Джон Норвич

ИСТОРИЯ ПАПСТВА

Посвящается Аллегре, которой первой эта идея пришла в голову

ВВЕДЕНИЕ

После примерно 2000 лет существования папство является старейшей из нынешних неограниченных монархий в мире. Для миллионов людей папа — наместник Христа на земле, непогрешимый истолкователь божественного откровения. Для еще большего числа людей он является воплощением библейского пророчества об Антихристе. Невозможно отрицать, что история римского католицизма началась с историей самого христианства. Все другие христианские религии — а их существует более 22 тысяч — являются ответвлениями или отклонениями от него.

Эта книга является, по сути, однотомной историей папства. Это идея, которую я вынашивал свыше четверти века. Еще больше времени я писал о различных папах по отдельности. Некоторые из них играют значительную роль в моей истории норманнской Сицилии, написанной сорок лет назад, и того большую — в моих книгах по истории Венеции, Византии и Средиземноморья. Я могу даже претендовать на некоторый личный опыт в отношении Ватикана, поскольку работал в его библиотеке и имел две частных аудиенции, с Пием XII и Павлом VI — с последним в то время, когда мне посчастливилось присутствовать при его коронации мальчиком на побегушках при герцоге Норфолке, который представлял королеву. Я помню также будущего папу Иоанна XXIII, когда он был папским нунцием в Париже, а мой отец — послом во Франции, и будущего Иоанна Павла I в бытность его патриархом Венецианским.

Но мы поведем речь об истории, не о личных воспоминаниях. Конечно, не стоит надеяться на то, чтобы дать всеохватную историю, поскольку она была бы слишком большой для однотомника, да и слишком часто становилась бы скучной. О многих из пап ранних времен мы мало что знаем помимо их имени, а один из них (точнее, папесса Иоанна), которому я, несмотря ни на что, не могу не посвятить небольшую главу, вообще не существовал. Мы, естественно, начнем с самого начала, со святого Петра. Но после него изложение событий большей части последующего тысячелетия будет носить скорее эпизодический, чем непрерывный характер — мы сосредоточим наше внимание на тех понтификах, которые творили историю: например, на Льве Великом, защитившем Рим от гуннов и готов; на Льве III, возложившем императорскую корону на голову Карла Великого; на Григории Великом и его преемниках, решительно боровшихся с императором за супрематию; на Иннокентии III и пагубном Четвертом крестовом походе. В последующих главах речь пойдет о «вавилонском пленении» в Авиньоне, о папах-чудовищах эпохи Высокого Возрождения — Александре VI Борджиа, Юлии II и Льве X Медичи («Бог дал нам папскую власть, так насладимся же ею!»); затем — о Контрреформации, прежде всего о Павле III; о злополучном Пии VII, которому пришлось бороться с Наполеоном; и о еще более злополучном Пии IX, который вел — или чаще оказывался неспособным вести — папство через бури Рисорджименто.

Когда же мы достигнем начала XX столетия, то обратим свой взор на такую примечательную личность, как Лев XIII, а затем на пап времен двух мировых войн, Бенедикта XV и одиозного антисемита Пия XII, от которого весьма выгодно отличался пришедший ему на смену возлюбленный папа Иоанн XXIII. Затем, после беглого знакомства с понтификатом несчастливого Павла VI, мы переходим к величайшей тайне в истории папства — смерти Иоанна Павла I, чей понтификат длился всего один месяц. Был ли он убит? Когда я брался за свое исследование, я склонялся к тому, что это именно так; но теперь уверенности у меня поубавилась. Наконец, мы обсудим удивительный феномен Иоанна Павла II. Что же касается Бенедикта XVI, то с разговором о нем, думаю, лучше подождать.

История папства, как и многое другое, может быть написана с различных позиций. В этой книге она рассматривается с политической, культурной и до известной степени социальной точки зрения. В некоторых случаях невозможно избежать обсуждения основополагающих вопросов вероучения, когда нужно объяснить, что такое арианская ересь, великая схизма — разрыв с православной церковью, крестовые походы против альбигойцев, Реформация, непогрешимость папы и непорочное зачатие, однако я старался, насколько это возможно, быть понятным в вопросах богословия, поскольку недостаточно компетентен, чтобы уверенно судить о них. Поступая так, я подражал многим из самих пап, которые больше заботились о своей преходящей власти, нежели о духовном спасении.

Я бы хотел сказать еще несколько слов о том, против чего многократно приходилось возражать и раньше: я не ученый, и мои книги не являются научными исследованиями. Наверное, в предлагаемой книге нет каких-то важных сведений, которые не были бы и так прекрасно известны всякому уважающему себя историку церкви. Но эта книга не предназначена для историков церкви. Подобно прочему, написанному мною, она рассчитана на среднестатистического образованного читателя, верующего или неверующего, который просто хотел бы знать несколько больше, чем азы, об этой удивительной, по общему мнению, истории.

Я попытался, как и всегда, писать легко и доступно. Конечно, историческая точность не должна сознательно приноситься в жертву развлечению читателя, хотя зачастую, особенно применительно к первым векам, это почти невозможно гарантировать, однако остается бесчисленное множество очаровательных и хорошо засвидетельствованных историй и анекдотов, которые и впрямь было бы жаль пропускать. Одни из них благоприятны для папства, другие — нет. У меня как протестанта-агностика нет личной заинтересованности, и могу лишь сказать, что не собираюсь ни обелять, ни поднимать его на смех. Моя задача проста — бросить свой взгляд на то, что является, по-видимому, наиболее удивительным общественным, политическим и духовным институтом, когда-либо созданным, и дать честный, объективный и точный рассказ, насколько это в моих силах.

Джон Джулиус Норвич,

Лондон, октябрь 2010 года

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Святой Петр

(1-100)

Все началось, согласно общепринятой точке зрения, со святого Петра. Для большинства из нас он знакомая фигура. Мы видим его изображение в тысячах церквей — в виде картин, фресок, каменных статуй: седые курчавые волосы, коротко остриженная борода, ключи свисают с пояса. Иногда он стоит рядом, иногда напротив чернобородого лысеющего Павла, вооруженного книгой и мечом. Вместе они представляют общую миссию церкви: Петра — по отношению к евреям диаспоры, Павла — к неиудеям. Первоначальное имя Петра было Симон или, видимо, Симеон. (Достаточно странно, что эти имена не являются родственными: первое из них греческое, второе — еврейское. Но оба языка были распространены в галилейской Вифсаиде, где он родился.) По роду занятий — рыбак, и весьма преуспевающий. Симон и его брат Андрей состояли в партнерских отношениях с Иаковом и Иоанном, сыновьями Зеведея. Кажется, у него была собственная лодка, и он, безусловно, мог нанять определенное число работников. Его брат Андрей, как это описывается в Евангелии от Иоанна, являлся учеником Иоанна Крестителя, и очень может быть, что именно благодаря Крестителю Симон первым встретил Иисуса. Во всяком случае, вскоре он стал первым из его учеников, а затем и из двенадцати апостолов, которых Христос отобрал из их числа, видя в них, судя по всему, символ двенадцати колен Израилевых. И он уже добился первенствующего положения, когда Иисус, согласно Евангелию от Матфея, в Кесарии Филипповой (Мф 16:13) сказал ему: «…ты — Петр, и на сем камне Я создам церковь Мою… Я дам тебе ключи Царства Небесного» (Мф 16:18-19). На этих немногих словах (их латинский перевод начертан на основании собора Святого Петра) покоится все здание римско-католической церкви.

Имя Петра настолько привычно для нас сегодня, что довольно неожиданно узнать: до той поры это слово было вообще не именем, а вполне обыкновенным существительным — арамейское kephas (Кифа) переводится на греческий как petros, что означает скалу или камень. По-видимому, мало сомнений в том, что Иисус действительно дал упомянутое имя Симону. Это подтверждается и в Евангелии от Марка, а также от Иоанна, хотя версия последнего и более поздняя, и оба, по общему мнению, расходятся в вопросе о том, при каких обстоятельствах это событие произошло. Евангелие от Матфея, однако, — единственное, где говорится о соображениях Иисуса в пользу выбора имени Петра, и именно это дополнение заставило ученых предположить, что весь упомянутый пассаж, возможно, представляет собой позднейшую интерполяцию. То обстоятельство, что в других Евангелиях на сей счет ничего не говорится, выглядит в их глазах подозрительным, хотя есть множество других эпизодов, о которых сообщается только в одном из Евангелий и которые при этом не вызывают вопросов. Более серьезным возражением является то, что слово «церковь» — по-гречески ecclesia — во всех четырех Евангелиях встречается только дважды, и ее второе упоминание появляется в контексте (Мф 18:17), который вызывает подозрения по другим причинам. Во всяком случае, остается неясным, действительно ли думал Иисус об основании церкви в столь ранние времена?

Если Иисус вообще никогда не произносил этих слов, то здание римско-католической церкви, основанной отнюдь не на скале, покоится в действительности на весьма зыбких основаниях. Но даже если он так и говорил, все равно возникает вопрос: что конкретно он имел в виду? Означало ли это, что у Петра, основавшего церковную организацию, должно было оказаться бесчисленное множество преемников, которым предстояло унаследовать тот же, что и у него, ранг апостола? И если да, то в каком качестве? Очевидно, что для него — не епископства Рима, города, который Христос никогда не упоминал, — гораздо большим значением обладал Иерусалим. Имеющееся свидетельство, в том виде, в каком оно есть, убеждает нас в том, что ничего подобного в виду не имелось.

Но что же в конце концов произошло с Петром? В Новом Завете, в сущности, ничего не говорится ни о нем, ни о его товарище святом Павле. Согласно очень ранней традиции, они находились в Риме в 64 году, когда в городе неистовствовал ужасающий пожар. Нерона обвиняли в том, что он во время пожара играл на лире или пел под нее, а потом поползли слухи, будто он сам устроил поджог. Тацит пишет по этому поводу (Анналы, XV, 44): «…невозможно было пресечь бесчестящую его молву, что пожар был устроен по его приказанию. И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами […] Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке…» (пер. А. С. Бобовича).

* * *

Согласно той же самой традиции, Петр и Павел оказались среди жертв. Однако в «Деяниях святых апостолов», написанных почти наверняка после этих казней святым Лукой, который, как мы знаем, сопровождал Павла во время его путешествия в Рим, к сожалению, сведений на сей счет нет. В них даже не упоминается о мученичестве Павла — в предпоследнем стихе просто отмечается, что он провел в городе два года. Что же касается Петра, то он исчезает из «Деяний» на полпути в 12-й главе, где нам просто сообщается, что «потом, выйдя, пошел в другое место». Внимание переключается на Павла, и он остается в центре его до конца повествования.

Существует немало вопросов, на которые мог бы дать ответ святой Лука. Действительно ли Петр был распят по собственной просьбе вниз головой? Был ли он вообще распят? Да и вправду ли он ездил в Рим? У него, видимо, имелись веские основания для этого — просто потому, что ему доверили миссию в отношении иудеев — вероятно, предполагалось, что первоначальная христианская община Рима должна быть по преимуществу еврейской (в городе жило в то время 30-40 тысяч евреев). Но нигде в Новом Завете нет никаких свидетельств в пользу того, что Петр вообще приехал в Рим. Непохоже, что он находился там в то время, когда Павел писал свое «Послание к римлянам», — вероятно, в 58 году. В последней главе послания приводится длинный список людей, которым автор передает привет. Имени Петра среди них нет. Затем, если он действительно встретил свой конец в Риме, он не мог находиться там продолжительное время — и, конечно, не настолько долго, чтобы успеть основать христианскую общину в Риме, которая, во всяком случае, начала уже приобретать очертания. Следует указать, что нет свидетельств, относящихся к тому времени или вскоре после него, о том, что Петр являлся епископом; и нет, согласно всем имеющимся указаниям источников, данных о том, что в Риме до II века вообще был епископ[1].

Существуют, однако, два свидетельства, которые позволяют считать, что Петр действительно посетил столицу империи и почил здесь, хотя ни одно из них и не является решающим. Первое содержится в его собственном Первом послании, в предпоследнем стихе которого (5:13) стоят слова: «Приветствует вас… церковь в Вавилоне» (видимо, церковь как таковая). На первый взгляд это нонсенс, если не вспомнить о том, что Вавилон — общепризнанное символическое наименование Рима, используемое в таком смысле не менее четырех раз в Откровении Иоанна Богослова[2]. Второе свидетельство восходит к письму некоего Климента, римского епископа или старейшины церкви — он обычно идет третьим или четвертым в списке пап, — который знал Петра лично[3]. Написанное приблизительно в 96 году, оно адресовалось коринфской христианской общине, где возник серьезный спор. Ключевой пассаж его, содержащийся в гл. 5, гласит: «Представим пред глазами нашими блаженных апостолов. Петр от беззаконной зависти понес не одно, не два, но многие страдания и, таким образом претерпевши мученичество, отошел в подобающее место славы. Павел, по причине зависти, получил награду за терпение: он был в узах семь раз, был изгоняем, побиваем камнями. Будучи проповедником на Востоке и Западе, он приобрел благородную славу за свою веру» (пер. П. Преображенского).

* * *

Почему, спрашиваем мы себя в сотый раз, раннехристианским писателям приходилось выражаться столь осторожно? Почему они, сказав так много, не указывали прямо, что человек претерпел мученичество или был распят? Однако мы знаем, что Павел встретил свой конец во время гонений при Нероне (как сообщает Тертуллиан, его обезглавили), а то, что Климент упомянул обоих в одной строке, безусловно, убеждает: Петра постигла та же участь. Все говорит за то, что к середине II века — времени, когда оставались живы внуки людей, которые лично знали обоих, — было общепринято считать Петра и Павла принявшими мученичество в Риме. Здесь даже существовало два места, ассоциировавшихся с их мученичеством, и не особые места христианских погребений наподобие катакомб, а обычные римские кладбища — одно на Ватиканском холме, а другое — за городской стеной по дороге в Остию.

* * *

Когда в 320 году император Константин Великий решил воздвигнуть на Ватиканском холме базилику Святого Петра, он, очевидно, вознамерился строить ее именно в этом, а не каком-либо другом месте. Это стало причиной огромных трудностей для него. Вместо того чтобы удовольствоваться более или менее ровной поверхностью у подножия холма, он выбрал место на крутом склоне — решение, предполагавшее срезание огромной массы в верхней части склона и сооружение трех тяжелых параллельных стен внизу, а пространство между ними — плотное заполнение землей. Более того, выбранное для строительства место представляло собой огромный некрополь, изобиловавший захоронениями, где до сих пор происходили погребения. Сотни могил подлежали уничтожению, тысячи тел — осквернению. Времени для сноса кладбища не было; с построек просто сняли крыши, после чего их просто наполнили обломками, чтобы получился фундамент для новой базилики, — эта практика, между прочим, оказалась весьма на руку археологам XX столетия. Новое сооружение императора имело странную ориентацию по сторонам света: литургический восточный конец оказался обращен строго на запад. Объяснение здесь могло быть лишь одно: Константин возводил базилику прямо над местом, где, как он считал, покоились кости святого Петра.

Был ли он прав? Не исключено. У нас есть еще одно относящееся к тем временам свидетельство: историк Евсевий в своей «Церковной истории» цитирует римского священника по имени Гай, который примерно в 200 году писал: «Если ты пойдешь к Ватикану или по Остийской дороге, то можешь найти трофей (tropaia) тех, кто основал эту церковь». Остийская дорога связана с именем святого Павла и отношения к нашему случаю не имеет; но упоминание о Ватикане показывает, что речь идет о своего рода памятнике — под tropaion подразумевается монумент в честь победы или триумфа — святому Петру, который, несомненно, можно было увидеть на Ватиканском холме, в то время представлявшем собой действующее кладбище.

Раскопки, проведенные в sacre grotte (крипта базилики под полом Константиновой церкви) во время и сразу после Второй мировой войны, выявили двухуровневую конструкцию с тремя нишами, известную как aedicula и датируемую 160-170 годами. Перед нею находятся несколько более ранних захоронений — факт, возможно, более важный, чем это казалось вначале. Поскольку здесь нет надгробий или саркофагов, мы не можем с уверенностью решить, являются они христианскими или языческими; однако мы знаем, что в Риме как минимум вплоть до середины II века н.э. тела обычно кремировались. Отсутствие кремаций именно в этом уголке старого кладбища наводит на мысль, что он предназначался для людей, придерживавшихся определенных верований, и в таком случае это могли быть христиане. Более того, наличие известного числа вотивных монет, часть из которых относится самое раннее к I веку, позволяет со всей уверенностью предполагать, что это было весьма часто посещаемое святилище.

Теперь aedicula, как правило, считается «трофеем» Гая, но мы не будем вдаваться в детали ввиду того, что вопрос весьма запутанный и изложение его потребовало бы слишком много времени. Однако папа Пий XII пошел гораздо дальше, когда в своем рождественском послании в 1950 году уверенно заявил, что aedicula является местом захоронения святого Петра. Таково, несомненно, было общее мнение христиан в Риме в конце II века. Однако — как, очевидно, и следовало ожидать — возникли возражения. В отличие от Павла Петр был не высокообразованным римским гражданином, а малограмотным рыбаком из Галилеи. Если его казнили — распяли на кресте или еще каким-либо образом, то тело, как это обычно делалось, сбросили бы в Тибр и его трудно было бы отыскать. Если он встретил свой конец в огне, как и другие бесчисленные жертвы Нероновых гонений, то у его останков оказалось бы еще меньше шансов уцелеть. Поэтому более вероятно, что aedicula представляла собой нечто вроде кенотафа — скорее памятника, чем захоронения.

Мы можем сколько угодно строить предположения; но ничего не узнаем наверняка. И в сущности, с другой стороны, в этом нет необходимости. Даже если эта небольшая загадочная конструкция вообще никак не связана со святым Петром, он тем не менее мог посетить Рим. Если же это действительно место его последнего упокоения, это все же не может служить опорой для претензий последующих пап на унаследование ими от него божественного статуса.

И здесь, в сущности, корень вопроса. Роль Петра, если мы примем свидетельство Евангелия от Матфея, состояла в том, чтобы заложить камень для церкви; а закладка камня по определению дело исключительное. Доктрина апостолического преемства, которая принята как римско-католической, так и православной церковью, подразумевает, что папы — духовные наследники апостолов и связь между ними является прямой и непрерывной, на основании чего они обладают особой властью, в том числе правом утверждать других членов церкви[4], рукополагать священников и посвящать в сан других епископов. Пока все нормально; но в Новом Завете нет подтверждений того, что папы могут унаследовать особый статус, которым обладал только Петр.

Так какие же на основании всего сказанного можно сделать выводы, если это вообще возможно? По-видимому, наибольшее, что мы можем предполагать, так это факт посещения Петром Рима и его мученическая гибель там — вероятно, где-то на Ватиканском холме. Возможно, здесь погребены и его останки, и это место более или менее надежно маркировано гробницей, которая возведена в конце II века. К несчастью, до сих пор остается слишком много вопросов, чтобы уверенно делать сколь-либо определенные выводы. Скорее всего Петр не был основателем римской церкви. Судя по всему, он появился в городе на очень короткое время, незадолго до своего мученичества и, очевидно, не мог быть епископом данной епархии в том смысле, в каком мы понимаем этот термин и в каком папа является епископом Рима сегодня. Очевидным доводом в пользу его последующего возвышения является то, что когда в течение II века римская церковь обрела ощутимую власть над другими общинами, преимущественно благодаря престижу Рима как столицы империи, — она стала искать оправдания своему положению. И бывший под рукой фрагмент из Евангелия от Матфея (16:18) пришелся очень кстати. Большего ей не требовалось.

Однако вернемся к самому Петру. Что за человек он был? Конечно, у него имелись свои недостатки, которые авторы Евангелий (за исключением Луки) не пытаются скрыть; одно его отречение от Христа, окажись Вседержитель менее снисходительным, могло стать концом его карьеры раз и навсегда. Петр продолжал колебаться и испытывать неуверенность и в отношении самого себя; у Павла есть любопытное место в «Послании к галатам», где говорится о столкновении, которое произошло у него с Петром в Антиохии, где тот сначала трапезничал вместе с язычниками, а затем, как он это часто делал, уступив возражениям — в данном случае жесткой линии христиан-евреев, а до того настаивая на соблюдении законов по поводу кошерной пищи, отказался от этого (Гал 2:11-14). Он мог быть импульсивным и страстным, как, например, когда выхватил меч и ранил в ухо слугу первосвященника (Ин 18:10). И тем не менее с самого начала нет никаких сомнений в том, что Петр являлся общепризнанным лидером среди учеников Христа. Каждый раз, когда один из трех синоптических евангелистов[5] сообщает о небольшой группе, в которой присутствует и Петр, то он называется первым из всех. Соответственно он является тем, кто говорит от имени всех. Конечно, образование Петр имел не лучшее, как и его единомышленники — где ему было получить его? — и мы знаем, что у него возникли большие трудности с изучением греческого. Однако он, несомненно, обладал большими природными способностями, которые выделяли его из числа товарищей. Наконец, он был первым из учеников (если верить святому Павлу), которому Христос явился после воскресения (1 Кор 15:5. См. также: Лк 24:34).

Ко времени своего мученичества, если оно имело место быть, Петр мог оглянуться на свою жизнь как на сравнительно долгую и по представлениям любого времени удивительную. Начав как простой рыбак из Галилеи, он попал под покровительство самого харизматичного наставника, которого когда-либо знал мир, и почти сразу стал его правой рукой. Хотя его последующая деятельность была направлена на евреев, именно он после мученической смерти первым показал путь к христианству для язычников, не требуя от них, чтобы они предварительно совершали обрезание и принимали иудаизм, — уступка, которая, несомненно, являлась существенным послаблением для мужчин среднего возраста, думавших об обращении, но которая вызвала яростную оппозицию со стороны христиан-евреев и могла быть по крайней мере одной из причин его заключения в тюрьму Иродом Агриппой I (Деян 12:4-5) — оно так и не нашло удовлетворительного объяснения. После бегства Петр, по-видимому, передал руководство церковью Иакову («брату Господа»), а сам вместо этого занялся миссионерской деятельностью в Малой Азии — вероятно, в сопровождении жены[6], — а затем где-то между 60 и 65 годами поселился в Риме — единственный из первых апостолов он совершил путешествие на Запад.

Петр не был легендой, как подозревают иные, еще при жизни. В последующие же 200 лет он постепенно стал восприниматься не просто как герой ранней церкви, но как важная часть ее тайны. Те всего лишь двенадцать слов, которые передает Евангелие от Матфея (в латинском варианте вокруг купола базилики начертаны только десять), в большей степени, чем сам Петр, стали основанием для возведения здания церкви Христовой. А когда в начале IV века первый крупный храм начали строить на том месте, где, как предполагалось, покоятся его останки, не было сомнений, чье имя он будет носить.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Защитники города

(ок. 100-536)

Рим, второе столетие нашей эры. Христианская община выросла численно, развивалась она и в организационном отношении, однако ей предстояло еще проделать долгий путь. Состав ее был чрезвычайно пестрым. Первые группы христиан состояли почти исключительно из евреев, однако теперь численность последних стала падать: многие эмигрировали из Иерусалима в Пел-лу (где теперь находится королевство Иордания) в 66 году после казни их главы, Иакова. Христианская община Рима теперь по своему составу состояла в подавляющем большинстве из неевреев, и с течением времени их число все более увеличивалось.

Как ею управляли? Хотя святой Ириней Лионский приводит список первых тринадцати «пап», от святого Петра до своего друга Элевтерия (ок. 175-189), важно учитывать, что по крайней мере вплоть до IX века слово «папа» (восходит к греческому papas, «батюшка») прилагалось к любому старшему члену общины, так что Риму в то время еще было далеко до того, чтобы стать епархией в том смысле, в каком мы понимаем это слово сегодня. Римскую церковь как таковую не принимали, и она не пользовалась уважением. Помимо всего, у Римской империи была собственная официальная религия, хотя никто всерьез ее не исповедовал, — и христиане, где бы они ни были, по-прежнему предпочитали держаться тише воды, ниже травы. Кошмар нероновских времен закончился, однако случаи гонений могли произойти вновь и иногда происходили. Так, например, довольно опасным был период правления императора Домициана (81-96), который сам тешил себя иллюзиями собственной божественности и требовал, чтобы к нему обращались как к «господину и богу», dominus et deus. К счастью для христиан, его убили во время дворцового переворота, и они были склонны усматривать в его судьбе знак божественного гнева.

Первая половина II столетия стала временем если не благосклонного, то по крайней мере непредвзятого отношения со стороны некоторых императоров к их подданным-христианам: Траян, Адриан и Антонин Пий (правили с 96 по 161)[7] были склонны оставить их в покое. Но к этому времени империя охватывала огромную территорию, и не все провинциальные наместники разделяли такой либеральный подход. Всегда имелась возможность найти оправдание случавшемуся время от времени кровопролитию. Кроме того, народ требовал зрелищ, а зверям нужно было что-то есть. Два наиболее выдающихся церковных деятеля того времени, святой Игнатий, епископ Антиохии (первый писатель, использовавший греческое слово catholic, или «всеобщий», в его религиозном значении), и его друг святой Поликарп, епископ Смирны (горячий поклонник святого Павла и предполагаемый автор нескольких посланий последнего), приняли мученическую кончину — первого растерзали львы на арене ок. 110 года, второго закололи примерно полстолетия спустя в возрасте восьмидесяти шести лет после неудачной попытки сжечь его на костре.

Игнатий и Поликарп были жителями Леванта, и это иллюстрирует другую проблему ранней церкви в Риме: христианство являлось по преимуществу левантийской религией, а большая часть его адептов была сконцентрирована в грекоязычных районах Восточного Средиземноморья. Если смотреть с исторической точки зрения, то христианские общины, возникшие благодаря святому Павлу и его последователям в Малой Азии, Египте, Сирии и Греции, приобрели гораздо большее значение, чем сравнительно малые группы христиан в Италии. Александрия к тому времени являлась вторым городом империи, а Антиохия, где слово «христианин» вошло в обиход впервые, — третьим. Таким образом, в интеллектуальном отношении эти города были несравненно более значимыми, чем Рим. Несмотря на то что греческий (даже в самом Риме) стал первым языком христианства и продолжал господствовать в литургии вплоть до середины IV столетия, а в I и II веках почти все папы были греками, среди них не оказалось мыслителей, богословов или хотя бы способных администраторов. Несомненно, они не относились к числу интеллектуалов, подобно епископам Антиохии, Смирны и их друзьям.

Однако такой подход, что в общем-то неудивительно, неприменим к римской церкви. В течение первых двух столетий своего существования заботой пап являлось сохранение собственного господства. Рим, как они всегда указывали, был не только столицей империи; он был местом, где покоились останки Петра и Павла, двух гигантов раннего христианства. Как ни странно, наиболее красноречивым и умевшим убеждать поборником дела римской церкви оказался еще один житель Леванта — святой Ириней. Мальчиком он слышал проповедь Поликарпа, и потому считается, что он был уроженцем Смирны. Однако Ириней поселился на Западе, став епископом Лиона сразу после страшных гонений, имевших здесь место в 177 году (их устроил ярый противник христиан Марк Аврелий, император-философ, которому следовало бы проявить больше благоразумия). Для Иринея римская церковь была «великой и знаменитой, к которой по причине ее первенствующего положения должна обращаться каждая церковь, то есть верные, где бы они ни находились».

Сын и наследник Марка Аврелия Коммод в целом считается одним из самых порочных римских императоров. Император, становясь все более неуравновешенным, стал отождествлять себя с Геркулесом и регулярно устраивал зрелища на арене, убивая диких зверей в неимоверных количествах, и даже внес себя в списки гладиаторов. В этом качестве Коммод, как передают, выступал не менее 735 раз — излишне говорить, что всякий раз он выходил победителем. Убийство его — раньше или позже — становилось неизбежным, но есть что-то символическое в том, что человек, который задушил его 31 декабря 192 года, был отменным борцом. Эдуард Гиббон, первый великий историк, у которого ученость сочеталась с чувством юмора, пишет: «Он проводил свое время в серале, состоявшем из трехсот красивых женщин и стольких же мальчиков всякого звания и из всяких провинций; а когда все хитрости соблазна оказывались недейственными, грубый любовник прибегал к насилию. Древние историки подробно описывали эти сцены разврата, при которых нарушались в одинаковой мере и законы природы, и правила пристойности; но их слишком точные описания невозможно передать приличным языком нашего времени».

* * *

Однако для христиан жизнь стала намного легче, чем при его отце, — до такой степени, что евнух по имени Гиакинф стал первым (и почти наверняка последним) человеком в истории, который выполнял обязанности смотрителя гарема из 300 человек и одновременно пресвитера христианской церкви. Именно благодаря ему и любимой наложнице императора Марции папа Виктор I (189-199) — в те периоды, когда он не находился в отчаянной ссоре с общинами вне Рима из-за времени празднования Пасхи — мог проникать в императорский дворец и обеспечивать интересы своей паствы. По крайней мере в одном случае ему удалось добиться крупного успеха, когда он сумел спасти группу христиан от страшной участи — принудительных работ на железных и медных рудниках Сардинии.

К началу III столетия папы занимались уже установлением своего контроля над церковью Азии и достигли в этом деле немалого прогресса. Отдельные периоды гонений различались в зависимости от позиции, а временами даже от настроения правящего императора; однако репутация христиан серьезно укрепилась в результате того, что двоих наиболее враждебных им принцепсов, Деция[8] и Валериана, подобно Домициану, постиг несчастливый конец: первого убили готы в 249 году, второй одиннадцатью годами позднее попал в плен к персидскому царю Шапуру, который использовал его все оставшиеся годы как подставку при посадке на лошадь. К счастью, Галлиен, сын и преемник Валериана, стал проводить иную политику, нежели его отец, не только позволив христианам спокойно отправлять культ на территории всей империи, но и обращать людей в свою веру. К этому времени существовало несколько соперничающих религий, в том числе культ Митры, Непобедимого Солнца (Sol Invictus) и, конечно, старых олимпийских богов, почитание которых поддерживалось более благодаря жречеству и древней традиции, нежели подлинной вере; однако в Риме к этому времени христиане численно превосходили их всех.

Но существовала одна проблема: быстро клонившийся к упадку Рим все более утрачивал связи с новым эллинистическим миром. По всей Италии население сокращалось; а главный враг империи, Персия, находилась в нескольких месяцах, если не неделях, пути от нее. Даже когда в 293 году император Диоклетиан разделил империю на четыре части, то он сделал своей столицей Никомедию (ныне Измит, в северо-восточном углу Мраморного моря), и ни один из трех других тетрархов (соправителей) и не помышлял о том, чтобы жить в городе, который до сих пор формально считался столицей империи. Центр тяжести державы сместился на Восток. Италия все больше превращалась в захолустье. В отсутствие императора папа становился самым важным человеком в Риме; но Рим представлял собой теперь унылый и убогий город, терзаемый малярией и сохранивший мало следов былого великолепия[9].

Однако суждено было случиться еще одной вспышке гонений. В первые двадцать лет своего правления Диоклетиан, который вступил на императорский трон в 284 году, как кажется, довольно терпимо относился к подданным-христианам — его жена и дочь почти наверняка приняли крещение — однако в 303 или 304 году он неожиданно издал четыре особых эдикта, направленных против них. По общим отзывам нормальный гуманный и милосердный человек, он утверждал, что не стоит проливать кровь. Однако соправитель Диоклетиана Галерий и его товарищи-офицеры не хотели лишить себя такого удовольствия, а потому, несмотря ни на что, взялись за дело, и в течение двух лет волна ужасающего насилия захлестывала империю. Возможно, она продолжалась бы и дольше, однако в 305 году Диоклетиан отрекся от престола, ушел в частную жизнь и стал выращивать капусту Маятник вновь качнулся в другую сторону

Едва ли он мог качнуться дальше. В 306 году молодой военачальник по имени Константин был объявлен своей армией императором в Йорке после кончины его отца Констанция Хлора, правившего здесь в качестве одного из тетрархов Диоклетиана. Теперь он известен нам как Константин Великий, и для этого есть солидные основания: за исключением Иисуса Христа, пророка Мухаммеда и Будды, ему, по-видимому, было суждено стать одним из самых влиятельных людей, которые когда-либо жили. Немногим дается возможность принять решение, которое меняет ход истории; Константин же принял два таких решения. Первое касалось религии — он сделал выбор в пользу христианства — и как человек, и как император. Ему потребовалось несколько лет, чтобы добиться высшей власти — учрежденная Диоклетианом система тетрархий не вполне устраивала его, — но к 313 году он и его соправитель Лициний смогли выпустить Миланский, или Медиоланский, эдикт, который даровал полную свободу вероисповедания для всех жителей империи. Два года спустя было отменено распятие как вид казни, а в 321 году воскресенье объявили праздничным днем. К моменту смерти Константина в 337 году (менее чем тридцать пять лет спустя после гонений Диоклетиана) христианство уже стало официальной религией Римской империи.

Второе решение носило политический характер. Константин перенес имперскую столицу из Рима в новый город на Востоке, специально построенный на берегах Босфора на месте древнегреческого города Византия, — город, который он первоначально намеревался назвать Новым Римом, но который сразу же и навсегда получил в честь него имя — Константинополь. Торжества в честь провозглашения новой столицы состоялись 11 мая 330 года, будучи среди прочего посвящены Богородице, и с этого дня империя получила новое название — Византия[10]; но необходимо помнить о том, что ни Константин, ни его подданные не осознали качественной перемены или разрыва в преемственности. Для них империя оставалась тем, чем была всегда, — Римской империей Августа и его преемников; и они, вне зависимости от того языка, на котором говорили — со временем латинский вышел из употребления, а греческий стал общераспространенным, — продолжали считать себя римлянами до мозга костей.

* * *

Для папы Сильвестра I (314-335) и его паствы в Риме новости о втором решении императора должны были изрядно поубавить радости по поводу первого. По отношению к христианству теперь выказывали благоволение, гонения отошли в прошлое; во время единственного приезда Константина в Рим в 326 году последний отказался принять участие в языческой процессии (чем вызвал сильное раздражение традиционалистов), но зато выбрал места для нескольких больших храмов, которые он собирался построить и богато одарить, в городе и вокруг него. Первым из них был тот, что предполагалось посвятить святому Петру над усыпальницей святого на Ватиканском холме. Затем намечалось возвести второй собор и баптистерий поблизости от Латеранского собора[11], занимавшего территорию старых казарм императорской кавалерии. Рядом находилась базилика Святого Креста в Иерусалиме в память об обретении Честного (и Животворящего) Креста Господня матерью императора, святой Еленой; и, наконец, большая церковь на Аппиевой дороге, на том месте, куда, как считалось, были перенесены останки святого Петра и святого Павла в 258 году, однако ныне оно посвящено святому Себастьяну (по-видимому, несправедливо).

Все это были превосходные новости. С другой стороны, почти одновременно Константин приказал начать строительство храма Гроба Господня в Иерусалиме[12], наряду с иными — в Трире, Аквилее, Никомедии, Антиохии, Александрии и нескольких других городах, не говоря уже о соборе Святой Софии (Премудрости Божией) в его новой столице. Как же теперь было римскому епископу отстаивать свои претензии на главенство по отношению ко всей христианской церкви? Ведь не он, а его собрат в Константинополе получал теперь доступ к императору. В течение более 600 лет царила уверенность в том, что Константин в благодарность за чудесное исцеление его Сильвестром от проказы подсластил пилюлю, передав папе и его преемникам «Рим и все провинции, области и города Италии и Запада как подвластных римской церкви навечно». К несчастью для пап, он не сделал этого. Теперь известно, что так называемый «Константинов дар» — подделка, сфабрикованная в Римской курии, вероятно, в VIII веке; однако она сыграла выдающуюся роль в обеспечении территориальных претензий папства до тех пор, пока обман не был в конце концов обнаружен итальянским гуманистом Лоренцо Валлой в 1440 году.

К несчастью для Сильвестра, именно в его понтификат появилась первая из крупнейших ересей, которая расколола церковь на несколько столетий. Первым ее начал распространять некий Арий, священник из Александрии, человек блестящей образованности и великолепной наружности. Его учение было достаточно простым: Иисус Христос не вечен и не единосущен Богу Отцу, который создал его в определенное время как орудие спасения мира. Таким образом, будучи совершенным человеком, Сын должен всегда подчиняться Отцу. По мнению александрийского архиепископа Афанасия, это была, безусловно, опасная доктрина, и он немедленно принял меры, чтобы положить ей предел. В 320 году Ария вызвали на суд ста епископов из Египта, Ливии и Триполитании и отлучили от церкви как еретика.

Неприятности, однако, не заставили себя ждать: новое учение распространялось подобно лесному пожару. Следует учитывать, что это происходило в те времена, когда богословские споры вызвали живейший интерес не только у церковников и ученых людей, но и у всего грекоязычного мира. Распространялись прокламации; на рыночных площадях звучали зажигательные речи; на стенах мелом писали лозунги. Всякий имел собственное мнение — за Ария или против него. Сам он, в отличие от большинства теологов, был блестящим публицистом. Для более успешного распространения своих идей Арий писал песенки и куплеты для моряков, путешественников, плотников и других ремесленников, которые распевали и насвистывали их на улицах[13]. Затем, спустя два года, Арий, поспешно оставивший Александрию после своего отлучения от церкви, возвратился туда с триумфом. Он появился до того, как два синода в Малой Азии подавляющим большинством голосов высказались в его пользу, и теперь потребовал восстановления на прежнем месте.

Наконец в 324 году вмешался император. Речь уже не шла о синодах местных епископов, а о соборе, куда предполагалось пригласить всех представителей церквей Востока и Запада, — Вселенском соборе с такими авторитетом и властью, что обе партии, участвовавшие в споре, были бы обязаны принять его решения. Намечалось провести его в мае — июне 324 года в Никее с участием самого императора. На практике же речь шла более чем просто об участии. В действительности Константин, видимо, занимал место председателя, доказывая, вдохновляя, смягчая страсти, постоянно подчеркивая важность единства и достоинства компромисса и даже иногда переходя с латинского на плохой греческий, чтобы убедить слушателей.

Таким образом, именно Константин предложил внести в проект решения ключевое слово, которое должно было урегулировать — по крайней мере на время — вопрос об Арии и его учении. Этим словом стало homoousios, или «единосущный», чтобы описать соотношение между Сыном и Отцом. Его включение в проект было почти равносильно осуждению арианства, и это является ярким свидетельством силы убеждения, которой обладал император — и как можно подозревать, что не без запугивания, — с помощью чего он добился принятия своего предложения. Таким образом, собор вынес следующий вердикт: Арий и его сторонники подвергаются формальному осуждению, их сочинения предаются анафеме и подлежат сожжению.

Император рассчитывал на широкое представительство церквей Запада на Никейском соборе, однако его постигло разочарование. Если с Востока прибыло 300 или даже более епископов, то Запад прислал только пятерых плюс двух священников, командированных папой Сильвестром из Рима скорее просто для наблюдения, нежели для чего-либо еще. Причины такого решения папы ясны — вероятно, он полагал, что, предприняв такую поездку, унизит себя и свой сан. С другой стороны, западным церковникам не было присуще то жадное интеллектуальное любопытство, которым отличались их восточные собратья. Латинский язык, сменивший греческий как общий язык римской церкви за столетие до того, еще не выработал технических терминов, необходимых для передачи тонких оттенков мысли, которыми так наслаждались православные теологи. Несмотря на все это, Сильвестр допустил серьезную ошибку. Его присутствие на соборе неизмеримо повысило бы его престиж. Претензии на главенство над всей церковью, несомненно, требовали присутствия при выработке никейского Символа веры — первого официального документа церкви по вопросам веры, доработанная версия которого и сегодня регулярно звучит во время католического и англиканского причастия.

А что же сам Арий? Его изгнали в Иллирик — римскую провинцию, тянувшуюся вдоль побережья Далмации, — и запретили возвращаться в Александрию. Однако вскоре он объявился в Никомедии, где не давал покоя властям в течение последующих десяти лет. По крайней мере в 336 году Константину пришлось вызвать его в Константинополь для дальнейшего расследования его религиозных взглядов. Именно во время этого последнего расследования «Арий, расхрабрившийся под защитой своих приверженцев, много суесловив, идет он в отхожее место для удовлетворения естественной нужды и внезапно, по Писанию, «и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его» (Деян 1:18), немедленно упав, испускает дух, лишается вдруг и того и другого, и общения с церковью и жизни».

* * *

Эта версия событий, как известно, принадлежит перу непримиримого врага Ария епископа Афанасия Александрийского. Однако неприглядные обстоятельства кончины ересиарха слишком надежно засвидетельствованы писателями-современниками, чтобы всерьез ставить их под вопрос. Те, кто ненавидел его, трактовали их как божественное воздаяние: ведь в отсылке Афанасия к Библии содержится указание на то, что случилось с Иудой Искариотом.

Однако смерть Ария не означала конца арианства. Оно продолжало распространяться по всей империи вплоть до 381 года, пока фанатичный антиарианин, выходец из Испании император Феодосии Великий не созвал второй Вселенский собор, который состоялся в Константинополе и окончательно выработал удовлетворительное решение вопроса. В действительности он сделал даже больше — было решено полностью запретить языческие и еретические культы. Отныне ересь, причем любая, рассматривалась как государственное преступление. Менее чем за столетие церковь гонимая превратилась в церковь преследующую. В частности, сильнейшее давление стали испытывать на себе иудеи — в конце концов, ведь это они распяли Христа. Что же касается арианства, то на территории империи оно было фактически ликвидировано, хотя именно это способствовало его распространению среди германских племен в течение последующих по меньшей мере 300 лет.

Папа Дамасий I (366-384) не посылал представителей на этот собор, на нем вообще не присутствовало ни одного епископа из западной части империи. Впоследствии он опасался декрета, в соответствии с которым «константинопольский епископ будет пользоваться большим почетом, чем епископ римский, поскольку Константинополь — Новый Рим». Такое преимущество, возглашал Дамасий, означало бы забвение прошлого Рима — столицы империи, которое основывается исключительно на апостольской генеалогии, восходящей к святому Петру и святому Павлу Константинополь даже не второй по старшинству — ведь там все еще нет патриархата, а потому его превосходят Александрия и Антиохия — патриархия в первой, как считалось, основана святым Марком по приказу святого Петра, а вторая — потому что святой Петр был там епископом до своего отъезда в Рим.

Отношения между Римом и Константинополем быстро ухудшались.

* * *

Константин умер в 337 году в Троицын день. Хотя в течение нескольких лет император являлся самозваным епископом христианской церкви, крещен он был лишь на смертном одре епископом Евсевием Кесарийским — по иронии судьбы арианином. Вплоть до конца столетия Константин и его преемники управляли единой империей; но Феодосии Великий, скончавшийся в 395 году, разделил ее вновь[14], отдав старшему сыну Аркадию Восток, младшему, Гонорию, — Запад. Это решение привело к катастрофе. Под властью тринадцати императоров, большею частью живших не в Риме, а в Равенне, из которых каждый оказывался слабее предыдущего и все они сегодня, в сущности, забыты, Западная Римская империя вступила в полосу длившегося восемьдесят лет упадка, чтобы стать добычей германских и иных племен, которые все больше сжимали свои тиски.

