вода?

Она замотала головой.

– Но теперь, когда я направил твое внимание, ты фиксируешь этот звук. То же самое и с памятью. Она – фон каждого нашего дня. Она вмещает все, что ты когда-нибудь переживала, и еще много помимо этого. Стоит заметить это однажды, и ты уже не утратишь это. Ты запомнишь этот вкус. Один вкус для всего.

Что-то промелькнуло в памяти, когда я вымолвил эти слова. Может, я их от кого-то услышал? Но это было бы невероятно. Их мог сказать только человек, который знал, что говорит. А я таких, хе-хе, не припоминаю.

– Пока ты сама не заметишь этот фон, ты будешь не жить, а маяться в снах.

– А я маюсь в снах?

– Нет, почему же… Ты рисуешь. Тебя держит пробужденной рисование. Меня – припоминание. Дорог много. Вкус один.

Потянулась пауза. Я ощущал определенное разочарование. Напрасно я повелся на это настроение откровенности. Всегда так – сперва расскажешь слишком много, а потом жалеешь. Надо было не спешить, а подготовиться как следует. Пора переводить разговор в шутку:

– Ну вот, Гоца, я раскрыл тебе мою тайну. Теперь ты мне раскрой твою тайну.

– Какую тайну?

– Что ты видишь, когда рисуешь?

– Вижу то, что рисую.

– Вот как… – я задумался. – Я тебе сейчас кое-что скажу. Ты, может, не сразу поймешь, к чему я веду… только ты не пугайся, хорошо?

– О’кей, я готова.

– Понимаешь, котенок, есть люди, которые не просто смотрят, а видят. Это даже по глазам видно. Если у человека глаза светятся таким желтеньким, значит, он видит… ну, как художник. Творчески, или как… Абстрактно. Видит, что к чему… или как это выразить… взаимосвязи. Ну, а если беленьким светятся, значит, он алкоголик. Ха-ха.

Она начала кусаться и мять мне кожу на животе. Это означало, что на Гоцу напала дурка. Я уже ее знал: сейчас начнет сексуально домогаться. Наш абстрактный базар себя исчерпал.

Гоца содрала с меня одеяло. Я под ним был голый и конкретный. Она, тоже голая, села на мою конкретность, то прижимаясь, то приподнимаясь.

– Короче, Пяточкин. Мы тут не в бирюльки играем, – она втиснула мои плечи в подушку, и я рассмеялся. – Ты говори мне прямо: чего ты от меня хочешь? – она прижалась сильнее и стала двигать бедрами. Я с силой втянул воздух носом.

Недаром говорили мудрые даосы (из синей брошюрки на дополнительном стеллаже в «Открытом кафе» внизу справа): мужское ян конечно, тогда как женское инь беспредельно. Не успели засохнуть последние капельки моего конечного ян на аквамариновых простынях, как Гоца Драла уже сопела. Я втянул носом ее запах, чтобы удержать ее глубже в себе.
14
После того как она раскрыла мне свою тайну, лейтмотивом для ее вздыханий стало: «боже, как мне все это обрыдло!».

Под «всем этим» подразумевались «приятели», окружение. Приятелей у нее было до черта и тут, во Львове, а что уж говорить про другие города, где и ночных клубов больше, да и простора для фантазии немеряно. Сердце болит, когда представляю себе, что она могла вытворять без меня.

Гоцу бесило то, что ее знают все, а она не знает практически никого. У нее, поясняла она, никогда не хватало времени дружить по-настоящему (как со мной). А количество людей, которых она знала, неудержимо росло. С ней жаждали закорешить другие молодые и талантливые, урвать и себе малость ее таланта, удачи, завладеть ее вниманием, отгрызть от нее кусочек счастья.

«Ты даже не представляешь, как это гнетет, – доверчиво рассказывала она. – Чем больше у тебя приятелей , тем меньше среди них друзей. На сто товарищей получается один запятая тридцать три сотых настоящего друга. Это значит, что человек понимает и сопереживает только на ноль запятая тридцать три сотых от допустимого минимума. Но дальше – хуже. После тысячи знакомых на каждую следующую сотню приятелей вообще выходит только по ноль целых фиг десятых настоящего друга со средней погрешностью в полчеловека…»

Как-то на досуге она попробовала составить перечень всех-всех людей, которых когда-либо встречала. У среднестатистического человека, по ее подсчетам, до 35 лет происходит семьсот-восемьсот знакомств. У себя Гоца насчитала две с половиной тысячи условных единиц приятелей. Мы немного поиграли в математику, и вот что у нас вышло.

Если перемножить количество приятелей (шт.) на цену таких знакомств (кому-то грош цена, кто-то вообще убыточный, а кое-кто, как вот я, стоит миллион), выраженную в условных единицах, а потом все сложить, получим общую прибыль от общения на текущий миг экзистенции. Это дело можно отобразить в графике, который будет напоминать колебание курса доллара или кардиограмму, где фазы ускоренного сердцебиения соответствуют наиболее волнующим знакомствам, что языком баксов-стерлингов означает приток зарубежных инвестиций.

На данном этапе наших с Гоцей отношений взаимные финансовые вклады предвещали слияние кардиобаксов в могучий холдинг, со всегда доступным лизингом, петтингом и факторингом по схеме «джаст-ин-тайм».

Впрочем, без шуток. Я прекрасно понимал, что такое страх перед толпой «приятелей» и «приятельниц». Больше того, я понимал, за что ее так все любят. Мне самому уже было мало той пайки внимания, которая мне выделялась. Что это такое – проводить с любимым человеком один вечер в неделю? Хотелось, чтобы она сидела целый день в кафе, имела свой зарезервированный VIP-столик, куда я каждую четверть часа приносил бы новую чашечку сен-чи, или кружечку пива, или свежий салатик «Бардак». А может, она пожелала бы клубный сэндвич Б. Л. Т.? Я заботился бы о ней, а она меня за это любила бы и уважала, называла бы своим мужчиной.

Глядя на нее, представлял себе, как Гоца будет выглядеть в горном снаряжении – летом мы непременно поедем ко мне в горы, на несколько недель, с палаткой. Пошатаемся малость по лесам, позагораем голышом.

А в августе махнем на Шацкие озера, там как раз бархатный сезон будет. Хватит с нее европ, пусть полюбуется немного на украинские красоты. Будем одни в убогой пансионатской комнатке любить друг друга на скрипучей койке… но сперва – стоя, возле окна.

Я буду заботиться о ней, а она пусть за это меня любит и уважает и пусть называет «своим мужчиной».

Этого достаточно – только бы любила меня одного.

Но нет же, Гоца где-то моталась целыми днями. Мы встречались во второй половине недели, преимущественно в четверг вечером, чтобы вместе провести время до понедельника. А чем она занималась в остальное время? Меня осаждали мучительные подозрения. Например, относительно других парней – у нее было столько приятелей! Каждый не прочь бы сделать с нею то же самое, на что имел право только я. Ах, как больно предполагать, что она могла позволить еще кому-нибудь ласкать губами этот нежный пушок на ягодицах, нюхать кожицу подмышек, покусывать ее грудки, касаться изгиба талии, где помещались ее самые чувствительные точки, ее самые чувствительные точки!

То, что я жил с ней и влагал в нее свой мастихин, совсем не означало, что она таки отдалась мне и отныне навеки принадлежит мне одному. О, как это было коварно с ее стороны! Какой маневр! Я не мог украсть того, что и так лежало, где положили. Но кто это мне говорил: она поимеет любого, тогда как ее не поимеет никто? Золотые слова! Все, кто в нее совался, полагали, что объятия Гоцы и ее сокровищница – это уютная фазенда, где можно разложить свои шмотки, посеять свеколку, посадить дерево, одним словом, стать хозяином. Но то была не фазенда – и я понял это тогда же, когда и все прочие, то есть слишком поздно. У Гоцы Дралы, дикой девы, между ног было отверстие в пустоту, в небытие, которое невозможно выкрасть, невозможно наполнить, откуда невозможно вернуться. Суперписька.

Гоца – ценнейшее сокровище в этом застойном городе, в этом тесном мире. Бесхвостые макаки и павианы – такие же, как я, – вели кровожадную охоту на нее. Да разве мог я так просто отдать ее другим, когда это сокровище принадлежало мне по праву? Мне, мне одному (скрежещу зубами).
Я боялся их, невидимых и небезопасных конкурентов. Тонких стиляг с декоративными бородками. Смешных интеллектуалов, причесанных и начитанных. Ловких широкоплечих мачо с кошельками и модными тачками. Боялся зрелых мужчин и совсем юных подростков, со стороны которых опасность самая большая, ибо ничто не умиляло и не искушало Гоцу сильнее, чем незрелость и невинность, которую она могла заполнить собой. Все, все они были против меня, и каждый здесь порождал вероятность, и каждый здесь был мне лютый враг.

Глава VIII Попытка абстрактного базара-2. El Condor Pasa

1

Конечно, временные преимущества были у меня. Ведь именно я был на гребне симпатий Гоцы. Но уж кому, как не мне, знать про ее непостоянство? Без вмешательства в ее карму тут не обойтись.

Конечно, не подумайте, что я такой примитив и просто жажду владеть ею, словно территорией. Еще раз объявляю: все мои действия были продиктованы четким пониманием того, почему мы должны быть вместе. Вот мои аргументы.

Во-первых – картины. Личность, которая рисовала такие вещи, должна была очень остро ощутить (если не увидеть хотя бы раз прямо) то, что я называю Рельефным Временем. Недаром, ой, недаром Гоца выбрала объектом своего таланта именно абстракцию – очень красноречиво для меня. Факт, что Гоца на пороге Рельефа, имел очень прямые подтверждения в технике письма. Те же настроения, особенный потусторонний колорит, проникновение знакомого в незнакомое… А ее неподдельная многозначительность? Нет, по-другому и быть не могло. Гоца без пяти минут мне посестра.

Во-вторых, у Гоцы светились глаза – сияли густым янтарно-зеленым светом. Такой оттенок означал, что человек впритык приблизился к Откровению Рельефного Времени.

В-третьих, встреча и понимание, которое между нами произошло, – не случайны по определению. Что-то непостижимое привело Гоцу Дралу ко мне, чтобы я разделил с ней свои намерения. В этом, если угодно, я видел пафос собственной космической миссии.

Каждый, кто узрел Рельефное Время, моментально припоминает для себе многослойную временность Бытия, а главное – припоминает саму необходимость двигаться дальше, вглубь, идя на призыв бесконечности. Конечно, когда Гоца сама увидит эту гигантскую волну Бытия, что поднялась вот тут, за кулисами маразма, то сама попросится в компанию. И тогда мы сможем вдвоем исследовать далекие территории, вдвоем открывать новые земли, вместе свидетельствовать о Жизни и Смерти. Не было у меня более пылкого и потаенного желания, чем разделить с кем-нибудь Знание о поразительном мире за пределами картинки.

И тут, в приливе фантазирования, явилось мне видение, и было оно романтическим и щемящим. Мы переедем в Канаду. Говорят, там бескрайние территории. Неделю едешь в автомобиле, а кругом сплошь прерии да горизонт. Свобода… Именно так она и выглядит – канадские равнины, вкусный северный ветер. Осень, я чувствую запах сосен. Говорят, канадские сикоморы – самые высокие в мире. Нам будет хорошо на этих землях.

Без надоедливого внимания, в глухом провинциальном захолустье, среди чужих людей, где никому не будет до нас дела. Дальше за Канадой уже ничего нет. Край света. По-моему – это идеальные условия для исследований, для творчества, экспериментов и для высокой любви двух сердец.
2
Но все пошло немного не так. Гоца сказала мне, что пробудет в Украине еще два месяца, а потом вернется в Монреаль. У меня онемели коленки. «А как же я?» – только и смог подумать. Эта новость ужаснула меня.

Больше не оставалось времени. В ударные сроки я должен был объяснить то, для чего не существовало слов; сделать это так виртуозно, чтобы даже сам смог понять.

Для нашей непростой беседы я выбрал до боли знакомый пустырь за ипподромом. Эта удаленная местность показалась мне подходящей: пустошь была едва ли не единственной надеждой не пересечься ни с товарищами Гоцы, ни с кем-то из кафешных корешей, которые могли прервать сосредоточение. Дело было тонкое и ответственное – Гоцу нелегко было заставить слушать кого-то. Я уже говорил, сейчас у нее был период, когда легче говорить самой.

Плохо, что Гоца такая расхристанная. Нелегко будет удержать ее внимание. Но я попробую.

Еще я всерьез побаивался ее. Она бывала ого какой страшной, эта Гоца, если уж дело доходило до логики.

Раз-два, и все мои мутные разводы разбиты простыми аргументами – так это всегда выглядело. Удивительно, почему такая спонтанная в творчестве личность в жизни бывала бездушным ра циона листом.

Не случайно я решил пройтись с ней до места беседы пешком. Чем больше моя краля утомится, тем, между прочим, будет более усидчивой.

У нас уже давно была привычка долго гулять по городу. Для Гоцы Львов хранил некую экзотику. Гоца сравнивала его то с Краковом, то с Прагой, хотя всегда смеялась, если кто-нибудь ставил рядом еще и Париж: «Назвать Львов маленьким Парижем мог только человек, который не был в Париже большом».

Так было и в этот день. Я заранее договорился с официанткой Викой, что моя смена будет только до часу дня, она меня подменила. Был четверг, и Гоца появилась через десять минут после того, как я сдал кассу. Мы пообедали – Гоца платила, и я уже даже перестал пытаться как-то этому воспрепятствовать. Она мне доходчиво пояснила, что если сравнить наши расходы и прибыли, то ей платить за самые шикарные блюда в кафе стоит меньше, чем мне купить пачку сигарет. Гоца каждый раз, когда напоминала себе, что цены в меню указаны в гривнах, радовалась и топала ногами. Мы заказали себе по солянке плюс две порции курятины на шпажках с овощным гарниром.

Сыто и весело, будто все как всегда, мы пошли прогуляться. Гоца не спрашивала, куда мы идем, а мне было приятно видеть, с какой легкостью она топает за мной.

Был четверг, второй четверг декабря. Правда, в этом году погода никак не способствовала мыслям о празднике. Даже про Николая, который должен был наступить уже скоро, думалось с неохотой. Последнее время, с тех пор, как

(ушел в холод)

мы с Гоцей стали встречаться, у меня появилась специфическая тенденция к неразличению времени. А с моей памятью странно, что я не был уверен, какой день был вчера. Возможно, это связано с характером работы – каждый день такой же, как и вчерашний, потому-то и кажется, словно время замирает.

Мы вышли в промышленный район за Налоговой. Сперва миновали завод строительных изделий, потом начались голые стены ЛАЗа.

Гоца начала озираться, куда это я ее веду. Я успокоил ее, сказав, что веду показать ипподром. Гоца начала рассказывать, что в Канаде бизнесмены курят марихуану приблизительно так, как у нас пьют пиво. Не в компании, конечно, и не в кафе, но дома, глядя хоккейный матч, – запросто. Рассказывала, какой роскошный в ее городе ботанический сад, как там много небоскребов, как она ездила в индейскую резервацию Кахнаваке… Рот у нее не закрывался. Впечатлений – море, историй – тьма.

Но тем не менее мой расчет был правильным. Когда мы прошли Стрыйский автовокзал, Гоца незаметно примолкла, начала глубже дышать и допытываться, далеко ли еще. Пешком от «Открытого» до ипподрома – больше часа пути, для Гоцы достаточно, чтобы утомиться. Дул пронзительный ветер, и я успел даже подумать, что мои намерения не под держи вают ся знаками мира, как вдруг из-за пелены появилось солнце. Дело шло к закату, и солнце приобрело резкие багровые оттенки.

– «Финлянд водка», – сказала она, комментируя закат. Было классно – белое небо и густо-багряное светило. Гоца туже затянула шарфик.

Мы пришли на ипподром, который, к разочарованию Гоцы, оказался пустым и неинтересным. Медленно прошлись вдоль рябиновой аллеи. Потом пересекли пожелтевшую беговую полосу и сели на деревянную ограду перекурить после дороги. Ветер забирался под куртку, становилось холодно. Хотелось побыстрее в тепло, в помещение.

Я поймал себя на том, что уже с жалостью к себе думаю про возвращение. Только назад поедем маршруткой, а не пешком… Зайдем по дороге в магазины, купим чего-нибудь поесть в кулинарии. Напустим в ванну воды с пеной и, пока будет дозревать на малом огне какое-нибудь харчо, залезем вдвоем в ванну, и оттаем, и согреемся, и запылаем. Помоем друг другу голову детским шампунем, как малыши в рекламе. Гоца даст мне свой теплый халат. Наденет и сама ночную рубашку на душистое тело. Я попрошу, пусть выберет ту малиновую, с канарейкой Твити – мою любимую. Везде в квартире будет звучать музыка, у Гоцы чудесный вкус в музыке, эти все монреальские диджеи, говорила она, ее приятели, просто нереальные чуваки. Мы обязательно будем заниматься любовью на цветных простынях: на аквамариновых, потом на серебристых, потом на карминових, потом на черных, на золотисто-зеленых, на коричневых с голубыми подсолнухами… Мы будем засыпать в объятиях и общем запахе. Мы заснем в объятии. В поцелуе. Я не извлеку усталый клинок из ножен, мы заснем в объятии…

Моя сигарета погасла, и я вынырнул из мечтаний. На меня уставилась наша звезда, холодное коричневое Солнце, которое, если верить ученым, тяжелее, чем все планеты нашей системы, вместе взятые.

Я на секунду подумал: а может, не рассказывать ей ничего? Может, и правда – выбросить все это из головы, забыть, успокоиться? Вот оно – счастье, с простынями цвета морской волны и треками монреальского минимал хаус, что будет звучать с долби серраунд. Действительно ли я хочу поставить все это под угрозу?

Ибо после нашего разговора все изменится, мы, точнее, она – уже не будет той же самой. Действительно ли я готов к такому шагу?

И вот, во второй четверг декабря, 49°50′ северной долготы, 24°00′ южной широты, на высоте целых 376 метров над уровнем моря, когда точно в зенит взошла звезда HR7755 созвездия Лебедя, я открыл ей, Гоце Драле, ценнейшие знания, которыми обладал.
3
– Я хочу тебе рассказать кое-что, – начал я медленно, подбирая каждое слово. Я почувствовал, как меняется мой голос: становится более грубым, сухим, повелевающим. – Пожалуйста, выслушай меня так, словно это самые важные слова в жизни.

Гоца кивнула и чиркнула для забавы зажигалкой. Я забрал у нее зажигалку, чтобы не отвлекалась.

– Начну с поэтической преамбулы. Посмотри вокруг. Мир появляется под нашими взглядами. Если ты меняешь свой взгляд с грустного на веселый, мир тоже меняется с грустного на веселый. Если один человек видит мир по-иному, мы говорим, что он чудак, а порой, что он спятил. Если миллиард людей видит мир по-иному, мы называем это другим мировоззрением.

– Ты о китайцах? – спросила она.

– Нет, я о другом. Чем больше людей поддерживает твой взгляд на мир, тем больше ты начинаешь верить, что мир и впрямь такой, каким ты его видишь. Хотя, как я уже говорил, таким является только твой взгляд. Мир – это сумма фактов, относительно которых ты можешь менять восприятие. Свобода каждого человека определяется количеством фактов, восприятие которых он может менять без вреда для себя. Факты отличаются глубиной приближения к действительности. Не все вещи, которые мы привыкли видеть, в действительности существуют. При случае обрати на это внимание. Теоретически мы можем воспринимать глубочайшие факты действительности.

– А практически?

