Алексей Иванович Слаповский

У нас убивают по вторникам

У нас убивают по вторникам

Произошло это в году не то 2011-м, не то в 2021-м.

Неважно.

Главное – это было.

То есть я, конечно, подстрахуюсь и заявлю, что все персонажи и события вымышленные, вот прямо сейчас и заявляю: все персонажи и события вымышленные, ничего этого на самом деле не было, но мы-то с вами знаем – было, да еще как.

Или в газетах очень правильно пишут: «мнение редакции может не совпадать с точкой зрения авторов». На всякий случай.

Поэтому дополнительно оговариваюсь: мнение автора может не совпадать с его точкой зрения. И будущих продюсеров, режиссера и других членов творческой группы тоже попрошу обозначить в титрах: дескать, если мы так думаем, то это не значит, что мы так считаем.

Но хватит предисловий.

Итак, представьте: идет заседание то ли министерства, то ли ведомства, то ли вообще правительства, это детали, существенность в том, что на данном заседании обсуждаются важные вопросы государственного масштаба.

Впрочем, пока ничего не обсуждается.

Председательствующий Капотин в мертвой тишине, хмурясь, просматривает какой-то доклад.

Чиновники не смеют даже переглядываться, а если и делают это, то украдкой.

Жарко, со всех течет пот.

Секретари и помощники, что сидят на стульях по периметру стен, тоже потеют.

Потеют приглашенные журналисты с блокнотами, камерами и микрофонами.

Люди из обслуживающего персонала, неприметные, в одинаковых костюмах, тоже потеют и переминаются.

Вот один из чиновников глянул на того, кто стоит у двери, умоляюще показал глазами вверх. Тот украдкой достал пульт, нажал на кнопку, чтобы прибавить холода.

Кондиционер зашумел.

Капотин поднимает голову и смотрит сначала на кондиционер, затем на человека с пультом. Тот сразу же убрал звук и, соответственно, холод.

Один из чиновников с ужасом смотрит на коллегу напротив. У того сейчас сорвется с подбородка огромная капля пота, но он не замечает. Чиновник хочет сказать ему, приставляет ладонь ко рту, чтобы шепнуть, но не успевает: капля срывается, падает в стакан с водой. Брызги во все стороны, оглушительный бульк. Чиновники и Капотин смотрят на провинившегося. Тот хватает платок и вытирает лицо.

И опять тишина.

В этой тишине Капотин переворачивает страницу.

Звук такой, какой услышал бы Гулливер в стране гигантов, если бы рядом с ним перевернули страницу книги, размером с футбольное поле.

Наконец Капотин нарушает тишину. Он говорит мягким, но укоризненным голосом.

– Ну что это такое, Деляев? Опять в прошлом месяце взял полтора миллиона из фонда социальной помощи?

Деляев хочет встать, но Капотин делает знак: отвечай сидя.

Тот бормочет:

– В связи с мероприятиями по улучшению работы по улучшению контактов с общественно значимыми организациями…

Капотин морщится:

– Перестань, тут все свои. Опять, что ли, дом строишь?

– Для младшей дочери, – признается, потупясь, Деляев.

– А сколько ей?

– Восемнадцать уже. Тесновато нам стало…

– Где строишь? – интересуется Капотин.

– Ипатовка, двенадцать километров от окружной.

– Знаю, место хорошее, – одобрительно кивает Капотин. – Позови на новоселье. Я слышал, дочка красивая у тебя.

Капотин улыбается, Деляев тоже улыбается.

Но Капотин построжал – и у Деляева тут же стало такое лицо, будто он с детства ни разу не улыбался и даже не знает, как это делается.

– Все равно, имей совесть, Деляев, – продолжает Капотин. – В этом месяце очередь из фонда брать Субботину. Вы уж хоть какой-нибудь порядок соблюдайте. А то ты взял, ему не досталось, он будет в претензии.

– Да я тоже взял, – успокаивает Капотина Субботин.

– И чем ты гордишься?

– Я не горжусь, просто – констатирую факт.

– Нет, ты гордишься, – Капотин начинает сердиться. – Нельзя так, коллеги. Воруете, я знаю, и все знают. Но, во-первых, воруйте все-таки в порядке очередности, во-вторых, не так нагло, в-третьих, надо же иметь эту, как ее…

– Совесть, – подсказывает Переметнов, руководитель отдела по связям со СМИ.

– Спасибо. Вот именно – совесть. Я не призываю ее все время применять и демонстрировать, но, повторяю, иметь ее надо. Вещь не лишняя все-таки. К нам гости приезжают зарубежные… Журналисты вон стоят, как волки, следят, заразы… Чтобы, если попросят ее показать, эту… Опять забыл…

– Совесть.

– Да. Она чтобы была в наличии!

И опять Капотин изучает доклад.

– Ну вот, та же картина. Лучшенко у газовиков десять миллионов отжал, Зимянин в Монако землю купил, Рахманович третью яхту океанскую меняет.

– На свои деньги, – возражает Рахманович.

– Ничего у тебя своего нет – и ты это знаешь! – с ноткой суровости отвечает Капотин. – Или вот – товарищ генерал Пробышев откатил целых двенадцать миллионов у Нижневерховского оборонного завода. Не много?

– Половину для вас, Павел Савлович, – торопится оправдаться товарищ генерал Пробышев.

– А мне оно надо? Ты вот финансиста нашего спроси. Манин, скажи ему – деньги зачем?

Манин застигнут врасплох, не сразу может сообразить.

– Ну… Инвестиции… Вклады… Кредиты… Финансовая система…

– А попроще?

– Деньги нужны… Чтобы все было!

– Вот. Чтобы все было. А у меня и так все есть.

Капотин опять листает доклад и с неудовольствием отбрасывает его.

– Зарвались вы, ребята. Вы как хотите, но что-то надо делать.

– Сажать нас надо, – сокрушенно советует кто-то из чиновников.

– Тогда уж всех. А кто работать будет? – задает Капотин риторический вопрос.

Молчат. Думают.

Заметим, пока они думают, что никакой фантасмагорией тут и не пахнет. Всё похоже на заурядное производственное совещание. И голоса заурядны, и лица, и сами слова. И то, что сейчас предложит товарищ генерал Пробышев, прозвучит вполне буднично: так затурканный прораб в строительном вагончике, чтобы ублажить начальство, спешит выдвинуть деловую идею, доказывающую его если не рвение, то сообразительность.

Он предлагает:

– Убить, может, кого-нибудь?

– А что? Может, и подействует, – соглашается Капотин.

– У вас, силовиков, один разговор – убить, – шипит Манин. – А если тебя убить?

– Меня нельзя.

– Это почему? – удивляется Капотин.

– Да не люблю я этого. Не нравится как-то. Ерунда какая-то – жил, жил и вдруг мертвый. Неприятно.

– Все равно когда-нибудь помрешь, – стращает Лучшенко.

– Но не сейчас же.

– У нас смертная казнь отменена, – напоминает собравшимся юрист Рубак.

– Никто не говорит – казнить, предложение – убить, – как ребенку, разъясняет ему Капотин. – Криминальное, скажем так, убийство. На почве, к примеру, коммерческой деятельности.

– Политическое лучше, – осмеливается возразить товарищ генерал Пробышев.

– Почему?

– У нас давно ни одного приличного политического убийства не было. Уже обвиняют, что мы всю оппозицию уничтожили. Пусть знают, что она еще есть.

– Воя не оберешься. Хотя можно так: убийство будет криминальное, но пусть думают, что на политической почве. Товарищ генерал Пробышев проведет расследование и найдет виновных. А то давненько ты никого не находил.

– Я находил и нахожу! – обижается Пробышев. – Но к ним не подступишься – то депутатская неприкосновенность, то такую взятку дают, что совестно отказываться. А то вообще свои. Рубак вон за год троих человек замочил.

– А я что, для удовольствия их замочил? – возмущается Рубак. – Я для дела! Согласились бы по-хорошему – я бы их пальцем не тронул. Я что, убийца по-вашему?

– Хватит пререкаться! – поднимает руку Капотин. – Суть в чем? Надо кого-нибудь из нас убить, чтобы другим стало хоть чуть-чуть страшнее. И вообще – бардак в этом деле полный. Кто кого хочет, тот того и убивает. Да еще ответственность на себя берут. Обидно даже – в прошлом году мы журналиста Зажигаева убили, а правые либералы приписали это себе. Всё должно быть под контролем, все должны видеть, что у нас сильное государство и без его ведома ничего не происходит. Теперь надо решить – кого.

– Может, проголосуем? – предлагает Переметнов.

– Тайно! – тут же уточняет Манин.

– Не тайно и не явно, – отвергает Капотин. – Лучше жребий кинуть. Я могу, конечно, и сам назначить…

– Жребий! Жребий! Жребий! – тут же раздаются голоса.

Пробышев дает для этого дела свою генеральскую фуражку.

И вот Капотин уже держит в руках фуражку и встряхивает ее.

– Все бумажечки пустые, одна с крестиком, – говорит он. – Моей фамилии нет, потому что я вам отец родной. Или кто-то не согласен?

Молчат. Все согласны.

– Ну? Кто первый? – Капотин подставляет фуражку.

Пауза.

– Чем больше листков, тем меньше вероятность, – решается Манин.

И тянет листок. Разворачивает. Пусто.

Все бросаются тащить, ободренные его словами и примером.

И все взяли свои жребии, и все с радостью рассматривают пустые листки. Но у кого же крестик?

И тут все обращают внимание на Быстрова. Невысокий человек с неприметной внешностью. Он стоит, крепко сжав свою бумажку в кулаке.

– Быстров, покажи! – требует Пробышев.

Но тот в ступоре. Смотрит перед собой остекленевшими глазами.

Пробышев пытается разжать его кулак.

– Маленький, а жилистый! – удивляется он.

Пробышеву помогают.

Быстров не сопротивляется, но и не помогает. Он даже сам с удивлением смотрит на свой кулак, будто на посторонний: что это с ним?

Наконец кулак разжат и бумажка, как и ожидалось, оказывается с крестиком.

Крестик одновременно и страшный, и какой-то кривоватый, школьнический.

– Вариант неплохой, – говорит Капотин. – Ты, Быстров, у нас сидишь на культуре, а на культуру кого угодно можно посадить, ума много не надо. Но фигура все-таки заметная.

– За что?.. – шепчет Быстров пересохшими губами. И шмыгает носом – у него насморк.

– Не понял? – вслушивается Капотин.

– За что? Я ничего не сделал! Я даже не ворую!

– Правда, что ли? – не верит Капотин. – А почему?

– Нечего украсть, Павел Савлович! Нет доступа ни к каким финансам!

Капотин обращается к Пробышеву:

– Твоя недоработка, мог бы чего-нибудь ему подсунуть.

– Компромат найдем, если надо.

– Значит, мы удачно на тебя попали, – объясняет Капотин Быстрову. – А то ерунда получается: у нас каждый в чем-то замешан, это гарантирует взаимную безопасность. И рад бы кого-нибудь сдать, но знаешь, что и он тебя сдать может. А ты один у нас получился в белом фраке. Нехорошо.

– Я исправлюсь! – обещает Быстров. – Сегодня же возьму какую-нибудь взятку… За что-нибудь… Или деньги растрачу государственные.

– Извини, поздно. Да ты не волнуйся, мы о твоей семье позаботимся. А тебя, если хочешь, на Ваганьковском похороним. Может, ты вообще против? То есть против нас? Против меня лично? Скажи, не бойся.

– Я не против…

– Тогда о чем говорить? Журналисты, включайте камеры!

Тем же вечером диктор в телевизоре сообщает деловитым, заурядным голосом после перечисления важных международных и внутренних событий:

– На сегодняшнем заседании было принято решение убить руководителя департаменты культуры Вадима Михайловича Быстрова. Заявлено при этом, что убийство будет совершено криминальным образом на почве коммерческой деятельности, которой у Быстрова нет, но по политическим мотивам. Осуществление и расследование убийства берет на себя ведомство товарища генерала Пробышева, но оно не будет иметь к этому никакого отношения.

На экране возникает Пробышев. Он вещает:

– Хотя мы тут ни при чем, но могу сказать, что в любом случае мы исходим не из соображений необходимости, а из принципа целесообразности…

Программу вечерних новостей смотрит вся страна, и везде реагируют по-разному.

Людям посторонним это, конечно, совсем неинтересно.

Хотя и они иногда высказывают мнение.

Вот где-то в глубинке сидят два соседа-приятеля, выпивают. Один уронил кружок колбасы под стол и, поднимая его, не расслышал:

– Кого убить хотят?

– Быстрова.

– А это кто?

– Черт его знает. Типа министр.

– Давно пора их все поубивать. Грабят народ. Твое здоровье.

– Твое здоровье.

Выпили. Оба одновременно икнули. Рассмеялись этому приятному совпадению.

Или: лежит в деревенском доме бабушка ста с лишним лет, смотрит в телевизор, почти ничего уже не понимая, но непроизвольно бормочет:

– И примкнувший к ним…

– Чего ты там бормочешь? – кричит ее глухая восьмидесятилетняя дочка.

– Заплясали, загудели провода, мы такого не видали никогда, – отвечает мать.

Шестидесятилетняя внучка, тоже тугоухая, кричит:

– Ничего не понимаете, старые!

– А ты чего поняла? – обижается дочь.

– Все!

– А что все-то?

Внучка молчит, не сознается. Вернее, не хочет признать, что она сама ничего не поняла.

Но то люди дальние, а каково близким?

Сейчас узнаем, каково близким.

Восемнадцатилетняя дочь Быстрова Настя, услышав новость, кричит матери, которая на кухне:

– Мам, иди сюда, про папу говорят! Да быстрее!

– А что? – входит мать.

– Папу убить решили.

Мать ахает, но тут же говорит:

– Предупреждала я его: не лезь ты на это место! Славы человеку захотелось!

А вот младший брат Быстрова, Владимир, и его жена Надежда. Жена смотрит телевизор, а Владимир сидит в кресле под торшером возле книжных полок во всю стену. Читает.

– Ты слышал? – спрашивает Надежда.

– Выкину я этот зомбоящик. Добил он остатки интеллигенции, – морщится Быстров-младший.

– Брата твоего убить хотят!

– Серьезно? Надо же… Нет, но с ним-то, наверно, согласовали?

Владимир пожимает плечами, он растерян. Он не знает, как к этому отнестись.

А в телевизоре сам виновник, если так можно выразиться, торжества.

Он говорит журналистам:

– Конечно, для меня это неприятное решение. Слишком много начатых дел, хотелось бы их продолжить. С другой стороны, я понимаю, что нужны свежие кадры, новые идеи…

Едет Быстров домой, хмуро смотрит в окно. Предчувствует: будет дома неприятный разговор.

Так и есть: жена Светлана кормит его ужином и сокрушается:

– Нет, но как ты мог согласиться?

– А что я мог сделать? Ну не соглашусь, все равно убьют. Уж лучше думать, что я сам, добровольно. А то получится – как баран на бойне.

– Да так и получилось уже!

Быстров надкусывает котлету, и лицо его вдруг становится очень грустным, как будто он только сейчас по-настоящему огорчился.

– Что, пересолила? – тревожится Светлана.

– Наоборот.

– Ну, Вадик, на тебя сроду не угодишь!

– Да ничего, я сам…

Быстров сыплет на котлету соль из солонки. У солонки отлетает крышка, соль высыпается.

– Плохая примета! – пугается Светлана.

В кухню входит Настя. Обращается к отцу:

– Привет, машину дашь на пару часов?

– А кто мне крыло вчера помял?

– Купили бы мне свою собственную, я бы мяла что хотела! – оправдывается Настя, не чувствуя за собой вины. – У всех уже машины есть, одна я как золушка.

– Ничего, – утешает отец. – Скоро моя машина твоей станет. Навсегда.

– Правда? – радуется Настя.

Светлана одергивает ее:

– Ты разве не знаешь, что нас ждет?

– Почему нас. Это его ждет. А он согласие дал, я правильно поняла?

Быстров вяло кивает.

– Так я возьму машину?

– Бери.

Настя, счастливая, исчезает.

– Так нельзя, – говорит Светлана. – Надо как-то бороться!

– Как?

– Ну не знаю… В суд подать.

– Прецедента не было.

– А ты создай!

– Свет, помолчи, а? И так тошно.

Светлана глянула на часы.

– Ой, что же это я? Там же…

Спешит в комнату, включает телевизор. Слышны звуки какого-то веселого шоу.

Быстров встает, шарит по кухонным ящикам. Находит начатую пачку сигарет. Закуривает.

Светлана кричит:

– Вадик, опять закурил? Забыл, что тебе врач сказал? У тебя легкие!

– Скоро не будет, – негромко говорит Быстров. – Ни легких, ни тяжелых.

Поскольку событие хоть и не из ряда вон, но все-таки заметное, как говорят журналисты, информационный повод, Быстрова приглашают на популярную передачу «Глаз народа». Он как человек государственный, служивый, не чувствует себя вправе отказаться.

Сидит в студии, в центре, на свету и на виду, вокруг, как на небольших футбольных трибунах, зрители.

Выходит бойкий ведущий Соломахов, которого встречают аплодисментами.

Он объявляет:

– Итак, начинаем нашу программу «Глаз народа!». Итак, сегодняшняя тема – «Казнить нельзя помиловать». Итак, вот наши сегодняшние гости! – широким жестом Соломахов указывает на троих героев передачи: всхлипывающую женщину лет тридцати пяти, угрюмого мужчину лет сорока кавказской настороженной внешности и скромно утонувшего в глубоком кресле Быстрова.

– Итак, перед нами три человека, объединенных общей проблемой – их собираются убить! – сообщает Соломахов. – Послушаем сначала их. Екатерина Лебедева, что случилось? – подсаживается он к женщине.

– Сын убить хочет, – плачет Лебедева.

– За что?

– Ни за что!

Соломахов вскакивает и голосом, предвещающим сюрприз, объявляет:

– Итак, Екатерина Лебедева, которую хочет убить сын. Вася, сын Екатерины, присутствует в нашей студии!

Под овации (таков формат передачи: всех встречать аплодисментами) выходит Вася, мальчик лет четырнадцати, длинный, весь какой-то членистоногий. Он идет к диванчику, на котором сидит мать. Она отодвигается.

– Не бойсь, дура, не трону, – улыбается Вася.

– Итак, Вася, скажи, – просит ведущий, – действительно ли ты хочешь убить свою маму?

– А чё, прямо на всю страну показывают? – улыбается Вася, крутя головой.

– Да, на всю страну. Так хочешь ли ты убить свою маму?

– Ну, короче, да.

– Что да?

– А вы бы не убили? – гнусит Вася, впадая в раздраженный подростковый тон. – Телефон мне нормальный купить не хочет, за компьютером сидеть не разрешает, вчера с пацанами встретиться не дала, а они меня ждали!

– Итак, ты хочешь убить свою мать за то, что она ограничивает твою свободу? – подсказывает Соломахов.

– Нуда. И вообще, ноет все время.

– Но она же твоя мама, Вася. Она тебя родила! – с болью в голосе восклицает ведущий.

– А я просил?

Соломахов, прекратив диалог, обращается к студии:

– Итак, перед нами мама и ее сын, который хочет ее убить. Какие будут мнения?

Микрофон берет женщина с острым лицом и сердитыми глазами:

– Я как детский и подростковый психолог, кстати, моя новая книга уже в продаже, должна сказать, что мы относимся к детям, как к своей собственности! И вот вам результат. Мальчик не столько виноват, сколько несчастен.

Ее перебивает растрепанная и красная дама:

– Какая она ни есть, а она мать, и он должен материной воли слушаться! Это что же будет, если каждую мать будут убивать? Я вот сама мать и как мать скажу, что любая мать скажет то же самое: мать – это святое!

Ей аплодируют, атмосфера накаляется, но тут, конечно, рекламная пауза.

Зрители у телевизора смотрят увлекательные сюжеты про майонезы и стиральные порошки, а Соломахов сидит в углу, изможденный: это его четвертая запись за сегодняшний день. Тем временем редактор программы через громкоговоритель обращается к публике, призывая ее аплодировать и выступать активнее.

– Не бойтесь прямой полемики! Если кто-то захочет подойти ближе друг к другу, не стесняйтесь, у нас это приветствуется!

Пауза кончилась.

– Продолжаем! – объявляет редактор.

Соломахов, только что казавшийся тряпичной куклой, вздернулся, словно его потянул за нитки невидимый кукловод. Усталости как ни бывало, он свеж, бодр, активен, он весь в сути проблемы.

– Итак, вторая история: перед нами Курбан Шешбешевич Аскариди, бизнесмен. Скажите, Курбан, кто и за что хочет вас убить?

– Вот он хочет убить, – настороженный кавказец указывает на вольготно рассевшегося в кресле человека с широкими плечами и объемистым горделивым животом.

– За что? – удивляется Соломахов.

– Я овощ продаю, фрукт. Он подходит: дай денег. Я – за что? Ни за что, хочу. Я говорю: нет, не могу. Он говорит: тогда убью тебя. Откуда я могу ему денег дать? Налоговой дай, санпидстансыи дай, милисыи дай, спесслужбам дай. Вас много, Курбан один. А мне еще за транспорт платить, грузчик платить, склад платить…

Ведущий перебивает:

– Понятно, понятно! Послушаем теперь человека по кличке Бодя. Член охотнорядской преступной группировки, находится в федеральном розыске. Спасибо, Бодя, что нашли время прийти к нам!

Публика тоже благодарит Бодю аплодисментами.

– Так за что вы берете деньги у Курбана и за что хотите его убить? – интересуется ведущий.

– Не вопрос, – откликается Бодя. – У него деньги есть, у нас нет. А нам надо. Общак держать, пахану новый «мерседес» купить, да мало ли. Мы люди или нет? А он уперся, как баран. Да еще скрывается, гад. Хорошо хоть, что сюда пришел. Я тебе говорил, глаза вырву? – Бодя встает и вразвалку подходит к Курбану. – Я тебе говорил, башку снесу?

Хороший момент для рекламной паузы – и она наступает.

Что там было в студии, зрители не видят, они после рекламы обнаруживают только результат: в студии теперь нет ни Курбана, ни Боди, только красное пятно на кресле и лужа крови на полу.

Приходит черед Быстрова. Соломахов гонит, предвкушая конец съемки:

– Итак, последняя наша история – история Вадима Михайловича Быстрова. Скажите, Вадим Михайлович, как вы относитесь к тому, что вас хотят убить?

Быстров сидел не просто так. Он думал. Он чувствовал себя не просто человеком, выставленным здесь для удовлетворения праздного любопытства, он понимал, что обязан выглядеть более ответственно и разумно – как представитель власти, как уважающий себя мужчина. Как интеллигент, в конце концов!

И он говорит:

– Тут все обвиняли. За что, почему… А я считаю, надо начать с себя. Потому что…

– Спасибо, время нашей передачи истекло! – объявляет ведущий. – Верный вывод сделал Вадим Михайлович: когда вас кто-то будет убивать, надо не кричать «караул» и не бежать в милицию, как делают некоторые излишне впечатлительные люди, надо сначала задать себе вопрос: а правильно ли я живу? Может, меня убивают за дело? И, возможно, тогда человек сам поставит запятую после первого слова в изречении, которое стало темой нашей передачи.

На табло, где большие буквы УБИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ, появляется запятая после слова «убить».

– Берегите себя, желаю всем здоровья и счастья, до свидания! Первый независимый канал продолжает свои программы, не переключайтесь!

В ведомстве Пробышева идет обсуждение мероприятия. Среди гладких и хорошо одетых сотрудников сидит нарочитый тип в тренировочном костюме, со шрамом на щеке, небритый.

– Ну и рожа, – недоволен Пробышев. – Другого не могли найти?

– Да то наш, это Свистунов из отдела заказных убийств.

– Валера, ты? – поражается Пробышев.

– Так точно, товарищ генерал! – усмехается нарочитый тип.

– Надо же. Хорошо у нас визажисты работают. Ну, какой план?

– Очень просто, – докладывает Валера. – Охраны у Быстрова нет. По утрам он бегает.

– Куда?

– Никуда. Для здоровья. Он возле парка живет, там и бегает. Я тоже как бы буду бегать. Поравняемся, я шмаляю в него, потом контрольный в голову. Все.

– Неплохо. Красиво, как минимум. Парк, птички, утро. Эстетический момент – это тоже важно. Но посоветоваться все-таки не мешает.

Не откладывая, Пробышев звонит Быстрову в его ведомство.

– Вадик? Привет. Как твой насморк? Мне жена всегда сок алоэ капает, очень помогает. Ты попробуй. Ладно, по делу. Мы решили – в парке утром, когда ты бегаешь. Не против?

– А когда? – спрашивает Быстров.

– Еще не уточнили. Ты с утра завтра будь там, прорепетируем. Чтобы без накладок.

Что ж, завтра так завтра. И вот утро в парке. Деревья, зеленая трава, птички.

Быстров бежит.

Небо облачное, но солнце иногда показывается.

Неожиданно луч бьет в глаза Быстрову – как-то очень уж едко, словно струя апельсинового сока. Он останавливается. Зажмуривается. Цветные круги и блики плывут перед ним.

Открывает глаза. Лужайка. Прудик. Плавают утки. Двое влюбленных идут, обнявшись, вдоль берега.

Обеспокоенный Пробышев, окруженный свитой, издали смотрит, не понимая, почему Быстров остановился.

Быстров видит это, чувствует издали обеспокоенность Пробышева и возобновляет бег.

Из кустов показывается Свистунов. Догоняет Быстрова.

Вытаскивает пистолет. Направляет на Быстрова и кричит:

– Бац, бац!

– Вадик, падай! – командует Пробышев.

Быстров падает.

Свистунов встает над ним, целится в голову.

– Бац!

Пробышев смотрит на часы.

– Нормально, в три минуты уложились. – Оглядывается. – И народу никого. Но все-таки надо будет на всякий случай ограждение выставить. Вадик, а ты чего притормозил?

– Задумался.

– Задумался он. Это ведь снимать будут. Кто-то решит, что ты боишься, потому что знаешь. А ты ничего не знаешь.

– Но я ведь знаю. И все знают, что я знаю.

– Это они сегодня знают. А завтра мы им сообщим, что нападение было неожиданным – и все так будут думать. Так. Теперь надо решить, как организовать следственно-розыскные мероприятия.

– Собаку по следу пустить, – предлагает кто-то.

– Дельно. Что еще?

Быстров вмешивается в разговор:

– А когда намечено, Викентий Олегович?

Пробышев отвечает:

– Число уточним, но точно знаю, что во вторник.

– Почему?

– Ну, у нас всегда по вторникам убивают. Понедельник, сам знаешь, день тяжелый. В субботу и воскресенье как-то нехорошо – люди отдыхать должны. Во вторник самое то – впереди целая рабочая неделя, есть время и убить, и следствие провести, и пресса активно работает, освещает. А что, есть другие пожелания? Мы учтем.

– Нет, – говорит Быстров.

Он едет на работу на служебной машине.

Шофер Миша, молодой приветливый мужчина, поглядывает на него.

– Эх, жаль, Вадим Михайлович, – говорит он.

– Что?

– Да приятно с вами было ездить. Вы человек вежливый, спокойный. А кто теперь достанется – неизвестно!

– Да… Неизвестно… – рассеянно говорит Быстров.

Он смотрит на дома, на людей, на вывески. И все, что казалось ему раньше заурядным, представляется теперь привлекательным. Даже – прекрасным.

Возле церкви он говорит:

– Останови-ка.

Миша, не задавая вопросов, останавливается.

Быстров входит в церковь.

Он беседует с отцом Иннокентием, молодым священником, который годится ему в сыновья.

– Сомнения одолевают, батюшка, – говорит он.

– В чем они, сын мой?

– Понимаете… Сегодня с утра бежал в парке… И вдруг – солнце в глаза. И меня как ударило. Я все увидел по-новому. Я понял, что не обращал внимания на обычные вещи. А они прекрасны. И вообще. Вот я говорю, произношу слова – это прекрасно. Дышу – прекрасно. Вижу – прекрасно. Неужели ничего этого не будет?

– Грешные словеса речешь, сын мой. Излишняя приверженность к миру земному – соблазн. Радуйся, что тебя, возможно, ждет юдоль чудесная, без суеты и мелких волнений.

– А если не ждет? Я же не сам умру, убьют.

– Тем паче, сын мой. За мученическую смерть Бог многое простит. Ты не об этом думай, а о покаянии, скорби о грехах своих, пока есть время.

– Нет, но обидно. Я не хуже других. Даже лучше.

– Это гордыня, сын мой.

– Хорошо. Не хуже и не лучше. Но – за что? Ведь это произвол! Это безумие власти, батюшка!

– Сказано, сын мой: всякая власть от Бога. Не в том смысле, что она божественна, а в том, что удостаиваемся мы той власти, которая дается нам по грехам нашим.

– А как же «не убий», батюшка? Разве не можете вы пойти к ним и сказать – нельзя? Ведь я ваш сын духовный, почему вы сына не защитите?

– Во-первых, не могу нарушить тайну исповеди. Во-вторых, в мирские дела церковь принципиально не вмешивается.

– Да какие же они мирские? О смерти речь идет! Это разве только мирское дело?

– Ну, не знаю. Можно, конечно, с епархиальным управлением посоветоваться. Митрополит рассмотрит дело, резолюцию соизволит наложить, потом оно пойдет, вероятно, еще выше… Чайку не желаешь, сын мой?

– Можно.

В доме батюшки попадья подает чай. Малолетний сын Иннокентия сидит за компьютером и играет в какую-то игру.

– Тешишься, чадо? – спрашивает Иннокентий.

– Я их всех убил! – кричит чадо.

Иннокентий садится за стол, закуривает.

Быстров тоже достает сигареты.

– Ох, грех, грех! – качает головой батюшка.

– Сами-то курите.

– Большая разница, сын мой! Неверующий курит и этим наслаждается, а верующий курит и страдает. Бранит себя, кается. Я просто до слез себя покаянием довожу иногда! – батюшка вытирает слезы, выступившие у него от дыма. – Да и сигареты стали делать – такая мерзость! А стоят все дороже! Вы-то что курите?

Быстров показывает.

– Не угостите? А то я все больше дешевенькие…

– Так что же мне делать, батюшка? – томится Быстров.

– Молиться, сын мой. Бог всемилостив, в печали утешит, в отчаянии спасет. Только уповай на Него безраздельно.

Батюшка ввинчивает в пепельницу окурок и отпивает чаю. Говорит попадье:

– Опять сахар забыла положить, матушка?

Быстров входит в свой кабинет. Оттуда уже выносят мебель.

– В чем дело? – спрашивает Быстров.

– Освобождаем.

И он, тихий и спокойный, вдруг начинает кричать:

– Поставь на место! И не трогать тут вообще ничего, пока я жив!

– А мы чего? Нам сказали…

– Кто сказал? Пока я тут распоряжаюсь, ясно? Вон! Вон отсюда!

Два чиновника, идущие по коридору, слышат этот крик.

– Надо же, как орет, – говорит один.

– Когда и орать, если не напоследок. Я бы всем всю правду сказал.

– Будто никто правды не знает. Особенность момента, брат: все всё знают. Никакого лицемерия, всё открыто. Мне нравится. Я вот, например, знаю, что ты под меня копаешь.

– Это правда. Подкапываюсь помаленьку.

Собеседники добродушно посмеиваются.

Быстров тупо сидит за столом. Несколько раз поднимает руку, чтобы взять трубку телефона, на котором традиционно нет диска. И опускает руку.

Встает, подходит к окну. Видит, как голуби расхаживают по карнизу. Вот сорвались, полетели.

Видит, как дальний самолет прочертил небо белой полосой.

Быстров, что-то решив, направляется в комнату отдыха, где у него туалет, умывальник и т. п. Собирает пасту, щетку, пену для бритья, бритву, прочие принадлежности, берет пару рубашек в упаковке. А из сейфа достает пистолет. Все складывает в портфель.

В машине, то ли от спешки, то ли от волнения, он несколько раз подряд чихает, а потом вытирает платком покрасневший и мокрый нос.

– Опять насморк разыгрался… Останови у аптеки, – просит он Мишу.

– Что купить, я схожу? – предлагает Миша.

– Не надо, я сам.

Быстров покупает лекарство и видит через стеклянную стену, как Миша с кем-то конспиративно разговаривает по телефону.

Он идет в служебное помещение.

– Сюда нельзя! – говорит девушка в белом халате.

– Я знаю.

Быстров выходит с обратной стороны здания. Через подворотню попадает на другую улицу, ловит машину, уезжает.

Миша вбегает в аптеку, озирается. Чрез служебное помещение, как и Быстров, попадает во двор. Выбегает через подворотню. Крутит головой направо и налево. Быстров исчез.

А тот уже подъезжает к вокзалу.

Идет к кассам.

– Один билет на ближайший.

– Куда?

– Все равно. Я же говорю: на ближайший!

Кассирша берет паспорт. Смотрит на паспорт, потом куда-то в сторону. И опять на Быстрова. И опять на паспорт, в сторону, на Быстрова.

Быстров резким движением вырывает у нее паспорт. Кассирша хватает телефон, звонит кому-то.

События разворачиваются все стремительнее.

Быстров едет в трамвае. Все люди кажутся ему подозрительными. Один тип особенно – в черных очках.

Быстров выскакивает из трамвая. Тип в очках тоже. Быстров идет мимо дома, сворачивает. Тип – за ним. Тип сворачивает за угол – на него смотрит ствол.

– Руки за голову, лицом к стене! – командует Быстров. Держа типа в очках под прицелом, он обыскивает его.

Достает документы. Скромное пропускное удостоверение.

– Это что?

– Там написано.

– Хочешь сказать, ты преподаватель музыкальной школы?

– Да.

– Хорошая крыша! – одобряет Быстров. – А на чем ты играешь с такими плечами?

– На фортепиано. Честное слово. С детства как-то полюбил…

Быстров выкидывает удостоверение в мусорный бак. И видит в баке выброшенное тряпье. Хватает что-то вроде рваной простыни, связывает сзади руки подозрительного типа. Толкает его, тот падает на землю. Быстров связывает ему ноги.

Уходит.

Теперь надо поменять внешность.

Быстров в парикмахерской.

– Постричь. Наголо.

Парикмахер смотрит на него в зеркало.

Быстров смотрит на парикмахера.

Вскакивает, стаскивает с себя покрывало, уходит.

Рука парикмахера тянется к телефону.

Быстров в каком-то дворе, в закутке за мусорными баками. Он сидит на земле, перед ним осколок зеркала. Быстров сдабривает волосы пеной и, морщась, удаляет волосы бритвой-станком. Время от времени поливает голову водой из бутылки.

Преобразившийся Быстров останавливает машину.

– Командир, надо из Москвы уехать.

– Это запросто! – спрашивает пожилой, но бесстрашный водитель. – И куда надо?

– Чем дальше, тем лучше.

– От денег зависит.

Быстров показывает деньги:

– Этого на сколько хватит?

– Километров на триста.

– Годится.

Водитель везет странного пассажира. Деликатно осведомляется:

– А вы никого не убили?

– Нет. Это меня собираются убить.

– Да? Слушайте, где-то я вас видел?

– Вряд ли.

А большие люди собрались, чтобы обсудить положение.

– Ну что? Оконфузились? – спрашивает Капотин.

– Кто же его знал, что он такой фортель выкинет? – оправдывается Пробышев. – Был тихий, послушный человек.

– Жена, дочь – знают, где он?

– Вели с ними работу, – отвечает Пробышев. – Не знают.

И вправду – вели работу. Светлана уныло бродит среди разгромленной мебели.

Настя, вся в крови, пошатываясь, бредет в ванную.

– Кто у него еще есть? – спрашивает Капотин.

– Брат. С ним тоже поработали.

И опять не соврал генерал. Быстров-младший сидит с книжкой и берет чашку с чаем, чтобы отхлебнуть. Морщится. Открывает рот, в котором нет половины зубов. Вынимает шатающийся зуб.

– Розыск организовали? – продолжает выспрашивать Капотин.

– Сразу же. Его уже зафиксировали в нескольких местах, но не успели задержать.

– Что ж. Нет худа без добра, – неожиданно говорит Капотин. – Раньше его было не за что убивать, только по необходимости. А теперь есть за что. В прессе и на телевидении организуйте ряд материалов о Быстрове как о коррупционере, политическом авантюристе. Можно сказать, что он хотел организовать переворот.

– Фашистский, – вставляет кто-то.

– Ладно, пусть фашистский. Ну и еще что-нибудь добавьте. В быту маньяк, хапуга. Детей обижал. И если, товарищ генерал Пробышев, через три дня он не будет найден, а окажется в каком-нибудь Лондоне, убить придется вас.

– Понимаю, – мокнет лбом Пробышев. – Обещаю – выловим!

А Быстров, заехавший черт знает в какую глушь, сидит в предбаннике со стариком Евгеньевичем, пьет квас, нежится.

– Эх, Евгеньич, хорошо тут у вас. Тишина, покой… Оторвались мы от народа, от корней.

– Это точно, – кивает старик, привыкший со всем соглашаться не от покорности, а от лени.

– Хоть бы кто-нибудь из наших заехал бы сюда, посмотрел, как обычные люди живут. Без интернета, без супермаркетов, на нищенские деньги!

– Это точно…

– С другой стороны – а зачем вам это? В интернете порнография, в супермаркетах – модифицированные продукты. А у вас все натуральное.

– Это точно. Ну, в дом, что ли?

– Ты иди, а я еще попарюсь. Можно я у тебя поживу пару месяцев? Не даром, естественно?

– Живи, мне-то что.

Быстров идет в парилку, а Евгеньевич в дом.

Он включает телевизор, а там как раз репортаж:

– Сейчас полным ходом идет операция «Перехват». Из наших источников известно, что на этот раз исключены все возможности побега за границу и человек, виновный перед людьми и государством, понесет заслуженное наказание. Комментарий прокурора Рубака.

Рубак перед камерой:

– Нами объявлена беспощадная борьба со всеми проявлениями коррупции, взяточничества, злоупотреблений и тому подобное. Никто, кого мы считаем виноватым, не уйдет от возмездия народного суда. Мы призываем к сотрудничеству и открытости. Вот например: если у человека «бентли» за полмиллиона долларов, – он кивает на машину, рядом с которой стоит, – пусть отчитается, откуда у него деньги на такую машину!

– Это ваша машина, – напоминает ему журналист.

– Да? Ну и что? Виноват прокурор – судите прокурора! – бьет себя в грудь прокурор, как Чапаев в знаменитом фильме. – Только эта машина не моя, а сына. То есть на мои деньги куплена, но никто не знает. А когда никто не знает, нет вопроса.