Однако к этому времени епископы Рима приобрели фактически положение монархов и заняли господствующие позиции на Западе. Императоры, как обычно втянутые в восточные дела, освободили их от налогов и даровали им юрисдикцию в вопросах веры и гражданского права. В течение ряда лет папы неуклонно укрепляли свою власть. Епископ Дамасий объявил свой престол «апостольским», ссылаясь в подкрепление собственных претензий на власть на заявление Христа в Евангелии от Матфея. Его репутация еще больше выросла после того, как он поручил работу над Вульгатой — новым и очень качественным переводом Библии на латинский — италийскому книжнику святому Иерониму. Его преемник епископ Сириций (384-399) стал первым, при ком титул «папа» приобрел то значение, которое он имеет теперь; папа Иннокентий I (401-417) настаивал на том, что все вопросы, обсуждаемые на синодах, должны представляться ему для окончательного решения. На Востоке такие претензии всерьез не воспринимались. Здесь только император — разумеется, при поддержке Вселенского собора, который он один лишь и мог созывать, — обладал единоличной верховной властью. Несмотря на это, епископы римские, можно сказать, достигли зрелости: в течение длительного времени они действовали эффективно, используя латинский, а не греческий в своих литургиях. Кроме того, они обрели себя в новой роли — защитников самого города Рима.

V столетие началось с крупных неприятностей: в начале лета 401 года вестготы во главе с Аларихом вторглись в Италию. Хотя ему было не более тридцати лет, он уже наводил ужас на все пространство от стен Константинополя до южного Пелопоннеса. В сущности, он не был смертельным врагом империи — в действительности его задачей являлось обретение земель для постоянного проживания своего народа на ее территории. Если бы только сенат и недалекий западноримский император Гонорий, которого интересовало разве что разведение домашних птиц, поняли это, то им, возможно, удалось бы предотвратить окончательную катастрофу Однако их неспособность мыслить разумно сделала ее неизбежной. В сентябре 408 года Аларих появился под стенами города, и началась первая из трех его осад. Она продолжалась три месяца. Городские власти оказались беспомощными, в то время как Гонорий скрывался в равеннских болотах. Именно папе Иннокентию I выпало вести переговоры с завоевателем и выяснить, какие условия того устроят. Аларих потребовал огромную контрибуцию — золото, серебро и другие драгоценные материалы, включая 3000 фунтов перца. Однако благодаря исключительно папе он проявил уважение к церковному имуществу и не стал устраивать кровавой бани.

Вторая из осад, предпринятых Аларихом, имела только одну цель: свергнуть Гонория. Король готов дал понять римлянам, что они должны отстранить от власти своего императора-идиота, после чего готы немедленно уйдут. Римский сенат, собравшись на чрезвычайное заседание, долго не мог прийти к какому-то решению; однако Гонорий отказался отречься. Он продолжал сеять смуту, пока наконец, в начале лета 410 года, Аларих не выступил в поход на Рим и не осадил его в третий раз. Продовольствия оставалось мало, город не мог держаться долго. В конце августа готы прорвались через северную стену, прямо у подножия холма Пинций[15].

После взятия начался традиционный трехдневный разгул. Однако это первое разграбление, по-видимому, было не столь жестоким, как это обычно изображается на страницах школьных учебников, — по сравнению с опустошением, учиненным норманнами в 1078 году или армией Карла V в 1527 году, оно было достаточно умеренным. Сам Аларих, будучи благочестивым христианином, отдал приказ не трогать храмы и прочие культовые сооружения, а также уважать повсюду право убежища. Разграбление, даже если оно осуществлялось благопристойно, остается разграблением. Готы отнюдь не были святыми, и, несмотря на известные преувеличения, вероятно, на страницах труда Гиббона, посвященных совершенным ими жестокостям, многое описано вполне правдиво: бесчисленное количество прекрасных зданий оказалось предано огню, множество невинных людей погибло, матрон похищали, девушек насиловали.

Когда три дня прошли, Аларих повернул на юг. Но он ушел не дальше Консенции (совр. Козенца), когда его свалила сильная лихорадка, и через несколько дней он скончался. Ему было всего сорок лет. Готы отвезли его тело к реке Бузенто (совр. Бусенто), которую они перекрыли плотиной и временно отвели особое русло. Здесь, на сухом дне, погребли они тело своего вождя. Затем они разрушили дамбу, вода вновь поднялась и затопила могилу

Папа Иннокентий делал все, что было в его силах, но он не мог спасти свою паству от третьей и последней осады. Возможно, это был первый по-настоящему великий папа. Человек выдающихся способностей, огромной решимости и безупречной нравственности, он подобно маяку возвышался над двумя десятками посредственностей — своих предшественников. Папская супрематия, заявлял Иннокентий, должна быть безусловной; все основные причины диспутов должны представляться на рассмотрение Святого престола. Ему весьма польстило, когда в 404 году он получил исполненное почтения обращение от константинопольского архиепископа Иоанна Златоуста — праведного, но нестерпимо надменного прелата, чьи горячие обличения императрицы Евдоксии, которая к тому времени оставила своего мужа Аркадия ради бесконечной вереницы любовников, привели к тому, что он был смещен патриархом Александрийским и затем отправлен в ссылку[16]. Иоанн теперь потребовал проведения процесса по всем правилам, в ходе которого он имел бы возможность противостоять своим обвинителям — несомненно, подразумевая, что признает главенство римского епископа. Разумеется, Иннокентий бросился защищать его, созвав синод латинских епископов, который должным образом обратился к Аркадию с предложением немедленно восстановить Иоанна на его престоле. Когда же папа увидел, что этот призыв не возымел действия, то отправил делегацию в Константинополь. В ее состав, как обычно, вошло не менее четырех епископов, что едва ли можно было проигнорировать. Однако Аркадий остался непреклонен — послов даже не пустили в город. Рекомендательные письма у них отобрали, а самих посадили во фракийскую крепость, где подвергли тому, что, очевидно, было допросом с пристрастием. Только после этого им, оскорбленным и униженным, позволили возвратиться в Италию.

А когда в 407 году Иоанн Златоуст умер в отдаленном Понте — области на берегу Черного моря, вероятно, в результате дурного обращения со стороны стражи, он оставил церковь расколотой; и папа Иннокентий, который всего тремя годами ранее имел веские основания считать, что его супрематия в целом признана в Константинополе, теперь увидел, что ошибся. Однако он сохранил власть в последующее десятилетие, много потрудившись на ниве литургии и богословия и правя Римом твердой рукой. Заслужил ли он причисление к лику святых, чего его впоследствии удостоили, по-видимому, вопрос открытый. Однако он обеспечил папству международный престиж, которого оно никогда не имело, и его деятельность стала первой вехой на пути к величию.

* * *

Спустя двадцать три года после смерти Иннокентия в 417 году, когда уже успели побывать папами пять человек, на папский престол был избран юрист и богослов из Этрурии Лев I (440-461). Он стал первым епископом Рима, который принял титул главного языческого жреца, pontifex maximus, и первым из двух во всей истории папства, кто получил прозвище «Великого». В сущности, Лев заслужил его не больше, чем Иннокентий, чье дело по укреплению супрематии с энтузиазмом продолжил. Власть папства, утверждал он, — это власть самого святого Петра; устами пап глаголет сам святой Петр. Эта идея красной нитью проходит через его обширную переписку с епископами и другими церковными деятелями всего западного мира. Он, и только он является защитником истинной веры, и его главная задача — ее распространение по всему Востоку, хотя столь сложное дело, как ему было прекрасно известно, требует тонкого дипломатического искусства и очень большого такта.

Насколько это ясно, стало понятно, когда буря обрушилась на голову Евтихия, старейшего архимандрита[17] Константинополя. Уже в течение более чем ста лет в церкви, и особенно восточной, углублялось расхождение во мнениях в вопросе о природе — или природах — Христа. Обладал ли он двумя разными природами, человеческой и божественной? Или только одной? И если да, то какова она? Главным защитником теории о дуальной природе Христа был Несторий, епископ Константинополя, в результате отстраненный в 431 году собором в Эфесе. С другой стороны, возможно, не стоило заходить слишком далеко в другом направлении. Именно такую ошибку допустил Евтихий, который утверждал, что у Христа только одна сущность — человеческая, растворившаяся в божественной. Эта теория, известная как монофизитство, была совершенно неприемлема для третьего преемника Нестория, епископа Флавиана. Признанный виновным в ереси, осужденный и низложенный, Евтихий апеллировал к папе Льву, императору Феодосию, константинопольскому монашеству и, сделав так, вызвал волнения небывалой силы. Три года продолжалась церковная смута, соборы созывались, а затем их решения отменялись, епископы низлагались и восстанавливались на своих кафедрах; плелись интриги и заговоры, творились насилия и поношения, проклятия и анафемы гремели между Римом и Константинополем, Эфесом и Александрией. Пока все это происходило, Лев отправил Флавиану экземпляр своей знаменитой «Большой книги», которая, как он считал, раз и навсегда утвердила учение о том, что Христос обладает двумя сосуществующими природами. Его тезисы поддержал в 451 году собор в Халкидоне, на котором председательствовали делегаты папы и который осудил монофизитство во всех его проявлениях. Учение о двойственной природе является неотъемлемой частью ортодоксальной христианской догмы, хотя некоторые монофизитские церкви (в том числе коптская в Египте, несторианская в Сирии, армянская и грузинская)[18] не признали решений Халкидонского собора и продолжают существовать по сей день[19].

К этому времени, однако, единая Западная Римская империя развалилась. Британия, Испания и Африка отделились еще раньше, в Италии шел быстрый процесс дезинтеграции. Новым врагом стали гунны, наиболее дикое из всех варварских племен, подавляющее большинство которых продолжали есть и спать на голой земле, презирали всякое земледелие и даже приготовление пищи, хотя им нравилось сырое мясо, которое они размягчали, держа между собственными бедрами и боками своих лошадей во время езды. В качестве одежды они предпочитали рубахи, грубо сшитые, что весьма неожиданно, из шкурок полевых мышей; они носили их постоянно, не меняя их, пока те не спадали с них сами собой, распавшись от ветхости. Гунны жили практически только на лошадях — верхом они ели, торговали, устраивали свои советы, даже спали в своих седлах. Их вождь Аттила был типичным представителем своей расы: низкорослый, смуглый, курносый, с жидкой, растрепанной бороденкой, круглыми маленькими глазками, с несоразмерно большой по отношению к телу головой. Он не был великим или хотя бы выдающимся военачальником; но его одолевало такое честолюбие, такая гордыня и такая жажда власти, что в течение нескольких лет он стал наводить страх на всю Европу от края и до края; его боялись больше, чем какого-либо другого человека — возможно, за исключением Наполеона — до и после.

Однако в 452 году Аттила, начав марш на Рим, внезапно остановился. Почему он так сделал, мы не знаем. Традиционно считается, что папа Лев, который отправился, чтобы встретиться с ним на берегах реки Минчо (вероятно, в районе Пескьеры, где река вытекает из озера Гарда), каким-то образом сумел уговорить Аттилу не продвигаться дальше. Однако язычник-гунн не стал бы повиноваться ему просто из уважения к папскому сану; так какие же аргументы или мотивы привел Лев? Наиболее вероятный ответ — обещание значительной дани. Но есть и другая возможность: Аттила, как и все люди его расы, был чрезвычайно суеверен, и папа мог напомнить ему о том, как почти сразу после разграбления Рима умер Аларих, и указать, что подобная судьба ожидает всякого завоевателя, который поднимет руку на Святой город. Возможно также, что за отступление были частично ответственны люди самого Аттилы. Есть данные, которые показывают, что после опустошения всей сельской округи они начали страдать от недостатка продовольствия, к тому же их ряды начала косить эпидемия. Решающим соображением стало то, что из Константинополя выступили войска, чтобы усилить имперские силы в Италии. Постепенно выяснилось, что поход на Рим отнюдь не такое простое дело, как это казалось поначалу

Исходя из этих соображений, всех или некоторых, Аттила решил повернуть назад. Год спустя, во время первой брачной ночи с очередной из бесчисленных жен любовные усилия привели к кровоизлиянию в мозг. Его кровавая жизнь закончилась, и Европа вновь смогла вздохнуть спокойно. Во время похорон специально отобранная группа пленников заключила его тело в три гроба: один из золота, другой из серебра, третий — из железа. Затем, когда тело опустили в могилу и засыпали, всех участвовавших в погребальной церемонии предали смерти, так что место упокоения великого вождя гуннов навсегда осталось неизвестным и непотревоженным.

Папа Лев спас Рим вновь; однако когда три года спустя под стенами города появился вандальский король Гейзерих, понтифик оказался менее удачлив. Он сумел убедить Гейзериха не предавать Рим огню, но не смог предотвратить страшного четырнадцатидневного погрома. «Книга понтификов» (Liber Pontificalis) повествует нам о том, что когда весь этот кошмар прекратился и Лев обнаружил, что из всех римских церквей исчезли серебряные потиры и дискосы, то повелел, чтобы обеспечить замену, расплавить шесть больших урн из собора Святого Петра, относящихся к временам Константина[20]. Теперь, после готского и вандальского опустошений, немногое осталось от старого Рима, что можно было бы еще разграбить. Имперский Рим умер и канул в Лету. Более чем за столетие перед этим его дух переселился в Константинополь. Что сохранило значение, так это христианский, папский Рим — и он, к счастью, сумел устоять перед любыми зверствами варваров.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Вигилий

(537-555)

Всего через пятнадцать лет после кончины Льва Великого, который стал первым епископом, удостоившимся погребения в соборе Святого Петра, Западная Римская империя обрела свой конец; однако отречение от престола ее последнего императора, жалкого ребенка-правителя с обоими именами в уменьшительной форме Ромула Августула[21], происшедшее 4 сентября 476 года, едва ли было замечено большинством его подданных и мало изменило их жизнь. Почти столетие Западная Римская империя находилась в состоянии, близком к хаосу, над ней властвовали военачальники-варвары, сменявшие один другого. Последний из них, скир[22] по имени Одоакр, не претендовал на верховную власть для себя самого; все, чего он просил, был титул патриция, в ранге которого он предполагал управлять Италией от имени императора Зенона, царствовавшего тогда в Константинополе.

У Зенона, однако, появилась идея получше. В течение всего его правления ему досаждал Теодорих, предводитель остготов, широко распространившихся по землям к северу от Черного моря. Главной целью для Теодориха в молодости было обретение постоянного места для проживания своего народа. В борьбе за выполнение этой задачи он потратил двадцать лучших лет жизни, время от времени воюя также и с империей — споря, заключая сделки, льстя и угрожая поменять фронт. Эти постоянные колебания между дружбой и враждой продолжались в течение долгого времени без выгоды для обеих сторон; и, вероятно, в какой-то момент в конце 487 года состоялось соглашение Теодориха и Зенона, в соответствии с которым первый должен был повести весь свой народ в Италию, свергнуть Одоакра и начать управлять страной в качестве короля остготов, признавая верховенство Восточной Римской империи. В начале 488 года началось большое переселение: мужчины, женщины и дети с лошадьми и вьючными животными, крупным рогатым скотом и пастухами медленно пересекали равнины Центральной Европы в поисках более богатых растительностью и более мирных пастбищ.

После того как они прибыли в Италию, Одоакр начал оказывать им жестокое сопротивление, но Теодорих неуклонно преодолевал его, а затем заключил с ним соглашение на очевидно выгодных для того условиях: оба должны были совместно управлять из Равенны, где им предстояло делить между собой дворец. Якобы для утверждения договора 15 марта 493 года Теодорих пригласил Одоакра, а также его брата, сына и воинов на пир в свою часть дворца. Когда скир занял свое место, подобавшее его положению, Теодорих выступил вперед и одним страшным ударом меча разрубил Одоакра от ключицы до бедра. С его свитой быстро разобрались окружившие ее телохранители готского короля, а брата скирского вождя поразили стрелами, когда он бежал через дворцовый сад. Жену Одоакра бросили в тюрьму, где она позднее умерла от голода. Его сына отправили в Галлию, а затем казнили. Когда наконец вопрос со скирами разрешили, Теодорих Остготский сбросил кожи и меха, которые являлись традиционной одеждой его народа, облекся в императорский пурпур и начал править.

После такого не обещавшего ничего хорошего начала тридцать три года, проведенные им на троне, оказались временем процветания и мира. Лишь одно отдаляло императора от папы — бескомпромиссная приверженность Теодориха арианству. К несчастью, конец его правления совпал по времени с кампанией императора Юстина по искоренению ереси раз и навсегда. Это явилось реакцией на то, что в 524 году Теодорих заключил в тюрьму одного из главных советников Юстина, философа Боэция, которого впоследствии приказал задушить; и через два года он отправил папу Иоанна I (523-526) во главе делегации в Константинополь для увещеваний. Эта поездка, ставшая первым путешествием папы за Босфор, явилась, с точки зрения Иоанна, огромным успехом: император простерся перед ним и устроил ему пышный прием, во время которого папа восседал на более высоком престоле, чем патриарх. Однако для Теодориха это было поражение, поскольку Юстин категорически отказался разрешить тем еретикам, которых насильно обратили в «истинную» веру, вновь придерживаться их прежних еретических взглядов.

Можно не сомневаться, что Теодорих был гигантом; и великолепный мавзолей, который он построил (и который до сих пор стоит в северо-восточном пригороде Равенны), наглядно демонстрирует наполовину классические, наполовину варварские тенденции в архитектуре, колосс, стоявший на основании двух цивилизаций. Ни один германский правитель, занимавший престол на руинах Западной Римской империи, не имел и доли политического видения и способностей государственного деятеля, какими обладал Теодорих; и когда он умер 30 августа 526 года, Италия потеряла своего величайшего из правителей раннего Средневековья, равного которому не было вплоть до времен Карла Великого.

Уже одиннадцать месяцев спустя, 1 августа 527 года, на трон в Константинополе взошел человек такого же калибра. С самого своего прихода к власти Юстиниан решил вернуть под власть империи весь итальянский полуостров. Римская империя, в состав которой не входил Рим, являлась очевидным абсурдом. Остготское королевство, к тому же еретическое, не вызывало у него ничего, кроме отвращения. Ясно, что его необходимо было уничтожить, и столь же ясно, что человеком, наиболее способным сделать это, являлся величайшим из византийских полководцев — Велисарий.

В 535 году с армией в 7500 человек Велисарий отплыл к берегам Сицилии и овладел ею почти без борьбы. Переплыв через Мессинский пролив на материк, он захватил Неаполь и после тяжелейшей годовой осады овладел Римом. Наконец в Равенне готский король Витигис предложил сдать город и отказаться от короны при одном условии: если Велисарий провозгласит себя императором Запада. Многие честолюбивые военачальники воспользовались бы такой возможностью, но Велисарий, до чрезвычайности преданный своему императору, не имел намерений сделать что-либо подобное. С другой стороны, он увидел в этом предложении идеальную возможность быстро и успешно закончить войну. Он принял его; ворота Равенны распахнулись, имперская армия вступила в город.

Витигиса, его семью и крупнейших готских аристократов увели в плен, где они, надо думать, предались горьким размышлениям о вероломстве вражеского военачальника, который обманул их. Однако когда Велисарий вернулся на корабле в Константинополь в мае 540 года, было не видно, чтобы его мучили угрызения совести. Ведь не коварством ли являлось предложение, сделанное самими готами? И во всяком случае, разве не они, готы, подняли мятеж против законной власти императора? Захватив обманом Равенну, Велисарий избавил обе стороны от страшного кровопролития. Кроме того, он достиг своих целей. Благодаря ему вся Италия перешла в руки империи.

Однако ненадолго. Готы восстановили свою монархию и возобновили борьбу; и молодой готский король по имени Тотила обратился к своим подданным — как готам, так и италийцам — с призывом объединиться и изгнать византийцев с земли Италии. В начале лета 544 года Велисарий отправился обратно в Италию. Однако к этому времени он оказался в очень сложном положении. Юстиниан всегда ревниво относился к своей власти и популярности — накопленные к тому времени богатства полководца подверглись конфискации, хотя позднее ему их вернули[23], и на сей раз Велисарию доверили только горстку неопытных воинов, еще меньше запасов и предоставили весьма скромные полномочия. Он делал все, что мог, но не сумел помешать Тотиле осадить Рим и в декабре 546 года взять город. После нескольких месяцев бесплодной борьбы в разных районах полуострова стало ясно, что обе стороны оказались в патовом положении — ни одна из них не была достаточно сильна, чтобы одолеть другую. В начале 549 года Велисарий вернулся в Константинополь. После той славы, которую принесла ему первая италийская кампания, вторая обернулась для него несколькими годами разочарования и крушением надежд.

* * *

Во время осады Тотилой Рима произошло одно неожиданное событие: был похищен папа. Папа Вигилий (537-555) принадлежал к числу римских нобилей; в 536 году он сопровождал в качестве диакона папу Агапита I (535-536) в Константинополь во время неудачной миссии с целью убедить Юстиниана прекратить италийскую кампанию. Они оставались в византийской столице до тех пор, пока Агапит не скончался неожиданно; и Вигилий, который самонадеянно считал, что станет его преемником, был шокирован, когда получил из Рима весть об избрании папой некоего Сильверия (536-537). Он уже приложил некоторые старания, чтобы втереться в доверие к горячей стороннице монофизитства императрице Феодоре, и даже заключил тайное соглашение с ней о том, что Велисарий, находившийся тогда в Италии, отстранит Сильверия и поставит на его место Вигилия. В свою очередь, он обещал отказ от принципов, заложенных решениями Халкидонского собора (см. выше), и провозгласил о принятии монофизитского учения. Велисарий сделал, как ему приказали — поспешно вернул Вигилия в Рим для его коронации, а Сильверия отправил в изгнание в Анатолию.

К осени 545 года армия Тотилы стояла у ворот Рима. Велисарий, в чьем распоряжении находились ограниченные силы, делал все возможное, чтобы избежать осады, однако император оказал ему слишком незначительную помощь, точнее сказать, не оказал ее вовсе. Юстиниана занимали другие дела. Причиной его беспокойства был стародавний вопрос о сущности Христа. В соответствии с ортодоксальной точкой зрения, сформулированной на Халкидонском соборе почти столетие назад, Спаситель обладал в одном лице двумя природами — различными, но неразделимыми, человеческой и божественной. Однако эту точку зрения никогда не принимали монофизиты, считавшие, что у Христа только божественная природа, и видевшие в нем скорее Бога, нежели человека. И это учение, которое вообще-то представляло собой ересь, приобрело слишком многих сторонников и распространилось столь значительно, что уничтожить их было невозможно. В Египте, например, монофизиты были повсюду; в Сирии и Палестине это учение чрезвычайно укрепилось, и влияние его сторонников стало представлять потенциальную опасность. С другой стороны, на Западе, если эта ересь и существовала, то должна была найти адептов почти исключительно у варваров, господствовала же противоположная, арианская точка зрения, согласно которой Христос имел человеческую природу. Римская же церковь тем временем сохраняла непреклонную верность ортодоксии, и нетрудно было предугадать, что она начнет протестовать против всякого отклонения от линии, принятой Халкидонским собором. Поэтому следование этим курсом представляло для Юстиниана трудную и деликатную задачу. Если бы он действовал слишком жестко по отношению к монофизитам, то рисковал вызвать восстание и лишить империю ценной провинции — Египет являлся одним из важнейших поставщиков зерна. Если же он стал бы проявлять к ним слишком большую предупредительность, то навлек бы гнев ортодоксов, что привело бы к еще большему расколу среди подданных, чем когда бы то ни было. Юстиниан прекрасно знал о симпатиях своей жены к монофизитам и в общем-то потворствовал им: это давало ему возможность внешне проводить жесткий курс по отношению к монофизитам, которые, однако, знали, что Феодора может без лишнего шума смягчить суровость принимаемых против них мер.

Благодаря этой чрезвычайно хитроумной политике император сумел привести к покорности наиболее крупные монофизитские общины за исключением египетских, Египет он оставил в покое. Однако затем неожиданно появился новый опасный смутьян харизматического склада. Иаков Барадей («одетый в шкуры») был монахом из Месопотамии, которого в 543 году[24] рукоположил в епископы придерживавшийся монофизитства патриарх Александрийский. Он поставил перед собой цель вдохнуть новую жизнь в монофизитство на Востоке, постоянно путешествовал и с невероятной быстротой изъездил вдоль и поперек Сирию и Палестину, рукоположив во время поездки примерно тридцать епископов и несколько сотен священников.

Не в силах затушить пламя фанатизма, которое вспыхивало повсюду, где появлялся Барадей, Юстиниан оказался в затруднительном положении. Учитывая настроения монофизитов, теперь с ними требовалась осторожность более, чем когда-либо. В то же время на Западе его уже начали критиковать за слабость и вялость перед лицом новой угрозы. Стало ясно, что требуются какие-то позитивные шаги; таким образом, ввиду отсутствия лучшего решения Юстиниан остановил выбор на публичном осуждении — не монофизитов, а тех, кто находился на другом краю богословского фронта, отстаивая скорее человеческую, а не божественную природу Христа, — несториан. Эта полузабытая секта подверглась осуждению еще в 431 году на Эфесском соборе; впоследствии большая часть ее адептов бежала на Восток, в Персию и дальше, и лишь немногие из несториан, если вообще хоть кто-то, остались в пределах империи. Таким образом, не имело большого значения, подвергаются они теперь гонениям или нет. Однако тут имелось то преимущество, что их одинаково ненавидели и монофизиты, и ортодоксальная церковь, и, делая заявление такого рода ex cathedra[25], император надеялся ослабить растущую вражду между теми и другими. В начале 544 года он издал эдикт, в котором осуждал не ересь как таковую, но три различных ее проявления — вскоре это узаконение стало известно под названием «Трех глав»: личность и труды учителя Нестория, Феодора Мопсуестийского, и особенно примечательные сочинения двух других, еще более трудных для понимания богословов — Феодорита Кирского и Ивы Эдесского.

Это была идиотская затея, которая полностью заслужила последовавшей реакции. Только православное духовенство Востока согласилось, да и то в некоторых случаях не слишком охотно, придерживаться линии императора. Монофизиты, надеявшиеся на ощутимые уступки, не смирились; римские епископы на Западе не скрывали своего крайнего возмущения. Любые нападки на несториан, громогласно заявляли они, идут лишь на пользу монофизитам. Они решительно отказались осудить «Три главы», а Стефан, легат папы в Константинополе, довел до сведения самого патриарха неудовольствие своего шефа по поводу объявления церковного проклятия.

Такая реакция оказалась для Юстиниана неожиданностью, и он не на шутку встревожился. В Италии за те четыре года, которые прошли со времени первой кампании Велисария, позиции Византии все больше и больше слабели; теперь же, в то время когда он нуждался в поддержке более, чем когда бы то ни было, ему пришлось столкнуться с сопротивлением папы Вигилия и всей римской церкви. Лучше всего было скорее забыть о разногласиях. Император не стал протестовать, когда папа отказался осудить «Три главы», а без лишнего шума взялся за восстановление отношений.

В течение полутора лет он проводил такую политику и продолжал бы ее, если бы позволили обстоятельства. Однако когда Велисарий сообщил, что Риму угрожает осада, новая тревожная мысль лишила его покоя: в случае взятия Тотилой города будет невозможно предотвратить захват папы в заложники, и последствия этого лишь еще больше усугубят положение. Отреагировал Юстиниан быстро. 22 ноября 545 года офицер императорской гвардии с группой воинов прибыл в Рим и схватил Вигилия в тот момент, когда тот еще не покинул церковь Святой Цецилии после богослужения, посадил его на судно, ожидавшее у берега Тибра, и отправил вниз по реке.

Папа, не имевший ни малейшего желания оставаться в Риме в то время, когда городу угрожала долгая и тяжелая осада, не выразил недовольства, когда ему сообщили, что его везут в Константинополь, хотя его вряд ли привлекала мысль о возобновлении знакомства с Феодорой — ведь его обещание объявить о благоволении монофизитству осталось невыполненным, и ему, очевидно, пришлось бы давать объяснения по этому поводу. Однако вышло так, что встреча папы с императорской четой произошла не так скоро, как он этого ожидал; в течение целого года он оставался в Катании на Сицилии в качестве ее гостя. За это время ему удалось отправить несколько кораблей, нагруженных зерном, для оказания помощи Риму. Не позднее января 547 года он достиг берегов Босфора.

* * *

В этой ситуации Вигилий по-прежнему оставался тверд в своем нежелании осудить «Три главы». Хотя Юстиниан очень тепло принял папу по его прибытии, тот дал почувствовать свою власть, немедленно отлучив от церкви на четыре месяца патриарха и всех епископов, которые подписались под императорским эдиктом. Однако вскоре постоянное давление, оказывавшееся императором и императрицей, которая, казалось, забыла о прежних обидах, но в этом вопросе была столь упорной и решительной, как и ее супруг, — начало оказывать свое воздействие. 29 июня 547 года Вигилий официально примирился с патриархом и в тот же день вручил Юстиниану подписанную им грамоту об осуждении «Трех глав», обусловив это лишь сохранением в тайне до завершения рассмотрения вопроса комитетом западных епископов, чье решение, как он намекнул, предрешено заранее; и 11 июля 548 года он издал свое «Judicatum»[26], в котором торжественно предавал анафеме «Три главы», подчеркивая при этом, что продолжает непоколебимо стоять за учение, утвержденное на Халкидонском соборе.

Таким образом, когда императрица через одиннадцать месяцев скончалась, можно было полагать, что она и ее супруг добились триумфального успеха и наконец восстановили единство церкви. На деле же раскол вскоре дал о себе знать вновь, чтобы стать глубже, чем когда бы то ни было. Феодора всегда вызывала больший страх, чем ее супруг; пока она жила, многие видные церковные деятели предпочитали отмалчиваться, нежели вызывать ее неудовольствие. После смерти императрицы они открыто встали в оппозицию императорскому эдикту, и постепенно другие последовали их примеру по всей Европе. Что бы ни пытался говорить Вигилий, пытаясь дезавуировать свои прежние действия, провозглашенные им анафемы воспринимались как подрыв авторитета Халкидонского собора, и теперь западные христиане повсюду поносили его как перебежчика и отступника. В Карфагене епископы этим не ограничились и отлучили его от церкви. Вигилий понял, что зашел слишком далеко. Он никогда не хотел осуждать «Три главы» и сделал так только по причине жесткого давления, которое оказывали на него Юстиниан и Феодора. Оставалось только отступить, что он и сделал, попытавшись хоть в какой-то степени сохранить лицо.

Для Юстиниана это была последняя соломинка. Теперь он приказал своему советнику по вопросам религии, епископу Кесарии Феодору Аскиде, набросать черновик второго эдикта, в котором пошел значительно дальше, чем в предшествующем, и созвал всеобщий церковный собор, чтобы одобрить его. Несомненно, при поддержке многих западных церковных деятелей в Константинополе Вигилий заявил протест, утверждая, что этот документ не имеет силы перед лицом принципов, провозглашенных Халкидонским собором, и потребовал его немедленного аннулирования. Как и следовало ожидать, Юстиниан отказался. Тогда папа созвал на встречу всех епископов Востока и Запада, которые находились в тот момент в городе. Собрание единодушно высказалось против эдикта, торжественно запретив служить обедню в тех храмах, где он выставлен. Когда несколько дней спустя двое прелатов проигнорировали это решение, их с позором отлучили от церкви, как то сделали (в третий раз) и с самим патриархом.

Когда эти новости дошли до Юстиниана, им овладел страшный гнев, припадками которого он был известен; и папа, опасаясь, что теперь не исключена опасность ареста, стал искать убежища в храме Святых Петра и Павла, который император недавно построил на берегу Мраморного моря к югу от собора Святой Софии. Однако едва он прибыл туда, как появился отряд императорских гвардейцев. По рассказу нескольких италийских церковников, которые стали свидетелями происшедшего и впоследствии описали это в подробностях франкским послам[27], воины ворвались в церковь с обнаженными мечами и натянутыми луками и угрожающе приблизились к папе, сам же он бросился к высокому алтарю. Тем временем священники и диаконы, окружавшие его, стали увещевать гвардейцев. Произошла потасовка, во время которой кое-кто из них получил ранения, хотя и не опасные. Воины овладели убежищем самого папы. В это время он крепко держался за подпорки, поддерживавшие алтарь, и солдаты попытались оттащить его прочь — одни за ноги, другие за волосы, третьи — за бороду. Но чем сильнее они тянули, тем крепче он держался, пока наконец подпорки не обвалились и весь алтарь не рухнул наземь, едва не размозжив ему голову.

К этому времени внушительная толпа, привлеченная шумом, начала горячо протестовать против такого обращения с наместником Христа. И воины, попавшие в явно неблагоприятное положение, мудро решили удалиться, оставив ликующего, хотя и изрядно помятого Вигилия зализывать раны. На следующий день сюда прибыла высокопоставленная делегация во главе с самим Велисарием, чтобы выразить от имени императора сожаление по поводу случившегося и дать папе официальные заверения в том, что он безо всяких опасений может возвратиться во дворец, который Юстиниан предоставил в его распоряжение.

Вигилий сразу вернулся, однако вскоре обнаружил, что находится под таким строгим наблюдением, словно дело идет о чем-то вроде домашнего ареста. Таким образом, он понял: чтобы выйти из образовавшегося тупика и сохранить престиж в глазах восточных церквей, которого он так упорно добивался, ему следует вновь предпринять решительные действия. За две ночи до Рождества, поздним вечером 23 декабря 551 года он выбрался через маленькое окно дворца и переплыл на судне через Босфорский пролив в Халкидон, где направился прямо в церковь Святой Евфимии. Это был мудрый шаг, имевший символическое значение, — Вигилий тем самым сознательно проводил параллель со сценой Вселенского собора 451 года, дистанцируясь от императора, который поставил под вопрос авторитет собора, и нашел убежище в том самом здании, где проходили заседания последнего ровно сто лет назад. И снова делегация во главе с Велисарием явилась уговаривать его, но на сей раз Вигилий остался тверд. И когда через несколько дней прибыл отряд воинов, они удовлетворились арестом нескольких священнослужителей, не решившись наложить руку на самого папу Вигилий же тем временем составил длинное послание Юстиниану, известное как его «Энциклика», в котором он ответил на выдвинутые против него императором обвинения, дав собственное объяснение споров, как он их видел, и снова предложил переговоры. Находясь не в столь мирном расположении духа, папа опубликовал свои решения об отлучении от церкви патриарха и двух епископов, которые навлекли на себя его гнев в прошлом августе.

Переговоры возобновились весной, и в июне 552 года Юстиниан решился на серьезную тактическую уступку: патриарх и другие отлученные от церкви епископы отправились в церковь Святой Евфимии, чтобы просить прощения у Вигилия и выказать свое смирение перед ним, после чего папа вернулся во дворец. Было также решено аннулировать все решения обеих сторон, касавшиеся «Трех глав», включая эдикт императора. Сторонникам папы, очевидно, казалось, что они одержали победу; однако Юстиниан еще не сложил оружия. Теперь он собрал новый Вселенский собор и пригласил туда Вигилия в качестве председателя.

Теоретически Вселенский собор церкви представлял собой собрание епископов со всего христианского мира. Когда все собирались вместе, считалось, что Святой Дух нисходит на них, что придавало своего рода непогрешимость их изречениям. Их суждения имели высшую силу, а решения были окончательными. Однако на практике представительство неизбежно оказывалось выборочным. Поэтому если в церкви происходил раскол по поводу какого-либо вопроса, то результат обсуждения на соборе зависел не столько от божественного вмешательства, сколько от числа епископов каждой из сторон, способных принять участие в дискуссии. И император, и папа прекрасно знали, что на Востоке епископов куда больше, чем на Западе, в силу чего деятели восточной церкви (особенно если встречи происходили в Константинополе) обычно имели значительный перевес. Поэтому Вигилий предложил, чтобы вопрос был вынесен на обсуждение небольшого комитета, в который входило бы одинаковое число представителей Востока и Запада, однако Юстиниан ответил отказом. После того как таким же образом были отклонены другие предложенные варианты, папа решил, что у него остался только один путь — бойкотировать собрание вообще. В результате когда пятый Вселенский собор собрался наконец в храме Святой Софии 5 мая 553 года, из присутствовавших на нем 168 епископов только 11 представляли Запад, из них 9 — Северную Африку. Юстиниан решил не являться, поскольку не хотел, как объяснил он, оказывать влияние на деятельность собрания; однако в его послании делегатам, зачитанном перед ними, напоминалось, что они уже предали анафеме «Три главы». Ни у кого из присутствующих не оставалось каких-либо сомнений по поводу того, что их ожидает.

Через неделю обсуждение продолжилось. Затем, 14 мая, после вторичного приглашения принять в них участие, папа представил то, что сам он обозначил как «Constitutum»[28], подписанное им самим и еще девятнадцатью другими западными церковниками. Это был до известной степени компромисс. В документе признавались некоторые серьезные ошибки в сочинениях Феодора Мопсуестийского; однако двое других подвергшихся осуждению авторов, указывалось в нем, были объявлены «православными отцами» в Халкидоне. Во всяком случае, не подобает предавать анафеме мертвого. Следовательно, в настоящее время агитация против «Трех глав» необоснованна, лишена необходимости и сама заслуживает осуждения. Закончил Вигилий тем, что «властью апостолического престола, на котором мы восседаем милостию Божией», запрещено кому-либо из священнослужителей иметь собственное мнение по этому вопросу.

Это произошло не позже 25 мая, когда папа официально отправил копию этого документа в императорский дворец. Он не мог ожидать положительной реакции. Однако он не учел изменения ситуации в Италии. Тотила погиб; готы потерпели поражение, и теперь не было необходимости обхаживать римских граждан в Италии, чтобы добиться их поддержки. Император был сыт по горло Вигилием и теперь по крайней мере мог обойтись с ним, как тот этого и заслуживал[29]. Юстиниан не стал отвечать на «Constitutum». Вместо этого он отправил одного из своих секретарей на собор с текстом составленной в июне 547 года секретной папской декларации о предании анафеме «Трех глав», а также декретом об изъятии имени Вигилия из диптихов[30] — хотя Юстиниан при этом подчеркивал, что порывает лично с Вигилием, но сохраняет отношения с Римом. На своей седьмой сессии, состоявшейся 26 мая, собор официально одобрил декрет императора и осудил папу, и это решение должно было оставаться в силе «до тех пор, пока он не раскается в своих заблуждениях».

Для Вигилия это стало концом пути. Опозоренному и изгнанному на остров в Мраморном море, ему, как утверждают, запретили возвращаться в Рим до тех пор, пока он не примет решение собора. Прошло не более шести месяцев, в течение которых его мучили желчные камни, как он сдался. Но зато, когда это произошло, его капитуляция была полной. В послании патриарху от 8 декабря папа признал все свои прежние заблуждения, и в начале 554 года (почти наверняка по настоянию Юстиниана) он отправил западным церквям второе «Constitutum», в котором официально осуждал «Три главы» и всех, кто осмеливался поддерживать их. В отношении же себя Вигилий писал: «Что бы ни выдвигалось от моего имени в их защиту или где бы что-то подобное ни обнаруживалось, сим оно объявляется недействительным». Большего он сказать не мог. К этому времени папа был слишком нездоров, чтобы отправляться в дальние поездки, и потому остался на следующий год в Константинополе и лишь потом, когда болезнь ненадолго отпустила его, отправился в обратный путь. Однако тяготы оказались для него непосильными. Вигилию пришлось прервать свое путешествие в Сиракузах; и здесь, сломленный физически и духовно, он скончался. Ему было не суждено найти упокоение в соборе Святого Петра.

История с Вигилием нанесла папству неизмеримый ущерб. И когда его преемник Пелагий I (556-561) по восшествии на престол немедленно присоединил свой голос к осуждавшим Вигилия, престиж пап превратился в ничто. Некоторые епархии, включая миланскую и аквилейскую, разорвали свой союз с Римом. Прошла половина столетия, прежде чем оказались восстановлены отношения с Миланом, и только полтора века спустя вернулись в лоно папства Аквилея и Истрия. Тем временем Юстиниан в 555 году издал декрет, в соответствии с которым императорское fiat («да будет сделано», «да будет так») должно сопровождать всякое избрание римского епископа. Однако менее чем через тридцать лет после смерти Пелагия в 561 году состоялось посвящение в сан нового понтифика, которому — коль скоро не удалось положить конец этой затянувшейся распре — было суждено проявить немалую энергию и искусство и серьезно реформировать папство. Это будет — Григорий Великий.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Григорий Великий

(590-604)

Тревоги из-за «Трех глав», проблема которых возникла во многом по его вине, отвлекли мысли Юстиниана от италийских дел. Он всегда был склонен недооценивать готов; вполне возможно, отвоевание Рима византийцами в апреле 547 года, всего через четыре месяца после взятия его готами, укрепило его уверенность в том, что через короткое время вражеская оборона развалится сама собой.

Увы, все обстояло совершенно иначе. 16 января 550 года несколько оппозиционно настроенных воинов гарнизона во второй раз открыли ворота Рима людям Тотилы. Однако если в 546 году готы, вступив в город, вели себя как завоеватели, то теперь они вели себя очень сдержанно. Многие из них заняли пустующие дома и поселились там с семьями; вновь начал свою деятельность сенат; беженцев побуждали вернуться в свои дома; пострадавшие здания восстанавливали и ремонтировали. Следующим летом Тотила уже более ясно дал понять, каковы его намерения: он возобновил в полном масштабе проведение игр в Большом Цирке (Circus Maximus), лично председательствуя на них в императорской ложе. Тем временем его флот опустошал берега Италии и Сицилии и в 551 году вернулся, нагруженный добычей по самый планшир. Эти два события побудили Юстиниана к активным действиям. Первоначально выбор на пост руководителя экспедиции он остановил на своем двоюродном брате, Германе, однако осенью 550 года тот скончался от лихорадки. Обращался ли император к Велисарию, как это дважды делал прежде? Если да, то Велисарий, очевидно, отказался; для осуществления третьей попытки вернуть Италию под власть империи был выбран евнух по имени Нарсес, к тому времени ему уже шел восьмой десяток.

Насколько можно судить, выбор оказался подходящим. Хотя Нарсес провел основную часть во дворце, он все же имел военный опыт, поскольку сопровождал Велисария во время его первой италийской кампании. Нарсес также был великолепным организатором, человеком волевым, целеустремленным и, несмотря на возраст и перенесенную кастрацию, не утратил энергии и решимости. Он не строил иллюзий в отношении сложности поставленной перед ним задачи; к этому времени только четыре города в Италии (Равенна, Анкона, Отранто и Кротон) оставались под властью Византии. Однако Нарсес, вероятно, знал Юстиниана лучше, чем кто-либо из людей, и легко убедил его предоставить ему не менее 35 тысяч человек. В начале лета 552 года он уже вторгся в Италию и в конце июня при Тагине, близ современного города Скеджа римская и готская армии встретились, чтобы решить исход всей войны в одной битве. Войско готов, все более одолеваемое и охватываемое с флангов, впало в такую панику, словно померкло солнце. Сам Тотила, смертельно раненный, обратился в бегство с остальными и погиб на небольшой вилле Капры (ныне Капрара) через несколько часов. Предстояло выдержать еще одно сражение. Тейя, один из лучших военачальников Тотилы, продолжил борьбу, и в конце октября произошла решающая схватка — всего в одной или двух милях от давно забытых Помпеи. Это была битва у подножия Везувия, которая означала конец готов в Италии. Наконец-то один из самых честолюбивых замыслов Юстиниана осуществился.