– Практически мы всегда будем вспринимать только отражение своего взгляда. Мир выглядит таким, каким мы привыкли его видеть, исключительно по одной причине. Наш взгляд на глубинные факты действительности приклеился к этим фактам. И весь мир для нас можно описать одной фразой: «само собой разумеется». Мы сделали наш взгляд на мир таким, что мир кажется вершиной банальности. Вслушайся в само слово: действительность . Сразу же хочется добавить: серая . Такие ассоциации существуют у миллионов, миллионов граждан. Но это их выбор, Гоца, отнесемся к нему с уважением. Нам с тобой важно вот что: человек способен менять взгляд на мир. Сначала в малом. Стоит годик ежедневно повторять себе: «Я не знаю, что такое мир», и проклятие ослабнет. Ты сможешь посмотреть на себя стереоскопично, свежим взглядом. И поймешь – снова смотреть на мир как на серую действительность нет причин.

Так преодолевается магия толпы. Так ты делаешь свое восприятие актом воли. К слову, замечу: когда ты оторвешься от гипноза толпы, ты не будешь знать мир лучше, чем они. Даже наоборот – ты осознаешь, что в собственных суждениях о мире ошибаешься и ты, и они. Но толпа это не признает ни в коем случае. Итак, дальше вам не по дороге. Думаю, тебе знакома такая ситуация. Точка ноль.

Гоца промолчала. Но что-то в ее позе словно откликнулось на мои слова.

– Люди бывают разные, и точки ноль достигает немало людей. Эта точка – нулевой уровень свободы. Как тут кто себя поведет, зависит от самого человека, от его характера. Может, он пойдет бить витрины и срать посреди улицы. Может, пойдет убивать и резать. Может, он начнет проповедовать. Может, убежит в пустыню. Может, останется там, где и был, и никто ничего не заметит.

Все дозволено. Нет никого, кому ты нужен. Нет никого, кто за тобой следит. Старшего Брата не существует.

Если в человеке бьет неподдельный интерес к жизни, если он по природе исследователь, а сердцем художник, то, оказавшись вне толпы, он подумает приблизительно так: «Как сильно я могу не знать мир? Как сильно мои представления о Действительности могут отличаться от реального состояния вещей?» От того, наскольки трезво и последовательно человек будет переносить маленькое откровение точки ноль на все прочие отделы своего опыта, зависит, как далеко он действительно сможет углубиться в природу существующего.

– Погоди. А если действительно нет никакой реальности? Если вправду нет вообще ничего и некуда углубляться? – спросила Гоца.

– Твое «действительно» означает, что есть правда и есть обман. Откуда ты знаешь, что это так? Откуда ты знаешь, что такие понятия можно приложить к действительности? Помни: мы не знаем, что такое мир. Мы не знаем, что такое действительность. Все, что мы знаем, – это только наше субъективное восприятие.

– Ну, а я про что говорю? Спрашиваю еще раз: если все это иллюзии, и за пределами субъективного восприятия нет ничего?

– Тогда я повторяю еще раз: я не знаю, существует ли что-то за восприятием, как существует ли что-то перед восприятием. «За» и «перед» – понятия, порожденные особенностями самого восприятия. Восприятие можно изменить так, что от твоих «за» и «перед» не останется и следа. Поэтому наверняка я знаю только одно – я воспринимаю. Это факт. Все остальное под знаком вопроса. Поскольку все, что мы будем знать о мире, останется только нашим восприятием мира, давай примем это тоже как факт.

– Тогда вообще, выходит, не на что опереться в таком мире, – сказала она. – Некуда идти. Одни фантомы, лабиринты…

– Да. Остается только свобода. Ты переносишь вес с логики на свободу. Логика – это магия толпы. Она работает до тех пор, пока ты не сменишь взгляд. Оказавшись за точкой ноль, ты осознаешь: каждый твой поступок всегда был, есть и будет актом воли. Пока ты не осознаешь этого, твоей волей будут манипулировать маги толпы. Я знаю, ты уже достигала точки ноль. Припомни: сделать шаг в сторону – это и было волевым решением.

– Откуда ты знаешь, что это было именно актом воли? Может, это было что-то другое.

– Я не знаю, было ли это именно «актом воли». Таким словом я называю то усилие, которое объединяет тебя с миром и помогает тебе действовать в нем. Это усилие – в основе каждого поступка. Если ты заметила, голая логика и умствования сами по себе ничего изменить не могут, они лишь выпрямляют волю. Если хочешь, можешь называть это «палкой» или «рыбой», мне все равно. То, что я называю «волей», есть элемент Действительности. А Действительность не имеет ни названий, ни имен.

Чем глубже принимаешь факт, что не знаешь мира, тем все вокруг делается все более и более странным. Вещи перестают быть самими собой. Мир словно становится шире. Ты учишься дышать полной грудью. Ты даешь разуму задание: находить точки соприкосновения с миром, где в тебе остались старые представления о действительности. Каждый раз, когда ты в жизни совершала какой-то поступок, ты кодировала часть своего мира определенным мировоззрением. Эти закодированные участки – следы приложения воли. Воля несет этот код, потому что воля поддерживает мировоззрение. Плохо то мировоззрение, в котором нет места для воли. Такое мировоззрение рано или поздно превратится в тюрьму. Ты должна взглянуть на старые вещи новым взглядом, раскодировать их.

– Ты имеешь в виду, что я меняю отношение к определенным событиям, которые со мной происходили?

– Правильно. Ты освобождаешься от суждений и выводов старого мировоззрения. Это выпутывает твою волю из прошлого и вбирает в нынешнее. Прошлое без поддержки воли как бы перестает существовать, становится нечетким – но не таким нечетким, как при склерозе, а таким, что допускает много вариантов, которые могли бы там быть. Потому что «там» тебя уже нет. Ты всегда тут. «Там» – фикция. Свернутые возможности. «Тут» – развернутая возможность, которая считается действительностью.

– Сложно как-то говоришь. Хочешь сказать, прошлого не существует?

– И да, и нет. Пока воля рассеяна во времени, оно существует. Когда же воля собрана, остается только «сейчас», даже если разум говорит, что это прошлое или будущее.

– Не понимаю.

– Тогда сперва выслушай вот что, а к этому вопросу мы еще вернемся, – сказал я и повел дальше. – По мере того, как ты освобождаешь волю из плена суждений, твой взгляд становится мягче. Твой взгляд на мир начинает допускать возможность чудес. Ты уже не просто на словах, а на полном серьезе не знаешь, что такое память, что – время, что – ты. Гаснет умствование, появляется ощущение. Логика причин и следствий тает, зато приобретают контраст призрачные связи меж тем, что в тебе, и тем, что вовне. Словно ты говоришь с Миром, и Мир отвечает тебе. При достижении критического порога высвобождения может случиться что-то непредвиденное. Например, ты можешь увидеть свою память на расстоянии и даже не как свою , а просто как Память… как Нечто…

– Как это представить? – спросила она заинтересованно.

Я усмехнулся:

– Это не нужно представлять. Представление работает на горючем опыта, правда? Пока ты это не переживешь, ты этого не представишь. Это другой опыт, совсем другой.

Гоца скривилась:

– Ну, а хоть приблизительно? Ты же так красиво все говоришь! Я это хочу увидеть!

– Я могу только подбирать метафоры, но пускай… – я задумался, с какого конца лучше начать. – Сейчас наш взгляд настроен так, что вещи нам видятся как разрозненные объекты. Вот это ты, это дорожка, это аллея. В определенном смысле можно так изменить свой взгляд, что вы будете выглядеть для меня как святые в раю. Или – как вестники ада… ну и так далее. Но можно взглянуть и по-другому, меняя не просто угол зрения, а его глубину. В таком случае вещи перестают быть вещами. Их вещественность становится вроде солнечного луча в толще озерной воды, одного из многих лучей, что пронизывают ее. Ты видишь глубину и темноту. Хотя с тем же успехом ты можешь видеть прекрасный свет и вспышки. Это не имеет значения. Только, ради бога, не думай, что глубина и тьма – это царство сатаны, а свет и вспышки – престол Господень и слава Его.

– А что в той тьме?

– Что во тьме… Эх, зачем я это говорю, понавыдумываешь сейчас бог знает что… Пойми, это не та тьма, которую ты себе можешь представить, и глубина не та. Это все не для глаз. Это одно-единственное ощущение, настолько сильное, что от него в тебе начинаются видения. И это ощущение — оно как раз и есть основное, а совсем не то, что ты видишь. Это ощущение раздирает тебя на куски, разносит на весь Космос… Именно так – ты словно в один миг видишь всю Вечность, но в тот же миг тебя нигде нет. А теперь выкинь из головы все, что я наговорил, и повтори: «Я не знаю, что такое мир. Я не знаю, что такое я».

Гоца послушно повторила:

– Я не знаю, что такое мир. Я не знаю, что такое я.

– Этот шквал ощущений проходит очень быстро, но уже не стихает полностью, а звенит где-то на периферии сознания. Если рассматривать человеческую жизнь как миг взаимодействий с Веч но стью, то это уже будет взаимодействием совсем иного порядка. Ты успеваешь пережить столько нового, сколько в нормальном режиме вмещают сотни и сотни лет будничного опыта.

– Что именно ты переживаешь? – спросила она.

– Ты переживаешь рывок познания. В эти секунды не существует никаких барьеров. Меня интересовала память, и я спросил о ней. Именно про нее я тебе и хотел рассказать.
4
– Про память можно говорить по-разному. Память – это то, что было, избранное из того, что могло быть. Момент решения – самый тончайший момент прикосновения к действительности, потому что выбор – это не просто выбор. Это творение реальности. Без нас, без нашего взгляда на действительность она является всем, чем угодно, и ничем из этого.

Мы пришли туда, откуда начали: мир проявляется под нашими взглядами. Это внешняя сторона мира. Внутренняя сторона – то, что осталось вне взгляда. ВОЗМОЖНОЕ.

Поэтому про память можно говорить разными словами. Можно сказать, что есть память твоя, есть память моя, есть память народа, память цивилизации. А можна сказать и так, что есть ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ и маленькие воли – твоя, моя, народа, цивилизации. Где мы прикрепимся своей волей, там и начинается наша память. Для ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ не существует ни прошлого, ни будущего, не существует «там» и «тут», как и множество других понятий, человеческих и нечеловеческих. Своей волей мы развертываем эти понятия в знакомый мир, с его обстоятельствами времени и места, с прошлым и будущим.

Я сделал жест рукой, очертив насыщенно-красный закат. Такое небо предвещает ветер.

– Все вокруг нас – живое. Потому что принадлежит Действительности. Раз мы собрались все тут: ты, я, это небо, эти тучи, этот ветер, эти деревья – значит, наша воля настроена в унисон. Отчасти уже потому, что мы живем под куполом воли Земли. Земля тоже имеет свою память, неизмеримо большую, чем память человека или даже человечества. Мы не знаем, что такое Земля, и не знаем, что такое человек, но разница меж нами такая огромная, что мы видим: Земля – это планета, а человек – это человек. Земля бережет память обо всем живом, что когда бы то ни было жило или будет жить на ней.

Феноменальная память – лишь одно из последствий высвобождения воли. То, что можно считать фенопамятью – когда ты четко припоминаешь события прошлого, – есть просто защитная пленка для разума. В действительности же ты переносишься в прошлое , но, если бы разум не считал это «воспоминанием», для тебя все бы закончилось в дурдоме. Просто со временем разум привыкает к переносам, и однажды пленка прорывается: ты обнаруживаешь, что физически перенеслась в прошлое.

– А то, откуда я перенеслась, я помню или нет?

– В большинстве случаев да.

– Что значит «в большинстве случаев»?

– Спрашиваешь, что значит? А вот покажи мне твердые гарантии, что вчера ты действительно была Гоцей Дралой?

Она содрогнулась.

– Вот то-то же, – усмехнулся я и, сам не знаю почему, тоже почувствовал озноб.
5
– С высшего уровня памяти можно получить доступ к нижним, как в дереве каталогов на компьютере. Выйдя на память планеты, можно войти не просто в память произвольного человека, а и в память любого живого существа, которое могло когда-нибудь касаться Земли. Ты можешь ощутить себя динозавром, можешь «припомнить» себя пантерой, можешь быть деревом или роем пчел. Единственная опасность тут – залипнуть в этой памяти и больше не вернуться. Хотя, с какой-то точки зрения, ничего не изменится. ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ – это бесконечные возможности того, что есть, было и может быть. Это варианты, что тянутся во вселенной, словно оптические волокна. А наше сознание – это свет, что течет в них: в каких-то течет, в других – нет. В момент, когда свет протекает в них, возможности превращаются в то, что есть. Для Земли не имеет значения, течет ли свет по воспоминаниям муравьеда или Леси Украинки, уже хотя бы потому, что все это является Ею, Землею.

Гоца молчала, только шмыгала красным от холода носом. Наверное, думала. Ну-ну. Вот подняла голову:

– А что тогда выбирает, куда течь, а куда нет? Почему ты – это ты, а рябина – это рябина?

– Выбирает внимание как составляющая воли. Она словно лазерный луч, который считывает с поверхности диска информацию. Среди миллионов и миллионов линий возможного воля выбирает те, на которые она настроена, и те, которые она способна удерживать вместе. Внимание действует, как магнит. Оно притягивает то, на что направляет себя. У кого-то внимание сильнее, у кого-то слабее. Чем сильнее внимание, тем больше процессов оно может притянуть. Твое внимание таково, что собрало из бесчисленно возможного тебя и только тебя, не больше, но и не меньше. Силы и настройки рябины таковы, что она – рябина. А внимание Солнца таково, что оно собрало себя, да еще и притянуло себе подружек, аж девять штук, плюс спутники. Ты тоже, не сглазить бы, вон, притянула себе сколько знакомых, аж две с половиной тысячи единиц. Но что они, а что планеты – чувствуешь разницу?

– Так что, вправду люди притягивают вниманием?

– Ну конечно: внимание как магнит. К чему его приложишь, то и получишь. Попробуй проведи эксперимент. Сосредоточенно и, я бы сказал, страстно думай про Африку и только про нее. За какое-то время ты увидишь: вроде бы случайно с тобой начнут происходить полезные, созвучные твоим мыслям события. То книжка какая-то про Африку сама в руки прыгнет, то музыку аборигенов на си-ди друг подарит, а может, и человека встретишь, который недавно с континента приехал. А если внимание действительно сильное, натренированное, то ты вообще можешь туда поехать. И все, главное, будет казаться удивительным совпадением обстоятельств. Например, окажется, что у тебя в Африке дядюшка работает директором какой-нибудь республики и приглашает к себе на субботу в гости.

– Даже не верится…
– Напрасно. Думаешь, мы случайно встретили друг друга? Нет, это сошлись направления наших поисков, наше внимание работало в одном направлении. Точно так же то, что ты сейчас слышишь эти слова – прямой знак, что часть тебя ищет информацию, которая поможет тебе выйти за пределы Известного. Что-то в тебе ищет путь на свободу. Так возьми ее, я дарю!
Мы малость посидели молча, и я решил взять более развлекательный тон:

– А знаешь, почему всем так нудно на планете? Почему ищут острых ощущений, зацикливаются на сексе, наркоте, на алкоголе? Потому что люди подсознательно хотят вернуть себе Новое, НАСТОЯЩЕЕ. Но их воля так деградировала, что из неведомого к ней липнет только дерьмо. Например, ядерные бомбы или озоновые дыры. Человечество можно спасти – не существует невозможного. Достаточно только сфокусировать на этом внимание каждого, и общее внимание само притянет это. Вот если бы все люди на планете взялись за руки и сказали: «Мы больше так не будем! Мы отказываемся бессмысленно пинать хуи, отказываемся играть в солдатики и убивать друг друга, мы не будем больше мучить планету! Мы не будем вырубать леса! Мы не будем обижать гепардов и носорогов! Мы будем дружными и экологичными! Мы не будем завидовать! Мы не будем размениваться на мелочи!.. Но мы будем великодушными! Мы будем щедрыми! Мы будем Людьми! И мы скажем: Свет! – И будет свет. Мы скажем: Небо! – И будет нам небо!..»

Гоца вздохнула.

– Но это же только мечты. Сейчас такой народ, что никто тебя и слушать не захочет! Только посмеются.

– Вот видишь, даже ты не веришь, что такое возможно. Потому-то со всеми раскладами и выходит, что спасение утопающих – дело самих утопающих. Доктор, спаси и сохрани себя сам, и с тобой спасутся и сохранятся миллионы. А кто не спасется и не сохранится, того и не жалко. Потому что каждому от рождения дается шанс увековечить сознание. Впрочем, как и шанс этот шанс проебать. Ухватить свой шанс – это требует борьбы в продолжение целой жизни, и то – с мизерными надеждами дойти до конца. Но если ты отказываешься от борьбы, то уже проиграла, даже не начав. Справедливо ли это? Безусловно.

– Да ты жестокий тип! – сказала она.

– Дорога в жизни одна. В конце смерть, полет с гребня волны. Нам нечего терять, кроме своих коньков, а на них по асфальту далеко не уедешь.

– А куда ты намылился?

– Хочешь знать куда? Дальше, в глубины бесконечности. Приближаться к действительности. Я видел: если ты выходишь на память Солнца, тогда тебе становятся доступными такие необычные переживания, про какие ты и мечтать не могла: каждая планета, что находится в Солнечной системе, является совокупностью миров – но не тех бездыханных пустынь, какие видны в телескоп. Это взгляд глазами других существ, которые видят свои миры полными жизни и чудес, новые источники энергии, совсем другие опыты, другие уровни общения с реальностью. В конце концов, Превращение в другую материю, которая позволит, без страха забыть себя, физически покинуть пределы нашей системы. Но на самом деле, на самом деле, Гоца, на самом деле и это не предел. Конца не существует.

Гоца изменилась в лице.

– Ты понимаешь, что говоришь? – переспросила она недоверчиво. – Ты говоришь о физическом путешествии в открытом космосе.
– Конечно. Если направить внимание на другие секторы памяти Солнца, например, то они рано или поздно перехватят тебя. Сперва твое внимание, самые вершки. Потом туда пойдет твое зрение, потом слух, а потом однажды и вся ты, с потрохами и с тем, что в потрохах. И выйдет, что ты перенеслась с Земли в какую-то иную плоскость. Тут нет ничего странного.
Гоца молчала, то ли онемела, то ли переваривала услышанное. 6

– А ты бы мог, – наконец сказала она, – ты бы мог как-то это прямо сейчас продемонстрировать? Взять и перенестись?

«Оп-па», – подумал я, но ответил бодро:

– Могу попробовать. Но сперва мне надо настроиться.
Мне же не нужно было переноситься в какое-то отдаленное место. Достаточно в пределах нашего широтного пояса.
Солнце зашло, и на поле за аллейкой, куда мы вышли, пала морозная тень, полукремовая – отображение туч, полукоричневая – отражение сухой ботвы. Я оставил Гоцу стоять за барьером, а сам отошел шагов на двадцать вперед. Вокруг были безлюдные пустоши, которые мне до боли напоминали (бабушки) родные края в (Хоботном)

Медных Буках. Скрывая растерянность, я смотрел за горизонт и лихорадочно размышлял, что же делать. Сухие растения тоже смотрели заинтересованно – ну-ну, покажи, на что способен.

Сосредотачиваюсь. Представляю себе место, где я в детстве всегда отдыхал – место на скалах. Оно видится мне бледным и неинтересным. Вместо этого в память настойчиво пробует прорваться что-то чрезвычайно необходимое именно сейчас.

Белая комната. Белая комната с дощатым полом, голые стены, окна без занавесок, просто голые окна с покрашенными белой эмалью рамами. Запах сухой луковой шелухи и пустого чердака. Где эта белая комната? Много неразгаданного, неприпомненного совсем рядом —

Побеленные известью стволы яблонек смотрят на меня равнодушно. Откуда это? За этими воспоминаниями, как за стеною, закрыта вся моя сила —

И наоборот – я тут, за ипподромом, закрыт от этого знания…
Вдруг приходит сила, приходит быстро и без предупреждения, ощущение, как в детстве, когда катаешься на воротах, вперед и – спиной – назад.
назад

Стою под оглушительно-синим небом. Под ногами – что-то белое, то ли соль, то ли снег. Чувствую холод. Обжигающий холод и медленный, ползучий страх. Озираюсь кругом. У ног лежит моя тень, словно клякса жира на рисовой бумаге.