В сенях слышится стук. Евгеньевич выключает телевизор.

Хозяин и гость сидят распаренные, пьют чай.

– Построю домик, сад разведу, огород распашу, – мечтает Быстров. – А то и женюсь. Нет, моя Светлана женщина хорошая, но, боюсь, назад пути нет. Точно, женюсь.

– Дело хорошее, – соглашается Евгеньевич.

Гость укладывается спать, а Евгеньевич, почесав шею под бородой, достает из шкатулки допотопный мобильный телефон размером с лапоть, подключает его к сети и ждет, когда появится индикатор, указывающий, что можно звонить. Задумчиво смотрит при этом на Быстрова, не испытывая к нему ни вражды, ни ненависти. Ничего, впрочем, не испытывая.

И снится Быстрову предутренний сон: дебелая деревенская красавица идет от речки с ведрами, держа коромысло на крутых плечах. А он лежит на сеновале, смотрит. Красавица ставит ведра, лезет к нему на сеновал. Он притворяется спящим. Следит сквозь ресницы. Красавица умиленно смотрит на него. Протягивает руку, чтобы погладить. Но вместо этого грубо треплет за щеку.

Быстров вскакивает. Перед ним Валера Свистунов с пистолетом, другие люди.

– Предал, дед? – спрашивает Быстров Евгеньевича.

Тот пересчитывает в двух ящиках бутылки с водкой (его гонорар) и хладнокровно отвечает:

– Предают своих, а ты мне чужой.

Доставить человека из края в край страны, когда надо, плевое дело.

Пробышев где-то в мрачном подземелье говорит заупрямившемуся Быстрову.

– Ну? Что будем делать? Я бы тебя прямо сейчас задавил, да не велят. Требуют, чтобы все было по плану. Так вот: ты можешь опять сбежать. Но мы твою жену искалечим, дочь изнасилуем, брата изуродуем.

– Так вы уже. Сам же сказал.

– А мы по второму разу пройдемся. Тебе приятно будет, если они тебя начнут проклинать?

– Я хочу подать в суд! – топорщится Быстров.

– Зачем, дурашка?

– Чтобы иметь возможность защищаться!

– Да? Ну не знаю, не знаю…

Пробышев отходит, звонит кому-то. Возвращается.

– Ну что ж, подавай. Даже лучше – пусть народ убедится, что все законно, по суду, по справедливости!

Быстров дома. Они сидят с женой, обнявшись, на диване.

– Не верю я им, – говорит Светлана. – Не надо никакого суда.

– Надо, Света! Я теперь не хочу быть мишенью! Я докажу свои права! – сверкает глазами Быстров, в котором появилось что-то совсем новое.

– Ничего ты не докажешь…

Светлана о чем-то думает, а потом спрашивает:

– Ты знаешь, кто тебя будет убивать?

– Да. Валера Свистунов. Он неплохой парень, но – работа такая.

– А почему бы тебе его не убить? Им ведь неважно кого, лишь бы другие боялись.

– У него ранг не тот. А мне воспитание не позволяет. Ты представляешь, чтобы я в кого-то выстрелил?

– Но ведь речь о твоей жизни, Вадик!

– Он тоже жить хочет. И потом: убью я его, другого назначат.

– А ты и другого! До тех пор, пока у них охота не пропадет.

– Никогда у них охота не пропадет!

– Нельзя же сидеть и ничего не делать!

– А я и не собираюсь сидеть. Я судиться буду!

Светлана понимает, что с мужем говорить бесполезно.

Она решает действовать самостоятельно.

Довольно быстро она находит в газетах соответствующее объявление и вот уже заходит в здание, где на двери вывеска: «Агентство особых услуг».

У турникета, как водится, охранник.

– Извините… Агентство заказных убийств здесь? – спрашивает Светлана.

– Здесь, только мы об этом вслух не говорим. Проходите.

Светлана попадает в холл, откуда ведут три двери. На одной: «Сектор госзаказов». На другой: «Для организаций и юридических лиц». На третьей: «Индивидуальные заказы».

Светлана идет в третью дверь.

Длинный коридор, вдоль стен сидят заказчики. На дверях таблички: «Компромат», «Преследования по службе», «Порча имущества», «Изнасилования» и наконец – «Физическое уничтожение».

Еще туг двери – «Бухгалтерия», «Касса», «Профком», «Производственно-технический отдел».

Светлана, остановившись перед дверью с табличкой «Физическое уничтожение», складывает руки на груди и обращается к очереди:

– Пожалуйста… Мне срочно. Мой муж Быстров, может, слышали?

– Всем срочно! – отвечает хмурый мужчина.

– Не пускайте ее! – кричит старуха из конца очереди. – Не советское время, нечего без очереди лезть! Везде блатные, просто ужас!

Светлана сидит и ждет.

Идет время.

И вот она в кабинете. И уже объяснила приемщице Лиле, равнодушной и красивой барышне, в чем дело.

– Понимаете, это очень важно, очень… Ведь это несправедливо, это…

– Вы прейскурант видели? – спрашивает Лиля.

– Да, ознакомилась. Я готова.

– Половина суммы – аванс. Срок исполнения – месяц.

– Нет! – пугается Светлана. – Невозможно, это долго! Счет на дни идет, понимаете?

– У всех счет на дни.

– И что же делать?

– А вы не знаете? Как везде – взятку дать.

– Кому?

– Мне, кому же еще, – пожимает плечами Лиля.

– Да? Спасибо. Очень обяжете. А сколько?

– Три тысячи. Евро. Он у вас большой человек все-таки.

– Хорошо, хорошо.

Светлана достает деньги, Лиля звонит по телефону.

– Гена, зайди.

Входит Гена, молодой человек атлетического сложения. Заигрывает с Лилей.

– Не по делу сроду не позовешь, – и обнимает ее за талию.

– Только без рук. У меня с утра два секса было, хватит уже, – капризничает Лиля.

– Ты забыла, радость моя, что мой дядя тут хозяин? Хочешь, чтобы тебя уволили?

Лиля начинает раздеваться, кокетливо сетуя:

– Блин, и зачем я такой красивой родилась?

– Мне выйти? – спрашивает Светлана.

– Да нет, мы быстро. Журнальчики посмотрите пока. Светлана берет один из журналов. Название – «Голос киллера». Там фотографии пистолетов, ножей, взрывных устройств. Трупы во всех ракурсах. Статьи: «Качество гарантируем», «Ваши проблемы – наше решение».

А Лиля и Гена делают свое дело.

В это время звонит телефон. Лиля берет трубку.

– Какие претензии? – возмущается она. – О, о, фак ми. Это не вам. Я говорю: какие претензии: вы сами дали информацию – и номер поезда, и вагон, и место… А кто виноват, что ваш муж местами поменялся? Ну и что, что женщина? Наши сотрудники очень дисциплинированные, какое место указали, на таком он и убил. Да жалуйтесь куда хотите!

Она бросает трубку.

– Ну, и чего ты хотела? – спрашивает Гена, застегиваясь.

– Да вот женщина просит – срочный заказ, – отвечает Лиля, одеваясь.

– Кого? – спрашивает Гена у Светланы.

– Мужа. То есть не мужа, другие хотят убить мужа, а я хочу, чтобы вы убили тех, кто его хочет убить… – Светлана выговаривает это слово – «убить» – с запинкой, стесняясь. – Быстров, может, слышали?

– Слышал. Его Валере Свистунову поручили.

– А ты его знаешь? – удивляется Лиля.

– Да буквально позавчера на дне рождения у одного банкира были. В виде вип-охраны. А до этого в Чечне пересекались. Значит – его?

– Да, – отвечает Светлана.

– Ладно, попробуем. Будет стоить, конечно.

– Я готова.

Гена плотоядно осматривает Светлану. Она понимает его взгляд и испуганно говорит:

– Нет!

– Нет? – удивляется Гена.

– Если только без этого никак нельзя.

– Да ладно, – добродушно говорит Гена. – Это я проверил, на что вы готовы. А когда?

– Я узнаю. Пока известно только, что во вторник.

Добился-таки Быстров суда.

Ну, сейчас посмотрим, что из этого выйдет.

Судья, холеный мужчина с кинематографической внешностью (если не учитывать, что в нынешнем кино слишком много уродышей), тихо и мирно сидит за столом с множеством ящичков-ячеек (такие бывают в почтовых вагонах, где сортируются письма). Он считает деньги в толстой пачке и раскладывает по ячейкам с надписями: «Прокурор», «Адвокат», «Следователь», «Присяжные», «Свидетели» и т. п.

Выступает представитель защиты, мужчина осанистый, агрессивный, самоуверенный, пылающий справедливым гневом.

– Уважаемый суд, уважаемые господа присяжные. Как видите, на месте обвиняемого никого нет, – он указывает на пустующую скамью подсудимых, – поскольку господин Быстров выдвинул иск против государства, а оно, как сами понимаете, неизвестно кто и неизвестно что в личностном смысле, то есть – пустое место. Я могу сказать одно: все обвинения господина Быстрова есть ложь уже потому, что это и так каждому понятно. Человек, не понимающий, что государство желает только блага своим гражданам и вправе убрать с дороги каждого, кто мешает этому благу, не заслуживает доверия. Поэтому я прошу господ присяжных рассмотреть этот вопрос объективно и признать, что обвинения господина Быстрова беспочвенны, абсурдны и граждански аморальны. Я закончил, ваша честь.

– Спасибо, – благодарит судья. – Слово представляется представителю обвинения.

Обвинитель, бойкий седовласый человек с иронической усмешкой и с интонацией человека, который прав, когда все остальные не правы, говорит:

– Прошу вызвать свидетеля обвинения Быстрова Владимира Михайловича.

На трибуне – Быстров-младший.

– Я хочу сказать, – говорит он, – что русская интеллигенция всегда выбирала путь сопротивления любой власти, не допуская и мысли, что она, то есть власть, может быть иногда права в своих действиях. Но с такой же вероятностью мы можем допустить также и мысль, что власть может быть не права.

– Извините – прерывает обвинитель. – Ответьте на конкретный вопрос: вам известно, что вашего брата хотят убить?

– В какой-то мере. Я слышал об этом по телевизору. Правда я, как истинный русский интеллигент, не верю телевизору. И газетам.

– Так вам известно или нет? – настаивает обвинитель.

– Ваша честь, я протестую! – вскакивает защитник. – Это давление на свидетеля!

– Протест принимается, – кивает судья. – Прошу задать вопрос в более корректной форме.

– Вам известно… – заново начинает обвинитель.

– Протестую, ваша честь, это подсказка! – кричит обвинитель. – Представитель обвинения подсказывает, что свидетелю что-то известно, хотя свидетель только что сказал, что ему ничего толком не известно.

– Я только… – вмешивается Быстров-младший.

– Не перебивайте! – рявкает судья. – Иначе я вынужден буду удалить вас из зала. Отвечайте на поставленные вопросы. Обвинитель, вы когда-нибудь сформулируете нормально вопрос?

Обвинитель слегка растерян, но бодрится.

– Скажите, свидетель…

– Протестую, ваша честь! – вскакивает обвинитель. – Это опять подсказка! Он говорит ему «скажите», хотя только что мы убедились, что свидетелю нечего сказать!

– Протест принимается, – говорит судья. – Свидетель, вы можете остаться в зале или подождать в коридоре. У обвинения есть еще свидетели?

– Да, ваша честь. Я прошу вызвать жену моего клиента Светлану Петровну Быстрову.

Светлана на трибуне.

– Ваша честь, я подтверждаю, что моего мужа собираются убить.

– Протестую, ваша честь! – кричит защитник. – Показания не по существу дела!

– Протест принимается, – кивает судья и разъясняет Светлане. – Иск вашего мужа сформулирован следующим образом: такие-то и такие-то представители государства хотят его убить. Хотят, а не собираются. Собираются или нет – другой вопрос. В заявлении указано – хотят. Улавливаете разницу? И наша задача выяснить, хотят или не хотят. А собираются или нет, это предметом сегодняшнего разбирательства не является.

– Они хотят! А этого делать нельзя! Потому что он хороший, добрый, умный человек!

– Свидетельница! – прерывает судья. – Я вынужден вас удалить за оскорбление суда и явную дачу ложных показаний!

– Но чем… Как? – растеряна Светлана.

– Сказав, что ваш муж хороший, добрый человек, вы намекнули, что присутствующие, и в том числе я, нехорошие и недобрые люди. Это оскорбление. При этом ваш муж не может быть умным, потому что умный человек никогда не подаст в суд на государственные органы. То есть это явная ложь с вашей стороны. Прошу вас покинуть зал заседаний!

Светлана, плача, идет к двери. Судья смотрит на ее фи-гуру.

– Секундочку!

Она останавливается с надеждой.

– А вы что вечером делаете?

– Я?.. Не знаю… Я…

– Телефончик в приемной оставьте, я позвоню.

Светлана, вконец растерявшаяся, выходит.

– Ну что ж… – говорит судья.

И тут звонит телефон, он берет трубку. Слушает. В зале переговариваются.

– Тихо! – кричит судья. И в трубку: – Да. Конечно. Конечно. Без вопросов. Спасибо.

Кладет трубку.

И:

– Мое решение таково: обвиняемый, несомненно, виновен. Я вас имею в виду, – указывает он на Быстрова.

– Я истец!

– Мне лучше знать, кто вы. Вы обвиняетесь в клевете, подрыве государственного строя и организации заговора.

– Какая же клевета? Меня убить хотят!

– Никто вас убить не хочет – и мы этот вопрос уже прояснили! Собираются – да. В силу необходимости. Но это не значит, что хотят! Они не хотят, они вынуждены. А вы обвиняете, что хотят! Это клевета. И я вынужден вынести приговор…

Судья мешкает, звонит по телефону:

– Извините, а сколько дать?

Слушает.

– Понял.

Кладет трубку. Объявляет:

– Пять лет в колонии общего режима с отбытием наказания в условной форме! Освободить из-под стражи в зале суда. Что, нет стражи? Ну, пусть так идет.

Братья Быстровы выпивают в дома Владимира. Надежда выходит с тарелкой, со стуком ставит ее на стол.

– Ты чего это? – спрашивает Владимир.

– Того! Лишь бы повод – выпить! – уходя, ворчит жена.

– Я не с кем-нибудь, а с братом! – кричит ей вслед Владимир. И поднимает стопку: – Твое здоровье.

– Оно мне больше не понадобится, – мрачно отвечает Вадим.

– Зря ты так. Нет, я понимаю, обидно, неприятно. Но как советуют мудрецы? Если не можешь изменить обстоятельства, надо посмотреть на них с другой стороны.

– Это с какой?

– Им что важно? Они же бьют своих – чтобы свои же и боялись. А если ты будешь чужой, это совсем другой резонанс! Это международный скандал, понимаешь?

– Но я же не чужой.

– А кто тебе мешает им стать? Представителем, например, оппозиции и в каком-то смысле добровольной жертвой. Пострадать за правду и справедливость. За народ. Я знаю кое-кого в ЦК КПСС.

– Ты не бредишь? Какая еще КПСС?

– Отличная партия, между прочим. Это не то, что ты думаешь. Коллективный Подпольный Союз Справедливости.

– А другие не коллективные?

– Нет, конечно. Там никого, кроме руководства, нет. У них съезд как раз послезавтра, надо пойти.

– А через пять дней – вторник.

– Ничего, брат, успеем! Кстати – я так, на всякий случай, – ты завещание составил? У тебя библиотека хорошая, а дочь и жена читать не любители. Растащат кто попало.

И вот братья подходят к зданию, где на фронтоне транспарант: «2-й съезд Коллективного Подпольного Союза Справедливости».

Здание охраняют милиционеры. Вокруг – толпа возмущенных обывателей с плакатами: «Долой справедливость!», «Не хотим перемен!», «За веру, царя и Отечество!», «Руки прочь от власти!».

На входе братьев осматривают, шмонают.

– Где делегатские мандаты? – спрашивает человек в штатском.

– Это наши, наши! – кричит некий функционер.

И провожает братьев в зал.

В зале битком. В президиуме председатель партии Мигунов, другие ответственные товарищи. Мигунов встает, поднимает руку:

– Позвольте съезд нашей партии считать…

Но тут заминка, шепот, ропот: открываются двери, и входит с группой сопровождающих Капотин.

Аплодисменты, переходящие в овацию.

Капотин машет рукой: хватит. И делает знак Мигунову: начинайте.

– Итак, – возглашает Мигунов, – открываем второй съезд нашего Коллективного Подпольного Союза Справедливости. Слово для доклада предоставляется мне.

Он идет к трибуне.

– Товарищи! Рад приветствовать вас на нашем съезде людей, не согласных с политикой власти, хотя и поддерживающих ее! Извините, рекламная пауза.

На большом экране демонстрируется реклама пива – спонсоры съезда.

А Мигунов тем временем засовывает в рот жвачку и, как только кончается реклама, произносит:

– Жевательная резинка «Вред ли», наш сладкий спонсор!

И, продолжая жевать, с горячностью говорит:

– А-ма-мэ-му-мо-ми-ма!

Аплодисменты.

– Ны-на-ну-но-ни-нэ-но! – обличает недостатки Мигунов.

Аплодисменты.

– Ба-фа-фу-фо-фы-фа-фу-фы! – хвастается он достижениями.

Аплодисменты.

– Ничего не понимаю, – шепчет Вадим Владимиру.

– Неважно! Главное – мы вместе! – отвечает тот с горящими глазами.

– А-рара-барара-тудыть-сюдыть! – Мигунов указывает на Вадима.

– Тебя зовет! – подталкивает брат брата.

Быстров-старший, стесняясь, идет к трибуне.

После паузы говорит:

– Мы все понимаем, что так, как есть, продолжаться не может. Но проблема в том, что никто толком не знает, как надо. Я тоже не знал. И вдруг понял. Я понял, что все очень просто. Мы живем, как на вулкане. Живем так, будто он завтра взорвется и надо успеть – наворовать, нахапать, нажраться, напиться, настроить себе домов. Когда выльется лава, поверьте, ей будет все равно, дворец у вас или избушка. Я задал вопрос себе: что я могу сделать? Не так уж много. Меня собирались убить, как, может, некоторые знают. Так вот, я совершу самоубийство. В знак протеста! Если хотите, под флагом вашей партии, мне все равно.

Аплодисменты.

Внимание зала и его реакция все больше разогревают Быстрова, он вдохновляется.

– Я не думаю, что все сразу переменится. Но если хотя бы кто-то задумается, что человек покончил с собой в результате глубокого отвращения к происходящему, – это будет уже результат!

Все приготовили руки для аплодисментов, но тут – в паузе, когда Быстров набрал воздуха для нового выкрика, слышится резкий звук отодвигаемого кресла.

Капотин встает и, проходя мимо Мигунова, говорит:

– Урежу финансирование партии в три раза.

– Я не знал, Павел Савлович! – торопится за ним Мигунов. – Я понятия не имел, о чем он будет говорить! flyman, обычное дело: все плохо, надо что-то делать, вас покритикует.

И, обернувшись, рявкает на Быстрова:

– Прочь с трибуны!

– Товарищи! – напоследок взывает Быстров. – Только через самоубийство обретем новую жизнь! Следуйте моему примеру! Ответим массовыми самоубийствами на беззаконие и произвол!

Зал отвечает овацией.

И тут же мы видим другой зал – заседаний. Капотин гневается.

– Дотянули резину, товарищ генерал Пробышев? Давно пора было его прибить!

– Мы в ближайший вторник собирались. Сами знаете…

– Знаю! В виде исключения могли бы и в выходные поработать!

– Можем хоть завтра…

– Поздно! Об этом во всех газетах написано и на всех каналах сказано: доведенный до отчаяния Быстров собирается покончить с собой! И даже если мы его сейчас замочим, это будет расцениваться как самоубийство. Типа того: подставил добровольно человек себя под пулю.

– Может, я чего не понимаю, – говорит Рубак. – Но что в этом такого? Самоубийство и самоубийство. В судебной системе это было бы очень удобно. Не держать человека в тюрьме, не тратить на него государственные средства. Выдал ему пистолет или яд – и нет проблем.

– Кто согласится? – сомневается Манин.

– Мы эксперименты проводили. Сажаешь человека в одиночку, кладешь заряженный пистолет. Три-четыре дня – и человек созревает. Психологи объяснили: когда пистолет рядом, а ты в одиночке, крайне трудно не застрелиться. Соблазн велик.

– Умные люди, а какие глупости говорите! – укоряет Капотин. – Вот ты, Манин, позволишь какому-нибудь банку добровольно обанкротиться?

– Еще чего? Им дай волю, все банкротами себя объявят!

– А ты, товарищ генерал Пробышев, если, к примеру, какая-нибудь нехорошая демонстрация, ты позволишь ей самой собраться и самой разойтись?

– Собираются пусть, а разойтись – только с нашей помощью.

– Вот! И ты, господин товарищ прокурор, не подумавши сказал. Если бы виновные сами себе приговоры выносили и сами их исполняли, зачем тогда прокуратура, суд, следствие? Тысячи людей без работы останутся! А главное, коллеги: самоубийство – уход от ответственности, уход из-под нашего контроля. Мы этого позволить не можем.

– А что делать? – спрашивает Пробышев.

– Не допустить. Сделать так, чтобы, во-первых, Быстров не сумел этого сделать, а во-вторых, чтобы захотел жить.

– Он и так хочет, – говорит сухопарый, болезненного вида представитель медицинского ведомства, Мощеев. – Утверждаю как психолог и доктор медицинских наук…

– Ты диссертацию купил! – хихикает Переметнов.

– Ну и купил, – спокойно отвечает Мощеев. – Некогда мне диссертации защищать, а знаний мне и так хватает. Так вот, доказано, если человек хочет покончить с собой, он хочет жить. Потому что тот, кто не хочет жить, он вообще ничего не хочет, в том числе покончить с собой.

– Спиши слова! – иронично говорит Капотин. – Короче, составим план мероприятий по охране Быстрова и недопущению его самоубийства. Сколько хлопот из-за одного дурака! – сокрушенно качает он головой.

В прихожей квартиры Быстровых – человек в штатском. И в каждой комнате по такому человеку. Следят, чтобы, упаси боже, Быстров не покончил с собой.

Один из штатских сидит со Светланой и смотрит по телевизору шоу-угадайку.

– Вариант «б», синхрофазотрон! – выкрикивает штатский, отвечая на вопрос ведущего.

– Какой вы умный! – удивляется Светлана.

– Я Бауманское закончил.

Быстров идет в туалет.

Тут же рядом оказывается штатский.

– Дверь не закрывать!

– Вы что, смотреть будете?

– Служба.

– Но я так не могу! Мне противно!

– А мне не противно?

– Слушайте, это нарушение прав человека!

– Ты сам хочешь покончить с собой. Это тоже нарушение прав человека. То есть твоих собственных.

Быстров пожимает плечами, входит в туалет.

Он идет в кухню. Открывает холодильник. Видит банку консервов. Ищет, чем ее открыть. Ни ножей, ни вилок, ничего колющего, режущего.

– Свет, чего бы съесть? – кричит он.

– Сама сижу голодная, всю посуду отобрали! – отвечает Светлана.

Быстров садится за стол у окна. Достает сигареты. Штатский подскакивает. Ощупывает и мнет сигареты.

– Там-то что? – спрашивает Быстров.

– Мало ли. Ампула с цианистым калием.

– Где я его возьму? И сигареты без того яд.

Быстров смотрит в окно. Там две мамы сидят на лавочке с книгами, а девочка и мальчик бегают вокруг них. Девочка догоняет мальчика, хватает его, они хохочут. Теперь мальчик догоняет девочку. Хватает. Хохочут. Теперь девочка догоняет мальчика. И так без конца. Счастливы.

Быстров берется за ручку, дергает. Окно закрыто наглухо. Быстров хватает стул, ударяет в стекло. Стул ломается, стекло цело.

– Только мебель портите, – говорит штатский.

Звонок в дверь.

В квартиру входит эффектная молодая женщина. Обращается к Светлане, кивая на штатского:

– Это он?

– Кто?

– Муж?

– Нет. Он в кухне. А вы кто?

– Пока никто, буду любовницей. Меня София зовут.

Женщина проходит в кухню. Светлана вопросительно смотрит на штатского. Он пожимает ей руку и говорит:

– Для вашей же пользы.

София в кухне.

– Ты, что ли, Быстров?

– Да.

Она оглядывает его с ног до головы. Чрезмерно пухлые силиконовые губы брезгливо вздрагивают.

– Бывает и хуже. Пойдем.

– Куда?

– В спальню.

– Вы думаете, это заставит меня изменить решение? – усмехается Быстров, не показывая, что он шокирован.

– Уверена.

– Хм. Я пойду – но только для того, чтобы вы поняли, что ошибаетесь.

– Там видно будет.

Они проходят в спальню.

Через минуту Светлана с озабоченным лицом подходит к двери, вежливо стучит:

– София, там в шкафу, на верхней полке, чистое белье. Вадик, покажи даме!

А София тем временем сует в уши Быстрову наушники от плеера.

– Послушай пока. Настройся.

В наушниках обволакивающаяся музыка с эротическими вздохами и стенаниями.

София раздевается, ложится. Показывает себя и так, и так. Быстров смотрит исподлобья и ничего, кроме стеснения, не чувствует.

– Ну что, захотел жить?

– А я и хотел. Просто теперь мой долг – прекратить свою жизнь. Я пообещал. Я дал слово.

– Ну и что? Я своему мужу каждый день обещаю, что больше никогда и ни с кем.

– У вас есть муж?

– Я не поняла, ты что, больной? Я не встречала мужика, который меня бы не хотел! – сердито говорит София.

– Я хочу. Но я сдерживаюсь, – лукавит Быстров.

– Зачем?

– Ну… Я люблю свою жену.

София недовольна:

– Вот, блин, дали заданьице. Жену он любит. Я тоже мужа люблю – ну и что? Неужели перед смертью не хочется чего-нибудь такого, чего не было?

– Почему же не было? Было.

– С такой женщиной, как я? – сомневается София.

– При чем тут – как вы, не как вы. По любви было. А если хоть раз было по любви, умереть не страшно.

София долго смотрит на Быстрова, пытаясь понять, что он сказал. Потом вдруг набрасывает на себя простыню.

– А по любви – это как? – спрашивает она. – Ну, то есть, какие ощущения? Оргазм какой-то другой? Или что-то еще?

– Это на уровне души.

– Будто если выпить? – угадывает София.

– Нет.

– Ну – нанюхаться?

– Чего.

– Морочишь мне голову! – с досадой говорит София.

И вдруг начинает хлюпать.

– Я, может, тоже хочу с собой покончить!

– Что мешает?

– Как что? Чувство долга.

– Перед мужем, детьми? – теперь черед Быстрова угадывать.

– Какой муж, какие, блин, еще дети? Вот перед этим чувство долга! – София сбрасывает с себя простыню. – Ты подумай, как я могу это уничтожить? Оно людям служить должно! Ну и мне тоже!

Слова странные, конечно, но поза Софии на этот раз так бесхитростна, так невинно откровенна, что Быстров невольно чувствует прилив мужской силы.

– А ты знаешь, я, пожалуй… – склоняется он над Софией.

Та немедленно вскакивает и начинает одеваться.

– В чем дело? – удивлен Быстров.

– Методика! Теперь ты меня будешь хотеть со страшной силой. Будешь искать, уговаривать, упрашивать. Тебе будет не до самоубийства. Вот телефон, – она оставляет визитку на ночном столике.

И напоследок страстно целует Быстрова.

– Это чтобы тебя больше разобрало.

Она выходит. Быстров смотрит на визитку и рвет ее в мелкие клочки.

Только сейчас он замечает, что в углу комнаты сидит человек в штатском.

– Ну и дурак же ты, – говорит человек.

– Хуже. Я как раз слишком умный, – не соглашается Быстров.

Так прошли день и вечер и наступила ночь.

Быстров лежит в постели со Светланой.

В углу спальни клюет носом человек в штатском.

– Черт знает что, – говорит Светлана. – Теперь я знаю, что чувствуют звери в зоопарке.

– При чем тут звери? – возражает Быстров. – Звери не понимают. А люди понимают и все равно лезут в клетки. Реалити-шоу всякие. Что их, нарочно загоняют?

– Я не хочу жить в реалити-шоу. Зачем ты придумал это самоубийство?

– Я не придумал. У меня нет другого выхода. Я не хочу жить в вечном унижении.

– Тебе все равно не дадут этого сделать. Может, признаешь свою вину?

– Мне нечего признавать. Если тебе плохо, можешь от меня уйти.

Светлана целует мужа в плечо.

– Ты же знаешь, что я тебя люблю. Просто – сплошные неудобства. И дочь страдает.

В соседней комнате страдает дочь. Она даже стонет. На пару с молодым человеком в штатском. То есть сейчас он не в штатском.

Светлана ворочается, достает из тумбочки таблетки.

Человек в штатском, тут же встрепенувшись, подходит. Протягивает руку:

– Позвольте.

– Это снотворное!

Штатский вертит упаковку. Достает одну таблетку, дает Светлане. Подносит стакан воды – запить. Следит за тем, как Светлана глотает таблетку. Прячет упаковку в карман, садится в свой угол.

Утро. Быстров бежит по парку. За ним трусят двое сопровождающих. Быстров оглядывается, усмехается и прибавляет скорость. Бежит изо всех сил. Сопровождающие, запыхавшись, не отстают.

– Чего это с ним? – спрашивает один.

– Черт его знает… Понял! – вдруг озаряет другого.

– Что?

– Он так себя хочет до смерти довести! Самоубийство при помощи бега!

– Хитрый, зараза!

Они догоняют, один мчится наперерез. Вылетев из кустов, оказывается на пути Быстрова, останавливает его.

– Потише, пожалуйста!

Быстров возвращается к дому. Там журналисты с камерами, микрофонами, блокнотами.

Вот один из них приближается.

– Вы обещали интервью дать, я вам звонил, – говорит он Быстрову.

– Две минуты! – предупреждает сопровождающий и зорко смотрит на журналиста.

Журналист делает знак оператору, тот наставляет камеру, журналист поднимает микрофон:

– Скажите, ваше заявление о самоубийстве – это не блеф? Есть такое мнение.

– Молодой человек, – веско отвечает Быстров, – я не слесарь Вася Пупкин. Люди моего положения так не блефуют…

– Ну, блефуют и покруче…

– Но не я. Да и зачем мне блефовать?

– Внимание прессы, слава.

– Кому нужна предсмертная слава?

– Не скажите, – возражает журналист. – Недавно случилась история.

Он рассказывает, а мы видим эту историю:

– Молодой человек, назовем его Костя, начитался о вас, насмотрелся по телевизору.

(Худой и бледный юноша Костя видит портреты Быстрова в газетах и по телевизору.)

– А была у него девушка. Ну, как была: влюблен он в нее был, а она нос воротила.

(Костя что-то горячо говорит юной красавице, а та воротит нос.)

– Зато у нее все стены оклеены разными знаменитостями.

(Действительно стены оклеены знаменитостями, то есть их фотографиями. Красавица сдувает с них пыль, а некоторые целует.)

– И она сказала ему: ты мне нравишься, Костя, но полюбить тебя и выйти за тебя замуж я могу только в том случае, если о тебе будут писать в газетах и показывать по телевизору.

(Красавица говорит Косте:

– Ты мне нравишься, Костя, но полюбить тебя и выйти за тебя замуж я могу только том случае, если о тебе будут писать в газетах и показывать по телевизору.)

– Костя думал, думал, думал, – продолжает журналист, – ничего не мог придумать. Талантов у него нет, заслужить славу долгим и упорным трудом проблематично, а главное, пока заслужишь, на пенсию пора, какое уж тут жениться. Тут-то как раз он и узнает о вашем поступке. И приходит ему в голову идея.

(Косте приходит в голову идея. Я понимаю, что это не киношная ремарка. Как это показать? А не знаю. Пусть режиссер и актер думают, как это показать, у них такая профессия.)

– Пошел Костя в супермаркет. Встал перед камерой слежения.

(Костя стоит в супермаркете перед камерой слежения.)

– Поднес к виску травматический пистолет, который он купил накануне.

(Костя подносит к виску пистолет.)

– И крикнул: меня покажут по всем каналам, я стану знаменит! И ты никуда не денешься, полюбишь меня и выйдешь за меня замуж!

(Костя кричит, но его слов не слышно: камера не записывает звука. Костя стреляет и падает.)

– На другой день это действительно показали по всем каналам: очень уж эффектные кадры.

(Чередуются три канала и три ведущих: показывают одно и то же. Ах, дескать, какой ужас. Это как рушащиеся в Нью-Йорке здания показывали бесконечное число раз. Ах, как ужасно. Гибнут люди… Летят из окон… Посмотрите еще раз, как это страшно. И еще раз. И еще. Страшно, не правда ли? Кто не видел, показываем еще раз. После репортажа смотрите фильм «Титаник», там тоже все очень интересно.)

– Видела эти кадры и девушка. Но Костя оказался прав только наполовину. Да, она полюбила Костю, хоть и посмертно, а вот выйти замуж за него не могла. По понятным причинам. Не рассчитал парень.

– К чему вы мне это рассказываете? – сухо спрашивает Быстров.

– Просто к слову пришлось. Не дадите автограф?

Журналист достает блокнот и ручку.

Сопровождающий насторожился, но не усмотрел ничего криминального.

Журналист шепчет:

– Оставьте ручку у себя. Наконечник смазан токсином ботулизма. Мгновенная смерть. Только подождите, пока мы отойдем.

Журналист берет блокнот, отходит, делает знак оператору.

Они приготовились снимать.

Быстров держит ручку в опущенной руке, спрятав ее в кулак.

Идет к двери подъезда.

Оператор наставил камеру.

Быстров оглядывается. Видит усмехающегося журналиста. Тот провоцирует его усмешкой. И Быстров поднимает руку – непроизвольное движение, хотя можно было сделать все незаметно. Человек в штатском тут же подскакивает, выхватывает ручку. Озирается. Журналиста и оператора след простыл.

Человек в штатском осматривает ручку. Пробует что-то написать у себя на ладони.

И падает.

Умирая, шепчет:

– Так я и думал. Токсин ботулизма. Черт, вот досада…

Быстров – у батюшки Иннокентия в пустом храме. Естественно, один из сопровождающих находится тут же.

– Великий грех ты задумал, сын мой, – увещевает батюшка. – Опомнись!

– Если я сам себя не убью, они меня все равно убьют.

– На все божья воля. Может, еще и не убьют.

– Убьют. Я их понял. Как только поймут, что я передумал, тут же и убьют.

– А ты передумал?

– Нет. Пока нет. Не вижу выхода, батюшка.

– В спасении выход. В спасении души.

– Знаете, у меня такое чувство, что я не себя убиваю, а кого-то другого.

– Это кого же?

– Не знаю. Я с ним еще плохо знаком.

Батюшка не знает, чем утешить Быстрова.

Тот выходит, опустив плечи.

Батюшка упрекает сопровождающего:

– В храме Божием находишься, а не молишься, не крестишься. Где совесть у тебя?

– А я буддист.

– Что же ты тут делаешь, нехристь?

– Служба, – отвечает сопровождающий и выходит вслед за Быстровым.

Быстров идет по улице и видит странную картинку: хрупкая миловидная девушка что-то собирает возле мусорных баков. Пригляделся: она собирает книги. Кто-то выкинул целую груду, вот она и хочет унести. Но забрать все сразу никак не получается.

Быстров подходит:

– Помочь?

– Ой, спасибо… А то пока отнесу, мусорка приедет, на свалку заберет. Уже бывало так – не успевала.

Они несут две стопы книг.

Подходят к библиотеке. Это обычная библиотека местного значения: две комнатки на первом этаже.

Быстров вносит книги, девушка начинает разбирать их. Быстров видит на металлических стеллажах разнокалиберные издания. Но есть и собрания сочинений классиков, хоть и потрепанные.

– Это все с помоек, – говорит девушка. – У нас фонды бедные, сами ничего приобрести не можем, вот и приходится…

– А что, много книг выбрасывают?

– В последнее время – очень. Особенно если издания не в виде. Ну, слегка подержанные. Сейчас же всё издают, что угодно, в красивых переплетах. Не знаю… Зачитанная книга, мне кажется, даже лучше выглядит. В крайнем случае можно подклеить, переплести…

– Вы прямо пионерка, – с легкой иронией говорит Быстров. Но слышится в этой иронии и какая-то затаенная тоска.

Другой бы не заметил, а девушка сразу почувствовала. Внимательно глянула на Быстрова. На сопровождающего штатского, который сел на стул у входа, скучая.

И вдруг спрашивает:

– У вас что-то случилось?

– А вы разве меня не узнали?

– Нет.

– Ну как же. По телевизору показывают, в газетах мои фотографии. Горячая новость недели.

– Я телевизор не смотрю, газет не читаю. А чем вы прославились?

– С собой хочу покончить. Якобы по политическим мотивам. Демонстративно.

– А на самом деле?

– Вам действительно интересно?

– Да. Чаю хотите?

И вот Быстров пьет чай и рассказывает. Машинально макает в чашку пакетик с чаем. В зависимости от темпа рассказа и его содержания, пакетик то быстро снует туда-сюда, то опускается и поднимается медленно, задумчиво…

Девушка берет пакетик и кладет на блюдечко. Быстров благодарит и продолжает рассказ.

Поскольку мы и так все знаем, то можем обойтись без слов. Достаточно показать кадры, иллюстрирующие печальную историю Быстрова.

Он закончил.

Девушка смотрит на него с грустью.

– Вас как зовут? – спрашивает Быстров.

– Извините, не представилась. Варя.

– Так что вы думаете по этому поводу?

– Думаю, что проблемы нет.

– Как это? Интересно вы рассуждаете! Вопрос жизни и смерти, а вы говорите – нет проблемы!

– Не знаю… Вот скажите, им ваша смерть зачем?

– Как зачем? Чтобы другим неповадно было. Так решили, так договорились. Я и судиться пытался, и…

– Понимаю, – мягко перебивает Варя. – Но убить вас хотят – как кого?

– Не понял. Как меня.

– А вы – кто?

– Вы что имеете в виду? Вообще-то я в статусе министра.

– Ясно. А если бы вы не были в этом статусе, вас бы убили?

– Кто? Разве только сосед по пьяни.

– Значит, убить вас хотят как министра и от самоубийства вас оберегают – как министра?

– Само собой.

– А если вы станете частным человеком?

– Это как?

– А так. Не пойдете на работу и скажете, что уволились.