Но ненадолго: война означала наступление тяжелых времен. Италия подверглась опустошению. Милан на севере и Рим на юге лежали в руинах. А затем, всего через несколько лет после изгнания готов из Италии, на сцене появилась новая германская орда: лангобарды, предводительствуемые воинственным королем Альбоином, в 568 году пересекли Альпы, беспрепятственно распространились по Италии и большой равнине, которая носит теперь их имя[31], и, наконец, сделали своей столицей Павию. В течение пяти лет они овладели Миланом, Вероной и Флоренцией. Византийское владычество на севере Италии, установление которого стоило стольких трудов Юстиниану, Велисарию и Нарсесу, рухнуло почти столь же быстро, сколь и воцарилось. Продвижение лангобардов было остановлено наконец на границе Равеннского экзархата и собственно Рима, но возникли два выступа, на территории которых образовались два крупных независимых герцогства — Сполето и Беневенто. Отсюда они могли продолжать свои завоевания в южном направлении, однако не смогли добиться такой степени сплоченности, чтобы сделать это. Апулия, Калабрия и Сицилия оставались под византийским контролем — как и (что несколько неожиданно) большая часть побережья Италии. Лангобарды проявляли к морю мало интереса, они не были по-настоящему средиземноморским народом. То, что сам Рим не стал жертвой лангобардского завоевания, удивляет едва ли меньше, чем спасение города от Аттилы в предшествующем столетии. Вновь это оказалось заслугой папы — одного из наиболее выдающихся из тех, кто когда-либо занимал престол святого Петра. Григорий, сын Гордиана, происходил из богатого и почтенного римского семейства, имевшего тесные связи с папской курией. По-видимому, он был родственником папы Агапита I; нет сомнений, что он являлся прямым потомком Феликса III (483-492). Точный год его рождения неизвестен; очевидно, это произошло около 540 года. Поначалу Григорий предпочитал светскую карьеру церковному поприщу — к 573 году, когда ему было всего немногим более тридцати, он уже вырос до префекта города Рима, но в тот год умер его отец, и жизнь Григория приняла новое направление. Сложив с себя все гражданские обязанности, он превратил фамильный дворец на холме Целий в бенедиктинский монастырь (а также основал еще шесть в своих фамильных поместьях на Сицилии) и сам поступил в него в качестве простого монаха.

Монашество было чем-то новым для Италии. На Востоке оно являлось частью религиозной жизни, но на Западе оно возникло лишь недавно благодаря святому Бенедикту, который основал большой монастырь в Монтекассино менее чем за полстолетия перед тем и составил монастырский устав, который действует и поныне. Как только появилась эта обитель, последовала немедленная реакция. В это время на Западе царил глубокий пессимизм. Римская империя пала, варвары распространились по всей Европе. Как выражался сам Григорий, «мир стал старым и седым, спеша навстречу близкой гибели». В таком мире призыв жить плодами рук своих в созерцании и молитве звучал и впрямь привлекательно. Бенедикт умер, когда Григорий был еще ребенком, но его влияние на будущего папу оказалось глубоким и продолжительным. Много позже, когда Григорий уже оставил монашескую жизнь, он вспоминал три года, проведенные в монастыре, как счастливейшее для него время.

Вскоре папа Бенедикт I (575-579) назначил Григория регионарием (regionarius) или диаконом для руководства одним из семи римских церковных округов, ответственным за работу местной администрации и попечение о бедных. Затем, где-то около 580 года преемник Бенедикта Пелагий II (579-590) отправил его в Константинополь в качестве своего нунция в тщетной надежде убедить императора направить армию, чтобы остановить непрерывное наступление лангобардов. Разместившись в том же самом дворце, где жил злополучный Вигилий, Григорий, похоже, провел пять лет в городе не многим более плодотворно, чем его предшественник, — во многом, как можно подозревать, из-за своего недоверия ко всему греческому, даже к их языку, который он решительно отказывался учить. Однако он не совсем зря потратил время, поскольку снискал уважение одного за другим двух императоров, при которых вел свою дипломатическую деятельность в Константинополе, и возвратился в 585 году, зная теперь византийский двор и его методы не понаслышке.

* * *

Хотя Григорий взял с собой в Константинополь какое-то число монахов (в его дворце атмосфера больше напоминала монастырь, чем дипломатическое представительство), можно себе представить то облегчение, которое он испытал, когда возвратился в Рим и вновь вошел в свою обитель. На сей раз Григорий провел здесь пять лет вместо трех прежних. Однако после смерти Пелагия, скончавшегося в 590 году от чумы, не было сомнений, что именно он станет его преемником. Будучи первым из монахов, достигшим папского сана, он принял его с явной неохотой. Как писал Григорий патриарху Константинопольскому Иоанну, ему досталось старое судно, которое все больше захлестывает вода, а его прогнившая древесина — предвестник кораблекрушения. Италия была опустошена наводнениями, эпидемиями и голодом, а лангобарды стояли у самых ворот Рима. «Как мне быть с нуждами моей братии, — писал он, — если я утверждаю, будто город защищен от вражеских мечей, а народ не сломлен внезапным нападением, и в то же самое время произносить слово утешения так, чтобы оно помогло спасению душ? Говоря о Боге, нам следует иметь разум совершенно безмятежный и избавленный от забот».

Его собственный ум был не таков. И действительно, вскоре он понял — в эти смутные времена обязанности папы во многом те же, что ему пришлось исполнять в бытность префектом Рима. Город наводняли беженцы, в том числе 3000 монахинь, которые спасались от лангобардов. Одной из первых задач была доставка зерна с Сицилии и выделение значительных сумм из церковной казны для облегчения их страданий. Стоявшие перед папой трудности возрастали из-за позиции равеннского экзарха Романа. Этот человек, которому надлежало быть его союзником, болезненно завидовал папе из-за его власти и престижа. Он не собирался и пальцем пошевелить, чтобы помочь Григорию в его стараниях. «Твое злобствование против нас, — восклицал папа, — хуже, чем мечи лангобардов». В результате Григорию приходилось действовать и как гражданскому, и как военному губернатору практически по всей Центральной Италии: организовывать снабжение войск и указывать им направления действий, а также платить им жалованье (зачастую из средств церкви) и взваливать на себя заботы по обороне Рима и Неаполя, находившихся теперь под одновременной угрозой нападений со стороны лангобардских герцогов Сполето и Беневенто, равно как и преемника Альбоина, короля Агилульфа[32]. Иногда приходилось подкупать их всех, что весьма недешево обходилось папской казне. Но сохранявшаяся бездеятельность и глухая вражда со стороны Равеннского экзархата, должностные лица которого также время от времени требовали, чтобы их подкупали, оставляли мало выбора, и выкачивание средств из казны продолжалось до тех пор, пока наконец в 598 году не удалось с трудом заключить мир.

Откуда брались все эти деньги? В состав патримония святого Петра, как его называли, входило огромное число поместий по всей Западной Европе и даже какой-то части Северной Африки. С течением столетий их количество постепенно росло, во многом благодаря пожертвованиям и дарениям благочестивых верующих, но также, особенно в более поздние времена, в силу желания бывших владельцев имений спасти их от захвата варварами. Церковь стала к этому времени крупнейшим землевладельцем на Западе. Едва ли кто-то пытался грамотно управлять разнородными и разбросанными на обширной территории доставшимися по наследству владениями. Григорий по крайней мере взялся за это серьезное дело, разделив патримоний на пятнадцать отдельных округов (два из них только на Сицилии), каждым из которых управлял ректор, назначавшийся лично папой. В пределах своего округа ректор обладал всей полнотой власти. Он отвечал не только за сбор арендной платы, транспорт, торговлю и предоставление точных отчетов, но также и за деятельность благотворительных учреждений и поддержку церквей и монастырей.

Эта реорганизация потребовала значительного расширения папской канцелярии. Когда Григорий стал папой, в ней работали девятнадцать диаконов, семь из которых руководили семью районами города; именно из их числа обычно избирался папа. (Иногда их неофициально называли кардиналами, но кардиналы, как мы знаем сегодня, появились лишь в следующем столетии.) Григорий не только увеличил их число в несколько раз, но и продолжал наращивать их численность, создавая новые должности младших диаконов, нотариев, казначеев и старших чиновников-управленцев, известных как defensores[33], формируя тем самым гражданскую службу, не имевшую в Европе аналога — за исключением самого Константинополя. Благодаря этому папа смог контролировать несколько сотен своих епископов, не все из которых были готовы уважать его власть.

Новая канцелярия отвечала также за внешние сношения, и прежде всего с наиболее важным из христианских государств — Византийской империей. В 582 году императором стал воин из Каппадокии по имени Маврикий, известный громкими победами. В нормальных обстоятельствах он и папа могли бы нормально сосуществовать. Однако в 588 году, всего за два года до начала понтификата Григория, константинопольский патриарх Иоанн Постник решил принять титул «Вселенского», тем самым давая понять, что обладает верховной властью над всеми другими прелатами, включая самого папу. В общем-то Иоанн был не первым патриархом, который выдвигал подобные претензии; этот титул использовался большую часть столетия, и до сих пор на него явно не обращали внимания. На сей раз, однако, последовала сердитая отповедь от папы Пелагия. Григорий по своем вступлении на престол также выразил свое неудовольствие еще более наглядно, отправив два послания в Константинополь. В первом, адресованном императору, он потребовал ради сохранения мира в империи, чтобы тот призвал упрямого патриарха к порядку; во втором, императрице Константине, просил ее повлиять на супруга. Заносчивость патриарха, принявшего на себя титул «Вселенского», возглашал папа, — явный признак того, что наступает век Антихриста.

Ответила ли Константина, мы не знаем; однако ее муж сделал это, и он полностью поддержал своего патриарха. Начиная с этого времени Григорий стал выказывать возмущение. Когда император Маврикий издал эдикт, воспрещавший воинам оставлять службу из-за желания уйти в монастырь, Григорий, сам оставивший государственную службу ради жизни в монастыре, с возмущением аннулировал его, сочтя его еще одним ударом по церкви. Византийцы также рассердились, и, возможно, именно в результате протестов папы злополучное «Вселенский» вскоре стало неотъемлемой частью титула патриарха. Преемники Григория мудро решили не обращать на это внимания; но обе стороны наверняка прекрасно понимали, что этот инцидент, который в ретроспективе может показаться заурядным, означает новый этап в постепенно возраставшем соперничестве восточной и западной церквей.

Это соперничество стало причиной события, которое легло несмываемым пятном на репутацию папства. В ноябре 602 года царствование Маврикия неожиданно и преждевременно закончилось. Его армия, воевавшая с варварскими племенами аваров и славян на Балканах и предвкушавшая возвращение на зиму в Константинополь, неожиданно получила приказ провести зимние месяцы в негостеприимных краях за Дунаем. Не желая переносить сильный холод и неудобства в палатках, жить за счет местного населения и постоянно ожидать нападения со стороны кочевых варварских племен, солдаты взбунтовались и сделали своим предводителем одного из центурионов — жестокого и кровожадного чудовища по имени Фока. Маврикий и его пять сыновей, один из которых приходился крестником папе, — все были убиты; Константину и ее трех дочерей отправили в монастырь[34]. А Фока короновался императором ромеев[35]. Такая жестокость требовала самого сурового осуждения со стороны Григория, на какое только он был способен. Это почти невероятно, но он отправил новому императору льстивое послание с поздравлениями и оказывал ему поддержку на протяжении двух оставшихся лет жизни. Если бы папа дожил до наступившего в последующие шесть лет царства террора, казней и юридических убийств, ослеплений и членовредительства, пыток и сожжений на костре, пока наконец в 610 году Фоку не схватили и не разорвали на части, то можно лишь надеяться, что переменил бы мнение о нем[36].

* * *

На севере и крайнем западе Европы перспективы распространения христианства выглядели куда более многообещающими, чем на юге. Некоторые из бывших римских провинций теперь находились под управлением варварских королей, по большей части франкского происхождения, которые уже официально приняли христианство, хотя, по-видимому, в его арианском варианте; другие все еще оставались язычниками. Чтобы обратиться в католичество, они нуждались в пастырской заботе. В начале понтификата Григория для выполнения этой цели наиболее подходящими странами казались вестготская Испания, франкская Галлия и англосаксонская Британия.

Вопрос с вестготской Испанией разрешился сам собой. На рубеже VI-VII веков король-арианин Рекаред, побуждаемый к тому другом папы, епископом Севильи Леандром, объявил о своем обращении в католичество. Основная масса населения, потомки жителей римских провинций, и так уже были католиками. Теперь же представители знати и епископы, еще остававшиеся арианами, последовали примеру своего короля. В знак своей радости (и, видимо, облегчения) по поводу этой новости Григорий преподнес королю в качестве дара две особо святые реликвии: ключ, сделанный из цепей святого Петра, и распятие, в котором заключалась частица Честного (и Животворящего) Креста Господня и несколько волос с отсеченной головы Иоанна Крестителя.

Королевство, или, если точнее, королевства франков занимали территорию современных Франции, Бельгии, Нидерландов, Швейцарии и северо-западной Германии. Они были германским народом, их король Хлодвиг принял крещение в 499 году, но сложность заключалась не в арианстве — там царил хаос, дюжина мелких государств и королевств воевали и интриговали друг против друга, а церковная иерархия, большинство представителей которой покупали свои чрезвычайно доходные должности, погрязла в пороках. (Когда король Хильдеберт, правивший с 511 по 558 год и убитый своими племянниками, которые желали завладеть его землями, нанес визит в Суассон, епископ оказался настолько пьян, что ему запретили вступить в собственный город.)

В своих попытках восстановить хоть какой-то порядок Григорий имел по крайней мере одного, хотя, по-видимому, не вполне удовлетворительного союзника — королеву Австразии Брунгильду, дочь вестготского короля Атанагильда, которая оставила арианство при заключении брака с Сигебертом I[37]. Сам Сигеберт в 575 году был убит, а Брунгильда на короткое время попала в заключение в Руане; после своего освобождения она присоединилась к своему юному сыну Хильдеберту II в его столице Меце и в течение последующих тридцати лет боролась за создание единого католического королевства и долгое время поддерживала оживленную переписку с папой, который оказывал ей максимально возможную поддержку. Увы, они потерпели фиаско. Цели королевы заслуживали похвалы, однако ее методы, на которые Григорий изо всех сил старался не обращать внимания, были столь же насильственными, как и у остальных членов ее семейства, и в 613 году, когда Брунгильду не могли уже больше выносить, австразийские аристократы схватили ее, три дня подвергали пыткам, затем посадили на горб верблюда, возили на посмешище воинам и в конце концов замучили, привязав к лошадиному хвосту.

В Англии были трудности несколько иного свойства. Первые миссионеры появились там, по-видимому, в III веке — британские епископы присутствовали на соборе в Арле самое раннее в 314 году, однако с приходом англосаксов, бывших по большей части язычниками, христиане оказались загнаны в крайние западные районы, а их религия переживала временный упадок. Кельтские миссионеры из Ирландии и Шотландии предпринимали определенные усилия, чтобы изменить эту тенденцию, однако их общины всегда держались особняком. В частности, кельтские монастыри, насельники которых склонялись к православной модели, имели мало общего с монастырями Запада. Кроме того, у кельтов была своя система вычисления даты Пасхи, которую они праздновали в другой день. Фактом остается то, что ни предшествующий папа не обдумывал всерьез планы миссионерской деятельности за пределами империи, ни Григорий, которому хватало бесчисленных трудностей поближе к дому. Обращает на себя внимание та важность, с какой он обрушивался с нападками на этот отдаленный остров, о котором сам не раз говорил как о крае Земли, и та его убежденность в том, что не только необходимо распространять христианство, но и что те, кто является христианами, должны быть поставлены под контроль папы и тщательно согласовывать свои идеи и поступки с Римом.

Все британские дети знают (или по крайней мере знали раньше) рассказ, который поведал Беда Достопочтенный об одном из первых в истории (и худших) каламбуров: за несколько лет до того Григорий шел по рынку и, заметив симпатичных белокурых мальчиков, выставленных на продажу в качестве рабов, спросил, из какой они страны. Ему сказали, что они пришли с острова Англия и называются англами. «Добро, — сказал он, — ибо у них лица ангелов, и они достойны приобщиться к ангелам на небесах»[38]. В 595 году мы находим в послании Григория к его ректору в Галлии инструкции набирать английских мальчиков-рабов и готовить их к пострижению в монахи — в них он мог видеть потенциальных переводчиков; и в следующем году папа направил в Англию миссию примерно из сорока монахов во главе с Августином, приором монастыря Святого Андрея в Риме — той самой обители, где Григорий когда-то был одним из братии. Предупрежденный по своем прибытии в южную Галлию о страшных опасностях, которые подстерегали его среди английских варваров, Августин вернулся в Рим в полной уверенности, что от миссии надо отказаться. Однако Григорий вдохнул в него новые силы, дав ему рекомендательные письма, и отправил его обратно в путь.

По-прежнему, видимо, испытывая некоторый трепет, Августин и его сорок монахов высадились на побережье Кента весной 597 года — по совпадению того самого года, когда святой Колумба скончался на острове Иона. Их любезно принял король Кента Этельберт, в это время верховный правитель южной Англии; власть последнего, как сообщает Беда Достопочтенный, простиралась на всю Англию к югу от Хамбера. Жена его Берта, дочь франкского короля Хариберта и племянница королевы Брунгильды, естественно, была уже христианкой и оказала Августину всяческую поддержку. Ее супруг поначалу проявлял осторожность. «Я вижу, — сказал он Августину, — что вы верите в то, что говорите, иначе не проделали бы такой большой путь, чтобы изложить мне это. Однако вы не должны ожидать того, что мы сразу откажемся от обычаев, которые я и англы соблюдали в течение поколений. Поэтому еще и еще говорю вам: никто не будет препятствовать вам, и если вы убедите нас, то вслед за этим мы примем вашу веру».

Несколько месяцев спустя Этельберт вместе со своим двором и большинством подданных принял крещение. Таким образом, он стал первым христианским королем Англии и первым ее святым[39]. Тем временем Августин основал монастырь, который освятил в честь святых Петра и Павла (хотя позднее он стал монастырем Святого Августина), — почти наверняка самый ранний из тех, что основали бенедиктинцы за пределами Италии. Кентербери превратился в штаб-квартиру христианства в Англии и остается ею по сей день. Папа Григорий был в восторге. «Сияющими чудесами своих проповедников, — объявил он, — Бог принес веру на край Земли. Он соединил верой Восток и Запад. Смотрите, язык Британии, который раньше мог издавать лишь варварские звуки, теперь научился возносить еврейское «аллилуйя», хваля Бога».

Григорий был административным гением, организатором и миссионером; он не был (и не мог быть) абстрактным мыслителем, или богословом, или даже политиком. Его религиозность отличалась удивительной простотой: именно он в значительной степени нес ответственность за укрепление веры в чудеса и пророчества, так же как и распространение почитания святых и реликвий. Благочестивый, но практичный, Григорий намеревался превратить патримоний Святого Петра в огромный благотворительный фонд, который находился бы в непосредственном распоряжении церкви для оказания помощи бедным — каждый день двенадцать нищих разделяли с ним трапезу. В сущности, его объединительными усилиями незаметно закладывались основания того, что позднее станет папским государством, обретала гарантии светская власть его преемников, которой предстояло выдерживать испытания в течение четырнадцати последующих веков. Если бы Григорий осознал это, то пришел бы в ужас. Исполненный решимости прежде всего обеспечить главенство папского престола над церковью, он не стремился к мирской славе — ему, как он постоянно говорил, довольно того, чтобы быть «рабом рабов божьих», serous servorum Dei.

Наиболее важным достижением Григория, одного из самых выдающихся пап эпохи Средневековья, несомненно, являлось безусловное внушение людям мысли о том, что римская католическая церковь является важнейшим институтом в мире и что папство обладает в рамках последней верховной властью. Он осуществил значительные перемены в литургии и проявил особый интерес к церковной музыке: традиционное песнопение, всем известное сегодня как «григорианский хорал», даже если в то время он требовал доработки, и римская “Schola Cantorum”, вероятно, первая группа обученных певцов, состоявшая из духовных лиц и мирян, по сути, предшественница современных школ церковно-хорового пения при соборах, представляли собой дело его рук. Он был также неутомимым писателем. В первый год своего понтификата он выпустил книгу “Liber Regulae pastoralis”[40], в которой излагались правила пастырской жизни епископов, в которых он видел прежде всего людей, призванных заботиться о душах паствы. Это сочинение имело удивительно большую аудиторию по меркам того времени, и позднее его перевод сделал Альфред Великий. Кроме того, его перу принадлежат «Диалоги», в которых рассказывается о жизни и чудесах святых Италии — среди прочих, конечно, и Бенедикта, — цикл бесед о Евангелиях и критическое эссе о Книге Иова. Наконец, от него сохранилось порядка тысячи писем — вероятно, главный источник того, что мы знаем о жизни и деятельности Григория. Все эти сочинения в Средние века надежно обеспечили ему место наряду со святым Амвросием, святым Августином (из Гиппона, а не Кентербери) и святым Иеронимом среди четырех авторов — первых «докторов церкви».

Из этих четырех Григорий жил позже всех и был последним; это и неудивительно, поскольку античный мир пребывал в состоянии полного упадка. В Риме из-за варваров это ощущалось особенно. Во время его осады в 537 году готы перерезали водопроводы, тем самым нанеся городу удар, от которого тот не мог оправиться в течение столетия. История акведуков прервалась примерно на столько же лет, сколько продолжалась перед этим: не позже 312 года до н.э. римляне, не желавшие более мириться с постоянной нехваткой воды из Тибра, построили первый из этих великолепных водопроводов; в течение восьми последующих столетий они соорудили дополнительно больше десяти других, которых хватало для обеспечения водой не только для удовлетворения бытовых нужд, но и для бесчисленных фонтанов и общественных бань, которыми славился город. Акведуки обеспечивали и еще кое-что: в частности, гидравлическая сила приводила в движение среди многого другого мельницы, от работы которых зависело снабжение населения хлебом. За разрушением водопроводов последовали голод и болезни, а затем и катастрофическое падение народной нравственности[41].

Среди всеобщего dégringolade[42] фигура Григория источает свет подобно маяку. Он стоял за правду, за порядок, за христианскую веру, которая одна только и давала надежду на лучший и более счастливый мир. В глубине души он, несмотря ни на что, оставался скромным монахом, продолжавшим по мере сил традиции своего героя, святого Бенедикта. По-видимому, именно из-за своей скромности Григорий был искренне любим, и поэтому сразу же после кончины папы народ потребовал, чтобы его причислили к лику святых. Титул «Великого» пришел позднее; и то и другое он в полной мере заслужил.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Лев III и Карл Великий

(622-814)

В начале VII в. новый народ и новая вера появились на мировой арене. Вплоть до третьего десятилетия этого века земля Аравии была terra incognita[43] для христианского мира. Но в сентябре 622 года пророк Мухаммед бежал из враждебного города Мекки в дружественную Медину: это была хиджра — событие, которое означало начало всей мусульманской эры. Всего через одиннадцать лет его сторонники вырвались из Аравии. В следующем году арабские войска разбили армию византийского императора Ираклия на берегах реки Ярмук[44]; кроме того, через два года они захватили Дамаск, а через четыре — Иерусалим. Еще через восемь лет они контролировали всю Сирию, Палестину и Египет. В течение двадцати лет вся персидская держава до самого Окса склонилась перед оружием арабов, а через тридцать — Афганистан и большая часть Пенджаба. Затем мусульмане обратили свои взоры на Запад. Продвижение по Северной Африке протекало несколько медленнее, однако к концу VII столетия они достигли Атлантического океана, а в 732 году — меньше чем через сто лет после того, как арабы вышли за пределы своих пустынных земель, — они, согласно источникам, проложили путь через Пиренеи и дошли до самого Тура. Здесь всего в 150 милях от Парижа их наконец остановил франкский предводитель Карл Мар-телл[45].

Для христианства результаты арабских завоеваний были катастрофическими. От трех из пяти исторически сложившихся патриархатов — Александрии, Антиохии и Иерусалима — остались разве что их названия; все великие церкви Северной Африки прекратили свое существование, уцелела только коптская в Египте, которой удалось сохранить немногие опорные пункты. Земли, на которых зародилось христианство, были теперь полностью утрачены и впоследствии не возвращены Византии. Восточная Римская империя сильно ослабела. Политический фокус с неизбежностью сместился теперь на север и восток. Возможно, как утверждал крупнейший бельгийский историк Анри Пиренн, Мухаммед был тем, благодаря кому стало возможно появление Карла Великого.

* * *

В Италии в течение всей второй половины VII столетия и первой половины VIII мы наблюдаем две различные тенденции: с одной стороны, неуклонное ослабление политических и религиозных связей с Византийской империей, с другой — столь же неуклонное повышение роли лангобардов. В 653 году папу Мартина I (649-655), хотя он был стар и болен, арестовали по надуманному обвинению и отвезли в Константинополь, где с него публично сорвали одежды, протащили в цепях по городу, избили и сослали в Крым, где он вскоре и скончался. Напряжение достигло высшей точки в 726 году, когда император Лев III издал свой роковой эдикт, узаконивавший иконоборчество, — учение, названное так потому, что его сторонники выступали за полное уничтожение всех священных изображений. На Западе оно вызывало отвращение и стало причиной смут во всей византийской Италии. В отместку Лев III конфисковал ежегодные доходы от церквей Сицилии и Калабрии и приказал перевезти их епископов и множество их коллег на Балканском полуострове по морю из Рима в Константинополь. Это положило начало долгому, медленному процессу разобщения, который закончится спустя 300 лет схизмой.

Тем временем лангобарды неуклонно усиливали натиск. При своем самом выдающемся короле, Лиутпранде, они дважды — и успешно — приступали к осаде Рима. В первый раз, в 729 году, при папе Григории II (715-731). Тогда по крайней мере первый из родившихся в Риме пап после длинной череды греков на святейшем престоле предстал перед Лиутпрандом, который снял осаду и прочувствовал свою вину до такой степени, что оставил свое оружие и доспехи в соборе Святого Петра в качестве посвятительных приношений. Но второй раз, десять лет спустя, он и его люди оказались в совершенно ином расположении духа. На этот раз, вместо того чтобы обогатить храм, они разграбили его. Преемник Григория II, Григорий III (731-741), был бессилен остановить их, в отчаянии ища новых союзников. И он нашел такового — или решил, что нашел, — за Альпами, в Галлии, в лице Карла Мартелла.

Сам Карл не занимал монаршего престола. Официально он являлся майордомом при дворе меровингского короля. Но Меровинги были ничтожествами[46], и в действительности власть находилась в руках майордома. Карл уже снискал себе во всей Европе славу первого человека, который остановил продвижение армии мусульман. Если он смог сдержать сарацин, то не сможет ли он сделать то же самое с лангобардами?

Возможно, ему бы это и удалось; но Карл не собирался торопиться. У него хватало забот в Галлии, где он и оставался до самой своей смерти. Однако его сын Пипин, получивший прозвище Короткого, сумел убедить папу Захария (741-752), что корона должна принадлежать тому, кто обладает властью. Таким образом, из рук английского архиепископа Бонифация[47] Пипин принял корону во время церемонии в Суассоне, а беспомощный король Хилдерик был низложен и закончил свои дни в монастыре. С этого времени Пипин оказался в большом долгу перед папой: имелись неплохие шансы, что в будущем всякий призыв о помощи может быть воспринят здесь благосклонно. Однако с коронацией слишком затянули: как раз в том самом году лангобардский король Айстульф овладел наконец Равенной, и последний оплот Византийской империи в Северной Италии был утрачен ею навсегда.

Захарий, последний в череде пап-греков[48], скончался в следующем году. Одиннадцать лет его понтификата не были легкими. Он предпринимал огромные усилия, чтобы избежать полного разрыва отношений папства с империей. Этой цели мог служить (а может, и нет) перевод на греческий «Диалогов» папы Григория Великого. Однако падение Равенны означало новое усиление напряженности, и Айстульф теперь занялся уничтожением того, что еще оставалось от власти Византии в Северной и Центральной Италии. Для папства ситуация стала теперь просто отчаянной, и едва ли оказалось неожиданностью то, что в качестве преемника избрали римского аристократа Стефана II (752-757), а не какого-либо грека[49].

Папа Стефан, не теряя времени, отправился в путешествие, чтобы лично явиться ко двору Пипина Короткого в Понтьоне близ Шалона-на-Марне, куда он прибыл 6 января 754 года. А в праздник Богоявления 28 июля 754 года он совершил помазание короля, его жены и двух сыновей — Карла и Карломана[50], даровав всем трем титул, который сам давно носил, а именно римских патрициев. Встречи между королем и папой продолжались от случая к случаю в течение последующих шести месяцев и завершились триумфальным успехом. Пипин любезно согласился взять на себя роль защитника папства, пообещав возвратить под власть папы все города и территории Италии, которые лангобарды отняли у империи; и он сдержал свое слово, проведя в 754 и 756 годах два крупномасштабных похода, низложив Айстульфа, возведя на лангобардский престол короля-клиента Дезидерия и женившись на его дочери. После второй кампании Пипин объявил, что папа — единственный правитель территорий бывшего императорского экзархата, тянувшихся неровной полосой через Центральную Италию и включавших Равенну, Перуджу и собственно Рим.

Власть над так называемым «Пипиновым даром» была по меньшей мере сомнительной, и в Константинополе император Константин V, как и следовало ожидать, выразил яростный протест. Одно время считалось, что Пипин обосновывал свои действия ссылкой на «Константинов дар»; но новейшие данные убеждают, что эта бесстыдная фальсификация не могла быть изготовлена раньше чем во второй половине столетия. Сам же Пипин в качестве оправдания ссылался на то, что вмешался из любви к святому Петру, которому, следовательно, должны принадлежать завоеванные земли. Фактом остается то, что папскому государству, которому франкский король таким образом дал жизнь, хотя и на шатких юридических основаниях, предстояло выдерживать испытания в течение более чем одиннадцати веков.

* * *

Пипин умер в 768 году, разделив свое королевство в соответствии со старым франкским обычаем между двумя сыновьями, Карлом и Карломаном. Однако неожиданная смерть Карломана в 771 году позволила Карлу в обход прав его юных племянников стать единовластным правителем. Всего через два месяца не отличавшийся живым умом римский аристократ вступил на папский престол под именем Адриана I (772-795). Он и Карл продолжали сотрудничать в том, что начали папа Стефан II и Пипин, и далее укрепляя отношения между Франкским королевством и папством. Когда в 773 году лангобардский король-клиент Дезидерий забыл свое место до такой степени, что начал осаду Рима, Адриан немедленно обратился за помощью к Карлу. Римский патриций не терял времени даром. Он выступил маршем в Италию, захватил столицу лангобардов Павию, отправил Дезидерия в монастырь и, добавив «король лангобардов» к своему неуклонно разраставшемуся титулу, упразднил Лангобардское королевство раз и навсегда. Затем, на Пасху 774 года, он решил отправиться в Рим.

Это решение застало папу Адриана врасплох. Однако он решил повести себя так, как подобало величию его сана, и встретил Карла на ступенях собора Святого Петра, по которым император, говорят, полз на коленях, и оказал ему всяческие почести. В ответ Карл подтвердил дарение своего отца, заметно расширив территорию папского государства и выразив пожелание ввести единство и единообразие по римскому образцу для всех церквей в пределах своих владений. Возвратившись в Германию, он затем покорил язычников-саксов, большинство из которых обратил в христианство, прежде чем приступить к аннексии христианской Баварии. Вторжение в Испанию оказалось менее успешным, хотя оно и послужило источником вдохновения для первой западноевропейской эпической баллады «Песнь о Роланде», но последовавшая за нею кампания против аваров в Венгрии и Верхней Австрии привела к уничтожению их королевства как независимого государства и включению его в состав империи. Так, в течение жизни менее чем одного поколения он превратил королевство франков, прежде лишь одно из многих полуплеменных европейских государств, в единый политический организм огромных масштабов, не имевший себе равных со времен Римской империи.

И он делал это при активной поддержке папства — по крайней мере на протяжении большей части своего правления. Прошло около половины столетия с того времени, как папа Стефан стал добиваться получения помощи от Пипина — с призывом о поддержке вообще-то следовало бы обращаться к византийскому императору, и она, вероятно, была бы оказана, если бы Константин V смог на какое-то время отказаться от навязчивой идеи иконоборчества и обратить свое внимание на Италию. Пипин и Карл, успешно разделавшись с Лангобардским королевством, преуспели там, где потерпела фиаско Византия, которой пришлось дорого заплатить за свое поражение.

Однако обе стороны не всегда стремились понять друг друга, и наиболее серьезным предметом разногласий являлось, что несколько удивительно, иконоборчество. В 787 году, пытаясь разрешить этот вопрос, императрица Ирина (будучи вдовой императора Льва IV, она выполняла функции регента при семнадцатилетнем сыне) созвала седьмой Вселенский собор, который, как и первый, проходил в Никее. Адриан, как положено, отправил туда своих легатов, поручив им стойко защищать святые образы. И большая часть собора благосклонно высказалась в их пользу Карл, однако, выступил с возражениями. Это неожиданное сближение между Римом и Константинополем совсем не устраивало его. Почему, вопрошал он, ему не предложили направить своих представителей в Никею? Будучи, по-видимому, в припадке гнева, король франков приказал своим богословам составить в защиту иконоборчества сочинение, известное под названием «Книги Карла» («Libri Carolini»). В течение нескольких лет отношения с папой Адрианом оставались напряженными. Но со временем тучи рассеялись. Вскрылась ошибка в латинском тексте решений собора — «почитание» оказалось неверно переведено как «обожание», и на момент смерти Адриана, последовавшей в Рождество 795 года, между обеими сторонами вновь установились прекрасные отношения.

Однако это не имело принципиального значения. Развязка этой истории быстро приближалась. Новый папа, Лев III (795-816), которого не следует путать с одноименным византийским императором, не мог похвастать ни происхождением, ни образованностью своего предшественника. Существует даже теория, согласно которой у него были арабские корни. Как только Лев принял власть, он оказался жертвой непрекращающихся интриг со стороны семьи и друзей Адриана, ожидавших, что на папский престол взойдет один из них, и поэтому решивших сместить нового понтифика. И действительно, 25 апреля 799 года группа лиц во главе с племянником Адриана напала на Льва во время торжественной процессии, направлявшейся из Латеранского собора в церковь Святого Лаврентия. Им не удалось исполнить свое первоначальное намерение — ослепить папу и отрезать ему язык (мучения, грозившие ему лишением папского сана), однако бросили его, без чувств, прямо на улице. Лишь по великой милости фортуны он нашел убежище у друзей и перебрался для безопасности ко двору Карла в Падерборне. Под защитой франкских представителей он возвратился в ноябре того же года в Рим, но лишь для того, чтобы услышать в свой адрес немало обвинений, предъявленных ему его врагами, в том числе в симонии, клятвопреступлении и адюльтере.

Был папа виновен во всем этом или нет, почти не имело значения, хотя Карл и имел подозрения на его счет. В конце концов, гораздо более важным являлся вопрос о том, кто имел полномочия судить папу? Кто имел право выносить решение относительно наместника Христа? В нормальных обстоятельствах кое-кто мог бы ответить: император Константинополя. Но императорский трон в это время занимала Ирина. Она была известна тем, что ослепила и убила собственного сына, но это для Льва и Карла большого значения не имело — для них было достаточно того, что она принадлежала к слабому полу. Женщины считались неспособными к правлению, и по древней салической традиции даже сама попытка такого рода отвергалась[51]. Что же касается Западной Европы, то императорский трон оставался вакантным. Претензии Ирины на него были просто лишним доказательством (если таковые вообще требовались) того состояния упадка, в котором находилась так называемая «империя ромеев».

К тому времени когда он достиг Рима, а именно в ноябре 800 года, Карл уже много раз слышал от своего советника, англосакса Алкуина Йоркского, что у него не больше власти выносить решение о преемнике святого Петра, чем у Ирины. Однако король франков знал, что пока обвинения не опровергнуты, то у христиан не будет не только императора, но и папы, а потому он был заинтересован в очищении имени Льва. Очевидно, ни о каком подобии процесса не могло идти и речи; однако 23 декабря папа принес торжественную клятву на Евангелии в том, что он чист перед лицом выдвинутых против него обвинений, и созванный собор удовлетворился его заявлением[52]. Двумя днями позднее, когда Карл поднялся с колен в конце рождественской мессы, Лев возложил корону на его голову.

* * *

Карл, как на то вскоре стали указывать его враги, получил лишь титул. Императорская корона не принесла ни одного нового подданного или солдата, ни одного акра новой территории. Однако этот титул обрел значение на более длительное время, чем все завоевания, вместе взятые. Следует учитывать, что Карл являлся единственным императором в Западной Европе за 400 с лишним лет[53]. Остается вопрос, почему папа поступил так, как поступил. Не шла, конечно, речь о стремлении расколоть Римскую империю, и еще менее о том, чтобы создать две соперничающие, как то имело место ранее. В это время в интересовавших Льва землях не было живого императора. Что ж, он создаст его; а поскольку поведение византийцев было неудовлетворительным во всех отношениях — в политическом, военном и доктринальном, — он выберет человека с Запада, который благодаря своей мудрости, качествам государственного мужа, обширности его владений, равно как и внушительной внешности станет главой и опорой для всех современников. Однако Лев, оказав Карлу великую почесть в то рождественское утро, еще больше приобрел для себя, а именно право назначать императора римлян, вручая ему корону и скипетр. В этом было что-то новое, даже революционное. Не каждому понтифику прежде удавалось обрести такую привилегию — папа не только возлагал императорскую корону как личный дар, но и одновременно подразумевал собственное превосходство над императором, которого он короновал.

Историки долго спорили, являлась ли императорская коронация совместно спланированной Львом и Карлом акцией или в тот момент для короля франков она оказалась полной неожиданностью. Его первый биограф, Эйнхард, рассказывает, как тот заявил, что не вошел бы в храм, если бы знал о намерениях папы. Действительно, Карл никогда не выказывал ни малейшего интереса к обретению императорского титула и в оставшиеся годы жизни продолжал именовать себя «Rex Francorum et Langobar-dorum», «королем франков и лангобардов». И уж, само собой, он не желал иметь каких-либо обязательств перед папой. С другой стороны, если мысль о коронации зародилась у Льва, то возможно ли представить, чтобы он не известил об этом Карла, хотя бы только из вежливости? И для самого монарха не перевешивали ли издержки, связанные с принятием титула, даруемых им преимуществ? Нам приходится сделать заключение, что папа и император уже обстоятельно обсуждали эту идею — вероятно, в Падерборне — и что рассказ Эйнхарда наряду с более поздними торжественными заявлениями были запланированным лицемерием, призванным отвести критику, которой Карл не мог избежать.

Об одном мы можем судить вполне уверенно: ни Лев, ни Карл не прикоснулись бы к короне, будь в то время в Византии император-мужчина. Идея о двух императорах, правящих одновременно, была немыслимой. Именно присутствие женщины на византийском троне придало вопросу совершенно иной характер. Этот факт послужил для Карла дополнительным доводом в пользу принятия короны, которую ему предлагали: именно теперь, в этот важный исторический момент, он понял, что у него появилась возможность, которая может больше не повториться. При всех своих недостатках, Ирина еще оставалась не потерянной для брака вдовой и, по всем расчетам, весьма привлекательной. Если бы Карл сумел убедить ее стать его женой, все территории империи на Востоке и на Западе воссоединились бы под одной короной — его собственной.

Реакцию Константинополя на сообщение о коронации Карла легко представить. В глазах всякого благомыслящего грека коронация представляла собой не только проявление поразительной наглости, но также и акт кощунства. Византийская империя основывалась на двух опорах: с одной стороны, римской власти, с другой — на христианской вере. Впервые они соединились в личности Константина Великого, императора Рима и «равноапостольного», и это мистическое единение сохранялось при всех его легитимных преемниках. Отсюда следовало, что как на небесах может быть только один Бог, так и на Земле должен быть единственный правитель; все прочие претенденты на этот титул — самозванцы и богохульники одновременно.

Кроме того, в отличие от западных правителей, у византийских не было салического права. Несмотря на то что ее подданные могли испытывать ненависть к своей императрице и даже пытаться низложить ее, они никогда не ставили под сомнение ее право занимать императорский престол. Тем более усилилось их беспокойство, когда в начале 802 года в Константинополь прибыли послы Карла, и особенно — когда они поняли, что Ирина, оказывается, не отвергала мысли о вступлении в брак с неграмотным варваром (а Карл, хотя и мог немного читать, не умел писать) и в принципе готова дать согласие.

Резоны Ирины нетрудно понять. Ее подданные неохотно мирились с нею, казна была пуста. Она довела империю до упадка и нищеты. Рано или поздно — скорее рано — coup d'état[54] был неизбежен. Ирину мало беспокоило то, что ее поклонник — конкурент, авантюрист и еретик; если он столь неотесан, как рассказывают, она, вероятно, сможет манипулировать им так же легко, как это делала со своим последним мужем и с их несчастным сыном. Благодаря браку с Карлом она сможет сохранить единство империи и — что в ее глазах было куда важнее — свою шкуру.

Имелись также и другие плюсы. Принятие этого предложения давало возможность избежать удушливой атмосферы императорского двора. Ирине, по-видимому, было тогда пятьдесят с небольшим, а может, и того меньше, двадцать два года вдовства она провела в окружении женщин и евнухов[55]. Что могло быть естественнее ее благосклонного отношения к идее нового брака с человеком, про которого рассказывали, что он высок и очень красив, что он прекрасный охотник с приятным певучим голосом и сверкающими синими глазами? Однако этому не суждено было случиться. Подданные Ирины не желали, чтобы престол оказался во власти грубого франка, одетого в странную холщовую тунику с красными крест-накрест повязками на ногах и говорящего на непонятном языке, который не мог даже написать свое имя иначе как через трафарет в виде золотой дощечки, подобно Теодориху Остготскому тремя столетиями ранее. В последний день октября 802 года Ирину арестовали, низложили и отправили в монастырь. Через год она умерла.

Если бы Карл женился на Ирине… соблазн порассуждать на эту тему непреодолим, несмотря на то что, подобно всем спекуляциям такого рода, совершенно бесплоден. Запад взял бы верх над Востоком или наоборот? Карл ни минуты не собирался жить в Константинополе — в теории, во всяком случае, столица должна была переместиться на Запад. Но согласились бы византийцы принять такое положение дел? Думается, что это в высшей степени маловероятно. Куда более близким к действительности представляется сценарий, в соответствии с которым они объявили бы Ирину низложенной и вместо нее возвели бы на престол нового императора — что, собственно, они и сделали — и бросили бы тем самым вызов Карлу, побуждая его к ответным действиям, но как бы последний ни хотел отомстить, он ничего не смог бы сделать. Расстояния слишком велики, линии коммуникаций слишком длинны. Он оказался бы в унизительном положении и был бы бессилен избавиться от него. И он никогда не заслужил бы имени Великого. И кто мог знать, что в течение нескольких лет после его смерти империя развалится?[56] Ему повезло, что византийцы заупрямились именно тогда, а не позже и что франкский император и греческая императрица так никогда и не встретились.