Все, что я вижу – это беспредельные белые пески и… лужи чего-то черного. То тут, то там среди интенсивной сине-белой пустыни замечаю круглые отверстия приблизительно двух-трех метров в диаметре, наполненные блестящим черным мазутом. Опускаю взгляд под ноги. Замечаю, что на мне тяжелые армированные ботинки. Темная кожа комбинезона проклепана полосами темного металла. Я подношу руки к глазам – на руках тяжелые рукавицы, как у сталевара. Весь я громоздкий и неповоротливый.

Я стою на краешке у одной из «полыней». Черная жидкость вязкая, разительно контрастирует с неземной синевой неба и греческой молочностью песка. Она неподвижна.

Совершенно неожиданно из черной лужи выскакивает… боже, что же это такое выскочило? Я не успеваю сориентироваться, так как должен сделать несколько неповоротливых шагов назад от этой… что же это такое? Оно булькает черным жиром, увеличивается, быстро оборачиваясь человекоподобным существом. Теперь это старая женщина с мясистым черным лицом, закутанная с ног до головы во что-то блестящее, органическое, похожее на гигантскую надутую кишку. Ее скользкая, цвета нефти кишка-хламида уходит хвостом в мазутную полынью. Единственный деформированный глаз на вдавленном лице светится желтым злом.

Слышу, существо что-то бубнит. Тягуче и страшно. Проскакивает ас социация с чем-то дальневосточным. От нее веет отвращением и страхом. Ее лицо блестит, в нем присутствует движение. Не засматривайся на блеск, смотри на…

Мне становится страшно.

Существо из нефти двигается ко мне рывками, водит рукой. Какой-то уродливый духовой инструмент высасывает из пространства воздух и заполняет замедленным потусторонним звуком. От угнетающей психику тревожности – от полного непонимания, что происходит, меня охватывает холод. Нефтечеловек изучает меня приторно-сияющим оком. Немедленно нужно бежать
7
хоп – и я с ощущением крепкого подзатыльника пригибаюсь. Межлинейные переходы – всегда стресс для организма и тяжелый шок для разума. Встаю, узнаю (с некоторым опозданием) пустое поле, специфически деформированное восприятием после перехода. Совсем другое, сумеречное освещение. По телу бегают электрические колики, вверх-вниз. Чтобы остановить это ощущение онемения, растираю руки, лицо. Гоца не вмешивается. Ждет там, где я ее оставил.

Наконец подхожу к ней и спрашиваю:

– Что ты видела?

– Ничего, – отвечает она. – А что было?

Я описал ей видение жуткого нефтечеловека в черном, но все равно – Гоца хлопала глазами и смотрела на меня со странным выражением, которого я не мог понять. Может быть, желание понять? Может… сочувствие? Да нет, о чем это я.

Гоца терпеливо выслушала меня. Все, что она видела – как я пришел на место, постоял немного, растер плечи и вернулся. Разве что…

– Ну… на секунду…

– Исчез?!

– Нет, нет…

– Стал прозрачным?!

– Да нет же, я не о том! Там какая-то гульня в баре, включили громко музыку восточного типа. Я удивилась. Думала, в кафе никого нет.

Я тут же взялся выпытывать, что это был за музон и почему его сейчас не слышно. Гоца пожала плечами. Ну, включили музыку погромче, кассету зажевало, так они и вырубили почти сразу. Я порывался побежать в кафе, расспросить, что у них случилось с магнитофоном, но Гоце совсем перестало тут нравиться. Она с подозрением смотрела на небо в тучах, теперь уже с накипью седых барашков. Пока меня не было в этом мире, что-то успело измениться в Гоце. Легкая печаль коснулась ее губ.

– Поехали уже домой, – попросилась она. Я ощутил, как меж нами зародилось что-то тонкое и непрозрачное. Демонстративно раскрыл объятия, ожидая, чтобы она в них упала. Поддаваясь, она прижалась ко мне, я спросил, любит ли она меня все еще, она ответила, что любит, конечно, любит своего маленького фантазера.

– И я тебя люблю, – сказал я и поцеловал ее в висок, – моя маленькая Гоца, я тебя тоже очень люблю.

И все вроде бы уладилось, все вроде бы вернулось на свои места.
8
Мы сделали все, как я запланировал: купили в супермаркете филе минтая, купили хлеба с кунжутом, пакет молока и пачку панировочных сухарей. Это все, что было нужно к ужину, остальная вкуснятина уже стояла в холодильнике Гоцы.

Я вел себя, как самый внимательный кавалер, и старался предвидеть каждое ее желание – так хотел загладить не удобство от демонстрации. Словно незакрытая форточка, зияло во мне разочарование от фокуса, который, хоть и удался, но для Гоцы, к сожалению, прошел незаметно.

Мы перешли к следующему пункту четвергового ритуала – раздеванию возле ванны с горячей водой. И тут меня проняла гениальная догадка:

– Я знаю, почему ты ничего не заметила! – воскликнул я. – Я просто вернулся назад во времени точно в тот же момент, из которого выпал! Ну конечно, там же оставалась вмятина! – засмеялся я с облегчением. – Поэтому для тебя все это было слитно. Как я раньше не подумал!..

И, успокоенный, первым прыгнул в воду, почти кипяток. Открыл кран с холодной, немного развести. Гоца тоже разделась, но залезать не спешила. То ли мне казалось, то ли она вправду целый вечер была немножко задумчивой? Ну еще бы, такую дозу информации переваривать! Ну, я молодец, конечно, для первого раза дал пищи вдоволь.

Гоца уперла руки в бока, выпятив животик. Смешная такая, хорошая.

– Слушай, малыш, – она любила называть меня так нежно, потому что знала, что меня это задевает. – А тебе не приходило в голову, что ты мог просто загипнотизировать себя? Впасть в какой-то транс и увидеть глюк. С художниками, я знаю, такое бывает. Даже со мной иногда бывает что-то похожее. Тебе могло показаться, что ты столкнулся с нефтяным человеком, который тебе что-то говорил, а на самом деле ты услышал, как в кафе зажевало пленку в магнитофоне. А остальное фантазия добавила сама. Ты же видишь – воображение у тебя и вправду очень бурное…

«Ты на что это намекаешь?» – хотел было начать я. Но увидел весь разговор, имевший шанс развиться в ссору и закончиться тем, что среди ночи я сорвусь с постели, соберу вещи, обиженный до глубины души, и уберусь прочь. Я увидел наш разговор как возможность, которую можно наполнить светом сознания, а можно и обойти.

Решил обойти. Гоца залезла ко мне в ванну. У нее большая, длинная ванна. Гоца легла на меня сверху – теплая, позитивная и, без дураков, любящая. Я обнял ее. Пусть сейчас все будет, как есть.

Потом я приготовил рыбу. Пока она жарилась, а Гоца сидела на кухонном диванчике за лэптопом, я пошел в галерею, включил свет и несколько минут изучал желто-синюю картину. Про нее, помнится, Гоца говорила как про неудачный эксперимент с украинским флагом. Картина изображала песчаный берег и бездонно-синее небо, но словно увиденные сквозь проточную воду. Картина больше не казалась позитивной, как раньше. Теперь оттуда веяло ледяным холодом пустыни, залитой слепящим светом.

Может или не может?

Может или не может быть так, что Гоца тоже бывала в мире бездонно-синего неба и нефтяных полыней? Бывала там и ничего не может припомнить?
Ну, потом мы ели минтая, пили чай с сахаром и веселились, как дети.
Реализовав последний пункт своего плана – сделав дорогой моей Гоце приятное, – я лежал на белых простынях, расписанных черными иероглифами, в тепле и уюте. Тихо играла музыка – мы запрограммировали аудиосистему на «sleep» через двадцать минут. Слушал музыку и, как в детстве, представлял себе картинки к ней. Вот горнолыжная база в швейцарских Альпах, теплая, с запахом сосны, наполненная красивыми и веселыми молодыми людьми. Вот я среди них, и Гоца вот, у меня на коленях. Играет «цик-цик» минимал хаус, добрый и непретенциозный, музыка отдыха, которую приятно слушать в конце дня, проведенного на лыжах и на свежем воздухе. Вот нам подают кофе с молоком, вот уже готов шведский стол, а вот и сами шведы, наши приятели, а это – наши приятели-немцы, а вот – наши приятели-французы, это все – канадцы, фотографы и диджеи, тоже целый день катались вместе с нами. Атмосфера товарищества, дружбы и заигрываний, но, конечно, мы с Гоцей друг друга ни на кого не променяем и, прежде чем пойти в номер и заняться сексом, будем вместе со всеми сидеть в гостиной, слушать музыку монреальских диджеев, и я буду держать Гоцу на коленях, нюхать ее шейку и представлять себе кое-что еще…

Да стоит ли мне муштровать себя дисциплиной, дабы засвидетельствовать алогичную инопланетную реальность, где ужас и холод? Разве нельзя мне жить в любви и наслаждении, как эти молодые люди – я и Гоца на горнолыжном курорте в Альпах, где тепло и душисто?

Да вправду ли я окончательно решил для себя, что счастье такого сорта для меня такое уж и лишнее?

Ой, тошно мне, ой, паскудно.
9
Изложив, так сказать, азы, при каждом удобном случае я возвращался к теме обратного взгляда. Про что я думать не хотел, так это про возвращение Гоцы в Канаду. Как мог, я старался зашифроваться от этого факта, притвориться, будто меня ее отъезд никак не затрагивает. Пока еще было время, больше месяца.

Но все же я должен был решить два важных вопроса, чтобы двигаться дальше.

Первое – Гоцу не отпускать, это уже забито. Пока буду жив, буду учить ее тому, что знаю, пока наконец она сама не начнет напитываться знанием прямо из Ниоткуда.

Второе – я собирался провернуть определенный маневр, какой именно – сейчас не скажу, чтобы не рассеять волю. Этот финт должен выкрасть Гоцу из поля зрения всех этих так называемых «друзей», облепивших ее своим клейким вниманием, которое потом придется ногтями, с кровью, отдирать от кожи долгими бессонными ночами.

(когда мы уже будем вместе, вместе)

– Это единственная вещь, которой стоит заниматься, – пояснял я Гоце, не засветив пока что всех карт. – Открывать для себя Мир таким, каким он является, во всем многообразии опытов. Не прятаться в маленьком уголке, – я обвел рукою помещение кафе, где мы сидели, хотя имел в виду гораздо больше, – не прятаться в уголке, а выйти на открытые просторы. Иные миры. Огромные, неисследованные. Новые закономерности. Иные, чем земные, принципы взаимодействий. Для творческого человека чего-то лучшего, чем открывать новое , и не придумать!

У меня самого захватывало дух, когда я представлял, насколько далеко можно зайти этим путем. Это ж, по логике вещей, однажды и не захочется возвращаться… Бесконечная тайна, пред которой все, что я знал и предвидел, – никчемный мизер.

О сила! Какие горизонты, какие дистанции для преодоления!
10
Гоца, однако, реагировала без особого энтузиазма. Чаще она держала свои мысли при себе – эти девушки всегда воспринимают новое с недоверием. Зато потом – ого-го, знай держи, чтобы не убежала.

На доступных примерах я демонстрировал ей иррациональный аспект мира. Самым главным я считал убедить ее, что видимая причина и видимое следствие – это два независимых события, скрепленные нашей волей. Мы часто сидели в кафе и наблюдали за людьми, а я при этом давал Гоце комментарии с позиций воли.

– О, супер! – воскликнул я однажды, когда официантка Юля едва не полетела кувырком со ступенек. Я подбежал к ней и спросил, не ушиблась ли она.

С победоносным выражением возвратился к Гоце, сидевшей за столиком у окна.

– Только что был отличный пример. Логично допустить, что официантка просто споткнулась на ступеньке и поэтому потеряла равновесие, не так ли?

Гоца согласилась, что так, все вполне просто и логично.

– Это, – продолжаю, – с точки зрения предметного материализма, могло случиться с каждым и где угодно. А с точки зрения временного материализма становится очевидно: Юля уже третий день подряд кладет в чашку с кофе по три ложки сахара вместо одной, как делала это всегда. Между прочим, класть три ложки она начала после того, как поссорилась с другом. Каждый, кто чувствует недостаток социальной энергии любви, ест много сладкого.

Далее я доступно разжевал Гоце, что дополнительный сахар в метаболизме системы создал определенное давление на совокупность памяти, которую мы называем «Юлей», причем влияние было таким сильным, что вывело систему из равновесия. Чтобы компенсировать давление с одной стороны, система прогнулась в другую, что в результате, в форме вещественных объектов, выглядело как ситуация неравновесия на лестнице. А поскольку Юля была невыспавшаяся, то есть процессы были лишены достаточного топлива сознания, она чуть не разбила себе нос. Если бы было больше внимания, этого не случилось бы.

– Разве не проще сказать, что Юля споткнулась, потому что не выспалась?

– Нет, это неправильно. Юля оказалась перед вероятностью споткнуться, потому что клала слишком много сахара в кофе. То есть она внедрила фактор нестабильности, и в конкретный момент система процессов «Юля» оказалась перед выбором: спотыкаться или не спотыкаться. Недосып забрал энергию, которая необходима для того, чтобы выбрать вариант «неспотыкания». Прочие факторы обусловили конкретное время и место возможной нестабильности.

– А если сказать коротко: была бы внимательной – не споткнулась бы?
– Хм, а я про что говорю? Но эту внимательность еще нужно добыть в борьбе. Она же вся разложена на процессы! Вот тебе и первое домашнее задание: выясни, на что ты тратишь время в продолжение дня. Определи, что тебе нужно, а что не нужно, и избавься от лишнего. Экономь время – оно и является смазкой, благодаря которой вращается мир.
– К слову, – добавил я, – ты же не думаешь, что Юля поссорилась с другом просто так, без причины? 11

В том же духе можно было бы вести поучительные беседы еще долго и безболезненно. Я понимал слабую сторону моих откровенностей – они Гоцу ни к чему не обязывали. И это было плохо. Потому что я хотел ее немедленного участия, активной позиции.

«Постепенно. Не все сразу», – уговаривал я себя.

Да вот беда – наше общее время подходило к концу, а Гоца еще в реальную работу – ни ногой. Только слушала, развесив уши (прости меня, моя хорошая, что так говорю). Это была моя вина, сам направил свою агитдеятельность в непродуктивное русло.
Не желая того, я начал поддаваться панике. Это вынуждало лихорадочно искать более радикальные способы инициации.
Для того, чтобы телепортироваться в другой мир – ну хотя бы в мир красного, – необходимо и достаточно накопить волевой заряд, эквивалентный сорока – сорока пяти годам интенсивного уединения в безлюдной местности при условиях четко сформулированной цели и страстного стремления к успеху. Этот способ медленный и ничего не гарантирует.

(С другой стороны, человек, который подписывается на сомнительный эксперимент продолжительностью в сорок лет, пожалуй, не из тех, кто ищет гарантий, так ведь?)

Ключевой момент следующий – чтобы все наличествующее в человеке внимание на миг сосредоточилось в единой точке времени-пространства. Такое состояние можно обозначить как полноту воли. Когда полнота воли достигнута, доступны все чудеса, про которые я рассказывал Гоце. Скажем, в состоянии тотальной собранности стоит лишь представить себе хоть бы и ту же Африку – и ты окажешься в представленном месте физически. Можно подумать и не про Африку. А про мир писанок, допустим. Тоже нехило проколбасит. Попробуйте. Не выходит?

Значит, вы только что почувствовали, как воли других людей держат вас. Чтобы выпутаться из этой сетки-плетенки, как раз и нужна львиная доля указанного срока.

Десятилетия проходят за десятилетиями… Вы никому не нужны в своей пустыне. Про вас забывают, от вас давно ничего не ждут, ничего не требуют, ни на что не надеются. Поэтому никому не будет обидно, если вы в один прекрасный день телепортнетесь к черту на рога.

Но не каждый может себе позволить сорок лет в пустыне. Вот мы с Гоцей не можем.
Есть разные пути – длинные, короче, совсем короткие. Все они усеяны телами тех, кто спешил. Чем прямее путь, тем труднее. Самый кратчайший путь напоминает отвесную скалу без малейшей зацепки.
Есть ситуации, которые вырывают нас из паутины повседневности силой. Например, реальная угроза жизни. Такие ситуации меняют ход времени и создают лаз, в буквальном смысле. Этот лаз дает шанс выйти за пределы причин-следствий, на какое-то время подняться над ними. При соответствующем настрое воля, которая высвобождается в результате подобного события, действует, как катапульта. Мы с Гоцей сымитируем нашу смерть, и это придаст нам такое ускорение, что мы немедленно перенесемся в соседний мир.

Вот это действительно дело – это будет неплохой трюк. И сразу все для Гоцы встанет на свои места.
12
Желание тела другого: поглотить его, раствориться в нем, проникнуть в его глубину. Насытиться им. Сделать частью себя . Сам удивляюсь – неужели в этой энергии страсти, которая двигала мною, было столько силы? Такие ресурсы – да в мирных бы целях!
Ставки сделаны. Времени оставалось все меньше и меньше. Хоть бы все удалось.
Но тут началось что-то странное. Как-то в четверг она не пришла. И в пятницу не пришла. Сам я специально не давал о себе знать, так как знал, что девушкам иногда нужно ощутить свободное пространство.

Пришла аж в субботу. Мы провели с ней часа три в кафе, болтали, словно ничего не произошло. Мимоходом у меня вырвалось что-то про то, будто человек не должен ограничиваться полигонами человеческой памяти. Я рассказал ей, что все возможные опыты, доступные человеческому сознанию, ограничены контуром человеческого потенциала, за пределами которого начинается потенциал нечеловеческого уровня. И что достойная цель человека – выйти за рамки этого ограничения.

Слова подействовали магически, но невпопад. Гоца засуетилась и сказала, что должна ехать сегодня ночью в Киев. Я понял, что важные процессы проходят мимо меня и я чего-то не догоняю. Со странной грустью (Гоца отсоветовала мне провожать ее на поезд) я сидел допоздна в кафе и играл с Данилой, сыном Космы, в шахматы.

Холера, когда я начинаю себя отвлекать чем-то наподобие шахмат, это означает, что дела идут не по плану.
13
Все было вроде бы хорошо, но, с другой стороны, посудите сами.

Гоца вернулась из Киева в компании немолодого фотографа, который загорелся желанием сделать с ней несколько фотосессий на фоне города. Все свое очарование она излучала на этого патлатого типа, а мне оставались какие-то крохи. Она привела своего фотографа прямо в кафе, когда я был меньше всего готов отреагировать адекватно. Они сидели за нашим с Гоцей (за нашим с Гоцей!!) столиком, и я обслуживал их – приносил то пиво, то сэндвичи, то еще пару эспрессо «Лавацца».

Когда он вышел в туалет, я подсел к Гоце, требуя объяснений. Она сделала большие глаза и воззвала к моей совести: мол, опомнись, парень, у чувака жена и двое детей, не к лицу тебе, молодому парубку, ревновать. Мы поцеловались, и это немного сняло напряжение.

Но когда я в очередной раз поднялся на балкон, то их уже не было, лишь под пепельницей лежало несколько банкнот. Это уже было оскорбительно. Вечером я пошел к Гоце домой, но там было пусто. Появилась мысль ждать на пороге, пока она придет. Однако я не хотел унижать ни себя, ни ее – наши отношения базировались на «вольном выборе».

Несколько ночей спал паршиво.

Мучился бессонницей и навязчивым бредом. Все снилось, как мы с Гоцей устраиваем авантюру со взрывом, и пока все нас оплакивают, мы покидаем сей вавилон. В конце концов заканчивалось тем, что среди ночи просыпался, вспоминал реакцию Гоцы. Тогда садился на постели и вызывал из темноты нашу символическую смерть.