– Я и так сейчас не хожу.

– Но не уволились?

– Нет.

– А вы увольтесь.

Предложение для Быстрова настолько неожиданное, что он не сразу находится, что ответить. Наконец говорит:

– Нет, а кем я работать буду?

– Да хоть кем. У нас вот в библиотеке есть вакансия заведующего. Образование у вас подходящее. Я не слышала, чтобы кто-то когда-то убил библиотекаря. Хоть по политическим мотивам, хоть по экономическим.

– Постойте. А жить на что?

– На зарплату. Если вы хотите вообще жить.

– Да конечно хочу! Но я… Я в системе, я… Я всю жизнь этого добивался…Я… Нет, как это?

– То есть лучше умереть министром, чем жить библиотекарем?

Быстров смотрит на Варю, глуповато, надо признать, выпучив глаза.

И вдруг начинает хохотать.

– Черт бы меня побрал совсем! – кричит он. – Так просто, а я не додумался! А ведь точно, кому нужен библиотекарь? Варя, я вас обожаю! Вы умница! – Чуть помедлив, Быстров добавляет: – И красавица, к тому же.

– Не врите, – строго отвечает Варя. – Я симпатичная, да. Но не красавица. Кстати, предупреждаю, я с женатыми мужчинами романов принципиально не завожу.

Ох уж принципы наши, куда они деваются, когда появляется то самое, чему нет названия, поскольку слово «любовь» никому ни о чем уже не говорит.

Темно в библиотеке – вечер. Книги валяются на полу, будто кто-то в спешке их раскидал. И один стеллаж стоит косо, опершись о другой.

А вот почему: тут была борьба. Но борьба любовная, борьба страсти: Быстров и Варя лежат на полу, утомленные и томные.

Звонит телефон Быстрова.

Это Светлана.

– Ты где? – спрашивает она.

– Я?.. Да тут… Важное дело…

Варя с легкой усмешкой смотрит на Быстрова.

– Я влюбился, Света! – решается Быстров. – Я встретил замечательную девушку. Ее зовут Варя. Нет, ты тоже замечательная, но я… Я влюбился. Сердцу не прикажешь.

– А позвонить ты мог? Первый час ночи, я волнуюсь.

– Извини, не имел времени и возможности. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. И как она?

– В смысле?

– Ну, насчет секса?

– Света, какие ты вопросы задаешь…

– Нормальные вопросы. Дай-ка ей трубочку.

– Зачем?

– Девушка будет стараться, как тебе угодить, а я-то знаю, что тебе нравится. Объясню ей, чтобы не мучилась.

– Не надо. Она не мучается. Она сразу догадалась, что мне нравится.

– А у нас охрану сняли, – сообщает Светлана.

– Правда? Это хорошо.

– Ну ладно, пока. Когда вернешься?

– А если не вернусь?

– Дело твое. Но позвони, предупреди, ладно?

– Хорошо.

Быстров отключается и зовет штатского:

– Эй, как тебя там?

Ответа нет.

– Ушел! Я свободен, Варя! Ты понимаешь? Я свободен!

В зале заседаний – известные нам лица во главе с Капотиным.

– Я не понял, – недоумевает Пробышев. – Нам что делать теперь? Столько готовились, столько времени потратили!

– И что вы хотите сказать? – спрашивает Капотин. – Хотите, чтобы над нами вся Европа смеялась? И Америка заодно? Библиотекаря убили! Мы великая держава или шайка мелких бандитов? Прямо смешно слушать вас, товарищ генерал Пробышев. Если мы будем заниматься такими ничтожными убийствами, нас никто уважать не будет! Вон те же американцы – сволочи, но молодцы. По мелочи не расходуются, оккупировали чужую страну, тысячи человек угробили, своих в том числе. Да, их не любят – но уважают. А мы будем за библиотекарями гоняться?

Капотин обводит глазами присутствующих.

– Какие предложения?

Молчание.

Рубак понимает, чего ждет Капотин, и решает угодить невысказанному желанию начальства:

– Тогда другого надо… Это самое.

Капотин одобрительно кивает, но видит поднятую руку Переметнова.

– Что еще?

– Понимаете… У меня тут мысль возникла… Мы же чего хотели? Мы хотели, чтобы мы напугались. Ну, чтобы наглели поменьше. Так?

– Ну так. И что?

– Мы уже напугались. Я вот вчера мог бы два миллиона откатить себе, а только миллион откатил.

– А я третью яхту продал! – тут же хвастается Рахманович. – Зачем мне столько? Мне и двух хватит.

– Я тоже сократился! – торопится вставить Деляев. – Хотел на восемьсот квадратных метров дом построить дочке, а оставил в проекте только шестьсот. В самом деле, иметь надо же эту…

– Совесть, – подсказывает Переметнов.

Капотин задумчиво стучит пальцами по столу. И изрекает:

– Ладно. Посмотрим, что дальше будет. Что еще на повестке у нас?

– Бюджет, – говорит Манин.

– Предложения?

Манин открывает папку.

– На текущий момент главный дестабилизирующий фактор: оборот незаконных средств фактически равен бюджету. То есть пятьдесят на пятьдесят. Я предлагаю довести процент нелегальных финансов до хотя бы сорока пяти процентов.

– Думаете, реально?

– Утопия! – возражает Субботин. – Нельзя так резко. Ну сорок девять, сорок восемь. А то сразу сорок пять. Жить на что, интересно?

– Действительно, – соглашается Капотин. – Надо исходить из возможного, а не из желаемого. Пишем сорок восемь с половиной. Никто не против?

Никто не против.

Пробышев, недовольный результатами заседания, встречается в укромном месте с Валерой Свистуновым и говорит ему:

– Я не хочу, чтобы в меня пальцем тыкали и за спиной шушукались! Слаб стал Пробышев, уже и ликвидировать без спросу никого не может.

– Так ликвидируем! – успокаивает Свистунов.

– Да я бы рад – не могу открыто идти против власти! Давай ты его порешишь в частном порядке, а? Все, конечно, будут понимать, кто замешан, а нам того и надо.

– А если неувязки? Раньше было все организованно, а теперь никакой страховки. Свидетель какой-нибудь найдется, еще что-нибудь. Повязать могут.

– Следствие в наших руках, ты забыл?

– Отвык я от партизанских методов…

– Вот и привыкай опять.

– Неужели теперь будем подпольно работать? Как уже все хорошо наладилось: открыто обсудили, дали задание, я фактически открыто убил, пресса, интервью. Все как у людей. Сын мной гордится – у меня папа киллер! А теперь что? Прятаться будем, будто мы карманники какие-то?

– Терпи, Валера. Что делать, если у нас наверху либералы сидят? Ничего, будет и на нашей улице праздник!

И Пробышев мечтательно глядит в окно, в сторону улицы, где ему чудится будущий праздник с грохотом государственной музыки и маршировкой тысяч подкованных ног.

Все зрители знают: перед тем как убить героя, в фильме обязательно показывают, как ему хорошо и какой он славный. Чтобы жальче его было.

Не будем отступать от традиции.

Покажем, как Быстров и Варя наводят порядок в библиотеке. Быстров ремонтирует полки, Варя моет окна и вешает занавесочки.

А вот они сидят вечером в скромной комнатке Вари, и Быстров читает Варе вслух «Войну и мир». А теперь Варя читает Быстрову вслух «Войну и мир».

А вот они катаются по Москве-реке на трамвайчике. Стоят, обнявшись, у борта и любуются видами.

– Посмотрите направо! – командует Варя. А потом: – Посмотрите налево!

Но Быстров не смотрит направо и налево, он смотрит только на Варю.

Они целуются.

А теперь они пришли в гости к Светлане и тому штатскому, что сидел с нею на диване и пожимал ей руку. Бодро и мирно беседуют, пьют чай с конфетами.

Выходя из подъезда, Быстров видит, как на его машине подъезжает дочь. Она выходит – и бросается к папе на шею.

– Папа, как я соскучилась!

Она видит Варю. Оценивает:

– Мне нравится. Может, вас подвезти?

– Нет, мы пешком. Подышим свежим воздухом.

Утро. Валера Свистунов просыпается. Смотрит на календарь. Неважно, какое число. Главное – вторник.

Валера снаряжается: два пистолета, нож за пояс, спортивный костюм сверху.

Просыпается и Гена, который должен выполнить поручение Светланы. О нем, может, и она уже забыла, а он помнит. Человек долга.

Просыпается и Быстров.

Умывается, одевается, выходит из дома.

Бежит в парке.

Валера подходит к парку. Из переполненной остановившейся маршрутки вываливается толстый мужчина, падает на Валеру, Валера, придерживая его, выронил пистолет. Валера тянется к нему и видит ноги милиционера. Поднимает голову. Милиционер строго смотрит на него.

– Это что у вас такое? – спрашивает он.

– Пистолет.

– Какой еще пистолет?

– Макарова.

– Какого еще Макарова?

– Служивый, отстань, я тут по делу, мне убить кое-кого надо. Госзаказ, понял?

– Удостоверение! – не отстает милиционер.

– Какой же дурак с собой на дело берет документы, ты соображай! Уйди, а то и тебя пристрелю!

– Еще чего. У меня двое детей маленьких. Ладно, ты только не торопись, я подальше отойду. А то скажут: твое дежурство, а ты ничего не видел. А я скажу – далеко было.

– Минут десять у тебя есть.

Милиционер отходит.

Быстров бежит. Он ровно и мощно дышит. Он улыбается.

Из кустов выскакивает Валера.

А из других кустов появляется Гена.

Трое человек бегут по аллее: Быстров впереди, убийцы за ним.

Валера почти поравнялся с Быстровым, достает пистолет.

Достает пистолет и Гена.

Валера окликает Быстрова.

– Быстров, стой, прицелиться мешаешь!

Быстров останавливается. И неожиданно тоже выхватывает пистолет.

В это время приближается Гена.

– А ты что здесь делаешь? – удивляется Валера.

– Мне тебя заказали.

– И ты знал, что именно меня?

– Конечно.

– Гена, Гена, не совестно тебе? Мы с тобой рядом воевали! В одном окопе спали, из одной бутылки пили, одну закрутку на двоих курили!

– Да я помню. Заплатили уж очень хорошо. Не обижайся, Валера.

– А сколько дали? Просто интересно, сколько я стою?

– Сто тысяч.

– Не густо. Но и не так плохо. Я бы тоже согласился.

И вот стоят трое, наставив друг на друга пистолеты: Валера на Быстрова, Гена на Валеру, Быстров переводит ствол с Валеры на Гену.

Пауза.

– Ну? – спрашивает Быстров кого-то в стороне. – Долго нам еще так стоять?

– Снято! – раздается голос.

Мы видим, что это съемочная группа. Все веселы и довольны – съемки закончились.

Актер, игравший Быстрова, едет по вечерней улице. То и дело ему попадаются плакаты с рекламой будущего фильма: «У нас убивают по вторникам».

Актер устало улыбается.

Он подъезжает к дому, ставит машину на стоянку, идет через подворотню.

От стены отделяется мальчик лет двенадцати.

– Дядь, дай закурить! – говорит он ломающимся голосом.

– Не рано тебе? – добродушно осведомляется актер.

– Нормально.

– А я вот не курю.

– Ну, тебе же хуже, – говорит мальчик и достает нож.

– Ты чего это задумал? – удивляется актер.

– Зарежу тебя сейчас.

– Мальчик, отдай нож и иди домой. Тебе разве не говорили, что убивать нельзя?

– Мало ли чего говорят. А сами убивают. Вон везде плакаты висят про убийство.

– Это кино, мальчик. Больше того, я в этом кино играю. На самом деле этой истории в жизни не было.

– Ага, рассказывай. Я лучше знаю, что в жизни было. Все убивают, а мне нельзя?

– Спасибо, рассмешил, – говорит актер и хочет идти дальше.

Но мальчик делает шаг и вонзает ему нож в живот.

Зажав живот руками, актер сползает по стене.

Мальчик садится перед ним на корточки.

– Больно? – спрашивает он с любопытством.

– Очень!

– Еще раз воткнуть или сам помрешь?

– Вызови «Скорую», мальчик, я все прощу.

– Простит он. За что? Что я такого сделал? – удивляется мальчик. – Ты только не ори громко, у меня бабка больная, шума не выносит. Вон окно на втором этаже. В милицию позвонит, тебе же будет хуже. Приедут и ребра тебе переломают, они не любят, когда их вызывают по пустякам.

И мудрый мальчик уходит.

Актер смотрит на свет фонаря. Свет расплывается в его глазах, потухает.

– Ну вот… Доигрались… – говорит актер и падает у стены.

Конец фильма

Легендарная жизнь Ольги Витушанской, рассказанная ее двоюродной сестрой проводницей Людмилой Галактионовой

Муж ушел к другой

– У моей двоюродной сестры Ольги Витушанской был почти такой же случай, – сказала проводница Людмила Галактионова, отхлебнув чаю с лимоном.

– Да ну тебя! – махнула рукой и засмеялась ее подруга и сотрудница Маша, женщина довольно красивая, но при этом железнодорожно прямая и откровенная, особенно с пассажирами. – Про что ни расскажи, у твоей сестры был такой случай. Прямо она у тебя какая-то приключенческая.

– Есть люди, на которых все шишки валятся, – мудро заметил Глеб Галкин. – Он частенько захаживал сюда, в соседний вагон, пообщаться с женским полом, а особенно с Машей, которая ему очень нравилась, и он этого не скрывал, но безрезультатно.

– Вот это правда, – кивнула Людмила. – Такой уж Ольга человек.

– Ладно, рассказывай, – согласилась Маша.

И Людмила начала. Рассказывала она странно, как по писанному, вернее, как по читанному. Она любила в дороге читать книги и запоминала не только содержание, но и слова. Поэтому разговаривала с людьми нормально, а рассказывать всегда старалась книжными словами, считая, что так выразительней.

– Моя двоюродная сестра Ольга, как вы знаете, была стюардессой. Однажды она возвращалась из рейса. Было лето.

– Ну ты сроду, Людмил! – перебила Маша. – Как начнешь развозить, уши сохнут! Ну какая нам разница, лето было или зима! История-то про людей, а не про погоду, я правильно понимаю?

– Вот именно, – мудро заметил Глеб Галкин.

Людмила промолчала.

Она не знала, как им объяснить, что так положено, так надо. Это в обычном разговоре можно, действительно: какой-нибудь, например, Иванов просто вышел из дома. А в книгах не так. Там обычно: стояла холодная осень, ветер завывал в подворотне, Иванов вышел из дома, судорожно кутаясь в воротник пальто…

– Могу и не рассказывать. А вы, если не нравится – не слушайте, а нравится – не мешайте! – слегка обиделась Людмила.

– Да она шутит! Давай, рассказывай! – разрешил Глеб Галкин на правах мужчины. Вернее, демонстрируя эти права.

Людмила отходчива, она сразу же согласилась. И продолжила. Но, надо заметить, с оттенком некоторого упорства, нажимая на книжные обороты – показывая, что от своих принципов не отречется.

– Было лето. Пренебрегая жару, Ольга ехала домой с улыбкой, что сейчас увидит любимого мужа Георгия. Хотя и сожалела об отсутствии дочери Насти, которая гостила у бабушки на летний период школьных каникул. Приехав домой, Ольга не стала звонить, а, желая сделать Георгию сюрприз, тихо открыла дверь и восторженно бросилась в квартиру. Но ее встретило пустое пространство тишины и отсутствие Георгия, которое ее изумило.

– Слинял, зараза, – прокомментировала Маша.

Людмила не обратила внимания: глаза ее стали вдохновенными и закрытыми, хотя и были открыты; она видела теперь не окружающее, а свою историю.

– Тогда, выхватив мобильный телефон, Ольга позвонила мужу.

– А раньше-то чего не звонила? – встрял Глеб Галкин.

– Сказано же, сюрприз сделать хотела!

– А он не знал, что она прилетает?

– Не знал! Потому что ее на обратный рейс на другой самолет пересадили, вот она раньше и прилетела, причем на целые полсуток! – ответила Людмила, невольно выйдя из вдохновенного состояния. Но тут же опять вернулась в него, обняла себя руками, как бы желая удержаться от мелких эмоций, и, слегка раскачиваясь, продолжила:

– Георгий не отвечал на звонки. Смутная тревога обхватила Ольгу. Это была суббота, а в субботу Георгий никогда не выходил из дома, предпочитая пить пиво и просматривать спортивные телепередачи.

– А может, пиво кончилось, в магазин побежал? – мудро предположил Глеб Галкин.

– Сердце подсказывало Ольге, что тут что-то не так, – гнула свое Людмила. – Она позвонила его матери. Мать ответила неопределенно и уклончиво, что окончательно вселило ужас в сердце Ольги.

– Матери всегда своих сыновей защищают, – осуждающе вставила Маша.

– Тут Ольга обнаружила отсутствие многих вещей Георгия. До нее стала доходить страшная догадка, что здесь замешана другая женщина. За два месяца до этого она с Георгием была на свадьбе его младшей сестры, где обнаружила Георгия у туалета, где он страстно обнимал девушку, имя которой было Ирина, она была подругой друга жениха. На тот момент Ольга решила простить за счет алкогольного опьянения Георгия, который в таком состоянии плохо себя помнил. Но через неделю, взяв случайно телефон Георгия, она обнаружила там имя Ирина, которого до этого не было. Она, не желая скрывать подозрений, спросила Георгия, какая Ирина имеется в виду. Может быть та, с которой он без стыда и совести интимно стоял у туалета? Нет, сказал он, это другая Ирина, по работе. Но после этого имя Ирина исчезло из телефона.

– И появился Андрей, – мудро хмыкнул Глеб Галкин. – Знаем эти штуки.

– Сам, что ли, применяешь? У, кобели вы все! – Маша слегка толкнула Галкина, что тому было только приятно. Приятно ему также было, что его причислили к разряду кобелей, то есть успешных у женского пола мужчин. Хоть это, увы, было не так.

– Оно исчезло из телефона, – все более разгоралась Людмила, увлекаясь своим рассказом, – но Георгий стал задерживаться на работе, хотя будучи при этом работником ремонтного предприятия бытовой техники и имея нормированный день. Он ссылался на частные заказы на дому, но это было малоубедительно. Ольга высказывала свои подозрения, тогда Георгий стал приходить аккуратно, но неизвестно, что он делал во время ее отсутствия.

– Вот именно! – сердито сказала Маша. – Сутки туда, сутки обратно, что там мой Петр делает, хрен его знает. Я ему говорю: смотри, принесешь мне что-нибудь венерическое, я тебя просто на месте убью тогда. А он только смеется, зараза. Да нет, он меня любит, – успокоила себя Маша, не приведя никаких аргументов, которые, впрочем, женщине и не нужны, ей нужна только вера.

– Итак, Ольга догадалась, что Георгий ушел к Ирине, – взволнованно продолжала Людмила. – Ее поразила эта новость. Да, она знала, что такое бывает, что мужья уходят к чужим женщинам, но она не представляла, что это может случиться с ней.

– Все плохое с другими происходит, – мудро подтвердил Галкин.

– Вся вне себя от несчастья, но держа себя в руках, Ольга позвонила сестре Георгия, та позвонила бывшему другу Ирины, который остался другом ее жениха, то есть теперь мужа, и под ложным предлогом выяснила не только телефон Ирины, но и ее адрес – будто бы из-за необходимости посоветоваться относительно перешивки брючного костюма, который ей был куплен неудачно, потому что Ирина была портниха-подгонщица в ателье и на дому. Костюм отличный, импортный, недорогой, мерила в магазине – все нормально, принесла домой – на размер больше, то ли другой подсунули, то ли просто как-то обгляделась, поволокла обратно, не берут, – пояснила Людмила историю с костюмом, произнеся это все скороговоркой и обычными словами – вне рассказа. И, сделав паузу, вернулась в прежнее русло. – И тогда Ольга пошла прямо туда, по которому адресу жила подлая Ирина. Она вошла в подъезд, воспользовавшись местной старушкой, которая открыла дверь, поднялась на лифте и дрожащей рукой позвонила в дверь. Но в квартире никого не оказалось. Тогда Ольга села на лестнице и стала ждать. Проходили разные люди, но Георгия и Ирины не было. Наконец приехал очередной лифт, и Ольга услышала знакомый голос Георгия. Услышала она также женский голос. Ольга встала перед ними. Мертвец, вставший из гроба на кладбище, так бы не испугал эту отвратительную женщину, как испугала ее Ольга. Но Георгий постарался сохранить жизнерадостный и спокойный вид. Он сказал, что заехал просто так по поводу переговорить о пошиве себе куртки, потому что он никак не может найти себе нормальную куртку для его размера и фасона. Тут Ирина пришла в себя и сказала: «Георгий, ты же мне обещал, что мы не будем врать и скажем ей всю правду». – «Да, – сказал Георгий, – но ее надо подготовить, и я с ней прожил все-таки восемь лет». – «Ты мог ее подготовить раньше, – сказала Ирина, – мы договаривались об этом. Больше того, ты говорил мне, что ты с ней объяснился про нашу любовь и отношения». – «Хорошо, – сказал Георгий, – ты иди, а я ей все объясню». – «Нет, – сказала эта жестокая женщина, – говори при мне или мы расстанемся».

– Сссучка! – с присвистом выдохнула Маша. – Ну, и что?

– Ольга сказала им: «Если уж говорить, то сейчас и всю правду. Да, я желаю знать всю правду. Я уже поняла, что у вас грязные сексуальные отношения, этого мне не надо говорить, но скажи мне ты, Георгий, какое ты примешь решение, если я прощу тебя после твоей измены?» – «Это не измена, – закричала Ирина невыносимо противным голосом, – а это его ко мне любовь, а ты ему надоела!» Но Ольга мужественно не обращала внимания на ее выпады, а общалась исключительно с Георгием, потому что он был ее муж, а эта проститутка была никто. «Я слушаю тебя, Георгий», – произнесла она. И тут Георгий сказал, что да, так получилось, что он любит эту Ирину, и они теперь будут жить вместе с ее малолетним сыном.

– Как будто у самого дочери нет, – пробормотала Маша. – Ну, ну?

– Ольга мужественно вынесла это признание и опять села на лестницу. Она не произнесла после этого ни слова. Георгий и эта женщина постояли и ушли, не найдя никаких других доводов. Наступил вечер. Дважды Георгий звонил Ольге, пытаясь с ней поговорить по телефону, но она не хотела заочного общения. После этого он вышел и стал упрашивать ее одно из двух – или зайти в квартиру поговорить, или уйти домой. Но Ольга не хотела ни туда, ни туда. Наступила темная ночь. Хотя было лето, в подъезде было сыро и холодно. На следующий день было воскресенье. Георгий и Ирина затаились в квартире и ни разу оттуда не вышли. Только один раз приоткрылась дверь и тут же захлопнулась.

– Партизаны, – хихикнула Маша.

– Но вечером опять вышел Георгий и стал опять говорить с Ольгой, но бесполезно. «Я уйду или с тобой, – сказала она, – или умру тут». После этого выскочила бешеной фурией Ирина…

– Кем? – Маша была очень увлечена рассказом, но не хотела упустить ни одного оттенка смысла, поэтому и спросила.

– Фурия – это, ну, типа бешеная женщина, которая на всех кидается.

– Ага, – кивнула Маша, и по лицу ее было видно, что она запоминает хорошее слово, чтобы использовать его в практической жизни. Среди пассажиров народ бывает очень разный, а матом ругаться начальство не рекомендует, бригадир накачку делает перед каждым рейсом во избежание жалоб от пассажиров. А скажешь какой-нибудь скандалящей халде: «Фурия!» – и обидно, и не матом.

– Выскочила бешеной фурией Ирина, – Людмила подхватила там, где ее прервали, – и стала нецензурной бранью поливать Ольгу, что будто бы она не дает им жить. «Живите, – ответила Ольга, – я вам не мешаю, сижу и все». Следующие дни были превалирующим кошмаром. С утра Георгий и Ирина демонстративно ушли из дома, причем Георгий молчал – скорее всего потому, что она ему запретила. Маленького сына Ирины они взяли с собой, а потом не вернули, так как отвезли его к бабушке. Но сами вернулись вечером и опять молча прошли в квартиру. Там Ирина коварно напоила Георгия спиртными напитками, тот вышел и стал в беспамятстве ругать Ольгу и напоминать ей те поступки, в которых она никогда не была виновата. Но это говорил не он, это говорила его несправедливая злость. Не добившись результата, Георгию стало плохо и его стало тошнить прямо на лестницу, Ольга достала платок, чтобы помочь, но выбежала…

– Фурией! – с удовольствием подсказала Маша.

– Да. Выбежала фурией Ирина и закричала, что за ним есть теперь кому ухаживать, и начала тряпкой все вытирать, а потом принесла тазик и нарочно вымыла так, чтобы все стало мокро. Гергий в это время заснул у двери, Ирина потащила его в квартиру, а он начал на нее нецензурно возмущаться, а она закричала, что такими словами он может обзывать жену, а она не позволит. И утащила Георгия, – Людмила подумала и добавила, помня, что в книгах есть красивые сравнения с животным миром. – Как хищная птица утаскивает добычу в свое гнездо! После этого Георгий не показывался, из чего следует вывод, что она продолжала его держать в алкогольном дурмане, а сама предприняла самые непредсказуемые последствия. Она вызвала сначала милицию, но милиция, воочию убедившись в ситуации, не сочла нужным забирать Ольгу, так как не видела состава преступления, так как Ольга не врывалась в квартиру, а просто сидела, а документы у нее все были при себе и в порядке. Тогда Ирина вызвала психиатрическую бригаду, но психиатры как приехали, так сразу и уехали, поняв с одного взгляда, что еще неизвестно, кто тут на самом деле психованный. Тогда Ирина решила поступить в частном порядке и позвала на помощь своего брата с другом. Брат и друг взяли Ольгу за руки и за ноги и пытались втащить в лифт, но у Ольги оказались неимоверные силы сопротивления. Она расцарапала щеку одному и чуть не вырвала пальцами глаз у другого, тогда один из мужчин ударил ее.

– Гад! – сказала Маша, всхлипнув и презрительно посмотрев на Глеба Галкина, который сделал вид, что он тут ни при чем.

– После этого они испугались, потому что из лица у Ольги пошла кровь, и ушли, поссорившись с Ириной и сказав, что они ничего не могут сделать, когда им наносят такой физический ущерб, а в тюрьму им неохота. Так Ольга сидела на лестнице несколько дней, никуда не отлучаясь. Она ничего не ела и не пила. Она даже не ходила куда-то…

Людмила запнулась. Речь шла о деликатном деле, ей не сразу пришли на ум слова, выражающие это художественно. И – недаром она столько читает! – она вспомнила такие слова.

– Она даже не ходила куда-то по неотложным физиологическим проблемам, а свои естественные потребности отправляла в мусоропровод, стараясь это делать аккуратно во избежание конфликта с жильцами. Но потом этих потребностей уже не осталось. Ольге стало совсем плохо, а Георгий и Ирина закрылись и сидели в квартире, как мертвые. За все время только одна старушка вынесла Ольге стакан воды и этим поддержала ее угасающие силы. И эта же старушка принесла ей кусок хлеба с маслом. Ольга жадно набросилась на него, но тут же у нее начались страшные боли в животе, настолько сильные, что она потеряла сознание. И ее без сознания отвезли в больницу, когда она этого не чувствовала.

Людмила замолчала. Отпила чаю. Глеб и Маша не торопили, они понимали, что в этом месте нужно сделать передышку. Сделав еще несколько глотков (Маша тут же подлила свежего), Людмила сказала:

– После недельного заболевания Ольгу отпустили домой. Она больше не поехала на ту предательскую квартиру. Она взяла отпуск и отгулы и просидела дома целый месяц. Она даже не могла поехать к дочери, которая была ее единственным утешением, чтобы не напугать ее своим видом. И однажды раздался звонок в дверь.

– Явился! – воскликнула Маша, угадав это своим женским сердцем.

– Да, это явился Георгий. Он явился с вещами и сказал: «Я безрассудно увлекся этой женщиной. Она моложе тебя и красивее, если быть верным объективным обстоятельствам. Но я к этому быстро привык. Зато я задал себе вопрос: а могла бы она просидеть вот так четыре дня без пищи и воды ради меня и нашей любви? И ответил себе: нет! Она впадает в истерику, если ей покажется, что несвежая сметана или что погода на улице не такая, как ей хочется, не говоря о глобальных вещах. Я оценил, – сказал он Ольге, – твой поступок и понял, что никто меня так не будет любить и никого я не буду любить так, как тебя, потому что я вспомнил, что я тебя все-таки люблю». Но Ольга сказала: «Уходи».

– Молодец! – закричала Маша и хлопнула себя по коленке.

– Он просил и умолял, но она сказала: «Уходи. Я могу тебя простить, но как мне простить свое унижение? Я не могу простить себя!»

– А себя-то чего? – не поняла Маша.

Людмила досадливо поморщилась: не мешай!

– «Я не хочу, чтобы ты жил с женщиной, которую не уважаешь, потому что ты видел мое унижение, поэтому уходи и живи, как хочешь!» После некоторых препирательств он ушел, но не насовсем. Он сел на лестнице и стал там сидеть. Он сидел, а она терпела. Прошли сутки. Прошли вторые. Он все сидел. Она вышла и сказала, что это бесполезно. Он сказал, что, если ты считаешь, что унижалась, я тоже тогда унижусь и будем наравне. «Хотя, – сказал он ей, – я считаю, что это подвиг, потому что уже подыхаю от голода и не представляю, как ты выдержала». И тогда Ольга сказала: «Пойдем, я приготовлю тебе ужин».

Людмила замолчала.

– И все? – спросил Глеб Галкин.

– А чего тебе еще? – раздраженно спросила Маша. – Люди опять стали жить вместе, разве не ясно?

– Да, – подтвердила Людмила, улыбнувшись. – Георгий и Ольга стали жить вместе, но отношения у них стали намного лучше, потому что они прошли испытания, которые закалили их любовь.

Галкин, услышав эти слова, как-то сразу заскучал и поднялся:

– Пойду, а то Серега там без меня. Ему тоже отдохнуть надо.

– Иди, иди! – насмешливо проводила его Маша.

Потом долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! Ты прошлым летом целый месяц на работу не выходила. И ребенок у тебя был в деревне у бабки.

– Сын, а не дочь. А не выходила – нормальный отпуск был.

– Да ты вышла после этого нормального отпуска, как из Освенцима! Щеки к зубам прилипали. И еще я вспомнила: тебя один раз назад вне очереди послали, с другим поездом, значит – раньше приехала!

– Ас тобой такого не было? По три раза за сезон. Ты что, думаешь, я про себя рассказывала? Вот чудачка! – негромко засмеялась Людмила. – Говорю же: сестра двоюродная, Ольга Витушанская, стюардесса.

– Прошлый раз она у тебя, кажется, моделью была?

– Она подрабатывает. С такой фигурой – почему нет? Со мной такого быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так больно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью. История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Обман

– Ольга, как вы знаете, была стюардессой. Однажды она, вернувшись из рейса в отсутствие мужа Георгия, который был на работе, пользуясь свободным временем, пошла на рынок. Была весна. Светило солнце. У Ольги было отличное настроение. Ее целью были продукты, но там же располагались многочисленные павильоны с одеждой и обувью. Вообще-то Ольга предпочитала привозить себе вещи из-за границы.

– Она разве за границу летает? – спросила Маша.

– В том числе, – ответила Людмила. – За границей можно найти вещи и качественней, и дешевле. Но тут, проходя мимо одного из ларьков, Ольге бросилось в глаза кожаное пальто, о котором она давно мечтала. Ольга, как и все женщины, любила модные вещи, но не всегда могла себе это позволить. Но не расстраивалась. Она заметила, что модные вещи все равно выходят из моды. Ты будешь попусту завидовать, что у тебя нет модной вещи, а через два года никто уже ее не носит и завидовать нечему, а тебе получается все равно, носила ты ее или нет, потому что ведь уже никто не носит.

– Большая разница, – мудро возразил Глеб Галкин. – Что получается? Все, например, сидят и выпивают на день рождение, а тебе нельзя, потому что в рейс, а когда закончат, то все равно, кто пил, а кто не пил?

– Кто пил, тем хуже, – возразила на это возражение Маша.

Глеб пожал плечами.

– Вы будете слушать? – спросила Людмила.

– Давай, давай, – поощрила Маша.

– Ну вот. Но это пальто было не из разряда моды, а совсем другое. Такое пальто когда-то носила одноклассница Ольги, красавица Нина Петельникова. Оно сидело на ней безукоризненно, подчеркивая талию и вызывая интерес у одноклассников. Но родители Ольги не могли позволить купить дочери такое пальто. А потом Ольга хотела купить сама, невзирая на моду, но таких пальто или не было или они стоили слишком дорого. И вот Ольга увидела пальто, которое было точно такое же, как у Нины Петельниковой. Оно висело прямо на двери павильона. Пощупав материал пальто, он ей понравился, и Ольга вошла в павильон, где находился мужчина выше среднего возраста. «Чего желаем, мадам, у нас все есть!» – воскликнул он. «Я хочу посмотреть это пальто», – сказала Ольга, ничем не выдавая своего волнения. Продавец ловко снял его, а Ольга скинула плащ и одела пальто. Оно сидело великолепно. Ольга смотрела в зеркало и чувствовала, будто вернула себе всю свою молодость и красоту. «Вам очень идет! – сказал продавец, и в голосе его Ольга услышала искреннее восхищение. – И вам повезло, последнее такое пальто осталось. Натуральная кожа, шелковая подкладка, вы посмотрите!» Ольга отвернула край пальто и посмотрела на подкладку, которая была бордового цвета, очень эффектно. Все было отлично, но какова цена? И Ольга спросила с замиранием сердца: «Сколько стоит?» Продавец ответил ей, что для кожаного пальто это стоит ерунду, восемь тысяч, обычно такие пальто стоят от пятнадцати и выше, но он боится, что кончится сезон, поэтому продает со скидкой. Ольга огорчилась: у нее было с собой всего семь тысяч с половиной. Это были все ее деньги до конца месяца, но она рассчитывала на зарплату мужа. И она сказала, что у нее всего семь с половиной тысяч. Продавец сначала огорчился, а потом сказал: «Только из-за моей доброты, отдаю за семь с половиной, берите, мадам, и будьте счастливы!»

– Какой вежливый, – неприязненно заметила Маша. Она, как и все, кто имеет опыт проживания в нашей родной стране, сразу заподозрила, что эта история добром не кончится.

А Глеб Галкин мудро посоветовал:

– Кожаные вещи надо в Турции покупать. У меня сестра там в прошлом году…

– Да погоди ты с сестрой, – осадила его Маша. – Ну – и что?

Людмила продолжила:

– Придя домой в состоянии эйфории…

– Чего? – не поняла Маша.

– Эйфории, то есть безграничного и неконтролируемого счастья.

– Будто выпил? Будто себя не помнишь? – уточнил Галкин.

– Что это ты все время о выпивке сегодня? – ехидно спросила Маша.

– Не все время, а так. К слову.

– Придя домой в состоянии эйфории, – держала нить повествования Людмила, – Ольга бросилась к зеркалу, достала из пакета пальто, одела его и стала смотреть. Ее ожидало ужасное разочарование. Пальто оказалось намного короче, чем в магазине. Но и с самой Ольгой что-то случилось, она стала будто ниже ростом и толще. Ужасная догадка стала вкрадываться в ее сознание.

– Подменил? – попробовал догадаться Галкин, не знающий, как многие мужчины, тонкостей рыночной торговли.

– Нет! Просто там было другое зеркало, обманным образом улучшающее фигуру. Но это еще не все. Рассмотрев пальто, Ольга обнаружила, что подкладка потертая по краям, будто ее носили, а на некоторых сгибах кожа кажется не черной, а какой-то коричневатой. Ольга взяла немного одеколона на ватке, потерла в одном месте, и тут же краска стерлась, что свидетельствовало о том, что пальто в первый дождь или снег облезет. Тут Ольга поняла цену своего поступка. Она отдала все деньги. Это чревато ссорой с мужем. Она купила негодную вещь. И главное – ее обманули на ее глазах! Конечно, Ольга знала и читала о подобных случаях наглого обмана, но ей казалось, что с ней этого никогда не случится. У нее была два эпизода с некачественными товарами широкого потребления: бракованный электрический чайник и миксер, но чайник ей заменили на другой, а за миксер отдали деньги, потому что он был последним и заменить было нечем. Но это были магазины и там ей дали чеки, а тут она, находясь в невменяемо счастливом состоянии, даже не удосужилась взять чек. Тем не менее она пошла на рынок.

– А что, я один раз ботинки на рынке сдал, – похвастался Галкин. – Купил, а на другой день подошва отвалилась. – Я ему их обратно: бери назад свое барахло и верни мои деньги!

– Вернул? – спросила Маша.

– Попробовал бы он не вернуть! – с достоинством сказал Глеб, показывая этим Маше свое мужество в критических житейских ситуациях. Но она, похоже, не оценила, слегка зевнула от вечерней усталости и, похлопав по рту ладошкой, сказала:

– Извини, Люд. И чего дальше?

– К своему разительному удивлению, – продолжила Людмила, – Ольга увидела на двери точно такое же пальто, которое купила. Войдя в павильон, она обнаружила, что продавец занимается с покупательницей по поводу мехового жакета, говоря ей, что это чистая шерсть и уговаривая купить. На Ольгу он сделал вид, что не обращает внимания. Ольга не имела привычки скандалить при посторонних, поэтому дождалась ухода покупательницы и сказала: «Я хочу вернуть пальто. Вы мне дали неправильную информацию. У вас зеркало какое-то специальное», – Ольга подошла к зеркалу и увидела себя выше и стройнее, чем дома. «Мы хотим, чтобы наши покупатели были красивыми», – шутливо ответил продавец, еще не подозревая, что назревает серьезный конфликт. «Это не главное! – сказала Ольга. – Оно еще ношеное и никакое не кожаное, а неизвестно какое. Вот посмотрите!» – и она показала потертое пятнышко. Продавец рассердился и начал говорить, что Ольга испортила ему пальто, что это не кожа, а краска, а если краску начать тереть химикатами, то никакая краска не выдержит. «Поэтому идите отсюда, женщина, и не предъявляйте претензий, учитывая, что я вам продал его со скидкой». Ольгу до глубины души взволновала перемена отношения его к ней. Он называл ее мадам и льстиво улыбался, а сейчас говорит грубо, как с врагом, будто ненавидит ее за то, что она поймала его за руку.