* * *

Папа Лев III был малопримечательной личностью. По иронии судьбы, именно он совершил один из наиболее ответственных шагов, когда-либо предпринимавшихся кем-либо из пап, он проложил себе путь в церковные верхи, будучи человеком относительно низкого происхождения, и остался человеком с несколько упрощенным мышлением. Для него коронация Карла Великого означала не более чем разделение сфер ответственности. Императору надлежало действовать мечом, папе — бороться за веру, защищать и распространять ее по мере возможностей, осуществляя духовное руководство над всей паствой, включая и самого императора.

Все было бы хорошо, если бы Карл смотрел на вещи таким же образом. Он уже вмешивался в споры об иконоборчестве, что имело определенные отрицательные последствия, а в 810 году вновь втянулся в решение религиозных вопросов — на сей раз по поводу пункта filioque, из-за которого уже не раз ломали копья. Первоначальный Символ веры, принятый Никейским и Константинопольским соборами, гласил, что Святой Дух «исходит от Отца»; к этому западная церковь добавила слово filioque, то есть «и от Сына». Ко времени Карла это дополнение в целом было принято во Франкской империи, а в 809 году формально одобрено на соборе в ее столице, Аахене. Двумя годами ранее франкские монахи на Масличной горе в Иерусалиме включили его в свои богослужения, что вызвало яростное сопротивление со стороны православной общины соседнего монастыря Святого Саввы, в связи с чем они передали вопрос на рассмотрение папе для окончательного урегулирования.

Лев оказался в затруднительном положении. Его как истинного представителя Запада вполне устраивало раздражавшее православных слово, которое к тому же подкреплялось солидной письменной традицией. С другой стороны, он готов был признать, что западная церковь не имеет права изменять Символ веры, утвержденный Вселенским собором. К тому же отношения с Константинополем были и без того достаточно напряженными, чтобы дополнительно обострять их из-за нового конфликта. Решение папы представляло собой попытку усидеть на двух стульях: одобрить доктрину, при этом умолчав о самом слове, что он сделал не в форме пламенного эдикта, а приказав прикрепить текст Символа веры в оригинальном варианте (где не было filioque) на греческом и латинском языках на двух серебряных табличках на могилах святых Петра и Павла. Едва ли можно было яснее подтвердить единство двух церквей в их совместном авторстве древнего Символа веры.

Однако Карл Великий, как этого и следовало ожидать, пришел в ярость. Он впитал filioque с молоком матери, если на Востоке отказываются принять его, — значит, Восток не прав. И кому теперь хоть какое-то дело до Востока? Он — император, а папа должен теперь твердо отстаивать интересы Запада и не обращать внимания на еретиков в Константинополе с их затеями. Когда Лев повелел ему не употреблять это слово в литургиях, Карл не отреагировал и не отправил какого-либо ответа; и когда в 813 году он решил сделать своего сына Людовика соправителем, то демонстративно не стал приглашать папу для проведения церемонии.

В течение столетий папы и императоры продолжали бороться за выгодное для каждого из них разделение власти, и каждый старался присвоить себе как можно больше полномочий другого. Ссора после смерти Карла Великого в январе 814 года продолжалась двадцать пять лет, пока наконец вслед за кончиной Людовика в 840 году каролингская империя не развалилась. Теперь власть папства стала неуклонно возрастать. Вскоре пришли к общему согласию по вопросу о том, что каждый новый император должен быть помазан самим папой в Риме.

Однако распад державы франков означал, что папы должны принять на себя ответственность за то, что прежде могли предоставить империи. А Южной Италии угрожали все новые и новые страшные враги. В 827 году арабы из Северной Африки вторглись на Сицилию по приглашению византийского наместника, Евфимия, который взбунтовался против Константинополя, чтобы избежать наказания за насильственный брак с местной монахиней. Через четыре года они взяли Палермо, и с этого времени полуостров находился под постоянной угрозой. Пал Бриндизи, затем Таранто, за ним Бари, где в течение тридцати лет находился центр арабского эмирата, а в 846 году настала очередь самого Рима: флот арабов вошел в Тибр, и они подвергли город разграблению, дойдя до того, что содрали даже серебряные пластины с дверей собора Святого Петра. Помощи от Западной империи ожидать не приходилось, поскольку та фактически перестала существовать.

И вновь город спас папа. В 849 году, создав объединенную эскадру из трех соседних прибрежных городов — Неаполя, Гаэты и Амальфи — и возложив верховное командование на себя, папа Лев IV (847-855) уничтожил арабский флот в Остии. Сотни пленных вкупе с местными работниками приняли участие в строительстве огромных укреплений вокруг Ватикана, простиравшихся до самого замка Святого Ангела: Леонинская стена высотой в сорок футов — наиболее впечатляющий памятник раннесредневекового Рима, тянущаяся от Тибра до гребня Ватиканского холма и затем вновь спускающаяся к реке. Ее возведение завершилось в 852 году, и значительные фрагменты сохранились до сегодняшнего дня.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Папесса Иоанна

(?855-857)

«После Льва папой два года, семь месяцев и четыре дня был Иоанн, англичанин, родившийся в Майнце и скончавшийся в Риме, после чего папский престол пустовал в течение месяца. Объявили о том, что сей Иоанн был женщиной, которую еще девицей привез в Афины в мужской одежде некий человек, ее любовник. Она настолько преуспела в различных областях знаний, что не было ей равных в этом. И впоследствии в Риме она преподавала свободные искусства, и среди ее студентов и слушателей оказалось немало великих знатоков. Мнение о ее жизни и преподавании становилось все выше, и ее единодушно избрали папой. Однако будучи уже папой, она забеременела от своего компаньона. Совершенно не представлявшую точного времени того, когда ей предстоит родить, ее выдали родовые схватки во время процессии от собора Святого Петра к Латеранскому собору, в узком проходе между Колизеем и церковью Святого Климента. Его святейшество папа всегда поворачивает с этой улицы, и многие считают, что он делает это из отвращения к случившемуся [здесь]. И она не внесена в список святейших понтификов, как из-за ее женского пола, так и из-за рассказа о позорном событии».

* * *

Так писал в 1265 году доминиканский монах по имени Мартин в своей «Хронике пап и императоров» («Chronicon Pontificum et Imperatum»). Будучи родом из Троппау в Польше, Мартин отправился в Рим, где служил капелланом при Клименте IV (1265-1268). Его книга пользовалась по меркам того времени огромной популярностью, и множество ее вариантов, прилежно копировавшихся вручную, ходило по всей Европе. И во многом благодаря ей легенда о папессе Иоанне (Pope Joan), которая, как утверждают, правила с 855 по 857 год, между Львом IV и Бенедиктом III (855-858), стала одной из самых старых «уток» в истории папства.

Мартин — не самый ранний из хронистов, в чьих трудах встречается эта история. В ее правдивость верило несколько его предшественников, первым из которых был Анастасий, папский библиотекарь (подробнее о нем будет идти речь в следующей главе), который, если Иоанна действительно существовала, должен был знать ее лично. Однако хотя ее истории могли быть написаны раньше, все дошедшие до нашего времени копии, безусловно, датируются временем после Мартина. Некоторые вообще не упоминают Иоанны; некоторые пишут о ней как об Иоанне VII или VIII[57]. В одной ранней ватиканской рукописи она учтена, но это очевидная вставка внизу страницы, начертанная более поздним письмом XIV столетия. Большинство прочих — это отзвуки рассказа Мартина, столь близкие к нему, что никаких сомнений в использовании последнего в качестве источника нет. Некоторые дополняют историю новыми подробностями: Иоанна была убита разъяренной толпой, а ее тело закопали прямо тут же; она закончила жизнь в монастыре; что ее сын стал епископом Остии. Но в целом канва осталась той же: в середине IX столетия англичанка стала папой, и она правила два с половиной года до тех пор, пока из-за несчастной ошибки в расчетах сроков не родила ребенка по пути в Латеранский собор.

Один хронист привел версию этой истории, достаточно сильно отличающейся от приведенной выше, чтобы ее процитировать полностью. Ее автор — Жан де Мейи, другой доминиканский монах XIII века, который жил в Меце, поблизости от германской границы, и написал значительную часть «Полной истории Меца» («Chronica Universalis Metensis»), увидевшей свет примерно на пятнадцать лет ранее исторического труда Мартина, однако и в малой мере не достиг той известности, какой пользовался последний. Он пишет:

«Вопрос касается некоего папы, или, скорее, папессы, которая не внесена в список пап и епископов Рима, поскольку она была женщиной, выдававшей себя за мужчину и ставшей благодаря своему нраву и способностям секретарем курии, затем кардиналом и, наконец, папой. Однажды, когда она садилась на своего коня, она родила ребенка. Немедленно в соответствии с римским правосудием ее привязали за ноги к хвосту лошади, поволокли, а народ на протяжении половины лиги забрасывал ее камнями. И где она испустила дух, там ее и предали земле, и на этом месте написано: «Петр, отец отцов, поведай [всем] о родах папессы (Petre, Pater Patrum, Papisse Prodito Partum)»[58]. Тогда же был впервые установлен четырехдневный пост, названный “постом папессы”».

* * *

Особенно странной чертой версии Мейи является то, что он датирует понтификат Иоанны примерно двумя с половиной столетиями позднее, нежели Мартин, а именно 1099 годом — обычно им датируют начало понтификата Пасхалия II (1099— 1118), чье вступление на папский престол хронист с легкостью необычайной передвигает на 1106 год. Таким образом, Иоанне отводится не менее семи лет правления — время, слишком долгое для того, чтобы сохранялся нераскрытым ее обман. Однако эта датировка в любом случае совершенно невозможна. В середине IX века Рим, разграбленный сарацинами в 846 году, продолжал свой путь через темные века. Всюду царило смятение, сообщения немногочисленны и не очень достоверны, и мнение о существовании папессы вполне возможно. С другой стороны, три с половиной столетия спустя наступили времена, весьма основательно засвидетельствованные в источниках, и история о папессе Иоанне применительно к ним столь же невероятна, как и к сегодняшним.

* * *

Несмотря ни на что, эта история прочно закрепилась в сознании людей, и так продолжалось несколько столетий. Даже Бартоломео Платина, префект Ватиканской библиотеки при Сиксте IV (1471-1484), вставляет Иоанна VIII между Львом IV и Бенедиктом III в своей «Книге пап» и в подробностях рассказывает этот сюжет. «События, о которых я рассказываю, — добавляет он, — имеют широкое хождение, однако [рассказы о них] восходят к ненадежным и темным авторам, поэтому я поведал об этом кратко и без прикрас, чтобы не показалось, будто я упрям и неуступчив, если умалчиваю о том, что утверждает большинство людей… Хотя, — продолжает он, — то, о чем я рассказал, нельзя считать совершенно невероятным».

Во времена Реформации сюжет об Иоанне стал отличным поводом для нападок на римскую церковь. Еще на соборе в Констанце в 1414-1415 годах чешский реформатор Ян Гус охотно использовал оный как один из аргументов. Примечательно, что собор не стал опровергать его. Как проницательно указывал французский историк XVIII века Жак Ланфан, «если бы это не воспринималось в то время как неопровержимый факт, то отцы собора не преминули бы либо с некоторым неудовольствием поправить Яна Гуса, либо стали бы смеяться и покачивать головами, как… они и делали в менее важных случаях». В то же время ссылка на Иоанну (Гус, подобно некоторым хронистам того времени, называл ее Агнессой) не могла вызвать симпатий к нему со стороны участников собора, однако, вероятно, к тому времени он уже знал, что не избежит костра, а потому считал, что теряет от этого немного.

Валлиец Адам из Уска, который провел четыре года в Риме (с 1402 по 1406), приводит рассказ о коронационной процессии папы Иннокентия VII (1404-1406), двигавшейся от собора Святого Петра до Латеранского собора, сообщая при этом подробность, которая подтверждает версию Мартина:

«Повернув в сторону из-за отвращения к папе Агнессе (sic), каменное изображение которой вместе с сыном стоит на прямой дороге вблизи от собора Святого Климента, папа слез с коня и вошел в Латеранский собор для коронации».

Константинова базилика Святого Иоанна Латеранского была кафедральным собором папы как римского епископа. Поскольку она стоит на противоположном конце города по отношению к собору Святого Петра, процессии часто шествовали туда и обратно, пересекая центр Рима в виду Колизея и церкви Святого Климента. Вероятно, где-то вблизи последнего на виа Сан-Джованни-ин-Латерано и стояла вызывавшая такое отвращение статуя. Мы можем не сомневаться в ее существовании — она упоминается во всех старых путеводителях для паломников, хотя существует значительное расхождение во мнениях относительно того, какой в действительности вид она имела. Теодорий Нимский, один из основателей германского колледжа в Риме, сообщал примерно в 1414 году, что скульптура была сделана из мрамора и что «изображала то, что произошло на самом деле, а именно женщину, рожающую ребенка». С другой стороны, Мартин Лютер, который побывал в городе в конце 1510 года — для него стало неожиданностью то, что папы терпели в людном месте такой конфуз, — пишет о «женщине, одетой в папскую мантию, держащей ребенка и папский скипетр». Мы можем выбирать. Нам никогда не узнать, почему статуя (а также камень с аллитеративной надписью), стоявшая столь долго, была почти наверняка убрана около 1480 года Сикстом IV, который, как говорят, приказал сбросить ее в Тибр.

Не может быть никаких сомнений в том, что папы избегали посещать это место. Иоханнес Буркхардт, епископ Страсбурга и распорядитель папских церемоний при Иннокентии VIII (1484— 1492) и его двух преемниках, Александре VI и Пии III, с сожалением сообщает о том, как Иннокентий осмелился нарушить традицию:

«Следуя как туда, так и обратно, [папа Иннокентий] двигался мимо Колизея и по прямой дороге, там, где находилась статуя папессы в память о том, что Иоанн VII (sic) родил здесь ребенка. По этой причине, как говорят многие, папы никогда не ездили здесь верхом. И поэтому господин архиепископ флорентийский… высказывал мне свое неудовольствие».

Обратимся, однако, к тексту Адама из Уска:

«И здесь (в Латеранском соборе. — Дж. Н.) он садился в порфировом кресле, которое было продырявлено снизу с той целью, чтобы один из более молодых кардиналов мог проверить его пол; и затем, когда пели Те Deum, его несли к главному престолу».

Наиболее полное описание этого chaise percée[59], с помощью которого церковь стремилась добиться того, чтобы такие неприятные истории больше не повторялись, содержится у Феликса Хемерлейна в сочинении «De Nobilitate et Rusticitate Dialogus» (около 1490)[60]:

«…и по сей день это сиденье стоит на том же самом месте и используется во время выборов папы. И чтобы продемонстрировать, что он достоин избрания, его тестикулы освидетельствуются одним из присутствующих младших клириков как доказательство его мужского пола. Когда становится ясно, что все в порядке, человек, который проводил проверку, громким голосом выкрикивает: «У него есть мужские органы!» И все присутствующие клирики восклицают: «Хвала Богу!» После этого они весело приступают к рукоположению избранного папы».

Хемерлейн особо отмечает, что это делалось из-за папессы Иоанны, указывая, что именно ее преемник Бенедикт III ввел в обиход продырявленное кресло.

Что нам делать со всем этим? Можем ли мы всерьез верить в то, что последующие папы — в том числе и Александр VI, который, как известно, сам был отцом нескольких детей, позволяли подвергать себя столь непочтительному ощупыванию?[61] Туман начинает рассеиваться, если мы сравним два других рассказа XV столетия. Один из них принадлежит англичанину Уильяму Бревину, который в 1470 году составил путеводитель по римским церквам. В приделе Спасителя собора Святого Иоанна Латеранского, сообщает он, «есть два или больше кресел из красного мрамора с вырезанными в них отверстиями, в каковых креслах, как я слышал, проводится проверка, является папа мужчиной или нет». Второе свидетельство принадлежит опять-таки Буркхардту:

«Папу вели к двери придела Святого Сильвестра, рядом с коим стояли два плоских порфировых сиденья, в первое из которых, справа от входа, сел папа, как если бы он лег; и когда он таким образом сидел… настоятель Латеранского собора вложил в руку папы жезл для властвования и правления и ключи от Латеранских собора и дворца в знак его права запирать и отпирать, вязать и решать. Затем папа перешел к другому креслу, откуда ему дали жезл и ключи».

«Два плоских порфировых сиденья» — это так называемые курульные кресла (sedia curules), которые примерно 400 лет использовались при интронизации пап. Одно из них унесли солдаты Наполеона и доставили в Лувр[62]. Другое осталось в Риме, в Ватиканском музее, куда его передал в конце XIX столетия Пий VI. Теперь оно стоит без всякой пояснительной подписи в оконной нише так называемого Cabinetto del Maschere. В сиденье действительно есть дыра, вырезанная в форме замочной скважины; более странно, однако, то, что угол спинки имеет наклон в сорок пять градусов по вертикали. Сидеть на нем действительно можно лишь так, словно ты лежишь. Служить стульчаком он не мог. Выдвигалось объяснение, что первоначально это было родовспомогательное устройство и что оно использовалось во время коронационных церемоний, символизируя собой матьцерковь. С другой стороны, невозможно отрицать, что оно было великолепно устроено для того, чтобы диаконы могли освидетельствовать папу. И только с большой неохотой приходится отказаться от этой идеи.

Последнее значительное свидетельство в пользу существования папессы Иоанны — или по крайней мере распространенной веры в легенду о ней — это группа изображений пап в кафедральном соборе Сиены. Их датировка неясна. 170 из них стоят, начиная со святого Петра справа от креста в центре апсиды и далее против часовой стрелки вокруг здания, заканчиваясь на папе Луции III, который умер в 1185 году. В их числе, конечно, и Иоанна — на своем месте между Львом IV и Бенедиктом III, на ее бюсте явственно читается надпись: «Johannes VIII, Foemina de Anglia» («Иоанн VIII, женщина из Англии»). Самое прискорбное, что ее изображения здесь больше нет — Климент VIII приказал убрать бюст где-то в 1600 году.

Но вот что остается неясным. Кардинал Бароний, библиотекарь Климента, утверждает, что бюст немедленно после этого разрушили, однако в начале XVII столетия Антуан Пажи, глава францисканцев Арля, остановился в резиденции своего ордена в Сиене, где вел беседы с различными священниками и прочими людьми, имеющими отношение к церкви. По их словам, бюст не разрушили, а просто решили заменить надпись на нем. После небольших изменений он превратился в портрет папы Захария (741-752), который обрел свое место в этом ряду в соответствии с правильной хронологической последовательностью.

* * *

При таком обилии противоречащих друг другу свидетельств можем ли мы быть совершенно уверены в том, что папесса Иоанна никогда не существовала? К сожалению, можем. Имеются два вполне заслуживающих доверия указания в источниках, происходящих соответственно из писаний патриарха и папы. Первое принадлежит Фотию, патриарху Константинопольскому с 858 по 865 год[63], который должен был, таким образом, быть непосредственным современником Иоанны. Фотий не любил Рим и испытывал по отношению к нему сильнейшую антипатию. Однако, несмотря ни на что, у него есть конкретная ссылка на «Льва и Бенедикта, последовательно великих первосвященников Римской церкви». Два столетия спустя папа Лев IX (1049-1054) писал патриарху Михаилу Кируларию:

«Да не допустит Бог, чтобы мы пожелали поверить в то, что, как не поколебалась объявить людская молва, случилось в Константинополе, а именно: с помощью евнухов и явно вопреки первому правилу Никейского собора однажды женщина взошла на престол первосвященника. Мы считаем это преступление настолько отвратительным и ужасным, что хотя гнев, омерзение и братское доброжелательство не позволяют нам поверить в это, тем не менее, размышляя о вашем небрежении священным законом, мы думаем о том, что это все-таки могло произойти, поскольку даже теперь постоянно и без зазрения совести позволяете возвышаться евнухам и тем, кто по слабости какой-либо части своего тела не достоин не только священнического сана, но также и места первосвященника».

* * *

Если бы папа Лев слышал о существовании папессы Иоанны, разве он стал бы давать патриарху такой удобный повод для язвительного ответа? И если бы патриарх знал о ней, разве воздержался бы он от такого ответа? Мы лишь можем сделать вывод, что в середине XI века легенда об Иоанне еще не была известна в Риме.

И еще одно надежное свидетельство. Наши заслуживающие наибольшего доверия источники сообщают, что Лев IV скончался 17 июля 855 года и что Бенедикт III был посвящен в сан 29 сентября. Нам также известно, что император Лотарь I умер через несколько часов после рукоположения Бенедикта. Разумеется, потребовалось некоторое время, чтобы эта новость достигла Рима, и той порой были отчеканены денарии с легендой Benedict Papa на одной стороне (аверсе) и Hlotarius Imp Pius на реверсе. Отсюда следует, что Бенедикт не мог принять сан позже, чем о том сообщает соответствующая запись, таким образом, для Иоанны просто не остается места.

Однако наилучшим аргументом из всех является совершенная невозможность длительного обмана со стороны папессы, сокрытие беременности и роды на улице. Женщина-папа — это невероятно само по себе. И в реальности женщины достаточно редко рожают прямо на улице. Не слишком ли мы доверчивы? Разумеется. Однако есть и еще одно соображение в пользу невозможности всего этого, почти столь же весомое, как и предыдущие, которое нельзя не учесть: эта мелодраматическая гротескная история почти безусловно принималась католической церковью в течение нескольких столетий, и сюжет о бедной неосторожной Иоанне до сих пор имеет своих приверженцев[64].

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Николай I и порнократия

(855-964)

Папесса Иоанна — миф; папа Бенедикт III, который, если бы Иоанна существовала, должен был стать ее преемником, оказался ничтожеством. После Бенедикта случился фарс, а затем явился гигант.

Комедия состояла в том, что на папство заявил претензии Анастасий. Он родился примерно в 815 году в видной римской священнической семье — его дядей был Арсений, чрезвычайно влиятельный епископ Орте. Человек выдающихся способностей и образованности, Анастасий овладел греческим в раннем возрасте и в 847 или 848 году получил от папы Льва IV кардинальскую шапку. Однако почти сразу после этого он поссорился со своим благодетелем и бежал в Аквилею. Лев, прекрасно знавший об амбициях Анастасия и видевший в нем потенциального соперника, несколько раз вызывал его в Рим, а когда тот отказался, соответственно отлучил его от церкви, предал анафеме и лишил сана. После смерти Льва в 855 году установленным порядком избрали его преемника, нареченного Бенедиктом III; но епископ Арсений, решивший, что его племянник должен следующим вступить на папский престол, силой захватил Латеранский дворец и сделал Бенедикта своим пленником.

Три дня царило смятение; однако вскоре стало ясно, что Анастасий и в малой степени не пользуется народной поддержкой. И более того, как кто-либо вообще, будучи отлучен от церкви, мог стать папой? Епископов Остии и Альбано, двоих из трех, которые по традиции рукополагали папу, невозможно было заставить участвовать в церемонии даже под угрозой пыток. Бенедикта извлекли из заточения и наконец над ним провели обряд рукоположения. С Анастасия сорвали папские инсигнии и изгнали из Латеранского дворца; однако Бенедикт обошелся с ним более мягко, чем того заслужил сей последний, просто заключив его в монастырь Святой Марии в Трастевере.

Однако Анастасий со временем пришел в себя. В течение трех лет понтификата Бенедикта он оставался в тени. С приходом к власти Николая I (858-867) его судьба резко переменилась. Он поставил себя в непростое положение, однако оставался образованнейшим человеком своего времени. А Николай, прекрасно осведомленный о его дарованиях, назначил Анастасия аббатом монастыря, в котором тот жил, а затем библиотекарем церкви, в каковом положении (благодаря, надо думать, своему знанию греческого) он стал советником курии по византийским делам.

Николай I был аристократом и авторитаристом. Для него папа — представитель Бога на Земле, и на этом разговор заканчивался. Императоры могли пользоваться привилегиями, покровительствуя церкви и защищая ее, но они не имели права вмешиваться в ее дела. Власть папы была абсолютной. Синоды собирались только для того, чтобы выполнять его распоряжения, епископам, архиепископам и даже патриархам приходилось проявлять лояльность и подчиняться папе. Когда епископ Равенны попытался высокоумничать, его просто вызвали в Рим, отлучили от церкви и предали анафеме. Гинкмар, архиепископ Реймсский и один из самых могущественных иерархов империи, сместил викарного епископа, а затем попытался воспрепятствовать его апелляции в Рим, Николай же немедленно вернул епископу его сан, а когда Гинкмар стал протестовать, то пригрозил, что запретит ему совершать богослужения. Папа показал свой характер: когда синод франкских епископов разрешил развод королю Лотарю II Лотарингскому и тот хотел жениться на своей любовнице, папа просто отменил их решение и повелел Лотарю вернуться к его супруге, когда же Лотарь вторично оставил ее, он был отлучен от церкви. Архиепископы Кельна и Трира приехали в Рим для переговоров с папой по этому делу, Николай отлучил и их как защитников двоеженства. На сей раз казалось, что он зашел слишком далеко: брат Лотаря, император Людовик II выступил походом на Рим с явным намерением преподать ему урок. Однако папа счел это блефом и не двинулся с места. Рассерженному Людовику пришлось уйти восвояси.

Едва ли нужно говорить, что концепция папской власти, которой придерживался Николай, распространялась и на восточную церковь. В это время патриархом Константинопольским был евнух по имени Игнатий, зашоренный фанатик, нелюбимый паствой, которая была полна решимости избавиться от него. Ее предводителем был Фотий, образованнейший человек своего времени, способный заткнуть за пояс Игнатия, ум которого был слишком ограниченным, дабы разработать хотя бы самую элементарную богословскую доктрину. Весьма преуспев в травле патриарха, Фотий зашел так далеко, что предложил на обсуждение выдуманную им еретическую теорию, в соответствии с которой человек обладает двумя различными душами — одна из них подвержена заблуждениям, другая — нет. Блистательная репутация Фотия-интеллектуала была такова, что это всерьез восприняли многие (в том числе и патриарх Игнатий), кому следовало бы быть более осмотрительными; и после того как его доктрина произвела желаемый эффект и глупость патриарха стала для всех очевидной, с легкостью отказался от нее. Возможно, это единственный имевший место в истории богословия случай удачного розыгрыша, и за одно это Фотий заслуживает нашей благодарности[65].

На праздник Богоявления в 858 году Игнатий неблагоразумно отказал в причастии дяде императора, который бросил собственную жену ради своей снохи. Потребовалось совсем немного времени, чтобы составить подходящие обвинения, однако только к концу года патриарх был арестован и изгнан. Как и следовало ожидать, его преемником стал Фотий. В светском обществе он имел скромное положение, однако трудности были быстро преодолены: в течение недели он прошел пострижение, посвящение в духовный сан, рукоположение и интронизацию. Затем Фотий написал папе Николаю в Рим, официально уведомляя его о своем назначении. Хотя его послание представляло собой образец тонкой дипломатии, в котором не было ни одного дурного слова о предшественнике, вместе с ним в Рим отправилось другое, якобы от самого императора, в котором об Игнатии говорилось, что он пренебрегал своей паствой и что его лишили сана должным образом и в соответствии с каноническими правилами. В истинности этих утверждений у папы зародились обоснованные подозрения. Николай принял посланцев со всеми положенными церемониями в церкви Санта-Мария-Маджоре, однако дал понять, что не собирается признавать Фотия патриархом без дополнительного расследования. Поэтому он предложил созвать собор для выяснения обстоятельств дела, который должен состояться в Константинополе в следующем году и куда папа отправит двух своих представителей, а те представят лично ему отчет.

Эти двое представителей, Захарий из Ананьи и Родоальд из Порто, достигли Константинополя в апреле 861 года. С самого момента прибытия они стали подвергаться сильнейшему давлению со стороны Фотия — они оказались вовлечены в водоворот бесконечных церемоний, собраний, пиршеств и приемов, во время которых патриарх постоянно сидел рядом с ними, поражая их эрудицией и очаровывая их обаянием. Еще задолго до начала работы собора, первое заседание которого должно было состояться в храме Святых Апостолов, Фотий решил, что они не будут ему мешать. Что же касается Игнатия, то им не позволили ни разу взглянуть на него до тех пор, пока тот не вошел в церковь, чтобы дать показания. А затем ему пришлось выслушивать утверждения семидесяти двух свидетелей о незаконности его избрания, которому он был-де обязан скорее благосклонностью к нему императрицы, нежели выборами, проведенными в соответствии с каноническими правилами. В конце четвертого заседания низложение Игнатия было закреплено официальным документом — под ним среди подписей стояли и подписи Захария и Родоальда.

Когда оба прелата возвратились в Рим, папа, вне всякого сомнения, выразил им свое неудовольствие. Их задача, напомнил он легатам, состояла в том, чтобы они выяснили суть дела, а не выступали в качестве судей. Поступив так, они предали интересы церкви, поддавшись обольщениям византийцев, словно несмышленые дети, а не почтенные священнослужители. Они позволили патриарху обмануть себя и показали, что не достойны своего ранга и положения. Он поразмыслит об их будущем позже. А пока они могут идти.

В это время в Рим прибыл архимандрит по имени Феогност, который сумел избежать постоянного надзора за собой в Константинополе, доставил Николаю удовольствие рассказом о несправедливостях со стороны Фотия и его друзей и о страданиях, которые пришлось претерпеть несчастному Игнатию, закончившихся тем, что его вынудили поставить подпись под актом о своем отречении. Теперь папа не испытывал колебаний. В апреле 863 года он созвал в Латеранском дворце синод, который лишил Фотия всех церковных постов и восстановил Игнатия в его сане патриарха, равно как и прочих, кто утратил свое положение в результате этого дела. Захария и Родоальда лишили их кафедр. Однако в Константинополе, как того можно было ожидать, решение папы оставили без внимания, и ссора, таким образом, продолжалась. Непоколебимость Николая имела своим результатом лишь демонстрацию того, насколько он бессилен в делах Востока. Однако теперь совершенно неожиданно благосклонная фортуна преподнесла ему свой дар. Для этого из всех мест на Земле она выбрала Болгарию.

* * *

Болгария, находившаяся под властью царя Бориса I, была на тот момент одной из находившихся на подъеме балканских стран. И в сентябре 865 года Борис, прежде исповедовавший католицизм, совершил путешествие в Константинополь, где принял крещение из рук патриарха в соборе Святой Софии, а его крестным отцом стал сам император. Папа Николай, как и следовало ожидать, пришел в ярость. В сущности, Борис вряд ли мог избежать гнева папы — византийский флот блокировал Черноморское побережье, и его страна находилась в тисках самого жестокого за все столетие голода. Однако менее чем через год после принятия православия Бориса начали посещать мысли иного рода. Неожиданно для себя он обнаружил, что страна наводнена греческими и армянскими священниками, зачастую противостоявшими друг другу при обсуждении спорных вопросов вероучения, которые были непонятны ему и его сбитым с толку подданным. Более того, желая сохранить дистанцию между собой и Константинополем, Борис обратился с просьбой предоставить ему право самому назначать болгарского патриарха — и получил отказ.

Этот отказ оказался катастрофической ошибкой Фотия. Теперь в ярость пришел уже царь. Он, конечно, был счастлив оттого, что император является его крестным отцом, но не собирался становиться его вассалом. Прекрасно осведомленный об отношениях между Римом и Константинополем и об имевшейся возможности играть на существовавших противоречиях, летом 866 года он отправил посольство к папе Николаю. Оно привезло список из 106 пунктов христианского учения и социальных установлений, которые противоречили болгарским традициям, давая понять, что большинство этих расхождений с новой верой можно было бы преодолеть, если бы удалось сохранить эти традиции и выяснить точку зрения папы на этот вопрос.

Когда Борис представил упомянутые пункты Фотию, их либо отвергли, либо проигнорировали; для Николая это был шанс, которого он так ждал. Папа немедленно засадил Анастасия за работу, затем отправил еще двух епископов, вручив им примечательный документ, где он дал толковые и подробные ответы по каждому пункту из представленного Борисом списка, продемонстрировав внимание ко всем местным заботам, сделав все допустимые уступки, а там, где таковые оказывались для него невозможными, объяснив причины отказа. Носить штаны, конечно, можно и мужчинам и женщинам; то же касается и тюрбанов — разумеется, только не в храме. Если византийцы настаивают на том, что церковные правила не позволяют мыться по средам и пятницам, то они говорят глупость. И нет никаких оснований для того, чтобы воздерживаться от молока и сыра в Великий пост. С другой стороны, все языческие суеверия необходимо, безусловно, запретить, равно как и принятую у греков практику гадания, когда Библию открывают наугад. То же касается и двоеженства.

Болгар разочаровал запрет двоеженства, однако в целом ответ папы удовлетворил их больше, равно как, что имело, видимо, не меньшее значение, его — или, точнее, Анастасия — заботливое отношение к их тревогам. Борис немедленно принес клятву верности престолу Святого Петра и с видимым облегчением изгнал всех православных миссионеров из своего царства. Римская церковь завоевывала все большее влияние на Балканах.

* * *

Понтификат Николая I представляет собой водораздел: он был последним из римских первосвященников за полтора столетия, обладавших такими способностями или такой цельностью натуры. Его преемник, пожилой клирик, принявший имя Адриана II (867-872), всего за пять лет растерял все плоды трудов Николая, уступив архиепископу Гинкмару, сняв отлучение с Лотаря — теперь уже с его любовницей — и позволив Болгарии вернуться в лоно православной церкви. Не удовлетворившись уничтожением результатов всех упорных трудов Анастасия, папа даже обвинил последнего в причастности к убийству его (Адриана) первой жены и дочери и отлучил от церкви во второй раз за время его карьеры[66].

Однако Адриан был образцовым папой по сравнению с его преемниками. Империя Карла Великого прекратила свое существование, разорванная на части вечно враждовавшими членами его семейства; без их помощи папы оказывались беззащитными перед лицом римской аристократии — главным образом Кресценциев, Тускулумов и Теофилактов, которые полностью контролировали церковь и в чьих руках папство было не более чем игрушкой. Преемник Адриана Иоанн VIII (872-882) по крайней мере отличался энергией[67], однако удостоился сомнительной чести стать первым из пап, который пал жертвой убийства — и, что еще хуже, от рук священников из собственного окружения. Согласно анналам Фульдского монастыря, сначала они дали ему яд, а затем, когда он не подействовал достаточно быстро, раскроили ему череп. Интронизация его преемника Марина (882-884), как сообщают, сопровождалась убийством одного из видных римлян[68], а Адриана III (884-885) тем, что вдову его жертвы обнаженной прогнали по улицам, подвергая бичеванию[69]. После кончины Адриана во время поездки в Германию в 885 году заподозрили, что она стала результатом нечестной игры. Двое следующих пап, Стефан V (885-891) и Формоз (891-896), умерли в своих постелях; однако по приказу его преемника Стефана VI (896-897)[70]тело Формоза извлекли из земли в марте 896 года, через восемь месяцев после его смерти[71], было велено облечь покойного в папскую мантию, посадить на трон и устроить шутовской процесс по обвинению в клятвопреступлении и домогательстве папского престола: он, как утверждали, отправился принять римскую кафедру, оставаясь епископом другого диоцеза (сегодня это не считается преступлением)[72]. Как и следовало ожидать, его признали виновным: все его действия, в том числе рукоположение им священнослужителей, аннулировались и объявлялись недействительными (это решение привело к неописуемой неразберихе). В конце концов тело Формоза (за исключением трех пальцев на его правой руке, которыми он делал благословляющий жест)[73] сбросили в Тибр[74].

Почти сразу после этого Латеранский собор подвергся серьезным разрушениям в результате землетрясения — катастрофы, в которой многие увидели знак божественного гнева, вызванного поведением папы Стефана. Однако едва ли была нужда в знамениях сверхъестественного характера — любой римлянин и без того достаточно ясно понимал, что Стефан перешел все границы. Шесть месяцев спустя его низложили, с него сорвали знаки папского достоинства, а самого бросили в тюрьму, где вскоре задушили.

После шести пап за семь лет в 903 году под именем Льва V был избран приходской священник из деревни с неподобающим названием Приапи[75]. Как это случилось, неясно. Однако вряд ли это имело значение: через месяц произошел дворцовый переворот, в ходе которого клирик по имени Христофор низложил Льва, бросил его в тюрьму, объявил себя папой вместо него и провел обряд рукоположения. Христофор, который вошел в историю как антипапа, преуспел больше, чем Лев, продержавшись у власти четыре месяца. Однако в начале 904 года он был, в свою очередь, свергнут римским аристократом — активным участником «процесса» Формоза, который принял теперь имя Сергия III (904-911). Христофора отправили в тюрьму разделять заключение со Львом. Некоторое время спустя Сергий приказал задушить обоих.

В этот момент истории папства появляется восхитительно прекрасная, но зловещая женщина — Марозия, римская сенатрисca (senatrix). Она была дочерью римского консула Теофилакта, графа Тускулумского, и его жены Феодоры, которую Лиутпранд, епископ Кремоны, описывает как «бесстыжую потаскуху… которая была единодержавной правительницей Рима и пользовалась властью, подобно мужчине». Две дочери этой малопривлекательной пары, Марозия и другая Феодора, продолжает Лиутпранд, «не только сравнялись с ней, но даже превзошли ее в забавах, любезных Венере». Он мог серьезно ошибаться в отношении младшей из сестер, которую мало знал; но что касается Марозии, то тут он говорил правду. Любовница, мать и бабушка пап — «редкостная генеалогия», язвительно замечает Гиббон, — она родилась приблизительно в 890 году и в возрасте пятнадцати лет стала любовницей Сергия III, кузена ее отца. (Их сыну предстояло впоследствии стать папой Иоанном XI.) В 909 году она вышла замуж за авантюриста по имени Альберих, который сделал себя маркизом Сполето и которому она родила второго сына, Альбериха II. К этому времени Папская курия, долгое время успешно управлявшая Римом, полностью перешла под контроль местной аристократии, наиболее могущественной представительницей которой Марозия являлась; папство оказалось в ее руках[76].

Из пяти пап, правивших после Сергия III до Иоанна XI (911-935), двое были марионетками Марозии; оба они правили менее двух лет. Третий, Иоанн X (914-928), был человеком совсем иного склада — именно он вместе с Теофилактом Тускулумским и Альберихом I нанес решительное поражение сарацинам на реке Гарильяно в июне 915 года. Однако Марозия ненавидела его. Ее ненависть отчасти могла объясняться тем обстоятельством, что он был любовником ее матери — когда его назначили епископом Равенны, Феодора-старшая действительно вызвала его в Рим и сделала его папой, но лучше всего объяснить это ее собственными амбициями. Иоанн был слишком несговорчив, слишком умен; и когда в конце 927 года он, как и его брат Петр, начал демонстрировать оппозиционные настроения, которые начали угрожать власти Марозии, она повела наступление на него. Петра убили в Латеранском дворце прямо на глазах у папы, и вскоре Марозия вместе со своим вторым мужем, Гвидо из Тосканы[77], низложила Иоанна и заключила в замок Святого Ангела, а вскоре он был задушен подушками.

* * *

В своих действиях Марозия исходила не только из желания устранить соперников. Она также хотела очистить папский престол для собственного сына. К несчастью, мальчику было только одиннадцать лет, поэтому в качестве промежуточного варианта она делала понтификами двух своих любовников, прежде чем возвела его весной 931 года в сан папы под именем Иоанна XI. К этому времени она прогнала Гвидо ради куда более выгодного союза — с Гуго Прованским, которого недавно избрали королем Италии, а миропомазание пришлось совершать несчастному Иоанну X. Правда, у Гуго уже была превосходная жена, но она очень вовремя умерла, как раз чтобы позволить состояться браку. Более серьезным препятствием являлось то, что Гвидо приходился сводным братом Гуго, что придавало браку характер инцеста. Гуго просто объявил, что Гвидо и другой его брат, Ламберт Тосканский, — бастарды (можно представить себе, что подумала об этом их мать), и когда Ламберт начал протестовать, его ослепили и бросили в тюрьму, где он вскоре умер. Немногие пары вступали в брак, пролив при этом столько крови. Ничего удивительного, что их брачная церемония проходила не в церкви, а в замке Святого Ангела. С другой стороны, ее проводил сам папа — в первый и в последний раз в истории папа совершал службу во время брака собственной матери. Теперь, когда узел завязался, ничто, казалось, не остановит их, ничто, как они думали, теперь не стоит между ними и императорским троном Запада.

Но Марозия плохо рассчитала. Она забыла о других своих сыновьях. Альберих, единоутробный брат папы, считал, что каждый новый брак все больше подрывает его положение. Он видел, как Гуго поступает с нежеланными родственниками, и он почувствовал недвусмысленное предупреждение, когда во время праздника Святого Ангела новый отчим ударил его по лицу. Единственная надежда состояла в активных действиях, пока еще оставалось время. Римляне не любили Гуго, чьи жестокость и грубость принесли ему дурную славу Да они и вообще всегда были готовы к бунту. В декабре 932 года толпа взяла замок Святого Ангела штурмом. Гуго сумел бежать через окно; Марозия и ее сын-папа оказались в тюремных камерах. О зловещей сенатриссе Рима больше ничего не известно; Иоанна XI, похоже, позднее освободили, хотя держали в Латеранском дворце в условиях, близких к домашнему аресту Согласно епископу Лиутпранду, Альберих обращался с ним как со своим слугой.

Альберих теперь стал бесспорным хозяином Рима, которым он управлял в течение двадцати последующих лет, в целом достаточно разумно и хорошо, успешно сопротивляясь с помощью различных мер (в том числе дипломатический брак с дочерью Гуго) повторявшимся попыткам Гуго вернуться к власти. Он удачно назначил пять пап, трое из которых относились к нему с тем почтением, которого он добивался. Первым исключением стал Стефан VIII (939-942), который после двух лет покорности вступил в конфликт со своим хозяином. Что произошло на самом деле, неясно. Мало сомнений в том, что папа был жестоко изувечен и от этого умер. Последним из пяти стал Оттавиано, незаконнорожденный сын Альбериха, которому не исполнилось и двадцати. Сраженный смертельной лихорадкой летом 954 года, Альберих, которому едва исполнилось сорок лет, приказал принести его к алтарю на могиле святого Петра, где он собрал виднейших римлян у своего смертного одра и велел им поклясться на мощах апостолов, что после смерти нынешнего папы Агапита II (946-955) они верховным понтификом изберут Оттавиано. Это было последнее, что он успел сделать. 31 августа 954 года его не стало.

Римляне согласились, что является показательным примером авторитета Альбериха, даже если и не свидетельствует об их мудрости. Конечно, Оттавиано немедленно унаследовал положение своего отца как светского правителя Рима; после кончины Агапита в декабре 955 года он сменил имя на «Иоанн»[78], и его с соблюдением надлежащей процедуры избрали папой. Трудно было сделать более неудачный выбор. Юный римский первосвященник совершенно не интересовался духовными вопросами; его понтификат стал наивысшей точкой порнократии в истории. Никто по этому поводу не сказал лучше Гиббона:

«…мы читаем с некоторым удивлением о том, как худший из внуков Марозии открыто вовлекал в адюльтер римских матрон; что Латеранский дворец превратился в школу для проституток; и что совершавшиеся папой похищения девушек и вдов отвращали паломниц от посещения усыпальницы святого Петра — они [боялись], как бы их не изнасиловал при совершении религиозных обрядов его преемник».