От недосыпа я стал спотыкаться. А может, это было оттого, что стал класть лишнюю ложку сахара в чай.
14
Наконец. Наконец в одно прекрасное утро она таки появилась. Целую неделю, больше – полторы недели мы жили словно в разводе, с ее киевами и фотографами.

Гоца прилетела в кафе, словно лето, словно младшенькая внучка бога Ра. Мы крепко обнялись, и я понял, что тучи ушли.

В это время посетителей не было. Мы поднялись на наше место над выходом и, может, с час болтали на одном дыхании – ни о чем, зато с позитивом.

Но я не дал себе забыться. Пока она разъезжала по киевам, я тут кое-что придумал. Дальше затягивать было уже некуда. Нужно выложить ей план действий и вдвоем разработать ситуацию. Ну, вы поняли – ситуацию мнимой смерти.

Я подкинул тему мимоходом, когда в разговоре наметилась удобная для смены ритма пауза. Спросил ненавязчиво, осторожненько так, вроде и не имея в виду ничего конкретного. Оставляя широкий путь для превращения всего в шутку.

– А ты бы решилась полностью отбросить всю свою прошлую жизнь?

– Ты о чем? – не поняла она. – Снова о «старом и новом»?

– Нет. Вообще полностью отбросить свое старое «я». Коренным образом изменить способ жизни. Переменить имидж, поменять знакомства, сменить круг общения? Возможно, даже сменить имя и биографию? Достаточно ли ты для этого артистична и экспериментальна?

Она присмотрелась ко мне внимательнее. Художники – они ж визуалы, и слушают они глазами. Мы сидели на втором этаже кафе, было одиннадцать утра, и посетителей не ожидалось. Из динамиков звучала 5’nizza: «Я не тот, кто тебе нужен, я не тот, кто нужен взаправду», и смысл этих слов нагнал на меня суеверный страх. Попросил продавца книг врубить что-нибудь пободрее. Он поставил диск из серии «Романтик коллекшн»: Фрэнк Синатра, Луи Армстронг, Поль Мориа, The Platters, Нино Рота и Лондонский симфонический оркестр, что исполняет «Yesturday», – вот новая музыкальная политика заведения, переориентация на тех, кому за тридцать. Начался период упадка, кафе нуждалось в клиентах более состоятельных, чем подростки-студенты.

Кафе безлюдное и только что проветренное, поэтому холодно. Или это я дрожал от волнения?

– Например, – продолжил я, сдерживая неровное дыхание, – начать все с новой страницы. Прочь все, всю жизнь с самого начала. Не на словах, а по-настоящему. Решилась бы?

Кажется, ее глаза тоже расширились от выброса адреналина – словно Гоца уловила тот самый горизонт будущего, за который держался я.

– А что – думаешь, нет? Думаешь, кишка тонка? – спросила она (надеюсь) с вызовом.

– Пока что не знаю. Но вот так задумался: тонка, не тонка? Спонтанная провокация.

Она засмеялась:

– Принеси нам перцовки.

– В одиннадцать? – переспросил недоверчиво, но через некоторое время возвратился со стопариками. Охранник спрятал улыбку. Хорошо, что Люся не видит.
15
Мы выпили. Признаюсь честно, большую часть алкоголя в своей жизни я выпил с Гоцей. Водку, например, я пробовал в третий раз. Мы опрокинули резко и одновременно, словно два глотателя шпаг.

Закурили. Появилось ощущение, что Гоца захотела выпить с утра не из-за моей провокации, а чисто из собственных, тайных побуждений. Не совсем адекватные движения глаз.

Увидев, что тема может закрыться на этой абсурдной игре в скво и мачо, я рассказал анекдот:

– Выпрыгнул человек с десятого этажа. Пролетает между седьмым и пятым и говорит: «Пока что все идет нормально».

Гоца улыбнулась. Что ж, сейчас все нормально.

– Знаешь, – говорю ей, – мы много говорили с тобой про спонтанность. Настоящая спонтанность – она всегда меняет жизнь, согласна?

Она кивнула и затянулась так, что аж затрещала папироска.

– Знаешь, – отвечает она в тон, – я не знаю, что ты там задумал, но я уже давно хотела сделать что-нибудь сумасшедшее.

Мы наклонились и поцеловались, аж до прикусывания губ.

– Ты провокатор. Я тебе это говорила?

Я кивнул, не поверив. Почему я не верю ей?

– А как ты это себе представляешь на самом деле? – спросила она. – Чтобы взять и сменить все?

Не знаю причин, но меня трясло, как в день нашего знакомства. Гоца с испугом глянула, как меня колбасит, и (это уже глюк) словно отшатнулась. На секунду (тоже глюк) я увидел на ее лице мимолетное (глюк! глюк!) отвращение. Уже в этот миг я осознал, что соскальзываю по безнадежно наклонной плоскости, но сил остановиться не было:

– Хочешь знать? Хорошо. Мы сымитируем нашу смерть. Несчастный случай, в котором мы якобы погибнем. Я уже все обдумал, мы можем сделать это даже тут, в кафе. Помнишь, ты хотела устроить в кафе перформанс? Мы можем под видом какого-нибудь таинственного представления заставить всех на пару часов выйти из помещения. Когда никого не будет в кафе, мы его взорвем. А сами в момент взрыва спрячемся в подвале. Дом старый, он обвалится. Все решат, что наши тела просто порвало на куски. Будут думать, что это несчастный случай. Общая воля людей считать нас мертвыми сообщит нам такое ускорение, что нам хватит сил перенестись в соседний пояс миров. А оттуда – вернемся на Землю, куда захочешь. Я смогу выбрать произвольную точку для телепортации. Сможем хоть прямо в Канаду. Поселимся подальше от людей. Возьмем себе новые имена, выдумаем биографии. Ты будешь работать над памятью, сама научишься творить чудеса. А далее, в один прекрасный день мы освободимся от земного притяжения и пойдем в бесконечность… без возврата… Солнце мое, ты уже так близка к прорыву! За короткое время ты прошла огромный путь, я восхищаюсь тобой. Я вижу, как твои глаза день ото дня светятся все сильнее. Я думаю, это оттого, что ты общаешься со мною. Ты прозреваешь, я это вижу!

Гоца молчала.

– Ты вправду… так? – спросила она сдавленно.

– Да! Просто нам нужен толчок, мощный эмоциональный стресс, который сделает нас легче, мягче. Поэтому я предлагаю такой радикальный подход. Это в стиле кунг-фу, три удара – и ты уже ступаешь на новую землю. Ты переменишься моментально, обещаю тебе. Два дня – и ты будешь видеть, как светятся глаза. Пару недель – и ты начнешь чувствовать, как ветвится время прямо у тебя из-под ногтей. Ты почувствуешь место, которым ты приклеена к вечности. – Я похлопал себя по затылку, показывая, где именно.

Она вбирала взглядом каждый мой жест. Под таким плотным вниманием я чувствовал себя совершенно голым:

– Гоца, сердце мое, я говорю все это на полном серьезе. Я отвечаю сейчас за каждое сказанное слово, – я показал ей открытую ладонь. – Достаточно будет одного месяца, чтобы ты на собственном теле ощутила, НАСКОЛЬКО ГЛУБОКА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ. А относительно смерти… то разве это не чудесный перформанс для истинного художника? Это даже больше, чем искусство. Это – Жест жизни, спонтанный и освобождающий! Жест не для людей, а для мира. Разве не это ты имела в виду, когда хотела исчезнуть для всех? Встретить что-то новое?

– Это, – насилу сглотнула она и заложила прядь за ухо.

Какое выразительное лицо. Какие свежие губки. Как я хотел ее. Я сгорал от этого тяжкого пламени. Не удержался и взял Гоцу за руку, но Гоца выдернула ее и сама отстранилась. Автоматически, не контролируя себя.
Она испугалась.
Я понял, что запорол миссию. Она испугалась, я это почувствовал.

Чтобы скрыть это шокирующее неудобство, Гоца закурила. С сигаретой в руке с ней произошла метаморфоза. Она стала собранной, деловой.

– Я приду к тебе через четыре дня. Я подготовлю почву для того, о чем ты говоришь. Набросаю план, – сказала она, глядя мне прямо в переносицу. Ее голос чуть слышно дрожал. Вокруг глаз закручивался зеленовато-золотистый дымок.
– Я должна сейчас бежать. Все, чмоки, – она встала из-за стола, поспешно, опрокинув пустые рюмки, рассыпая окурки из пепельницы. Я сжал ее руку – слишком сильно, схватился за нее в немом отчаянии… и на этот раз она ответила взаимностью. В короткое пожатие она вложила все тепло, что могла подарить. Это пожатие было прощанием… Болезненное, бессловесное расставание с умирающим – она сочувствовала мне. Но ничем помочь со своего расстояния не могла.
Мы вдруг оказались очень далеко друг от друга, и прикосновение лишь подтвердило это. Наши руки разъединились, и, сам не знаю откуда, на меня налетел целый шквал эмоций. Я почувствовал: игра окончена. Все пропало. Все пропало.

Гоца улыбнулась – погладила меня по щеке – и нежно поцеловала на прощание. И я поцеловал Гоцу… и еще раз поцеловал бы, но ей пора бежать. Вымучиваю улыбку. Не смотрю вслед, потому что на глаза набежали слезы.

Ну вот, я так мечтал поплакать.
16
Плейлист на медиаплеере компьютера перешел от Армстронга «Let my people go» к Полю Мориа «El Condor Pasa». Первые же аккорды вызвали у меня гримасу боли.

El Condor Pasa. Полет кондора. Я отвернулся на табуретке к стене и тихо заплакал. Но все мои слезы отныне – только дождевая вода.
Полет кондора. Обильные дожди полощут зеленые холмы. Огромное, серое, открытое небо
Что-то во мне не выдерживает, и я давлюсь слезами – и я молюсь:

дайте, дайте мне неба хмурого, дайте музыки среди запахов, чтоб лететь в лавинах дождя словно кондор словно звуки флояры,

дайте Духа мне, Духа дайте, пусть не покинет меня ни днем

ни ночью

дайте сухожилия на ремни

чтоб не порвало грудь от отчаяния

дайте стойкости вынести этот болезненный полет до последней ноты

прошу – стойкости до последней ноты

что прозвучит где-то там далеко в холодном небе

откуда льются дожди

которые идут
не для нас.

Глава IX Гоца навсегда. Нарезкапамяти

1

Невольно мы стали марионетками в игре чего-то большего, чем мы, – в такой игре, где вырисовывались совсем другие горизонты, чем те, что мы планировали увидеть. Горизонты до тошноты тревожные. Ибо реальные, а не надуманные.

Когда собираешься сотворить со своей жизнью что-то настолько масштабное, да еще и вот так сгоряча, то обращаешь на себя внимание сил, у которых ты пробуешь отобрать работу, – а они, чтоб ты знал, за свою работу ответственны.

2

Гоца не приходила. Я начал волноваться, не случилось ли чего-нибудь. Мобильный она охотно отключала и раньше, боясь плохих звонков. Трижды я заглядывал к ней в ателье, но никто не открывал. Мне показалось, за дверью все-таки кто-то был.

3

Прошли четыре дня, тяжелых, словно рваные раны. На пятый день, в понедельник, повар Михась послал меня за сырниками к частному предпринимателю Зайцу В. П. в район ул. Гуцульской. Когда я проходил заваленный снегом Рынок, мне показалось, как в ворота возле забегаловки «Синяя фляжка» прошмыгнула знакомая фигурка.

Показалось, будто Гоца даже успела меня заметить.

Я кинулся к воротам, но там никого не было.

Прошелся двориком до самой кофейни, заглянул внутрь – нет. Привиделось-таки. Разве что…

Заглянул в соседнюю с забегаловкой дверь. Гоца присела за лестницей, сжавшись, втиснувшись в стену. Прячась от меня.

Немая сцена.

– Я тебя нашел.

Она начала плакать. Ничего не понимая, я попробовал ее обнять – она оттолкнула. Снова попробовал, но на сей раз она меня двинула в живот, и я согнулся пополам. Гоца побежала по лестнице. Я бросился следом.

Наше преследование продолжалось до самого чердака. Гоца метнулась к его двери, но она была заперта, в точности как тогда – в ночь первого знакомства с домами.

Я снова попробовал приблизиться к ней и получил удар ногтями по щеке. Со второй попытки поймал ее. Не контролируя себя, заломил руку за спину. Гоца споткнулась и едва не упала со ступеньки, повиснув на заломленной руке. Я увидел на ее лице гримасу боли и немедленно отпустил. Она снова бросилась на меня – зверь, а не девушка! – и я снова ее схватил. Прижал крепче к себе, обвив ее же собственными руками, как веревками. Тяжело дышит.

– Ну, трахни, трахни же меня наконец! – простонала она.

Содрал с нее слаксы вместе с трусами. Расстегнул молнию и, пригнув ее, вошел сзади резко и сильно. Гоца вскрикнула от боли и подалась мне навстречу. С шумом взлетели голуби, что подстерегали на балконе. Она была горячая и сухая, и эти три движения, которые мы сделали навстречу друг другу, были такими же болезненными, как гвозди в ранах Христовых. Я изошел на нее росою мученика и почувствовал, как вся моя сила, благодаря которой вращалось колесо ситуации, излилась на ее трусы.

4

Мы впопыхах оделись – Гоца бросила обкончанные вещички в косметичку. Сбежали этажом ниже, озираясь, не заметил ли кто. Упали на деревянные ступени. Она тяжело дышала, кривясь от боли. Обо мне что и говорить, кровь била в виски кувалдой. Гоца вытащила синюю пачку «Винстона» и угостила меня.

Мы закурили. Наши тела пылали жаром.

– Я так не могу, – сказала она, опустив голову. – Ты чудесный человек, Пяточкин, но ты ненормальный. Я не могу с тобой так, как хочешь ты.

– Почему?!

– Ты просто больной. Подумай трезво, чем у тебя голова набита. Подумай, и тебе самому станет страшно.

Я буквально онемел. Меньше всего ожидал такого предательства.

– Ты мне не верила?! Про память, про телепортацию?

– Какая телепортация, парень? Какие «люди с глазами»? Еще сидит, показывает – «… у этого светятся, а у того не светятся. А вон у того только немножко…» Я… я просто была в шоке. Официантка споткнулась, потому что забыла постирать трусы.

– Потому что кладет слишком много сахара, не перевирай. А от недоверия, между прочим, у людей развивается диабет, а от ненависти – рак. А у ревнивых на лицах прыщи! А если ломать ветки на деревьях, то будет аллергия! А если есть много сладкого, то вымывается кальций, а если с коньяком, то будет молочница! У тебя уже прошла молочница?

– У меня от таблеток, а не от коньяка. О таком не говорят.

– О глубине тоже не говорят. А я-то, дурак, думал, ты поверишь. Все правильно – нельзя никому рассказывать. Надо, чтобы человек сам убедился…

«Со стороны, – как-то отстраненно подумал я, – может даже показаться, что паренек заговаривается и вообще – плохо разбирается, где выдумки, а где действительность».

– Ты знаешь, – сказал я в сердцах, – я, может, лучше кого угодно разбираюсь, где выдумки, а где действительность!

– Я думала, ты шутишь… Думала, ты просто такой фантазер или что это такая игра. А ты, оказывается, вправду чокнутый… Но это ничего, я бы стерпела, только бы ты не делал глупостей! – Она горько вздохнула. – А тебя потянуло кафе подрывать. Боже, я, когда это услышала, так испугалась за тебя…

Замолкает. Втягивает носом слезы. Вытирает осторожно ресницу. Продолжает:

– Если бы ты знал, как мне сейчас плохо! Я не сплю из-за тебя. Мне жить не хочется, а ты даже не понимаешь этого… Боженька, почему мне так трудно с тобой? Если бы ты не начал говорить об этих вещах, мы бы стали чудесной парой. Нам было так весело! У нас так все здорово складывалось! Мы так подходили друг другу, разве ты не замечал этого?

Снова пауза. Закрытые глаза. Раскрывает дрожащие веки и продолжает:

– Знаешь, зачем я ездила в Киев? Я хотела тебе сделать приглашение в Канаду! Я думала, мы весной поедем ко мне… А ты все испортил. Зачем, Петруха? Зачем ты начал говорить про эту память? Ты просто хотел казаться крутым, правда? Ты хотел, чтобы я тебя слушала с открытым ртом и просила еще?

– Нет, неправда! – Я отказывался верить своим ушам. – Неправда! Не-прав-да! Я рассказал тебе это, потому что это – часть моей жизни! И если мы живем вместе, я должен был раскрыть тебе эту тайну. Если бы ты поверила мне… ты же видела… А, ничего ты не видела. Разве что память видела.

Она взъерошила мне волосы:

– Память – это только память, малыш.

«Не называй меня малышом!» – мысленно гаркнул я. Но разве Гоца виновата, что это действительно так? Я тот, кто я есть, а не тот, кем бы хотел быть, или тот, за кого себя выдаю. И тут махать руками неуместно. Гоца представляла себя моей старшей сестрой, которая уже повидала мир и прочно стояла на ногах. А я для нее беспомощный малыш, все еще там, внизу – гоняюсь за призраками. Для нее это useless. Мне же казалось, что все как раз наоборот. Это она там, внизу. Она гоняется за призраками. А я, Я!  – знаю про жизнь все и даже больше. Я знаю про глубину.

– Одной памяти мало, чтобы я могла поверить.

Пауза. Еле слышно шепчет:

– Обними меня. Мне так тяжело.

Мы обнялись, словно сироты.

5

Через некоторое время она почти беззвучно спросила:

– Но мы же можем быть вместе, разве нет?

– Без памяти – нет.

– Тогда сделай так, чтобы я про все забыла.

6

Мы еще немного посидели молча, держась за руки. Она подбирала слова, чтобы не обидеть меня, и это бесило больше, чем прямой удар.

– Солнышко, – мягко вымолвила она. – Разве тебе так уж важно постоянно думать про эти глаза? Про память? Так много земных вещей, с которыми можно быть просто счастливым. Ты неплохо чувствуешь живопись. Ты бы мог сам попробовать что-то рисовать…

– Рисовать?! Издевайся, издевайся! Но – не говори – со мной – как – с – больным!! – Я бил кулаком по колену, Гоца вздрагивала. Глядя перед собой, я отчеканил: – Ты – должна – поверить – что – существует – Нечто – Большее. Это самое главное! Ты должна поверить, что я знаю! Доверься, просто доверься и поверь, что ты точно так же можешь достигнуть этого. Каждый сам может убедиться в том, что Бытие Таинственно. Ты должна поверить, что каждое слово, которое я тебе сказал, – правда!

– Но это же выдумки, – прошептала она. – Этого не существует…

– НЕ ВЫДУМКИ, СКОЛЬКО РАЗ ПОВТОРЯТЬ! Я НЕ ВРУ ТЫ СЛЫШИШЬ, Я ТЕБЕ ГОВОРЮ, А ТЫ МЕНЯ НЕ СЛУШАЕШЬ, ТЫ, КОЗА БЕСТОЛКОВАЯ! ТЫ ДОЛЖНА МНЕ ПОВЕРИТЬ!

Не выдержал и сорвался. НЕ ВЫДЕРЖАЛ.

Как мгновенно стало тяжело! Какой гротескный, тяжкий маскарад я затеял, о горе!

Если бы мы могли в эту минуту перестать кривляться, изображать из себя всезнающих. Если бы мы могли в эту минуту отойти от заученных ролей. Посмотрели бы на себя сбоку, оценили нелепость претензий. Как бы я хотел, чтобы мы нашли компромисс.

Если бы я мог, я бы снова заплакал – на женщин это действует безотказно.

7

Я начал объяснять, что совсем не хотел обзывать ее, прости, прости, просил я. Пожалуйста, не сердись, котенок, давай забудем.

Но, кажется, это только затягивало невидимые петли. Гоца Драла почувствовала, что должна разорвать их первой.