– Да они хамы там просто все на этих рынках! – заявила Маша. – Как продать, они сразу: сю-сю-сю, а как им что-нибудь предъявишь, гавкают, как собаки. Обратно, Люд, это ж, наверно, какой-нибудь азербайджанец был или армян? Они нас вообще за людей не считают.

– Да нет, – ответила Людмила вне рассказа, поэтому простыми словами. – Я про это думала. Не без этого, они нас не очень любят. Потому что их меньшинство, они так защищаются. Своих они любят, а чужих нет. Но это все так: и азербайджанцы, и чеченцы, и прибалты, и продавцы, и милиционеры, и даже артисты, и даже мы, проводники, если нас взять.

– Ты что-то путаешь! – усомнился Галкин. – Милиционер или проводник – это что, нация, что ли?

– Не нация, но меньшинство, – пояснила Людмила. – Ну, профессиональное. Мы вот удивляемся, что кавказцы друг к другу лучше относятся, чем к другим, а сами? Ясно же, что проводники друг друга больше любят, чем пассажиров. Потому что их много, а нас меньшинство и мы на них работаем.

Галкин и Маша переглянулись. Эта простая мысль показалась им новой и оригинальной, они никогда об этом не размышляли.

– А в самом деле, – задумчиво произнес Галкин. – Милиционер милиционера никогда не тронет, если только не по службе. А у чеченцев бывает кровная месть. Или мы с Серегой можем пособачиться, но так, по дружбе. А русские-то почему тогда друг с другом не по-человечески себя ведут? – озадачился он побочным вопросом.

– Потому что нас большинство и мы друг друга не бережем, – ответила Людмила.

– Умная ты, Люд, – вздохнула Маша, – недаром музыкальное училище почти закончила. Ты бы с этим продавцом живо разобралась. А Ольга-то как?

– Ольга испытала резкую обиду. «Послушайте, – сказала она, – вы сами прекрасно знаете, что говорите неправду, поэтому верните мне деньги». Но продавец повел себя возмутительно, начал кричать, что на него наезжают и вымогают деньги. «Женщина, уходи, – грубо сказал он, – а то я милицию позову за то, что мешаешь торговле». Это навело Ольгу на мысль и она сама решила позвать милицию. Она увидела у метро милиционера и позвала его. Милиционер пошел с ней, хотя и без особого энтузиазма. Приведя его в павильон, Ольга сказала: «Вот, товарищ милиционер, этот человек продал мне фальшивое пальто вместо кожаного и не хочет возвращать деньги». – «Женщина, ты видела, что покупала, какие претензии?» – спросил продавец, при этом не испугался милиционера, а наоборот, посмотрел на него с улыбкой. Милиционер тоже почему-то улыбался, как будто считал мелочью человеческое горе. «Хватит называть меня по половым признакам и тыкать!» – гордо распрямилась Ольга.

Людмила произнесла это так хорошо, так убедительно, что Маша почувствовала желание тоже слегка распрямить спину. И сделала это.

– «Меня зовут Ольга Алексеевна, я стюардесса, меня командир корабля на вы называет, ясно вам? И будьте любезны не усмехаться, а объяснить. У вас зеркало нечестное, вы посмотрите, товарищ милиционер!» Но милиционер не стал смотреть, а продавец вдруг сказал с огромным ехидством: «Ольга Алексеевна, а может, вы путаете вообще? Может, вы в другом месте пальто купили.? Где у вас чек?» Ольга задохнулась от возмущения: «Вы сами не выдали мне чек!» – заявила она. «Я всегда выдаю, а если кто в другом месте купил или пусть даже у меня, но чек потерял, я не виноват!» Продавец явно смеялся над Ольгой и самое ужасное было, что милиционер разделял его чувства. «Почему вы не разберетесь?» – спросила его Ольга. «Мое дело не торговля, а охрана порядка, – ответил милиционер. – Он вас не бил, не насиловал, успокойтесь, женщина!» И ушел походкой вразвалочку, как опытный моряк на борту корабля, которого не волнуют бури и штормы, – Людмила помнила, что в художественном рассказе должны быть сравнения и не упускала случая их применить. – «Послушайте, – сказала вдруг Ольга почти спокойно, – вы ведь сами понимаете, что продали не то, что нужно. Неужели вам это приятно?» И в таком духе она беседовала с ним целый час, но продавец стоял на своем. Наконец, заметив, что Ольга мешает ему вести торговлю, он предложил ей в виде снисхождения поменять пальто, объяснив, что у него случайно оказалось точно такое же. Самое последнее.

– И на складе десяток, – вклинилась Маша.

– «Нет, – сказала Ольга. – Я не хочу брать вместо одной некачественной вещи такую же некачественную. Верните мне деньги». Тогда продавец попросил ее выйти, вышел сам, закрыл дверь на замок и ушел в неизвестном направлении.

Ольгу охватило отчаяние. Она вдруг поняла, что никакими силами не получит обратно своих денег. Она побрела домой. И все окружающее изменилось в ее глазах. Ей казалось, что все торговцы обсчитывают, обвешивают, что реклама на улице лжет, что, если раздвинуть мысль шире, обман царит и в телевизоре, и в учреждениях, и в отношениях людей, и в ценах на товары, и в качестве этих товаров, все словно заболели неуемной жадностью и ложью и думают только про то, как бы обмануть, ухватить, обловчить ближнего, дальнего и кого попало. Ольге стало страшно: она поняла, что может за один миг потерять все свое мировоззрение. Но еще хуже было потерять веру в себя и справедливость. Поэтому она сумела скрыть в тот вечер от мужа покупку и отсутствие денег…

– А послать его на рынок, чтобы он этому продавцу башку снес? – перебил Галкин.

– Во-первых, – ответила Ольга, – Георгий не такой человек, чтобы пускаться на авантюры, а во-вторых, он обвинил бы во всем Ольгу.

– Это уж как водится, – подтвердила Маша.

– Ольга сделала по-другому. Ее подруга работала в химической лаборатории проверки продуктов. Она согласилась проверить пальто и дала заключение на бланке, хотя просила этот бланк никому не отдавать и не показывать, кроме продавца, что пальто состоит из полимерных соединений, а кожи там нет ни одной молекулы. Обнадеженная, Ольга устремилась на рынок. При этом, проходя мимо павильоне, испытала дополнительный негативный шок: увидела точно такое же пальто с ценником, а на ценнике было четыре тысячи рублей.

Галкин аж присвистнул.

– Да! Он продал ей фальшивое пальто в два раза дороже! И Ольга явилась к продавцу, горя от возмущения, но с фактами на руках. Она сказала ему про цену в другом павильоне, она показала ему заключение подруги. Тот хотел посмотреть поближе, но она не дала. И закончила свои манипуляции так: «Я поняла, что вы никогда не отдадите мне деньги. Но я пришла не за деньгами! Можете съесть их с маслом, если вы их так любите! Я хочу только одного: признайтесь, что вы меня обманули». – «Женщина, это рынок, – ответил продавец, пытаясь изо всех сил казаться незыблемым и даже усмехался. – Я прошу цену, вы даете или нет, вот и все. Я просил, вы дали, о чем проблема?» – «Повторяю, не женщина, а Ольга Алексеевна, – сказала Ольга. – И про рынок я все знаю. Повторяю: вы не выдали мне чек, вы завысили цену, вы сказали, что это кожа, о вашем зеркале я не говорю. Я требую от вас только одного: признайтесь, что вы меня обманули!» Этот разговор с интересом слушали покупатели, которые там были, поэтому продавец не позволял себе распуститься, а ему очень хотелось, судя по тому, каким бешеным волчьим блеском горели его глаза в глубине зрачков. Он только что-то бормотал и пытался заняться другими покупателями, но они не хотели и уходили. «Обманули вы меня или нет?» – настаивала Ольга. – «Ничего я вас не обманывал. Захотели – купили. Сами себя обманули», – хитрил продавец. Тогда Ольга пошла к будке, где была администрация рынка.

– Ну, это совсем голый номер, – приговорил Галкин. – Жаловаться? Они там все повязаны!

– Ты дослушай. Она пошла туда, потому что знала, что там можно сделать объявление по громкоговорителю на весь рынок. Там сидела женщина и она сказала, что коммерческое объявление стоит сто рублей, а частное, если кто, например, потерял ребенка или вещь, пятьдесят. Ольга дала пятьдесят рублей…

– Деньги-то откуда? – не понял Галкин.

– Заняла. Дала пятьдесят рублей и сказала в микрофон: «Уважаемые покупатели! В павильоне номер сто двадцать семь продают поддельные вещи из кожи, которые на самом деле не из кожи! Обратите на это внимание. Продавец этого павильона обманщик!». Женщина-администратор стала хвататься за микрофон и кричать, что это неправильно, что это не частное объявление. «А какое же, коммерческое?» – спросила Ольга. «Нет, и не коммерческое. Оно незаконное, у меня за это будут неприятности!» Но Ольга, удерживая микрофон и не давая его выключить, бросила женщине еще пятьдесят рублей и повторила свое объявление. Выйдя из будки, она увидела, что к ней бегут несколько мужчин. Она была готова ко всему. Но они вели себя противоречиво. Один нецензурно ругался, второй молчал, но смотрел жестоко, а третий, старший по возрасту, придерживал их и приглашал Ольгу пройти для беседы. Они прошли к павильону продавца-обманщика. Тот был там, белый как полотно, и готов был наброситься на Ольгу, но старший прикрикнул на него на своем языке. И они закрылись в павильоне вместе с Ольгой и стали о чем-то между собой говорить. Двое защищали продавца, а старший обвинял и показывал в сторону будки. Ольга догадалась, что речь шла не о том, что нельзя обманывать, а о том, что нельзя доводить такие случаи до края и вредить общей торговле. «Верни деньги!» – сказал старший в конце разговора по-русски. Продавец хмуро полез под прилавок, медленно достал из коробки деньги, отсчитал их и презрительно швырнул Ольге. Но Ольга медлила. «Берите и идите, чего вам еще?» – спросил продавец. Ольга ответила: «При чем тут деньги? Я хотела, чтобы вы признали, что обманули меня!» Продавец молчал. Он понимал, что отдать деньги – временное явление, их можно опять заработать, а признать себя обманщиком – это навсегда, это заглянуть себе в душу и признать ее несостоятельность, а заглядывать в пустую душу гораздо страшнее, чем в пустой бумажник.

– Сама придумала? – поразилась Маша.

– Нет, где-то вычитала, – призналась Людмила.

Глеб Галкин ничего не сказал, но вкось изогнутый его рот, словно он собирался иронически цыкнуть, демонстрировал сомнение в правильности такого сопоставления души и бумажника. Не то что он был сам бездушен, нет, у него жена, двое детей и больная мать, о которых он заботится, но слишком много он знает людей, для которых пустой кошелек намного страшнее пустой души. А Галкин о жизни судит не по себе, а по людям – чтобы не ошибиться.

– Ну, так и что? – торопила Маша.

– «Обманули или нет?» – в третий раз спросила Ольга. Старший что-то негромко сказал продавцу. Наверно, что-то в духе: обмани, скажи, что обманул, а сам считай, что не обманул, а выполнял закон торговли. Но продавец не хотел пойти на это, молчал. «Берите деньги», – опять сказал он. «Нет, – сказала Ольга. – Я вижу, вы хотите легко отделаться. Я вам пальто, вы мне деньги, мы квиты, никто никому не должен. Нет. Пальто возьмите, пусть оно ищет других дур, а деньги я не возьму. Мы не будем квиты, вы навсегда останетесь должны и мне, и своей совести, эти деньги будут жечь вам сердце, вы никогда о них не забудете – и даже перед смертью вы будете помнить про эти деньги и плакать от бессилия, что никаких миллионов не надо по сравнения с это мелочью, которой вы оскорбили свою душу! Пользуйтесь!» И Ольга вышла. Старший со свойственной ему культурностью, которая была в нем видна, попытался вежливо преградить ей путь, но Ольга решительно сказала: «Прочь с дороги!» И удалилась.

Глеб Галкин, на что мужчина уже в солидном возрасте, даже рот приоткрыл – не ожидал такого финала. Маша тоже застыла с приоткрытым ртом – она собиралась откусить печенье, но забыла об этом.

– Вот это да! – вымолвила она наконец. – Вот это у тебя сестра…

– Дура, – встал Галкин, как-то сразу соскучившись. – Семь с половиной тысяч отдала. Сумасшедшая какая-то.

– Понимал бы ты! Иди работай! – напутствовала Маша Галкина.

Потом долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! Это же ты тоже потребовала, чтобы бригадир тебя на вы называл, он, бедняга, икал после этого три дня без передышки, не мог опомниться.

– Ну и что? Я у Ольги этому учусь.

– А деньги? Ты весной у меня деньги занимала! Сказала: тысяч семь. И, между прочим, с весны в кожаном пальто ходишь.

– Заменитель, – рассмеялась Людмила. – Полторы тысячи стоит, дешевка. Но сидит хорошо. Нет, Ольга такое бы не купила. С запросами женщина. А со мной ничего подобного и быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так обидно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью. И было у этой Ольги замечательное кожаное пальто, Людмила всегда такое хотела. Пожалела она тогда все-таки продавца, через пару дней пришла на рынок и сказала: «Ладно, давайте, ничего, носить можно». И продавец молча дал ей пальто, которое у него почему-то лежало в сторонке свернутое. И вернул при этом три с половиной тысячи – разницу с общей рыночной ценой. И сказал, хоть и не сразу, а когда она уже выходила: «Спасибо».

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Не со зла

– Работала тогда Ольга проводницей, – начала Людмила очередной рассказ.

– Стюардессой? – уточнила Маша. – Она же стюардесса у тебя.

– Стюардессой она потом стала, когда прошла конкурс. А до этого была проводницей, как и я теперь. Это давно было. Еще до ее замужества. То есть совсем она была молодая. В общем, так. – И Людмила настроилась на повествовательный лад. – Моя сестра Ольга, успешно закончив стажировку, приступила к работе проводницей. С непривычки ей все было непривычно – и то, что надо постоянно откликаться на просьбы пассажиров, и выполнение множества обязанностей по обеспечению горячей водой, топкой титана, мытью посуды, контролю за потреблением электричества, запиранию и отпиранию туалетов во время стоянок…

– Это ты нам рассказываешь? – удивилась Маша.

Людмила слегка смутилась: действительно, когда она

что-то рассказывала, то будто бы забывала, кто именно перед ней, она адресовалась кому-то неведомому, куда-то вообще. И она сократилась.

– Все это Ольга исполняла безукоризненно, но самое трудное для нее было не спать. Старшая проводница советовала ей, что, учитывая короткие перегоны маршрута, лучше не спать совсем. Но после этого сама крепко заснула, потому что была предпенсионного возраста и болела повышенным давлением. Ольга пожалела ее будить и со всем справлялась сама. Но как только она видела, что впереди хотя бы десять-пятнадцать свободных минут, она садилась и спала сидя, чему способствовал ее молодой организм, но при этом обязательно ставила на столик перед собой будильник, от которого просыпалась, в отличие от старшей проводницы. В ту ночь у нее была отдельная задача: разбудить женщину из шестого купе в три часа сорок минут утра на станции Ртищево.

– Приволжская дорога, перед Саратовом, по времени – махачкалинский поезд, – тут же компетентно сообщил Галкин.

– Вот именно. А узнала она это из билета, потому что сама женщина ее об этом не просила. Ольга сделала вывод, что она просила старшую проводницу, а та забыла ей об этом сказать. При этом женщина была в купе одна, потому что это было сразу после Нового года и поезда шли почти пустые. Больше никого будить не надо было, поэтому Ольга чувствовала предстоящее разбуждение женщины как отдельную задачу и очень боялась проспать. Поэтому с трех часов она даже не пыталась дремать, а сидела и ждала, а в три двадцать пошла стучать пассажирке. Она стучала, но та не реагировала.

– Это у них бывает, – заметила Маша. – Сами просят, а сами не просыпаются.

– Ольга продолжала стук, но, видя, что дело принимает крайний оборот и уже три тридцать, попыталась открыть дверь ключом снаружи. Она это сделала, но дверь только чуть отодвинулась, дальше мешал запор-стопор, который сбоку, сверху. В щель Ольга видела пассажирку, которая лежала лицом в обратную сторону, а на столе перед ней что-то мигало, но женщина, естественно, не видела, так как была к столу спиной.

– Световой будильник, – понимающе кивнул Галкин. – На некоторых действует.

– Ольга стала стучать и кричать, но женщина продолжала не просыпаться. Ольга была неопытной и с тонкими молодыми нервами, она подумала неизвестно что, в частности, что женщина не спит, а в обмороке или даже умерла.

– И это бывает, – подтвердил Галкин.

– Ольга позвала бригадира, тот тоже стучал и кричал, но потом принял решение и умело подлез чем-то железным и изогнутым к стопору снаружи и защелкнул его, открыв дверь.

– Нечего делать, – сказал Галкин, который сегодня был щедр на подсказки и комментарии.

– Помолчи, – попросила его Маша. – Ну, и чего? Живая она была?

– Да, она была живая. Она проснулась и стала тереть свои глаза, не понимая, что происходит. А Ольга, которая всегда была вежливая девушка, от волнения и пережитых эмоций стала высказывать ей свои претензии. Но женщина только виновато улыбалась, а потом показала на свои уши. Ольга поняла, что она не слышит. И тут на нее накатила неожиданная злость. Если ты не слышишь, то не закрывай дверь или прими какие-то способы, чтобы самой просыпаться, а не доводи до такого состояния людей! И Ольга вдруг начала страшно ругаться самыми последними словами, пользуясь тем, что женщина не слышит ее ругани и не может ответить. Она сама не ожидала от себя своей способности. А поезд уже остановился, женщина торопливо собиралась и было непонятно, как она ко всему этому относится. Она вышла, Ольга успокоилась и хотела подремать, но ей не дремалось. Больше того, она не спала и потом, когда вернулась из рейса. Как живая стояла перед ней виноватая глухонемая женщина, а Ольга слышала собственную ругань и от этого не могла заснуть. Ей было стыдно. Вот как это бывает, думала она, когда мы пользуемся тем, что нам не могут возразить или вообще нас не понимают. Мы можем сказать самое страшное или даже сделать. А еще Ольгу мучила мысль: поняла ее женщина или не поняла. Она очень надеялась, что не поняла, но не была в этом уверена. Этот незначительный с виду случай не давал Ольге покоя. Сон понемногу наладился, но гнетущая память осталась. И однажды Ольга, придя в магазин, вдруг изобразила глухонемую.

– Зачем? – удивилась Маша.

– Она хотела понять, что чувствует тот, кто не слышит и не говорит, что чувствовала эта женщина. И она увидела, что продавщица стала сразу раздраженной, никак не могла понять, чего хочет Ольга, хотя та довольно точно показывала пальцем на требуемый товар, а именно колбасу. Режа колбасу, продавщица произнесла: «И так с ума сходишь, а тут еще эту глушня приперлась, нет ей других магазинов!» То есть она поступила так же, как Ольга: чувствуя свою безнаказанность, негативно и грубо отозвалась о другом человеке. Ольга продолжила эксперимент, она притворялась глухонемой в транспорте, на улице, в учреждениях и других общественных местах. Надо отдать должное, некоторые относились с сочувствием, но очень многие раздражались, злились, говорили Ольге за спиной неприятные слова – или даже в лицо, думая, что она не слышит. Ее даже толкали, когда она стояла перед дверью и мешала пройти, а подвинуться не догадывалась, потому что не слышала, как ее об этом требовали.

– Как это не слышала, она же нарочно? – не поняла Маша.

– Она играла полностью в эту игру и не могла то слышать, то не слышать. И за это время Ольга узнала многое о людях. Но она стала еще почему-то замечать, какое вокруг количество людей с теми или иными физическими недостатками. И безрукие, и безногие, и слепые. Раньше она это видела, но теперь ей стало казаться, что они все время попадаются ей на глаза.

– У меня вот мама тоже слепнет, – сказал вдруг Галкин не с обычной своей улыбкой, а с видом душевной заботы и тяжести.

Людмила помолчала некоторое время – в знак сочувствия к печали Галкина. А потом продолжила:

– Она также видела, что обычные люди смотрят на таких обездоленных людей очень странно, как на животных в зоопарке. Они как будто не считают их тоже людьми.

– У нас и обычных-то людей никто людьми не считает, – с горечью произнесла Маша. – А для инвалидов во всей Москве нету этих, как они, ну, въезды такие…

– Пандусы, – напомнила Людмила.

– Нуда. Им никуда ни войти, ни въехать. В трамвай попробуй с коляской сесть!

– И об этом тоже думала Ольга. Ей пришла мысль, что на самом деле, если бы везде были благоустроенные места и хорошие средства передвижения, больных было бы намного больше, чем это кажется, потому что они все сидят или лежат дома, не имея возможности. А те, которые появляются среди людей, они раздражают, потому что они другие и потому что обычные люди не способны понять особенностей их существования. Но они и не хотят понять. Все наши беды от непонимания, – сказала Людмила, помня, что в книгах есть не только описания, но и рассуждения авторов в смысле философии или общественной мысли. – Взрослые кричат на детей, обижаются, что они их не понимают, а детям еще рано понимать, дети тоже обижаются, что их не понимают взрослые, можно взять и шире: у нас народ обижается на правительство, потому что оно его не понимает, а правительство обижается на народ, потому что он его не понимает. Или возьмем нас: мы вот на пассажиров обижаемся, не понимаем, что дорога для них – приключение, событие, а они обижаются на нас, не понимают, что для нас это работа. И мы все с виду злимся, а на самом деле не со зла все это, а от непонимания.

Галкин не любил пустых рассуждений и спросил конкретно:

– Так она и молчала все время?

– Да, она молчала довольно долго. Но однажды в метро она столкнулась с женщиной, которая стала ей показывать что-то пальцами. Она поняла, что это настоящая глухонемая. А та по каким-то признакам поняла, что Ольга не настоящая, и стала выражать недоумение и возмущение. Ольга об этом догадалась. И ей вместо облегчения стало еще стыднее. Тогда она пошла на курсы, где учили языку глухонемых, это делалось для медсестер и персонала, который образом работает с глухонемыми.

– Зачем она туда поперлась? – не могла понять Маша.

– Ну, ей захотелось понять, как они общаются. И у нее еще была одна мысль, которую она оставила на потом. Она решила точно узнать, поняла ли ее та женщина, поняла ли она те оскорбления, которыми Ольга ее осыпала. Это было вполне возможно, потому что многие глухонемые читают по губам. Через некоторое время Ольга освоила основные знаки и могла уже понимать жесты глухонемых, и сама умела показывать эти жесты. Для нее открылся новый мир. Ей и раньше случалось проходить мимо групп людей, где все общались жестами, но она шла мимо со странным чувством отчуждения, другие тоже шарахались от них, как от чумных, а некоторым почему-то было это смешно.

И вот однажды Ольга проходила мимо такой группы и поняла, что она все понимает. И остановилась, чтобы невольно послушать. Это были студенты и они общались о своих будничных делах. Один из них, высокий красивый парень, заметил Ольгу, улыбнулся ей и жестами сказал, что хочет познакомиться.

– Ага! – воскликнула Маша и заерзала: ей показалось, что начинается про любовь.

Галкин глянул на нее и кашлянул.

– Ольгу потянуло к этому парню – чисто по-человечески, а не как-то иначе, она подошла, объяснила, что она такая недавно и говорит еще плохо. Они познакомились.

– Так быстро? – не поверила Маша.

– У них это бывает быстрее, потому что их меньше и у них мало шансов найти себе подобных, поэтому они не оттягивают и говорят откровенно о своих желаниях. Ольга и этот парень, Владимир, стали встречаться. Но с каждым разом ей становилась все тяжелее. Владимир, невзирая на свою симпатичность и то, что был умным, не нравился ее предпочтениям, потому что сердце женщины необъяснимо.

– Понял? – спросила Маша Галкина.

Галкин не понял, что он должен был понять, но на всякий случай мудро усмехнулся: дескать, мы все понимаем, только помалкиваем!

– Второй момент заключался в том, что, если отношения зайдут серьезно, Ольге придется раскрыть свою тайну. Она попала в тяжелое положение. Изображать вечно глухонемую невозможно. Признаться во всем можно, но к какому результату это приведет? Он может продолжить ее любить, а Ольга его не любит, но он сочтет это не за счет себя, а за счет своей физической ущербности. И Ольга поняла, что нельзя так глубоко входить в посторонний мир. Надо его уважать со стороны, ничего из себя не изображая. Пришлось пойти на хитрость: оставаясь в роли глухонемой, Ольга призналась, что у нее есть другой парень. Владимир очень тяжело это переживал. Некоторое время он преследовал Ольгу, звонил ей по телефону…

– Это как? Молча? – спросил Галкин.

– Нет. У них уже выработался свой язык вроде азбуки Морзе. Два раза с перерывом – хочу тебя видеть, три раза часто – я тебя люблю. Ну, и так далее, я подробностей не знаю, – спохватилась Людмила. – Все-таки через пару месяцев Владимир успокоился. А Ольга бросила свои эксперименты, кроме последнего желания – найти ту женщину. И однажды она сошла в Ртищеве с саратовского поезда, договорившись, что сядет на поезд на обратном пути. У нее был день с утра до вечера. Она почему-то думала, что это небольшой городок, а оказался очень большой город. Ольга сначала просто шла по улицам и наивно спрашивала про женщину, описывая ее приметы и говоря, что она глухонемая. Но никто не знал. Тогда Ольга догадалась пойти в городскую поликлинику, там она не без труда попала в кабинет врача ухо-горло-нос и спросила, есть ли картотека на глухонемых. Врач ответила, что картотека есть, но она ее не даст, потому что ее могут использовать с неизвестной целью. Тогда Ольга пошла в отдел социального обеспечения, но там, после нескольких часов ожидания, другая женщина сказала, что в вопросе с глухонемыми у них существует полный порядок, обеспечение слуховыми аппаратами и посильная помощь на уровне, а если проверить, на это есть официальные организация, частным же лицам информацию давать не положено. Легко представить отчаяние Ольги, когда она вдруг поняла, что эту женщину найти в таком городе просто невозможно или на это надо потратить слишком много времени. Она уныло брела к вокзалу и вдруг остановилась, как ударенная молнией. Она увидела ту женщину. Та стояла на улице и продавала мороженое из холодильного ящика. Ей это было легко: на всех мороженых были ценники, покупатели показывали пальцем. Ольга подошла к ней и спросила ее жестами: «Вы меня помните?» Женщина напряглась, но не могла вспомнить. Ольга, как умела, напомнила ей про случай в поезде. Женщина молча рассмеялась и закивала. Ольга спросила, помнит ли она, как она ее оскорбляла, хотя и не со зла, а по глупости? Женщина ответила, что ничего не помнит, потому что тогда она торопилась и ни на что не обращала внимания. Ольге стало немного легче, но она посчитала нужным признаться женщине, что она тогда сильно и беспрецендентно ругалась.

– Как? – не поняла Маша.

– Беспрецендентно. То есть как никогда.

– У меня бывает, – сокрушенно сказала Маша. – Прямо каждый день – как никогда.

– Женщина объяснила, что она совсем не обижается, но Ольга все-таки попросила у нее извинения и с легким сердцем вернулась на вокзал. Там она дождалась поезда и вернулась в Москву. И с тех пор пообещала себе никогда не ругаться не только на слепых, глухих и вообще калек, а вообще на людей, потому что они не хуже инвалидов и заслуживают уважения.

– Да уж, – сказал заскучавший Галкин. – Пойду посмотрю, как там Серега справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала его Маша.

Потом долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А это ты не про себя рассказала? Я же помню – к нам эти немые недавно лезли со своим товаром, с журналами своими, а ты им что-то показала, и они поняли!

– Это я просто у Ольги кое-чему научилась. На всякий случай, – объяснила Людмила.

– И не орешь сроду ни на кого, даже когда надо. Тоже у сестры переняла?

– Тоже, – улыбнулась Людмила. – Нет, со мной такого быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так хвастливо, как если бы о себе – если о чем-то в принципе хорошем.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Никогда

– Однажды, вернувшись домой из рейса, Ольга заметила своего мужа пьющим пиво в больших объемах, чем ему было свойственно, учитывая будний вечер. При этом он не смотрел футбол, что всегда сопутствовало распитию пива, он вообще ничего не смотрел, а пил пиво без аккомпанемента, – улыбнулась Людмила своей удачной шутке, помня, что в художественных книгах юмор – обязательная вещь. «В чем дело, почему ты так хмуро пьешь пиво и не встречаешь свою любимую жену?» – игриво спросила Ольга, чтобы скрасить его настроение. Но Георгий не поддался на эту уловку, продолжал свое занятие и молчал. Но потом все-таки признался, что сегодня у него была обида. Георгий имел машину «шестерка», которую постоянно чинил. На новую в семье не было денег, а бросить свою старушку Георгий не мог, потому что не любил метро, а в чужие машины сроду не садился – и дорого, и привык ездить собственноручно. И вот у него случилась неожиданная авария. До сервиса, где Георгия всегда обслуживали за недорого, было далеко, пришлось свернуть в первый попавшийся. Там Георгия приняли довольно нормально, хотели уже делать его машину, учитывая срочность поломки, но тут подкатил «мерседес», и ремонтники тут же бросили машину Георгия и бросились к «мерседесу», даже не отвечая на справедливые претензии Георгия относительно очереди. Возмутило также Георгия то, что владельцем машины был совсем молодой юноша, не больше двадцати лет, и явно купил «мерседес» не на свои деньги. Возмутило его и холуйское низкопоклонство ремонтников перед богатым клиентом.

– Перед деньгами все стелятся, – мудро заметил Галкин.

– Вот именно. Ольга стала утешать Георгия, говоря, что не надо обращать внимание на мелочи жизни, если же юноша этот незаслуженно богат, а ремонтники хамы, то им же хуже, потому что не бывает такого, чтобы людям не отозвалось то отрицательное, что в них есть.

– Что-то я не замечаю, – усомнилась Маша. – Вон у меня сосед, который внизу из двух квартир одну сделал. Пять машин поменял, пока я там живу, трех жен – и что-то незаметно, чтобы на нем как-то отозвалось, хоть он насквозь отрицательный. Только жиреет, собака.

– Все до поры до времени, – ответила Людмила. – Если жиреет – уже признак. Холестерин откладывается, до инфаркта недалеко. Не завидуй.

– Да я и не завидую. Борову такому еще завидовать.

– Ольга тоже посоветовала Георгию не завидовать, – продолжила свой рассказ Людмила, – но он поднял на нее полные невольных слез глаза и сказал: «Нет, Оля, ты не понимаешь меня. Я не завидую. Но ко мне пришла мысль, которая меня грызет. Никогда у меня не будет “мерседеса”, понимаешь? Никогда!» Ольга тут же поняла его волнение и попробовала отшутиться: «Ну и что? У тебя и самолета никогда не будет. И в космос ты никогда не полетишь. Много чего есть, чего не будет никогда, надо ли переживать из-за этого?» – «Самолет и космос мне даром не нужны, – возразил Георгий. – А на “мерседесах” уже многие ездят, и вообще вся Москва ездит уже на приличных машинах. А я – никогда. Ты только пойми это слово, никогда! Потому что я не ворую, а честно работаю, исключая левые деньги, но их все равно не хватит. Никогда!» И Ольга, конечно, поняла. Ее вот, например, врачи приговорили, что у нее никогда больше не будет детей. Умом она это осознает, а душой никак не может принять. Она очень тоскует о втором ребенке и готова даже взять из детдома, но боится, что Георгий не пойдет навстречу ее желаниям, потому что слишком любит единственную дочь. Поэтому она очень хорошо почувствовала боль Георгия и что для него значит никогда. А Георгий надолго впал в депрессию, даже взял отгулы и выпивал каждый день, пусть не до состояния алкоголизма, но все-таки очень тяжело, так что к вечеру падал, где попало. Ольга решила, что нужно что-то делать. Она захотела купить Георгию «мерседес».

– Иди ты! – не поверил Галкин. – На какие шиши, интересно?

– У Ольги были непредвиденные возможности для этого. Два года назад умерла ее бабушка и оставила ей по завещанию однокомнатную квартиру, потому что очень любила Ольгу. Ольге было даже неловко, но все родственники согласились с этой справедливостью, потому что все были обеспечены жильем и были нормальные, независтливые люди. Они знали также, что Ольга последние годы ухаживала фактически в одиночку за больной бабушкой. Ольга и Георгий решили, что квартиру следует беречь для дочери, когда она выйдет замуж, а пока пускать в нее жильцов, что стало хорошим добавлением к семейному бюджету. И вот Ольга подумала, что дочери всего только четыре года, тогда ей было четыре, а сейчас уже девять, что, пока она вырастет, все может измениться, а мечта человека – это мечта. И если есть возможность ее реализовать, надо это делать.

– Неужто квартиру продала? – заранее не поверил Галкин.

– Ольга продала квартиру, – подтвердила Людмила. – А стоили квартиры тогда, конечно, дешевле, чем сейчас, но и «мерседесы» были другие, тоже дешевле, хоть и ненамного. Тем не менее, Ольга умудрилась купить не самый подержанный «мерседес», который сама искала и выбирала с помощью мужа подруги, автомеханика, и у нее даже осталась еще половина суммы. Она оформила сразу доверенность на Георгия и попросила мужа подруги подогнать машину к дому вечером. Тот это сделал, а наутро была суббота. И Георгий с Ольгой и дочкой собирались на дачу к его матери. Они вышли из подъезда и Георгий направился к своей «шестерке». «Ты идешь не туда, – улыбнулась Ольга (надо заметить, что Галкин и Маша в этом моменте рассказа тоже непроизвольно заулыбались), – вот твоя машина». Георгий не понял, тогда она дала ему ключи, заставила его открыть машину, сесть, потом показала документы. Что сказать… – Людмила прикоснулась пальцами к уголкам глаза, сама растроганная этим моментом. – Что сказать… Кто из жен не видел, как муж плачет от радости, тот не знает, что такое семейная жизнь!

– Точно! – воскликнула Маша и задумалась, словно припоминая, плакал ли ее муж от радости. Задумался о чем-то и Галкин.

– И вот они поехали на дачу, – продолжила Людмила, – к матери Георгия. Они не стали говорить, как была куплена машина, сделали вид, что Георгий просто заработал. Мать была в восторге, уважая такого успешного сына. И началась другая жизнь. Георгий круто изменился. У него даже стала другая походка, когда он, поигрывая ключами, выходил к своему «мерседесу». Он заботился о нем, чистил и блистил, а однажды вдруг сказал Ольге: «Ты совсем за мной не смотришь. Я твой муж, а в чем я хожу?» – и указал на свои джинсы и свою клетчатую рубашку. А самого, между прочим, чуть не силой надо было заставлять менять свои эти любимые джинсы и свою эту любимую клетчатую рубашку. Ольга ему об этом ответила. Он сказал: «Теперь другое дело. Ты видела вообще, в чем люди ездят в “мерседесах”? Они ездят исключительно в костюмах».

– Ну не знаю, – сказала Маша. – Был у меня один… – Она запнулась, глянула на Галкина и голосом, не допускающим двусмысленного толкования, закончила: – Знакомый. Так он сам на дорогущей машине ездил, а сам ходил, как последний барахольщик – тоже джинсы, кроссовки, футболка мятая. Так что не факт. А вот шофер у него, когда он с ним ездил, тот действительно всегда в костюме был.

– Возможно, – не стала спорить Людмила. – Но Георгию показалось, что они все ездят в костюмах. Пришлось Ольге купить ему костюм. Георгий сходил к соседу, чтобы научиться завязывать галстук, потому что сроду в жизни не носил галстуков. Потратил два часа, но не освоил эту науку, тогда сосед сделал ему узел раз и навсегда, и Георгий при надевании протискивал ошейник галстука через голову, придерживая узел в кулаке, чтобы не развязался. Очень при этом краснел, но мужественно переносил неудобство. К костюму Георгий заодно купил дорогой одеколон, что Ольге было приятно, потому что муж не всегда заботился о том, чтобы приятно пахнуть, считая, как многие мужчины, что, если жена мужа любит, то любит его и потного, а если не любит, то тем более вообще можно не мыться.

– Глубоко ошибочное заблуждение, – заметила Маша. – Любовь любовью, а гигиена не помешает.

И так посмотрела на Галкина, что тому захотелось выйти и в коридоре, где никто не видит, принюхаться к себе. Еле сдержался.

– Этого было мало, – продолжила Ольга. – Похоже, «мерседес» произвел в душе Георгия какие-то необратимые изменения. Однажды он огляделся и сказал Ольге: «Неужели ты не видишь, в каком безобразии мы живем? Никакой эстетики, обоям десять лет, мебель – рухлядь, просто не хочется возвращаться домой, когда тут такой интерьер!» Ольга обиделась, потому что, хоть, действительно, ремонта в квартире давно не было, но она всегда поддерживала чистоту и уют. «Что ж, – сказала она, – руки у тебя трудовые, возьми да и произведи ремонт». Но он ответил, что каждое дело должны делать специалисты. Ольга подумала, поплакала – и позвала ремонтников, затратив еще значительную долю денег. Она надеялась, что Георгий на этом успокоился. Но тот, напротив, ходил все более хмурый, а про квартиру сказал, что, хоть она после ремонта стала и красивее, зато теперь понятно, какая она маленькая, развернуться негде. И стал уговаривать Ольгу купить дом за городом, потому что у всех приличных людей есть дома за городом. Но Ольга имела средства только на какую-нибудь избушку в Вологодской области, что и предложила Георгию. Тот отказался. В то же время его стала тяготить работа в мастерской по ремонту бытовой техники, он сказал, что вот, например, всякие дилеры ничего не делают, в смысле руками, а получают большие деньги, если с умом. И он попробовал устроиться этим самым дилером через своего бывшего одноклассника. Георгия взяли, но с условием, что оплата по результату, а продвигать он будет тот товар, какой он знает по предыдущему профилю деятельности, – пылесосы, холодильники и другие электроприборы. Георгий горячо взялся за дело и целую неделю был почти веселым. Но потом опять его что-то стало угнетать. Однажды они ехали в очередной раз к его матери, Георгий посмотрел несколько раз на Ольгу и оскорбительно, хотя и с долей юмора, сказал в присутствии дочери: «Ты замечаешь, во что ты одеваешься и как ты выглядишь? Ты для “запорожца” подходишь, а не для этой машины!»

– А что это она, в самом деле? – спросила Маша. – Она же стюардесса, ей по профессии положено иметь вкус.