Недаром Иоанн XII (955-964) был внуком Марозии и Гуго Прованского — двух наиболее бесстыдных развратников своего времени. Он позволил городу (он действительно способствовал этому) погрузиться в хаос, используя как свои богатства, так и папского государства, чтобы утолить страсть к азартным играм и всякого рода сексуальным вольностям. Политические позиции Рима начали быстро слабеть, более того, ему стал угрожать новый опасный враг в лице племянника Гуго, маркиза Беренгария Иврейского, некоронованного короля Италии со времени возвращения Гуго в Арль в 945 году, который с тех пор начал мутить воду. В 959 году он захватил герцогство Сполето и стал грабить папские земли к северу от Рима. К осени 960 года у Иоанна не оставалось иного выбора, кроме как обратиться за помощью к германскому королю Оттону Саксонскому, предложив ему в обмен за помощь императорскую корону.

* * *

Оттон не мог желать ничего лучшего. Всю жизнь им владела мечта — восстановить империю Карла Великого. Демонстрируя серьезные намерения, даже свою коронацию как германского монарха он провел в изящной круглой церкви времен Карла в Аахене. Близ Аугсбурга в 955 году он нанес сокрушительное поражение венграм, в течение 500 лет бывших бичом Европы[79]. Услышав о призыве папы, Оттон пересек Альпы во главе внушительной армии и достиг Святого города в январе 962 года и в Сретение, 2 февраля, он и его жена, королева Адельгей, с их оруженосцами, стоявшими прямо у них за спиной, преклонили колена перед молодым распутником, который был моложе их на тридцать лет, и были коронованы в соборе Святого Петра. Со своей стороны папа поклялся не оказывать поддержки Беренгарию. Так самый презренный из всех понтификов восстановил империю Карла Великого, которой было суждено просуществовать по меньшей мере девять с половиной столетий.

Оттон оставил Рим спустя две недели, произнеся несколько наставительных речей перед Иоанном, чтобы убедить его отказаться от скандального поведения. Со дня коронации он обращался с папой как с упрямым школяром, и отношения между ними быстро испортились. Однако даже в таких условиях император не мог ожидать, что Иоанн вступит в переговоры с сыном Беренгария Адальбертом, как только он, Оттон, отбудет из Рима. Почему он сделал так, понять трудно. И вначале сам Оттон, похоже, не поверил в это. Когда ему принесли соответствующее известие, он занимался преследованием Беренгария в Апеннинах; первой его реакцией было желание отправить своих людей в Рим для выяснения обстоятельств. По возвращении посланцы поведали колоритные подробности о бесчисленных любовницах папы — толстых и худых, богатых и бедных; о том, что одной из них он доверил управление несколькими городами и щедро одарил церковными сокровищами; о другой, которая прежде успела стать любовницей его отца, от которого она забеременела, и которая скончалась от кровоизлияния; о бесчисленных похищениях паломниц. «Латеранский дворец, — сообщали посланцы, — который когда-то был приютом святых, стал теперь публичным домом».

И даже теперь император склонялся к снисходительности. «Он еще мальчик, — сказал, как передают, Оттон, — и вскоре станет другим, если добрые люди явят ему пример». Решив дать Иоанну еще один шанс, он отправил другого представителя, с большими полномочиями, чем у его предшественников, — Лиут-пранда, епископа Кремонского.

Лиутпранда, как он сам сообщает[80], приняли со всеми почестями, однако вскоре он достаточно ясно увидел, что Иоанн склонен относиться к императору индифферентно и презрительно. Поскольку епископ не добился удовлетворительного решения ни по одному из рассматривавшихся вопросов, стало ясно, что оставаться в Риме более нет смысла, и он отправился к своему повелителю. Как раз накануне его приезда Оттон получил известие о том, что Адальберт прибыл в Рим и, в свою очередь, стал добиваться императорской короны. Приближался июль, и германские воины изнывали от жары. Оттон подождал до сентября, а потом двинулся на Рим.

Все закончилось очень быстро. Иоанн недолгое время создавал видимость сопротивления, что никого не ввело в заблуждение. Затем, когда Оттон подошел совсем близко, он похитил все сокровища, которые еще оставались, и бежал с Адальбертом в Тиволи. Император вступил в Рим, не встречая сопротивления. Тремя днями позже он собрал синод — Лиутпранд приводит список почти из ста церковных деятелей, которые приняли участие в его работе, — и обратился к ним лично. Он начал с сожалений по поводу того, что его святейшества нет среди присутствующих, а затем стал вызывать свидетелей против него:

«Вслед за этим поднялся кардинал Петр и стал свидетельствовать о том, что видел, как папа служит обедню без причастия. Иоанн, епископ Нарнии, и Иоанн, кардинал-диакон, затем заявили, что они видели, как папа рукополагал диакона в конюшне и в неподходящее для этого время. Кардинал-иподиакон Бенедикт со своими диаконами и священниками сказал, что знает, как папа брал деньги за поставление епископов и что в город Тоди он назначил епископа на десять лет. На вопрос о кощунстве они ответили, что в расследовании тут нет нужды, ибо видели это сами, а не знают по слухам. Что же касается его прелюбодеяния, то хотя свидетелями такового они не являются, однако знают наверняка, что он имел плотское общение с вдовой Райнера, с любовницей его отца Стефанией, с вдовой Анной и собственной племянницей; и что он превратил священный дворец в публичный дом и притон для блудниц. Он открыто выезжал на охоту. Он ослепил своего духовного отца Бенедикта, который умер от этого. Он стал виновником смерти кардинала-иподиакона Иоанна, приказав кастрировать его. Он предавал огню дома и появлялся на людях опоясанный мечом, в шлеме и панцире. Обо всем этом они свидетельствуют. В это время и клирики, и миряне громко обвиняли его в том, что он пил вино на радость дьяволу. Играя в кости, он, как говорили, призывал на помощь Юпитера, Венеру и других демонов. Он не служил заутреню и не соблюдал часы молитв и служб, не укреплял себя крестным знамением»[81].

Оттон обратился с письмом к папе, повторив обвинения и «настоятельно прося» его вернуться и оправдаться. «Если же ты боишься претерпеть насилие от необузданной толпы, — добавлял он, — мы клятвенно объявляем, что не замышляется ничего противного тому, что установлено священными канонами». Однако ответ Иоанна был вполне типичен для него. В этом ответе, который представлял собой сознательное оскорбление, полностью игнорировалось присутствие императора в Риме. Одной грамматики письма хватало, чтобы убедиться, что он лично составлял его: «Епископ Иоанн — всем епископам. Прослышали мы, что вы желаете поставить другого папу. Если исполните так, я отлучу именем Бога Всемогущего от церкви, и лишитесь Вы власти рукополагать кого-либо, а также служить мессу».

Ответ императора и синода был исполнен иронии, но смысл был вполне ясен.

«…Мы всегда думали и даже не сомневались, что два отрицания равносильны утверждению, если твой авторитет не больше авторитета, чем у древних авторов…

Если — чего небо да не допустит — под любым предлогом воздержишься ты от того, чтобы прибыть и защищать себя, …то мы не посчитаемся с твоим отлучением, а обратим его против тебя самого, как по праву имеем мы власть поступить».

Посланцы императора появились в Тиволи только для того, чтобы обнаружить, что папа уехал на охоту и его нигде невозможно найти. Не тратя времени на ожидание, они немедленно вернулись в Рим, где 1 декабря 963 года в третий раз собрался синод, и император призвал епископов вынести вердикт. Это не заняло у них много времени:

«Мы настоятельно просим Ваше Императорское Величество, чтобы это чудовище, коего ни единая добродетель не умаляет пороков, было изгнано из святой Римской церкви и чтобы иной был назначен на его место, который посредством доброго собеседования доказал бы, что он способен быть благо деятелем, праведно живя сам и устанавливая нам пример подобного же поведения».

Тут все в один голос закричали:

«Избираем мы нашим пастырем Льва, достойнейшего главного нотария святой Римской церкви… Он будет высшим и вселенским папой, и мы тем самым осуждаем отступника Иоанна из-за порочной его жизни».

Все собрание трижды повторило эти слова, после чего с согласия императора препроводило вышеназванного Льва в Латеранский дворец и позднее в положенное время возвели на высшее священство».

Но римляне отказались принять его. Затруднение состояло в том, что Лев VIII (963-965) стал папой, как все знали, не по свободному выбору епископов, но по воле императора. Иоанн мог быть чудовищем, но римским чудовищем. На добро или на зло, но его избрали римляне, и они не желали спокойно смотреть на то, как его свергает германский варвар. Их первый мятеж был незначительным, и его легко подавили войска императора. Но Оттон не мог оставаться в Риме навсегда. Его феодальное ополчение обязывалось ему службой лишь на ограниченное время, и все еще нужно было разбираться с Беренгарием и Адальбертом. Поэтому в январе 964 года он оставил Рим, и Иоанн вернулся.

Его месть была ужасна. Людям вырывали языки, отсекали руки, пальцы и носы, все постановления синода были аннулированы. Новый синод, собранный 26 февраля, отлучил злополучного Льва от церкви, который в ужасе бежал к императору. Но Оттона отвлекали другие дела. К этому времени он успешно закончил дела с Беренгарием, но Адальберт сохранял прежнюю силу, и прерывать борьбу с ним еще было рано. Только в начале мая Оттон смог повести свои войска обратно на Рим. Он все еще находился в пути, когда его известили, что Иоанн скончался, хотя причины этому назывались разные: не то удар, постигший его от излишеств с особой, с которой он на момент смерти находился в постели, не то от ран, нанесенных ему ее разъяренным мужем. Ему было двадцать семь лет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Схизма

(964-1054)

Взаимная враждебность императора и жителей Рима, нараставшая день ото дня, не стала меньше со смертью Иоанна XII. В глазах императора Лев VIII оставался законным папой, однако никто из римлян так не считал. Вместо того чтобы позвать Льва VIII обратно в Рим, они отправили послов к императору в Риети, чтобы сообщить ему, что после смерти развратника Иоанна им необходим благочестивый преобразователь; поэтому они просят о том, чтобы им позволили избрать диакона по имени Бенедикт, человека большой учености и безупречной нравственности. Рассерженный Оттон, конечно, отказал: будучи лично ответственным за назначение Льва папой, едва ли он мог поступить по-другому, а потому решил придерживаться своего принципа — папа не может быть избран и рукоположен без его согласия. Однако, отказывая, он должен был понимать, что бросает откровенный вызов и что римляне не поколеблются принять его. Бенедикта V (964) избрали в соответствии с установленными правилами и интронизировали, и только когда Оттон двинулся походом на Рим вместе со Львом в 964 году и приступил к осаде города, они сдались. Синод, на котором совместно председательствовали Оттон и Лев, осудил Бенедикта, который просто отказался защищаться, спокойно позволив официально совлечь с него папские одежды и знаки достоинства — Лиутпранд утверждает, будто он сделал это сам, — а пастырский посох (или, возможно, скипетр) сломали у него над головой. Император, на которого, судя по всему, поведение Бенедикта произвело впечатление, позволил сохранить ему ранг диакона и отправил в изгнание в Гамбург, где два года спустя тот умер[82].

К этому времени Лев VIII был уже в могиле. Его преемником стал Иоанн XIII (965-972), избранный с согласия двух епископов, которых Оттон отправил, чтобы представлять его, и которые не скрывали, что новый папа готов выполнять приказы императора. Как и следовало ожидать, римляне $го возненавидели, а через два месяца он был свергнут в результате дворцового переворота и заключен в замок в Кампании. Вскоре Иоанн бежал; а римляне, услышав, что еще более разъяренный Оттон готов и дальше добиваться своего, поспешили сообщить, что желают вернуть Иоанна. Однако если они надеялись таким образом отвести от себя гнев императора, то им пришлось разочароваться. Из участников свержения Иоанна более всего повезло тем, кого выслали в Германию; остальных казнили или ослепили. Петра, префекта города, подвесили за волосы на конной статуе Марка Аврелия, ныне стоящей на Капитолии, но в те времена находившейся перед Латеранским дворцом. Затем его подвергли старинному унижению, посадив задом наперед на осла, и голым провезли по улицам.

После этого римляне уже не помышляли о борьбе. Оттон провел в Италии следующие шесть лет (он возвратился в Германию всего за несколько месяцев до смерти), укрепив здесь свои позиции и оставив римлян в убеждении, что для него папа — не более чем его собственный капеллан. На Рождество 967 года он приказал папе увенчать императорской короной в качестве соправителя своего двадцатилетнего сына Оттона, а пятью годами позже — провести церемонию бракосочетания юного Оттона с византийской принцессой Феофано[83]. Перед самой своей кончиной в мае 973 года Оттон I организовал избрание преемника Иоанна, практически никому не известного священника, который стал папой Бенедиктом VI (973-974); однако с того момента, как железная рука Оттона не держала более кормило власти, а Оттон II оказался полностью поглощен проблемами в самой Германии, Бенедикт уже не мог надеяться на выживание. В результате следующего переворота, осуществленного могущественным римским семейством Кресценциев (Крешенцо), Бенедикт был свергнут и заключен в замок Святого Ангела, а его место занял безвестный диакон Франко, ставший папой под именем Бонифация VII (974, 984-985). Бонифаций немедленно явил доказательства своих благочестия и святости, приказав задушить Бенедикта; однако тотчас последовавший контрпереворот вынудил его спасать свою жизнь: он бежал в византийские владения в Южной Италии со значительной частью папской казны — увез сколько смог.

Папский престол опять остался вакантным, и в этот момент выбор пал на отличавшегося возвышенным образом мыслей епископа города Сутри, который намеренно взял имя Бенедикта VII (974-983) в знак уважения к своему злополучному предшественнику Он не только отказался признавать Бонифация[84], но и отлучил его от церкви. Однако Бонифаций не собирался сдаваться: как-то летом 980 года он даже сумел вернуться в Рим и вновь водвориться в Ватикане. Лишь в марте следующего года Бенедикт и Оттон II вместе смогли изгнать его вторично. На сей раз это уже было настоящее изгнание, поскольку Бонифацию пришлось бежать уже не в византийские владения в Италии, а в самый Константинополь.

Одним из дополнительных мотивов в пользу такого выбора убежища стало то, что здесь в это время шла ожесточенная борьба после длительного периода анархии и смут — Бари и Таранто, соответственно, тридцать и сорок лет находились под арабским  владычеством — византийцы возвратили себе контроль над этими землями в конце IX столетия. К несчастью, Оттон I увидел в браке своего сына с Феофано основания для претензий на «реституцию» всех византийских владений в Италии как часть приданого снохи, и война была неизбежна. В 981 году Оттон II двинулся маршем в Апулию, чтобы изменить ситуацию в свою пользу здесь раз и навсегда. Однако его постигла катастрофа. Византийцы быстро заключили временный союз с сарацинами, которые вскоре наголову разгромили имперскую армию близ Стило в Калабрии. К счастью для себя, Оттон отлично плавал. Он вплавь добрался до проходящего мимо корабля, сумел скрыть свою личность, а затем, когда судно достигло Россано, перепрыгнул через борт и поплыл к берегу. Император остался жив, но не смог пережить перенесенного унижения и умер от малярии в Риме в сентябре 983 года в возрасте двадцати восьми лет. Одним из последних деяний Оттона II стала замена папы Бенедикта, который умер за два месяца до него, имперским канцлером по делам Италии Петром, епископом Павии. Первым делом нового папы, который решил скромно отказаться от собственного имени и вступить на престол под именем Иоанна XIV (983-984), стало погребение императора в соборе Святого Петра — единственного императора, который был когда-либо похоронен там.

Видимо, Оттон принял это решение в одностороннем порядке и без консультаций с кем-либо (нет никаких свидетельств о выборах папы по всем правилам), а потому можно полагать, что папа Иоанн до самой смерти был лишен поддержки, даже со стороны императрицы Феофано, которая поспешно вернулась в Германию, чтобы отстоять интересы своего трехлетнего сына Оттона III. Поэтому у него не было надежды уцелеть, когда ненавистный антипапа Бонифаций неожиданно возвратился из Константинополя в Рим, получив щедрую финансовую поддержку от императора Василия II (впоследствии прозванного Болгаробойцем). Иоанна схватили, жестоко избили и, как обычно бывало в таких случаях, заключили в замок Святого Ангела, где он умер через четыре месяца от голода или яда. Однако Бонифаций зашел слишком далеко. Даже для римлян убийство двух пап — это было уже чересчур. Он продержался на папском престоле одиннадцать месяцев, приказав ослепить кардинала-диакона, которого заподозрил во враждебных ему действиях, и затем, 20 июля 985 года, неожиданно умер. Был ли он убит? На сей счет нет надежных свидетельств, однако его посмертная судьба позволяет думать именно так. С него сорвали папские одежды, а его голое тело проволокли по улицам и выставили под статуей Марка Аврелия. Здесь оставленные на произвол толпы останки антипапы Бонифация подверглись неописуемым издевательствам — и поделом.

* * *

Новый папа, Иоанн XV, оказался приемлемым кандидатом и для курии, и для своего родственника Иоанна Кресценция (глава фамилии Кресценциев), в то время — фактического правителя Рима. (Поскольку Феофано с маленьким сыном находилась в Германии, империя ничего не имела против.) Следует заметить, что Иоанн представлял собой значительно улучшенный вариант Бонифация. Однако, несмотря на это, он отличался жадностью, алчностью и склонностью к бесстыдному непотизму и еще задолго до того, как стал папой, был непопулярен среди клириков и народа. Хотя он имел достаточно сильные связи с иностранными правителями и епископами (кстати сказать, именно Иоанн первым провел обряд канонизации), в Риме ему приходилось довольствоваться ролью марионетки Иоанна Кресценция, который обеспечивал ему некоторую защиту. Однако в 988 году Кресценций умер, а его брат Иоанн Кресценций II, наследовавший ему, захватил власть в папском государстве и держал папу под домашним арестом — так, в 991 году синод французских епископов жаловался, что он отказался допустить их посланцев к его святейшеству; папскому канцлеру Льву пришлось признать — его хозяин пребывает в столь горестном и угнетенном состоянии духа, что не сможет дать им удовлетворительный ответ. Четыре года спустя, преследуемый Кресценцием и ненавидимый духовенством, Иоанн бежал из Рима и нашел убежище в Сутри. Летом того же года он отправил посланцев к юному Оттону III, которому было тогда всего пятнадцать лет, с просьбой о помощи. Оттон ответил немедленно, и угрозы нового марша имперской армии на Рим оказалось достаточно, чтобы римляне пошли на мир.

Иоанна пригласили обратно в Рим и со всеми почестями вновь водворили в Латеранском дворце. Однако еще задолго до того, как армия достигла города, его свалил сильный приступ лихорадки. Через несколько дней он скончался.

Оттон тем временем оставался в Риме. Это был необычный ребенок. Императорский трон перешел к нему в возрасте трех лет, он вырос, унаследовав честолюбие от отца и ярко выраженный романтический мистицизм от матери, всегда мечтал о великой византийской теократии, которая распространяла бы свою власть на германцев и греков, итальянцев и славян во главе с Богом и двумя вице-королями — им самим и папой (именно в таком порядке). Погоня за этой мечтой вовлекла Отгона III в итальянские дела даже еще больше, чем его отца. Коронованный в Риме в праздник Вознесения 996 года своим двадцатипятилетним кузеном Григорием V (996-999) — первым папой из числа немцев, которого он благоразумно возвел в сан по пути, — император построил себе новый великолепный дворец на Авентине; он жил там в условиях, в которых причудливо сочетались и роскошь, и аскетизм, его окружал строгий придворный византийский церемониал, он ел с золотого блюда в подобавшем его папскому величию одиночестве, иногда отдавая свой пурпурный далматик на плащи для паломников и совершая прогулку босиком до удаленной на некоторое расстояние часовни.

Оттон, был он аскетом или нет, вскоре решил, что римское лето — это для него слишком. В июне он оставил его в поисках места с более прохладным климатом. Три месяца спустя, когда император благополучно возвратился в Германию, римляне, предводительствуемые Кресценцием, низложили папу Григория и изгнали его из города. Папа нашел убежище в Сполето, откуда предпринял две попытки силой оружия вернуться в Рим, но оба раза неудачно. Затем он перебрался в Павию, где на синоде, состоявшемся в феврале 997 года, отлучил от церкви Кресценция. Последний ответил тем, что объявил папский престол вакантным и передал его калабрийскому греку Иоанну Филаготу (Джованни Филагото), который принял имя Иоанна XVI (997-998).

Несмотря на свое происхождение, Филагот уже занимал достаточно видное положение в римской церкви. Десятью годами ранее Феофано назначила его первым наставником Оттона III, a затем архиепископом Пьяченцы — эта кафедра была преобразована специально для него из обычной епископской. В 994 году он ездил в качестве специального посланца в Константинополь, чтобы найти невесту для юного Оттона III, однако вернулся с пустыми руками. Он прибыл в Рим под видом паломника, его принял Кресценций, который предложил ему занять папский престол. Трудно сказать, почему Филагот принял предложение Кресценция. Ему было прекрасно известно, что папа, коронованный по всем каноническим правилам, жив-здоров, да и император, по воле которого это произошло, состоял в родстве с ним, доверял ему и готов был оказывать поддержку. Он оказался бы всего лишь антипапой и марионеткой Кресценция; как же он мог ожидать, что удержится на троне?

Но ему и не удалось добиться этого. В марте, всего лишь через месяц после, с позволения сказать, восшествия на престол, его низложили. Вскоре его официально отлучили от церкви. В декабре Оттон III со своим ставленником папой Григорием и войсками снова двинулся на Рим. Он достиг его в феврале 998 года, и город немедленно открыл перед ним ворота. Антипапа Иоанн едва успел бежать в Кампанию, однако вскоре его схватили. Ослепленному и жестоко искалеченному, ему пришлось претерпеть примерно те же мучения, что и префекту Петру полустолетием раньше, — его голым провезли по улицам, посадив на осла задом наперед. Его официально низложили и лишили духовного сана, а затем отправили в темницу в один из римских монастырей, где он просидел еще три года, пока милосердная смерть не унесла его.

* * *

История папства в IX и X веках вряд ли может вызывать у кого-либо положительные эмоции. Однако со смертью Григория в 999 году с папством произошли большие перемены, когда Оттон III назначил папой своего старого друга (и одного из собственных наставников) Герберта Орильякского, в ту пору епископа Равенны. Первый француз, ставший верховным понтификом[85], Герберт принял имя Сильвестра II, что было данью уважения его тезке Сильвестру I, современнику Константина Великого, чьи отношения с последним ставили в пример, когда речь заходила об отношениях императора и папы.

Сильвестр родился на свет около 945 года в Оверни, в семье людей низкого происхождения, однако получил первоклассное образование сначала в Орильяке, а затем в Вике (Каталония). Он пересек Пиренеи, алкая знаний, получить которые он не мог более нигде в Европе. Математика и медицина, география, астрономия и физика были предметом глубокого недоверия в христианском мире. В мусульманском же мире их изучение находилось на недосягаемом уровне со времен античной Греции. Имя самого Герберта обычно связывают с началом популяризации на христианском Западе арабских цифр и использования астролябии, а также глобусов звездного неба и Земли. Он был страстным любителем музыки и много сделал для совершенствования органа как инструмента. Приехав в Рим в 970 году, Герберт произвел исключительное впечатление своими интеллектом и эрудицией, а также выдающимся педагогическим талантом. Вскоре он был приглашен ко двору пятнадцатилетнего Оттона III с просьбой «избавить его от саксонской неотесанности и привить ему греческую утонченность».

Став папой, Сильвестр оправдал самые смелые ожидания. Он показал себя целеустремленным реформатором, избавив церковь от двух терзавших ее пороков — непотизма и симонии, принудив короля Роберта Французского избавиться от своей жены[86] и в то же время трудясь (а работал он постоянно) в тесном взаимодействии с императором над созданием христианской Римской империи, о которой оба мечтали. Какое-то время у них все шло хорошо: вместе они преобразовали польскую и венгерскую церковь[87], и именно Сильвестр впервые отослал священную корону Венгрии королю Вайку, впоследствии канонизированному под именем святого Иштвана[88]. В знак признания этих заслуг папы Оттон даже возвратил ему Равенну, а также пять городов так называемого Пентаполиса[89] — Римини, Фаро, Пезаро, Сенигалью и Анкону, которые Пипин Великий[90] даровал папам в VIII столетии, в то же время дав понять, что эта уступка ничего общего не имеет с «Константиновым даром», который, как он сильно подозревал, является фальшивкой.

Римлянам следовало бы радоваться, что у них появился столь выдающийся папа. Но едва ли нужно говорить, что они и не думали это делать. По горькой иронии судьбы, Рим был городом, менее всего подходящим для того, чтобы одновременно выполнять роль и центра вселенской церкви, и столицы возрожденной Западной империи. Там отсутствовал порядок и дисциплина, он находился во власти безответственных магнатов наподобие Кресценциев или графов Тускулумских, а то и вовсе собственной изменчивой толпы. Так, когда в 1001 году небольшая смута в Тиволи вышла за рамки этого городка и распространилась на Рим, папе и императору пришлось обратиться в бегство, чтобы спасти свою жизнь. Оттон умер от малярии в начале 1002 года в возрасте двадцати одного года; Сильвестру позволили вернуться, но в мае 1003 года он последовал за ним в могилу. Его понтификат продолжался всего четыре года, и только половину из них он провел в Риме; но Сильвестр в полной мере продемонстрировал миру, что у церкви есть будущее и остается надежда на возвращение папства.

Следующие три понтифика все были ставленниками Иоанна Кресценция II. Все трое старались наладить отношения с новым германским королем, Генрихом II Святым; однако Кресценций, чьи симпатии к Византии возрастали чем дальше, тем больше, продолжал противодействовать всяким попыткам устроить приезд Генриха в Рим для императорской коронации. Такое положение дел сохранялось вплоть до мая 1012 года, когда во время очередного политического переворота, без которых невозможно представить себе историю раннесредневекового Рима, графы Тускулумские свергли Кресценциев и захватили власть в городе. Кончина Кресценция и последнего из трех пап-марионеток, Сергия IV (1009-1012), происшедшая в течение недели в одно и то же время, вызывает подозрения в том, что дело нечисто; однако никаких доказательств нет. Но вряд ли стоит удивляться тому, что следующим папой стал тускуланец и к тому же ко времени своего избрания остававшийся мирянином — сын графа Григория Тускулумского, который принял имя Бенедикта VIII. Теперь уже всякие препятствия для развития отношений с германским королем Генрихом исчезли. Последний прибыл с официальным визитом в Рим, где Бенедикт короновал его императорским венцом в 1014 году в день Святого Валентина.

Новый папа, что весьма необычно, был воином. Едва его посвятили в духовный сан и интронизировали, как он встал во главе армии, чтобы сокрушить уцелевших Кресценциев в их горных убежищах, и потратил значительную часть последующих шести лет на проведение военных операций. В 1020 году он лично появился при дворе императора в Бамберге, чтобы освятить новый собор, отстроенный Генрихом, а также попросить о помощи против Византии на юге Италии. Генрих согласился и в 1022 году выступил походом в mezzogiorno[91] не менее чем тремя отдельными армиями; они одержали одну или две небольших победы, однако перелома не добились. Главным результатом стал очередной разрыв отношений между Римом и Константинополем, который кое-как удалось преодолеть после Фотиевой схизмы 861 года, но теперь обострились противоречия из-за упорного стремления императора включить в Символ веры ненавистное filioque, с чем папа малодушно согласился.

После смерти Бенедикта VIII ему наследовали двое его близких — сначала брат, а затем племянник последнего. Все трое были мирянами, каждый из них прошел обряд пострижения, рукоположения в священнический сан и интронизации в течение одного дня. Первого из них, Иоанна XIX (1024-1032), обычно вспоминают в связи с тем, что он короновал преемника Генриха, Конрада II, в присутствии — что несколько неожиданно — английского короля Кнуда[92], который оказался в этот момент в Риме в качестве паломника. Похоже, на Кнуда церемония произвела глубокое впечатление. На деле Иоанн был продажным, развращенным и совершенно не интересовался духовными вопросами. Самое лучшее, что можно сказать о нем, так это то, что его племянник оказался еще хуже. Бенедикт IX (1032-1045, 1047-1048), избранный только благодаря тотальному подкупу со стороны его отца, взошел на папский престол, как традиционно считается, в возрасте десяти или двенадцати лет, хотя, как показывают позднейшие исследования, ему было где-то двадцать с небольшим. Вне всякого сомнения, он был бесстыжим распутником, вызвавшим в памяти людей старшего поколения худшие дни порнократии. Римляне, привыкшие к развращенности представителей высшей власти, терпели его как лучшего из всех, кто правил ими за последние двадцать лет; однако в январе 1045 года они восстали против Бенедикта и вынудили его покинуть город, поставив вместо него епископа Иоанна из Сабины из рода Кресценциев, который принял имя Сильвестра III (1045). Однако Сильвестр продержался у власти всего лишь два месяца. Бенедикт IX немедленно отлучил его от церкви и возвратил себе папский престол уже в марте. Но вскоре он по неясным причинам утратил всякий энтузиазм и в мае отказался от своих папских прав в пользу собственного крестного отца, протопресвитера Иоанна Грациана, не отказываясь, однако, от папства как такового.

Почему он предпринял столь беспрецедентный шаг, сказать очень трудно. Однако результатом его стал хаос. Теперь на папский престол оказалось не меньше трех претендентов, каждый из которых объявлял себя законным папой. Двое из троих были людьми, в сущности, совершенно никудышными. Грациан же, который принял имя Григория VI (1045-1046), являлся по крайней мере крупным церковным деятелем и религиозным реформатором, хотя и ходили слухи, что он повинен в симонии. Ситуация разрешилась благодаря вмешательству германского короля Генриха III. Генрих наследовал своему отцу, Конраду II, в 1039 году в возрасте двадцати двух лет. Будучи добросовестным правителем, он со всей серьезностью взялся за дела религии и показал себя ревностным поборником реформ. Изначально целью поездки в Италию для него было проведение коронации, но по прибытии Конрад увидел свою важнейшую задачу в наведении хоть какого-то порядка в делах курии. По пути в Рим он встретился с Григорием в Пьяченце, но остался при своем мнении. Генрих пришел к решению — очевидно, правильному — отстранить всех троих соперников. Только Бенедикт отказался безропотно подчиниться, превратив в предмет беспокойства свои фамильные поместья близ Фраскати, вселив дух сопротивления в своих преемников. Сильвестр, который никогда и не хотел становиться папой, возвратился в свое епископство. Григорий, худший из троих, потерпел наибольший урон: на синоде, состоявшемся в Сутри, его признали виновным в том, что он завладел папским престолом с помощью симонии, и отправили в изгнание в Германию, во время которого последнего сопровождал его канцлер, кардинал Гильдебранд. Григорий скончался в следующем году в Кельне.

* * *

Едва ли мы можем упрекнуть Генриха за то, что он взял дело назначения пап в свои руки после анархии, царившей в предшествующие годы, чтобы для проведения своей коронации назначить немца. В сущности, ему пришлось назначить одного за другим четырех пап. Существовало одно препятствие для того, чтобы назначить понтифика из немцев: они были слишком восприимчивы к старой римской напасти — малярии. Первый из них, Климент II (1046-1047)[93], продержался всего десять месяцев, и ненавистный Бенедикт IX, о котором повсюду ходили слухи, будто он отравил его, водворился на следующие восемь месяцев в соборе Святого Петра. В июле 1048 года следующим выдвиженцем Генриха стал Дамасий II (1048). Он оставался понтификом всего двадцать три дня, прежде чем скончался в Палестрине. Оказалась ли жара, как говорили, слишком суровым испытанием для него или Бенедикт просто проявил большую ловкость, мы в точности уже никогда не узнаем. Однако большинству ведущих деятелей церкви из-за его смерти папский сан показался куда менее желанным, чем когда-либо. И Генрих, собравшийся заполнить вакансию уже в третий раз менее чем за два года, столкнулся с возрастающими трудностями. В конце концов на большом соборе, состоявшемся в Вормсе в декабре 1048 года, германские и итальянские епископы единодушно высказались за второго кузена императора, человека бесспорных способностей и несомненной святости — Бруно, епископа Тульского.

Нежелание Бруно принимать это предложение было вполне искренним и в то же время едва ли неожиданным. Он согласился принять его лишь при условии, что его назначение будет немедленно одобрено после того, как он прибудет в Рим, клириками и народом, и когда ему это обещали, отправился в Вечный город в январе 1049 года, одевшись как простой паломник. Сразу же по прибытии его провозгласили папой и ввели в сан под именем Льва IX (1049-1054), и вплоть до своей смерти в возрасте пятидесяти одного года этот высокий, рыжеволосый, выглядевший как настоящий воин, эльзасец — он фактически командовал армией во время одного из походов Конрада II в Италию — продемонстрировал качества настоящего лидера, которого церковь давно ожидала.

До сей поры папство оставалось по преимуществу римским институтом; Лев IX сделал его поистине интернациональным. Он все время был в разъездах, путешествуя то по Южной Италии, то по Франции и Германии, председательствуя на синодах, яростно обличая симонию и браки священников, проводя роскошные церемонии и проповедуя перед огромными толпами. Благодаря ему папство заняло в Европе положение, какого не имело прежде ни при одном понтифике. Он также сделал интернациональной и саму курию. Папу более не окружали своекорыстные, постоянно интригующие церковники, происходившие по большей части из римской знати. Лев собрал вокруг себя самых различных людей, таких как пылкий аскет Петр Дамиан (Дамиани) — учитель церкви и предшественник Франциска Ассизского в качестве апостола добровольной бедности, как блистательный аббат Гуго Клюнийский, под чьим влиянием средневековое монашество достигло своего апогея, как Фридрих Лотарингский, аббат Монтекассино, позднее папа Стефан IX (1057-1058), и кардинал Гильдебранд, который под именем Григория VII (1073-1085) стал одним из крупнейших церковных деятелей Средневековья.

Едва ли церковь могла предполагать, откуда последует новый удар. Король Франции Генрих I, не желавший, чтобы папа вмешивался в производившиеся им назначения на церковные посты, запретил своим епископам присутствовать на синоде в Реймсе, который состоялся в первый же год понтификата Льва IX. Примерно двадцать из них ослушались его, но вскоре раскаялись в том, что поступили так. При открытии синода Лев IX потребовал, чтобы каждый из церковников по очереди встал и объявил, брал ли он деньги при своем поставлении на должность. Призналось не менее пятерых. Их простили и восстановили на их кафедрах. Одного из них, самого архиепископа Реймсского, вызывали в Рим, чтобы он там защищал себя. Другого, епископа Нантского, который наследовал собственному отцу в своем диоцезе, лишили духовного сана. Однако еще один, епископ Лангрский, бежал и был отлучен от церкви. Архиепископ Безансонский, пытавшийся защитить его, в буквальном смысле был поражен немотой при произнесении своей речи, из чего присутствующие сделали соответствующие выводы.

Однако когда Лев умирал, его наполняла горечь и разочарование по двум причинам. Первая — норманны. История с ними началась примерно в 1015 году, когда группа приблизительно из сорока паломников — молодых норманнов явилась в храм Святого Михаила Архангела на Монте-Гаргано, на этом странном скалистом выступе, который можно назвать лодыжкой Италии и который вдается в Адриатическое море. Увидев в этом малонаселенном и неуправляемом краю отличную возможность для себя, они легко дали убедить себя местным лангобардам остаться в Италии в качестве наемников с целью изгнать византийские оккупационные силы с полуострова. Весть об этом вскоре достигла Нормандии, и если поначалу это была небольшая группа авантюристов, то теперь началась постоянная иммиграция. Сражаясь за тех, кто больше заплатит, они вскоре добились того, что им стали давать землю в виде платы за свою службу. В 1030 году герцог Серджо Неаполитанский пожаловал их предводителя Райнульфа графством Аверса. С этого времени сей процесс приобрел устойчивый характер. К 1050 году норманны очистили от византийцев почти всю Апулию и Калабрию, и папа Лев, видя нарастание угрозы на южных границах своего государства, объявил священную войну и направил против них армию.

Это оказалось тяжелой ошибкой. Норманны могли быть трудными соседями, однако они ни в коей мере не относились к числу еретиков и всегда заявляли о своей лояльности по отношению к Святому престолу. В результате 17 июня 1053 года папская армия потерпела сокрушительное поражение в битве при Чивитате. Византийская армия на поле боя не появилась (к ярости сторонников папы, которые, разумеется, сочли себя преданными), а сам папа попал в плен. Победители обращались с ним с несколько преувеличенным почтением, и через девять месяцев, получив желаемое (признание их прав на захваченные территории и снятия отлучения), отпустили обратно в Рим. Однако Лев так и не оправился от перенесенного унижения и скончался всего через месяц.

Вторым несчастьем для папы, еще большим, чем первое, стало то, что ему пришлось председательствовать — пусть и посмертно — при Великой схизме восточной и западной церквей. Они отдалялись друг от друга в течение двух столетий. Их взаимная отчужденность, нараставшая медленно, но неуклонно, являлась, по сути, отражением старого соперничества между латинянами и греками, между Римом и Византией. Римские понтифики быстро распространили свое влияние на Европу, и по мере роста власти последних росли их амбиции и высокомерие — тенденция, вызывавшая в Константинополе возмущение и немалое беспокойство. Существовало также фундаментальное различие в подходе двух церквей к христианству. Византийцы, для которых их император был равноапостольным, считали, что вопросы вероучения могут разрешаться лишь на Вселенском соборе, устами которого гласит сам Дух Святой. Поэтому их возмущало преимущественное право папы, который в их глазах являлся premius inter inter pares[94] среди патриархов в формулировании вероучения и его претензии на главенство в духовных и светских вопросах. В то же время у приверженных формализму и дисциплине умов в Риме старая любовь греков к дискуссиям и богословским спекуляциям вызывала отвращение, доходившее порой до шока. Уже двумя столетиями ранее отношения крайне обострились из-за ситуации с Фотием и filioque. К счастью, после смерти папы Николая I благодаря доброй воле его преемников и самого Фотия дружественные отношения внешне удалось сохранить. Однако фундаментальные проблемы оставались неразрешенными, filioque продолжало обретать новых сторонников на Западе, а император по-прежнему выдвигал претензии на то, чтобы считаться наместником Бога на земле. Окончательный разрыв представлял собой лишь вопрос времени.

За то, что ссора произошла именно в этот момент, во многом несет ответственность папа Лев, однако в немалой степени вина лежит и на константинопольском патриархе Михаиле Кируларии. Он был не похож на Фотия настолько, насколько это можно вообразить. Если сей последний был человеком образованным и обаятельным, да и вообще крупнейшим ученым своего времени, то Кируларий — ограниченным фанатиком. Он дал это почувствовать еще до битвы при Чивитате: услышав, что норманны с благословения папы навязывают латинские обычаи (в особенности использование опресноков, облаток или гостин в богослужении) греческим церквам Южной Италии, приказал латинским общинам в Константинополе следовать греческим обычаям, а когда те отказались, запретил их собрания. За этим последовал обмен резкими посланиями, в ходе которого патриарх осудил некоторые римские обряды как «греховные и иудаистские», а папа дал понять (хотя и не привел никаких доказательств), что избрание патриарха не соответствовало каноническим правилам. Чтобы доставить папские письма в Константинополь, Лев, который, видимо, находился уже при смерти, неблагоразумно выбрал трех наиболее антигречески настроенных деятелей курии: своего канцлера кардинала Гумберта из Муайенмутье, который в этих событиях показал себя ничуть не менее фанатичным и раздражительным, чем сам патриарх, кардинала Фридриха Лотарингского и архиепископа Петра Амальфийского — эти двое сражались с ним при Чивитате и оба были настроены крайне враждебно по отношению к византийцам и стремились их унизить.

С самого их прибытия в Константинополь все пошло не так, как надо. Император Константин IX принял их достаточно благосклонно. Однако Кируларий категорически отказался признать их полномочия. Затем пришло известие о смерти папы Льва в Риме. Гумберт и его коллеги являлись личными представителями Льва, посему с его кончиной они лишались своего официального статуса. Лучшим выходом в сложившихся обстоятельствах было бы их возвращение в Рим. Вместо этого они остались в Константинополе, демонстрируя незаинтересованность в компромиссе и с каждым днем проявляя все большую заносчивость и высокомерие. Когда какой-то инок Студийского монастыря ответил на критику со стороны папы в вежливых и уважительных выражениях[95], в ответ Гумберт разразился истерической инвективой, назвав его «распространяющим заразу сводником» и «последователем зловредного Магомета» и утверждая, что тот вышел не из монастыря, а из блудилища или театра[96]. Это утверждало в глазах византийцев представление о том, что ныне римская церковь являет собой не более чем сборище неотесанных варваров, с которыми невозможно даже цивилизованно вести дискуссию, не то что прийти к какому-то соглашению.

Наконец Гумберт окончательно потерял терпение (чего Кируларий и ожидал). В три часа пополудни в субботу 16 июля 1054 года в присутствии всего клира, собравшегося для совершения таинства евхаристии, три бывших римских легата — два кардинала и архиепископ, все трое в парадном облачении, прошествовали в собор Святой Софии Премудрости Божией, поднялись к главному алтарю и торжественно возложили на него буллу об отлучении. Совершив это, они повернулись и зашагали прочь, задержались лишь для того, чтобы совершить символический акт — отрясти прах со своих ног. Через два дня они отправились в Рим. Лишь когда булла была публично сожжена, а легаты преданы анафеме, воцарилось спокойствие.

Даже если мы не обратим внимания на тот факт, что легаты не имели полномочий от папы и что поэтому сама булла в соответствии с каноническими правилами не имела никакой силы, она остается удивительным произведением: говоря словами сэра Стивена Рансимена, мало какие важные документы исполнены такого множества очевидных ошибок[97]. Однако цепь событий, происшедших в Константинополе летом 1054 года, имела своим результатом в конечном счете разделение восточной и западной церквей. Эта история отвратительна, но сколь бы неизбежным ни был разрыв, сами эти события могли бы и не произойти и никакая необходимость их не вызывала. Более твердая воля со стороны умиравшего папы, меньше фанатизма со стороны узколобого патриарха или упрямого кардинала, и положение можно было бы спасти. Первоначально кризис возник в Южной Италии, в одной из тех важнейших областей, где политическое взаимопонимание между Римом и Константинополем было особенно необходимо. Роковой удар нанесли лишенные полномочий легаты умершего папы, представлявшие обезглавленную церковь, поскольку новый понтифик еще не был избран, и действовавшие грубо и в нарушение канонических правил. Латинское и греческое отлучения были направлены лично против вызывавших возмущение сановников, а не против церквей, которые они представляли; и то и другое позднее могли быть отменены и впоследствии не рассматриваться как начало перманентной схизмы. Формально этого и не произошло, поскольку дважды за последующие столетия (в XIII в. в Лионе и в XV в. во Флоренции) восточную церковь вынуждали по политическим причинам признавать верховенство Рима. Но хотя эти временные повязки позволяли скрыть зияющую рану, зажить она не могла. И несмотря на то утешение, которое принес в 1965 году второй Ватиканский собор[98], рана, нанесенная церкви девять столетий назад кардиналом Гумбертом и патриархом Михаилом Кируларием[99], кровоточит и по сей день.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Григорий VII и норманны

(1055-1085)

Почти целый год после смерти папы Льва IX 19 апреля 1054 года в Риме не было папы. Генрих III назначил уже трех понтификов (и все трое — немцы) и решил выбрать четвертого; однако прежде чем это произошло, у него состоялись длительные дискуссии в Майнце с делегацией из Рима, которую возглавлял кардинал Гильдебранд. Выбор Генриха пал на молодого шваба по имени Гебхард, который стал епископом Айхштетта в 1042 году, еще не достигнув и тридцатилетнего возраста. Однако даже теперь Гебхард колебался и принял соответствующее предложение лишь в марте 1055 года. Последний папа из числа тех, кого назначил германский король, он был интронизирован 13 апреля под именем Виктора II (1055-1057), сохранив на все время понтификата свою старую епархию. Итальянская партия опасалась, что он будет действовать слишком уж явно как креатура императора. Наделе, однако, новый папа показал себя рьяным защитником прав церкви и не менее решительным поборником реформ, как и его предшественник. Однако он, как и другие его земляки, не смог избежать вредного воздействия болотных испарений в Риме и был уже болен, когда председательствовал на синоде в Ареццо в июле 1057 года. Когда через несколько дней он скончался, его германское окружение пожелало отвезти тело папы в Айхштетт для предания там оного погребению. Однако траурный кортеж попал в засаду и был ограблен в Равенне, где останки Виктора II теперь и покоятся — по иронии судьбы, в мавзолее Теодориха, в ту пору служившего церковью.