– Ты понимаешь? – ломким полушепотом спросила она в последний раз. – Мне из-за тебя жить не хочется. А ты все свое. Даже не видишь, что я живая, рядом с тобой, здесь, и что ты мне тоже нужен здесь и сейчас.

Она поцеловала меня в висок – повеяло легким ароматом табака и черешни – и встала. Совсем спокойная. Не то что я.

– Я пойду, – прошептала она, оставаясь на месте.

Я смолчал. Глаза щипало. Она глотнула воздух, чтобы что-то добавить, однако передумала и гулко сбежала по ступенькам. Тра-та-ра-та-та-та-та-там – второй этаж. Тра-та-ра-та-та-та-та-там – первый этаж. Зацокали каблучки по камню – Гоца, не останавливаясь, вышла на улицу.

Вот и все.

8

В следующую же минуту я услышал скрежет, звон битого стекла, шум и гам, – и громкий крик, и снова хруст разламывающегося бампера и вскрики прохожих. Я опрометью кинулся вниз, едва не запахав носом, притормозил ладонями. Выскочил на улицу.

В глазах почернело, шар слабости накатился на солнечное сплетение. В глазах почернело. Шар с шипением откатилася, и мир снова прояснился.

Ноги подкосились, я грузно осел на землю. Глаза не хотели видеть, и снова все обсыпалось в тяжелую, убивающую тьму.

Раз-два, бац-бац по морде. ЗАБЫТЬ. ЭТОТ ОТРЫВОК ЗАБЫВАЕМ

Распрощавшись с Гоцей, я пришел в кафе, и ко мне сразу же подбежала Вика, наша новая официантка. Сказала, что меня искал какой-то мужчина. Я сел возле стойки пообедать. Через несколько минут в кафе со стороны книжного отдела проник плечистый дядька в теплой воинской куртке. Это был мой брат Василь. Он изменился. Повзрослел. Запустил усы, как батя.

Василь приехал забрать меня. Неля, наша твистед систер, в субботу выходит замуж. Я рад видеть брата, а еще больше рад получить возможность на несколько дней сменить обстановку.

Дорога к Медным Букам. Все в тумане.
Брат заснул, опершись головой о запотевшее окно. Я тоже попытался заснуть, но чувствовал себя, как раненый зверь.
Раз-два, бац-бац по морде.

Мне помогает подняться какой-то армянин в дорогом пальто. Лежу возле ворот в «Синюю фляжку». Я же должен был этот отрывок забыть!! Снова накатывается страшное затемнение, чуть не падаю с асфальта. Мороз по коже. Я умираю.

– Ара, ты как? – спрашивает он меня. Такой смешной армянин, в кепочке, как из анекдота. Уголком рта жует окурок.

– Батя, дай затянусь, – сиплю я.
– Кури, дарагой, – улыбается он. Такой смешной армянин, с никелевой фиксой во рту. Помогает мне подняться на ноги. – Беда слючилась. Дэвушка под трамвай бросилась. Ты туда не хади, крови много. Ай-яй-яй! Не сматри, Богом прашу, дарагой! Куда ты?
Снова все осыпается. Все в тумане. 9

Я буду помнить, чего бы это мне ни стоило.

Буду помнить.
10
Армянин отвел меня к себе домой. Все в тумане. Как я очутился в этом незнакомом месте? Не помню.

Квартира казалась мне смутно знакомой – по крайней мере я с первого раза нашел выключатель в туалете. В гостиной я обнаружил свой рюкзак. Это напоминало запутанный сон. Откуда тут было взяться моему рюкзаку? Узнаю свои штаны, следовательно, это мои вещи.

Все в тумане. Оглушение.

Армянина звали Акоп, и я не понимаю, почему он меня привел к себе. Он спрашивал, как меня звать. Я ответил, что Цпрмцгр, но не имел ни малейших оснований доверять себе. Он спрашивал, где я живу, я не помнил. Он спрашивал, чем я занимаюсь, я не помнил. Не мог даже дважды повторить свое имя, все забывалось, все осыпалось в туман. Все в тумане. КТО Я? Память отслаивалась, как листовое тесто. Я не знал, где я и откуда, был только благодарен этому незнакомцу, что он такой доброжелательный.

Акоп попробовал привести меня в сознание коньяком, но я немедленно вывернул выпитое в умывальник. Кишки завязались в узел.
В башке нарезка памяти
нарезкапамяти село, я живу в селе. Занимаюсь хозяйством, пропалываю огород. Вечером надо пойти к Шелепилихе, одолжить свечку – в хате опять проблемы с электричеством. У меня есть бабушка, я за нею присматриваю. Бабушка просила купить завтра в городе газету. Я читаю газету вслух, потому что для бабушки газетный шрифт слишком мелкий

нарезкапамяти

я хожу на дискотеку в сельский клуб. Наверное, я самый молодой пацан, которому тут дают девки. Мне это нравится, даже несмотря на то, что все они старше меня. Я с ними на равных. Только батя чтоб не узнал, а все остальное – фигня.
И еще у меня какие-то странные прыщики появились, недавно ходил за клуб поссать, пробовал рассмотреть, да мало света. Блин, свербит как-то непривычно. Это, наверное, бабу хочется. Взрослею все-таки
нарезкапамяти уже, курва, сорок, а я, бля, все пашу киномехаником. Не, бля, это я недавно сюда устроился, а с прошлой, сука, бля, гады, выперли. Уже, курва, сорок, как быстро время летит, только что был, бля, пацаном, бегал за клуб девок ебать, нахуй блядь, а тут вон куда, бля, все зашло. Ремень, нахуй, старый такой ношу, и выкинуть, курва, жалко, и разлазится уже. Надо ногти наконец обрезать, а то как у бомжа, нахуй. Что-то я вообще, вижу, нахуй блядь, опустился за этот месяц – башка жирная, морда, блядь, распухла, надо, блядь, завтра встать в шесть утра, пойти на стадион побегать

нарезкапамятинарезкапамятинарезкапамятинарезкапамятинарезкапамяти

все крутится, меня тошнит, все крутится, если бы можно было вырыгать, просраться, и все бы прошло, а оно крутится и крутится, невозможно остановиться, гады, бля, как тошнит, фашисты, блядь, замучили, как тошнит

ни кто я ни где я

хоть бы это кончилось эта тошнота я просто стекаю через огромную дыру которой меня тошнит которой мне так паршиво аж немеют аж слипаются виски
где я
стоп-кадр

– Ты не сможешь повести ее за собой, – говорит Гагарин. Голос у него сухой и грубый.

– Я тебя вспомнил! – радостно кричу ему. – Юра, я тебя помню!

Гагарин никак не реагирует, только смотрит своими темными, как сон, глазами. В осеннем воздухе изо рта идет пар. Глухая ночь. Только свет из переулка.

– Юра, я помню тебя! Мы с тобой в баре работаем, правда же?

– Успокой разум и слушай. Все равно сейчас все забудешь. Просто слушай. Это касается тебя и твоей подружки.

– Говори, я слушаю.

– У тебя нет силы на двоих. Чтобы вести за собой, нужно иметь силу пояснить, для чего. Привлечь, заинтересовать. У тебя хватит силы только на насилие.

– Почему? – спрашиваю, внутренне бунтуя. – А может, как раз? А может, хватит?
– Ты не с человеком будешь бороться, а со стихией. Все должно происходить само или не должно происходить вообще. Ты не сможешь ее вести за собой, – шепчет он. – У тебя нет силы на двоих. Понимаешь, братуха? Брат! – шепчет он. – Брателло, запомни это, браток! Я знаю, ты захочешь забыть, бразер, ты слышишь? Мы братья, как уорнер бразерз, братья по крови и по праву, и по леву тоже братья, только вспомни
один вкус…

вспомни, приказываю себе

ВСПОМНИ!
11
ТОШНОТА ОТСТУПАЕТ. Сквозь запотевшие окна электрички я вижу Сколивские Бескиды, которые дымят. Один вкус.

Я пробую рассмотреть сквозь стекло что-то еще, когда обнаруживаю, что стою около непрозрачного окна («Открытого кафе»!)

(квартиры Акопа!)

(дома в Медных Буках!)

(вагона-ресторана в поезде в Ужгород!!!)

своей комнаты в Хоботном.

Мир кажется мне нематериальным, ненадежным. Вместо меня в этом мире присутствует опустошенный призрак, пугало на осеннем ветру, от которого хочется плакать.

Я припомнил – припомнил все, что на самом деле случилось с Гоцей Дралой, и со мной, и с Юрой по прозвищу Гагарин. Тяжелый камень скатился с моей груди, потому что лучше знание, чем немощь.

Я изрядно замерз. На улице светало, а я стоял у окна в одних трусах, и меня трясло от холода.
12
Оделся, пошел на кухню и растопил печку. В хате повисли голубые сумерки, замешанные на запахе старого человека. Подогрел чайник, заварил себе кофе из цикория. Сел и задумался.

Как я мог жить раньше, не помня Гоцу Дралу? Не помня кафе, не помня самого себя – как я мог? Жил, как зомби, не осознавая, где я, когда я.

Что было в моей жизни важного, настоящего? С тем же успехом я мог и вообще не жить.

Каждая минута.

Каждая минута теперь как подарок.

Жить изо всех сил, жить изо всех жил. Жить в Духе, действовать Духом. Ежесекундно, изо всех сил, до последнего вздоха намереваться вернуть бесконечность, которая тут, рядом, на расстоянии протянутой руки.
Изо всех сил Быть – только это что-то может значить против холодной, немой тьмы, которая рано или поздно поглотит каждого из нас.

Глава X Жить значит оставаться живым

1

Все, что можно сделать на протяжении жизни, делается сейчас – или не делается вообще. Я помнил, что со мной может случиться к сорока годам, если не изменить ничего сейчас. При «нормальном» способе жизни к сороковке человек превращается в руину, все еще убеждая себя, что самочувствие более-менее неплохое, что каждый день болит в другом месте, а вот завтра – о, завтра он встанет в шесть утра, пойдет на стадион бегать, подтягиваться, обливаться водой.

Все, что можно сделать за жизнь, делается сейчас. Или не делается вообще.

2

Я держался за эту мысль и от нее медленно трезвел. Первое, что я сделал – начал просыпаться, как все в Хоботном, на рассвете. Я заставил себя обливаться водой из колодца. Не знаю, дает ли это что-то на самом деле, но знаю точно: если это делать настойчиво, жизнь изменится.

3

Нужно много работы. Много физической работы, чтобы отвлечься на время от навязчивых мыслей про тошнотную нарезку памяти.

В конце марта стояла сухая погода, и я вскопал огород возле конюшни. Его было немного, может, полсотки. Для сравнения: куда больше места занимал сад. Выкорчевал старые кусты смородины черной и красной. Они уже лет пять не цвели. Выкорчевал старый крыжовник. Сложил коряги за хатой, а через две недели, когда они малость подсохли, спалил их вместе с разным мусором из гаража.

Пошел в село к Ганкевичам, купил у них пять тачек перегноя. Разбросал, снова перекопал огород.

4

Я наблюдал за собой со стороны. Во мне срастались два «я». Одно – которое жило у бабушки, другое – которое работало во Львове. Я снова попал в точку расхождения, в месяц март, когда я приехал в Хоботное. Я снова повторял работу, уже однажды сделанную. Снова думал думы, уже однажды продуманные. И я вспоминал, что в тех думах, которые я думал тогда, уже пряталось знание своей другой половинки.

Я словно шел параллельной тропой и наблюдал за собой со стороны. У меня появлялись воспоминания даже про это наблюдение.

5

Была некоторая морока с садом, я никогда раньше не обрезал плодовые деревья. Но наш сосед, старый мент Юрович, показал, как это делать правильно. Продал мне немного извести, еще и одолжил щетку.

Побелил деревья. В саду было семь старых яблонь, две груши, две вишни, старая и молодая, и одна желтая черешня. А возле самого крыльца росла развесистая алыча. А в уголке – толстый орех.

Обрезал малину, немного ее проредил. За те годы, что с бабушкой сидели ее дочери, никому до огорода не было дела. И понятно – свои еще не копаны, работы хватает.

На огороде я разбил грядки. Прикинул, что сажать бульбу не окупится, дешевле купить. Посеял морковку, петрушку. Немного позже, когда потеплело, посадил кабачки – очень хотел потушить их со сметаной.

Еще посеял укроп, любисток, базилик, евшан-зелье (эстрагон). Потом не нашел только базилик – должно быть, слишком глубоко посадил. Посадил чеснок, лучок. Еще раннюю редиску – «Белую бурульку» и «Рубин», а около дорожки, как меня учили дома, посеял салат – кудрявый и обычный.

Долго думал, что я забыл посеять важного для питания. Может, огурцы? Но с огурцами всегда много мороки. Сперва их накрывай пленкой, потом ставь им тепличку, потом иди разбери, где бурьян, а где ростки, ну их в баню, я этого не умею. Тут, как в буддизме, нужна прямая передача практики. Надо было больше маме помогать.

7

Спилил сухие ветки в саду, как научил меня Юрович. Это была яблонька, хорошее дерево для огня, но что мне – сало коптить не буду, шашлык тоже не ем. Взял и спалил все. Оно хорошо горело. Был холодный апрельский вечер. Когда меня с ног до головы охватил теплый яблоневый дым, я понял, что наконец исцелился , снова стал собой, одним. Но теперь совсем другим собой. Умножение знаний умножает печаль, а умножение печали умножает знания. И так по спирали, из ниоткуда в никуда.

Вспомнил, что хорошо иметь еще несколько растений. Кукурузу, фасоль и бобы. Индейцы Великих Равнин всегда сажали кукурузу и фасоль вместе, тогда растения поддерживают друг друга.

Бобы тоже классно иметь под боком – они хороши вареные, с солью. А еще лучше в овощном рагу.

Сходил в город на рынок, купил рассаду клубники. Сказал мне продавец, что то голландская, трансгенная, но что-то не верится. Ничего, принялась – цвела, дала завязь, потом ел свою клубнику. Как в детстве – с сахаром и сметаной.

8

На огороде всегда есть чем заняться. Нет в Хоботном лучшего развлечения, чем прополоть на рассвете пару метров грядок. Знаю, не я один такой оригинал. Это было если не всеукраинское, то как минимум западно-региональное хобби, как у англичан гольф, а у россиян литрбол.

Все молодецкие силы, какие были, вкладывал в физическую работу, а что оставалось – в занятия кунг-фу. Как следствие – совсем перестал волноваться о том, что там в моей изболевшейся голове, в растерзанной памяти.

И хорошо, что не бередил рану – само все зажило. А когда прошло время, засохло и отпало.

Из трав посадил мяту и румянок. Из цветов – матиолу. Думал, может, посадить табак, а потом коротать зимние вечера, как в кафе с Гагариным. Индейцы Эквадора, например, курили табак, чтобы вызывать сны, которые предвещают процветание садов и благополучие домашних животных. Но я уже недели три как не курил – решил не развязывать.

9

Растения говорили со мной, я говорил с ними. Кажется, мы друг друга неплохо понимали. Сколько бы раз ни довелось мне еще проходить через такие испытания, как с Гоцей, сколько бы я ни мудрел и сколько бы ни портачил, всегда можно начать с нуля.

Иначе – зачем жить?

10

Порой бабушка чувствовала себя лучше, и мы выходили с ней под руку в сад. Бабушка устраивалась на старую камеру от стиральной машины, служившую ей сиденьем, и рассказывала одну и ту же бывальщину про молодость и старость. У старых людей, что ни говори, есть чему поучиться. Я, например, учился у нее не спешить.

Май. Сад пышет запахами.

11

Все, что нужно для равновесия, – отсутствие желаний.

Тихо, без помпы, встретил в июле день рождения – как раз на святого Петра. Было странно напомнить себе, что кто-то еще в мире занимается летоисчислением. Мне казалось, я был у бабушки всегда. Казалось, времени не существует, а есть только четыре времени года, которые сменяются по кругу.

Однажды вечером – это была суббота, середина июля – старый Юрович пригласил меня к себе в гости. Я не знаю, как это получилось, раньше мы с ним разве что здоровались на улице. Я всегда видел, как утром Юрович возвращался с луга, неся простыню, полную скошенной травы для кроликов. Юрович, насколько я помню, был другом моего деда. Поэтому я и здоровался с ним именно так – как с другом покойного.

А тут мы снова встретились – было утро, припекало солнце, старый мент возвращался с узлом, полным травы. Я полол кабачки. Мы поздоровались. Юрович стал за сеткой, скинул мешок и закурил. А потом спросил, играю ли я в шахматы, а то, мол, дед мой был редкостным шахматистом. Я ответил, что играю. Юрович удовлетворенно кивнул, вроде так и думал. А потом предложил зайти к нему сегодня вечером, сыграем партию.

Я согласился.

Юрович был полковником милиции в отставке. Звали его Петр Пантелеевич. Все, что осталось от его милицейской службы, по крайней мере на первый взгляд, – это серая форменная рубашка, которую он, похоже, никогда не снимал, да легкий акцент переселенца из-под Алчевска – мой батя тоже был откуда-то из тех краев. Даже знаменитая воинская выправка и та размякла под ежедневными мешками с травой для кроликов. У него был песик, небольшой, беспородный, по кличке Бимка, которого я часто видел на помойке за селом.

Я пришел к нему вечером, уже когда село солнце. Никогда раньше не заходил в этот двор – все здесь было заросшее травой, вдоль забора росли кусты красной рябины, а напротив дверей в хату стоял стол с потрескавшейся от солнца клеенкой. Бимка вылез из будки, обежал меня и побежал к столу.

Пантелеевич наклонился под стол потрепать Бимку за уши. Перед ним стояла доска с расставленными фигурами, черными к себе. Он жестом пригласил меня сесть напротив.

Я сел, присмотрелся к фигурам. Вывел левого коня. Пантелеевич крякнул. «Как дед», – сказал он.

Первую партию я просадил. Хорошо еще, обошлось без детского мата. Вторую партию Пантелеевич тоже выиграл, но уже не так легко, что, наверное, ему и понравилось.

Когда совсем стемнело, Пантелеевич принес глубокую тарелку с чем-то лоснящимся и поставил, предложив мне угощаться. В тарелке истекали медом соты, нарезанные ножом. Я взял рукой один кусок и долго жевал.

Пантелеевич сделал то же самое. Почему-то он не включал свет, и все, что мы делали далее после двух партий в шахматы, это молча жевали пчелиный воск.

– У меня три улья есть, – сказал он.

Я кивнул.

– Хочешь, меду дам?

– А почем у вас?

– А нипочем. Просто так.

– Ну, давайте, – сказал я.

Вокруг нас уже было совсем темно. Село спало. Где-то очень далеко, из крайнего бара в Тернополе, едва-едва доносилась музыка. Хата Пантелеевича была крайней в селе. Кроме старика, никто в ней больше не жил.

Старик закурил в темноте, и только черно-красные морщины было видно от огонька папиросы.

– Я знал твоего дедушку, – промолвил он. – Он был мой, так сказать, друг .

Я промолчал.

– Он хорошо играл в шахматы, – сказал он. – Чудак. Совсем на тебя не похож.

Снова я не знал, что ответить.

Юрович поднялся, пошел в хату. И вернулся уже с липкой трехлитровой банкой меда.

– Твой дедушка стихи переводил, – бросил Юрович. – Не какие-нибудь. А по-испански написанные.

Я за ним в свое время наблюдал, так сказать, для государственных целей.

Я кивнул.

– Я никогда не любил стихи. Но дедушку твоего уважал. И я бы не сказал, что он был чокнутым, как некоторые считают.

Я снова кивнул.

– Иногда он читал их мне, эти стихи. Мне понравился один. Он мне переписал этот стих на бумажку, чтоб я мог себе перечитывать. На, это тебе на память о дедушке.

Юрович дал мне старый-старый, потертый листочек из тетради в клеточку, сложенный вчетверо. Аккуратно, чтобы тот не распался под пальцами, я его спрятал в нагрудный карман.