– Ольга имела вкус, но не имела денег, а оставшиеся берегла, – ответила Людмила. – И одевалась она на самом деле нормально, просто Георгий насмотрелся по телевизору всякого гламура, вот и начал.

– Кто этот гламур придумал, я бы глаза ему выцарапала, – отреагировала Маша. – Мужики из-за него на обычных, даже красивых женщин, если они не блестят во всех местах, внимания не обращают!

Естественно, при этом она посмотрела на Галкина. Естественно, Галкин сделал вид, что он тут ни при чем.

– Это правда, – кивнула Ольга. – А Георгий продолжал свои претензии, договорившись до того, что она могла бы, если бы захотела, сделать пластическую операцию груди в направлении увеличения. Ольга, глотая слезы, молча переносила обвинения, но не поддавалась, чтобы не скандалить при дочери. А еще ее угнетали тяжелые предчувствия. И они оправдались. Георгий стал часто задерживаться по вечерам и, что характерно, приходил трезвый.

– Бабу завел! – предположила Маша.

– Нет. Хуже.

– А что хуже-то?

– Это выяснилось потом. Георгий стал играть в казино. Сначала он проиграл все свои деньги, потом начал занимать. А однажды ворвался домой в истерическом состоянии и стал требовать у Ольги деньги. Она не давала, пока он не скажет, зачем. Тут он признался и сказал, что на этот раз обязательно выиграет, что он это чувствует, и что они будут жить в загородном доме и кататься на новых «мерседесах». Ольга понимала, что это абсурдный бред, но дала деньги.

– Ну и дура! – выразился Галкин.

– Нет, – задумчиво ответила Людмила. – Она рассудила правильно. Она понимала, что Георгий проиграет, зато потом ему уже нечего будет проигрывать. Так и вышло, только хуже, чем она предполагала. Георгий, проиграв, стремительно помчался по ночной Москве, чтобы скоростью заглушить свое расстройство, он старался обгонять все машины, показывая хоть в этом свое превосходство… В результате – авария. Он, к счастью, почти не пострадал, за исключением царапин, но машина была разбита и не подлежала восстановлению. А вскоре выяснилось, что он уже не работает дилером, так как не достиг там никаких успехов, что на нем висят долги. «Мерседес» продали на запчасти, Ольга добавила остаток денег, это помогло расплатиться.

– Какой остаток? – не понял Галкин. – Она же ему на казино дала.

– Так не все же, – объяснила Маша за Людмилу. – Какая это жена мужу все деньги отдаст, ты соображай?

Людмила кивнула в знак согласия и продолжила:

– Ольга чувствовала себя виноватой, ведь все началось с ее решения купить Георгию «мерседес». Так мы сами становимся кузнецами своего несчастья. Она пыталась утешить Георгия, но он был в депрессии. Через некоторое время он устроился на прежнюю работу, куда его с охотой взяли, но ездил туда на метро, потому что не мог после «мерседеса» без отвращения смотреть на «шестерку».

– Ишь ты какой, – пробормотала Маша.

– Ольга понимала, что падать вниз гораздо страшнее, чем карабкаться вверх, что нищему гораздо проще стать принцем, чем принцу нищим, она пыталась оказать Георгию психологическую поддержку, приводя уже испытанный довод о том, что в жизни много чего бывает никогда, но от этого нельзя унывать. Георгий раздраженно ответил: «Как ты не понимаешь? Это у меня никогда, а у других запросто! И самолет купят, и в космос полетят! Вот что обидно!» Ольга не нашла, что возразить. При этом она сама, хоть и жалела Георгия, довольно легко пережила случившееся, это никак не отразилось на ее характере и психологическом самочувствии. Почему? Потому, что она осталась во всех этих перипетиях…

– В чем, в чем? – перебила Маша.

– Перипетии – это, ну, типа – перепутаница.

– А…

– Она осталась при всех этих перипетиях сама собой. У нее остались муж, дочь и крыша над головой. Но она не знала, как это объяснить Гегоргию, потому что каждый такие вещи переживает не как другой, а как он сам, и свое настроение в другого человека не всунешь, даже если он твой муж. И тут произошло следующее. Дочь что-то съела, и ее повезли в больницу с подозрением на отравление.

– Одно к другому, – вздохнул Галкин.

– Это действительно было тяжелое отравление, дело дошло до реанимации, Георгий не выходил из больницы. Но все обошлось, и Георгий буквально на руках отнес дочку домой. И в тот же вечер у Георгия с Ольгой случились первые интимные отношения за два месяца. При этом Георгий сам был инициатор секса и они испытали взаимный восторг, как в дни их недавней, но прошедшей молодости. И Георгий сказал, глядя на Ольгу и на те многочисленные ночные окна, которые виднелись в их окно: «Действительно, никогда у меня не будет самолета, я не полечу в космос. И “мерседеса” у меня не будет скорее всего. Но у них, – показал он на эти окна, – никогда не будет такой дочери. Такой умной, красивой и замечательной. И еще у них никогда не будет тебя. Пусть они куда хотят летают и ездят, пусть хоть расшибутся, пусть миллиарды у них, а тебя у них не будет. Никогда. А у меня ты есть. Всегда. Причем даром». И Георгий рассмеялся и даже шутливо показал в окно кукиш, то есть фигу.

– А то мы не знаем, что такое кукиш! – грубовато отреагировала Маша, скрывая своей интонацией растроганность, которую в ней вызвал рассказ Людмилы. – И всё?

– Почти. На следующее утро Георгий повез Ольгу в аэропорт, потому что ей надо было в рейс, повез на своей битой «шестерке». Были пробки, все вокруг стояли. Георгий с усмешкой смотрел на роскошные машины вокруг и говорил: «Стоят. Как и мы». А потом и вовсе рассмеялся и добавил: «Пусть у них “мерседесы”, но такой керосинки, между прочим, как моя ласточка, которая уже лет десять мрет, а все-таки едет, у них не будет. Никогда!»

Людмила умолкла.

Галкин как-то сразу заскучал, поднялся, сказал:

– Пойду посмотрю, как там Серега справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала Маша.

Потом она долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А ведь ты как-то отпрашивалась, я помню, говорила, что у тебя сын заболел и в больницу попал с отравлением. Ты тогда вообще какая-то не такая была. И, кстати, когда мы воркутинским триста семьдесят шестым ездили через Вологду, ты у местных спрашивала, почем у них дома.

– Ольга меня и просила тогда узнать, – ответила Людмила. – А отравление у многих детей бывает. Нет, со мной и моим Виталиком такого бы никогда не случилось. А если бы случилось, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так волнительно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Жилочка

– Однажды Ольга поехала в Железноводск, в санаторий по поводу желудка, которым она страдала. Муж поехать не мог, детей в санаторий не принимали, поэтому Ольга отдала дочку бабушке, матери Георгия, а сама поехала одна. И начала там отдыхать и лечиться. – Тут Людмила вспомнила, что в правильных художественных книгах положено давать то, что называется портретом, то есть описание внешности, и свернула в эту сторону. – У Ольги была очень белая кожа. Но не совсем белая, а смугловатая. Но не смуглая, а все-таки больше белая. Но с оттенком, такая матовая, но не как в лампах, а такая теплая, будто в молоко капнули немножко кофе. Еще она была тонкая и в некоторых местах прозрачная, то есть были видны кое-где вены и жилочки.

– Это варикоз, – заметила Маша, метнув украдкой взгляд на свои ноги и тут же спрятав их под сиденье.

– Нет, ничего не выступало, просто такая особенность. В общем, у Ольги была тонкая, гладкая, белая со смуглым оттенком кожа, а лицо было все было абсолютно одноцветное, никаких пятнышек и прыщиков, и только на виске выступала голубая жилка.

И вот однажды, когда Ольга сидела в аллее на скамье и одиноко дышала воздухом, не желая никакого общения, к ней подсел мужчина. Но он не стал сразу хамить и приставать, он просто посмотрел со стороны и вежливо сказал: «Какая у вас на виске замечательная жилочка! Сроду не видел такой красоты!». А после этого, видя, что Ольга не настроена продолжать разговор в таком духе, извинился и ушел. Но через два дня, когда Ольге поменяли диетический стол на другой и пересадили, она оказалась за одним столом с этим мужчиной. Он улыбнулся и опять-таки без хамства, вполне приятно сказал: «Здравствуйте, женщина с жилочкой». Ольга тоже поздоровалась – безо всякого двойного смысла. А придя к себе в номер, она посмотрела в зеркало, чтобы разглядеть эту самую жилочку. Самое интересное, что она никогда в жизни не обращала на нее внимания. Так иногда бывает: пока человеку не скажешь, что в нем есть хорошее или красивое, он сам и не догадается. О плохом то же самое. Георгий вот про жилочку никогда не говорил, Ольга нравилась ему в целом, хотя и случались моменты охлаждения, как у всякой пары. Ольга поймала себя на том, что невольно думает об этом мужчине. Во время обеда он опять спросил: «Как поживает ваша жилочка?»

– Вот заладил! – воскликнула Маша. – Сам про жилочку говорит, а сам про другое думает!

И почему-то обвиняюще при этом посмотрела на Галкина, который неожиданно смутился, будто его застали врасплох, но тут же сделал вид, что лично он всегда поступает не так, он о чем говорит, о том и думает.

– Да, – согласилась Людмила с Машей. – Ольга, будучи реалисткой, понимала, какие у него могут быть мысли. Но ее ужаснуло другое. Ее ужаснуло то, что она весь день думала об этом мужчине. При этом она, конечно, знала и читала, что бывают всякие курортные романы, но не могла представить, что это может случиться с ней. Поэтому она заранее отвергла мысль о возможной измене. Но вечером она целый час смотрела на себя в зеркало, хотя никогда не была склонна к самолюбованию и трезво оценивала себя, она рассматривала свою жилочку, и та действительно казалась ей потрясающе красивой, и просто удивительно, что никто за всю жизнь этого не заметил и не сказал ей. Была бы я мужчина, думала Ольга, я бы сама влюбилась в эту жилочку. В то же время она познакомилась с женщиной из соседней палаты, то есть номера, которая однажды, когда они сидели рядом на террасе, цинично сказала: «Что за санаторий, в котором нет ни одного приличного мужчины! Разве только тот, что сидит с тобой, Оля, хотя он и лысоватый, но лысые бывают очень сексуальными».

Галкин, имевший, несмотря на возраст, густые черные волосы, пренебрежительно скривился, будто желая сказать: много вы, женщины, понимаете в признаках мужской сексуальности!

– Ольга спросила эту женщину, ее звали Инна, что, наверное, она не замужем, если имеет такие мысли. Инна ответила, что она вполне замужем и мужу никогда не изменяет, но один раз в год может же она себе позволить пожить по-человечески. Добавив при этом, что объектов нет.

– Ага, – усмехнулась Маша. – Знаем, знаем. Один раз не пидарас, два раза не бабник, три раза не…

Людмила предупредительно посмотрела на нее, напоминая ей взглядом, что здесь присутствует посторонний мужчина, при котором женщине не пристало ругаться матом, как, впрочем, и при остальных людях, и Маша, вздохнув от неполученного удовольствия, закончила:

– Не шлюха.

Галкин неопределенно склонил голову и гмыкнул, по этому движению и жесту нельзя было определить, как он относится к этому утверждению: согласен или мог бы поспорить.

Людмила продолжила:

– Вскоре Ольга стала замечать, что Инна оказывается возле того мужчины, его звали Вадим, и явно проявляет к нему интерес. И тот поддерживает беседу. Людмила подумала, что вот и хорошо, и пусть другая займется любителем жилочки, а мне меньше беспокойства. Но, в отличие от своих мыслей, не только не успокоилась, а вообще не спала всю ночь. А утром целый час принимала душ и приводила себя в порядок, даже не осознавая, что она это делает для Вадима. Но все-таки до полной формы себя не довела. Увидев ее, у Вадима удивленно вздернулись глаза, и он заботливо спросил: «Вы хорошо себя чувствуете? С вами что-то случилось?» Ольга чуть не заплакала, будто ее поймали с поличным. Он попал в самую точку, с ней случилось самое худшее, что может быть с человеком.

– Это что же? – не поняла Маша. – Не заболела, живая, что хуже-то?

– Самое худшее, – объяснила Людмила, – чувствовать, что ты не владеешь собой, что ты не хозяин своим мыслям и поступкам.

– Ну, не знаю… – Маша пожала плечами. У нее бывало, что она не владела собой, но никакого неудобства от этого не чувствовала, разве только укоряла себя за то, что тратить лишние нервы вредно для здоровья, потому что на самом деле их, как и денег, лишних не бывает. – Ладно, что дальше?

– Вечером Вадим предложил Ольге прогуляться и она согласилась, не найдя в этом ничего предосудительного. В ходе разговора выяснилось, что Вадим – декан одного из высших учебных заведений в городе Волгограде, очень много работает, разведен…

– Все они на юге разведенные оказываются, – вставила Маша.

– Ольге было интересно его слушать. А Вадим, узнав, что она стюардесса, поразился ее кругозору и знаниям. Они много говорили о книгах, Ольга призналась, что в юности очень любила Тургенева и буквально плакала над «Дворянским гнездом», несмотря на свои тринадцать лет, в которые мало что понимаешь. После ужина они продолжили прогулки и разговоры, но вскоре, поскольку это была осень, стало холодно, и Ольга отправилась к себе в номер. И Вадим не попросился к ней, он только на прощание поцеловал ей руку и сказал при этом: «И тут у вас жилочки!»

– Это он моих не видел! – вытянула руки Маша. Галкин тут же полюбопытствовал взглянуть, но она убрала их, сказав ему: – Нечего, у жены своей смотри!

– Ольга опять не спала полночи, – продолжила Людмила. – И поняла, что с этим надо что-то делать. На следующий день она попросилась за другой стол. Свободные места были и ее просьбу удовлетворили. Вадим подошел после завтрака и спросил: «Вам опять сменили диету?» Ольга ответила: «Извините, я плохо себя чувствую». Он предложил погулять, и тут Ольга сказала ему начистоту: «Вадим, я чувствую ваш интерес ко мне, а свой к вам. Но я никогда не изменяла мужу и не собираюсь. Давайте не будем играть в эти опасные игры». Вадим растерялся: «Какие игры? Я просто чувствую к вам человеческую симпатию, потому что тут собрались какие-то интеллектуальные уроды и не с кем поговорить. Что случится, если мы просто будем общаться?» Ольге показались резонными его доводы, хотя подсознанием она чувствовала, что он обманывает ее и себя. Но она и сама обманывала себя.

Они продолжали общаться. Как-то вечером Ольга пожаловалась ему, что не может пить отвратительную смесь, которую в пансионате называют чаем, а Вадим сказал, что он опытный человек и любитель чая, он прихватил с собой кипятильник и большую кружку и готовит себе в номере замечательный чай, и может угостить немедленно.

– Начинается, – умудрено прокомментировала Маша. – И Ольга согласилась?

– Да, Ольга согласилась, сделав вид, что это ничего не значит. Они провели чудесный вечер, и Ольга с ужасом поймала себя на мысли, что не хочет уходить. И поэтому тут же встала и ушла. И еще два вечера подряд они пили чай и разговаривали. На третий вечер, кроме чая, Вадим угощал Ольгу апельсинами. Она неудачно съела дольку и подавилась косточкой. Вадим стал осторожно стучать ее по спине, косточка прошла в пищевое горло, Ольге стало легче, хотя от кашля на глазах выступили слезы. И опять она всю ночь не спала, вспоминая его прикосновения рукой по спине, хотя они были не интимными. И тут в ней закипела обида. Почему, спросила она себя, мой Георгий изменял мне, хотя и не так много, как другие, а я боюсь один-единственный раз позволить себе кусочек личного счастья? Почему я всего боюсь, будто принцесса? Для кого я себя берегу, если этого никто не оценит, потому что наш мир именно таков, что не ценит таких поступков и даже смеется над ними? И она приняла решение отдаться на волю волн, предоставив мужчине проявить инициативу. Но, как ни странно, Вадим, кроме чая и разговоров, ничего не проявлял. А Инна, кстати говоря, нашла себе довольно пожилого мужчину, причем не лысого, но седого, и однажды, когда они с Ольгой пересеклись, похвасталась: «Оля, ты не представляешь, ему шестьдесят семь лет, у него две язвы, панкреатит, простатит и сколиоз, но он держится полтора часа, как вечный двигатель! Я сроду не ощущала таких ощущений, это фантастика!»

– Полтора часа? – ахнула Маша.

А Галкин опять скривился, словно желал сказать, что дело не в количестве, а в качестве.

– Этот разговор Ольгу окончательно разбередил. И однажды, когда Вадим ей рассказывал о поэзии Серебряного века, читая стихи, Ольга вежливо перебила: «Что-то ты совсем забыл про мою жилочку». – Они были уже на ты. «Боюсь говорить, – признался Вадим. – Хотя, если я о чем еще мечтаю в моей оставшейся жизни, так это поцеловать твою жилочку». И потянулся к ней, но опрокинул столик с чаем. Они смеялись, прибирались, и в этом процессе все стало легче, Вадим случайно оказался рядом и поцеловал жилочку, а потом нежно повалил Ольгу на постель. И тут она окончательно помутилась рассудком и стала срывать с него и с себя одежду. И они обнаружили себя обнаженными на постели, после чего надо было что-то делать. И Вадим приник к ней, и почти все уже совершилось, но тут с Ольгой произошло нечто странное. Так, наверное, бывает с мужчинами и отдельными женщинами, которые, неосторожно увлекшись алкоголем, просыпаются и с ужасом видят себя в постели с чужим человеком.

– Да уж, – сказала Маша.

– С Ольгой было то же самое. Когда у них был секс с Георгием, не возникало никаких вопросов. Георгий был таким привычным и родным, что, когда… – тут Людмила замялась. Слишком о тонких вещах шла речь, и сказать совестно, но и не сказать досадно, пропадет важная подробность. И она все-таки решилась, найдя способ описать все косвенными словами. – Когда естество Георгия находилось в Ольге, то у нее, с одной стороны, было чувство долгожданной неожиданности, а с другой, такое чувство, что это естество всегда в ней было. С Вадимом же она почувствовала, что до нее домогается какое-то совершенно инородное тело, противное и омерзительное, будто это какой-то инопланетянин из фильма фантастических ужасов. И она вскочила, быстро оделась и убежала. На другой день Вадим деликатно держался в стороне и только к вечеру подошел и спросил: «В чем дело, Оля? Что я сделал не так?» Ольга ответила, что дело в ней. И они опять стали гулять и разговаривать, и вскоре Ольга почувствовала, что ей опять нравится Вадим, что она желает его. И она сама предложила пойти к нему попить чаю. Через некоторое время он опять стал целовать сначала ее жилочку, а потом и все остальное. И раздел ее, раздевшись сам. И опять Ольга почувствовала приступ необъяснимого отвращения.

– Он что, урод был? – не поняла Маша. – Жирный или, наоборот, мосластый?

– Нет. Вадим был в отличной форме для своих сорока пяти лет, уделял внимание своему здоровью, ходил даже в тренажерный зал, хоть и не часто, его тело казалось лет на пятнадцать моложе его самого. Если объективно, он был стройнее и красивее ее относительно молодого Георгия, но странный парадокс заключался в том, что стоило Ольге обнять Георгия, и в ней само собой происходило возбуждение. Иногда бывало так, что она просто ложилась рядом, когда он уже спал, обнимала его, прижималась, и с ней происходило то же самое, что при сексуальном контакте.

– Что, и так бывает? – удивился Галкин с некоторым оттенком зависти (непонятно только было, чему он завидовал).

– Ты даже не представляешь, как бывает! – ответила Маша вместо Людмилы. – Ну, ну, и что?

– И она опять оделась и убежала. И даже разозлилась на себя. Она разозлилась, что не может спокойно поддаться своим желаниям. Она просто обязана совершить это и доказать себе, что не хуже других женщин, умеющих получать от жизни удовольствие, тем более с человеком, который нравится. И на другой день она сама подошла к Вадиму и сказала: «Вадим, извини меня за такие повадки. Я просто никогда не изменяла мужу». Вадим ответил, что понимает. Он сказал: «Мы слишком нервничаем и делаем из этого событие. Признаться, я тоже долго был в одном браке и для меня это неординарная ситуация. Я предлагаю: мы встретимся сегодня, как муж и жена, спокойно. И все сделаем так, как будто это уже было». Ольга согласилась. А днем в киоске с туалетными принадлежностями при пансионате она увидела одеколон, которым всегда пользовался Георгий. И она купила его, и вечером принесла Вадиму, сказав: «Я очень люблю этот запах, побрызгайся, пожалуйста». И он исполнил ее желание, а потом они потушили свет и спокойно разделись, как муж и жена, и спокойно легли рядом, о чем-то разговаривая, как это бывает у мужа и жены, потому что они же не набрасываются сразу друг на друга.

– Это точно, – подтвердила Маша.

– Через некоторое время Вадим поцеловал ее в жилочку и протянул к ней руки. Запах одеколона притупил в Ольге чувство отвращения и она, стиснув зубы, решила терпеть – не для удовольствия, конечно, а для чувства совершившегося факта и доказательства своей нормальности. Но, как только все началось, она вскрикнула от ужаса, будто в нее вонзили нож. Но на этот раз не убежала, а просто отодвинулась к стене. «Послушай, – сказал Вадим, – так нельзя!» И вдруг резко сменил тон и начал говорить с Ольгой грубо, будто не декан и доктор наук, а последний грузчик. Он обвинял ее и даже нецензурно обзывал. А Ольга слушала и радовалась, потому что, кроме физического отвращения, наконец начала чувствовать к Вадиму отвращение и духовное. И она встала, рассмеялась и сказала: «Ну вот и все! Хотя за жилочку тебе все-таки спасибо. А то так бы и не знала!» Утром она обнаружила, что смотрит на Вадима с такими эмоциями, будто это не человек, а стенка. Будто это был кошмарный сон из чужой жизни, и вот она проснулась и удивляется, что ей приснился такой сон. К счастью, Вадим тоже с ней больше не общался, а через день уехал, причем раньше срока. Ольга и сама уехала раньше на пять дней, потому что поняла, что страшно соскучилась без Георгия и дочки, настолько, что просто лишнего дня не проживет без них. Она летела в самолете, вспоминала Вадима и не могла понять одного: как она могла желать этого человека, к которому сейчас равнодушна так, словно его не было на свете?

– Бывает, – мудро сказал Галкин. – У меня раньше, когда выпивал, так случалось. Вечером зайдешь в магазин, увидишь вино или водку – и так охота выпить, просто душа разрывается. Просто еле терпишь. Тут главное сдержаться. Сдержишься – и ничего. Утром в тот же магазин зайдешь, там та же водка, вино, а для тебя это тьфу, будто и нет. Стоишь и вроде тебя, Людмила, удивляешься, неужели я вчера эту гадость так хотел?

– Да нет, все сложнее, – сказала Людмила, посмотрев на Машу, и та кивнула: они, будучи женщинами, сразу поняли друг друга, хотя вряд ли смогли бы выразить словами, в чем именно заключается это понимание.

Галкин при виде этих переглядываний как-то сразу заскучал, поднялся, сказал:

– Пойду посмотрю, как там Серега справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала Маша.

Потом она долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А ведь это у тебя желудок больной и ты таблетки пьешь. И в Железноводск вроде ездила?

– Ездила я с мужем и с сыном, – легко парировала Людмила. – Хотя один раз и без них – ну и что? Ольга мне и посоветовала.

– А жилочка! – показала пальцем Маша. – Вот же она у тебя тоже! И кожа у тебя тоже белая и гладкая, хотя смугловатая!

– Ну и что? Мы с Ольгой вообще похожи, все-таки сестры, пусть и двоюродные. Нет, со мной такого быть никогда не могло. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так волнительно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Подруга

– У моей сестры Ольги была школьная подруга Катя, с которой они когда-то сидели за одной партой. И у этой Кати очень не сложилась жизнь. Ее родители были школьные учителя и свою дочь тоже послали в педагогический вуз, хотя до этого ей говорили, что лучше быть уборщицей в вокзальном туалете, чем учителем, потому что одни нервы и никакой благодарности.

– Зачем послали тогда? – спросила Маша.

– Чтобы она тоже помучилась, – мудро заметил Галкин.

– Может быть, – уклончиво сказала Людмила, и Галкин приосанился, получив косвенное подтверждение своей правоты. – Она и сама не хотела учиться на педагога, но другого ничего не могла выбрать. Ей нравилась медицина, ей хотелось также стать актрисой за счет своей довольно красивой внешности. Но она боялась, что это ей нравится издали и без наличия опыта, а потом разонравится, наступит жестокое разочарование. В педагогическом же институте она заранее знала, на что шла, знала, что ей это не нравится, и таким образом была избавлена от того, чтобы потом разочароваться.

– На что подписался, то и получишь, – понимающе вставил Галкин. И дополнил: – Симметрично.

– Вот именно. То же самое произошло в ее личной жизни. За Катей ухаживали приятные молодые люди, но она опасалась, что за их внешним фасадом скрываются подводные камни, которые скажутся в семейной жизни. Поэтому она вышла замуж за не очень красивого и довольно глупого мужчину, который оказался еще и бездельник. Зато она ничего от него не ждала, а через год без боли, даже с облегчением, развелась. Остался ребенок, сын, который быстро рос и пошел весь в отца, что Катю не удивило, потому что она привыкла, что ей достается все самое худшее. Она говорила об этом Ольге, а Ольга ей отвечала, что, если ей так плохо на работе и вообще в жизни, то надо уйти с этой работы и поменять жизнь. В частности, поискать приличного мужчину для замужества. Но Катя возражала, что если о работе, то, кроме педагогики, она ничего не умеет, а если о замужестве, то мужчина ей наверняка попадется еще хуже предыдущего. «Это моя судьба, – говорила она. – Я училась в самой плохой школе, где никто нормальный не учился. В самом плохом классе. Даже когда я увлеклась волейболом и начала играть в школьной команде, мы всегда занимали последние места. Анализируя окружающее, я скажу тебе больше: я родилась еще и в самой худшей стране, потому что такого климата и такого отношения людей друг к другу нет нигде!»

– Фу ты, ну ты! – патриотично возмутилась Маша. – Прямо уж нигде! Это она в Африке не бывала!

– А ты бывала? – спросил Галкин с дружелюбным ехидством.

– Грамотные, газеты читаем! – отрезала Маша. – Там и СПИД, и голод, и все на свете. Ну, и чего?

– Ольга ей возразила, что она ведь тоже училась в той же школе и в том же классе и даже играла в той же школьной команде, но не теряет бодрого присутствия духа, несмотря ни на что. Катя на это сказала, что есть люди, которые умеют сидеть по уши в грязи и этого не замечать. Ольгу это обидело, но она не подала вида, а скромно заметила, что просто кому-то везет в жизни, а кому-то нет. Катя обиделась: «Ты хочешь сказать, что мне не везет, а тебе везет? В чем это тебе везет, имея не такую уж престижную и вредную работу стюардессы, маленькую квартиру, капризную дочь и малоперспективного мужа?» Ольга с достоинством ответила, что зато она любит и свою работу, и дочь, и мужа. Кате на это нечего было возразить. Ольге было ее жаль и она, как могла, старалась скрасить ее депрессию и одиночество. В частности, приглашала Катю и ее сына на дачу к матери Георгия, своего мужа. Катя охотно ездила, хотя и жаловалась, что у нее аллергия на растительность.

– Когда цветет? – уточнила Маша.

– Нет, когда ее вообще много. Деревья, цветы, трава.

– Ничего себе. Это где тогда жить, где вообще деревьев и травы нет?

– А она в таком месте и живет: двор асфальтом закатан, ни одного кустика.

– Всякое бывает, у меня вот на музыку аллергия, – сказал Галкин.

– Это как? – поразилась Маша. – Чего ты врешь, Галкин?

– Ни капли не вру. Не могу музыку слушать больше, чем пять минут. Потому что я ее тут же запоминаю – дословно. И она у меня начинает в голове играть целый день. Даже голова болит. Поэтому я избегаю, не слушаю. У меня в вагоне даже радиоточка только для объявлений, никакой музыки.

– И пассажиры не жалуются? – спросила Людмила.

– Обычно наоборот, жалуются, когда есть. Люди-то разные, а музыка-то одинаковая. Тыц-тыц, дыц-тыц, – изобразил Галкин эту одинаковую музыку.

– Ладно, что там насчет дачи? – спросила Маши, предчувствуя драматический поворот сюжета. И не ошиблась.

– Был месяц июнь, когда еще цветут вишни и белые облака причудливыми очертаниями наплывают на окрестности, – дала Людмила художественное описание времени и тут же прибавила описание места: – Дача утопала в зелени и белизне, и участок, имеющий шесть соток, казался безграничным и заколдованным пространством. В этом пространстве грустно бродила Катя, почесывая руки и наблюдая, как на них возникает краснота. Ее сын занимался тем, что прятался в кустах, а потом выбегал оттуда и пугал Настю, дочь Ольги и Георгия. Настя убегала, но сын ее находил и опять пугал. Ольга мягко намекнула Кате, что надо следить за поведением сына, но та ответила, что этого урода хоть ругай, хоть бей по голове палкой, ему все равно, поэтому она терпит и ждет, когда он наконец вырастет и уйдет в армию, а может вообще сядет в тюрьму с такими наклонностями. Ольга в тот день была очень занята приготовлением обеда, потому что мать Георгия чувствовала себя плохо и лежала в мансарде, а Катя сказала, что она может помочь, но только испортит, так как всегда все пересаливает, пережаривает, путает пропорции и ингредиенты.

– Прямо как я, – кивнула Маша.

– Будучи занятой, Ольга не обратила внимания на то, что вокруг стало тихо, будто жизнь куда-то на время исчезла. Заинтригованная, она пошла посмотреть и увидела, что набегавшиеся и уставшие дети спят в тени на одеяле. А Катя и Георгий, который занимался поливом грядок из шланга и был из-за жары полуобнаженным…

– Конкретно! – потребовала уточнить Маша.

– Ну в трусах.

– Так бы и говорила.

– Трусы – грубое слово.

– Почему? – удивилась Маша.

– Ну не знаю. Мне так слышится. В общем, – продолжила Людмила, – они стояли и обнимались.

– Вот зараза! – тут же отреагировала Маша.

– Кто? – уточнил Галкин. Ему было искренне интересно, кого Маша считает заразой в данной типовой ситуации.

– Она, кто же еще!

Галкин удовлетворенно хмыкнул.

– Ольга тоже подумала, что виновата Катя, – согласилась Людмила. – Это легко проанализировать. Георгий занимался поливом и был занят, следовательно, она сама его нашла, сама подошла к нему и, возможно, была инициатором. Они не заметили Ольгу, только отпрянули друг от друга, услышав шорох, а Ольга бросилась к дому и там, продолжая готовить обед, лихорадочно обдумывала, как поступить. Она много раз читала и слышала о таких вещах, но впервые оказалась сама в подобной ситуации. Весь день Ольга делала вид, что ничего не произошло. Она смотрела на Георгия и не видела в нем никаких признаков случившегося. В Кате этих признаков было больше, она поглядывала на Георгия, а в машине один раз подмигнула ему через свое отражение в зеркале заднего вида. Несколько дней Ольга раздумывала, а потом решила действовать напрямик. Она встретилась с Катей и сказала ей, что стал свидетельницей ее поступка.

Катя не смутилась и тут же объяснила, что она сама хотела обо всем рассказать. «Я сделала это нарочно, – сказала она. – Я сделала это для твоей же пользы, чтобы ты не думала, что твой Георгий отличается от других, чтобы ты была готова к любой ситуации. Наш школьный психолог даже детям читает лекции о том, что небольшие стрессы закаляют и делают человека выносливым по отношении к большому стрессу. Так что лучше тебе закалиться заранее, иначе будет трагедия». Ольга хоть и удивилась этому странному объяснению, но приняла его к сведению.

– А муж ведь уже от Ольги погуливал? – припомнила Маша прежние рассказы Людмилы.

– Нет, тогда еще нет. Следующим эпизодом было то, что Ольга пригласила Катю на свой день рождения. Она понимала, что рискует, но ей хотелось воочию убедиться, как реагирует Георгий на Катю. И она увидела, что Георгий реагирует адекватно, то есть практически никак, потому что ему было не до этого: он сделал домашнее вино и увлекся угощением этим вином гостей и себя. А Катя то посмотрит на Георгия с откровенным намеком, то на Ольгу с таким видом, что не беспокойся, я делаю это нарочно, для проверки твоего мужа. При этом она пила вино, хотя терпеть не могла алкоголя, но у нее была плохая наследственность в виде очень пьющего отца, и она боялась терпеть, боялась, что, если совсем не будет пить, то когда-нибудь не выдержит, сорвется и сразу сопьется. Предпочитаю плохое во избежание худшего, говорила она. Вечер был в разгаре, когда Ольга обнаружила мужа и Катю на кухне в такой же позиции, какая у них была в саду, то есть они обнимались. На этот раз Георгий увидел Ольгу. «Я рассказываю твоей подруге, какая ты хорошая!» – нелогично заявил он и вышел из кухни неуверенными шагами. А Катя сказала: «Неужели ты думаешь, что мне нравится твой Георгий? Если бы это было так, я бы вышла с ним куда подальше, а не стояла тут практически на виду у всех». И Ольга сочла ее довод резонным.

– Она что, дура совсем? – спросила Маша.

– Нет, она была доверчивая. Тогда, по крайней мере. К тому же, она считала, что лучше заподозрить человека в чем-то хорошем и ошибиться, чем в плохом и тоже ошибиться.

Галкин сморщил лоб, пытаясь понять, что сказала Людмила. Похоже, не понял, но переспрашивать не стал.

– Ольга не только приняла на веру слова Кати, но даже пыталась ей помочь с точки зрения жизненной позиции. Она пыталась ей доказать, что не все так плохо, а считать, что ты родилась не там, где хотела, работаешь не там, где нравится, и встречаешь не того, кого ищешь, это очень опасно и чревато постоянной депрессией. Катя возразила, что наоборот, депрессия у тех, кто ходит в розовых очках, а потом им эти очки разбивает жизнь. Она же, поскольку ничего не ждет от жизни, смело и даже весело глядит в глаза будущим неприятностям и даже их поторапливает, чтобы не мучиться и не ждать. Так, в частности, у нее зрел конфликт с завучем школы, которая копила на нее компромат в виде якобы плохого заполнения школьного журнала и отсутствия поурочных планов. Не дожидаясь, когда завуч начнет строить козни, Катя сама пошла ва-банк и при всех назвала ее старой занудой и уволилась, перейдя в другую школу, вернее, в очередную, так как она поменяла их несколько. «На твоем месте, – сказала Катя, – я бы не ждала, когда Георгий тебя предаст, а своими руками устроила это предательство, чтобы не обольщаться и не ждать удара из-за угла». – «Но почему ты так уверена в этом предательстве?» – спросила Ольга. Катя объяснила, что человек так устроен и что не только Георгий, но и сама Ольга может совершить такой поступок. Ведь ей кто-то нравится, кроме Георгия? Ольга призналась, что, хоть ей никого, кроме мужа не надо, но ей нравится один летчик, командир корабля, который неоднократно делал ей недвусмысленные предложения. «Согласись немедленно! – сказала Катя. – Это будет только легкое приключение. А если ты будешь терпеть и думать об этом, то твои чувства только окрепнут и все обернется трагедией!» И, странное дело, Ольга, которая до этого думала о летчике хоть и часто, но мимоходом, почувствовала, действительно, что ее чувства усиливаются с каждым днем. Она даже попросила, чтобы ее перевели на другие рейсы, чтобы не пересекаться с летчиком, но после этого вообще начала постоянно думать о нем. Ольга поделилась своей бедой с Катей, но та ее успокоила, что это не беда, а подтверждение ее теории. Надо, чтобы все произошло – и сразу станет легче, и она перестанет думать о своем летчике после первого же контакта, потому что ей он, скорее всего, не нужен. Наверняка он окажется капризным подлецом, как все мужчины, но, чтобы это понять, нужно в этом убедиться. И Ольга чуть было не послушала Катю, но сдержала себя усилием воли. А однажды, вернувшись из рейса, она обнаружила Катю уходящей из своего дома. А Георгий ее провожал из дверей, оба при этом были в состоянии легкого алкогольного опьянения. Ольга пошла провожать Катю, чтобы не скандалить при муже, но по дороге Катя сказала ей, что продолжает действовать на пользу Ольги. Ольга должна убедиться, что Георгий готов предать ее, но не делать из этого трагедии. «Да, но как отнестись к тому, что ты фактически тоже предаешь меня?» – спросила Ольга. Катя сказала: «Нет, я не предаю, а показываю тебе, что бывает, когда лучшая подруга оказывается разрушительницей семейного очага. Это могло быть всерьез, а я тебе показываю репетицию, которая тебя закалит». – «То есть ты не всерьез и тебе не нравится Георгий?» – напрямую спросила Ольга. «Он мне нравится, – призналась Катя. – Но единственный способ разлюбить мужчину, это к нему приблизиться. Тогда разглядишь в нем пошлого подлеца, с которым невозможно общаться». – «И ты уже приблизилась?» – спросила Ольга, задыхаясь от внутреннего волнения. «Нет, – ответила Катя, – но все к тому идет. На твоем месте я бы даже помогла, чтобы я быстрее раскусила твоего Георгия и прекратила с ним всякие отношения».

Маша в этом месте не выдержала. Она напряженно слушала рассказ Людмилы, пытаясь постичь суть этой необычной истории, но ей это не удалось, а она женщина нетерпеливая, вот и спросила прямо, без экивоков:

– Я вот не пойму, кто из них больше идиотка, Катя или Ольга твоя? Одна лезет внаглую на чужого мужа, а вторая, дурочка, ее прощает!

– Ольга была парализована логикой Кати, – объяснила Людмила. – Я не могу подробно объяснить, как она говорила, я знаю это только со слов Ольги, но у Кати была способность убедить кого угодно и в чем угодно. Еще в школе она, не всегда выполняя задания, хотя училась неплохо, умела так объяснить учительнице, почему она этого не сделала, что учительница чувствовала себя даже виноватой.

– Мне бы так, – позавидовал Галкин, имея в виду что-то свое.