Никаких консультаций с императором в то время не проводилось; Генрих III неожиданно умер в возрасте тридцати девяти лет. Его сын Генрих IV был тогда шестилетним мальчиком. В результате для Гильдебранда и его друзей появилась прекрасная возможность вернуть контроль итальянских реформаторов над папством, и они быстро сделали это. Их выбор пал на Фридриха Лотарингского, в свое время главного помощника Льва IX, в ту пору аббата Монтекассино. Став папой под именем Стефана IX (1057-1058), он едва ли пользовался благосклонностью при императорском дворе, учитывая, что его брат, герцог Лотарингский Годфрид Бородатый, недавно женился на овдовевшей маркизе Беатриче Тосканской, а это предполагало контроль мощных и хорошо организованных властных структур на севере Италии. Уже поползли темные слухи о том, что папа собирается воспользоваться малолетством Генриха IV и передать императорскую корону от франконской династии лотарингской.

Сомнительно, чтобы Стефан в тот момент вынашивал подобные идеи. Однако мы никогда не узнаем это наверняка, поскольку всего через семь месяцев он скончался. Чувствуя, что конец близок, папа потребовал от представителей римского клира торжественной клятвы, что они не выберут ему преемника, прежде чем вернется Гильдебранд, который тогда находился с миссией в Германии. Однако реакционеры увидели в сложившейся ситуации свой шанс. Опыт последних нескольких лет убедил их в том, что в обстановке такого рода все зависит от быстроты. Coup d'etat был наспех спланирован участниками тускулумско-кресцентианского альянса, и в течение нескольких дней Джованни Минчо, епископа Веллетри, интронизировали в качестве папы под не предвещавшим ничего хорошего именем Бенедикта X (1058— 1059). С точки зрения сторонников реформ, трудно было сделать худший выбор. Новый папа, по-видимому, не отличался сильным характером, однако Лев IX сделал его кардиналом, а Стефан рассматривал в качестве альтернативы себе самому. Но они не могли согласиться с характером проведения выборов, которые они рассматривали как не соответствующие каноническим правилам и несвободные от подкупа. Оставив Рим в полном составе, они отправились встречать Гильдебранда в Тоскане и решили выбирать папу сами.

Их выбор пал на Жерара, епископа Флоренции, безупречного, надежного бургундца, который в декабре 1058 года оказал поддержку императрице-регентше Агнессе и — что имело не меньшую важность — герцогу Годфриду Лотарингскому. Это позволило ему инаугурироваться в качестве папы под именем Николая II (1058-1061). Он и его кардиналы, которым оказывал поддержку герцог Годфрид и его небольшой воинский отряд, двинулись в Рим, где перед ними открыли Трастеверские ворота. Они быстро овладели островом на Тибре, который превратили в свою штаб-квартиру. Последовало несколько дней уличных боев, а затем Латеранский дворец был взят штурмом, тогда как антипапа Бенедикт X едва сумел спастись бегством в Галерию[100].

Партия реформ вновь победила, но немалой ценой. Бенедикт X оставался на свободе, и у него имелось немало сторонников. Многие римляне, вынужденные присягать на верность Николаю II, подняли в знак клятвы левую руку, давая понять, что их правая рука сохраняет верность его сопернику. Особенно беспокоило сознание того, что реформаторы не одержали бы победы без военной поддержки со стороны герцога Годфрида. Таким образом, после всех усилий, предпринятых за последнее десятилетие, папство вновь оказалось в том состоянии, в котором его застал Лев: оно колебалось между аристократией и империей, иногда у него получалось стравить их друг с другом, однако ему никогда не удавалось по-настоящему утвердить свою независимость от той или другой стороны. Главная задача реформы в таких условиях выполнена быть не могла. Так или иначе, церкви предстояло самой становиться на ноги.

На первом месте стоял вопрос с Бенедиктом. Всего тринадцатью годами ранее его ненавистный тезка показал, как много вреда может принести ренегат-антипапа; Бенедикт X пользовался куда большей популярностью, нежели Бенедикт IX, и в это время не было императора, готового вторгнуться в Италию и восстановить порядок, как то сделал Генрих III. Герцог Годфрид возвратился в Тоскану — это, пожалуй, было к лучшему, учитывая его странную нерешительность, которая привела к тому, что его заподозрили в интригах в пользу римских правых. И тут церковь предприняла неожиданный, роковой шаг. Она обратилась за помощью к норманнам.

Окончательное решение об этом могло быть принято только Гильдебрандом. Никакой другой член курии, даже сам папа Николай не обладали необходимыми мужеством и авторитетом. Вся Италия, и прежде всего римские клирики по-прежнему видели в норманнах — и не без основания — шайку грубых разбойников, ничем не лучше сарацин, терроризировавших юг до них. Для многих кардиналов идея союза с людьми, чьи кощунства и надругательства над святынями прекрасно известны, с людьми, которые всего пять лет назад не задумались поднять оружие против самого Святого престола и держали в плену папу в течение девяти месяцев, такая идея казалась куда худшей, чем соглашение с римской знатью или даже с самим Бенедиктом. Однако Гильдебранд знал что делал. Папа и кардиналы, как то почти всегда и случалось, склонились перед его волей. И в феврале 1059 года он отправился для участия в переговорах с одним из вождей норманнов, князем Ричардом Капуанским.

Ричард не колебался. Он немедленно предоставил в распоряжение Гильдебранда 300 человек, и кардинал поспешил в Рим со своим новым эскортом. К середине марта он и Николай расположились лагерем близ Галерии, наблюдая за тем, как армия ведет осаду города. Норманны, используя свою обычную тактику, произвели ужасающее опустошение окрестных территорий, грабя и сжигая все вокруг. Жители Галерии оказывали мужественное сопротивление, отбивая одну за другой попытки овладеть стенами. Но летом их вынудили капитулировать. Бенедикт был взят в плен, подвергнут пыткам, публично лишен сана и затем помещен в богадельню Святой Агнессы на виа Номентана. Эра дружбы пап с норманнами началась.

* * *

Судьба Бенедикта X вызвала сильнейший шок у реакционной группировки в Риме. Она не ожидала ни такой энергии, ни такого единства целей, с которым кардиналы выступили против его избрания, но не ожидала она и той решимости, с которой потом его устранили. И теперь, прежде чем они успели прийти в себя, Гильдебранд нанес им второй удар, надолго их парализовавший. Процедура избрания пап всегда носила достаточно расплывчатый характер. Теоретически она основывалась на порядке, установленном императором Лотарем в 824 году и возобновленном Оттоном Великим в следующем столетии, согласно которому избрание должно было осуществляться всем клиром и знатью Рима. Однако новый понтифик не мог проходить инаугурацию, пока не приносил присягу императору. Такое решение, достаточно расплывчатое уже в первоначальном варианте и ставшее еще более расплывчатым из-за двух с лишним веков различных трактовок, не могло не привести к злоупотреблениям. Не говоря о той власти над папством, которую оно давало римской аристократии, это подразумевало определенную зависимость от империи, которая, несмотря на противовес в виде необходимости для каждого императора получать корону из рук папы в Риме, ни в коей мере не совпадала с представлениями Гильдебранда о главенстве папы. Теперь, когда в Риме царила анархия, на германском троне сидел ребенок, а вооруженная помощь со стороны норманнов в случае необходимости гарантировалась, эти правила можно было наконец отменить.

13 апреля 1059 года папа Николай собрал синод в Латеранском дворце. И здесь, в присутствии 113 епископов, в том числе Гильдебранда, он обнародовал решение, которое (с одной-двумя позднейшими поправками) продолжает регулировать выборы пап и по сей день. Впервые избрание нового понтифика возлагалось теперь непосредственно на кардиналов — по сути, высшее духовенство Рима[101]. Только после того, как папу выбирали, могла идти речь об утверждении его остальным клиром, а также народом. Чисто формальный характер носили нарочито темные оговорки по поводу того, что выборщики должны иметь попечение об уважении и почете по отношению к Генриху как нынешнему королю и, можно надеяться, императору в будущем, а также ко всем таковым его преемникам, которые лично получат соответствующие права от апостольского престола, однако значение этих оговорок было ясно: в будущем церковь намерена сама вести свои дела и устанавливать собственные порядки независимо ни от империи, ни от римской аристократии.

Это было смелое решение. И даже Гильдебранд не осмелился бы принять его иначе как из-за норманнов. И для империи, и для римской знати случившееся означало пощечину, хотя и дипломатично оформленную. И можно было ожидать, что любая из сторон попытается восстановить свои прежние привилегии силой оружия. Однако переговоры Гильдебранда с капуанским князем, не говоря уж о недавних событиях в Галерии, снова вселили уверенность в него, а благодаря этому и во всех церковников. С подмогой не более чем в 300 норманнов из Капуи он привел в замешательство основные силы неприятеля. Насколько большего удалось бы ему добиться, если бы все норманнские силы из Апулии и Калабрии встали под папские знамена? Такая поддержка дала бы церкви возможность избавиться от последних остатков политической зависимости и осуществить наиболее глубокие преобразования без опасений за последствия. Кроме того, события 1054 года создали такой климат в отношениях между Римом и Константинополем, в котором, совершенно очевидно, в ближайшем будущем не приходилось надеяться на примирение в теологических вопросах. И чем скорее искажающие истину доктрины греков совершенно исчезнут в Италии, тем лучше. Норманны, у которых наконец установились терпимые отношения с их подданными — лангобардами, — вынудили византийцев отступить в немногие изолированные опорные пункты в Апулии (прежде всего в Бари) и Калабрии. Если бы они имели полную свободу рук, то вскоре довершили бы начатое, и затем, по всей вероятности, они взялись бы за неверных на Сицилии. По сравнению с другими народами, населявшими Апеннинский полуостров, норманны действовали наиболее эффективно и, несмотря на все свои недостатки, они были католиками. Так не следовало ли лучше их поощрять, нежели бороться с ними?

Со своей стороны вожди норманнов не требовали ничего другого, кроме как союза с римской церковью, что неизбежно втянуло бы их во вражду с императорским двором. Однако хотя в прошлом они и их соплеменники и могли поступать вопреки своим религиозным убеждениям, норманны всегда (даже при Чивитате) демонстрировали уважение к папе и поднимали оружие против него только для самообороны и лишь после того, как все попытки мирного урегулирования терпели провал. Они были не настолько сильны, чтобы отказаться от гарантий от угрозы комбинированного удара со стороны империи и папского государства или от союза против кого-либо из врагов — Византии, Тосканы или сарацин, с которыми им приходилось сталкиваться. С другой стороны, норманны достаточно сильны, чтобы вести переговоры с папой на равных. Им было на что надеяться, когда в июне 1059 года Николай II оставил Рим в сопровождении внушительной свиты из кардиналов, епископов и клириков и направился в маленький город Мельфи, первую цитадель норманнов на юге Италии.

Медленно и торжественно двигался папский обоз по Кампании. Он остановился в Монтекассино, где к нему присоединился аббат Дезидерий, являвшийся официальным представителем папы на юге страны и тем самым его послом у норманнов. Кортеж через горы добрался сначала до Беневенто, где папа собрал синод; затем до Венозы, где с помпой освятил церковь Святой Троицы — главный храм норманнов в Италии, и, наконец, до Мельфи, куда он прибыл к концу августа и где обнаружил ожидавшее у ворот города представительное собрание норманнских баронов во главе с Ричардом Капуанским и другим, еще более крупным, Робертом д'Отвилем, известным как Гвискар[102].

Синод в Мельфи, который официально являлся поводом для визита папы сюда, в целом забыт. Его целью была попытка восстановить целомудренность (или по крайней мере безбрачие) духовенства Южной Италии — попытка, оказавшаяся совершенно безуспешной, как показывает отрешение от сана епископа Трани в присутствии более чем ста других епископов. Однако присутствие Николая показывает, что речь шла о гораздо более важном для норманнов и папства предмете — их примирении. Началось с того, что папа утвердил Ричарда в качестве капуанского князя, потом провел церемонию инвеституры Роберта Гвискара как герцога Апулии, затем Калабрии и, наконец, Сицилии, хотя никто из присутствовавших норманнов не ступал на остров. По какому праву папа столь щедро одаривал территориями, над которыми ни он, ни его предшественники не имели власти, вопрос спорный. Но вряд ли кто-то из присутствовавших в Мельфи в тот августовский день имел желание задавать вопросы на эту тему. Папа Николай мог позволить себе подобную щедрость — ведь взамен он получал немало. Правда, он оказывал поддержку наиболее опасным и потенциально разрушительным из всех политических сил юга Италии. Однако, оказав благоволение обоим норманнским вождям, чьи отношения, как известно, были натянутыми, он благоразумно сохранял разделение этих сил. Более того, оба предводителя принесли ему присягу, которая обеспечивала ему феодальный сюзеренитет над большей частью Южной Италии и Сицилии и полностью и радикально изменила положение папства в регионе. По счастливой случайности полный текст клятвы Роберта (но, к сожалению, не Ричарда) дошел до нас в ватиканских архивах — один из самых ранних текстов такого рода, сохранившийся до нашего времени. В первой части мало интересного, а вот вторая чрезвычайно важна:

«Я, Роберт, милостью Божией и святого Петра герцог Апулии и Калабрии и, если поможет Бог, будущий герцог Сицилии, буду отныне и впредь верен римско-католической церкви и тебе, папа Николай, мой повелитель. Никогда не стану я участвовать в заговорах или предприятиях, которые могут быть направлены на то, чтобы взять у тебя жизнь, ранить твое тело или лишить тебя свободы. И я не раскрою какому-либо человеку твоих тайн, которые ты можешь мне доверить, взяв с меня обещание молчать о них, чтобы это не нанесло тебе ущерба. Повсюду я должен выступать против твоих всех врагов, насколько хватит моих сил, в качестве союзника святой римской церкви, чтобы она могла сохранять и приобретать доходы и домены святого Петра. Я окажу тебе всю необходимую помощь, какую только сумею, чтобы ты смог со всеми почестями и без всякой опасности занимать престол в Риме. Что же касается владений святого Петра… я не буду свершать попыток вторгнуться в них или даже (sic) разорять их без того, чтобы дали на то свое соизволение ты или твои преемники, удостоенные почестей святого Петра…

Если ты или кто-то из твоих преемников оставите этот мир прежде меня, я обещаю, посоветовавшись с виднейшими из кардиналов, а также с клиром и народом Рима, приложить усилия к тому, чтобы папа Рима избирался и вводился в сан с почестями, подобающими святому Петру.

Да поможет мне Бог и его святые Евангелия».

Все присутствовавшие на церемонии могли быть удовлетворены тем, что они сделали. Однако никто не выразил этого. Римская аристократия удалилась в свои обветшавшие замки в гневе и страхе. Византийцы видели, что теряют последний шанс сохранить то, что еще оставалось от их итальянских владений. И в западной империи, лишившейся своих привилегий при избрании пап, оказавшейся перед лицом союза, чрезвычайно опасного как в военном, так и в политическом отношении, в довершение всего вынужденной в бессильной ярости наблюдать за тем, как огромные куски имперской территории спокойно раздаются шайке разбойников, реакцию на поведение Николая нетрудно представить. К счастью для Италии, Генрих IV был тогда еще ребенком. Случись это несколькими годами позднее, он не потерпел бы такого обращения. С тех пор имя этого папы демонстративно выпускали из молитв во всех имперских часовнях и церквах, а синод германских епископов дошел до того, что объявил все решения Николая недействительными, лишенными силы, а также о разрыве всяких отношений с ним. Мы не можем сказать, какова была бы его реакция; прежде чем папа узнал о ней, он умер во Флоренции.

* * *

Смерть Николая создала ситуацию еще более запутанную, чем обычно. Его избирательные реформы произвели тот самый эффект, против которого были направлены. Неизбежно была поставлена под вопрос преемственность, ибо как могла императрица-регентша принять кого-либо из избранных в Риме по каноническим правилам кандидатов, не подразумевая тем самым, что принимает новые правила? Кроме того, за престол святого Петра вели борьбу двое пап. Более прочными были, очевидно, позиции Ансельма, епископа Лукки, чье избрание папой под именем Александра II (1061-1073) кардиналами-епископами, которых возглавлял, как обычно, Гильдебранд, было в каноническом отношении безупречным. С другой стороны, его соперник, антипапа Гонорий II (1061-1064), выбранный Агнессой и поддержанный епископами Ломбардии, которые, как язвительно заметил святой Дамиан, больше годились рассуждать о женской красоте, нежели выбирать папу, имел влиятельных сторонников в Риме и достаточно денег, чтобы подпитывать их энтузиазм. Лишь с военной поддержкой со стороны Ричарда Капуанского (оказанной им по просьбе Гильдебранда уже во второй раз) Александр II смог вступить во владение своей епископией. Даже после этого Гонорий не сдался. В конце мая 1063 года, после того как Агнессу сместили и императорский совет высказался за его соперника, он даже сумел вновь захватить замок Святого Ангела и удерживать его несколько месяцев. И хотя его официально низложили в следующем году, он продолжал выдвигать свои претензии до самой смерти.

Учитывая, что Гильдебранд продолжал играть роль eminence grise[103], едва ли было неожиданностью, что союз папства с норманнами оставался прочным. В 1063 году папа Александр отправил знамя Роберту Гвискару и его брату Рожеру, сражавшемуся с сарацинами на Сицилии; а три года спустя он послал еще одно Вильгельму, герцогу Нормандскому, который сражался под ним в битве при Гастингсе. Он сделал максимум возможного для улаживания конфликта с Византией, отправив делегацию во главе с Петром из Ананьи в Константинополь. Но страсти на берегах Босфора раскалились слишком сильно, и после захвата Бари норманнами во главе с Робертом Гвискаром в 1071 году, что означало падение последнего бастиона византийского владычества в Южной Италии, шансы на урегулирование спорных вопросов стали еще меньше. Однако даже теперь отношения были во многом лучше, нежели со Священной Римской империей.

Генрих IV взошел на германский престол в 1056 году вскоре после того, как ему исполнилось шесть лет. Ничего особенно примечательного в начале своего правления он не сделал. Его мать, императрица Агнесса, ставшая регентшей, была совершенно не в состоянии контролировать его, а после того как прошло его буйное отрочество и вызывавшая дурные толки юность и он в шестнадцать лет взял власть, он уже пользовался репутацией порочного и распутного человека, от которого ничего хорошего ожидать не приходится. Эту репутацию Генрих начал по крайней мере как-то дезавуировать, однако в течение всей своей несчастливой жизни он оставался человеком необузданным, вспыльчивым и весьма деспотичным. По мере взросления король все более негодовал по поводу того, что он считал проявлением растущего высокомерия со стороны римской церкви, и, в частности, тех реформистских мер, с помощью которых она стремилась полностью освободиться от контроля империи. Очевидно, решающая схватка между церковью и империей была неизбежна. Долго ждать не пришлось.

Местом действия стал Милан. Нигде в Италии стремление клириков к независимости от диктата Рима не было столь сильно, как в этой старой северной столице. Здесь особая традиция богослужения ревниво сохранялась со времен святого Амвросия, то есть семь столетий. Нигде новым римским реформам, особенно тем, что касались симонии и целомудрия священнослужителей, не сопротивлялись столь упорно. С другой стороны, власть в городе находилась в руках левой группировки, известной под названием патаренов, которые отчасти в силу искреннего религиозного чувства, отчасти от ненависти к богатству и привилегиям, коими столь долгое время пользовалась церковь, стали фанатичными сторонниками реформы. Такое положение было взрывоопасным и без вмешательства со стороны империи. Однако в конце 1072 года во время спора по поводу пустовавшего места миланского архиепископа Генрих еще более усугубил ситуацию, официально назначив по собственному выбору кандидата из числа аристократов и противников реформ, хотя прекрасно знал, что папа Александр уже одобрил избрание патарена, осуществленное по каноническим правилам.

Вражда между двумя партиями привела к пожару в Миланском соборе. Страсти с обеих сторон накалились до предела, и когда в апреле 1073 года умер папа Александр, его преемнику лишь оставалось продолжать борьбу. Не могло идти и речи о том, что им станет кто-то кроме Гильдебранда. Архидиакон Гильдебранд уже в течение примерно двадцати лет, по сути, заправлял делами в курии, в то время как многие занимали высшее положение лишь по имени. Когда, согласно тщательно разработанному плану, толпа во время заупокойной службы по Александру внесла его в церковь Сан-Пьетро-инвинколи (Святого Петра в веригах) и там торжественно провозгласила его папой, это было вряд ли чем-то большим, нежели признанием существующего положения дел. Последовавшее затем избрание по каноническим правилам представляло собой чистую формальность. Его поспешно рукоположили — желательная процедура для папы, который на ранних этапах своей карьеры, судя по всему, ее не прошел, — и затем немедленно интронизировали в качестве верховного понтифика под именем Григория VII (1073-1085).

Если говорить о трех великих папах XI столетия — Льве IX, Григории VII и Урбане II (с которым мы еще не сталкивались), то Григорий был наименее привлекательным и наиболее примечательным из них. Если двое других принадлежали к числу аристократов, обладавших всем тем, что могло дать знатное происхождение и первоклассное образование, то он был безобразным, не располагавшим к себе сыном тосканского крестьянина, ломбардцем по происхождению, чей уровень познаний и общей культуры стоял много ниже, чем у ведущих деятелей церкви. Каждое слово и жест выдавали его низкое происхождение[104]. Лев и Урбан считали, что сан папы полагается им почти как нечто само собой разумеющееся, он же добился его только после долгой и упорной службы в курии (хотя и приобретая все большее влияние) и только благодаря своим огромным способностям и силе воли. Они были высокого роста и видной внешности; он — низенький и смуглый, с выступающим брюхом и голосом столь слабым, что его римские коллеги, даже делая скидку на непростой провинциальный выговор Гильдебранда, часто затруднялись понять, что он говорит. Он не обладал ни всеми признанной праведностью Льва, ни политическим инстинктом и дипломатическим тактом Урбана. Он не был ни ученым, ни теологом. И все же в его характере чувствовалось нечто настолько необоримое, что он почти всегда, автоматически и без особых усилий добивался безраздельного господства во всякой группе, в которой оказывался. Петр Дамиан не назвал бы его «святым сатаной», не будь к тому оснований.

Сила Григория заключалась прежде всего в исключительности его цели. Всю свою жизнь им владела всепоглощающая идея: переход всего христианского мира из-под власти двух императоров под власть римской церкви. Церковь могла бы возводить их на престол и низвергать; она также могла бы освобождать подданных от верности правителям. Однако точно так же, как церковь должна быть главной на земле, так же папа должен быть главным лицом в церкви. Он — судья для всех людей, ответственный лишь перед Богом; его слово не просто закон, но Божественный закон. Следовательно, неповиновение ему сродни смертному греху. Все это и многое другое излагалось в двадцати семи пунктах, известных как «Dictatus Papae» и опубликованных в 1075 году. Среди прочего в них утверждалось, что все папы по определению святые, унаследовавшие святость от святого Петpa, — теория эта, очевидно, весьма удивила старших современников Григория. Никогда прежде концепция церковной автократии не заходила так далеко; никогда прежде она не формулировалась в столь решительных выражениях. И этот экстремизм не мог не продемонстрировать свою крайнюю разрушительность. Столкнувшись со столь серьезными противниками, как Генрих IV и Роберт Гвискар, такими же решительными, как и он сам, но намного более гибкими, Григорий должен был понять, что те издержки, которые влек за собой его упорный отказ от компромисса, даже если он не затрагивал основополагающих принципов, могли привести лишь к поражению.

* * *

Однако все это пока оставалось в будущем. Генриху IV еще предстояло справляться со стоявшими перед ним трудностями. На Великопостном соборе, состоявшемся в феврале 1075 года, папа решительно осудил церковные постановления, совершенные мирянами, под страхом отлучения. Разъяренный Генрих, только что рукоположивший двух епископов на кафедры в Италии, для ровного счета добавил к ним еще и архиепископа Миланского, хотя первый из кандидатов был еще жив. Отказавшись явиться по вызову папы в Рим и отвечать за эти действия, он созвал общий собор всех германских епископов и 24 января 1076 года в Вормсе объявил Григория «лжемонахом» и официально низложил его с папского престола. Об этом решении ему пришлось горько пожалеть. Его отец Генрих III низложил трех пап, и сын решил, что может сделать то же самое. Однако ему пришлось пережить фиаско, чтобы понять, что папство теперь иное, нежели полстолетия назад, и что те трое злополучных понтификов были не ровня Гильдебранду.

Генрих долгое время горел желанием прибыть в Рим для проведения собственной императорской коронации, однако его ссора с несколькими папами из-за инвеституры помешала ему сделать это. После собора в Вормсе, однако, он увидел, что не может больше откладывать. Григорий отреагировал на свое низложение отнюдь не с той яростью, о которой уже ходили слухи в Германии, однако он вовсе не собирался мириться с этим. Поскольку решение собора невозможно было проигнорировать, то папу надлежало отстранить силой и назначить ему преемника. Требовалось провести маленькую успешную военную операцию, а пока шла бы подготовка к ней, принять меры для того, чтобы лишить папу его сторонников в Италии. К северу от Рима обстановка не благоприятствовала этому: грозная герцогиня Матильда Тосканская была преданной поборницей дела церкви, ее верность Григорию не вызывала сомнений. На юге же перспективы выглядели более обнадеживающими. В частности, норманнский герцог Апулии, казалось, не испытывает особых симпатий к папе. Он мог пренебречь своей феодальной присягой, если бы это оказалось более выгодным для него. И если бы герцога и его людей можно было убедить принять участие в комбинированном нападении на Рим, у Григория не осталось бы шансов.

Послы Генриха прибыли к Роберту Гвискару (вероятно, в Мельфи) в начале 1076 года и официально даровали ему императорскую инвеституру на все его владения. Не исключено, что они даже упомянули о возможности получения им королевской короны. Однако на Роберта это не произвело впечатления. Он и так уж пользовался полной свободой действий в своих владениях и потому не видел резона рисковать, давая Генриху повод для вмешательства в дела Южной Италии. Его ответ был твердым, хотя и немного ханжеским. Бог дал ему завоевать эти земли, они добыты им у греков и сарацин, за них пролито немало норманнской крови. За ту небольшую территорию, принадлежавшую империи, которой он владеет, Роберт готов быть вассалом императора, «всегда блюдя свой долг перед церковью» — оговорка, которая, как он прекрасно знал, сводила, с точки зрения Генриха, его верность на нет. Остальным же он будет владеть, как всегда и владел, по воле Всемогущего.

Тем временем папа Григорий действовал с обычной для него энергией. Во время проведенного им Великопостного собора в Риме в феврале 1076 года он отстранил всех непокорных епископов и объявил об отлучении от церкви самого короля Генриха. Это возымело в Германии эффект катаклизма. Ни один правящий монарх не подвергался отлучению со времен Феодосия Великого семью веками ранее, что поставило императора на колени, а теперь та же угроза нависла над самим Генрихом. Чисто религиозный аспект не беспокоил его — эту проблему можно было всегда решить с помощью своевременного покаяния, — однако политические последствия оказались весьма серьезными. В теории отлучение освобождало всех подданных короля от необходимости быть верным ему; напротив, они сами подвергались анафеме, если продолжали иметь с ним какие-либо дела или подчиняться ему. И если строго следовать этому, то власть Генриха должна была бы рухнуть, а сам он оказался бы не в состоянии дольше оставаться на троне. Неожиданно император обнаружил, что оказался в изоляции.

Можно представить себе жестокую радость папы, когда он наблюдал за тем, как король борется за то, чтобы вернуть себе верность тех, кто его окружал. Наложенный Григорием запрет оказался более действенным, чем можно было рассчитывать. Германские князья, встретившись в Трибуре, договорились дать своему королю год и один день от момента этого решения и до снятия папой отлучения. Они уже назначили съезд в Аугсбурге на февраль 1077 года. И если к 22-му числу этого месяца отлучение не будет снято, они официально откажутся соблюдать верность по отношению к нему и выберут на его место другого короля. Генриху лишь оставалось подчиниться этому решению. С его точки зрения, все могло кончиться еще хуже. Ультиматум князей означал для него всего-навсего страшное унижение перед папой. Если это плата за сохранение королевской власти, то он готов был заплатить ее. К счастью, один из альпийских перевалов, Монсени, не завалило снегом. Преодолев его с женой и маленьким сыном, Генрих прошел через Ломбардию и наконец нашел папу в замке Каносса, где последнего принимала в качестве гостя его друг, герцогиня Матильда, пока не прибыл эскорт, чтобы проводить его в Аугсбург. В течение трех дней Григорий заставлял Генриха ждать аудиенции. Наконец он сказал, что ему ничего не остается сделать, кроме как смягчиться, и даровал ему прощение, которого тот добивался.

История с Каноссой, обычно оживляемая елейным изображением короля, босого и в дерюге, дрожащего на снегу перед закрытыми воротами ярко освещенного замка, всегда пользовалась популярностью у авторов детских книжек по истории, которые преподносили ее в качестве наглядного примера суетности мирских вожделений. Однако на деле триумф Григория ничего не стоил, и Генрих знал об этом. Его собственное унижение не имело отношения к покаянию. Это был хладнокровный политический маневр, обусловленный необходимостью сохранить корону, и Генрих не собирался выполнять обещания после того, как они позволили достичь поставленной цели. Папа тоже не строил особых иллюзий по поводу искренности короля. Если бы христианская совесть позволила ему не снимать отлучение, он был бы только счастлив поступить так. Григорий одержал бесспорную моральную победу. Но какая польза была от победы, если побежденный вернулся в свое королевство, не чувствуя страха, в то время как победитель остался сидеть взаперти в тосканском замке, отрезанный от Германии крайне враждебно настроенными по отношению к нему ломбардскими городами, будучи не в силах вмешаться?

А Генрих, разумеется, показал, что не собирается исправляться. Он настолько обострил отношения с германскими князьями, что они избрали вместо него другого короля, Рудольфа Швабского. Григорий сделал все от него зависевшее в качестве посредника, чтобы примирить их, однако кончилось тем, что в 1080 году он вторично отлучил Генриха от церкви, объявил о его низложении и провозгласил королем Рудольфа. Увы, он поставил не на ту лошадь. В том же году Рудольфа убили в сражении. Что же касается Генриха, то никогда его мощь не была так велика. Он во второй раз объявил о низложении Григория, а затем созвал синод германских и итальянских епископов в Бриксене (ныне Брессаноне) в Тироле, который в июне 1080 года послушно избрал Гиберта, архиепископа Равенны, папой под именем Климента III.

Избрать антипапу было легко, но гораздо труднее — утвердить его власть. Генрих предпринял три попытки завладеть Римом, однако лишь на третий раз добился успеха. Наконец в начале 1084 года отряд из миланцев и саксонцев сумел взойти на Леонинскую стену, и в течение часа или двух воины Генриха вели ожесточенный бой в храме Святого Петра и вокруг него. Однако Григорий действовал быстрее их. Сдаваться он не собирался. Поспешив в замок Святого Ангела, он забаррикадировался там и в бессильной ярости наблюдал, как в Вербное воскресенье Климента интронизировали в Латеранском соборе. Всего неделю спустя, в Пасхальное воскресенье, состоялась императорская коронация Генриха.

Григорию пришлось спасаться у норманнов. Четырьмя годами ранее Роберт Гвискар поклялся ему в верности, пообещав оказывать папе любую помощь, в которой тот будет нуждаться; во всяком случае, его позиции оказались бы под угрозой, если бы Генрих, недавно ставший императором и к тому же пользовавшийся поддержкой послушного ему Климента III, смог распоряжаться в Южной Италии. И поэтому 24 июня 1084 года Роберт выступил по Латинской дороге (via Latina) с силами, насчитывавшими примерно 6000 всадников и 30 000 пехотинцев, и где-то поблизости от нынешней пьяцца ди Порта Капена разбил лагерь у стен Рима.

Генрих не ждал его. Сведения о размерах и мощи норманнской армии побудили его поторопиться с решением. Собрав на совет виднейших граждан Рима, он объяснил им, что сейчас настоятельно необходимо его присутствие в Ломбардии. Он вернется сразу, как только позволят обстоятельства. Они же должны храбро сражаться со всеми, кто нападет на них. Затем, за три дня до того, как герцог Апулийский появился перед воротами города, он бежал со своей женой и большей частью армии: объятый страхом антипапа поторопился вслед за ним.

Три дня Роберт прождал в своем лагере, не будучи уверен, что Генрих действительно скрылся. Затем в ночь на 27 мая под покровом темноты он подошел к городу с севера. На рассвете он пошел в атаку, и в течение нескольких минут первый из его штурмовых отрядов прорвался через Фламиниевы ворота. Они столкнулись с упорным сопротивлением; по всему Марсову полю — территории, лежащей непосредственно за рекой от замка Святого Ангела, — шла кровавая резня. Однако вскоре норманны отбросили оборонявшихся через мост, вызволили папу из крепости и с триумфом пронесли его мимо дымящихся руин в Латеранский дворец.

Увы, триумф оказался кратковременным. Столица была предана грабежу и разорению, в ходе которых свирепые банды сицилийских сарацин, приведенных Робертом, себя не сдерживали.

На третий день население Рима больше не могло выносить зверств и кровопролития. Весь город восстал против притеснителей. Застигнутый врасплох Роберт Гвискар оказался в кольце. В критический момент его спас собственный сын, который сумел прорваться через толпы врагов к убежищу отца, однако лишь после того, как норманны, борясь за свою жизнь, подожгли город.

Теперь Рим постигла катастрофа, равной которой не случалось со времен варварских нашествий за шесть столетий до этого. Церкви, дворцы, древние храмы рушились в разраставшемся пламени. Капитолий и Палатин были уничтожены. На всем пространстве между Колизеем и Латеранским дворцом едва ли хоть одно здание избежало гибели. Когда наконец дым рассеялся и те из виднейших граждан Рима, кто еще уцелел, покорно простерлись перед герцогом, (каждый) с обнаженным мечом, привязанным к шее в знак капитуляции, город лежал пустым, являя собой картину разорения и отчаяния.

Григорий, так или иначе, выиграл битву — но какой ценой? Героические папы прошлых веков спасали свой город от завоевателей: Лев I — от Аттилы и гуннов; тезка Григория VII, Григорий I, — от захватчиков-лангобардов; а он, во многих отношениях их превосходивший, довел город до разрушения. Тем не менее в посланиях папы не видно следов раскаяния или сожалений. Его совесть была чиста. Он боролся за принципы, и благодаря его упорству и неустрашимости эти принципы взяли верх. Свершилась воля Господня.

Так мог рассуждать Григорий в своей гордыне, которая была одной из его наиболее характерных и непривлекательных черт. Однако воздаяние не заставило себя ждать, население Рима, с таким воодушевлением провозгласившее его папой одиннадцать лет назад, теперь с немалыми к тому основаниями видело в нем причину всех своих несчастий и утрат. И оно жаждало мести. Только присутствие Роберта Гвискара и его армии не давало им возможности разорвать на куски когда-то обожаемого папу. Однако Роберт не желал оставаться в Риме дольше, чем того требовала необходимость, и в результате Григорий пережил последнее унижение: осознание того, что когда норманны покинут Рим, ему придется уйти вместе с ними. В начале июля 1084 года сопровождаемый большой толпой норманнов и сарацин, которые были и его спасением, и его гибелью, папа покинул Рим в последний раз. Он направился на юг, в Салерно. Здесь Григорий поселился во дворце, подобавшем его достоинству. И в нем 25 мая 1085 года он умер. Его погребли в юго-восточной апсиде собора, «построенного Робертом Гвискаром на свои средства», как гласит надпись на его фасаде. Там находится могила папы и по сей день.

Несмотря на падение авторитета папства в последние годы, виновником чего стал Григорий, его достижения оказались больше, чем он мог себе представить. Он внес огромный вклад в установление верховенства папства в церковной иерархии, и хотя он не добился такой же победы над империей, он так заявил о правах церкви, что это нельзя было больше игнорировать. Церковь показала зубы, и последующим императорам приходилось бороться с угрозой, исходившей от нее. Тем не менее Григорий умирал если не сломленным, то по крайней мере испытав разочарование и утратив иллюзии. Горько прозвучали и прощальные слова: «Я любил праведность и ненавидел несправедливость, а потому умираю в изгнании».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Иннокентий и Анаклет

(1086-1183)

Хаос, вынудивший Григория VII бежать из Рима, еще более усугубился в результате его смерти. У антипапы Климента III имелись свои сторонники, однако ему не приходилось надеяться на победу над кардиналами-реформистами и на то, что ему удастся утвердить свою власть в Ватикане. Кардиналам же было нелегко отыскать подходящего преемника, поскольку из-за событий недавней истории понтификат во многом утратил привлекательность. Существовал лишь один выдающийся кандидат — аббат Монтекассино Дезидерий, руководивший этим большим монастырем последние двадцать семь лет, которые стали золотым веком обители. Он значительно расширил ее владения и увеличил библиотеку, превратив аббатство в центр образования, литературы и искусства. Дезидерий пользовался влиянием далеко за пределами своего монастыря. Именно он в 1059 году вел переговоры о союзе между папством и норманнами, и именно он примирил в 1080 году Григория VII с Робертом Гвискаром. И это он приютил в Монтекассино папу во время его бегства, и он был рядом с ним, когда тот умер.

Однако он отнюдь не жаждал стать папой, что неудивительно. Зачем ему менять покой и уют любимого монастыря на тот кошмар, который являл собою папский Рим? Кардиналам потребовался примерно год, чтобы уговорить его, — немногие понтифики принимали свой сан с такой неохотой. И прошло совсем немного времени, чтобы стало ясно, насколько он был прав. Уже через четыре дня после его избрания под именем Виктора III (1086-1087) в мае 1086 года, еще до его рукоположения, в городе вспыхнули серьезные волнения, и ему пришлось покинуть Рим. Он сложил папские инсигнии, уехал в Монтекассино и вернулся к прежним обязанностям. Однако его ненадолго оставили в покое. Десять месяцев спустя в должности папского викария, которую занимал и прежде, он собрал синод в Капуе; и здесь его вновь убедили принять сан понтифика, коим уже избрали. Норманнские войска вновь проложили путь в Рим, откуда новый антипапа вынужден был бежать. И 9 мая 1087 года Виктора наконец ввели в сан в храме Святого Петра. На сей раз он пробыл в Риме неделю, прежде чем вновь вернуться в свой монастырь, а в середине июня ему пришлось провести в Святом городе уже целый месяц. И этого оказалось достаточно. В конце июля Виктор опять возвратился в Монтекассино, а в середине сентября скончался.

Его преемник Урбан II (1088-1099) оказался человеком совершенно иного склада. Одо из Лажери — видный собой, образованный аристократ из Шампани, поборник реформ был приором Клюнийского монастыря до той поры, когда отправился на юг, чтобы принять чрезвычайно важную епископию Остии. Он являлся убежденным сторонником верховенства папы — так, как это виделось Григорию, но, в отличие от последнего, ему была присуща и дипломатическая тонкость, которой ни в малейшей степени не обладал Григорий. Поскольку Рим вновь оказался в руках антипапы Климента и сторонников империи, избрание и инаугурацию Урбана провели в Террачине, и он прекрасно знал, что потребуется помощь норманнов, если он хочет укрепиться в Ватикане. Только после того, как Урбан лично нанес визит графу Рожеру — младшему брату Гвискара, которому было поручено управление Сицилией, — и тот организовал вооруженную экспедицию, благодаря чему папа в ноябре 1088 года и вступил в город, хотя даже теперь он обосновался на маленьком острове на Тибре. Следующей осенью он отправился в изгнание. Не раньше чем на Пасху 1094 года и только с помощью крупномасштабного подкупа он смог возвратиться в Латеранский дворец и через шесть месяцев после своей инаугурации занять принадлежавший ему по праву престол.

Через несколько месяцев Урбан отправил посольство в Константинополь. Со времени принятия сана понтифика он упорно трудился над тем, чтобы наладить отношения с Византией — конечной целью являлось объединение церквей, — и император Алексей Комнин с благодарностью поспешил дать ответ. Когда же папские легаты доставили Алексею предложение отправить представителей на большой собор римской церкви, который планировалось провести в Пьяченце в следующем марте, император немедленно принял его. Основная часть вопросов, которые предполагалось обсудить на нем, должна была касаться внутренних проблем (симония, браки священников, супружеская измена французского короля Филиппа I и другие), однако на соборе могла также представиться возможность обратиться к Западу за помощью против турок. Они вторглись на территорию империи четверть века назад, разгромили византийскую армию под предводительством Романа IV[105] и опустошили практически всю Анатолию за исключением немногих районов на побережье. Алексей считал их изгнание осуществимым делом, но лишь с помощью крупномасштабной военной кампании. И в Пьяченце можно было завести разговор об этом.

Византийские представители прекрасно выполнили свою работу. Они благоразумно старались говорить не столько о цене, которую пришлось бы заплатить за поддержку (хотя можно полагать, что этот вопрос поднимался), сколько о религиозных аспектах своего обращения: бедствия христианских общин на Востоке, погружение Малой Азии в море ислама, присутствие армий неверных у самых ворот Константинополя — такова та ужасная угроза, картину которой они нарисовали и которая, по их словам, нависла не только над Восточной империей, но и над всем христианским миром. Это произвело на участников собора впечатление, а больше всего, видимо, на самого Урбана. Из Пьяченцы он отправился на родину, во Францию, и в дороге в его уме сложился план куда более амбициозный, чем предлагал сам Алексей: не больше и не меньше как священная война, в ходе которой объединенные силы христианской Европы выступят против сарацин.