Я поблагодарил – осторожно, как мог, чтобы не сбить тонкой настройки между нами после игры в шахматы. На этом наша встреча закончилась. Что она означала, я не знал. Может быть, ничего.

12

Лето проходило – в синем небе. В запахе прелого сена и свежескошенной травы. В хлопьевидных облаках, кучевых и перистых, бежево-голубых в лучах солнца на закате.

Как отблагодарить цветы за то, что они пахнут?

Раз в неделю – так у нас уже повелось – мы встречались с Юровичем у него за шахматной доской. Я боялся о чем-то заговорить со стариком, не зная, что у него на уме. Да и что я мог ему рассказать? Он оказался даже менее разговорчивым, чем я предполагал. Порой у меня возникало ощущение, что все это уже когда-то было: мы сидели с кем-то вроде этого старого милиционера за неспешной игрой в шахматы и молча переставляли фигуры. Это было хорошей реабилитацией после всего, что случилось весной – Гоца, Гагарин… кафе.

Порой мне казалось, что этот старый человек в своем молчании точно так же предчувствует, как где-то совсем рядом он проживает последние дни своей другой жизни.

Порой я видел, как над нами и нашими шахматами рассыпались июльские звезды. Тогда я понимал, что означает космос: космос – это предчувствие.
«Мы видим звезды, – думал я, – а что видят звезды?»
Я часто перечитывал поэтический отрывок, который мой дедушка выписал на отдельном листке бумаги для своего друга, который не любил поэзию. Это был перевод строфы средневекового католического святого Ивана Креста [8] . Сверху на листочке было: «Петру от Ивана в знак дружбы», ниже – название: «Беседы о Любви и Свете». «Петру от Ивана…» Это посвящение производило странное впечатление. Перечитывая его, каждый раз напоминал себе, что имелся в виду Петр Пантелеевич, а не я.

пять условий для одинокой птицы:

первое – до высшей точки она долетает;

второе – по компании она не страдает,

даже таких птиц, как она;

третье – клюв ее указывает в небо;

четвертое – нет окраски у нее определенной;

пятое – и поет она тихо-тихо.
13
Август – перегруппировка. Кто я, где я. Новый импульс к поиску. Новый приток заинтересованности. По правде говоря, единственное, что действительно принадлежало мне в этом мире – это заинтересованность, и больше ничего. Поэтому я снова приложил любопытство к новым открытиям.

Снова почувствовал дыхание полнокровия, запал. Желание начать все с чистой страницы. Желание узнать, а что там, за буераком?

Были другие миры. Небезопасные, заполненные чужеродностью и одиночеством. Я пил из них силу и нес ее в своих венах на Землю. Их сила делала меня иным.
14
В духе смирения, без горячки и спешки, миновало лето. С обнадеживающей периодичностью мое спокойное настроение переходило из количества в качество. И тогда – кукареку! – я встречал глазами новый мир.
Красный мир иногда приближался ко мне. Я знал, что стоит его пропустить, как пропускают неудобный автобус, и меня понесет в место более ласковое. По сравнению с другими пространствами, куда меня бросало (как, например: мир кусачей паутины, мир висящих кубов, мир поющего пламени), это место устроено во многом так, как и наша реальность. Более того, именно там мне чаще всего встречались живые существа.
мир пурпурных небес Под лиловым небом этого мира попадались действительно химерные существа. Некоторые из них напоминали длинные грузовики с обтекаемым футуристическим кузовом. «Грузовики» были словно высечены из какого-то кристалла – зеркальная поверхность сиреневого цвета, четкие грани. Однажды я видел такой «грузовик», что гнал с невероятной скоростью. Когда мы поравнялись, «грузовик» «глянул» на меня лобовым стеклом. В этом «повороте головы» на миг привиделось что-то земное. Но это нисколько не смягчило общего впечатления инопланетности этого существа. Наоборот, я остро почувствовал ограниченность своих представлений о принципах живых форм.

Этот «грузовик» – что-то действительно чужое человеку, действительно далекое. В сиреневом прямоугольнике фронтальной грани отразилась моя фигура, лиловое небо и бледные скалы за спиной. Я почувствовал невыразимо далекий интеллект этого существа, а оно, бесспорно, почувствовало мое чужеродное присутствие. Но кроме того, что мы заметили друг друга, больше в нас ничего общего не нашлось, и «грузовик» быстро исчез.

Теперь я допускаю, что такие «грузовики» окутаны дымкой собственного времени или же создают своим присутствием деформации в моем, человеческом времени. Наши мимолетные встречи всегда оставляли впечатление различия временных потоков: с одной стороны, зрительный контакт продолжался несколько секунд – «грузовики» носились с завидной прытью и редко отвлекались от своих дел. С другой стороны, в момент, когда мы замечали друг друга, проходило не менее пяти минут интенсивного (но никак не формализованного) обмена впечатлениями по поводу общего присутствия в этом мире.

15

Я наблюдал, как влияют «ходки» на меня, а также на свойства времени и места, откуда эти ходки делаются. Например, в комнате, где я спал и откуда совершал большую часть переходов, время текло по-другому, чем на первом этаже возле бабушки: оно обладало пластичностью, которая чутко отзывалась на мои потребности. Бабушка тоже меняла качества времени и пространства, поскольку и она была «медленным путешественником» в Вечность. Только вокруг нее пространство имело привкус пепла. Моя комната порой наполнялась насыщенным ароматом, чем-то средним меж озоном и мятой. Запахом бесконечности.

Тело тоже стало другим. Коснитесь как-нибудь тела пешего путешественника, оно скажет вам много всего.

Мы то, что мы едим. А также то, что пьем, чем дышим, где живем. Существует непрерывный метаболизм. Из окружающего мира человек получает материал для строительства тела – на атомном уровне мы постоянно обмениваемся со средой энергией и материей. Опосредованным образом человеческое тело является производственной функцией места проживания:

Т= f (M),

где Т – суммарное тело, М – совокупное влияние среды проживания (географическое положение, экология, продукты питания etc), а f – функция превращения М в Т , процесс взаимодействия с окружающим миром, жизнь. На мужицком языке это звучит так: человек, который живет в определенном месте, так или иначе и есть это место. Аналогично и в моем случае. Я строил свое тело из материала миров, в которых проводил время. И хотя я выглядел так же, как и раньше: две ноги, две руки, голова, два уха – кровь моя уже стала иной. Между миром людей и мною появились чисто биохимические отличия.

16

Я был в Хоботном, глубоко в полях. Садилось солнце. То было ласковое, летнее солнце, время, когда дело идет к осени. Я видел, как с полей взлетают один за другим аисты. Подгибают смешные длинные ноги, взмахивают крыльями и делают медленные круги над полями.

Солнце заходило и разрисовывало небо в глубокие, бесконечные цвета янтаря и синевы. Небо было чистым и глубоким, как это водится в августе, и аисты, курлыкая, один за другим поднимались в воздух. Далеко-далеко чернели силуэты старых деревьев, и сухие стебли возле моих ног едва-едва шевелились от вечернего ветерка. И полевые пташки заводили свои песни, то одна, то другая, а потом все – только та маленькая птичка, что так высоко-высоко поднимается над землей и поет сама для себя, тихо-тихо.

Я смотрел прямо на солнце – мягкое, розовое, земное солнце – и, может быть, это от его света у меня слезились глаза. Может быть, это было только солнце.

Я благодарил и плакал.

Глава XI Основы ракетостроения. Чернотроп

1

Раньше я не знал, что есть вещи, которых не пояснишь другим. Но все равно снова приходится базарить об абстрактном.

2

Разве мог я и дальше считать себя тем, кем я был раньше? Оставался ли я Петром Пяточкиным?

Петр Пяточкин – лишь одна из возможностей, которая была реализована. Того молодого человека из «Открытого кафе», которым я тоже был, звали совсем иначе. Но я до самого момента перехода не осознавал, что ко мне обращаются чужим именем. Я был другим человеком, с другой биографией, с другим именем.

Спрашивается, кто же я тогда сейчас? Не знаю. Я тот, кто может порой делать выбор. И то даже не уверен, действительно ли выбор принадлежит мне. Я не знаю, кто я такой. Может, просто луч, который высвечивает те или иные варианты жизней? Может, и так – всего лишь забавная игра света и тени.

Иногда я думал: а что, если не было никакого кафе? Что, если это в самом деле тяжелая форма расщепления личности? Слишком необычно, искусственно звучат эти имена: Гоца Драла, Юра Гагарин… Может, я их выдумал? Имена и места словно насмехались надо мной, отражаясь одно от другого. Девушка старше меня, похожая на мою сестру, и мужчина, которого я обожал, похожий на моего брата. Юра Гагарин в кафе и портрет космонавта Гагарина в комнате деда. Юрович и дедов товарищ Юрко… Я не улавливал связи, но я предчувствовал их. Вроде и все вещи и события жизни в неявном виде присутствуют прямо тут, нужно только сменить взгляд, чтобы увидеть это.

«Меньшие» относительно меня воспоминания кажутся выдумками, фигурами из снов. Что ж, для высших памятей я тоже – лишь «игра света и тени». Держа под контролем эту относительность, я имел шанс жить, а умирая – не жалеть.

Это и делает человека свободным, но порою от того на сердце не легче.

3

Пока бабушка доживала свои дни, путешествия в память не прекращались.

Из далеких далей я возвращался на теплые места в Хоботное, вклинивался в людской поток времени и продолжал жить как ни в чем не бывало, считая себя Петром Пяточкиным, хотя, наверное, это уже было не так. Пока я жив – я свободен, и мне все равно, как меня зовут и откуда я родом. Хемингуэй сказал, что человека можно уничтожить, но одолеть его невозможно. Я могу не иметь формы, имени, но пока я жив, я есть. Этого достаточно.

4

Часто, особенно на первых порах, когда я возвращался «из миров» на Землю, в Хоботное, у меня возникала так называемая «псевдопамять». Это были своеобразные фантазии, на которые я натыкался, когда пытался навести порядок в хронологии событий. Ведь то, что понятно для тела, непостижимо для разума. Разуму спокойнее верить в выдумку, чем принять неистовую правду.

Фантазии поясняли мне, какие события (в которых я на самом деле участия не принимал) происходили до моего исчезновения из поля Земли, а также после возвращения, так, чтобы дебет сходился с кредитом – причины соответствовали следствиям. Проще говоря, псевдопамять пыталась задурить мне голову, на ходу выдумывая банальные сюжеты.

Верить в выдумки легче – это ни к чему не обязывает. Докапывание до действительности всегда накладывает ответственность за выкопанное. Чем больше накопал, тем больше и ответственность. Если претендуешь быть – прими за это ответственность.

А что до псевдопамяти, то там сразу видно, где шито белыми нитками.

Разум вообще слабо верил в мои перемещения: всё это, мол, сновидения, глюки и прочее в этом роде. Но телу, которое испытывало все «прелести» телепортухи на собственной шкуре, было начхать на разум. Оно делало свое дело и оставляло разум перед кучей противоречий и нестыковок. Например, надо разуму объяснить, как я оказался сразу после «сна» про мир скал ночью в хоботновском лесу. И он, понятно, разумеет: «Ну, парень впал в забытье и во сне, старательно одевшись по привычке в полевую одежду, забрел аж сюда!»

«Почему же тогда, – спрашиваю мудреца-мудака, – у парня свеженагуталиненные ботинки?»

«Ну, он… это… на руках шел… Лунатик все-таки…»

И так далее. Разуму трудно смириться с тем, что ежедневный способ считывания памяти – не единственно возможный. В считывании могут случаться разрывы. На других скоростях появляются новые объекты, новые связи.

5

Я видел: вот-вот, и тяготение памяти Планеты будет не сильнее притяжения других полигонов памяти. Говоря образно, я выписывался с родного места проживания.

В кабинете профессора Галушки среди других материалов по космонавтике наткнулся на интересную книжку – справочник по астрономии. Узнал массу волнующих вещей. Например, для того, чтобы спутник на орбите вышел из поля притяжения Земли, ему необходимо развить вторую кос ми че скую скорость. А это, по подсчетам ученых, немало – 11 с хуем километров в секунду.

ИНФА ДЛЯ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНЫХ: третья космическая – это скорость, которая позволяет телу преодолеть притяжение Солнечной системы. Четвертая космическая – скорость, с которой тело может преодолеть притяжение нашей галактики. Кстати, наша галактика называется Млечным Путем.

Я должен был как следует постараться, чтобы набрать необходимую скорость. Допустим, первую космическую я уже набрал. То есть у меня достаточно скорости, чтобы кружить на орбите Земли, посещать соседние памяти, порой даже достигать планетарной памяти близких планет – Луны, Марса со спутниками, Венеры.

Физикам известно, что каждый дополнительный килограмм полезного веса, который надо запустить в космос, обходится в дополнительные тонны горючего. Соответственно, в ракетостроении возможны такие варианты:

а) взять больше горючего;

б) уменьшить массу, которую я собираюсь вывести в открытый космос вместе с собой;

в) поставить двигатели с более высоким КПД.

Самое мудрое, разумеется, объединить первое и второе с третьим.

Мое горючее – энергия памяти. Это похоже на термоядерный синтез. Воспоминание – молекула. Надо сперва расщепить воспоминание до атомов (припомнить все в мельчайших деталях), а потом оживить его (слить в одно, синтезировать, целостно осознать). При этом выделяется объем свободной энергии.

ВЫВОД (1): методично накапливать энергию, запоминая разные мелочи.

Всю зиму, когда из хаты невозможно было выйти погулять из-за снежных заносов, я клал перед собой какую-нибудь обычную вещь и старался запомнить ее настолько идеально, насколько мог. И даже лучше – ведь если мое намерение оторваться от земной орбиты в самом деле серьезное, я должен научиться прыгать выше головы.

6

Другое дело, что энергию, которую я накапливал, я так же легко мог растранжирить. На мелочи – немного там, немного тут. Утекло, как вода сквозь решето.

ВЫВОД (2): круглосуточная бдительность, только так и не иначе.

Путем анализа потерь я выделил основные пробоины, сквозь которые протекало «горючее». Зашпаклевал их и двадцать пять часов в сутки следил, не капает ли что-нибудь оттуда снова. Пока «резервуар» наполнялся, я занимался выбрасыванием за борт ненужных вещей, выведение на орбиту которых не давало никаких преимуществ.

Под ненужными вещами я подразумеваю куски чужой памяти. Ведь когда мы общаемся между собой, у нас обоих остается о нашем общении воспоминание. Причем у меня – твое, а у тебя – мое. Если бы было наоборот, то ты бы помнил себя, а я – себя, сечешь?

ЗАДАНИЕ: забрать у других свои воспоминания, возвратив им их. Тогда станет видно, кто мы на самом деле, «вспомним» себя.

На словах просто, а на деле – прорва работы. Ведь речь идет о всех-всех людях, с которыми я когда-либо имел дело. Напомню, согласно подсчетам Гоцы Дралы, у среднего человека к середине жизни набирается приблизительно тысяча знакомых, но основная масса чужой памяти принадлежит не более чем сотне.

Уже в первые недели такого очищения трудно было не заметить, насколько стало просторнее на борту. Ощутил, как с груди свалился камень, а ведь пока я обработал разве что человек двадцать.

Для мира моя пурификация тоже не проходила бесследно. Как-то я заглянул к Шелепилихе за молоком, а она перепугалась, думала, что это вор залез в хату. Соседка долго не верила, что я уже полгода живу у бабы Веры Галушки и что я внук уважаемого профессора Галушки, земля ему пухом. Наконец, когда я успокоил ее, Шелепилиха сделала вид, будто поверила. А взаправду – нет.

Все, что я сделал – это просто вычистил соседку из памяти, отдав ей все, что помнил про нее, а себе забрав то, что она помнила про меня. И она начисто забыла, что дважды в неделю я покупаю у нее молоко. Шелепилиху я обработал одной из первых, и тот факт, что она меня забыла, очень порадовал. Значит, не зря.

Гагарин, перед тем, как уйти «в свет», тоже проделал подобную процедуру. Он устроил все настолько тщательным образом, что про него совсем забыли. Кому, как не мне, знать, как легко выдумает псевдопамять какую-нибудь небылицу, чтобы покрыть все нестыковки. Про Гагарина забыли – забудут и про меня. В том времени и месте, где существует «Открытое кафе», никто больше никогда не припомнит и даже не поверит, что с ними работали такие личности. Теперь в истории кафе для нас просто нет места: я вытянул себя из их кафешной памяти. Псевдопамять сотрудников, словно герметик, заполнит все скважины, какие находит логика.

И так человек за человеком, вдох за выдохом, вдох за выдохом.

Оставалась одна, едва ли не последняя переменная, которую нужно было вынести за скобки. А именно – каким-то образом сделать завершающий пас рукой. Смахнуть свою пыль с вещей этого мира. Совершить магическое действо – сделать так, чтобы мир сам стер меня из своей памяти. Так, чтобы меня просто не стало для всех и вся – словно я просто умер. Словно земля проглотила меня.

Или словно я улетел в космос.

Чем меньше оставалось под кожей чужих воспоминаний, тем легче открывались дороги «в миры». Тем лучше я понимал, что такое наша Планета и почему она для Человека – ВСЕ, в полном смысле этого слова. Я прекратил затяжную войну между собой и Природой, и мы наконец оказались по одну сторону баррикады.

И мне стало смешно, что люди так нападают на Планету, словно мухи на слона, неся грязь и смрад неприятия. Но этого уж точно никому не объяснишь.

Раньше я не знал, что есть вещи, которые не объяснишь другим.
7
Чернотроп – это особенная пора осени, последние две недели перед снегом. Это исключительная пора, чернотроп. Это магическое время. Точно так же, как поздние сумерки – самая сильная пора дня, чернотроп – самая сильная пора года, особенно в наших широтах.

Чернотроп – это пора, когда ежедневный свет серый, словно в сновидениях накануне снегопада. Так, словно снег уже идет в снах, но в дневное время до него еще несколько суток. Десять, может, двенадцать суток перед тем, как выпадет первый снег. Вся природа молчит, она немеет в предчувствии окончательной спячки. В это неуютное время природа коматозна и умиротворена одновременно – словно человек, который балансирует на грани сна и яви, пытаясь растянуть подольше сладкий период чуткой дремоты. Это колыхание в прибрежной линии сна, что размывает действительность, – кажешься себе морским анемоном, который обречен встретить осень тут, на холодном камне, на мелководье, созерцая серое и черное. Серое и черное, и порой – отблески золотого.

Поля колышутся в прибое сумерек. Сумерки ранние, темнеет около пяти. Небо низкое и суровое. Деревья на рубеже леса и поля выражают единственную эмоцию, которая пропитывает воздух – тихое отчаяние перед зимним сном. Ни в какую другую пору дерево не кажется настолько одиноким, как в чернотроп. Оно так же жгуче переживает чернотроп, как и человек.

Но чары всегда проявляются во время одиночества.
8
В чернотроп меня сильнее тянуло на далекие прогулки.

Не раз замечал за собой желание заблудиться – реально так заблудиться, чтобы не найти дороги назад. Больше не искать черных троп, а идти наугад полем, пока сила памяти не обожжет меня мятным пламенем.

Пока глаза не перестанут узнавать, а ноги не коснутся тех иных земель.

И желание забирало меня.
9
В конце ноября я открыл мир скал и музыки. За скалами скрывался величественный город.
10
Среди колхозных полей я находил себя при помощи системы оросительных каналов. Они делили бескрайние поля на строгие квадраты, каждый площадью в 1 кв. км.

Каналы заболотились, заросли камышом. К зиме их стало труднее переходить. Тонкий лед не выдерживал меня, и мне не раз случалось промочить ноги до колен, ступив на надежную с виду кочку. Но это придавало моим прогулкам какую-то охотничью перчинку – одолевать каналы, прыгать по болотам, продираться сквозь камыши – и снова брести сухими травами голых, голых полей.
11 Все чаще мне хотелось не найти дороги назад.

Глава XII Тайна зеркалец смерти. Намерение!