– Ольга была так запутана, что, когда вернулась домой и услышала от Георгия претензии о том, что ему надоела эта приставучая Катя и он не гонит ее только из вежливости, не поверила ему, решила, что он таким отзывом скрывает свои эмоции. Следуя теории Кати, она испугалась, что, если лишить Георгия возможности встречаться с Катей, его чувства разовьются еще хуже. Можно было просто дождаться очередного рейса, но Ольга боялась совсем оставить ситуацию без контроля. И она в очередной раз пригласила Катю на дачу к матери Георгия, чтобы они встретились, но чтобы Ольга могла хоть как-то это контролировать. Было жарко, Георгий пошел купаться на пруд, пригласив Ольгу и Катю. Катя согласилась, а Ольга сделала вид, что ей некогда. Но сама через некоторое время пошла за ними. Подойдя к дереву над прудом в безлюдном месте, Ольга невольно услышала их разговор. Она услышала, что Катя объясняет Георгию, какой он хороший человек, как он безоглядно доверяет жене, отпуская ее в рейсы, где у нее может быть что угодно, она сама рассказывала, что ей нравится один летчик, хотя и умолчала о подробностях. Георгий возмутился, но Катя взмолилась не выдавать ее, потому что она это рассказала не чтобы очернить Ольгу, а чтобы открыть глаза Георгию, который неизвестно зачем сдерживает себя, хотя она понимает, что у мужчин бывает всякое, включая раннюю импотенцию, которая часто возникает не по причине здоровья, а по причине нелюбимой жены. «Сейчас я тебе покажу раннюю импотенцию!» – вдруг заявил Георгий. И могло бы произойти непоправимое, если бы Ольга не вышла из-за дерева. «Вот видишь, – тут же сказала ей Катя. – Я предупреждала, чтобы ты готовилась к худшему. Я тебя подготовила, теперь ты должна быть спокойна». – «Да, я спокойна», – подтвердила Ольга, после чего взяла Катю за руку и повела ее к пруду. Катя недоумевала, говоря, что зачем ей идти к пруду, если она не хочет купаться? Но Ольга, невзирая на ее доводы, толкнула ее в воду, чувствуя в душе неуправляемую жестокость. Там было много тины и грязи, Катя вылезла вся выпачканная, а Георгий вместо смущения весело хохотал, и это вдруг дало понять Ольге, что он не испытывает к Кате никаких чувств, потому что кого любишь, над тем не смеешься.

– Так ей и надо, – подытожила Маша. – Я думаю, эта Катька потом нос к Ольге не совала.

– Да нет, – сказала Людмила, – она нашла какие-то доводы, чтобы остаться подругой Ольги, объясняя, что больше у нее никого нет, с кем она могла бы поделиться подробностями своей несчастливой жизни. А потом Катя уехала в Америку, в русскую семью, чтобы стать горничной с изучением английского языка, который знала в совершенстве, это была ее педагогическая специальность. Ольга провожала ее в аэропорту. Катя была в отчаянии, говоря, что не ждет от Америки ничего хорошего, но она туда хочет, поэтому, чтобы не хотеть, надо слетать туда, убедиться, что все плохо и вернуться.

– И вернулась? – спросил Галкин.

– Нет. От нее долго не было сведений, а потом она позвонила Ольге и рассказала, что хозяин дома, где она была горничной, влюбился в нее, ушел от жены и от детей. Они живут в небольшом двухэтажном доме в штате Коннектикут, на берегу Атлантики. Катя ничего не делает, потому что муж хорошо зарабатывает, но она не ждет от своей жизни ничего хорошего, наоборот, постоянно ожидает удара судьбы, поэтому два раза в неделю ездит к психоаналитику. Психоаналитик тоже в нее влюбился, это очень плохо, но она вынуждена пойти ему навстречу, чтобы не стало еще хуже. А потом Катя исчезла навсегда, и Ольга уже ничего о ней не знает.

Галкин, дослушав, как-то сразу заскучал и поднялся:

– Пойду, а то Серега там без меня. Ему тоже отдохнуть надо.

– Иди, иди! – напутствовала его Маша.

Потом долго и задумчиво глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А ведь ты мне как-то говорила, что у тебя школьная подруга в Америке живет.

– Ну и что? Мало ли кто в Америке живет. Ты что, думаешь, я про себя рассказывала? Вот чудачка! Со мной такого и быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так трудно, как если бы о себе.

Одноклассница и подруга Катя существует, история тоже подлинная, а вот двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, есть другая одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Опасный дневник

– Однажды Ольга, которая, как вы знаете, работала стюардессой, нашла в салоне, когда все пассажиры вышли, записную книжку. Вернее, целый блокнот. Судя по пустой бутылке из-под коньяка, которая валялась тут же, Ольга сделала вывод, что кто-то забыл этот блокнот ввиду своего неадекватного состояния. Она хотела сдать блокнот в камеру хранения забытых вещей при аэропорте, но, пролистав его не из любопытства, а с целью получения какой-нибудь информации о владельце, увидела, что это дневник, причем личного характера. Ей стало неприятно от мысли, что кто-то посторонний будет заглядывать в чужие тайны, она решила сама отыскать того или ту, кому это принадлежит. Просматривая дома блокнот, ее захватило чтение, потому что она увидела там фамилии очень известных людей, телеведущих, актеров и бизнесменов.

– То есть он и сам знаменитость был, – догадалась Маша.

– Не сам, а сама, было написано от женского лица.

– Ну сама. А как же Ольга твоя не вычислила? Знаменитости не каждый день в самолете летают.

– Проблема была в том, – ответила Людмила, не отходя от повествовательного слога, – что самолет этого рейса был весь забит знаменитостями, которые возвращались с фестиваля в городе Ханты-Мансийске.

– Обычно люди, когда такой блокнот заводят, они пишут на первой странице данные, – мудро сообщил Галкин. – Или хотя бы телефон. Как раз на случай, если потеряют.

– Нет, там не было данных. Зато было очень много сокращений фамилий и названий фильмов, по которым трудно было догадаться, кто именно стоит за ними. Были еще номера телефонов с инициалами. Но главное содержание заключалось в переживаниях этой женщины, которая, судя по всему, являлась актрисой, в письменных ее размышлениях о сложностях творческого процесса и трудностях знаменитой жизни, о желании скрыться в монастыре или на необитаемом острове.

– Охотно верю! – не поверила Маша. – Знаем, знаем. У кого суп жидкий, а у кого жемчуг мелкий. А перестань ее снимать, тут же взвоет. И кто она оказалась?

Но Людмила помнила закон литературы: ни в коем случае нельзя раскрывать тайну раньше времени, чтобы не пропал интерес.

– Погоди, – сказала она. И продолжила: – Там было также осмысление личной жизни, но очень туманное, даже нельзя было понять, замужем она или нет. То упоминался какой-то Дмитрий, потом Сергей, потом опять Дмитрий. Ольга запуталась, потому что сначала женщина описывала свои терзания, когда она изменила Дмитрию с Сергеем, а потом аналогичные муки, когда изменила Сергею с Дмитрием.

– Это были разные Сергеи и Дмитрии, – мудро хмыкнул Галкин.

– Возможно. Итак, Ольга пыталась понять по разным признакам, кто автор дневника, но это оказалось не под силу. Тогда она решила позвонить по одному из телефонов, где было имя «Антон Б.». Набрав номер, она спросила: «Это Антон Б.?» Мужской голос ей ответил очень грубо, что она сама «Б», а он Брудницкий, и чего она хочет? Ольга объяснила, что найден дневник, она хочет найти ту женщину, которой он принадлежит. Антон спросил, а при чем тут он? Ольга ответила, что он отмечен в дневнике. Антон тут же взволновался и стал спрашивать, что там о нем написано. Ольга ответила, что ничего особенного, буквально только имя, буква фамилии, телефон. И пометка: «Этот идиот ждет звонка. Подумать». При этом она оговорилась, что сама не разделяет мнение женщины, написавшей это, потому что не знает Антона и не может проверить правильность этого утверждения, поэтому не несет ответственности за прямоту выражения. Антон спросил, есть ли еще записи про него. Ольга ответила, что есть, но она не может их прочитать в силу субъективного содержания. Тут Антон совсем взбеленился и потребовал привезти дневник ему. Ольга ответила, что не может этого сделать, она должна вернуть дневник владелице. А уж та, если захочет, сама ему покажет. Главное: не знает ли он, кто это может быть? Антон сказал, что не знает, но очень хочет узнать. И предложил за привезение к нему дневника тысячу долларов. Ольга отказалась.

Галкин дернулся и издал какой-то звук.

– Что? – иронично спросила его Маша. – Ты бы за тысячу и брата продал?

– У меня нет брата, – опроверг Галкин.

– Ну, значит, повезло ему, – сделала Маша неожиданный вывод. – Извини, Люд. И что?

– Ольга отказалась, тогда он предложил две тысячи долларов и что приедет за дневником сам. Ольга отказалась вторично, Антон начал безобразно оскорблять ее и угрожать ей. Ольге пришлось оборвать этот бесплодный разговор.

Но теперь она стала умнее и, звоня по другим телефонам, обозначенным в книге, не сообщала, какие данные имеются рядом с этими телефонами, так как данные были очень часто негативные, а просто спрашивала: «Никто из ваших знакомых женщин не говорил, что потерял дневник?» Самое странное, что почти все встревоживались и начинали спрашивать, что за дневник и что там про них написано. И это был абсурд с их стороны…

– Чего? – переспросила Маша.

– Абсурд. Что-то выпадающее за рамки нормального поведения.

Маша удовлетворенно кивнула. Хорошее слово. Она тут же представила, как откроет дверь купе, где сидят пьющие мужчины, от которых вечно одни хлопоты, и скажет: «Это что вы тут за абсурд развели? А ну-ка, перестаем выпадать за рамки нормального поведения, а то милицию зову!» Главное – красиво звучит. Маша ведь, хоть и, бывает, ругается не совсем хорошими словами, но не потому, что она любит эти слова, она просто не знает других.

– Абсурд потому, – пояснила Людмила, – что большинство из них были и так знаменитые люди, про которых в газетах постоянно пишут разные подробности, включая нелицеприятные. Они задавали эти вопросы, намекая на то, что если не узнают деталей, написанных в дневнике, то не смогут опознать владелицу. Но Ольга не поддалась на эти хитрости. Ей хотелось и найти актрису, и сохранить ее тайну. Но тайна продолжала оставаться неизвестной. И тут ей позвонил Антон, у которого зафиксировался ее телефон. Он вежливо спросил Ольгу, как ее зовут, извинился за предыдущее поведение и сказал, что, если он только одним взглядом посмотрит на дневник, тут же определит его принадлежность. Ольга не согласилась, она не поверила, что он ограничится одним взглядом. С Антона тут же слетела вся его показная интеллигентность и он разразился непристойной бранью, сказав, что Ольга горько пожалеет, что играет с ним в эти игры, а он дневник все равно получит. И в тот же вечер, когда Ольга собиралась в рейс и ожидала Георгия, чтобы попрощаться с ним, раздался звонок в дверь. Предчувствие подсказало Ольге, что это может быть Антон, она ведь не раз читала в газетах, что всякий, кто хочет, может по номеру телефона отыскать любого человека. Ольга спрятала дневник пошла открывать.

– Она дура, что ли? – спросила Маша. – А милицию вызвать?

– Ольга не хотела вмешивать милицию. И понимала, что человек, решившийся вот так нагло приехать, может, не дожидаясь милиции, взломать дверь, а ей этого не хотелось. Она вообще всегда надеялась на человеческую разумность даже в самых крайних случаях.

– Ну и зря, – вставил Галкин.

– Антон оказался мужчиной лет пятидесяти, крупный и с лысой головой. Он не казался устрашающим, но рядом с ним были два высоких молодых человека, охранники. Охранники встали у двери, а Антон начал вымогать у Ольги дневник. Он показывал деньги, потом прибежал к прямым угрозам. Ольга стойко отрицала все, утверждая, что дневник отнесла в стол находок при аэропорте. Но Антон не верил, он визжал от злости и схватил Ольгу за руку. Как раз в это время вошел Георгий. В этот день у него была зарплата, которую Георгий всегда отмечал с коллегами, а будучи в нетрезвом состоянии, он отчасти терял голову и не вполне реально оценивал окружающее. Увидев руку жены, схваченную посторонним человеком, его тут же ввергло в состояние аффекта.

– Эффекта? – уточнила Маша.

– Нет, аффекта. Аффект – это когда человек во власти своего настроения и не может контролировать свои поступки.

– Тогда у меня муж – сплошной аффект. Без руля мужчина абсолютно, – пожаловалась Маша. – А потом кается: извини, говорит, не могу с собой справиться. Типа – темперамент. Дурь это, а не темперамент.

– У Георгия была не дурь, а справедливое негодование. «Что вы делаете в моей квартире?» – крикнул он. Антон приказал своим охранникам объяснить Георгию, что они делают, но надо знать Георгия, у которого силы утраиваются после каждой бутылки пива. Охранники пытались применить к нему профессиональные приемы, но Георгий отскочил от них, сорвал со стены зеркало и обрушил на голову одного охранника, а потом с осколком, оставшимся в руке, пошел на Антона. Другой охранник в смертельном испуге выхватил пистолет и закричал, что будет стрелять, но Георгий не обратил на это ни малейшего внимания. Первый охранник лежал на полу без движения, Георгий шел на Антона, второму охраннику нельзя было выстрелить из опасения попасть в хозяина. Антон, осознав серьезность положения, лицемерно изменил тактику и сказал льстивым голосом, что он пришел не ссориться, а решить все миром и готов дать деньги. Привыкший к продажности окружающих людей, он не учел, что Георгий, если что задумал, то давай ему хоть миллион, своротить с задуманного его невозможно. Антон побежал вглубь квартиры, Георгий решительно стал преследовать, хотя Ольга уговаривала его остынуть. Антон метался и предлагал все больше денег, но Георгий не признавал никаких доводов рассудка. Антону повезло, при одном из маневров Георгий споткнулся. Антон убежал. Охранник, ударенный зеркалом, поднялся и тоже успел уйти. А тот, с пистолетом, так и не решился выстрелить. Таким образом, опасность на время миновала. Но Ольга понимала, что Антон найдет другой способ вырвать у нее дневник. Она позвонила на работу, попросила отгулы и начала заново изучать записи актрисы. Георгий находился дома, потому что Ольга объяснила ему ситуацию и он решил не отходить от нее, пока все не уладится. Ольга обратила внимание на записи вроде: «Предложили сниматься», – а дальше значились только сокращенные буквы названия. Там вообще было много сокращений. Ольга пыталась восстановить названия фильмов и, наконец, это начало получаться. Она разгадала целых три названия и позвонила своей подруге, которая отлично разбиралась в современном отечественном кино, хотя всегда ругала его. И подруга тут же сказала, что во всех трех фильмах снималась одна и та же актриса. И назвала ее.

– Ну и кто? – нетерпеливо спросила Маша.

– Извини, но это не моя тайна.

– А, подруга называется! – обиделась Маша.

– Нет, но тебе было бы приятно, если бы я про тебя кому-нибудь что-нибудь рассказывала?

– Чего это ты будешь рассказывать? – насторожилась Маша.

– Мало ли. Что-нибудь личное.

– Да на здоровье! У меня ничего и личного-то нет, я вся на виду!

– Все равно, прости, не скажу. Да это и не важно. Важна суть.

– Ну, давай суть, – согласилась Маша с оттенком разочарования в голосе.

– Суть в следующем. Набравшись смелости, Ольга стала наугад звонить по номерам и деловито говорить, что она продюсер солидной кинокомпании, у нее потерялся телефон такой-то актрисы, будьте любезны напомнить. Двое отказались, третья женщина согласилась с условием, что Ольга в качестве продюсера будет иметь ее тоже в виду. Ольга позвонила актрисе. И каково же было ее жестокое разочарование, когда актриса сказала, что она не забыла дневник, а оставила его в надежде, что его выбросят вместе с использованными газетами и журналами. Она сказала: «Я выкинула его, как выкинула всю свою прошлую жизнь. Вы говорите теперь не со мной, а с другой женщиной! Так что спустите эту гадость в мусоропровод». Ольга объяснила, что у нее уже начались неприятности из-за дневника со стороны Антона Б., то есть Брудницкого. И он не поверит, что Ольга это сделала, а если поверит, то будет копаться в мусоре. Актриса расхохоталась и сказала, что хотела бы на это посмотреть. Потом сказала: «Ладно, привозите, я сама его порву. А может, и нет. Если Антон из-за него бесится, он может пригодиться!» И Ольга повезла его вместе с Георгием на его машине, который не хотел отпустить жену ввиду опасности. И он оказался прав: тут же за их машиной увязались преследователи, которых Георгий вычислил. Он ехал быстро и переулками, но из-за пробок в Москве невозможно оторваться. Поэтому они прибыли к дому актрисы только на минуту раньше преследователей, но это дало им возможность беспрепятственно проникнуть в подъезд, а потом и в квартиру. Актриса встретила их радушно, предложила кофе и чаю, с интересом схватила дневник и стала его листать, будто не сама его писала и вообще видит в первый раз. Она там что-то читала и смеялась. И сказала: «Спасибо, он мне еще пригодится». И тут в дверь стали звонить и стучать. Георгий схватил по ножу в каждую руку, но актриса успокоила его и сказала, что нет никакой опасности. Она открыла дверь и впустила Антона, а это был, конечно, он, которому сообщили о передвижениях Ольги и Георгия, но охранникам актриса запретила входить в квартиру. Антон спросил: «Так это твой дневник?» – «Да, мой!» – смело ответила актриса. «Я хочу его почитать!» – заявил Антон. И актриса согласилась. Ольга помертвела от ужаса, помня, какие выражения употреблялись в дневнике в адрес Антона. А тот начал листать дневник, безошибочно находя себя и, что удивительно, читал вслух, в том числе такие эпитеты, как: «Антон Б. сволочь», «Подлюка Антон Б.», «Всем известный скот Антон Б.», «Антон Б., которого мало убить, а лучше повесить за ноги, чтобы мучился». И в таком же духе. Он читал, Георгий посматривал в сторону ножей, актриса легкомысленно хихикала, Ольга ждала трагедии, потому что никакой человек не в силах вынести таких оскорблений – даже от женщины. Таким образом Антон дочитал до конца, швырнул дневник на стол и воскликнул: «И это все! А я-то думал!» После этого произошло невероятное: он обнял актрису, извинился перед Ольгой, пожал руку Георгию. И сказал актрисе: «Тварь ты такая, напугала меня до смерти, гадюка, давай отметим это дело!» – «Давай, скотина!» – весело откликнулась актриса и посмотрела на Ольгу специфическим женским взглядом, каким смотрят, когда хотят остаться наедине с мужчиной.

– Это как? – живо заинтересовался Галкин, которому захотелось, конечно же, узнать, как смотрит женщина, когда хочет остаться с мужчиной наедине, чтобы при случае распознать этот взгляд.

– На словах не объяснишь, – огорчила его Людмила. – Ольга поняла, сделала знак мужу и они ушли. По дороге Георгий рассуждал, что странное дело: человек должен жить и все больше понимать людей, а он, наоборот, чем дольше живет, тем меньше понимает.

– А я уже совсем не поднимаю, – вздохнула Маша, посмотрев при этом почему-то на Галкина.

Галкин, не поняв этого взгляда, смутился и встал, сказав:

– Пойду, а то Серега там без меня. Ему тоже отдохнуть надо.

– Иди, иди! – напутствовала его Маша.

Потом долго и задумчиво глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А ведь ты мне как-то рассказывала, что тоже дневник какой-то нашла!

– Не дневник, а блокнот. Я его в стол находок отнесла. Очень надо мне про чужую жизнь читать. А если бы это я была, я бы и рассказывать не стала. Я о себе не люблю и не умею, сама знаешь.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так фантастично, как если бы о себе.

Никакой двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, есть бывшая одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Постепенно

– Ольга жила со своим Георгием всегда очень разнообразно, – сказала Людмила и вдруг умолкла. Ей в голову пришло сравнение – постороннее, но подходящее к случаю. Она знала, что в литературе сравнения помогают раскрыть суть.

– Чего, живот заболел? – спросила Маша, видя, как Людмила словно прислушивается к себе.

– Да нет. Вспоминаю. Вот у нас рядом с домом военная комендатура. Ну, забор каменный, они его белят все время, тротуар чистый всегда, солдаты метут постоянно, а между тротуаром и дорогой голая земля и пыль. Может, там ходили слишком часто или машин там много стояло, бензином землю удобряли, ничего на ней не росло. Смотрю однажды: приехали несколько крытых машин, оттуда выскочили солдаты и тащат большие такие полосы земли вместе с травой.

– Дерн, – догадался Галкин, который, как мужчина, знал подобные вещи.

– Вот именно. Где-нибудь в лесу или в поле выкопали и сюда привезли. И уложили они этот дерн, будто готовый газон. Красиво стало – очень. Просто приятно мимо идти. Но трава скоро начала сохнуть. А ведь не осень на дворе, разгар лета, это неправильно. Солдаты ходят со шлангами, поливают, а трава все равно сохнет, хоть ты что. Они оградку сделали – палочки, реечки, чтобы никто не ходил, не топтал, потому что подумали, что, возможно, по этой причине. Но и это не помогло. Так и высохла, и пожухла вся трава, стала вся серая, мертвая, а потом ветер дул несколько дней. И стало это все похоже на неприглядный пустырь. Так вместо красоты добились они противоположного эффекта.

– Если что в лесу или в поле растет, его в город тащить бесполезно, не приживется, – заключил Галкин.

– Ну и к чему это все? – спросила Маша, понимая, что не в траве соль.

– Я и говорю: не бывает так, чтобы сразу все цвело и пахло. Даже в семейной жизни. Ольга, имея высокий культурный уровень и довольно развитые духовные запросы, очень огорчалась, что Георгия культура совсем не интересует. И вообще мало что интересует, кроме выпить после работы с друзьями – и хорошо еще, если с друзьями, а может, и что другое, учитывая, что он иногда приходил очень поздно.

– Так поздно, что даже рано, – усмехнулась Маша.

– Ну, такого не бывало. Редко, по крайней мере. Конечно, Ольга могла бы принять сразу же в штыки такой образ жизни. Но она знала, что и мать Георгия, и его покойный отец отличались свободолюбивым и вспыльчивым нравом, и если что им не в корень, они тут же шли на принцип. Когда мать Георгия всего лишь в чем-то упрекнула отца Георгия, тот в одну минуту собрал вещи и ушел, второго раза не потребовалось. Поэтому Ольга решила действовать постепенно. Видит, например, что у Георгия с утра настроение выпить, она тогда ему говорит: «Ты вернись сегодня вовремя, у меня сегодня настроение ужин приготовить и вина выпить».

– Дома мужика спаивать – последнее дело, – заметила Маша.

– Не дома лучше?

Маша пожала плечами: решения этой дилеммы она не знала. Ее благоверному все равно, что дома, что не дома, если захочет – выпьет обязательно.

– И вот Георгий возвращался вовремя, Ольга покупала хорошее вино и они начинали проводить вечер. Правда, бывало так, что после хорошего вина Георгий спускался в соседний магазин и приносил оттуда какую-нибудь гадость. Но иногда и не спускался.

– От количества зависит, – авторитетно сказал Галкин.

– Да нет, иногда это переходило в супружеские интимные отношения, после которых Георгий засыпал и ему было уже ни до чего. Кроме этого, Ольга покупала иногда билеты в кино, в театр, Георгий ворчал, но шел. Ему даже иногда нравилось. И так понемногу, потихоньку, постепенно, Ольга создавала, можно сказать, дуэт, при котором совместное проживание может быть не только полезным, в смысле для общества и воспитания дочери, но и приятным. Георгий стал даже меньше выражаться нецензурной бранью. Можно сказать, жизнь наладилась, хотя было много разного, я об этом рассказывала. Но вдруг однажды Георгий пришел под утро в невменяемом состоянии, а когда Ольга упрекнула его, он начал говорить невообразимые вещи, что она над ним будто фашист в концлагере, что он живет с ней будто всегда под контролем, что без нее он был бы веселым и хорошим человеком, а с ней стал злой и выпивающий. Негативный порыв Георгия был таким сильным, что он даже подкрепил его ударом по лицу Ольги.

Маша ахнула:

– Прямо так по лицу и ударил? Кулаком?

– Не совсем. Пихнул в лицо ладонью. И пошел спать. А Ольга села и стала думать: десять с лишним лет она все усилия направляет на общую пользу мужа, себя и дочери. А он не только никак не участвует морально, а еще, оказывается, считает себя пострадавшим. Какой тогда смысл? Она почувствовала, что смертельно устала. А именно в это время у нее была постоянная переписка с подругой Элей, которая вышла замуж в Америку, жила с пожилым, но порядочным мужчиной, и к своим двум детям родила ему третьего. Бросай все, писала ей Эля, знаю я твоего Георгия, будешь ты с ним мучиться всю жизнь, а слова доброго не дождешься, а тут на тебя с твоей внешностью и золотым характером, будут просто молиться.

Галкин иронично усмехнулся (знаем, мол, мы этих заграничных женихов, которые только издали хороши!) и спросил:

– На каком языке молиться, интересно? И в какой вере?

– Вера у них христианская, а язык английский, – ответила Людмила, будто и не подозревала подвоха. – У Ольги английский тоже был неплохой – ив школе способности проявились, и летала иногда на международных линиях, запас имела. И она в одну минуту приняла решение: а взять да и слетать к Эле и посмотреть, действительно, как там в смысле перспектив? Сколько можно тут мучиться, не видя результатов?

– Действительно, – одобрила Маша, а Галкин нахмурился патриотично и осуждающе.

– И Ольга, получив от Эли приглашение, в считанные дни все оформила, отправила дочь в деревню к своей матери. И полетела.

– А Георгий?

– А Георгий настолько был поражен, что несколько дней молчал. А потом начал задавать вопросы: с какой стати, на какие деньги, зачем? И вспомнила Ольга, как он сам отвечал в таких случаях, то есть не в таких фактически, но в таких аналогично. Отвечал он однотипно: «Я мужик или кто? Разберусь как-нибудь». Или был другой вариант: «Не твое дело». Вот так и Ольга ему отвечала: либо «разберусь как-нибудь», либо «не твое дело». Георгий попытался нарочно спровоцировать скандал: пришел пьяный и начал кричать, что он никуда Ольгу не отпустит, потому что она жена, а не валютная проститутка какая-нибудь, а если она не согласна, то развод навсегда, но дочь он ей не отдаст. Ольга тут же ему жестко объяснила: развод – на здоровье, дочь ему, пьянице, никто не отдаст, а если он будет еще орать в два часа ночи, она его сковородкой стукнет и пусть не обижается, если до смерти. В общем, опустим детали и мелочи, Ольга вскоре улетела.

– И как Америка? – ехидно спросил Галкин.

– Ничего Америка, – успокоила его Людмила. – У Эли был довольно большой дом, Ольга там комфортно устроилась. Эля, оставив детей на няню, возила Ольгу по окрестностям, где были леса, а через несколько километров – побережье океана. Муж Эли оказался приятным человеком, он был что-то вроде адвоката. А по соседству жил одинокий мужчина лет пятидесяти, у которого жена умерла, а дети где-то учились.

– Ага! – воскликнула Маша, почуяв интересный поворот сюжета.

– Этого мужчину Эля и ее муж пригласили в гости. Он вел себя очень корректно и даже произнес несколько русских слов, которые выучил для Ольги. Потом он свозил ее тоже на берег моря, где у него стоял катер, и покатал Ольгу. Ей, конечно, очень это понравилось. Потом он водил ее в местный ресторан, а как-то вечером они поехали в соседний город, где был юбилей города, и они там запускали фейерверки. Эля и ее муж тоже поехали. Такого фейерверка Ольга не видела никогда: часа три без перерыва все взрывалось, горело, бабахало, рассыпалось огнями, а американцы радовались и кричали «вау». Ольга спросила у Эли, наверное, это какой-то очень серьезный и круглый юбилей, а та сказала, что неважно, просто американцы ни в чем не знают меры и очень любят масштабно радоваться, уж если фейерверк, так чтобы было видно в соседнем штате. Эле эта широта натуры нравилась, Ольге тоже. Ей вообще понравилось в этом месте. Кругом деревья, газоны, двухэтажные дома, тихие тенистые улицы в городках. Все как-то очень спокойно и красиво, хоть всю жизнь тут живи. Что ей в результате и предложил этот мужчина, сосед по имени Стивен, хотя он в виде юмора начал называть себя по-русски Степан. Ольга объяснила, что у нее в России муж и дочь. Сосед сказал, что это поправимо, то есть в отношении мужа, а дочь они возьмут сюда, он воспитает ее как свою, тем более что он ее видел на фотографии и она ему нравится.

– Это в каком смысле? – насторожилась Маша, вечно читавшая со скуки всякие глупости в газете «Жизнь».

– Да нет, в нормальном смысле, совершенно адекватный мужчина.

– Какой?

– Ну адекватный. То есть – лишнего о себе не думает. Какой есть, таким и представляется.

– Вот бы все такими были, – вздохнула Маша и глянула на Галкина, который хоть так и не понял, что такое «адекватный», но на всякий случай сделал вид, что он такой и есть. – Ну – и что дальше?

– Ольга рассказала об этом разговоре Эле. Та нисколько ни удивилась. Но сказала: «Смотри, Оля, если решишь, сразу же забудь своего козла-мужа и даже, извини за выражение, Родину. Россия, Оля, эта отрава, это зараза и болезнь. Как только о ней начинаешь думать, она тут же у тебя начнет болеть. Это неизбежно, но поправимо. Главное – перетерпеть. Я о своем дураке год не могла забыть, о нем, о квартире нашей драной, где он за все годы ни одного гвоздя не вбил, крана не починил. А сейчас даже не помню, как он выглядит, даже не помню, как его зовут! А еще не о себе думай, а о будущем. Во-первых, дочь устроишь. Во-вторых, полечишься, у тебя проблемы, я знаю, второго родишь, а то и третьего. И будешь счастливая, как я». Ольга возразила, что такие дела с налету не делаются, надо еще с мужчиной поговорить, вглядеться, подумать. «А никто тебя и не торопит», – сказала Эля. И Ольга стала вглядываться и думать. И ей все больше нравился Стивен-Степан и все больше нравилось окружающее. Оно очень соответствовало ее упорядоченной душе. Встанет она утром, посмотрит в окно: там газон, там цветник, там дорожка, там дом симпатичный, и все ей кажется такое свое и родное, будто она прожила тут всю жизнь. А на родине у нее часто бывало наоборот – когда выходила из облезлого подъезда своего дома, шла мимо вечно разрытого котлована, где пятый год чинили воду, видела горы мусора у баков, плевки и окурки у входа в метро, ей казалось, что она попала куда-то не туда, что это все чужое и не соответствующее ее потребностям и понятиям о нормах нормальной жизни. Тем временем Стивен в очередной раз позвал ее в уютный и красивый ресторан, где играли живые гитаристы и там, под приятную музыку, вручил ей коробочку с перстнем. И сказал, что он просит руки и сердца Ольги.

– Надо же! – Маша даже раскраснелась от приятного удовольствия слушать красивый рассказ про красивые отношения. Быть может, себя представила там: теплый летний вечер, полумрак в ресторане, гитаристы играют, пожилой, но симпатичный мужчина, на столе свечи. А в руках у него бордовая коробочка, а в коробочке благородно поблескивает колечко с камушком. – И что она?

– Ольга вдруг возмутилась. Она сказала, что не понимает этого: как может приличный мужчина, зная, что она замужем, и не получив от нее никаких ответов на свои вопросы, вот так вот нагло приходить с кольцом, будучи уверенным, что она растает и тут же согласится. Стивен смутился и сказал, что он вовсе не уверен, он преподнес кольцо только предположительно, не надеясь на обязательное согласие.

– Вот именно, – защитила Маша американца. – Чего она на него наехала-то?

– Ольге и самой стало стыдно. Она извинилась и попросила разрешения подумать до завтра.

А назавтра она проснулась, посмотрела в окно – и будто бы очнулась. Уже ей не казалось, что она тут родилась, наоборот, она поняла, что здесь родились и живут другие, они построили эти дома и навели тут эту красоту, а она, Ольга, всегда будет тут только гостьей и пользовательницей. Там же, на родине, Ольга во всем, как могла, уже поучаствовала. Если имеется что-то хорошее, в этом и ее заслуга, а если что плохое, то, извините, она тоже руку приложила. И, между прочим, муж у нее не такой, как у Эли, с руками, и гвоздь умеет вбить, и кран починить. Вспомнила Ольга кстати, как Георгий три года назад, пусть после долгих раскачек и разговоров, выложил в кухне пол и стены керамической плиткой, получилось очень красиво. И поняла Ольга, что настоящий выбор не между плохим и хорошим, а между своим и чужим, поняла она еще, что те люди в телевизоре, которые все время по разным поводам советуют рисковать и менять жизнь к лучшему, ни разу толком не сказали, чем это лучшее на самом деле лучше. После этих размышлений Ольга попросила у Эли прощения, что уезжает раньше, чем хотела, и улетела домой, потому что билет у нее был с открытой датой. Не заезжая в квартиру, она сначала поехала к матери, пожила там пару дней, потом взяла дочь и отправилась уже к окончательному месту возврата. И как вы думаете, что ждало ее дома? – Людмила задала это вопрос не потому, что действительно интересовалась мнением Маши и Галкина, а потому что помнила: в настоящих литературных рассказах этот прием встречается часто. Он заставляет читателя насторожиться в предвкушении эффектного продолжения.

Но Маша не насторожилась, а попробовала угадать:

– Полная чистота, на столе розы стоят, в холодильнике котлеты, а Георгий трезвый, как стеклышко.

– Ничего подобного! – воскликнула со смехом Людмила, хотя смеяться было не над чем. – Ничего подобного! В квартире была разруха, чего Георгий обычно не терпел, потому что был аккуратный человек, сам он валялся пьяный и больной от гриппа, и был у него вид человека, который в полном отчаянии, который от горя и беды махнул на все рукой.

– А может, просто мужчина так отдыхал на свободе? – негромко предположил Галкин, зная, что его предположение не понравится, но не мог отказать себе в удовольствии поддразнить женщин.

Машу интересовало другое.

– И что он сказал, когда увидел Ольгу?

– Ничего хорошего. Он начал ругаться, начал говорить, что пусть она уезжает обратно, что он тут почти уже женился на другой. И прочие глупости. Но Ольга этому не поверила. Она отчистила с помощью дочери квартиру, дала Георгию выспаться, потом вымыла и его, заставила побриться и сказала: «Ну вот, когда ты теперь в человеческих условиях, я могу и опять уйти. Вместе с дочкой. Или, если хочешь, пусть она останется». Правда, дочка громким голосом тут же не захотела. А он сказал: «Да хватит тебе». И больше ничего не сказал до самого вечера, вернее, до самой ночи, а вот тогда сказал Ольге все.

– Ругался? – спросил Галкин.

– Нет, – ответила Людмила. – Наоборот, говорил слова… Разные. Этого Ольга не пересказывала.

– И теперь они живут счастливо! – выкрикнула Маша таким голосом, каким объявляют, что концерт окончен.

– Да нет, по-разному.

– Тогда в чем мораль? – развел руками Галкин. – С вами, бабами, не поймешь. С вами кто хороший, нормальный, – высказывал он явно личные обиды, – вы сроду не оцениваете, только кукситесь. А кто вам по шее даст, тот и нравится.

– Но-но! – опровергла Маша. – Пусть бы мне кто-нибудь по шее попробовал хоть раз! Ты лучше иди, Галкин, посмотри, как там твой Сергей. Ты в этих делах все равно не понимаешь.

– Очень интересно! – обиделся Галкин. – Живем вместе, на одной земле, я имею в виду – мужчины и женщины, а вы вечно одно и то же: мы понимаем, а вы не понимаете. И как тогда жить? Другой планеты у нас для вас нету! К сожалению!

– Вот и подумай, – напутствовала его Маша.

Галкин ушел, а Маша долго смотрела в окно – и вдруг спросила:

– А газон тот так и завял?

– Да нет. Они весь этот дерн сухой обратно содрали и увезли, а привезли зато настоящего живого чернозема, засыпали, семян туда побросали, весной уже взошло. Жиденько, конечно, но ничего, дело времени. Постепенно – все вырастет.

– Минутку! – встрепенулась Маша. – А ты сама пару лет назад зачем в Америку летала?

– Я по другому поводу летала. Хотя мне тоже эта Эля приглашение выслала, мы же с Ольгой сестры, она ее по дружбе попросила. Я всего-то на недельку. Ты что, думаешь, я о себе? С какой стати? Я о себе не люблю и не умею, сама знаешь.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так невероятно, как если бы о себе.

Никакой двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, есть бывшая одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью. История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Как у людей

– Однажды к Ольге приехала мама и, пожив неделю, поглядев на окружающую семейную жизнь Ольги, Георгия и их дочери Насти, сказала: «Все у вас не как у людей». – «В чем дело, мама? – поразилась Ольга. – Какие факты заставили тебя сделать такое умозаключение?» – «Да все факты, – ответила мама. – От мужа твоего не то что доброго слова, а вообще никакого не добьешься, Настя все время капризничает, а ты перед ними стелешься, будто не жена и мать, а прислуга у них. И даже не сопротивляешься, а смеешься, как дурочка, будто тебе это нравится. Мне это видеть, как твоей матери, очень обидно, поэтому, извини, дочка, поеду обратно в свою глухомань и, может быть, этой осенью помру, отмучаюсь от вас».

– А чего ей мучаться, если она с ними не живет? – удивилась Маша.

– Зато думает все время. Можно и за тысячу километров мучаться за человека, если о нем думаешь.

Маша согласилась:

– Это правда.

– Ну вот. А после этого их навестила с таким же визитом, но всего на один вечер мама Георгия, которой не было необходимости оставаться надолго, потому что она сама жила в Москве. Просто был повод – день рождения Насти, а мама Георгия ее любила. Подарив ей подарок…

– Какой? – перебил Галкин.

– Я даже и не помню. А что?

– Да у внука день рождения скоро, семь лет стукнуло, а чего современным детям дарят, я понятия не имею.

– Деньгами дай, – посоветовала Маша. – Я племяннице всегда деньгами даю, только спасибо говорит. Безошибочный вариант.

– В данном случае это неважно, – продолжила Людмила свой рассказ, – а важно то, что в конце вечера, помогая мыть посуду, мама Георгия сказала Ольге: «Все у вас как не у людей».

– Прямо та же песня! – заметила Маша. – Слова народные, музыка неизвестного композитора!