Когда он прибыл во Францию, то созвал другой собор, начавшийся 18 ноября 1095 года в Клермоне (ныне Клермон-Ферран). Он продолжался десять дней, основную часть которых заняло обсуждение рутинных церковных вопросов. Однако во вторник 27 ноября состоялось заседание, открытое для всех желающих, и было объявлено, что папа выступит на нем с речью, имеющей огромную важность для всего христианского мира. Это объявление произвело как раз тот эффект, на который рассчитывал Урбан. Столь велики оказались толпы стекавшихся в маленький город послушать папу, что он покинул собор. Папский трон заменила высокая платформа, которую установили в открытом поле за восточными воротами города. Текст его речи не дошел до нас, однако, судя по всему, он начал с того, что повторил основные положения речи византийских представителей в Пьяченце. Однако в отличие от них Урбан обратился к трудному положению в Иерусалиме[106], где христианские паломники периодически подвергались ограблениям и преследованиям со стороны турецких властей города. Теперь, подчеркивал он, долг западного христианства выступить на помощь христианству восточному. Все те, кто согласен сделать так «из одного лишь религиозного рвения, а не ради почестей или добычи», умрут, получив отпущение грехов. Задержка должна быть минимальной: великой крестоносной армии надлежит быть готовой к выступлению в праздник Успения, 5 августа[107]1096 года.

На этот страстный призыв откликнулись даже с большим энтузиазмом, чем на то мог надеяться Урбан. Предводительствуемые епископом Адемаром Ле Пюи несколько сотен человек — священников и монахов, дворян и селян преклонили колени перед папским троном и дали обет принять крест. Начало Первому крестовому походу было положено.

* * *

Вопреки ожиданиям многих крестовый поход закончился крупным (если не сказать незаслуженно крупным) успехом. 1 июля 1097 года турки-сельджуки потерпели поражение при Дорилее в Анатолии; 3 июня 1098 года армия крестоносцев взяла Антиохию; и, наконец, 15 июля 1099 года среди ужасающей резни воины Христа проложили себе путь в Иерусалим, где они перерезали всех мусульман города и сожгли всех евреев в главной синагоге. Однако папа Урбан так ничего и не узнал об их победе. Он умер через две недели, незадолго до того, как сообщение о случившемся достигло Рима.

Его преемником стал добродушный тосканский монах, Пасхалий II (1099-1118). Говорят, что когда английский король Вильгельм II (Вильгельм Рыжий) узнал, что новый папа сходен нравом с архиепископом Кентерберийским Ансельмом, он воскликнул: «Лик Господень! Значит, не так-то он хорош» — оценка, хотя и примечательная в своем роде, но едва ли справедливая в отношении обоих. Возможно, у Пасхалия был мягкий характер; возможно, ему недоставало твердости духа, однако его не назовешь слабым человеком — после смерти антипапы Климента он успешно низложил еще трех антипап одного за другим и первые двенадцать лет своего понтификата непоколебимо отстаивал права курии в вопросе, который теперь стал центральным в борьбе папства с империей: право инвеституры епископов и аббатов. С другой стороны, Пасхалий был готов к переговорам. И вот в Сутри, где он встретился с императором Генрихом[108] на пути в Рим, куда тот ехал на императорскую коронацию, папа сделал чрезвычайно великодушное предложение: если император откажется от своих претензий на инвеституру, то он, в свою очередь, откажется от всех привилегий и собственности всех храмов — по большей части таковые были германскими, — кои папство получило от империи, и удержит за собой лишь те доходы (например, десятину), на которые издревле церковь имела право.

Несомненно, Генриха обрадовала перспектива завладеть огромными богатствами германских епископий и аббатств. Он с готовностью принял это предложение и поспешил в Рим. Довольно странно, однако, что ни он, ни папа не подумали предварительно проконсультироваться с германскими епископами, чьею собственностью они собрались распоряжаться с легкостью необыкновенной. И когда 12 февраля 1111 года условия соглашения были зачитаны во время церковной службы, сопровождавшей коронацию, разразилась такая буря протеста, что службу пришлось прервать. Это послужило сигналом для ареста папы и кардиналов. Но это, в свою очередь, вызвало возмущение жителей Рима. Они поднялись против немцев, и в ходе последовавшей на улицах города борьбы был ранен сам Генрих. Наконец он и его армия ретировались из Рима через Леонинские ворота, увлекая с собой папу и кардиналов. Церковников заключили в соседних замках, страсти же тем временем улеглись.

Когда Пасхалий два месяца спустя появился, ожидать от него готовности к борьбе не приходилось. 12 апреля Генрих вынудил его уступить право инвеституры епископов и аббатов в период между избранием и введением в сан, а на следующий день папа, которому также пришлось поклясться, что никогда не отлучит его от церкви, короновал его императорской короной. Теперь уже страшный шум поднялся в самой курии. Это была малодушная капитуляция, трусливая сдача всего того, за что так долго боролись сторонники реформ. Все, что уступил Пасхалий, было объявлено вырванным силой и потому недействительным. Находившийся во Франции архиепископ Гвидо Вьеннский объявил императора отлученным от церкви — решение, о котором затем объявил также Джордано, епископ Миланский. Сам папа глубоко раскаивался, подумывая о сложении сана. В 1112 году он уже сам отказался от прежних уступок, сославшись на Григория и Урбана: «Что они осудили, то и я осуждаю, что они отвергли, то и я отвергаю». Сказанное свидетельствовало о том, что Пасхалий не очень-то понимал, о чем говорил, и еще менее о том, что он действовал осознанно. Он вновь отказался от своих уступок на Латеранском соборе в 1116 году, еще раз запретив всякие инвеституры со стороны императора. Но его репутация была подорвана, ему так и не удалось вернуть себе прежнего авторитета. Вновь вспыхнувшие беспорядки заставили его покинуть город в том же году, а в 1117 году, когда прибыл Генрих, он вновь оставил его. Пасхалий возвратился туда в последний раз в январе следующего года и скончался в конце месяца.

* * *

Преемнику Пасхалия Геласию II (1118-1119) было суждено занимать папский престол в течение года и пяти месяцев. Его понтификат заслуживает упоминания лишь потому, что приобрел характер ночного кошмара. Авторитет папы вновь признавали в большей части Европы. В самом же Риме, напротив, жизни папы ежедневно угрожала опасность. По меркам своего времени Геласий был уже достаточно старым человеком — он стал кардиналом еще в 1088 году, то есть за тридцать лет до избрания папой, и папским канцлером в следующем году. Он отвечал за римскую крепость во время частых отлучек Урбана и Пасхалия, сопровождал последнего во время его пленения и энергично защищал его во время собора 1116 года. Безусловно, он заслужил покой на склоне лет. Вместо этого, как только он надел тиару, его захватил Ченчи Франджипани — глава ужасного семейства, принадлежавшего к числу могущественнейших в Риме, и заключил его в один из фамильных замков, где подверг жестокому избиению[109]. Как сообщает очевидец, Ченчи, «шипя, словно гигантская змея, схватил папу за горло… бил его кулаками, пинал ногами и исколол шпорами так, что потекла кровь… тащил его за волосы». Если бы не поспешил вмешаться префект города, папу, возможно, больше уже не увидели бы.

Даже после своего освобождения Геласий оставался в Риме всего немногим более месяца. Услышав о его избрании, разгневанный Генрих V устремился на юг из Ломбардии, и папа с кардиналами бежал в свой родной город Гаэту Генрих стал звать его обратно в надежде на полюбовное соглашение, но папа отказался. Разгневанный еще более, чем прежде, Генрих отомстил назначением антипапы Григория VIII (1118-1121); Геласий в ответ отлучил обоих от церкви. Однако император оставался хозяином положения только до тех пор, пока находился в Риме; когда он и его армия наконец удалились прочь, Григорий почувствовал себя уже недостаточно сильным для того, чтобы держать под контролем весь город, и отступил к Леонинским воротам.

Не обладая достаточными силами, чтобы водвориться в Ватикане, 21 июля Геласий начал служить мессу в соборе Санта-Прасседа, где на него вновь напал Франджипани. На сей раз ему удалось спастись, ускакав на коне. В конце концов сторонники папы обнаружили его тихо сидящим в поле, все еще облаченным в папские одежды. С него было довольно. Он возвратился в Рим и оставался там ровно столько, сколько потребовалось для того, чтобы подготовиться к отъезду из города навсегда. Затем, сопровождаемый шестью кардиналами, он не спеша через Пизу и Геную, Авинь и Вьенну добрался до Клюни, где 29 января 1119 года скончался.

* * *

В одном пункте все было ясно: мир в Риме не мог установиться до тех пор, пока не будет разрешен мучительный вопрос с инвеститурами. И к счастью, преемник Геласия не только осознавал его важность, но и обладал должной силой воли для того, чтобы разрешить его раз и навсегда.

Сын графа Гильома Бургундского архиепископ Гвидо Вьеннский состоял в родственных связях с представителями французского, английского и германского королевских домов. На смертном одре папа Геласий признал его идеальным преемником, и совсем небольшая группа кардиналов, сопровождавших папу в Клюни, решила избрать его прямо здесь и тотчас исполнила свое намерение, короновав его во Вьенне 9 февраля 1119 года под именем Каликста (или Каллиста) II (1119-1124). Как это ни удивительно, их решение было задним числом единодушно утверждено кардиналами в Риме; но к этому времени Каликст уже взялся за дело, отправив послов для переговоров к Генриху V в Страсбург, а сам в конце октября созвал представительный собор в Реймсе — на нем должно было присутствовать более 400 епископов, — чтобы получить общее одобрение той политики, которую он собирался проводить.

Несмотря на то что Генрих V также был заинтересован в урегулировании вопроса, первая попытка примирения провалилась — во многом по причине взаимного недоверия, и Каликст воспользовался Реймсским собором для того, чтобы утвердить решение об отлучении императора от церкви, которое впервые принял еще восемь лет назад, когда он был архиепископом Вьеннским. Затем, с наступлением весны он отправился на юг через Альпы, с триумфом проследовал через Ломбардию и Тоскану и вступил в Рим, где ему устроили восторженный прием. Это произошло в начале июня 1120 года. Оставалось урегулировать одну маленькую проблему, прежде чем заняться вопросом об инвеститурах: антипапа Григорий все еще сохранял свободу действий. Генрих к этому времени уже перестал оказывать поддержку Григорию, который удалился в Сутри. Но в апреле 1121 года город пал после недельной осады, и Каликст возвратил злополучного антипапу в Рим. Здесь Григория торжественно провезли по улицам, посаженного задом наперед на сей раз на верблюде, прежде чем он начал свой путь по монастырям, где в заключении провел остаток дней.

Теперь путь для главного свершения понтификата Каликста был чист; и в начале 1122 года прибыли послы от императора. Генрих, сообщили они, готов к новому раунду переговоров — действительно, он назначил комитет из двенадцати германских князей, чтобы представлять его. Каликст отправил трех виднейших кардиналов (в их числе будущего папу Гонория II, 1124-1130), чтобы встретить князей в Вормсе; именно здесь после трех недель напряженных переговоров состоялось подписание знаменитого конкордата, которое произошло 23 сентября. Он основывался на модели, впервые опробованной в захваченной нормандцами Англии. Императору надлежало отказаться от притязаний на инвеституру вновь избранных епископов путем вручения им кольца и пастырского посоха, являвшихся символами их духовной власти. Однако он должен был даровать им их земли прикосновением скипетра, который олицетворял светскую власть. Он также обязан гарантировать высшему клиру его независимость при выборах и введении в сан. В свою очередь, Каликст обещал, что канонические выборы германских епископов и аббатов будут проходить в присутствии императора, а при спорных ситуациях на выборах император обретает власть арбитра.

Вормсский конкордат означал окончание важнейшей главы в долгой борьбе между церковью и империей. Папа пошел на уступки, которые, как он понимал, вызовут недовольство менее гибких представителей паствы. Однако понтифик неустанно подчеркивал, что в принципе нет необходимости принимать эти уступки. Все, о чем он просит, — это терпимо относиться к ним какое-то время в интересах соблюдения мира. Сам Каликст не испытывал сожаления — напротив, он не чувствовал ничего, кроме гордости за достигнутое, что он и увековечил в серии фресок, которыми украсил Латеранский дворец.

Но мир между папством и империей, увы, не означал мира в самом Риме. Времена Кресценциев и графов Тускулумских ушли в прошлое; их место теперь заняли два враждовавших друг с другом могущественных семейства — родовитая фамилия Франджипани и более богатые, но относительно незнатные Пьерлеони, которые, несмотря на свое еврейское происхождение, находились в тесном сотрудничестве со многими папами, начиная со Льва IX и Григория VII. Постоянная вражда между этими двумя семьями оказала крайне отрицательное воздействие на выборы пап, проходившие несколько лет спустя. После смерти Каликста в 1124 году Франджипани легко взяли верх. Кандидата, угодного Пьерлеони, уже объявили папой под именем Целестина II (1124), однако во время службы, проводившейся при введении нового папы в сан, Роберто Франджипани и его сторонники ворвались в собрание с обнаженными мечами и стали требовать немедленного провозглашения папой кардинала Ламберто из Остии. Последовала ожесточенная схватка, во время которой Целестин получил очень серьезное ранение и тотчас выбыл из игры. Теперь путь для Ламберто был расчищен, и его надлежащим образом интронизировали под именем Гонория II (1124-1130).

Соперничество Пьерлеони и Франджипани нашло отражение и в расколе внутри самой курии. На одной стороне (и они составляли большинство) стояли григорианцы старой школы, пользовавшиеся поддержкой Пьерлеони; на другой — группа более молодых клириков, возглавлявшихся папским канцлером кардиналом Аймериком, который почти наверняка участвовал в перевороте, устроенном Роберто Франджипани. Гонорий, разумеется, принадлежал ко второй из названных фракций. Он был одним из кардиналов, сопровождавших Геласия во Францию, и видным участником переговоров в Вормсе. Решительный и убежденный сторонник реформ, он немало потрудился над укреплением позиций церкви в разных странах, особенно в Германии. Однако в январе 1130 года он серьезно заболел, и Аймерик начал быстро действовать. Канцлер был прекрасно осведомлен о том, что преемником Гонория, вне сомнения, должен стать кардинал Пьетро Пьерлеони, который после обучения в Париже вместе с великим Пьером Абеляром провел несколько лет в качестве монаха Клюнийского монастыря, прежде чем его назначили папским легатом сначала во Франции, а затем в Англии. Благодаря искреннему благочестию и безупречной клюнийской выучке он стал горячим поборником реформы[110]; Пьерлеони помимо прочего отличался способностями, силой воли и немалым честолюбием. Однако он принадлежал к семейству Пьерлеони, и для Аймерика и его партии этого было достаточно. Они схватили умирающего понтифика и вывезли его в монастырь Святого Андрея, располагавшийся в самом сердце квартала Франджипани, где смерть папы можно было скрывать до тех пор, пока не будут обеспечены подходящие условия на будущее. Затем 11 февраля Аймерик собрал в монастыре тех кардиналов, которым, как он считал, можно доверять, и начал подготовку к новым выборам.

Столь откровенно бессовестные действия вызвали немедленную реакцию у остальных членов курии. Посылая проклятия на головы «всех тех, кто затеет выборы до погребения Гонория», они назначили комиссию из восьми электоров, которой предстояло заседать в церкви Святого Адриана. Выбор этого ничем не примечательного храма, естественно, был обусловлен нежеланием отдавать себя на милость Франджипани. Однако когда они пришли в церковь Святого Адриана, то обнаружили, что люди Аймерика уже завладели ею и укрепились там на случай борьбы с ними. Разъяренные электоры ретировались и устроили собрание в старой церкви Святого Марка и стали ожидать дальнейшего развития событий.

13 февраля по Риму пронесся слух о том, что папа наконец умер и что сведения об этом сознательно замалчиваются. Возмущенная толпа собралась вокруг церкви Святого Адриана и разошлась только после того, как несчастный Гонорий, измученный и дрожащий, сам появился перед нею на балконе. Это было его последнее появление на публике; к ночи он скончался. По правилам его тело полагалось три дня держать нетронутым. Однако поскольку выборы нового папы не могли состояться прежде похорон прежнего, Аймерик не имел времени на подобную щепетильность. Не успело остыть его тело, как его поместили во временную могилу во внутреннем дворе монастыря, и ранним утром следующего дня канцлер и его сторонники избрали папой Григорио Папарески, кардинала-диакона Сант-Анджело. Сей последний поспешил в Латеранский собор и официально, хотя и немного поспешно, принял сан понтифика под именем Иннокентия II (1130-1143). Затем он удалился в церковь Санта-Мария-ин-Палладио (ныне Сансебастьяно-ин-Паллариа), где Франджипани могли уберечь его от неприятностей.

Тем временем толпа в церкви Святого Марка постоянно росла. Теперь в ней уже находилось примерно две дюжины кардиналов, а также большая часть знатных людей и множество простого народа — все, кто смог протиснуться в двери. Когда утром дня Святого Валентина они услышали весть об избрании Иннокентия II, тотчас начались волнения. С общего согласия кардиналов решения, принятые в церкви Святого Андрея и Латеранском соборе, сочли не соответствующими каноническим правилам, а кардинала Пьерлеони объявили законным папой. Он немедленно принял имя Анаклета II. На рассвете этого дня в Риме не было папы. В полдень их стало двое.

* * *

Иннокентий или Анаклет — нелегко сказать, претензии какого из кандидатов имели под собой большее основание. Анаклет, вне всякого сомнения, мог похвастаться куда более широкой поддержкой как среди кардиналов, так и среди клириков вообще. С другой стороны, те, кто голосовал за Иннокентия (пусть их было и немного), составляли большинство в электоральной комиссии восьми, которую учредила Священная коллегия. То, как они исполняли свои обязанности, по меньшей мере вызывало вопросы, однако, с другой стороны, и избрание Анаклета едва ли можно признать соответствующим всем правилам. Более того, его избрали и ввели в сан уже после другого папы.

Одно было ясно. В самом Риме после того, как Пьерлеони в течение ряда лет умасливали население, Анаклет пользовался ошеломляющей популярностью. К 15 февраля 1130 года он и его партия взяли под контроль Латеранский дворец, а 16-го они захватили собор Святого Петра. Здесь, неделей позже, Анаклет прошел церемонию инаугурации, в то время как Иннокентий удовольствовался более скромной церемонией в церкви Санта-Марияновелла. С каждым днем Анаклет укреплял свое положение, а его агенты все более щедро раздавали деньги, пока наконец золото папы — добытое, если верить врагам последнего, путем тотального ограбления главных храмов Рима, — не перенесли в крепость Франджипани. У покинутого последними сторонниками Иннокентия не оставалось иного выбора кроме бегства. Уже в начале апреля мы видим его письма, составленные в Трастевере. Месяц спустя он тайно зафрахтовал две галеры, на которых в сопровождении всех верных ему кардиналов, за исключением одного, спустился вниз по Тибру.

Это бегство стало его спасением. Анаклет сумел завладеть Римом с помощью подкупа, однако в других местах Италии чувства населения были, безусловно, на стороне Иннокентия. Его восторженно приветствовали в Пизе, то же произошло и в Генуе. Там он сел на корабль для путешествия во Францию, и к тому времени, когда Иннокентий приплыл в маленькую бухту Сен-Жиль в Провансе, к нему почти вернулась прежняя уверенность. Для этого были основания. Когда ему повстречалась ожидавшая его в Сен-Жиле депутация из Клюни, с шестьюдесятью лошадьми и мулами в обозе, готовая сопровождать Иннокентия в двухсотмильном путешествии к этому монастырю, он наверняка почувствовал, что, по крайней мере, насколько это касалось Франции, свою битву, можно считать, выиграл. Если наиболее влиятельное из французских аббатств было готово оказать поддержку ему — одному из своих чад, то он мог не особенно опасаться других. И когда городской собор в Этампе собрался в конце лета, чтобы вынести окончательное решение, официально высказался в его пользу, то тем самым лишь подтвердил свершившийся факт.

Таким образом, с Францией было все в порядке; а что же империя? Ведь от ее позиции зависел конечный успех. Однако германский король Лотарь Саксонский отнюдь не определился с решением. Он вел упорную борьбу за власть с Конрадом Гогенштауфеном, и ему приходилось взвешивать каждое решение. Кроме того, Лотарь не был коронован в Риме. Вражда с папой, в руках которого находился Вечный город, могла повлечь за собой опасные последствия. Однако Иннокентий не беспокоился понапрасну — его сторону принял самый могущественный из всех возможных защитников и наиболее выдающихся религиозных мыслителей XII столетия — святой Бернар Клервоский.

Для беспристрастного наблюдателя XXI века, свободного от воздействия удивительного личного магнетизма, благодаря которому Бернар подчинял себе всякого, с кем общался, он не выглядит привлекательной личностью. Он был высок ростом и худ, его черты несли на себе печать постоянных страданий, порожденных лишениями и тяготами, которым он подвергал себя всю жизнь; горевший в его сердце религиозный пыл не оставлял места терпимости или умеренности. Его участие в общественной жизни началось в 1115 году, когда аббат Сито англичанин Стивен Гардинг отпустил этого двадцатипятилетнего харизматичного монаха, поручив ему основать дочерний монастырь в Клерво (Шампань). С этого момента слава Бернара стала расти — причем сам он почти не прилагал к этому усилий. Последние двадцать пять лет своей жизни он не предавался покою, но проповедовал, убеждал, доказывал, участвовал в диспутах, писал бесчисленные послания, неизбежно втягиваясь в любой спор, который, по его мнению, имел отношение к важнейшим принципам христианства.

Раскол папства представлял собой именно такой случай. Бернар, не колеблясь ни минуты, объявил себя сторонником Иннокентия. Его резоны, как всегда, основывались на эмоциях. Кардинал Аймерик был близким другом; с другой стороны, Анаклет являлся воспитанником Клюни — монастыря, который Бернар презирал, считая, что его братия предала идеи реформ и поддалась тем самым искушениям — страсти к наживе, мирской суетности, которые призвана была искоренять по замыслу его основателей. Еще хуже, что Анаклет имел еврейские корни; как напишет позднее Бернар Лотарь, «не на пользу Христу, если отпрыск еврея займет престол Святого Петра». Вопрос о происхождении Христа и святого Петра ему не пришел на ум.

Анаклет, сидя в Риме, прекрасно понимал необходимость международного признания. Однако если его соперник мог добиваться поддержки лично, то сам он полагался на переписку, которая пока не принесла ему особого успеха. Стремясь заручиться поддержкой Лотаря, Анаклет пошел столь далеко, что отлучил Конрада от церкви, однако на короля это не произвело впечатления — он даже не ответил на его последующие послания. Во Франции к его легатам отнеслись пренебрежительно. А теперь, когда до него дошли вести о все новых и новых декларациях в пользу Иннокентия, Анаклет не на шутку забеспокоился. Влияние оппозиции оказалось намного больше, чем он ожидал. Она беспокоила его все больше, ведь теперь уже речь шла не о владетельных князьях, благоволивших его врагу, но о самой церкви. В течение предшествующих пятидесяти лет благодаря значительным успехам клюнийской реформы и под влиянием Гильдебранда она превратилась в сильный и сплоченный институт. Как грибы росли религиозные ордена, что придавало ей эффективность и динамичность. Клюни при аббате Пьере Достопочтенном, Премонтре при Норберте Магдебургском — том самом, который убедил Лотаря оставить письма Анаклета без ответа, — и Сито при Бернаре Клервоском представляли жизнеспособную, позитивную силу. Все три монастыря выступили в защиту Иннокентия, и их поддержка была равносильна поддержке всей церкви.

У Анаклета остался лишь один возможный способ действий: подобно другим отчаявшимся папам прошлого, он обратился к норманнам. В сентябре 1130 года, примерно в то время, когда собор в Этампе принял решение в пользу Иннокентия, он отправился из Рима в Авеллино, где его ожидал великий граф Сицилии Рожер II д'Отвиль. Рожер наследовал своему отцу и тезке в 1101 году[111]. Первая высадка на Сицилии состоялась еще сорок лет назад, и Рожер I превратил истерзанный бесконечными войнами остров, население которого пребывало в страхе и отчаянии, где все пришло в упадок после двух столетий безвластия, в политическое целое, обеспечил мир и процветание, в условиях которых три народа (норманны, греки и арабы) и три религии (католицизм, православие и мусульманство) счастливо уживались друг с другом и в отношениях между ними царило взаимное уважение и согласие. Его сын получил в наследство два норманнских герцогства в Апулии и Калабрии в 1127 году, а на следующий официально получил инвеституру от папы Гонория. Теперь, как он объяснил Анаклету, его задачей являлось создать из трех владений единую державу. Меньше чем королевством эта держава быть не может, и теперь Рожер отчаянно нуждался в королевской короне.

Анаклет проникся к нему пониманием. Если, как это теперь представляется вероятным, Рожер оказывался его единственным союзником, то позиции последнего следовало укрепить как можно больше. 27 сентября в папском городе Беневенто Анаклет выпустил буллу, согласно которой Рожеру и его наследникам даровалась корона Сицилии, Апулии и Калабрии вместе с верховной властью над Капуей, «почтением» Неаполя — намеренно двусмысленное выражение, поскольку Неаполь, до сих пор формально независимый и связанный условными узами с Византией, не мог быть папой кому-либо дарован, — и помощью Беневенто во время войны. В обмен Рожер приносил вассальную присягу Анаклету как папе и обещал ежегодно выплачивать дань в 600 скифати — сумма, эквивалентная примерно 160 унциям золота.

Итак, на Рождество 1130 года король Рожер II Сицилийский прибыл на свою коронацию в Палермо. В соборе его ожидали архиепископ и все католические иерархи его государства вместе с виднейшими представителями греческой церкви. Специальный представитель Анаклета, кардинал Святой Сабины, совершил миропомазание; затем князь Роберт Капуанский, первый из вассалов Рожера, возложил корону на его голову.

Теперь наконец Лотарь принял решение. Он высказался в пользу Иннокентия. Среди всех правителей Европы сторону Анаклета продолжали держать только трое: Давид I Шотландский, герцог Гильом Аквитанский и король Рожер Сицилийский. Одного союза с последним было вполне достаточно, чтобы папа потерял и ту незначительную поддержку со стороны империи, на которую он еще мог рассчитывать, ибо по какому праву мог папа, легитимный или нет, короновать норманнского короля-выскочку, давая ему власть над землями, которые принадлежали империи? После коронации Рожера не оставалось препятствий для выступления в пользу Иннокентия, который не мог этого не понимать. Но даже теперь — возможно, для того, чтобы спасти лицо или по каким-либо иным причинам — Лотарь пытался ставить условия — в частности, чтобы право инвеституры епископам с вручением им кольца и посоха, утраченное империей девять лет назад, было возвращено ему и его преемникам.

Он не учел позиции аббата Клерво. Когда Иннокентий прибыл с огромной свитой в Льеж, в марте 1131 года, чтобы принять оммаж короля, Бернар был с ним. В такой ситуации он чувствовал свое превосходство. Сойдя со своего места, Бернар учинил Лотарю безжалостный разнос перед всем собранием, а затем обратился к нему с призывом отказаться от своих притязаний и принести оммаж законному папе без всяких условий. Как всегда, его слова — или, что более вероятно, сила его личности произвели эффект. Это было первое столкновение Лотаря с Бернаром; непохоже, чтобы кто-то разговаривал с ним когда-либо подобным образом. Он не отличался слабостью духа, однако на сей раз инстинктивно почуял непрочность своих позиций. Король уступил, формально подчинившись Иннокентию и подкрепив это обещанием, которое для папы, вероятно, имело куда большую ценность: привести его в Рим и самому прийти туда во главе германской армии.

* * *

Прошло полтора года, прежде чем Лотарь выполнил свое обещание. Неспокойная обстановка в Германии отсрочила его выступление; но к лету 1132 года стало ясно, что ключ к решению внутренних проблем — в как можно более скором обретении императорской короны и того престижа, который с нею связан. И в августе вместе со своей женой королевой Рихензой Нордхаймской и отрядом, который едва превосходил по численности вооруженный эскорт, он двинулся через горы в Италию.

Папа ожидал папу Лотаря у Пьяченцы, где тот и встретил его. Иннокентий сумел добиться определенной поддержки у местного населения; ожидалось, что имперская армия на последнем отрезке своего пути вырастет до 2000 человек. Это было разочаровывающе мало, но все же не постыдно. Чего не хватало прежде всего, так это поддержки с моря. Пиза и в особенности Генуя, две крупнейшие морские республики, на поддержку которых рассчитывал Иннокентий, думали тогда о Сардинии и Корсике, за которые вели борьбу; без помощи этих государств имперские войска имели мало шансов на победу, подвергнувшись атакам сицилийцев с разных сторон. Тем временем начались осенние дожди, дороги быстро превратились в трясину, и Лотарь решил отложить коронацию до весны. К тому времени, возможно, удалось бы уговорить воюющие итальянские республики урегулировать взаимные противоречия.

То, что это произошло, во многом является заслугой Бернара Клервоского, который появился в Италии вскоре после Рождества; до марта 1133 года Бернар и Иннокентий то поносили генуэзцев и пизанцев, то склоняли их к перемирию, а месяц спустя они возвратились в лагерь Лотаря, готового к выступлению на Рим. Его армия, к несчастью, не производила впечатления, однако имперские агенты сообщили, что король Рожер полностью отвлечен на подавление восстания своих итальянских вассалов и с его стороны серьезного сопротивления ожидать не приходится.

В последний день апреля без пяти минут император провел свои войска перед церковью Сант-Аньезе-фуори-ле-Мура (церковь Святой Агнессы за городскими стенами). Уже в течение нескольких дней в Риме царили беспорядки. Пизанские и генуэзские корабли вошли в Тибр и теперь угрожающе стояли под стенами. Их присутствие наряду с преувеличенными слухами о размерах германской армии, надвигавшейся на город, заставили многих римлян переметнуться на другую сторону. Таким образом, ничто не мешало Лотарю и Иннокентию овладеть значительной частью Рима. Представители рода Франджипани и их сторонники, которые всегда были тверды в своей оппозиции Анаклету, открыли ворота перед ними, и каждый устроил триумф перед своими дворцами — король и королева перед старой резиденцией Оттона III на Авентине, а папа — перед Латеранским дворцом.

Но правый берег Тибра с замком Святого Ангела по-прежнему прочно удерживал в своих руках Анаклет, который отнюдь не собирался сдавать его. Сознавая свою слабость, Лотарь предложил начать переговоры, но ответ Анаклета оставался тем же, что и всегда: вопрос о спорных выборах должен обсуждаться перед международным церковным трибуналом. Если такой трибунал, должным образом сформированный, выскажется не в его пользу, он примет его решение. Однако до этого момента он будет стоять в Риме там, где стоит. Предоставленный самому себе, Лотарь, вероятно, согласился бы принять это предложение. С его точки зрения, любой другой вариант был лучше раскола — наличие соперников-пап могло привести к появлению соперников-императоров, а такое развитие событий поставило бы под вопрос надежность его собственных позиций. Но теперь к нему в Риме присоединился Бернар; а там, где появлялся Бернар, вопрос о компромиссе возникнуть не мог. Если Анаклета не удается поставить на колени, его надо просто игнорировать. И поэтому не в соборе Святого Петра, а в Латеранском состоялось восстановление Иннокентия на папском престоле. И здесь, 4 июня 1133 года, со всеми подобающими церемониями и в обстановке, где он мог повелевать, папа возложил на Лотаря корону императора Запада, а на Рихензу — императрицы.

Второй раз за полстолетия один предполагаемый папа проводил императорскую коронацию, в то время как другой, бессильный и обозленный, сидел в одной или двух милях от него. После предыдущего случая Григория VII спасло только прибытие (да и то не вполне своевременное) Роберта Гвискара во главе 30-тысячного войска. Анаклет знал, что с этой стороны ему ожидать нечего; король Сицилии хотя и оставался верным его сторонником, был занят другими делами. К счастью, спасать его не требовалось — антипапа мог не обладать какими-либо силами, но ему не угрожала физическая опасность. Нападение императорских войск с правого берега не представлялось возможным без овладения двумя мостами, связывавшими Тибр с Тибрским островом; а все подходы к ним эффективно контролировались из театра Марцелла, являвшегося теперь главной цитаделью Пьерлеони. При таких обстоятельствах император не имел ни сил, ни желания вести наступление. В настоящий момент его ближайшие цели были достигнуты, и он думал только о скорейшем возвращении в Германию. Через несколько дней после коронации Лотарь и его армия выступили в поход, а пизанские и генуэзские корабли возвратились по реке в открытое море.

Для папы Иннокентия уход Лотаря обернулся крупными неприятностями. Оставшиеся у него сторонники начали немедленно отпадать от него. Только Франджипани оставались лояльными, но они не могли удержать Рим без посторонней помощи. К июлю агенты Анаклета повсеместно возобновили свою деятельность, и золото вновь свободно потекло в бездонные сундуки Пьерлеони. В августе Иннокентий обнаружил, что ему вновь придется спасаться бегством. Он без лишнего шума удалился из своей епархии — так же, как и три года назад — и неспешно направился в Пизу, где мог обрести убежище.

Тем временем раскол углублялся. Теперь Лотарю стало ясно, что антипапу не удастся вытеснить из Рима, пока его защищает король Сицилии. Осенью 1135 года посольство византийского императора Иоанна II Комнина прибыло ко двору Лотаря. У Иоанна имелись свои резоны для устранения короля Рожера: Восточная империя никогда не отказывалась от своих претензий на Южную Италию, а богатые византийские города Далмации представляли собой заманчивую цель для нападений и грабежа, от чего сицилийские морские капитаны удержаться не могли.

Теперь он предложил Лотарю щедрую финансовую поддержку для полного и окончательного сокрушения общего врага.

Императора не нужно было долго уговаривать. Во многом благодаря престижу, обретенному им в результате императорской коронации, ситуация в Германии за последние два года улучшилась, и его соперникам Гогенштауфенам пришлось подчиниться. На сей раз для него не составляло труда собрать внушительную армию. Он не ожидал особых неприятностей от Анаклета. Последняя оставшаяся у антипапы цитадель на севере Италии, Милан, перешла в руки Иннокентия в июне, и сфера действия раскола вновь ограничилась Сицилийским королевством и самим Римом. В случае выхода Рожера из игры Анаклет остался бы без единого союзника, ему пришлось бы подчиниться. Лотарь согласился принять предложение Иоанна.

* * *

В разгар лета 1136 года армия Лотаря наконец-то собралась в Вюрцбурге. Она сильно отличалась от того небольшого отряда, который выступил с ним в поход на Рим в 1132 году. В первых рядах ехали зять императора, герцог Генрих Гордый Баварский, и его старый враг и соперник Конрад Гогенштауфен, которого Лотарь утвердил в правах на его владения в обмен на обещание участвовать в предстоящей кампании. Император мог похвастаться сопровождавшим его корпусом клириков, в который входило не меньше пяти архиепископов, а также четырнадцати епископов и аббатов. Когда все они достигли Болоньи, Лотарь разделил армию на две части. Сам он собирался продолжать движение через Равенну к Анконе, а оттуда проследовать вдоль побережья на юг, в Апулию. В это время герцог Баварский с 3000 всадников и примерно 12 000 пехотинцев должен будет наступать через Тоскану и папские владения, если получится — восстановить власть Иннокентия в Риме и заручиться поддержкой братии монастыря Монтекассино, прежде чем встретиться со своим тестем в Бари в Троицын день.

План достаточно успешно выполнялся, и радостная, торжествующая германская паства собралась в день Пятидесятницы, 30 мая 1137 года, в церкви Святого Николая в Бари, чтобы прослушать благодарственную мессу, которую служил сам папа, несмотря даже на то, что сицилийский гарнизон по-прежнему удерживал цитадель города. По-видимому, вызывало удивление то, что Рожер не пытался противодействовать силам вторжения; однако король знал, что как бы далеко ни продвинулся Лотарь, рано или поздно его оттеснят назад, как обычно и случалось с наступающими армиями, причиной чего станут болезни, нестерпимая летняя жара или необходимость добраться до Альпийских гор до того, как они станут непреодолимыми после первых же снегопадов. Опыт прошлого показал, что хотя экспедиции могут быть весьма удачными в течение недолгого времени, однако после ухода войск достигнутые успехи редко оказываются долговременными. По мнению Рожера, единственной разумной тактикой было подталкивать императора к распылению сил и их полному истощению.

События вскоре подтвердили его правоту. После капитуляции гарнизона Бари, воинов которого он наказал, повелев повесить одних на виселицах, расставленных по всему городу, а других бросив в море, император решил прекратить всякое продвижение вдоль побережья. В пользу этого говорило несколько соображений. Императору был уже семьдесят один год[112], и он устал. Кроме того, ситуация неожиданно приобрела нежелательный оборот. Отношения между германцами и папским окружением быстро ухудшались: да и армия, которая уже десять месяцев провела за пределами родины, жаждала возвратиться домой. В том, что касалось Сицилии, Лотарь мог считать, что сохранил свою честь. Он не сокрушил короля Сицилии так, как, надо полагать, хотел, однако он нанес по нему такой удар, от которого тот долго не мог оправиться. В трудном положении оказался папа Иннокентий. Хотя одной из целей кампании было восстановление его власти в Риме, город старательно обходили стороной, и престол Святого Петра оставался для него столь же недосягаем, как и прежде. Теперь папе предстояло вести борьбу, опираясь лишь на собственные силы.

Тем временем старый император, по-видимому, почувствовал, что жизнь его подходит к концу. Хотя он двигался со всей быстротой, на какую только была способна его измученная армия, ему удалось достичь предгорий Альп только в середине ноября. Спутники уговаривали его зазимовать здесь. Болезнь с каждым днем все больше брала верх над ним; было бы глупо, указывали они, продолжать продвижение в столь позднее время года. Однако Лотарь знал, что не может позволить себе ждать. По всем признакам приближалась смерть, и он продолжал путь. Однако в маленькой усадьбе Брейтенванг в Тироле силы покинули императора. Его отнесли в бедную крестьянскую лачугу, и здесь 4 декабря 1137 года он скончался.

Всего семь с половиной недель спустя Анаклет сошел в могилу вслед за ним. Святой Бернар уже завязал контакты с сицилийским королем, пытаясь убедить его отказать в поддержке антипапе. Однако смерть Анаклета привела к окончанию раскола. Его преемник, принявший имя Виктора IV (1138), отрекся от власти всего через несколько месяцев, и Рожер, теперь свободный от обязательств, которые он раздавал в первые семь лет своего царствования, не видел теперь причин продолжать вражду со Святым престолом. Он официально признал Иннокентия и приказал своим подданным сделать то же самое. Трудно сказать, мог ли он сделать больше, однако Иннокентий по непостижимым причинам отказался от примирения, и на заседании Латеранского собора 8 апреля 1139 года он объявил, что возобновляет действие отлучения от церкви сицилийского короля, его сыновей и тех из его епископов, которых рукоположил Анаклет. Затем, что еще более непостижимо, он двинулся на юг из Рима со своим старым союзником князем Робертом Капуанским и примерно тысячью всадников. Вяло протекавшие переговоры закончились неудачей, что расчистило путь открытой вражде. И близ маленького города Галуччо сицилийская армия неожиданно нанесла удар. Роберт сумел спастись, а вот Иннокентию повезло куда меньше. В тот вечер, 22 июля 1139 года, папа, его приближенные и папская казна попали в руки короля: папство претерпело величайшее унижение с тех пор, как Роберт Гвискар разгромил армию Льва IX в битве при Чивитате восемьдесят шесть лет назад.

Всякий раз, когда папы принимали решение встретиться с норманнами на поле боя, это оказывалось ошибкой. Как Лев вынужден был пойти на соглашение с теми, кто взял его в плен, так и теперь Иннокентию пришлось смириться с неизбежным. 25 июля в Миньяно он официально утвердил Рожера в его королевских правах на Сицилию, а также признал его верховную власть над всей Южной Италией до реки Гарильяно. Затем папа отслужил мессу и покинул церковь уже свободным человеком. При последовавшем затем подписании договора ему удалось сохранить то немногое, что осталось от его чести; однако ничто не могло скрыть тот факт, что для Иннокентия и его партии договор в Миньяно означал полную или почти полную капитуляцию.

* * *

24 сентября 1143 года папа Иннокентий скончался в Риме. Его долгая борьба с Анаклетом дорого обошлась ему. Даже его союзники испытывали смешанные чувства. Коронованный им Лотарь выказал ему недостаточно уважения, а Генрих Гордый и того меньше. Бернар Клервоский сохранял по отношению к нему лояльность, однако, сознательно или нет, каждый раз перехватывал у него инициативу. Окончательная победа Иннокентия стала возможной только после смерти Анаклета; и почти сразу она обратилась в пыль из-за разгрома при Галуччо. Он перенес это унижение настолько безупречно, насколько вообще только мог, и принял условия, выдвинутые сицилийским королем, но тот ему дурно отплатил за это. В течение года Рожер вел себя высокомернее, чем прежде, к чему его подталкивали воспоминания о нескольких годах раскола, когда он делал то, что ему нравилось, и Анаклет не смел спорить с ним, — создавал новые диоцезы, назначал новых епископов, не давал посланникам папы посещать его королевство без королевского согласия и даже не разрешал католическим клирикам подчиняться судебным вызовам папы в Рим.

Но даже это было еще не все. Более чем вековое движение за республиканское самоуправление городов и общин Италии стало нарастать. В самом Риме последующие папы и старая аристократия почитали за благо уже одно то, что избежали общих поветрий, однако недавний раскол ослабил их власть. В частности, Иннокентий никогда не пользовался широкой популярностью. Как выходец из Трастевере, он всегда считался менее римлянином, нежели Анаклет, и его считали гораздо менее великодушным. Поэтому когда жители Вечного города услышали, что он заключил сепаратный мир с их врагами на юге, то они воспользовались случаем объявить о лишении папы светской власти, восстановлении сената на Капитолии и провозглашении республики. Иннокентий сопротивлялся по мере возможностей, однако он был уже старым, вероятно, ему перевалило уже далеко за семьдесят, и эти усилия надломили его. Через несколько недель он скончался.

Его похоронили в тяжелом порфировом саркофаге из замка Святого Ангела, в котором, как считалось, прежде лежали останки императора Адриана. Однако после катастрофического пожара, случившегося в начале XIV столетия, его прах перенесли в церковь Святой Марии в Трастевере, которую он сам восстановил перед самой смертью. Здесь, увековеченный изображением на большой апсидной мозаике, он взирает на нас с конхи, сжимая в руках церковь, а в его усталых, печальных глазах — удивительно грустное выражение.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Папа-англичанин

(1154-1159)

За последующие десять лет в Риме сменилось не менее четырех пап. Первый из них, Целестин II (1143-1144), ненавидел короля Рожера и все, что тот поддерживал, а потому отказался ратифицировать договор в Миньяно. Это было неразумной политикой, и проводил он ее достаточно долго, прежде чем раскаяться в ней. Его представителям пришлось смиренно явиться в Палермо, прежде чем он отошел в мир иной. Не более счастлив оказался и его преемник, Луций II (1144-1145). Во время его короткого понтификата римская община восстановила сенат как рабочий орган, наделенный полномочиями выбирать магистратов и даже чеканить собственную монету. В Риме вновь развернулась ожесточенная борьба. В это время Луций неблагоразумно решил перейти в наступление, и в то время как он руководил вооруженной атакой на Капитолий, в него попал тяжелый камень. Смертельно раненного, его перенесли в старый монастырь Святого Андрея на Целийском холме. Здесь он и скончался 15 февраля 1145 года, менее чем через год после вступления на престол.