1

Мы с бабушкой пережили зиму. Это была весьма нелегкая пора для нас обоих. Я ощущал, как смерть, маскируясь то под мороз, то под оттепель, кружит вокруг хаты. Припадает к облупленным стенам, воет в трубе и заглядывает сквозь голые стекла. Наверное, для того и существуют занавески – чтобы среди ночи не разглядеть пару светлячков за окном.

Я готовился к весне. Ранняя весна вдвое тяжелее, чем зима. Она берет хитростью. Заморочит голову ясным небом и нанесет удар кувалдой снежных туч.

В хате сгорела вся проводка. Она и так была трухлявая, а тут еще какие-то перепады напряжения начались. Я как раз гладил постельное белье. Снаружи громыхнуло, за стеной что-то шваркнуло, и от щитка в коридоре прыснули белые искры. Заглох холодильник – исчез свет во всем селе. Через два часа напряжение снова появилось, но только у соседей. У нас что-то сгорело конкретно. Я же не петрил в электричестве совершенно ничего.

По такому случаю я решил разморозить холодильник. Весь провиант перенес в амбар – там было почти так же, как на дворе, в смысле температуры. Бабка стонала в кровати. Последние дни у нее случались приступы бреда. Из соседней комнаты я слышал, как она что-то бормочет. Я подходил, интересовался, что она видит. И не приходит ли к ней кто-то, случайно. Но она не отвечала. Где-то к вечеру на несколько часов бабка обретала ясность сознания, а потом, уже на ночь, снова начинала бредить.

Минуты ясности мы традиционно использовали для «гляделки». Мы называли это «гляделкой», потому что все, что нужно для игры – глядеть другому человеку в глаза. По выдуманной мною легенде, в древние времена люди глядели друг другу в глаза до тех пор, пока один из них не терял сознание, а другой не отправлялся путешествовать в чужой голове. Я усаживал бабку на кровати, подкладывал ей под спину большую подушку и садился напротив. Наши взгляды упирались друг в друга, и мы состязались, кто кого.

Тут не о чем больше рассказывать, потому что эта игра не для слов, а для глаз. Элементарно не знаю, как объяснить эту глубину понимания, которая возникает после «гляделки». Кажется, ты уже не сможешь скрыть в своей душе ничего и никогда. Когда я глядел в глаза старухи, я видел не ее душу, а свою – со всеми хитростями и недомолвками, в которых раньше нипочем не признался бы даже себе самому.

Бабушка искала в моем взгляде жизни, искала стойкости перед затмением. Я в ее глазах хотел уловить отблески того, что раскрывает тайны. Того, чем все заканчивается.

Сидели, глядели друг другу в глаза до тех пор, пока глазные яблоки не начинало печь, словно от перца. Мы были большими фанатами «гляделки». Что-то было в этой игре.

В те мартовские полудни бабка хваталась за «гляделку» как за последний шанс побыть живой. Казалось, что роговица просто испаряет слезы с поверхности, как раскаленная сковородка. После таких сеансов у меня немел лоб. Глаза еще долго светились – это надмерное тепло ощущалось веками изнутри.

Вечером, как обычно, я возвращался к выбрасыванию чужой памяти.

2

Бабка собиралась скапуститься – по ней это было видно, так что я должен был что-то придумать с электричеством. Отойдет бедняга, а света нет, как будем панихиду справлять?

Оделся потеплее и пошел в город. Зимой приходилось ходить по трассе – все поля в раскисшем снегу. Сперва зашел в контору электронадзора, надо было договориться, чтобы пришел мастер, разобрался с проводкой.

Потом пошел на почту, позвонил своим в Медные Буки. Никого не было.

Начал падать снег, сперва мелкий и мокрый, а потом все более разлапистый. Случайно я наткнулся на похоронное бюро. Зашел. Пообщался с пузатым дядькой в очках, больше похожим на портного. Может, потому, что на шее у него был портновский метр. Сказал мастеру, что нужен гроб. Дядька повел меня в соседнюю комнату. Я выбрал аккуратную модель из сосны. Мастер на картоне записал параметры тела. Я сказал, что ростом бабка где-то метр шестьдесят, хотя на самом деле она вроде и пониже, но в тазу широкая. Поинтересовался, на когда это будет. Мастер пояснил, что если мне срочно, то можно прямо на сейчас. Но я успокоил его, и мы договорились, на все про все, на четверг.

Мастер взял с меня сорок гривен задатка и телепатически дал понять, что надо принести поллитра. Тем же способом я ответил ему, что буду иметь это в виду. Вышел из помещения под снег – белое одеяло таяло в черной воде.

Опять пошел на почту. Набирал код Вовчуховского района, но постоянно срывалось. Проблемы на линии. Видно, в горах идут снегопады.

Наконец подняла трубку мама. Минуты три тараторила, как у моей новорожденной племянницы начался страшный диатез, все перепугались, позвали соседку, бывшую санитарку, а та, дура-баба, возьми и брякни, что это короста. И они все вместе – папа, мама, Неля с малой и Мирославом, да еще соседка, чтоб ей ни дна ни покрышки, – все запихнулись в машину и галопом помчались к педиатру. А поскольку единственный нормальный педиатр жил аж в Сколеме, то пришлось телепаться туда, и это в такие-то снега. Закончила мама вполне оптимистично, сказав, что соседку «забыли» в больнице – она заболталась со знакомой санитаркой и куда-то пропала.

Я замогильным голосом сообщил, что надо бы маме приехать сюда, с бабушкой попрощаться. А то уже вот-вот. Мама встрепенулась: вот-вот ?

Я повторил. Мама сразу переменила тон и деловито посоветовала заказать гроб. Я сказал: «Все готово» и попросил не медлить. На это она отрезала, что приедет с отцом послезавтра, быстрее не выйдет.

3

Когда я вернулся (было серо и сыро, на дворе крутил снегопад), бабка спала. Теперь я присматривался к ней очень пристально, каждый раз настраиваясь на то, что сон ее может быть вечным. Бабка с тяжким сопением втягивала воздух. У нее в носу были жуткие полипы. Еще смолоду, как рассказывала мне мама, спать с ней под одной крышей было нелегким испытанием для нервов. Но сейчас у бабки уже не было сил даже добывать из себя храп. Я почти видел, как из ее живота вытекает тоненькая струйка жизни. В комнате стоял запах печального старого тела.

В хате были сумерки, и я по обычаю зажег ночник. Я и раньше никогда свет не включал, а так – все сумерничал.

Давно просек одну вещь. Пандемия неврозов, которыми так изобиловал ХХ век, кроется, на мой взгляд, в трех вещах. Первая – это будильник. Человек должен просыпаться естественным образом. Следовательно, общество, которое заставляет человека идти наперекор индивидуальным потребностям организма, – больное общество. Если человека из сна выдергивает резкий звонок, в его подсознании татуируется один и тот же узор паники.

Вторая причина – электрический свет. От передозировки красного излучения (а лампы накаливания именно таковы) глазное дно пребывает в перманентном напряжении, а этот спазм создает прямое влияние на самочувствие. Человек, который созерцает рассвет, ощущает прилив сил и оптимизма. Человек, который таращится на лампочку, переживает тупое раздражение.

Про третью силу, которой современный человек разрушает душу, я не могу сказать ничего. Но она должна быть, потому что в жизни всего по три. Подумаем вместе… может, это что-то, связанное с сексом? Или со взглядами на духовность? Или, может быть, все настолько просто, что нам и в голову не приходит? Подозреваю, дело в тесной обуви.

В любом случае, первых двух разрушителей здоровой психики я избегал уже год – с тех пор, как поселился у бабушки. Результаты в высшей степени позитивные.

Поэтому из-за отсутствия электричества я дискомфорта не чувствовал. А когда приедут предки (они не так любят мрак, как я), все будет починено.

Стекла дрожали от ветра – он дул с севера. Тучи в форме великанских наковален предвещали снеговой буран. Хата погрузилась в тень, только мой светильник на кухне бросал красные отблески на нож, на доску и на раскрошенную буханку свежего хлеба. Я сварил бабке овсяной каши. В последнее время у нее были проблемы с опорожнением.

Наложив себе немного мамалыги в тарелку, съел ее с вишневым вареньем и хлебом. У бабки был полный погреб консервов: маринады и компоты в трехлитровых банках, варенья в литровых, аджика в поллитровых. Бабка проявляла особенную тщательность во всем, что касалось домашнего хозяйства: каждая банка подписана. Встречались варенья и девяносто второго года, и девяностого. Был раритет восемьдесят восьмого, маринованные опята. Я задумался: что было такого выдающегося в восемьдесят восьмом? Тысячелетие христианства на Руси? При случае сдам в Музей истории религии.

Покончил с ужином, разбудил бабку (выспалась днем, теперь всю ночь будет кряхтеть). Бабка глянула на меня, не узнала и снова заснула. Я занес ее порцию на кухню, спрятал под крышку серванта.

Темнота окутала меня, как свое дитя. Я погасил ночник и поднялся к себе наверх. В хате было холодно, только у бабки внизу топилась печка. В комнате я не топил. От тепла у меня горели уши. В холоде, напротив, куда лучше – и в голове яснее, и дышать легче.

Я по памяти нашел ногами спальник, скинул тапки, штаны и нырнул в него с головой. Футболку на ночь не снимаю, чтобы не простудиться. В полной тишине, в абсолютной тьме я лежал с раскрытыми глазами и слушал, как за окном течет черная вода – густая и холодная. У меня было совершенно спокойно на сердце, потому что я ощущал, как все вокруг происходит так, как и должно происходить. Это особенное состояние глубинной воды – суть таяния льда. Воздух насыщен влагой, воздух переполнен отрицательными зарядами водорода. Натуральный гидролиз. Высвобождает кислород и анионы водорода, которые настроены к человеку исключительно дружелюбно, вызывают у него чувство спокойной темноты, навевающей глубокие воспоминания, словно вскрытие льда.

Я вообразил себя тающей глыбой льда. Припомнил, как выглядит река Опир ранней весной – берег завален старым льдом. Река черная и маслянистая. И серое небо непрозрачное – низкое и плотное. Оно усиливает это гипнотическое ощущение таяния. Я уже и сам превращаюсь в тяжелую, загустевшую воду, которая свободно движется, обтекая холодные камни на дне, абсолютно умиротворенная. Вода не знает конфликтов, она журчит, ей неведома борьба – одно лишь спокойное течение сквозь агрегатные состояния: лед, вода, пар… вода… лед… вода… пар… вода… лед… вода…

Я тающая глыба, которая понемногу капает. Весеннее звучание во тьме. Я не задумываюсь, лед я или вода, я полностью доверяю себе – со мною не может случиться ничего плохого. Что может произойти в этом круговороте? Это свободный журчащий мрак, весь в холодах и туманах.

Я теку, сбегаю туда, куда меня тянет мое чуть наклонное речное ложе. Я вливаюсь, таю в холодной стоячей тьме, где тихо и неподвижно.

Это океан.

Я свободно протекаю на самое дно, где ни лучика, ни движения, ни звука – я в удивительной плотности, в абсолютной защищенности остываю

из меня выходит нездоровая лихорадка поверхностей

я стыну в неподвижности

останавливаюсь без единой мысли

и становлюсь однородной

вязкой

тишиной

4

Проснулся без единой мысли в голове. Совершенно пустой и легкий, в глубине глаз – нет тьмы.

На дворе серело. Открыл окна, чтобы проветрить после ночи. Я всегда проветриваю спозаранку.

Спустился вниз. Бабка сопела. Ночью она, видно, крутилась, потому что простыня почти сползла на пол. В комнате духота, печь грела всю ночь. Я перекрыл трубу с газом и оставил двери в ее комнату распахнутыми, пускай проветрится. Открыл на кухне окно и впустил приятную влагу снаружи. За окном падал дождь, но проталин в снегу еще не было.

Дождь сек. Сырость делала предметы нечеткими, слегка расфокусированными. Я без усилий представил себе, какие раскисшие сегодня дороги. На электрика нечего и надеяться.

В рассветной тишине сварил себе какао, запивал им загустевшую на холоде овсянку. Потом почистил пару картофелин, поставил вариться. Окна в кухне запотели, когда вода начала закипать. Отцедил воду. Выложил пару дымящихся картофелин на тарелку и пошел будить бабку.

Бабка была в сознании. Спросил, помнит ли она, как я вчера ее будил. Бабка не помнила, сказала, что целый день спала и спала, а вроде бы и не спала, а так вот что-то такое думала. Бабка восторженно пересказывала мне все, над чем она задумывалась вчера, а я в это время подносил к ее рту разрезанную на дольки картофелину. Бабка вроде только теперь заметила, что ест постную бульбу, и стала упрекать, что я ее, как свинью, только кашами да картохой и кормлю, а она бы борща поела, хлебца с маслицем…

Она говорила это так приподнято, что во мне прямо заиграла радость. Словно друг начал выздоравливать. Я спросил, а как же ее желудок? Еще позавчера на четвереньках ползала, говорила, что ежа проглотила, а теперь уже борща?

Баба лихо махнула рукой и сказала: «А, сколько там той жизни!»

Я пошел на кухню готовить борщ. Борщ без мяса просто дупа – выйдет что-то вроде супа. Готовил на чем было. Что-то не хотелось из дому выходить. А потом передумал. Накинул куртку и пошел в кооператив за свежим хлебом, а тот раскрошенный положил сушиться на сухари. Решил пойти в город и купить курицу, приготовить на завтра бульон с лапшой. К бульону сухари, натертые чесночком, – как раз то, что надо. Приедут предки, так и бабушка, может, с кровати встанет. Вместе бы и пообедали.

Шлепал по трассе, загребая ногами хлюпкую ледяную муть. Любовался небом. Небо серое, затянутое несколькими слоями измороси. Где-то далеко послышался единственный крик вороны. Ни одного автомобиля – ни в село, ни оттуда.

Зашел в первый же магазин на периферии, которую в Тернополе называют Аляской. Купил синюю курку с желтыми заклепками. Может, взять чего-нибудь сладкого? Но это уж больше привычка родителей – привозить сладенькие гостинцы. Вышел было из магазина и напомнил себе, что собирался купить какой-нибудь водки для мастера из похоронного бюро. Я не спец, поэтому выбирал интуитивно. Нашел «Пшеничную»: без понтов и с акцизом.

Когда вышел из магазина, уже было пол-одиннадцатого. Меня осенило, что где-то тут совсем рядом контора электронадзора, где я вчера (безуспешно) пытался заинициировать монтера. Потащился туда. Навстречу мне вышел какой-то человечек – по легонькой походке я определил алкоголика со стажем. Легкая поступь – потому что карма легкая.

– Прошу пана, – окликнул я его. – Как к конторе пройти, не подскажете?

Пан в фуфаечке начал было объяснять, а потом глянул на меня ясным взором из-под картуза и спросил, не иду ли я выяснять что-то насчет света.

– А вы там работаете?

Дядька ответил, что сегодня он выходной, а вообще-то да, он там работает. Даже саквояжик показал в подтверждение. Чем-то он мне понравился, и я предложил ему пройтись со мною в Хоботное, глянуть на проводку. Заодно показал бутылку. Видно, у дядьки были уже определенные планы, но перед предложением прогреть гланды планы не устояли и рухнули. Для последней проверки пан монтер спросил, не найдется ли у меня закурить. Я пообещал в первом же киоске купить ему «Прилук», и мы ударили по рукам.

– Тимка, – представился электрик.

– Петр, – представился я, и мы еще раз ударили по рукам для закрепления дружбы.

5

Как и обещал, в киоске я купил красную пачку «Прилук», и Тимка со всяческими аппетитными причмокиваниями затянулся и выпустил дым.

– Лучше всего курить поутру и на холоде, – заверил он.

– А еще ночью и в тепле, – поделился я опытом. – После работы.

– Точно. Может, закуришь?

– Нет, спасибо. Больше не курю.

Тимка оказался удивительно приятным мужичком, разговаривать с которым было чистым наслаждением. Невзирая на то что наши беседы были совершенно ни о чем, пока мы брели в село, они себе лились и лились. Ниже меня ростом, со следами щетины, на холоде Тимка выглядел вполне свежим, но общий красный оттенок лица напоминал не румянец, а запойный угар.

– А меня вообще-то сегодня уволили, – с детской искренностью сознался он.

– А что так?

– Да-а-а там… маленько того. Маленько не ходил. На халтурку ездил. Ну и того. С бригадой там маленько…

– Бухали помаленечку, – подсказываю.

– Ну ясно. Помаленечку, не так чтоб сильно. У нас на работе как? Идешь в отпуск – ставь отвальную. Приходишь из отпуска – ставь опять, с прибытием. Конец месяца – скидываемся. Ну, по пятницам, это уж само собой, рабочая неделя ж кончилась. Еще маленько в четверг бывает. В среду ни-ни, это пост. В понедельник – ну если только уж очень после воскресенья…

– А в воскресенье что?

– Хо! Так в воскресенье ж праздник!

– А во вторник?

– Во вторник – это только Йоська Процык может. Я б уже не выдержал.

– А жена не ругается?

– Да где там, – махнул он. – Нету жены. Сам сплю, сам гуляю. Знаешь, как это.

– А где живете, пан мастер? – такое уважительное обращение действовало на него магически. Он оживал и говорил с большой охотой.

– Да вот уже нигде и не живу. Жил было у Йоськи, но мы с ним горшки побили. Ну, поругались. Фактически из-за глупости, но я же был прав!

– А что такое?

– Да сидим мы раз с Йоськой, ну, закусили, ясно, базарим про всякое. А он сам с юга, так мне всегда интересно с ним побазарить, ведь он такое иной раз ляпнет, что меня аж смех разбирает. И вот тут он говорит, фактически ни к чему, что такого моего слова «трускавка» не существует, и его слова «клубника» тоже не существует, а по-научному будет только «суница». А «полуница» – так это вообще что-то непонятное.

– И что?

Тимка махнул рукой. Видно, не хотел растравлять рану.

– Ну и поцапались на ровном месте. И больше уж не хожу к нему.

– А где ночуете?

– Да где… на работе ночевал, в подвале там был у меня свой уголочек. А начальник как узнал, так начал на меня ругаться, что я им контору спалю, и он меня выгонит. А я говорю: да вы мне сто лет не нужны! – и вышел, дверью хлопнул.

– И что?

– А сегодня прихожу, думал, прошло у начальника. А тут подходит Микола, казачок начальников, дает мне сорок гривен и говорит, что я уже с ними в расчете. Ну, так я и пошел себе.

– И что ж теперь будете делать?

Тимка снял картуз, покрутил и снова натянул, а потом махнул рукой легко и беззаботно, совсем как моя бабуля. Мне аж самому стало весело.

– Э-э! Где наша не пропадала! А что буду делать? А вот – сяду нынче в электричку, да и поеду в Одессу, к морю. Двадцать лет парень моря не видал!

Мы сошли вниз, в село. За кряжем, что прятал село, если искать его глазами с крыш Тернополя, висел туман. Я попросил пана мастера обождать. А сам заскочил к Шелепилихе, взял пол-литра сметаны к борщу.

Вновь начиналась изморось, и мы поскорее зашли в хату.

6

– Старая, – с уважением заметил Тимка, изучая потрескавшийся потолок на веранде.

– Да уж старая, – согласился я.

Мастер скинул резиновые сапоги, повесил засаленную фуфайку на вешалку и сразу же пошел в хату.

Тимка был явно парень не промах. Неуловимыми маневрами он постоянно отодвигался от электрического щитка. Я ситуативно обставлял все так, чтобы мастер наконец взялся за дело, но сам не заметил, как Тимка уже очутился на кухне.

– Пан мастер, – позвал я. – Так вы, может, глянете сперва на электрику, а потом уже и по сто себе капнем?

– Да я б запросто, – отозвался он из кухни. – Но сперва надо чего-нибудь мастеру пожевать дать, а то контрольку в руках не удержу. О, картошечка свеженькая…

На пол с лязгом полетело что-то металлическое и загремело на всю хату.