– Вот именно, – кивнула Людмила. – Ольга спросила: «Почему вы пришли к такому странному выводу?» Мама Георгия ответила: «Потому что я вижу ненормальность ваших отношений. Георгий у тебя весь неухоженный, даже не побрился ради праздника дочери, ты с ним через губу разговариваешь, лишний раз не улыбнешься ему, не говоря уж о Насте, которую ты затюкала своими замечаниями, да еще по голове ее бьешь, а в голове, не знаю уж, как у тебя, а у людей мозги. Если бы не день рождения внучки, моя бы нога сюда не появилась, настолько вы неправильно живете». Ольга попыталась объяснить свекрови, что Георгий небрит и мрачен потому, что со вчерашнего дня увлекается алкоголем по причине выходных и только за час перед приходом родной матери проснулся. Настя же просто любит перед бабушкой повыхваляться, зная, что ей это нравится, а я ее, объясняла Ольга, по голове не била, а тихонько щелкнула, это у нас вроде игры, ей даже нравится». – «Ну конечно, теперь я еще и виновата, – сказала мама Георгия. – Заставляю внучку безобразничать! Без меня она, значит, тише травы у вас, а при мне кувырком ходит? Спасибо за такое мнение! А щелкать по голове – ладно, твое материнское дело, лупи хоть сковородкой, но учти, я свидетельницей на суде не буду, если ты ее до смерти затюкаешь, я лучше умру от такого позора». И ушла, не попрощавшись с сыном, который, правда, уже спал, и с любимой внучкой, которая ей в данном случае была нужна как орудие ссоры. На Ольгу эти два случая произвели негативное впечатление, но не трагическое, потому что мало ли кто что думает и говорит.

– На всякий чих не наздравствуешься, – поддержала Маша.

– Конечно. Но тут по совпадению произошел бытовой случай: к Ольге зашла соседка Татьяна Елисеева за какой-то, извините за грубое слово, ерундой, а выходя, зацепилась за порожек из кафельных плиток, который Георгий сделал перед дверью для декоративных целей и красоты. И воскликнула: «Да что же это у вас все не как у людей!» И ушла. И после этого в голове Ольги что-то перещелкнуло. Умом она говорила себе, что не надо ни на кого обращать внимания, жизнь и так сложная, поэтому отвяжитесь все и не лезьте не в свои дела.

– А кто привязывается? – спросил Галкин.

– Ты чем слушал? – удивилась Маша.

Галкин пожал плечами. Слушал он ушами, но из рассказа Людмилы не заметил, чтобы к ее сестре Ольге кто-то действительно привязывался. Ну, разговоры какие-то, но ведь не за грудки хватают, не в суд тащат, не денег требуют, это разве привязываться? Это так, не стоящая внимания мелочь.

– Итак, – продолжила Людмила, – умом она это понимала, но в душе ее шевелилось что-то инородное, чего раньше не было. Хочет она сделать, например, замечание дочери, вполне добродушное, даже не собираясь ее щелкнуть, но вдруг останавливается и задумывается: а может, это неправильно, может, у других людей все не так, а она просто не знает? Ведь, действительно, взять их дом. Почти двести квартир, а Ольга, кроме Татьяны Елисеевой и еще одной соседки-старушки, с которой здоровается, никого не знает. Как они живут, чем живут, зачем живут, неизвестно. И с мужем в это время Ольга запуталась, как себя вести. Раньше она всегда понимала в каждом конкретном случае: если муж выпил или повышает на нее голос, или то и другое вместе, надо его поставить на место, осадить, иначе он совсем распояшется. Но при этом осадить не грубо, а умеючи, иначе он распояшется еще больше. А теперь Ольга задумалась: может, у всех не так? Может, другие жены либо вообще не обращают внимания, либо принимают такие меры, после которых мужья превращаются в совершенно других людей?

Дальше – больше. Заставила Георгия даже порожек снести. Чтобы как у людей. Объяснила, что два раза с него упала. Георгий снес. Другие примеры. Готовит она завтрак для мужа и дочери, когда, конечно, не в рейсе, а дома. Все, как обычно: сосиски для Насти, котлеты или кусок мяса для Георгия, который завтракает всегда серьезно, а сама думает: что я делаю? Ведь и сосиски, и мясо с утра, все это вредно, наверняка у людей не так! Но как? Она стала смотреть телевизор – не по-прежнему, не для отдыха, а чтобы присмотреться, как там живут, и сделать положительные и поучительные для себя выводы. И запуталась окончательно. Ладно бы, если б на разных каналах предлагали разные примеры, но даже на одном и том же канале две соседние передачи утверждают совсем разные вещи. Тогда Ольга решила почитать газеты, но ей попались такие, где на каждой странице либо труп, либо изнасилованная женщина.

– Читать невозможно, – согласилась Маша. – Только руки пачкать.

– Или наоборот, красивые журналы, люди там все такие гладкие, разукрашенные, каких на самом деле в жизни не бывает. Ольга тогда решила присматриваться в жизни. То есть наблюдает пассажиров, людей вообще, говорит с ними по служебным вопросам. Ну и с другими тоже входит в контакт, пытаясь понять, как они живут. Но вместо этого понимает только одно: ничего понять невозможно. С ужасом Ольга приходит к выводу, что вокруг тысячи людей, а про них ничего не ясно, они ходят, разговаривают, действуют, но кто они такие и чего от них ждать? Ей даже вспомнилась история, например, фашизм, когда тоже вот в Германии люди ходили, ездили, работали, обедали, общались, улыбались, детей нянчили, а потом вдруг собрались и начали жестоко уничтожать миллионы других людей.

– Странная она у тебя, твоя Ольга, – заметила Маша. – Фашизм зачем-то приплела.

– Это потому, – объяснила Людмила, – что, когда человек начинает думать, он понимает, что все со всем связано. Но в одиночку она в этих связях совсем запуталась. Главное, она уже сама про себя не понимала, как правильно, как неправильно. То вдруг с кем-нибудь заговорит ласково, потому что помнит – люди бывают ласковыми. То вдруг сорвется и начинает необоснованно кричать, люди ведь тоже кричат, а она чем хуже, почему она должна сдерживать свои эмоции? Чтобы разобраться, Ольга пошла к брату своей бывшей одноклассницы, который, как рассказывала одноклассница, стал верующим человеком, но в церкви не служит, а сидит дома, читает молитвы и помогает всем, у кого что-то болит физически или морально.

– И деньги за это гребет! – усмехнулся Галкин.

– Да, Ольга знала, что он берет деньги. В другое время ее это насторожило бы, но теперь, в запутанном своем состоянии она подумала, что люди ведь берут деньги за работу, а человек этот работает, значит, он поступает как люди. И вот она к нему пришла, его звали отец Дмитрий, и спросила: «Объясните мне, отец Дмитрий, что означает выражение “как у людей” и как вообще живут люди, потому что я перестала это понимать». Отец Дмитрий от этого вопроса почему-то пришел в большое волнение, вскочил, начал бегать по комнате и кричать, что люди живут ужасно и безобразно, и тот, кто говорит Ольге, что надо поступать как все, он враг и надо его удалить от своего сердца и от своего дома.

Ну и дальше в том же духе. Очень кипятился, а потом посмотрел на часы, и Ольга поняла, что сеанс окончен. Но ей не полегчало. Ну допустим, удалить от дома и от сердца Татьяну Елисееву, это можно. И свекровь можно удалить – если не от дома, то от сердца. А с мамой как? Неужели и мама ей враг, и ее надо удалить от дома и от сердца? Не будучи способна успокоиться, Ольга решила пойти к психотерапевту в одну частную, но хорошую клинику. Тот выслушал ее, прописал таблетки. Ольга стала пить таблетки и через неделю заметила, что ей не только не хочется узнавать, как и зачем люди живут, но и самой жить. Тогда она бросила таблетки, чтобы окончательно не отупеть.

– А я вот эти… желтые такие… господи, забыла… В общем, попила три недельки, легче стало, – сказала Маша.

– Да не хотела она, чтобы легче! Она хотела, чтобы было понятней! Потому что ведь сплошной кошмар начался. Вот надо ей в рейс, например. Так рано, что еще фактически ночью. Звонит будильник в три часа. Ольга вскакивает, хлопает по будильнику, чтобы замолчал, а потом сидит и думает: а зачем он звонил? И сама себе отвечает: затем, чтобы ты не проспала и пошла на работу. А зачем мне надо на работу? – спрашивает себя Ольга. – А затем, сама себе отвечает, что ты за эту работу получаешь зарплату. На такую зарплату еле-еле можно прожить, неужели ты не можешь найти что-то лучше? – спрашивает себя Ольга. И сама себе отвечает: но мне это нравится. Тогда ты идиотка, если тебе нравится такая работа, из-за которой надо вскакивать в три часа ночи, говорит себе Ольга и соглашается с собой. А что случится, если я вообще не пойду на работу? – спрашивает себя Ольга. – Ничего особенного, найдут замену, – отвечает она себе. И после этого она звонит на работу и говорит, что заболела. И ей действительно находят замену. Но тут Ольга думает, что если все будут поступать, как она, то самолеты перестанут летать, поезда остановятся, магазины закроются и вообще жизнь прекратится. Значит, люди живут для того, чтобы другие люди тоже жили. Но это если брать вообще, а если взять ее, Ольгу, то от нее одной ничего не зависит. Есть она или нет, ничего от этого по большому счету не изменится. Георгий отыщет себе другую жену при своей внешности и молодости, невзирая на некоторую пьющесть, а Настя еще маленькая, она поплачет и забудет. А главное, подумала Ольга, вот если бы она была уникальная мировая красавица. Или певица. Или художница. Или писательница. А она кто, получается? Она никто. Она живет вот уже столько лет, борется с дурными привычками мужа, переживает из-за капризного с детства характера дочери, она работает, мчится домой, готовит, что-то такое делает по дому, иногда смотрит кино по телевизору и даже что-то читает. Но что дальше? В чем ее особенность и личность? Если она выпрыгнет из окна, то даже не напишут в газетах. То есть напишут, но, скорее всего, без имени: «Женщина тридцати трех лет по неизвестной причине выбросилась из окна восьмого этажа и скончалась, не приходя в сознание».

– Какие ты ужасы говоришь, – поежилась Маша.

– Это не я, это Ольга думала такие ужасы.

– И выбросилась в окно? – предположил Галкин.

– Дослушай, – попросила Людмила. – Следующие ее мысли были еще страннее. Она сказала себе, что прыгать не обязательно, а можно просто тихо уйти, уехать, за деньги подпольно изменить себе внешность, купить документы и начать жить другой жизнью. Выйти опять замуж, родить другого ребенка, можно мальчика.

– Зачем? – не понимал Галкин.

– Глупость какая-то, – поддержала Маша Галкина, что бывало крайне редко.

– Я не говорю, глупость или нет, – сказала Людмила, – я просто рассказываю, какие у Ольги были мысли. И они на этом не кончились. Она посмотрела на спящего мужа и вдруг подумала: вот в ком причина всего. Потому что у настоящих людей жизнь идет в русле развития, а Георгий и сам, как засел на своей работе, так и сидит там и больше ничего не хочет, и Ольгу никак не стимулирует, чтобы она что-то поменяла.

– Плохо разве стюардессой? – спросила Маша.

– Да хоть королевой, но не каждый же день!

– Королева – это пожизненно, – сказал Галкин. – В Англии вон королева, еще где-то. Как родилась королевой, так и все, амбец. И чем плохо-то? Ничего не делай, только указы подписывай. И делегации принимай.

– Как вы не понимаете! – воскликнула Людмила. – Даже королевой быть плохо, если ты сомневаешься, что ты королева, а не на самом деле какая-нибудь, быть может, я не знаю, спортсменка по плаванию или пусть даже хоть бухгалтерша, но четко. В смысле – на своем месте, тютелька в тютельку. Вы не сбивайте, вы слушайте. Я сама, конечно, тоже ужасалась, когда слушала, – оговорилась Людмила. – Потому что Ольга дальше вообще кошмар рассказывала. Я, говорит, смотрю на своего мужа и думаю: бьюсь с ним, бьюсь всю жизнь, и уже надоело, а бросить не могу, потому что как бы его люблю. А у него вон и в печени что-то нашли, и вообще. Он скоро сам от себя мучиться начнет. Сейчас вот ткнуть его ножом – и попадет он сразу в рай, если этот рай есть, и будет ему навсегда хорошо. А не попадет, все равно отмучается, потому что это не жизнь.

– Иди ты! – Маша махнула рукой и округлила глаза. – Неужели так и подумала?

– Так и подумала. А потом у нее было выпадение памяти. И она обнаружила себя, что уже сходила на кухню, но не помнит этого…

– А откуда же узнала, что сходила? – вставил вопрос Галкин.

– Оттуда, что у нее в руке был нож. И она стояла перед Георгием и думала, как поступить, куда зарезать Георгия, чтобы было быстро и не больно. И как потом потихоньку зарезать Настю, а потом себя. И освободить место для людей, у которых все, как у людей, и которые не задают никаких вопросов.

– То есть она с ума сошла? – догадалась наконец Маша.

– Ну в общем-то да.

– Все равно, – сказал Галкин. – Врет твоя Ольга. Хоть как человек с ума сойди, но чтобы мужа и дочь! Сочиняет она. Для красоты.

– Какая уж тут красота, – усомнилась Маша. – Но в самом деле, что-то тут не то. Ты уже много чего про эту свою Ольгу рассказывала – женщина, конечно, не без странностей, но не до такой же степени. Я даже представить не могу, что так бывает. Встала ночью, взяла нож и мужа дочерью… Я что-то даже в газете «Жизнь» такого не припомню.

– Да ничего она не сделала, – сказала Людмила. – Она опомнилась, пошла на кухню, позвонила в «Скорую помощь» и шепотом вызвала бригаду. За ней приехали, Ольга объяснила Георгию и Насте, что у нее приступ аппендицита, беспокоиться не надо, все будет хорошо, только приступ на нервной почве, поэтому не удивляйтесь, если я буду в психоневрологическом отделении. И ее увезли. Лечили, конечно, таблетками, но, главное, очень ей помог молодой кандидат психиатрических наук Евгений. Он подробно расспросил Ольгу о причинах ее срыва, та рассказала. Упомянула о словах матери, свекрови и соседки. Евгений рассмеялся: «И вы из-за этой ерунды? Это ведь полная бессмыслица – насчет того, чтобы как у людей! Потому что люди-то все равно разные. Даже если очень стараться, не получится жизнь, как у людей. И как не у людей тоже не получится, довольно много людей пытаются жить, как нелюди, но они ведь тоже люди, значит, только морочат себе мозги. Беда мне с вами! – сказал он после этого, покачав головой. – Лежит тут у меня женщина, она на фэн-шуе рехнулась. Это я так грубовато говорю, потому что вы-то намного здоровей, с вами такие слова можно. А она рехнулась. Где-то начиталась про этот фэн-шуй или насмотрелась в телевизоре, начала чудить. Сначала мебель переставляла, а потом выбрасывать начала. Все лишнее вообще. Выбросит, успокоится, а на другой день ей кажется, что опять всего полно. Короче говоря, избавилась в результате от всех вещей и от мужа, под руку он ей попался. Вот это, я понимаю, классический психоз, или, ненаучно говоря, поехала крыша». – «А у меня разве не поехала, – спросила Ольга, – если мне в голову такие страшные мысли пришли?»

– «Нет, – ответил Евгений. – Да, слегка накренилась, но это поправимо. То есть, поймите, выкинуть все из квартиры, а она все выкинула, это ненормально, а захотеть время от времени, чтобы ваши близкие умерли, в том числе и с вашей помощью, это нормально. Просто надо себя контролировать, вот и все».

– И он это серьезно? – не поверила Маша.

– Ольга сказала, что вполне. А потом объяснил ей подробно, уже без таблеток. И она все поняла.

– Поняла, что людей убивать можно? – хмыкнул Галкин.

– Нельзя. Но хотеть этого – ну не то чтобы можно, тоже нельзя. Но – нормально. Так у людей.

– Людмил, ты не заговаривайся! А то получится, что мы вот с Галкиным, если друг друга захотим убить, то нормальные, а если не захотим, то ненормальные?

Галкин хихикнул.

– Да ладно вам, – сказала Людмила. – Я чувствую, не дошло до вас.

– А я не обязан, чтобы до меня всякая глупость доходила! – с гордостью сказал Галкин.

– Ну ты, умный! – обиделась Маша за подругу. – Иди лучше, за своим напарником присмотри. А то он работает, а ты тут лясы точишь.

Галкин хотел возразить, что он ничего не точил, а только слушал, но не стал связываться с женщинами, поднялся и пошел из купе.

Маша долго и задумчиво глядела в окно.

А потом посмотрела на Людмилу очень внимательно и спросила:

– Ты что, тоже считаешь, что такие мысли нормальные?

– Вообще-то да. Хорошие или плохие, вопрос другой. Но нормальные. У всех бывают.

– А я-то думала…

– Что?

– А то. Лет пять назад было. Пришел мой, ужинает. Щи хлебает. А шея у него такая морщинистая, красная, неприятная. Сроду я внимания не обращала, а тут прямо не могу, с души воротит. Нет, мужчина он вообще ничего, но шея какая-то – аж тошнит. Думаю – ужас, как он с такой шеей живет? А как я с ним живу? Ну вот… А у порога топор стоял. Мы же в частном доме живем. Дрова рубим, то, се. Короче, стоял топор. И я вдруг думаю: а сейчас как возьму, как вот рубану по этой красной шее. Меня от этой мысли прямо жаром обдало. Дура ты, что ли, сама себя говорю. А сама потянулась и топор взяла. Как у Ольги твоей получилось: ничего не помню. Только что прямо стояла – без топора, и вот опять стою – уже с топором. А как нагибалась, не помню. А он ест и ничего не подозревает. Вот… Тут я опомнилась. Топор обратно поставила, вышла на воздух… Полчаса продышаться не могла.

– А потом?

– Да ничего. Ни разу больше такая глупость не накатывала. Но я никому не рассказывала. Потому что понять не могла, что это было такое. Думала: психоз. А получается, не психоз, а чуть ли не норма.

Тут Маша вдруг рассмеялась.

– Ты чего? – улыбнулась Людмила.

– Да подумала: если нам захочется своих мужей прибить, мы на суде скажем: так и так, господа судьи и товарищи присяжные, оправдывайте нас, потому что это норма и как у людей!

Маша закатилась смехом, Людмила тоже рассмеялась.

Неожиданно Маша умолкла.

– Постой, подруга. А ведь ты тоже в неврологии лежала, я помню!

– Я по другой причине. Выкидыш был, переживала очень… Ты что, думаешь, я про себя рассказывала? Вот чудачка! Со мной такого и быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так невероятно и страшно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Нарочно хочу

– У моей сестры Ольги имелась сестра Ирина, но не двоюродная, как я, а абсолютно родная по маме, которая у них умерла. А сводные отцы и у Ольги, и у Ирины куда-то давным-давно пропали, еще до смерти матери. Но суть не в этом, а в том, что Ирина ездила со своим военным мужем по всей стране, а потом вдруг появилась в Москве и сказала Ольге, что все, хватит, пусть военный муж без нее исполняет служебный долг, а она присяги не давала. Тем более, если хотя бы были общие дети, но таковых нет, следовательно, нет и препятствий к разводу. За ужином Ольга поинтересовалась, в чем все-таки причина расставания? Ирина ответила, что ее Анатолий, будучи майором на службе, и дома оставался майором, хоть и снимал с себя все, вечно ходя в нижнем белье, что абсолютно неэстетично и даже несексуально при его телосложении, а ведь она, Ирина, не только не старая женщина, а вполне еще молодая, ее этот вопрос еще интересует. В этом месте рассказа Ольга смутилась, потому что ее муж Георгий в настоящий момент по обстоятельству страшной жары тоже находился в трусах и даже без футболки. Ольга подумала, что Георгий сейчас примет слова Ирины в свой адрес и обидится, но тот пил пиво и не обратил внимания. И все же Ольга на всякий случай сказала: «Дело не в нижнем белье, а какой человек». – «Да дерьмовый он человек!» – воскликнула Ирина.

Людмила хоть и не любила грубых выражений, практически не употребляла их, но знала, что современная литература любит крутые слова вплоть даже до мата ради правды жизни. Иногда ей думалось, что в жизни мало ли чего бывает, включая, например, гигиену, то есть личные процедуры, которые мы совершаем за закрытой дверью; никакой другой человек, если нормальный, в эту дверь ломиться не полезет, но литература не человек, нормальной ей быть не обязано. В общем, сложный вопрос – а отставать от современности не хочется.

Впрочем, ни Маша, ни Галкин от этого слова не вздрогнули: они его давно уже бранным не считали.

– «В чем же его дерьмовость? – спросила Ольга, одновременно говоря мужу: – А ты бы шел посмотрел телевизор, у нас тут семейное». Она переживала, что Ирина сейчас опишет что-нибудь, опять похожее на ее мужа, и на этот раз он заметит. Но Георгий, глодая ребро воблы, ответил: «А я разве не ваш, не семейный?» И остался. А Ирина сказала: «Да во всем! Вот ты смотри: он пять мест службы сменил, и все дыра на дыре, а я не только терплю, я тоже работаю в местной торговле, как правило, не потому, что мне работать охота, а потому, что если бы у меня не было своих денег, он ни копейки бы лишней не выдал, жлоб, это у него привычка, учет-контроль, он же по хозчасти там. Но мало этого, он еще требует, чтобы утром завтрак, а вечером ужин, то есть на полчаса раньше встань и на час раньше домой прибеги, а он себе служит в свое удовольствие! Получается, он в семье как генерал, а я как рядовой, да еще ему после всего этого давай секс по стойке смирно. По лёжке то есть», – засмеялась Ирина, считая, что она остроумно пошутила. Ольга не посчитала этот юмор смешным, зато Георгий оценил, засмеялся и стал спрашивать, что Ирина имеет в виду. «А то, – сказала она, – что он привык с солдатами: он их сами понимаете что, а они должны молчать и не рыпаться. Но я же не солдат, я женщина!»

– Действительно! – одобрила слова Ирины Маша – и видно было по ней, что она о чем-то вспомнила.

Вспомнил, видимо, и Галкин, судя по тому, как он напустил на себя неестественно естественный вид, будто даже не понимает, о чем речь, но в глазах мерцала тайная как бы виноватость.

А Людмила продолжала:

– Ольга, слушая это, слегка похолодела: хоть ее Георгий не был майором, но, судя по сравнению с рассказом Ирины, привычки имел армейские – тоже не любил лишних фантазий, не любил, чтобы Ольга ему мешала своими реакциями. Возникало даже иногда ощущение, что он один этим занимается, а Ольга так, присутствует.

– В самую точку! – не удержавшись, воскликнула Маша. И разоблачительно при этом посмотрела на Галкина, будто Людмила посредством рассказа про Ольгу, вернее, про ее родную сестру, выдала всю неприглядную правду о мужском поведении.

Галкин фыркнул. То ли хотел сказать, что у него все иначе, то ли что эти глупости совсем не составляют суть мужчины, чтобы о нем по таким мелочам судить. В слова, впрочем, свое фырканье он не перевел.

– Георгий тоже напрягся и смотрел в стол, будто бы всецело поглощенный разделкой воблы, – повествовала Людмила. – Но чувствовалось, что он стал внимательней вслушиваться в историю Ирины. А Ирина рассказывала, как ее муж лишний раз, вернее, не лишний, а практически вообще никакой не подарил ей цветы или духи, или какую-нибудь приятную безделушечку, самый большой бурлеск его фантазии – мрачно сунуть сколько-нибудь денег и сказать, что ты, дескать, купи себе что-нибудь. Георгий при этом еще ниже опустил голову, а Ирина окончательно разгорячилась. «Я однажды слышала, – рассказывала она, – как он распекал своих подчиненных, а когда один заикнулся, что он хотел чего-то там, так Анатолий прямо завопил, будто резаный: нет такого в армии слова “хочу, а есть слово “надо”, и никаких других слов не полагается! Вот и мне он устроил такую жизнь: никаких хочу, только надо. И если бы я не понимала! – горько посетовала Ирина. – Я все понимала, когда его бросали то в Кандалакшу, то в Кондопогу, то в Арзамас-шестнадцать, то в Пермь – тридцать три. Это действительно надо, это служба, тем более что он мне все обещал, что ему обещали, что его рано или поздно за хорошую службу в Подмосковье переведут, а я так уже по Москве соскучилась, она мне просто по ночам снилась! Мы ведь даже сюда не приезжали почти, а почему? И ведь деньги же были! Зачем, говорит, тебе в Москву, мы, говорит, лучше поедем отдыхать на море. Я говорю: море морем, а у меня в Москве сестра, я в Москве родилась, у меня тут подруги, друзья. А, говорит, ясно, тебе к друзьям охота! К одноклассничкам своим, в которых ты влюблялась! И начинает пилить, пилить, пилить, я аж зверею и говорю: никуда я уже не хочу, только замолчи, ради Христа! Черт с тобой, поедем опять к морю, чтоб ему сгореть!»

Людмила отпила чаю, чтобы сменить интонацию, потому что ей приходилось переключаться с рассказа Ирины на рассказ об Ольге.

– Ольга опять понурилась: очень уж ей это напомнило недавний случай, когда она хотела пойти на встречу с бывшими одноклассниками, а Георгий неделю зудел, что ей, видимо, надо увидеть тех, в кого она влюблялась и о ком, кстати, вполне невинно и чистосердечно рассказывала Георгию, не считая нужным скрывать эти практически детские увлечения. И ведь дозуделся, не пошла. Судя по тому, как покраснела согнутая шея Георгия, он тоже вспомнил этот недавний эпизод. «А может, мы прогуляемся, раз уж ты соскучилась по Москве?» – спросила Ольга сестру, но Ирина только отмахнулась, ей не терпелось вылить всю свою обиду разом. «И ладно бы, если бы он был ангел без крыльев! – стукнула она кулаком по столу от возмущения. – Какой, к шутам, ангел!

Ну, будем правду говорить, не алкоголик, не конченный психопат, в отличие от других офицеров, только что нудный, но это на своей шкуре знают только подчиненные да собственная жена, а другие женщины, которые вокруг, они же его за человека держат! И на морду он, если не врать, симпатичный. И даже поговорить умеет – опять же со всеми женщинами, кроме жены. Поэтому вечно то у него дежурство, то командировка – не постоянно, но регулярно. И отдыхает по полной программе, а я только догадываюсь по запаху духов, какие у него были приключения. Начинаю ему говорить это в глаза, а он вместо признания вины начинает высказывать претензии в том смысле, что я, говорит, разве ночую в клубе под бильярдом в пьяном виде, как прапорщик Тарасенко, я разве живу в открытую с Ангелиной из кафе, как капитан Мерещаев? Я пришел после службы домой, я ревизию проводил на гарнизонной почте, где у нас одни женщины, которые, естественно, пахнут духами и всего меня провоняли, а ты меня еще и унижаешь подозрениями!»

– А Георгия трясет! – угадала Маша реакцию мужа Ольги, уже поняв, к чему клонится история.

– Нуда, потрясывает, – кивнула Людмила. – Ольга рассказывала: прямо сжался весь, стакан в руке держит, но не пьет, воблу в другой руке держит, но не глодает. А все потому, что видит в муже Ирины полную аналогичность самому себе. Тоже ведь, хоть и пьет, а хвастается, что не спит где-то там, а приходит домой, что если на него женщины, говоря по-народному, западают, то он не виноват, будучи приятным на внешность мужчиной, что если от него иногда духами пахнет, то потому, что у них среди персонала и клиентуры полно женщин, от которых не хочешь, а пропахнешь.

А сестра нагнетает дальше. «Ладно, раз ты такой, я тоже такая стану! У меня в магазине мужчин тем более полно, буду, как и ты, задерживаться и мужским одеколоном пахнуть! И коньяком или ликером, потому что постоянно предлагают! Чем я хуже тебя?»

– Это кто говорит? – не сообразил Галкин. – Ольга или Ирина?

– Ирина! – ответила за Людмилу Маша, снисходительно косясь на Галкина. Вечно мужчины простых вещей не понимают. – Сказано же про магазин, а Ольга – стюардесса!

– А.

– Бэ! – отозвалась Маша, но добродушно. И даже слегка качнулась, толкнув плечом Галкина: мол, не журись, не обижайся, ты же не виноват, что мужиком уродился! И сказала Людмиле: – Извини, Люд, отвлекаем.

– Да ничего. Ну вот. Тут Георгий не вытерпел и возразил Ирине: «Дело не в том, хуже или лучше. Традиционную русскую женщину отличают скромность и терпение». – «Ага! – тут же возмутилась Ирина. – А традиционного русского мужчину отличают кобелизм и беспардонность?» – «Я этого не сказал, – защитился Георгий. – Я только о том, что женщина – одно, а мужчина – другое». – «Вот-вот, и Анатолий мне начал такую же лапшу на уши вешать! – сравнила Ирина. – А я слушаю, и мне до смерти обидно! Я уже почти пятнадцать лет с ним, гадом, живу, я ничего себе не позволяю, я лечусь постоянно, чтобы от него детей иметь, а он, тварюга, между прочим, даже провериться не захотел! Типа того – у меня в роду не было бесплодных мужчин, а даже наоборот, у прадеда родилось семь детей, если считать всех, и трое, если которых выжили, потому что это было давно и при плохом состоянии детской медицины. В общем, такая обида, что нельзя терпеть. И я понимаю, что у меня два пути: или его ловить на горячем, чего я раньше избегала, чтобы не тратить собственные нервы, или самой себе позволить то же самое, что Анатолий, потому что жизнь одна! Но он как раз в это время стал осторожнее, поэтому я решила действовать в направлении собственных поступков. Было два объекта: подполковник Курешов, который давно высказывал симпатию, и лейтенант Чалин, у которого хоть и имелась молодая красивая жена, но он обрабатывал все, что шевелится, такой был у человека темперамент. Правда, не сказать, что они мне нравились, но тут я себе сказала: хочу! Хочу, потому что надо! Нарочно хочу! Первым подвернулся Курешов. Он, как обычно, зашел в магазин и спросил игривым, хоть и бесперспективным, голосом: когда же мы с тобой, Ирина, обсудим книгу Тургенева “Муму”?»

– Почему «Муму»? – не поняла на этот раз Маша.

– Шутка у него такая была, наверно.

Галкин усмехнулся: ему шутка подполковника понравилась.

– А Ирина то отнекивалась, а то вдруг говорит: да хоть завтра! Полковник даже охрип от такого ответа и начал сбивчиво бормотать, что завтра он не может, а вот через неделю уедут к родственникам жена с дочкой, тогда запросто. Ладно, Ирина подождала неделю и пришла к подполковнику. У него было чисто и уютно: жена перед уездом постаралась, чтобы ему надолго хватило. И еды наготовила полный холодильник. Курешов и рад, угощает, будто сам это приготовил. Да еще хвалится, какая у него жена мастерица. А сам достает шампанское, разливает. Руки дрожат, волнуется, даже жалко. Но осадил бокал шампанского, потом еще, осмелел. А теперь, говорит, выпьем на брудершафт. Прием известный – чтобы был повод поцеловаться. Ирина согласилась. Он налил, они перекрестились руками, выпили, подполковник потянулся к ней для поцелуя, но тут из него с резким звуком вышел воздух, то есть газ шампанского.

– Рыгнул! – перевел Галкин с русского литературного на русский же разговорный.

– Фу! – поморщилась Маша.

– А чего? Я тоже после шампанского всегда рыгаю, поэтому его не люблю. Да и толку в нем?

– Ладно, знаток! Ну, Люд, и что? – не терпелось Маше.

– Ирину покоробила эта физиология и это неумение мужчины сдержать свои эмоции. Ее начало просто-напросто тошнить. Причем буквально.

– Ну дела! – засмеялся Галкин. – Один рыгает, другая блюет! Любовь, ё!

– Вот именно. И Ирина убежала от подполковника. Он несколько раз заходил, предлагал повторить визит в другой раз, обещая на этот раз полный комфорт и никакого шампанского, говоря, что оно, видимо, просто было прокисшее. И даже пытался шутить, что Ирина сама виновата, он в ее магазине это шампанское купил.

– Урод, – прокомментировала Маша.

– Тогда Ирина стала реализовывать план с лейтенантом Чалиным. Чалин был не дурак, ему не надо было прямых слов, он все понял с полнамека и тут же сказал, что давно хочет сходить в городской театр, а не с кем, никто не любит театра из его окружения, включая жену. Ирина сказала, что, действительно, почему не сходить в театр? Он купил билеты, но, когда встретились, сказал Ирине, что спектакль отменен по причине непосещения, проданы всего пять билетов, из которых два он по понятным причинам уже сдал. Пришлось идти в ресторан «Цемент», потому что это было в городе Вольске, где так назывался ресторан и гостиница при ресторане. И даже кинотеатр у них назывался «Цемент». В ресторане Чалин сразу же стал морщиться и говорить, что он и на службе устает от шума и от людей, и тут нельзя отдохнуть. Зато в гостинице есть номера с обслуживанием, где посидеть будет приятно и хорошо. И они пошли в такой номер. Там не успели даже выпить и покушать, Чалин сразу же приступил с чисто мужскими намерениями. И это Ирине даже понравилось, потому что она хотела, чтобы это было быстрее – так, как вырывают зуб. И вот уже дело приблизилось к кульминации…

– К чему? – переспросила Маша.

– Кульминация – высшая ступень чего-нибудь.

– То есть она с ним…

– Нет. Я же говорю: приблизилось. Но в последний момент Ирина опять почувствовала тошноту, хотя на этот раз ничего не пила. Она стала пытаться нарочно хотеть Чалина, но не получалось. Тогда она решила обойтись без хотения, а просто вытерпеть.

– Вот дура. Это и с мужем можно!

– Ирина так и подумала в последний момент. И остановилась. Но считала себя фактически изменившей и ждала момента, когда выложить перед мужем этот козырь в ответ на его безобразное поведение. Но, как нарочно, поведение Анатолия было в этот период вполне приличным. Зато Чалин повел себя гнусно. Они по какому-то поводу поссорились с Анатолием, и Чалин со зла сказал ему про Ирину наполовину правду, наполовину ложь. Анатолий, сжав зубы от гнева, пришел домой и устроил Ирине допрос. Ирина решила сознаться в своих намерениях, но сказала, что эти намерения не выполнила до конца. «Но хотела!» – сказал Анатолий. «Да, хотела!» – «А это фактически измена!» – «Считай, как хочешь!» И после этого Ирина начала ждать действий мужа. Она надеялась, что он накажет Чалина за половинчатое вранье. Ждала, что муж будет пить с горя. Что он, может быть, изобьет ее. Что будет, как минимум, осыпать ее упреками. Но он поступил непредсказуемо. Он начал ездить в город с женой лейтенанта Чалина, потом с женой подполковника Курешова, потом с другими женщинами, гражданскими. И Ирина поняла, что он расценил ее поступок как разрешение вести себя свободно.

– Он и так себя свободно вел, – сказала Маша.

– Так, да не так. Одно дело – без права, а другое, когда это право чувствуешь. И тут Ирине стало невтерпеж. И она все прекратила одним махом, развелась с Анатолием, уехала в Москву и делилась теперь с сестрой планами: на свои сбережения Ирина собиралась снять квартиру в Москве, чтобы жить тут и работать. И будьте уверены, говорила она, в два счета найдет себе при своей внешности и еще не ушедшей молодости отличного мужчину. И действительно, скоро она нашла квартиру, съехала от Ольги и Георгия. А Георгий все эти дни ходил очень задумчивый, неприятный. Видимо, обдумывал информацию Ирины и молча строил разные догадки. А потом приступил к Ольге с вопросами, которых она, будучи чуткой женщиной, давно уже ждала. «Может, ты тоже пробовала с каким-нибудь лейтенантом? – спросил он. – Или с капитаном корабля? Может, ты тоже хочешь развестись? Только скажи, за мной не задержится!» Он явно хотел накалить атмосферу, но Ольга не поддалась. Спокойно и рассудительно она ответила: «Судя по твоим вопросам, ты догадался, что Анатолий в своих не самых положительных чертах похож на тебя. Меня это радует». – «Радует, что похож?» – не понял Георгий. – «Нет, что догадался», – сказала Ольга. После этого Георгий совсем призадумался. Все это сочеталось с фактическим отчуждением: каждый вечер Георгий долго смотрел телевизор, а потом ложился спать, отворачиваясь от Ольги. После ее рейсов тоже встречал ее холодно. Чувствовался в нем какой-то внутренний порог, который он не знал, как переступить. И этот порог однажды прорвался. Являясь молодым и здоровым мужчиной, он не вытерпел и как-то вечером не просто лег, а повернулся к Ольге и потянулся к ней. Но по его неуверенным движениям ясно было, что он помнит про Анатолия, про свою неприятную похожесть на него, что он хочет вести себя как-то по-другому, но не знает, как. И тут Ольга повернулась к нему, прижалась и сказала: «Миленький ты мой, дурашка, я же тебя люблю, не думай ты ни о чем, кроме этого!» – «Я и не думаю», – пробурчал Георгий. Но в процессе, который тут же начался, он вдруг шепнул стеснительным голосом: «Ты, может, сказать чего-нибудь хочешь? Или подвигаться как-нибудь? Я не против. Мне даже нравится». И Ольга, действительно, захотела. И с этого момента у них начался новый этап отношений, который их раскрепостил и доставил много радостных минут и часов. А то, что чужой опыт ничему не учит, это неправда. Если у человека хватает ума его освоить, то очень даже учит.

– Вы научите! – сказал невпопад Галкин, поднимаясь. – Пойду посмотрю, как там Серега справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала Маша.

Потом она долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! Так это у тебя же сестра! И она в разводе! И за военным замужем! И детей у них нет!

– Сестра у меня тоже есть, не такая уж редкость, а уж военных тем более полно. Но они не в разводе, и у них сын, – ответила Людмила, не вдаваясь в подробности, а подробности были такие: Анатолий через три месяца приехал за Ириной (она и впрямь была сестрой Людмилы, Маша угадала), увез ее, наконец проверился, полечился, и у них родился сын. – А ты что подумала? Что я про себя? Очень мне надо!

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так стеснительно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью. История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Секретик

– Муж Ольги, хоть и допускал, что она, в силу специфики профессии, отлучается от дома, но не терпеть не мог, когда она отсутствовала помимо работы. Даже, как я уже рассказывала, не пустил ее на встречу с одноклассниками, когда было десятилетие окончания школы.

– А я сама не хожу, – сказала Маша. – Одно расстройство. Как посмотришь на них: елки-палки, какие вы стали старые! А потом понимаешь: сама-то не лучше!

– Это верно, хотя к делу не относится, – ответила Людмила. – Но Ольгу такое недоверие обижало. Сам же Георгий и задерживался на работе, и ходил в одиночку к каким-то друзьям в гости…

– Или к подругам, – усмехнулся Галкин.

– Не исключено. Потому что, если честно, всегда имел склонность к женскому полу.

– Тогда она дурочка, твоя Ольга, – заключила Маша.

– Почему?

– Если он с такой склонностью, зачем она в стюардессы пошла, зачем мужчину одного то и дело оставлять?

– У Ольги по этому поводу были свои соображения. Она считала, что если человек себя правильно ведет по принуждению, когда над ним все время стоят, то его поведению грош цена, а если он делает свой выбор в пользу положительности свободно, тогда это настоящая положительность, а не поддельная.

– И он прямо в пользу положительности всегда выбирал? – усомнилась Маша.

– Не всегда, но бывало. И с годами все чаще. Главное, если бы Ольга все время была дома, она бы устала про мужа думать, где он и что он, и просто с ума бы сошла. А когда в отлучке, когда не на виду, вроде как бы и легче. Поэтому работа для нее всегда была в каком-то смысле отдыхом.

– Ну, это уж она вообще! – не поверила Маша. – Хотя, если подумать…

И, действительно, на краткий миг задумалась, однако тут же встряхнулась и готова была слушать дальше.

– Еще один фактор, – объясняла Людмила позицию Ольги. – Мужчина в присутствии женщины теряет чувство ответственности. Когда женщина дома, он складывает свои полномочия в долгий ящик, лежит на диване и пьет пиво!

– Точно! – согласилась Маша.

– И не участвует в воспитании детей, – продолжала Людмила. – А когда на тебя оставляют ребенка, то хочешь не хочешь, а обязан хоть как-то его накормить, проследить за ним.

На этот раз Маша была не согласна:

– Ага, разбежится он! По своему сужу: если бы не моя мама, пацаны бы у меня в грязи утонули и некормленые ходили, а ему бы по фигу!

Галкин, которому надоели теоретические разговоры о женских проблемах, напомнил Людмиле:

– Ты чего-то рассказать хотела.

– Да. Так вот, Георгий Ольгу не пустил, а сам однажды пошел – у них там пятнадцатилетие выпуска было. Он, правда, и Ольгу позвал, но ей не захотелось ему мешать, не хотелось быть чужой среди своих. Георгий пошел, они собрались в каком-то ресторане, им было, наверное, весело и интересно. Ольга ожидала, что Георгий явится в состоянии опьянения, но действительность превзошла ее ожидания: он пришел почти трезвый, но зато какой-то не в себе.

– Первую любовь встретил! – попыталась угадать Маша.

– Нет. Первой любовью у него была как раз Ольга. И последней, как он неоднократно ее убеждал, особенно после своих похождений. Нет, тут было что-то другое. Через пару дней Георгий пришел со своим знакомым приятелем и с коробкой. В коробке оказался подержанный ноутбук, то есть портативный компьютер, купленный Георгием по умеренной цене, а знакомый оказался специалистом, который целый вечер учил Георгия, как обращаться с компьютером. Ольга спросила мужа, не хочет ли он переквалифицироваться на умственную работу? Георгий ответил, что у него и так умственная работа: делает он ее руками, но соображает, как сделать, должен все равно умом. А компьютер в доме нужен, потому что дочь растет и лучше, если ее родной отец обучит, а не чужой какой-нибудь дядя. И вообще, не мешает овладеть на всякий случай. Учитывая, что многие через интернет даже покупают покупки и ведут активный образ жизни.

– Ох уж активный, – сказала Маша. – Мой старший сутками за ним сидит, хоть водой отливай, в туалет забывает ходить. Один раз терпел, терпел, да так и обмочился на бегу, не донес. Это не шутки, этим заболеть можно!

– Да, пожалуй, в нашем случае произошел аналогичный случай, – кивнула Людмила. – Компьютер подключили к интернету, и Георгий начал там что-то смотреть сначала урывками, а потом все больше и больше. Когда Ольга была дома, он еще как-то сдерживался, досиживался максимум до двух ночи, а потом все-таки ложился спать. Когда же она возвращалась после рейса, он встречал ее весь бледный, небритый, с красными глазами, а дочка Настя сообщала, что папа с вечера как садится за компьютер, так и сидит, она однажды проснулась, чтобы идти в школу, а он еще и не ложился. Ольга попыталась выяснить, что там такое увлекло Георгия, но он замкнулся, не пожелал отвечать, только махнул рукой и сказал: «Ерунда!». И однажды Ольга не выдержала. Когда Георгий была на работе, а она отдыхала после рейса, Ольга открыла этот самый ноутбук, пригляделась, поняла, где кнопка включения, включила. Там появилась картинка с зеленым холмом и синим небом, еще на экране были какие-то значки с подписями. Одна называлась: «Мои документы». Ольга удивилась: какие еще могут быть документы у Георгия, кроме паспорта и водительских прав? Она навела на эту картинку стрелку и стала наобум что-то делать пальцами. И вдруг появилась надпись «открыть», Ольга и открыла. Но ничего там не нашла, как, собственно и ожидала. Там еще были папки с подписями «Моя музыка» и «Мои рисунки». Но, само собой, ни музыки, ни рисунков у Георгия тоже не было. Тогда Ольга поняла, что сфера интересов находится где-то в интернете, в который непонятно, как попасть. Тут пришла из школы Настя и помогла ей, ловко управляясь с кнопками и мышкой. Ольга удивилась, а Настя объяснила, что, хотя в их классе еще нет компьютерного обучения, но у многих подруг дома есть компьютер, который пора бы купить и ей, попутно пожелала Настя, и она у них научилась. С ее помощью Ольга попала в интернет, но на этом все и кончилось. Настя ей что-то там показала, какие-то картинки моды и какую-то кого-то с кем-то переписку в открытом режиме. Короче говоря, Ольга не поняла, как отыскать следы интереса Георгия и по поводу чего этот интерес. А углубляться в эту проблему вместе с дочерью ей не хотелось. Тогда Ольга купила несколько компьютерных учебников и стала их изучать.

– Вот геморрой-то, – посочувствовала Маша. – Да я бы ни за что! А чего она хотела? Подловить на переписке с женщиной, что ли?

– Ольга сама не осознавала своей задачи. Она просто хотела уметь то, что умеет муж. Но обратиться к нему не могла, чтобы он чего-то не заподозрил.

– Эх, женщины! – сокрушенно произнес Галкин. – Все бы вам подсматривать, подслушивать! За это вас мужики и презирают: ненавидите вы нашу автономию!

– Это ты, что ли, хрен морковкин, тоже презираешь? – возмутилась Маша.

Галкин, чтобы не нанести ущерба личным отношениям с нею, хотя еще и не реализованным, тут же пошел на попятный:

– Я не о себе, а вообще. В принципе.

– В принципе за вами, гадами, не только подглядывать и подслушивать, вас убивать надо сразу после свадьбы! – отрезала Маша. – Чтобы не мучиться. Я вон по телевизору видела, паучиха, она так и называется – «черная вдова», она, как самец свое дело сделает, его тут же и съедает!

– Ему легче! – хихикнул Галкин. – Его сразу слопают, а вы нас всю жизнь едите.

– Съешь вас, ага! Зубы обломаешь! Люд, извини, ну, что там было? Нашла она что-нибудь?

– Нашла. Она освоила компьютер до такой степени, что научилась узнавать, что смотрел Георгий накануне. И чаще всего ей попадался сайт, то есть такой сервер, он называется «Одноклассники». Но на самом деле там были не только одноклассники, а кто попало. Знакомства, переписка, фотографии и все такое. Чтобы туда попасть, надо зарегистрироваться. Ольга тоже зарегистрировалась, указав вымышленные данные, и поместила фотографию молоденькой красивой девушки, которую она нашла в другом месте. Какая-то модель или актриса. Она стала искать Георгия и довольно быстро его нашла по номеру школы и году выпуска. Там, однако, ничего такого не было. Зато потом Ольга обнаружила его в еще одном месте, где Георгий был не Георгий, а Герман, где он был снят на фоне лимузина и писал о себе, что он миллионер, который ищет молодую красивую подругу.

– Вот зараза! – не удержалась Маша.

– В Ольге тоже вскипели возмущенные чувства, – в тон сказала Людмила. – Она с трудом удержалась от того, чтобы выложить Георгию всю правду. Ольга слышала по телевизору и читала в газетах, что такое бывает, что некоторые ведут двойную жизнь – одну в жизни, а другую в так называемой виртуальной действительности, но она никогда не думала, что такое может произойти с ней, в ее семье. Она решила понять, насколько далеко простираются намерения Георгия. И начала ему писать письма от имени девушки, которую назвала Анжеликой. Ольга напрягла все свое умение, блистала умом и понемногу высказывала симпатию к Георгию-Герману, на что он почти сразу же повелся. – Людмила помнила, что слово «повелся» в данном случае не литературное, а разговорное, но она знала, что современная литература такие вкрапления только приветствует. – Он повелся, описывал свою богатую, но одинокую жизнь, высказывал мечту о встрече с Анжеликой и создании пары сначала для любовных отношений, а потом будет видно. Ольга от имени Анжелики тоже соглашалась на встречу, но отговаривалась тем, что сейчас за рубежом. Поэтому ограничивались перепиской. И это было ужасное для Ольги время. Георгий жил дома, но ходил с посторонними глазами и постоянно думал о чем-то своем. Когда мужчина находится где-то в другом месте и не помнит о тебе, это плохо, но не так обидно, а когда он с тобой, но на самом деле не с тобой, это очень обидно.

– Ерунда! – махнула рукой Маша. – Они все такие, отсутствующие. Я своего с третьего раза докликиваюсь, даже если жрать зову. Вечно гуляет где-то своей головой.

– Нет, обидно, обидно было Ольге, – продолжила Людмила. – Человек смотрит на тебя, а видит другую, это трудно пережить. Георгий приходил домой и тут же бросался к компьютеру, а там, естественно, новое письмо от Анжелики, которое Ольга ему до этого написала. Надо при этом заметить, что письма свои Георгий писал так, как Ольга от него никогда не ожидала, он вдруг оказался намного интересней себя обычного. Ольга даже стала думать, что это она виновата: если с другой женщиной Георгий общается так насыщенно, а с ней нет, значит, она не умеет его настроить на нужную волну! А потом Георгий, возможно, что-то заподозрил или уже нее мог оторваться от своего ноутбука, начал брать его на работу, объясняя, что там он его использует для поиска деталей, если их нет в мастерской. Ольге пришлось ходить на ближайший телеграф, где был зал с компьютерами, и продолжать переписку оттуда. Ей это надоело, она уже подумывала о том, чтобы назначить наконец свидание собственному мужу от имени Анжелики и на этом свидании расставить все точки над и!

– А их сколько? – спросил Галкин.

– Нисколько. Выражение такое.

– Что это за выражение, если оно ничего не выражает? – удивился Галкин.

– Отстань! – прикрикнула Маша. – Ну, что дальше?

– Дальше случилось непредвиденное. Поскольку Ольга была открыта на своей странице для общения, то ей присылали разные письма, но большинство легкомысленные.

Некоторые узнали фотографию и написали Ольге, чтобы она перестала прикрываться чужим лицом. А потом появился мужчина, который ей неожиданно понравился. Ему было сорок, он был доктор искусствоведческих наук, коллекционер. Он написал Ольге очень умное письмо, в котором признался, что ему нравится не столько внешность Анжелики, а то, как она пишет. В связи с этим он выразил сомнение, что Анжелика это Анжелика и просил раскрыть свое инкогнито с помощью не открытой страницы, а электронной почты. И Ольга, сама не понимая, зачем она это делает, послала ему настоящую фотографию, призналась, что ее зовут Ольга, но остальные данные оставила при себе. Так у нее началась двойная переписка – за Анжелику с мужем и с мужчиной по имени Давид – за Ольгу, то есть за себя.

– Давид – еврей? – спросил Галкин.

– Ольга об этом думала меньше всего. Хотя да, еврей. Ну и что?

Галкин ничего не сказал, только многозначительно цокнул языком и мудро сощурил глаза. Мы, дескать, знаем, что, да не скажем. И так все ясно!

И, удивительное дело, Маша поняла этот бессловесный мимический намек, потому что сказала с пафосом:

– Да были бы наши мужики все такие, как евреи, у нас бы давно была не жизнь, а полный коммунизм! Не слушай его, Люд, продолжай!

Людмилу не надо было уговаривать, она разрумянилась, собственный рассказ ее взволновал.

– Постепенно Ольга почувствовала, как сама становится похожа на Георгия. Она тоже смотрела на мужа, а видела с нетерпением, как улучит момент и пойдет на телеграф, и получит письмо от Давида – полное задушевных и умных слов. Причем Давид начал уже намекать на свидание. Ольга откровенно сообщила ему, что замужем, что не собирается менять судьбу, ей просто интересно пообщаться с интересным человеком. Почему же, писал ей Давид, не пообщаться в реальности, не только письменно? Что в этом такого? Ольга написала, что, хотя она сама верит в чистые и нормальные отношения между мужчиной и женщиной, но другие считают, что таких отношений не может быть…

– Я в том числе, – Маша подняла руку, как на уроке в школе.

– …а она вынуждена ориентироваться в том числе на других. Одновременно Ольга и Георгию начала писать о том, что ее, то есть Анжелику, интересуют больше духовные отношения, поэтому, если он настроен только на секс, ничего может не получиться. Георгий в ответ написал, что он признает отношения в полном объеме и, если она не согласна, то есть другие девушки и женщины, с которыми он ведет время от времени переписку. Ольгу это как ударило током. Она настолько привыкла к мысли, что ее Анжелика увлекла Георгия, что забыла думать о том, что, в самом деле, существуют и другие. И каждая из них может назначить Георгию реальную встречу – и это может привести к непредсказуемым последствиям. Но интересно при этом, как будет выкручиваться Георгий и объяснять, что он не миллионер? И Ольга решила пойти ва-банк!

– Как? – переспросила Маша.

– Это в картах, – объяснил Галкин за Людмилу. – Когда идешь на всю ставку, на весь банк.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я все знаю, но молчу.

– Итак, Ольга пошла ва-банк! – продолжила Людмила. – Она назначила ему встречу в холле гостиницы «Ритц-Карлтон», это бывший «Интурист», сославшись на то, что остановилась там между зарубежными поездками из-за ремонта квартиры. Он придет, будет высматривать Анжелику, тут подойдет Ольга и состоится решительный разговор. И прекратится эта игра, прекратится двойная жизнь Георгия. Нельзя, однако, не отметить, что эротическая жизнь Ольги и Георгия в это время была достаточно интенсивной. Ольга не понимала, почему, пока не догадалась, что, возможно, Георгий представляет Анжелику. Но как только она об этом догадалась, тут же краем сознания уловила, что и ей иногда представляется Давид. В общем, это был психологический кошмар. Но перейдем к фактам.

– Давно пора, – отозвался Галкин, который уже изрядно подзапутался в этих Анжеликах и Давидах.

– Ольга пришла в отель. Там были роскошные мягкие диваны и кресла в восточном стиле, ковры, за настоящим роялем сидела пианистка. – Как ни спешила Людмила досказать историю, но о законах литературы помнила, а они велят время от времени описывать место действия, Людмила спохватилась, что часто пренебрегает этим. – Вокруг была атмосфера богатства, комфорта, солидности и покоя… – И больше Людмила ничего не смогла добавить. – Ольга пришла на полчаса раньше, пристроилась в углу за раскидистым растением и оттуда начала наблюдать за входом. Но не успела она просидеть и пяти минут, как к ней подсел мужчина, и при ближайшем рассмотрении он оказался Георгием. «Что ты здесь делаешь?» – спросил он. Ольга растерялась и поэтому сама спросила: «А ты?» Он ответил: «Я жду Анжелику». – «А кто это?» – спросила Ольга. «Это ты, – ответил Георгий, – которая пытается меня поймать на измене, хотя на самом деле я давно знаю, что ты представилась другим именем и пытаешься меня уличить». – «Но ты первый оказался там, – возразила Ольга, – в поиске посторонних знакомств с женщинами, я просто вынуждена была прибегнуть к этому приему, чтобы тебя разоблачить». – «Может быть, – сказал Георгий, – но с какой стати ты переписываешься с Давидом? Тоже разоблачаешь?» И тут страшная догадка озарила душу Ольги.

– А меня не озаряет, – призналась Маша. – Если честно, ничего не понимаю.

– Все оказалось просто. Георгий заподозрил, что Ольга выслеживает его через интернет, отнес ноутбук своему знакомому специалисту, и тот легко обнаружил Ольгино присутствие. Больше того, он сумел взломать ее страницу и ее почтовый ящик, потому что они же с этого компьютера были заведены. Как говорится, вершков не видно, но корешки остались. Вот он их и отыскал. И по сговору с Георгием начал игру от имени некоего Давида. Так получилось, что Георгий переписывался с Анжеликой, зная, что это его жена, и про себя посмеиваясь, а Ольга, ничего не зная, переписывалась и с мужем, и с посторонним человеком, вернее, вообще выдуманным, никаким. Между Ольгой и Георгием произошел крупный разговор с выяснением отношений. Потом было охлаждение, когда они долго не разговаривали. Ольга видела, что Георгия тянет к компьютеру. Но ведь Анжелики нет, значит – к кому-то еще, к какой-то другой женщине? Однако и саму Ольгу тянуло к несуществующему Давиду, и этого парадокса она не понимала. Это был такой тупик, что она обратилась к соседке Инессе Константиновне, которая хоть и работала стоматологом, но была умнейшей женщиной, понимавшей жизнь насквозь. Может быть, потому, что она, несмотря на свою несомненную внешность, оставалась одинокой и семья не помешала ей размышлять о жизни, потому что семейная женщина смотрит на все сквозь призму своей семьи, а одинокой ничто не мешает. Так мне кажется. То есть Ольге так показалось, но, когда мы с ней говорили, я согласилась. Ольга призналась Инессе Константиновне, что, с одной стороны, она уличила мужа, с другой, он уличил ее, а главное, хоть у них, в общем-то, все в порядке, но оба чувствуют, что им чего-то не хватает. «Неужели нам так мало реальной жизни, что нам нужна еще какая-то?» – спросила Ольга. И Инесса Константиновна ответила: «Да, многим нужна, особенно мужчинам. Все они боятся смерти, боятся, что не успеют прожить больше одной жизни. Вот и пытаются прожить сразу две или даже три – и часто с помощью женщин. А женщинам о смерти некогда думать, они – о детях, о доме, о работе, если работают, о Боге, если верят. Но и они хотят иногда иметь свой тайный уголок, свой секретик. Не обязательно даже измену. А – личное пространство. Вы с мужем лишили друг друга личного пространства, сами виноваты». Ольга сказала: «Но это пространство опасно! Вдруг Анжелика или Давид стали бы реальными? И я могла бы оказаться перед выбором: тут муж, а там Давид. Пойдешь навстречу Давиду – сделаешь больно мужу. Пойдешь навстречу мужу– сделаешь больно Давиду. Получается – тупик?» – спросила Ольга со слезами на глазах. «Именно, – спокойно ответила Инесса Константиновна. – Жизнь – задачник, у которого оторвали последние страницы. Ответов нет. Хотя подсказка в твоем конкретном случае имеется: не хочешь никому сделать больно, тогда приготовься, будет больно тебе». – «А так, чтобы никому – не бывает?» – спросила Ольга. «Практически нет, – безнадежно ответила Инесса Константиновна. – Но советую тебе – перестань следить за мужем. Если он тебя разлюбит, то уйдет и без слежки. Если не разлюбит, без слежки останется. Оставь ему секретик. Они же до старости мальчики, для них флирт – это игра в Штирлица, в шпионов, в казаки-разбойники. Да и для нас часто тоже. И не надо друг друга обламывать». Ольга после ее слов глубоко задумалась, а потом подошла к Георгию и сказала: «Георгий, прости, я вела себя неправильно! Ты имеешь право на личную жизнь! Я не буду вмешиваться в твое пространство!»

– Так и сказала? – усомнилась Маша.

– Так и сказала.

– Не верю. Никакая дура-жена не скажет этого мужу.

– Может быть, – улыбнулась Людмила. – Но она сказала. И, что характерно, Георгий утратил интерес к сидению за компьютером. Видимо, наигрался. Он подарил его дочери. И Ольгу тоже перестало тянуть на переписку с кем-либо. Хотя время от времени они пошучивают друг над другом, Георгий говорит: «Пойду пообщаюсь с какой-нибудь Анжеликой». – «А я с Давидом!» – говорит Ольга.

– А я с Серегой, – поднялся Галкин, поняв, что рассказ кончился. – Посмотрю, как он там справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала Маша.

Потом она долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! Ты недавно рассказывала, что твой муж сыну компьютер подарил! И еще, помню, говорила, что муж тебя к одноклассникам не пустил!

– Ну и что? Сейчас компьютеры дарить – обычное дело, дети уже с начальной школы за компьютерами сидят. А что муж не пустил, так это только раз. Настроение было плохое, вот и не пустил. А на следующий год запросто, даже сам со мной напрашивался. А ты что подумала? Что я про себя? Со мной такого быть не может. А если бы и было, я бы, извини, не рассказывала. Очень мне надо!

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так неправдоподобно, как если бы о себе.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая – и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Знаменитость

– У Ольги в самолетах, когда она стала работать стюардессой, особенно на международных рейсах, довольно часто попадались всякие знаменитости.

– И у нас хватает, – сказала Маша.

– Но реже, – опытно заметил Галкин.

– Да. И большинство из них были люди нормальные. Хотя несколько напряженных случаев все-таки было. Один выпил лишнего, буянил, другому место у иллюминатора не досталось, в претензию впал, как дети, ей-богу, а третий вдруг молитву запел и потребовал, чтобы все тоже пели. Ну, дурь она и есть дурь, она и через блажь выходит, – высказалась Людмила почти афоризмом, помня, что в книгах это часто встречается. – А один, вы знаете его, Тощинский…

Маша и Галкин кивнули: кто ж Тощинского не знает, большой человек, знаменитый, популярный.

– Ему один раз сосед не понравился, будто бы тот выпил, а тот всего-то пива, тем более что в аэропорту свободно продают. Если продают – то для кого? Но Тощинский кричит, задерживает отправку самолета. Ольга хотела его урезонить, но ее другие стюардессы увели в сторону, сами стали Тощинского утешать, потом командир корабля вышел, а тот никого не слушает, охрану свою позвал, потом милицию вызвал. И добился своего, сняли человека с самолета. Я, говорит, могу вообще рейс отменить. И ведь отменил бы.

– Самодур, – осудил Галкин.

– Да не он самодур, а мы дураки, – возразила Людмила. – Принципиальность проявлять надо.

– Тоже верно, – не стал спорить Галкин. – Я бы его самого с рейса снял.

– Вот именно. Пинком под зад, – сказала Маша. И спросила: – Что дальше-то?

Она привыкла, что рассказы Людмилы, как это всегда бывает в правильной литературе, имеют начало, развитие и конец.

Но на этот раз литературы не вышло: больше ничего не было, тем история и кончилось.

Однако бывают парадоксальные случаи: начатое в одном месте может закончиться в другом.

В вагоне послышались какие-то резкие крики. Галкин, хоть был в этом вагоне гостем, но он все-таки тоже проводник и, к тому же, мужчина, он встал и пошел посмотреть, что такое. Но быстро вернулся, вошел, закрыл за собой дверь и сказал с улыбкой:

– Вы не поверите!

– Что? – в два голоса спросили женщины.

– Тощинский! И опять скандалит!

Действительно, это был депутат, член многих комитетов, известный всей стране человек – Виктор Эмильевич Тощинский. Он был в городе Саратове по важным делам и захотел уехать поездом, так как ближайший самолет только утром, а поезд вот он, вечерний, утром уже в Москве. Естественно, ему взяли билет в лучший мягкий вагон, но по какому-то недоразумению в его купе оказалась посторонняя женщина. Помощники и охранники прошлись по вагону, чтобы найти пустое купе. Не нашли, везде сидели два человека или один. Можно было, конечно, людям из свиты сгруппироваться в одном купе, освободив для шефа пустое автономное пространство, но Тощинского заело. Он кричал, что хочет ехать на купленном для него месте, а женщина должна убраться туда, куда ей укажут проводники, чтобы не мешать государственной деятельности Тощинского, ибо он ею не перестает заниматься даже в дороге. Но женщина, которую звали Анна Антоновна и которая, как потом выяснилась, была педиатр (то есть, следовательно, и не такие капризы повидала), оставалась совершенно спокойной, показывала Тощинскому свой билет и говорила, что она никуда отсюда не уйдет. Тощинский сначала убеждал ее с юмором:

– Дамочка, вам же лучше, с мужчиной опасно ехать, я не знаю, как вообще дорога такие билеты продает – в одно купе разнополым людям, а вдруг я на вас нападу? Так что лучше идите к такой же женщине в соседнее купе и не вводите меня в искушение.

– Идите сами, куда хотите, если вам тут не нравится, – ответила Анна Антоновна.

Тощинский разгневался:

– Ну хватит! – сказал он. – Ее добром просят, как человека! Могу и по-другому попросить!

– Это на каком же основании?

– Ты что, не понимаешь? – изумился Тощинский. – Кто ты, и кто я вообще! Ты соображаешь, нет?

– А кто вы? – спросила Анна Антоновна.

– Да ладно, – махнул рукой Тощинский, – нечего придуриваться! Меня вся страна знает.

– А я не знаю.

– Ну перестань, перестань, – даже поморщился Тощинский от такой явной лжи. – Меня по телевизору каждый день показывают.

– Я телевизор лет двадцать не смотрю, – сказала женщина.

– И газеты не читаете?

– Не читаю.

– И фамилию мою не слышали?

– Нет.

Бог знает, в самом ли деле Анна Антоновна ничего не слышала о Тощинском, фамилию которого, действительно, не знали только грудные младенцы, или ей хотелось таким образом защитить свое достоинство, факт остается фактом – она не признавалась.

– Объясните ей! – приказал Тощинский помощникам и охранникам.

Те, как умели, объяснили.

– Очень приятно, – сказала Анна Антоновна. – А документы можно посмотреть?

Тощинский выпучил глаза и побагровел. Врач, присутствовавший в свите, лихорадочно вспоминал, какие лекарства имеются в его походной аптечке. Но Тощинский справился с приступом остолбенения, вырвал из кармана красную книжечку, раскрыл, сунул в глаза Анне Антоновне.

– На! Пропуск в рай – и то меньше значит! Мне по статусу положено отдельное купе, поняла?

– Так идите и займите любое, – хладнокровно ответила Анна Антоновна. – А мой билет на это место в этом купе, и я никуда не уйду.

Тут как раз подошел Галкин и, понаблюдав немного, благоразумно удалился. И рассказал Маше и Людмиле, что какая-то странная женщина не хочет уходить со своего места, да к тому же не узнает Тощинского.

– Стас! – завопил Тощинский, обращаясь к шкафообразному мужчине, который мог пройти в дверь только боком. – Выкинь ее отсюда! Выведи и расстреляй! Живо!

– Женщина, пойдемте, – сказал Стас почти мягко и протянул Анне Антоновне руку.

Но та, миниатюрная, быстро влезла с ногами на диван, забилась в угол и закричала:

– Безобразие! Нападение на человека! Я защищаться буду!

И она выхватила из сумочки маникюрные ножницы.

Стас застыл. Он был человеком женатым и знал, что рассерженная женщина с ножничками в руках страшнее террориста с автоматом. В того, по крайней мере, можно сразу же выстрелить, а в женщину стрелять не с руки. Тощинскому хорошо, у него депутатская неприкосновенность, а Стаса и посадить могут за превышение необходимой обороны.

– Между прочим, – раздался вдруг из соседнего купе стариковский, но громкий и ясный голос человека, привыкшего к публичным выступлением, – я готов быть свидетелем по делу об угрозе и нападении. Как адвокат и правозащитник обещаю большие неприятности!

– Это кто там еще? – поразился Тощинский.

– Да так, – ответил второй охранник, закрывая дверь в купе правозащитника.

Тощинский, человек смекалистый, понял, что легче сделать все чужими руками. Лучше служебными – чтобы был вид законности.

– Проводница! – закричал он. – Быстро сюда, у вас бардак тут!

Пришла Людмила. Маша следовала за нею, а за Машей шел и Галкин, правда, почти не видный из-за ее крупной фигуры.

– Здравствуйте, – официально сказала Людмила. – В чем дело?

– Найдите ей место! – приказал Тощинский. – Ваша железная дорога виновата, вы и разбирайтесь!

– Пассажир должен занимать место в соответствии с тем, которое указано в билете, – сказала Людмила. – Если место по какой-то причине не устраивает, проводник может по желанию пассажира предоставить ему другое при наличии свободных.

– Вот и предоставь – ей! – сказал Тощинский, снимая пиджак, уверенный, что дело уже решено.

– Желаете другое место? – спросила Людмила Анну Антоновну.

– Нет!

– Да что ты ее спрашиваешь, предоставь и все!

– Не имею права.

– Так. Последний день работаешь! – тут же пригрозил Тощинский Людмиле.

– Ничего подобного, – улыбнулась она. – Вы мне не начальство, я вас вообще не знаю.

– И эта туда же! Врать не надо, не надо врать! – взбеленился Тощинский. – Ну, одна может меня не знать, может, она в погребе жила, а ты-то! Ты в поездах ездишь, у вас тут радио, газеты!

– Ну и что? Я действительно вас не знаю.

– Тощинский я, дура! – заорал Виктор Эмильевич.

– Публичное оскорбление и хулиганство, статья первая, пункт «б»! – донеслось из-за стенки: правозащитник обладал не только звучным голосом, но и тонким слухом.

– Молчи! Идиоты какие-то! Устроили тут!

Тощинский раскричался не на шутку. Людмила почувствовала в это время щипок в талию, повернулась. Маша с удивленными глазами прошептала:

– Ты чего? В самом деле же нажалуется. Не уволят, ясно, но неприятности будут. И зачем ты говоришь, что его не знаешь?

– А чтобы проучить, – сказала ей на ухо Людмила. – Я думаю, Ольга в этом случае поступила бы так же.

Маша уже много знала о двоюродной сестре Людмилы, ее способностях и довольно благородных, хоть и странных, поступках. И ей вдруг захотелось тоже совершить благородный и странный поступок.

Потеснив корпусом Людмилу, она спросила громко и веско:

– Так, я не поняла, тут ссадить, что ли, кого-то надо? Мужчина, чего это вы безобразничаете? А? Вам тут не пивнушка, а вагон мягкого класса, между прочим! Приличные люди проезжают! А если что не нравится – на ближайшей станции милости просим, до свидания! И пишите письма в МПС. Есть вопросы?

Тощинский застыл. Он смотрел на Машу и не в силах был вымолвить ни слова. Потом, медленно поворачивая голову, будто перископ подводной лодки во вражеском море, обвел глазами присутствующих: не смеется ли кто? Но Анне Антоновне было не до смеха, Людмила смотрела твердо, Маша грозно, лица охранников были каменными, прочий персонал Тощинского куда-то попрятался и реакция его была неизвестна (слышалось, впрочем, прысканье из туалета и странные звуки из тамбура, но они не доходили до Тощинского). Испуганно улыбался лишь Галкин, но Тощинский его не видел.

– Я понял! – сказал наконец Тощинский. – Издеваться надо мной вздумали?

– Никто не издевается, – сказала Маша. – Кстати, вот у женщины билет есть, а ваш-то где?

Тощинский был настолько, как выражаются историки, описывающие крупные военные сражения, деморализован, что начал шарить по карманам, отыскивая билет. А его и не было, он был, как всегда, у кого-то из помощников.

– Где билет? – закричал Тощинский.

Но, похоже, тому, у кого был билет, было совсем плохо – из туалета доносились чуть ли ни рыдания и стон: «Не могу!»

– Ясно, – Маша села рядом с пассажиром, имея на это служебное право. – Будем оформлять безбилетный проезд.

– На! – швырнул перед ней Тощинский пачку денег, которые были у него под рукой, в бумажнике, где он смотрел билет.

– Дача взятки при исполнении, статья семнадцатая, часть вторая Уголовного кодекса, – тут же послышалось из-за стены.

– Мне ваших денег не надо! – гордо отказалась Маша.

– Да ладно! – не поверил Тощинский. – А то я баб современных не знаю. Да любая за сто долларов… – и он перечислил, что, по его мнению, может сделать современная женщина за сто долларов. И все его предположения были одно грязнее другого.

И тут возник Галкин. Когда он успел пробраться, неизвестно. Но вот уже стоит перед Тощинским, причем стоячий Галкин оказался лишь ненамного выше сидячего Тощинского. И вдруг говорит:

– А за это, между прочим, по морде бьют!

– И любой суд оправдает! – подтвердили из-за стенки.

– Да я тебя… – приподнялся Тощинский. – Я тебя, урода…

Осталось невысказанным, что он собирался сделать с Галкиным. Тот тоже ничего особенного не сделал. Просто выставил свою небольшую руку, препятствуя приближению Тощинского, и, наверное, куда-то попал. В какую-то случайную болевую точку. Тощинский рухнул на сиденье и взвыл:

– Стас, убей его!

Тут в вагон вошел дежурный наряд милиции, состоящий из двух милиционеров. Они были молодые, оба с румяными щеками, с серыми глазами – как братья, хотя на самом деле познакомились и подружились в ходе службы всего лишь месяц назад.

– Милиция, – негромко сказал Стас.

– А! – обрадовался Тощинский. – Милиция, иди сюда! Арестуйте вот этих всех! Одна тут сидит, уходить не хочет, а эти придуриваются, делают вид, что меня не узнают!

Милиционеры были из рядового состава, им и так надоело, что любой ими командует, а тут еще посторонний. К тому же, один из них обладал от природы хорошим чувством юмора и проницательностью. Он сразу уловил, в чем суть, и решил подыграть. Может, у него было такое настроение. Может, ему было скучно. Может, он по молодости не боялся административных последствий со стороны начальства. Неважно. Бросив своему напарнику особый взгляд, который означал: «Делай, как я!», – они быстро эти взгляды разучили, профессиональная необходимость! – милиционер козырнул и сухо сказал:

– Ваши документы!

– Это ты кому? – не поверил Тощинский.

– Вам.

– Нет. А кому – мне? Ты же меня знаешь, ведь да?

– Никак нет, гражданин. А вот посмотрю документы, тогда узнаю.

В поезде на ходу никогда не бывает тишины из-за стука колес, но тут всем показалось, что стало так тихо, будто поезд поднялся в воздух и беззвучно летит по нему. Тощинский дышал тяжело и затравленно. И вдруг глаза его стали проясняться. Он хлопнул себя по голове и закричал:

– Понял! Разыграли! Где у вас тут камера?

Охранники встревоженно переглянулись: не спятил ли

их босс от пережитых волнений?

А босс радовался и требовал показать, куда спрятали камеру. Он решил, что его снимали для телевидения, для какой-нибудь развлекательной программы с розыгрышами. Это простительно: политику никакой пиар не помешает.

Но милиционер вернул его к реальности:

– Никакой камеры нету. Документы, пожалуйста. И билет.

– Нет у него билета, – сообщила Маша.

Милиционер выглянул в окно, увидел приближающуюся

станцию и сказал, козырнув:

– Тогда пройдемте.

– Не имеете права! – сказал Тощинский. Сказал не так, как раньше, не голосом владельца жизни, сказал так, как говорят все граждане, которых административно обижают или ущемляют.

Но при этом депутатскую корочку свою все-таки сунул.

Милиционер уважительно ее рассмотрел и сказал:

– Очень хорошо, но к факту безбилетного проезда не имеет отношения. Указа о бесплатном проезде депутатов я не знаю.

То, что произошло дальше, почти невероятно. Тощинский мог потребовать найти человека из свиты с билетом. Мог натравить охранников на милиционеров. Мог просто упереться и продолжать скандалить. Но он вдруг встал, взял свой пиджачок и пошел к выходу, сопровождаемый дружелюбным, но неподкупным конвоем милиционеров.

И только возле выхода он почти опомнился, закричал:

– Я специально выхожу! Чтобы вам всем головы поснимали! Это межпланетный скандал, между прочим!

Видимо, он имел в виду международный.

Сразу скажем, никакого международного скандала не было. И голову никому не сняли. И не было даже заметок в охочих на такие истории желтых газетах. Возможно, сам

Тощинский, все взвесив, решил не предавать сомнительный эпизод огласке, а участники инцидента не хвастались происшествием.

После высадки Тощинского Маша, Людмила и Галкин пошли пить чай. И Анне Антоновне принесли чаю – в возмещение нервных потерь.

– Вот и тогда, когда он в самолете буянил, надо было его высадить, – сказала Маша, выпивая подряд третий стакан и распечатывая вторую пачку печенья, потому что ее организм тратил энергию резко и помногу, требовалось мгновенное восполнение.

– А что же Ольга твоя не расстаралась? – спросил Галкин. – Что они ее, привязали, что ли?

Людмила улыбнулась, глянула на Машу и сказала:

– Да нет никакой Ольги.

– Как это? – удивился Галкин. – А про кого же ты рассказывала?

– Да я уже давно все поняла, – фыркнула сквозь чай Маша, тут же деликатно подставив ладонь под свои брызги, чтобы не опрыскать окружающее.

– Нет, а про кого? – недоумевал Галкин.

– Не в этом дело, – сказала Маша. – А вот ты, Галкин, оказывается, герой! Как ты на него! Прямо как этот на эту, господи, вот память… Как Матросов на амбразуру!

– Да ладно, – пренебрежительно махнул рукой Галкин, показывая этим, что для него это не подвиг, а пустяк, он бы каждый день так себя вел, если бы имелся повод.

– Главное, – задумчиво сказала Людмила, – ведь можем, если захотим!

– Это точно, – кивнула Маша, глядя в окно.

Поглядели туда и Галкин с Людмилой – очень уж было красиво: расстилается вдаль волнистое ковыльное поле, кажущееся взгляду мягким, редкие цветы скромно, но гордо выглядывают там и сям, вьется за полем тонкая серебристая речка, начинающая розоветь от заката, а за речкой – лесополоса, тоже похожая на поезд, который вечно куда-то идет, хоть и стоит на месте.

Content

Алексей Иванович Слаповский
У нас убивают по вторникам

У нас убивают по вторникам

Легендарная жизнь Ольги Витушанской, рассказанная ее двоюродной сестрой проводницей Людмилой Галактионовой

Муж ушел к другой

Обман

Не со зла

Никогда

Жилочка

Подруга

Опасный дневник

Постепенно

Как у людей

Нарочно хочу

Секретик

Знаменитость