–  О-ой, я не хотел! – послышалось из кухни.

Сквозь лязг донесся бабкин голос:

– Петру-усь!.. Ой… Петру-у-усь!

Я кинулся к бабке. Бабка сидела на полу в луже ссак и плакала. За метр от нее стоял горшок, который я, остолоп, забыл подсунуть ближе.

– Йо-о-ого-ой… – ревела бабка и размазывала сопли по лицу. – Гогого-о-о-ой…

Я поднял ее на руки и понес в ванную. Бабка вцепилась мне одной рукой в воротник рубашки, другой хватала за затылок. Я помог ей обнять меня за шею. Таким манером мы зашли в ванную (осторожно в дверях, чтобы не зацепить ее головой об раму). Я поставил бабку на четвереньки в ванну и велел так стоять и не плакать, пока я не принесу теплой воды.

На кухне Тимка ползал по полу и кухонным полотенцем сгребал борщ в кастрюлю.

– Полкастрюли будет, – успокоил Тимка, подняв голову.

Я попробовал снять с плиты выварку. У меня всегда там стояла выварка с водой, с бабкой такое не раз уже бывало. Выварка была горячая, и я взглядом попытался найти полотенце, чтобы взять им посудину за ручки. Вафельное кухонное полотенце, все в свекле и луке, лежало в мойке. Я полез рукой на верхнюю полочку буфета за чистым полотенцем, как вновь услышал вой из ванной. Быстро понес туда выварку с дымящейся водой. Бабка стояла так, как я ее оставил. Она ревела:

– Живот! Живот болит, умираю!

Я наклонился, пропальпировал живот. Он был тугой и вздутый.

– Болит? – спросил я, надавив на печень. Бабка только ревела.

Не находя иного выхода, я сдавил ей живот двумя ладонями. Нажал сильнее, и из бабкиного заднего прохода вылетел сухой кусок кала, похожий на шишку. За куском последовала деморализующая рулада.

Бабка облегченно вздохнула и еще раз пукнула.

– Дохтуром, наверное, будешь, – сказала она. Принюхалась и сморщила нос. – Чего стоишь? Мой давай, холодно ж, нет?
7
Я подмыл бабку, переодел ее в сухое и положил в кровать. Бабка сказала, что ей мокро. Я снова вытащил ее из колыбели и поставил посреди комнаты на четвереньки. В другую форму бабка уже не сгибалась и не разгибалась. Очень редко когда она еще могла садиться. Сегодня был не тот день.

Из своей спринтерской позиции бабка давала четкие указания, как я должен стелить постель. Она глянула через плечо и закричала:

– Черт! Господи, черт в хате! Петро, гони его!

Сквозь приоткрытые двери в комнату просунулась взъерошенная голова Тимки. Он живо осмотрел интерьер (над кроватью большой фотообраз Иисуса в поле с апостолами, справа – радиола, в центре – старая бабка в позиции бобика, развернутая задом) и сказал:

– Начальник, кушать подано!

Бабка повернула голову ко мне:

– Спаси и сохрани! С чертом обедает!

Я пояснил бабке, что это мастер пришел смотреть проводку. Бабка вроде поверила и успокоилась. Я уложил ее назад в кровать и накрыл периной, аккуратно подбив под бока.
8
На кухне стояло блюдо с картошкой. Вернее, картошка утопала в сметане – наверное, в тех пол-литра, что я купил у Шелепилихи.

– Что-нибудь не так? – озабоченно спросил Тимка, садясь. – Я пол вытер.

Пол, скользкий и мокрый, был покрыт тонкой аппликацией из лука в корейском стиле. Я мысленно плюнул на все это и сел за стол.

– Ну, так, может, выпьем? – несмело предложил Тимка.

Я полез в сумку за бутылкой. Удивился вслух, почему мастер первым делом не поискал ее.

– Да разве ж так можно! Я ж в гостях!

Я налил ему сто пятьдесят грамм в бокальчик. Этим бокальчиком бабка вырезала тесто для пирогов. Бутылку сразу же закрыл и спрятал в буфет.

– А ты не будешь?

– Нет. Мне за бабкой приглядывать надо.

Тимка повел бровью и опрокинул, как положено.

Втянул носом воздух, выдохнул и раз-два начал уплетать бульбу. Я не был голоден, но немного поел.

Тимка уже ждал следующие сто. Я категорическим тоном сказал, что остальное мы булькнем после того, как посмотрим на проводку. Тимка скис. Он начал колупать ложкой в сметане, как недовольное дитя.

Наконец он отодвинул тарелку (не съел и половины порции) и решительно встал из-за стола:

– Так и должно быть.

– Что? – не врубился я.

– Правильно говоришь, начальник. Сперва работа, а уж потом ужин, – и твердыми шагами направился на веранду, где лежал саквояж с инструментами. С преувеличенным порывом он открыл его и долго там копался, пока не извлек какую-то штукенцию, похожую на авторучку.

Я с интересом наблюдал за его действиями. Тимка подошел к щитку, воткнул свой инструмент в какое-то гнездо и немедленно получил удар током. Его тряхнуло разок и отбросило на метр назад, так что он грохнулся на спину, как мешок с луком. Еще и стукнулся головой об пол.

Вся эта пантомима выглядела очень смешно, совершенно в духе такого человечка, и я в очередной раз расплылся в улыбке.

Я склонился над ним:

– Вы не ушиблись, пан мастер?

Тимка, даже не улыбаясь, смирно лежал на полу. Я бы уже как минимум шевельнулся.

Наклоняюсь над ним ниже, подавляя смех. Ищу на его лице следы смешинок. Коснулся рукой его головы (взъерошенные жирные волосы торчали и вились), и голова легко перекатилась на другую сторону. Верхняя губа задралась, оголив десны и кончик языка. Глаза были приоткрыты, но в щелочках – тольки желтоватые белки. Меня передернуло от страха.

Быстро закатил ему веко. Радужка закатилась аж за кость. Автоматически я ударил три или четыре раза по лицу и в панике прижался ухом к груди. Пиджак с подкладкой глушил звуки, но я, кажется, что-то услышал.

Рванул лацканы в стороны, содрал рубашку и прижался ухом к усохшим ребрам. Что-то шумело и пульсировало, что-то там точно еще билось… как вдруг понял, что это у меня уши выворачиваются наизнанку от перенапряжения. Кровь бухала в голову тяжким молотом, удары отдавали в виски, в глаза и в барабанные перепонки. Легкие не работали.
– Курва, что же делать?
Вокруг меня скакала паника, похожая на пигмея в маске, махала руками и дико кукарекала. Паника поглощала все внимание, которое я пытался сосредоточить на ситуации. Мне стало плохо, и я понял, что вот-вот грохнусь в обморок. Несколько раз со всей дури врезал себе по щекам. Паника лишь усилилась, и я снова припал ухом к его груди.

Ничего.

Я сделал единственное, чего делать в таких ситуациях не стоит. Что было силы грохнул ему кулаком там, где сердце. Сложил руки в замок и грохнул еще раз. И еще раз. На четвертый раз я с ужасом заметил, как мои кулаки пробили в груди Тимки ямку. Я остановил себя и потрогал эту выемку пальцами. Мягкая до тошноты. Точечные кровоизлияния. Голова моя кружится, дайте за что-нибудь ухватиться…

– Курва! Курва! – прокаркал я, утратив равновесие. Повалился с корточек на зад. – О курва!

Я проломил ему всю грудину, превратив ее внутри в затопленный кровью мешок костей. Гематомы, переломы, пневмоторакс. Тимка был мертв, и, вполне вероятно, я добил в нем последний шанс ожить.

– Петр! – раздался отчаянный крик бабки. – Беги скорее!

– Что?! Ну что ты хочешь?!!

– Иди сюда! Я помираю!

Я метнулся к бабке в комнату. Она хватала ртом воздух, но глотки с каждым разом становились все меньше:

– Теперь уже точно… Йой, как я боюсь… Йой, Петрусь золотой мой… йой, рыбонька…

С каждым «йой» из нее вылетало по ковшику силы. И влетало по черной птичке. Я видел собственными глазами, как эти птички, похожие на дроздов, влетают ей в живот.

Я сел около бабки. Сердце мое просто выскакивало.

– Сейча… еще бы немно… Еще бы немноже… пожи…

Глаза. Мне нужны ее глаза. Но бабка закрывается, прячет голову под перину. Я силой опустил ей руки, чтобы она перестала заслоняться:

– Тихо! Тихо, помнишь, как мы глядели в глаза? Давай сейчас так. Как раз тот момент.

Бабка мотала головой и стонала. На улице поднялся ветер и бил изо всех сил в окна. Я выразительно чуял смерть. Где умирают двое, там третий полумертвый.

Бабка ерзала по подушке, но я снова силой сжал ее голову в ладонях. Впился взглядом ей в глаза.

Поймал.

Поймал взгляд. Она поймала взгляд. Мы увидели друг друга. Я расслабил руки, и бабка больше не крутилась. Мы загляделись друг в друга.

Вдруг я почувствовал, как моя кровь остановилась. Кровь сказала: «пшик» – и выпустила из себя весь жар, всю панику. Словно расплавленный металл влился в холодную воду, и холод победил.

Кровь охладела и превратилась в густую черную воду талой реки. В голове снова стало пусто. Развернулся лицом к наступающему времени и увидел, как Время накатывается на меня и на бабку. Накатывается и толкает. Накатывается и толкает большими клубками тошноты.

Отрываю взгляд. Меня тошнит, перед глазами плывут пятна. Сделал несколько глубоких вдохов и снова заглянул бабке в зеницы.

Бабушка не дрожала. Она глядела в меня, но не видела. Наши глаза – система полупрозрачных зеркал.

В моих глазах отражается бабушкин взгляд, а в бабушкином – взгляд смерти.

Таким образом я хотел увидеть взгляд смерти и остаться живым.

Я дышал свободно и глубоко, и это произвело на бабку гипнотизирующее впечатление. Она тоже успокоилась и падала в мои глаза, словно то были два бездонных колодца. Я глядел в нее и увидел, как что-то в ней отошло и теперь глядит на мир без страха. И в этот момент…

…Этот момент короче всего, что только можно представить, ибо он уже не принадлежит никому. Внезапное движение в глубине глаз, и я уже вижу тень, которая удаляется, неся мою бабушку под мышкой, словно овечку. Я посылаю взгляд в спину этой тени, и тень на миг оборачивается… глядит на меня через плечо… и я в двойном цугцванге, шах и мат – гляжу в глаза бабушки, которая видит, как смерть, которая несет ее под мышкой, оглянулась, чтобы углядеть меня. А я, таким образом, вижу себя глазами смерти и понимаю в одну долю момента вообще все.

Бабушка умерла.
9
Я поднялся с кровати, переполненный знанием, которое никак не имел права забыть. Я даже хотел это записать, но хорошо, что не начал искать ручку, потому что обязательно забыл бы. Да и не смог бы обрисовать это словами, ибо все было вне их. Слова – талант живых.

Я снова и снова прогонял в памяти то, что увидел. Это было важнейшим из всего, что я мог узнать про смерть, оставаясь живым.

Я увидел последнюю тайну смерти. Я увидел, как из бабушкиных глаз точно в момент смерти вылетели зеркальца, и мне открылась истина – смерть ослепляет нас жизнью.

Все, что мы видим, – только отражения в зеркальцах, которые смерть держит у нас перед глазами. Круглые зеркальца, наподобие пенсне. Смерть ослепляет нас солнечными зайчиками нашего света. А мы так зачарованы собственным сиянием, что не способны увидеть что-то иное.

Но всегда, всегда наступает момент, когда смерть прячет свои зеркальца в карманы, забрав их из наших глаз, и вещи предстают перед нами такими, какие они есть на самом деле. Мы видим:

Смерть всегда рядом, и она не вручает призы победителям,

а только жмет всем руку —

благодарит всех, кто участвовал в соревновании.

С точки зрения Смерти все равны —

и тот, кто пришел первым,

и тот последний —

все одинаковы, ибо все,

в конце-то концов,

пересекают

магическую

черту;

и становится, наконец, понятно,

что финишная прямая —

вовсе не очередной старт.

Финиш есть финиш.
10
Холодный и безмолвный, словно глыба льда, я выхожу в коридор. Из коридора видно веранду. На веранде видно тело электромонтера Тимки. Я пробую силой вызвать в себе панику, но ей нечем поживиться. Голова моя антарктида – холодная и ясная. Полная простых, последних решений.

Двое людей умерли одновременно. У меня нет мыслей, поэтому я вижу.

Пусто. Совсем пусто и немо.

Я вижу. Я вижу, какой безукоризненный подарок оставила для меня смерть в этой хате. Я вижу это резко и однозначно. Меж двумя смертями третий может прошмыгнуть незамеченным. Смерть двоих – перелетный шанс третьего.

Вот что мне хотела показать смерть. Либо я беру этот подарок, либо отступаю. Ловлю свой шанс, либо иду в тупик.

Мир простых решений.
11
Я взвешиваю все – я делаю это безукоризненно. И я принимаю решение.

Настоящие решения – простые решения.

Я принимаю простое решение.
12
Иду на кухню и открываю все краники на плите. Газ с шипением вырывается из конфорок.

Захожу в комнату к бабке. Тело лежит на кровати. Без пафоса. На трубе, что ведет к печи, тоже открываю краник.

Точно так же поднимаюсь в дедов кабинет. На окнах шторы, в комнате сумрак и уютная глухота книг. Одна печь стоит тут, и еще одна – в коридоре. Открываю газ в кабинете.

Захожу в белую комнату. В темпе скручиваю коврик, надеваю поверх него резинки, чтоб не раскручивался. Сворачиваю спальник и точно так же запихиваю его в мешок. Бросаю спальник на дно рюкзака, коврик приторочиваю стяжкою к рюкзаку сбоку. Оцениваю свою одежду. Рабочие штаны защитного цвета, на таких не видно грязи. Под полотняную куртку надеваю шерстяной гольф с молнией под горло. Это вместо шарфика, чтоб не задувало. Поверх куртки надеваю еще одну – она просторнее, с капюшоном и изготовлена из тонкой водонепроницаемой ткани. Специально от дождя или мокрого снега. Индейское слово анорак. Две куртки подходят, словно пошиты одна под другую. Рюкзак заполнен в идеальной пропорции. Все сходится наилучшим образом – все безукоризненно.

В коридоре уже висит кисловатая вонь газа. Сбегаю вниз по ступеням. На кухне хватаю свежую буханку хлеба и ночник из серванта. Хлеб кладу на самый верх в рюкзак. Зашнуровываю клапан, бац-бац – два замочка. Шлейка на правое плечо, шлейка на левое. Газ чувствуется даже на веранде. От запаха метана щемит сердце.

На пороге между верандой и коридором ставлю ночник, снимаю с него стеклянную колбу и зажигаю свечку. Толстый фитиль долго разгорается. Наконец поднимается трепещущий язычок. Я аккуратно отхожу, чтобы ненароком не погасить.

Через витраж на веранде гляжу, не видно ли соседей. Туман и изморось. Безлюдье.

Тихо выхожу из хаты, чтобы не поднимать сквозняков. В щелочку, перед тем как закрыть двери, убеждаюсь, что свечка горит ровно и не гаснет. Сбегаю с порога и выхожу на подворье. Вокруг ни души. Обо всем позаботилась сила. Сила, что правит людьми.

Каркнул ворон и взлетел, стряхнув с веток иней. Вокруг все бело и тихо. И свежо.

Я иду осторожно, ступаю там, где подтаяло, где следы незаметны. Выхожу на трассу и отправляюсь в путь. Несколько метров иду по асфальту, затем перехожу дорогу по диагонали и углубляюсь в поле. Поднимаюсь на кряж, под которым раскинулось Хоботное.

Движение под гору, две куртки, капюшон на голове. Плюс рюкзак. Мне жарко.

Разворачиваюсь лицом к бабушкиной хате. Все тихо. Никого нигде. Расстегиваю анорак и молнию на гольфе. Открываю шею и понимаю, что мне совсем не холодно. Сбрасываю верхнюю куртку, распрямляю ее, аккуратно складываю и прячу в карман рюкзака. Синтетика. Совсем места не занимает.

Сажусь на рюкзак и продолжаю наблюдать за хатой. Туман густеет, словно умышленно вбирает меня в себя, абсорбирует и делает невидимым. Я различаю ряды хат уже только по контурам на фоне заснеженного склона.

Неожиданно слышится глухой удар по ушам, аж закладывает. Крыша слетает с хаты, как раскрытая папка, а оттуда выпрастывается густая шевелюра огня. Хата охвачена пламенем, и черный дым вьется прямо в туманную серость.

Туман окружает меня. Снова лямки на плечи. Снова дорога. В туман.
13
Легкий, как туман. Голова прохладная и пустая.

Насквозь прохладный.

Я не думаю. Я знаю.

Знание станет моим домом. Как смерть страшит своей космичностью, так и знание пугает безбрежностью. Настоящее знание больше неба.

Порой думаешь, знание – это и есть небо. Ты поднимаешься на первое небо, третье, седьмое… сто седьмое, пробиваешь его глазурь… думаешь, что наткнулся на конец концов. Но глянешь через плечо и видишь, что то небо, которое ты познал, – просто игра теней в сравнении с глубиной кос ми ческого гула.

И тебя наполняет благоговение перед бесконечной Тайной.

Я счастлив, что Тайна не имеет границ. Это вдохновляет. И перед смертью буду осознавать, что мир этот – Тайна, и это приносит радость.

Это гениальный вызов для Духа.

Дух есть я,

я есть Дух.

Мое намерение – Намерение Бесконечности.

Я и Намерение – Одно.
Намерение!
Примечания

1

Х. Л. Борхес. Собрание сочинений. Т. 2. С.-Пб.: «Амфора», 2007. (Прим. перевод.)

2

Про события, случившиеся с остряком Курочкой (в миру Гладким Хиппи) и его друзьями, можно прочитать в повести «Поклонение ящерице».

3

Интересная идея по этому поводу есть у африканских людоедов. Поедая отдельные части тела жертвы, они считают, что перенимают этим ее опыт и силу. Но нам с вами это знать ни к чему, поэтому – оп-па, щелкнули пальцами! – все забываем!

4

Также о жизни Мирослава Полисуна и Нели Полисун (в девичестве Пяточкиной) можно прочитать в романе «Культ».

5

Любителям шахмат предлагаю следующую аналогию для размышлений: жизнь – это шахматная партия, в которой сошлись «я» и мир. Фигуры мира – это события и ситуации, фигуры «я» – это действия и решения. Количество наших фигур ограниченно, тогда как запас фигур мира бесконечен. Что в данной аналогии будет поражением и как тут может выглядеть победа? Какими качествами должен обладать игрок, столкнувшийся с таким противником? Какое настроение будет способствовать хорошей игре?

6

Карма-йога учит: «Деяния должны выполняться активно, без страха наказания или надежды на награду. Работа ради работы, а не из-за ограничений или принуждения» (Кирпал Сингх, «Венок жизни»).

7

Игра слов: moze – «может» и morze – «море» (пол., гал.).

8

Сан-Хуан де ла Крус (1542–1591), католический святой, поэт– мистик. (Прим. перевод.)

Content

Любко Дереш
Намерение!

Намерения П. Пяточкина

Глава I Mальчик с феноменальной памятью

Глава II Зачем пацану память. Чужой на чужой земле

Глава III Как закалялась сталь

Глава IV Моя бабушка. Хоботное

Глава V Жить значит умирать. Фуги и трансы

Глава VI В «Открытом кафе». Гагарин

Глава VII Прощай и забудь. Попытка абстрактного базара

Глава VIII Попытка абстрактного базара-2. El Condor Pasa

Глава IX Гоца навсегда. Нарезкапамяти

Глава X Жить значит оставаться живым

Глава XI Основы ракетостроения. Чернотроп

Глава XII Тайна зеркалец смерти. Намерение!