Евгения III (1145-1153) избрали в тот же самый день, чтобы он наследовал Луцию. Само его избрание, состоявшееся на территории, подконтрольной Франджипани, прошло гладко, однако когда он попытался пройти из Латеранского дворца в собор Святого Петра для совершения процедуры инаугурации, он увидел, что члены коммуны преградили ему путь, и через три дня Евгений бежал из города. В поспешности его бегства не было ничего неожиданного; удивляло прежде всего то, что Евгения вообще избрали. Бывший монах монастыря в Клерво и ученик святого Бернара, он был человеком простодушным, мягким и уступчивым, то есть скроен совсем не из того материала, из которого, как считали люди, должны делаться папы. Даже сам Бернар, услышав весть о его избрании, не стал скрывать своего неодобрения, написав всем членам курии:

«Да простит Бог вам то, что вы сделали!.. Какая причина или резон заставили вас, когда верховный понтифик скончался, броситься к простому селянину и наложить на него руки, когда тот пытался бежать, вырвать из его рук топор, кирку или мотыгу и возвести на престол?»

Самому Евгению он написал не менее выразительное: «Так Божий перст возвышает нищего из праха и поднимает бедняка из гноища, что он может воссесть с властителем и наследовать престол славы». Эта метафора представляется неудачно подобранной, и то, что папа не стал выказывать неудовольствие, свидетельствует о его мягкости и терпении; но Бернар, в конце концов, был его духовным отцом, а кроме того, в ближайшие месяцы Евгений нуждался в старом учителе более, чем когда бы то ни было за свою жизнь, поскольку в это время призывал к проведению Второго крестового похода.

Его необходимость обусловливалась падением христианского графства Эдесса. Эдесса (ныне турецкий город Урфа) стал первым из основанных крестоносцами государств в Леванте. Его создание приходится на 1098 год, когда Болдуин Булонский оставил армию Первого крестового похода и устремился на Восток, чтобы основать свое княжество на берегу реки Евфрат. Он не остался там надолго, через два года наследовав своему брату как король Иерусалимский. Однако Эдесса частично сохранила независимость как христианское государство, пока в канун Рождества 1144 года ее не завоевала арабская армия под командованием Имада ад-Дина Зенги, атабега Мосула. Новость о падении Эдессы повергла в ужас весь христианский мир. Как случилось, что Крест менее чем через полстолетия вновь уступил Полумесяцу? Разве эта катастрофа — не доказательство гнева Божия?

Хотя Эдесса пала примерно за восемь недель до смерти папы Луция, Евгений уже более шести месяцев пребывал на престоле, прежде чем его официально уведомили о происшедшем и он стал думать о крестовом походе. На первом месте здесь был вопрос о руководстве. Среди властителей Запада он мог увидеть только одного подходящего кандидата. Римского короля Конрада, еще не коронованного императорской короной, отвлекали распри дома, в Германии; королю Англии Стефану связывала руки гражданская война, которую он вел уже шесть лет; о Рожере Сицилийском по ряду причин не могло идти и речи. Единственной возможной кандидатурой оставался Людовик VII Французский.

Людовик не искал для себя ничего лучше. Он принадлежал к числу тех, кто идет по жизни как паломник. Хотя ему исполнилось только двадцать четыре года, от короля веяло угрюмым благочестием, из-за чего выглядел он старше своих лет. Это раздражало его прекрасную и отважную супругу Алиенору (иногда ее называют Элеонорой) Аквитанскую. В Рождество 1145 года он объявил собравшимся вассалам о своем решении принять крест. Их реакция была разочаровывающей, однако Людовик остался непоколебим. Если король не смог зажечь их сердца крестоносным огнем, он точно знал, кто это сможет сделать. Он послал за аббатом Клерво.

Бернару это дело было по сердцу. Несмотря на всю свою усталость, он ответил на призыв с тем пылом, благодаря которому стал самым большим духовным авторитетом в христианском мире. Бернар охотно согласился обратиться к собранию, которое король созвал на следующую Пасху в Везеле. Магия этого имени сразу же стала делать свое дело, и мужчины и женщины со всех уголков Франции хлынули в этот маленький город. Поскольку народу было слишком много, чтобы он поместился в соборе, на склоне холма поспешно соорудили большую деревянную платформу. Здесь в утро Вербного воскресенья, стоя рядом с королем, который повесил себе на грудь в знак принятого решения крест, присланный ему папой Евгением, Бернар начал главную речь в своей жизни.

Текст его проповеди до нашего времени не сохранился. Источники сообщают, что его голос разносился надо всем полем «подобно небесному органу» и что когда он говорил, люди в толпе, поначалу хранившие молчание, начали кричать, требуя креста и для себя. Множество их, сделанных из грубой ткани, были заранее приготовлены для раздачи. А когда запас истощился, аббат сбросил с себя рясу и начал рвать ее на полосы, чтобы наделать еще крестов. Другие последовали его примеру, и до самой ночи он и его помощники продолжали изготавливать их.

Это был удивительный успех. Никто другой в Европе не смог бы добиться чего-либо подобного. И все-таки, как показали вскоре события, лучше, если бы этого не произошло. Второй крестовый поход обернулся бесславным поражением. Во-первых, крестоносцы решили атаковать Дамаск — единственный арабский город в Леванте, враждебный Зенги. Как таковой он мог и должен был стать бесценным союзником для франков. Атаковав Дамаск, они превратили его в орудие врага. Во-вторых, они разбили лагерь у восточной стены, где не было тени и воды. В-третьих, они утратили мужество. 28 июля 1148 года, уже через пять дней после начала кампании, король Людовик отдал приказ отступать.

Ни один уголок Сирийской пустыни не влияет на настроение столь угнетающе, как темносерое, безликое море песка и базальта, простирающееся между Дамаском и Тивериадой. Отступление происходило в самый разгар арабского лета, когда безжалостное солнце и знойный пустынный ветер жгли им лица, конные арабские лучники совершали беспрестанные налеты, оставляя на местах своей отвратительной охоты мертвых людей и лошадей, и крестоносцы не могли не испытывать тяжелое чувство отчаяния. Они несли огромные людские и материальные потери. Но хуже всего был позор. Проведя в пути большую часть года, зачастую в условиях смертельной опасности, претерпевая страшную жажду, голод и болезни, сильные перепады жары и холода, некогда прославленная армия, которая собиралась отстаивать идеалы христианского Запада, отступилась от начатого всего через четыре дня, не отвоевав ни пяди мусульманской территории. Это было крайнее унижение, которого не забудут ни они сами, ни их враги.

* * *

Тем временем у папы Евгения было немало своих трудностей, с которыми приходилось разбираться. Наибольшее беспокойство вызывала политическая ситуация в Риме, где республиканское движение, в борьбе с которым погиб его предшественник, продолжало нарастать, подогреваемое учением монаха-августинца из Ломбардии, чье влияние в городе росло чуть ли не по дням.

Его имя — Арнольд Брешианский. В юности он учился в парижских школах — вероятно, в Нотр-Даме при Абеляре, где он глубоко проникся новыми идеями схоластики — учения, адепты которого вместо мистического подхода к духовным вопросам склонялись в пользу логики и рационализма. Для средневекового папства радикальные идеи такого рода казались весьма разрушительными. Однако у Арнольда они сочетались с менее приятными вещами — пламенной ненавистью к светской власти церкви. Для него выше всего было (и должно было быть) государство; гражданское право, основанное на законах Древнего Рима, должно преобладать над каноническим. Папе надлежит избавиться от мирской роскоши, отказаться от власти и привилегий и возвратиться к бедности и простоте ранних отцов церкви. Только так церковь может восстановить связь с низшими слоями паствы. Как писал Иоанн Солсберийский:

«Самого Арнольда часто можно было услышать на Капитолии и на различных многолюдных собраниях. Он уже принародно обвинял кардиналов, утверждая, что их коллегия, члены которой одержимы гордыней, алчностью, лицемерием и бесстыдством, не церковь Божия, а логово воров и пристанище торгашей… Даже сам папа не тот, за кого себя выдает: он не столько блюститель душ, сколько кровопийца, утверждающий свою власть огнем и мечом, мучитель церквей и притеснитель невинных, действия которого обусловлены исключительно желанием удовлетворить свою похоть и залезть в чужие сундуки ради наполнения собственных».

* * *

Естественно, папство сопротивлялось. Столь же естественно, что оно использовало в качестве своего главного защитника аббата Клерво. Впоследствии, уже в 1140 году, Арнольда осудили вместе с его старым учителем Абеляром на соборе в Сансе и изгнали из Франции. К 1146 году, однако, он возвратился в Рим; и римский сенат, вдохновленный его пылким благочестием и видя в его идеях нечто тождественное их собственным республиканским устремлениям, встретил его с распростертыми объятиями. Желая, видимо, сделать уступку республиканским чувствам римлян, папа снял с Арнольда отлучение и повелел ему провести остаток жизнь в покаянии. Однако это не слишком увеличило популярность папы. Весной 1147 года в сопровождении кардиналов и других членов курии он отправился во Францию, чтобы благословить приготовления ко Второму крестовому походу. Здесь и в Германии его встречали со всевозможными почестями, и, казалось, только в Риме его поносили. Вернувшись в Италию в следующем году и обнаружив, что Арнольд неистовствует, как и прежде, понтифик вновь отлучил его от церкви, однако не попытался в тот момент возвратиться в город.

Королева Алиенора сопровождала своего мужа Людовика VII во время крестового похода. Это отнюдь не укрепило их брак. Алиенора не делала секрета из того, что ее мрачный супруг надоел ей до отвращения, и вступила в связь со своим дядей Раймундом Антиохииским, который, как все подозревали, явно вышел за рамки родственных отношений. Когда она и Людовик высадились в Италии по возвращении из Леванта, то едва разговаривали друг с другом. Они обратились к папе Евгению в Тускулуме, ближайшем к Риму городе, где он мог чувствовать себя в безопасности. Евгений был приветливым, добросердечным человеком, которому очень не нравилось видеть, что люди несчастливы. И зрелище королевской четы, подавленной и провалом крестового похода, и крахом их брака, причинило ему глубокое страдание. Иоанн Солсберийский, который служил в это время при Папской курии, оставил любопытный и весьма трогательный рассказ о попытке папы примирить Людовика и Алиенору:

«Он повелел, чтобы никто под угрозой анафемы ни слова не говорил против их брака и что он не может быть расторгнут ни под каким предлогом. Это решение вполне удовлетворяло короля, поскольку он страстно, почти по-детски любил королеву. Папа предоставил им для сна ту самую постель, которую украшали принадлежавшие ему самому бесценные покровы. И ежедневно во время их недолгого посещения он старался дружескими беседами восстановить любовь между ними. Он осыпал их дарами. И когда наступило время их отъезда, он не мог сдержать слез».

Эти слезы, по-видимому, лились оттого обильнее, что папа осознавал тщетность своих усилий. Если бы Евгений получше знал Алиенору, то с самого начала увидел бы, что она уже приняла решение. Какое-то время она была готова поддерживать видимость, сопровождая супруга в Рим, где их сердечно приняли в сенате и где Людовик, по своему обыкновению, простирался во всех главных святилищах. И вот они, преодолев Альпы, снова в Париже. До окончательного расторжения их брака по причине кровосмешения оставалось еще два с половиной года — святой Бернар убедил Евгения изменить прежнюю позицию. Однако она все еще была молода и находилась лишь в самом начале своей удивительной жизни, во время которой, став женой одного из величайших английских королей и матерью двух наихудших, оказывала влияние на ход европейской истории более половины столетия.

* * *

В декабре 1149 года при поддержке отряда сицилийских воинов папа Евгений в последний раз возвратился в Рим, но это ничего ему не дало; атмосфера открытой враждебности побудила его вновь покинуть город. Затем он вступил в переписку с королем Конрадом. Как он знал, римская община предлагала Конраду прибыть в Рим и сделать его столицей Римской империи нового образца, от чего король вряд ли откажется, если приедет в Рим на коронацию. Однако Конрад этого не сделал. Он скончался в феврале 1152 года, прежде чем успел получить приглашение папы. У Евгения не оставалось иного выбора, кроме как надеяться на помощь племянника и наследника Конрада, Фридриха Гогенштауфена, известного как Барбаросса.

Тридцатидвухлетний Фридрих казался своим современникам-немцам чем-то уникальным в среде тевтонского рыцарства. Высокий и широкоплечий, скорее привлекательный, нежели красивый, с глазами, столь ярко сверкавшими под шапкой густых рыжих волос, что, как пишет один из хронистов, казалось, будто он всегда готов рассмеяться. Но за добродушной внешностью скрывалась железная воля, способность полностью отдаться выполнению одной цели. Фридрих никогда не забывал, что он — потомок Карла Великого и Отгона Великого, и не делал секрета из того, что желает возродить империю во всей ее былой славе.

Фридрих немедленно ответил папе, предложив заключить договор, который регулировал бы их отношения в будущем. Соответствующее соглашение было подписано в Констанце. По его условиям Фридрих обещал отдать римлян под власть папы, тогда как Евгений обещал короновать его, когда тому будет удобно. Однако церемония опять-таки не состоялась так, как это планировалось, — на сей раз по причине смерти Евгения, который скончался в Тиволи в июле 1153 года. Хотя последний не был великим папой, он все же продемонстрировал твердость характера, которую на момент его избрания подозревали в нем немногие. Подобно многим предшественникам, ему пришлось потратить много денег, чтобы купить поддержку римлян, однако сам он всегда оставался неподкупен. Его скромность и доброта снискали ему такие любовь и уважение, которые нельзя было купить за золото. До самой смерти он продолжал носить под облачением понтифика белую одежду цистерцианского монаха из грубой ткани. Его преемник, уже очень пожилой Анастасий IV (1153-1154), пережил свои выборы всего на восемнадцать месяцев. Ему наследовал человек, которому было суждено создать куда более серьезную угрозу, — англичанин Николас Брейкспир, принявший имя Адриана IV (1154-1159).

Когда состоялась инаугурация (она прошла 4 декабря 1154 года), Адриану было около пятидесяти пяти. Он вырос в Сент-Олбансе, но, отказавшись по определенным причинам вступить в местный монастырь, в возрасте чуть старше детского он самостоятельно отправился во Францию. Там он вступил в общину каноников ордена Святого Руфа в Авиньоне и в конце концов стал ее настоятелем, снискав себе репутацию сурового поборника дисциплины. По возвращении в Англию благодаря своему красноречию и способностям — и, возможно, из-за своей выдающейся внешности — он был замечен папой Евгением. К его удаче, папа был убежденным англофилом; он как-то сказал Иоанну Солсберийскому, что считает англичан очень подходящими для выполнения тех дел, которые им поручают, и потому предпочитает их всем другим народам — за исключением тех случаев, добавил он, когда легкомыслие берет верх над ними. Однако непохоже, чтобы легкомыслие было одним из качеств, присущих Николасу. В 1152 году его отправили в качестве папского легата в Норвегию, чтобы реорганизовать и реформировать церковь Скандинавских стран. Через два года он возвратился, выполнив свою миссию настолько старательно, что после смерти Анастасия, случившейся в следующем декабре, энергичного, полного сил англичанина единодушно избрали его преемником.

Невозможно было сделать более мудрый выбор, ибо и энергия, и силы требовались до чрезвычайности. Когда Адриан принимал сан, Фридрих Барбаросса уже переходил через Альпы, чтобы начать свою первую итальянскую кампанию. По прибытии в Рим он собирался добиваться своей императорской коронации; однако даже если это и удалось бы, то маловероятно, что папа когда-либо смог бы доверять ему как союзнику Действительно, не скрывавший своих абсолютистских устремлений Фридрих не мог вызывать у Святого престола ничего, кроме постоянного беспокойства. Пока же более Адриана тревожила ситуация в самом Риме, где Арнольд Брешианский вновь стал истинным хозяином. Папа Евгений, аскет, который, возможно, сам втайне испытывал симпатии к Арнольду, позволил ему вернуться; папа Анастасий остался глух к его громовым речам. Однако папа Адриан был человеком совсем иного склада. Когда во время инаугурации он обнаружил, что сторонники Арнольда преградили ему путь к собору Святого Петра и Леонинским воротам, то для начала просто приказал агитатору покинуть Рим; но когда Арнольд, чего и следовало ожидать, не обратил на его слова внимания и даже позволил своим приверженцам напасть на пользовавшегося уважением кардинала Гвидо из Санта-Пруденциана, в то время как тот, направляясь в Ватикан, шел по виа Сакра, папа и разыграл свою козырную карту. В начале 1155 года впервые за всю историю христианства он наложил интердикт на весь город Рим.

Это представляло собой акт удивительного мужества. Чужеземец, который был папой всего несколько недель и мог рассчитывать лишь на небольшую народную поддержку или не мог рассчитывать на нее вообще, он осмелился одним махом закрыть все церкви Рима. Исключение Адриан сделал для крещения младенцев и отпущения грехов умирающим. Все прочие священнодействия и церемонии были запрещены. Мессы не служились, браки не заключались; тела почивших не могли быть погребены в освященной земле. Во времена, когда религия являлась неотъемлемой частью жизни любого человека, эффект такой моральной блокады был неизмерим. Кроме того, приближалась Пасха. Перспектива того, что величайшее торжество христианского года останется не отпразднованным, выглядела довольно безрадостно. Но без ежегодного притока паломников, что являлось одним из главных источников доходов города, она выглядела еще безрадостнее. Какое-то время народ продолжал упорствовать; однако в субботу Светлой седмицы люди наконец не выдержали и отправились на Капитолий. Сенаторы видели, что их постигло поражение. Арнольда и его сторонников изгнали. Интердикт был отменен. В храмах вновь зазвонили в колокола. И в воскресенье, как он и собирался, папа Адриан отпраздновал Пасху в Латеранском соборе.

Тем временем Фридрих Барбаросса справил праздник в Павии, где в тот же день короновался железной короной, как то было принято у лангобардов. Его последующее продвижение через Тоскану оказалось столь быстрым, что его восприняли в Римской курии как угрожающее. Обращение Генриха IV с Григорием VII семьдесят лет назад еще не забылось, и несколько старых кардиналов, возможно, еще до сих пор помнили, как в 1111 году Генрих V наложил руки на папу Пасхалия в соборе Святого Петра. Все новые слухи ходили о короле римлян, и ничто в них не свидетельствовало о том, что он не способен на подобное поведение. Неудивительно, что в курии начали беспокоиться.

Адриан поспешно выслал на север, в императорский лагерь, двух кардиналов. Они обнаружили его в Сан-Квирико, близ Сиены, где им оказали теплый прием. Затем они обратились с просьбой, чтобы он в знак доброй воли помог схватить Арнольда Брешианского, который нашел убежище у одного из местных баронов. Фридрих охотно согласился. Он ненавидел радикальные взгляды Арнольда почти так же сильно, как и сам Адриан, и был рад возможности проявить власть. Фридрих отправил отряд воинов к замку и захватил одного из баронов, собираясь держать его в качестве заложника до тех пор, пока не будет выдан сам Арнольд. Беглеца немедленно передали в руки папских властей. И ободренные кардиналы взялись за решение новой задачи: подготовку первой (и принципиально важной) встречи между королем и папой.

Встреча состоялась 9 июня 1155 года на Кампо-Гроссо, близ Сутри. Началось все достаточно благоприятно. Адриан в сопровождении большой группы германских баронов, отправленных навстречу Фридрихом, чтобы приветствовать папу, важно проехал к императорскому лагерю. Однако потом началось смятение. В этот момент король, согласно обычаю, должен был подойти к папе, чтобы вести его коня под уздцы и держать стремя, когда всадник будет спешиваться; он этого не сделал. Какое-то мгновение казалось, что Адриан колеблется. Затем он сошел с коня сам и медленно направился к трону, который приготовили для него, и воссел на него. Теперь наконец Фридрих выступил вперед, поцеловал ноги папы и встал, чтобы принять традиционный ответный поцелуй мира; однако на сей раз воздержался Адриан. Король, заметил он, отказал ему в службе, которую его предшественники всегда выполняли по отношению к верховному понтифику. До тех пор, пока это упущение не будет исправлено, поцелуя мира не будет.

Фридрих возразил, что не должен выполнять обязанности папского конюха, однако Адриан не собирался отступать. Он знал, что за тем, что казалось мелкой деталью протокола, стоит нечто неизмеримо более важное — публичный акт неповиновения, который подрывает самую суть отношений между империей и папством. И тут Фридрих неожиданно уступил. Он приказал перенести свой лагерь немного дальше на юг. И здесь, утром 11 июня, повторились события, имевшие место два дня назад. Король вышел, чтобы встретить папу, взял его коня под уздцы и затем, крепко держа стремя, помог ему сойти на землю. Вновь Адриан сам воссел на трон; поцелуй мира был, как и полагалось, возвращен, переговоры начались.

Адриан и Фридрих никогда полностью не доверяли друг другу; однако для того, чтобы дискуссия оказалась результативной, они вели себя достаточно дружелюбно. Согласованные в Констанце условия были утверждены. Стороны обязались не вступать в сепаратные переговоры с Византией, Сицилийским королевством или римским сенатом. Фридрих должен был защищать интересы папы, а Адриан в обмен обещал отлучать от церкви всех врагов империи, которые после трех предупреждений будут упорствовать в своем противостоянии ей. Оба затем вместе отправились в Рим.

* * *

Со стороны папства препятствий для императорской коронации более не существовало. Однако эта церемония не совершалась с тех пор, как в Риме установилась коммуна. Как теперь встретит Рим своего будущего императора? Этот вопрос оставался открытым, и недавние действия Фридриха против Арнольда Брешианского могли создать большие затруднения. Но он и Адриан недолго пребывали в беспокойстве. Они все еще находились на некотором расстоянии от города, когда их встретила депутация, отправленная сенатом, чтобы приветствовать их и изложить им свои условия, на которых они готовы принять обоих. Оратор делегации начал произносить покровительственным тоном напыщенную речь, доказывая, что Рим один создал империю такой, какой она была, и что поэтому император должен подумать о своих моральных обязательствах перед городом — обязательствах, которые включали в себя клятвенные гарантии сохранения свобод и выплату ex gratia — добровольно 5000 фунтов золота.

Оратор вовсю продолжал говорить, когда Фридрих прервал его, указав ему, что вся древняя слава Рима и его традиции теперь вместе с самой империей перешли к Германии. Он явился только для того, чтобы требовать принадлежащего ему по праву Он, разумеется, защитит Рим, если возникнет необходимость, однако не видит надобности в каких-либо формальных гарантиях. Что касается денежного дара, то он сделает его когда и где сочтет нужным. Его спокойная уверенность озадачила делегата. Пробормотав, что им надо возвратиться в столицу за инструкциями, они удалились. Как только послы ушли, папа и король тотчас стали советоваться. Адриан, хорошо зная сенат, не сомневался, что можно ожидать неприятностей. Он советовал не мешкая отправить отряд воинов, чтобы уже к ночи занять Леонинские ворота. Даже в случае такой предосторожности, указывал он, опасность не будет ликвидирована полностью. Если они хотят избежать кровопролития, то им обоим надлежит действовать быстро.

Была пятница 17 июня 1155 года. Ситуация требовала безотлагательных мер, так что Адриан даже решил не ждать воскресенья, поскольку хотел, чтобы все прошло без накладок. Между тем Фридрих в субботу на рассвете отправился верхом с Монте-Марио и вступил в Рим через Леонинские ворота, уже занятые его войсками. Папа же, который прибыл на час или два раньше, ожидал его на ступенях собора Святого Петра. Они вошли в храм вместе, за ними проследовало множество германских рыцарей. Адриан сам отслужил мессу; и здесь, на могиле апостола, он поспешно препоясал Фридриха мечом Святого Петра и возложил на его голову императорскую корону. Вскоре после окончания церемонии император, не снимая короны с головы, возвратился на коне в лагерь, находившийся за пределами стен, а его огромная свита шла пешком. Тем временем папа укрылся в Ватикане, ожидая дальнейших событий.

Было только девять часов утра, и сенат заседал на Капитолии, чтобы решить, как лучше всего воспрепятствовать коронации, когда пришло известие, что она уже свершилась. Взбешенные тем, что их обманули и переиграли, они схватились за оружие. Вскоре одна толпа повалила через мост Сант-Анджело к Леонинским воротам, в то время как другая, перейдя через реку вниз по течению у острова на Тибре, направилась на север через Трастевере. Днем стало еще жарче. Немцы, утомленные ночным маршем и напряжением последних часов, хотели поспать и повеселиться. Вместо этого им приказали вновь готовиться к сражению. Фридрих вторично вступил в Рим, но на сей раз уже не в одежде для коронации. Теперь на нем были доспехи.

Остаток дневного времени и весь вечер продолжался бой. Ночь наступила раньше, чем воины императора загнали повстанцев за последний из мостов. Потери с обеих сторон были тяжелы. Епископ Оттон Фрейзингенский, вероятно, являвшийся свидетелем этих событий, сообщает, что у римлян погибли или утонули в Тибре почти 1000 человек и еще 600 попали в плен. Сенат дорого заплатил за свое высокомерие. Однако императору его успех тоже достался недешево. Победа не дала ему возможности даже вступить в древний город, прежде чем благодаря взошедшему следующим утром солнцу стало видно, что мосты через Тибр блокированы, а ворота забаррикадированы. Ни он, ни его армия не были готовы к осаде; жаркое римское лето, которое в течение полутора столетий раз за разом подрывало боевой дух армий завоевателей, и теперь стало наносить урон неприятелю, терявшему людей из-за вспышек малярии и дизентерии. Единственным разумным выходом из ситуации оставалось начать отступление, и поскольку Ватикан не мог долгое время обеспечивать безопасность папе, взять его и членов курии с собой. 19 июня Фридрих снялся с лагеря и повел свою армию к Сабинским горам. Месяцем позже он возвратился в Германию, оставив беспомощного Адриана в Тиволи.

История коронации Фридриха Барбароссы почти рассказана, но кое-что еще осталось. Помимо императора, который был коронован, и папы, который его короновал, следует помнить о третьем персонаже, который, хотя и отсутствовал в Риме в решающий день, оказывал не меньшее влияние на ход событий, чем двое первых. Нет данных о том, чтобы сказать точно, где и когда состоялась казнь Арнольда Брешианского. Мы лишь знаем о том, как он встретил смерть. Осужденный церковным трибуналом по обвинению в ереси и мятеже, он сохранял твердость до самого конца и спокойно, без тени страха шел к эшафоту. И когда Арнольд преклонил колени для последнего причастия, то, как нам сообщают, палачи сами не могли сдержать слез. Тем не менее они его повесили. Затем тело казненного разрубили и сожгли. Наконец, чтобы его останки не стали объектом почитания со стороны народа, прах выбросили в Тибр. Для мученика, заблуждавшегося или нет, не могло быть большей чести.

* * *

Тем временем папа Адриан чувствовал себя преданным. Его южные границы подверглись нападению со стороны короля Сицилии Вильгельма[113], и он надеялся, что в соответствии с условиями соглашения в Констанце новоиспеченный император выступит против сицилийцев. Сам Фридрих вполне готов был бы сделать так, если бы мог повести за собой своих рыцарей. Однако они решили оставить юг и возвратиться в Германию, и он знал, что не сможет заставить их поступить иначе.

Лишенный друзей, одинокий, не имеющий возможности возвратиться в Рим со времени коронации Фридриха, Адриан вместе с членами курии провел зиму в Беневенто. Насколько это касалось его, император, его единственная надежда, оказался не слишком-то силен. Тем временем обстановка на юге стремительно ухудшалась. Король Вильгельм, преодолев сопротивление византийцев и собственных мятежных подданных, двинулся маршем к границам папских владений. При его приближении Адриан отослал большинство своих кардиналов в Кампанию — в основном ради обеспечения их безопасности, но, возможно, имелись и другие соображения. Он понимал, что теперь ему надо договариваться с Вильгельмом. Упрямые кардиналы погубили немало возможностей компромисса в прошлом. И если теперь он хочет спасти хоть что-то, пока не произошла катастрофа, ему необходима максимальная свобода в ведении переговоров.

Как только авангард сицилийской армии показался на холмах, папа отправил своего канцлера, Роланда Сиенского, и двух других кардиналов, чтобы приветствовать короля и от имени святого Петра предложить прекратить дальнейшую вражду Их приняли, как и полагалось, весьма почтительно, и в Беневенто начались официальные переговоры. Дело продвигалось с трудом. Сила была на стороне сицилийцев, и они выдвигали жесткие условия, однако папская сторона сражалась за каждую пядь. Соглашения удалось достичь только 18 июня 1156 года. Вильгельм признал права папы на значительно большую территорию, нежели когда-либо, в обмен на выплату ежегодной дани. Со своей стороны он признал папу своим феодальным сюзереном, однако не было никаких сомнений, какая сторона больше от этого выигрывала. Достаточно посмотреть, каким языком папа выражает в документе свое согласие:

«Вильгельм, славный король Сицилии и возлюбленнейший сын во Христе, блистательнейший в своих богатстве и свершениях среди всех королей и выдающийся муж сего века, слава имени которого дошла до крайних пределов земли по причине Вашей непоколебимой справедливости, мир, который Вы возвратили своим подданным, и страх, который Ваши величайшие деяния вселили в сердца всех врагов Христова имени…».

Даже если сделать скидку на традиционные литературные гиперболы того времени, трудно себе представить, что Адриан ставил подпись под таким документом, не испытывая унижения. Он был папой всего восемнадцать месяцев, однако уже познал горечь одиночества, предательства и изгнания, и даже его широкие плечи начали уставать. Теперь он появляется перед нами совершенно в ином свете, нежели тогда, когда он наложил на Рим интердикт или проявил свою волю, когда имел дело с Фридрихом всего двенадцать месяцев назад. Возможно, лучше всех описал его настроение Иоанн Солсберийский:

«Я призываю господина [моего] Адриана в свидетели, что никто не был несчастнее римского понтифика и никто не попадал в более тягостное положение, нежели он… Он утверждает, что папский престол усеян шипами, что его мантия изобилует иглами столь острыми, что это тяготило бы и угнетало [даже] самые широкие плечи… и что не побойся он пойти против воли Господа, то никогда не покинул бы родную Англию».

Легко себе представить ярость Фридриха Барбароссы, когда он узнал о соглашении в Беневенто. Разве Адриан не дал ему персональное обязательство, что не будет заключать сепаратное соглашение с королем Сицилии? Разве он не подписал договор о мире и дружбе — более того, договор, по которому он не только признавал претензии Вильгельма на корону, но и даровал ему в церковных делах привилегии, намного превосходившие те, какими пользовался сам император? По какому праву Адриан так щедро раздавал другим имперские территории?

Прошло совсем немного времени, и его худшие опасения подтвердились. В октябре 1157 года он созвал имперский съезд в Безансоне. Представители съехались в город отовсюду: из Франции и Италии, из Испании и Англии и, конечно, от папы. Однако эффект от всех мероприятий Фридриха оказался несколько подпорчен, когда в присутствии папских легатов было зачитано послание, которое они привезли с собой от своего повелителя. Вместо обычных приветствий и поздравлений папа выбрал этот момент из всех возможных для того, чтобы излить свои жалобы в самых сильных выражениях. На пожилого архиепископа Лундского во время путешествия по территории империи напали разбойники, отобрали все, что у него было, и пленили его самого ради получения выкупа. Этот возмутительный случай был серьезен уже сам по себе, однако он усугублялся еще и тем, что император, хотя и знал о случившемся во всех деталях, не принял никаких мер к тому, чтобы по справедливости взыскать с виновных[114]. Говоря о более общих предметах, Адриан намекнул императору о своей благосклонности, напомнив, в частности, о получении Фридрихом короны из рук папы и добавив — вероятно, в шутливо-покровительственном тоне, — что он надеется в будущем оказать ему другие благодеяния.

Мы уже никогда не узнаем, сознательно ли папа говорил о своем феодальном сюзеренитете. К несчастью, он использовал два слова — conferre и beneficiay — которые являлись техническими терминами, использовавшимися для обозначения пожалования фьефа сюзереном вассалу. Для Фридриха это было уже слишком. Если из письма следовало (а это, похоже, и подразумевалось), что он владеет Священной Римской империей по милости папы точно так же, как мелкий барон может владеть парой полей где-нибудь в Кампании, то не могло идти и речи о дальнейшем сотрудничестве с ним. Собравшиеся в Безансоне германские князья разделяли его возмущение; и когда папский канцлер кардинал Роланд вежливо ответил на заданный ему соответствующий вопрос вопросом же, от кого же Фридрих держит империю, как не от папы, это вызвало всеобщее возмущение. Пфальцграф Баварский Оттон фон Виттельсбах рванулся вперед с мечом в руке; лишь немедленное вмешательство самого императора предотвратило инцидент, по сравнению с которым несчастье, случившееся с архиепископом Лундским, показалось бы чем-то заурядным[115]. Когда Адриан услышал о том, что произошло, он написал Фридриху другое послание, составленное на сей раз в более умеренных выражениях и доказывающее, что его слова были неправильно истолкованы. Император принял его объяснения. Хотя вряд ли Фридрих всерьез поверил ему, однако открытого разрыва с папством он не хотел. Тем не менее bagarre[116] в Безансоне, как это мог видеть всякий, представляла собой лишь внешний признак куда более глубоких расхождений между папой и императором — столь серьезных, что не оставалось никакой надежды преодолеть их дипломатическими средствами. Те дни, когда всерьез было можно говорить о двух мечах христианства, прошли с тех пор, когда Григорий VII и Генрих IV объявляли друг друга низложенными и обрушивали один на другого проклятия почти сто лет назад. Никогда больше не могут их преемники смотреть на себя как на две стороны одной медали. Каждый из них должен был теперь заявлять о своих правах на верховенство и защищать оное по необходимости в борьбе с другим. Когда это приводило к столкновению таких характеров, как у Адриана и Фридриха, то рокового момента долго ждать не приходилось. Однако истинной причиной разногласий являлись не их личные качества, а те институты, которые они представляли. Правда, пока оба они были живы, отношения между ними, усугубляемые массой различных мелочей, действительных и мнимых, становились все более натянутыми; но только после смерти того и другого конфликт перерос в открытую войну.

Договор в Беневенто, как оказалось, имел гораздо большее значение, чем это могли думать в момент подписания те, кто его заключал. Для папства он освящал новый политический подход к европейским делам, и оно следовало ему к своей выгоде в течение последующих двадцати лет. Сам Адриан постепенно пришел к тому, чтобы принять то, к чему всегда должен был относиться с подозрением: император не столько друг, с которым можно время от времени ссориться, сколько враг, с которым надо как-то уживаться. Его соглашение с королем Вильгельмом дало ему нового сильного союзника и позволило занять более жесткую позицию в отношениях с Фридрихом, чем это было бы возможно в иных условиях, — свидетельством этому стало его послание в Безансон.

В папских кругах столь радикальная перемена политики поначалу столкнулась с оппозицией. Многие видные члены курии оставались сторонниками империи и отрицательно относились к сицилийскому королю; и новости об условиях соглашения в Беневенто вызвали почти такой же ужас в Священной коллегии, как и при дворе императора. Однако постепенно настроение стало склоняться в пользу Вильгельма. Одной причиной этого была заносчивость Фридриха, как это продемонстрировали события в Безансоне и подтвердили некоторые инциденты до и после него. Кроме того, союз с сицилийским королем являлся уже свершившимся фактом; противиться ему и дальше было бесполезно. Вильгельм же со своей стороны казался вполне искренним. По совету папы он заключил мир с Константинополем. Он был богат, могуществен и, как некоторые из их преосвященств могли засвидетельствовать (если бы захотели), великодушен.

И теперь Фридрих Барбаросса отправился грабить и разорять города Ломбардии, и Италию захлестнула волна ненависти к империи. Свою роль здесь, конечно, играл страх: когда император покончит с Ломбардией, что помешает ему заняться Тосканой, Умбрией и даже самим Римом? Только союз, заключенный между папой-англичанином и королем-норманном. Весной 1159 года последовал первый крупный контрудар по Фридриху, который можно прямо приписать наущению со стороны папы и сицилийцев. Миланцы неожиданно сбросили с себя власть империи и в течение трех лет решительно срывали все попытки императора вернуть их под его власть. В августе 1159 года представители Милана, Кремы, Пьяченцы и Брешии встретились с папой в Ананьи; и здесь, в присутствии послов короля Вильгельма, они присягнули на предварительном соглашении, которое легло в основу Ломбардской лиги. Города обещали, что они не будут вести дел с общим врагом без согласия папы, в то время как папа обещал отлучить императора от церкви через традиционный сорокадневный срок. Наконец, собрание кардиналов приняло решение, что после смерти Адриана его преемника изберут лишь из числа присутствующих на конференции.

Возможно, уже тогда было ясно, что папа долго не проживет. Еще в Ананьи он внезапно заболел ангиной, от которой так и не оправился. Адриан скончался вечером 1 сентября 1159 года. Его тело привезли в Рим и положили в ничем не примечательный саркофаг III века, в котором оно покоится до сих пор и который и по сей день можно видеть в склепе Святого Петра. Когда в 1607 году старую церковь разбирали, то его обнаружили; тело единственного папы-англичанина нашли завернутым в ризу из темного шелка. Как говорится в источнике, «это был человек небольшого роста, с турецкими туфлями на ногах и большим изумрудом на руке».

Понтификату Адриана нелегко дать оценку. Он, безусловно, возвышается над многими из тех, кто занимал престол Святого Петра в первой половине столетия, так же как и сам он находится в тени своего великого преемника. При нем папство обрело большие силу и авторитет, нежели прежде, хотя многими успехами оно было обязано своему вхождению в Ломбардскую лигу; однако курия потерпела поражение при попытке подчинить себе римский сенат. Адриан оставался на папском престоле менее пяти лет; но эти годы оказались трудными и жизненно важными для папства и напряженными для самого понтифика. Прежде чем сдало здоровье, ослабел дух Адриана. Он умер озлобленным и разочарованным, как и многие его предшественники.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

Александр III и Фридрих Барбаросса

(1159-1198)

5 сентября 1159 года, на следующий день после того, как тело Адриана положили в склепе Святого Петра, примерно тридцать кардиналов собрались на тайное совещание за главным алтарем церкви[117]. Через два дня все (за исключением троих) подали голоса за бывшего кардинала Роланда Сиенского, которого, таким образом, и объявили избранным. Однако одним из трех проголосовавших против был ярый сторонник империи Оттавиано ди Монтичелли, кардинал-священник Санта-Чечилиа-ин-Трастевере; как только принесли алую папскую мантию и Роланд после положенного, по обычаю, демонстративного отказа собирался надеть ее, Оттавиано бросился к нему, сорвал с него мантию и попытался облачиться в нее сам. Началась потасовка, во время которой он лишился мантии; однако его капеллан незамедлительно вытащил новую, которую Оттавиано на сей раз сумел надеть на себя — к несчастью, задом наперед, прежде чем кто-либо успел его остановить.

Затем последовало трудновообразимое смятение. Вырвавшись из рук разъяренных сторонников Роланда, которые стремились сорвать с его плеч мантию, Оттавиано, чьи яростные усилия привести ее в надлежащее состояние имели результатом лишь то, что края мантии обмотались вокруг шеи, бросился к папскому престолу, уселся на него и объявил себя папой Виктором IV[118]. Затем он промчался через храм Святого Петра и столкнулся с группой младших служителей, которым повелел устроить ему аккламацию. Увидев, что двери внезапно открылись и в собор ворвалась банда вооруженных головорезов, они поспешили подчиниться. По крайней мере на время оппозицию заставили замолчать. Роланд и его приверженцы ускользнули, пока была возможность, и нашли убежище в башне Святого Петра — укрепленном месте Ватикана. Тем временем Оттавиано, охраняемый его головорезами, был возведен на престол с чуть большим соблюдением формальностей, нежели в предыдущем случае, и с триумфом проследовал в Латеранский дворец — как сообщают, потратив некоторое время на то, чтобы привести перед выходом свое платье в надлежащий вид.

Однако эта операция, недостойная, если говорить о методах ее исполнения, может рассматриваться как вполне разумно спланированная во многих отношениях до такой степени, что нет сомнений в причастности империи к случившемуся. Сам Оттавиано давно был известен как активный сторонник империи, и его избрание папой признали двое послов Фридриха в Риме, которые в то же время объявили решительную войну Роланду. Затем они отперли свои сундуки, и золото рекой потекло в кошельки и мешки всех тех римлян (будь то нобили, сенаторы, буржуазия или толпа), которые изъявили бы желание открыто объявить себя сторонниками Виктора IV. В то же время Роланд и верные ему кардиналы оставались заблокированы в башне Святого Петра.

Однако почти тотчас Оттавиано — или Виктор, как нам придется называть его, — увидел, что поддержка, оказывавшаяся ему прежде, начинает сокращаться. История о том, как он вел себя во время выборов, стала теперь известна всему городу и, можно не сомневаться, пересказывалась со всеми подробностями. Все римляне держали сторону Роланда как законно избранного папы. Толпа собралась вокруг башни Святого Петра и гневно требовала его освобождения. На улице Виктора освистывали и оскорбляли. Когда он шел, по его адресу распевали нескладные насмешливые вирши. В ночь на 16 сентября он не выдержал и бежал из Рима. И на следующий день законный понтифик вернулся при всеобщем ликовании.

Однако Роланд знал, что медлить он не может. Имперские послы все еще находились в Риме и продолжали бессчетно тратить деньги. Кроме того, Кресценции, семья, к которой принадлежал Виктор[119], являлась одной из богатейших в городе. Задержавшись только для того, чтобы подобрать подходящую свиту, 20 сентября папа отправился на юг, в Нинфу, которая тогда находилась под властью его друзей Франджипани. И здесь, в церкви Санта-Мария-Маджоре, он наконец прошел обряд инаугурации и принял имя Александра III (1159-1181). Одной из первых его акций стало, как и следовало ожидать, отлучение от церкви антипапы, а тот вскоре (что было столь же предсказуемо) отлучил его, в свою очередь. Второй раз за тридцать лет римская церковь оказалась расколота.

Если бы Фридрих Барбаросса смирился с неизбежным и признал Александра законным папой, которым последний, несомненно, являлся, то не было бы препятствий для того, чтобы они достигли согласия. Вместо этого на соборе в Павии в феврале 1160 года император официально признал папой опереточного Виктора, тем самым вынудив Александра, чей статус вскоре признали все прочие правители Европы, еще более укрепить союз с Вильгельмом Сицилийским и обременив себя новыми обязательствами, пустыми и бесполезными, которые отравляли ему большую часть последовавшего двадцатилетия. Папа отлучил Фридриха от церкви в марте (после того, что случилось в Павии, выбора у него, по сути, не оставалось) и освободил подданных империи от клятвы верности, однако по-прежнему не мог вернуть себе Рим. В течение примерно двух лет он проводил время то в Террачине, то в Ананьи, двух папских городах, близко расположенных (что было весьма кстати) к Сицилийскому королевству, у которого он искал защиты и в чьей финансовой поддержке отчаянно нуждался. Затем в последние дни 1161 года он отправился на сицилийском корабле во Францию.

Последующие три с половиной года Александр III жил в изгнании. Главным образом в Сансе, трудясь над созданием большой Европейской лиги в составе Англии, Франции, Сицилии, Венгрии, Венеции, городов Ломбардии и Византии против Фридриха Барбароссы. Он потерпел фиаско, поскольку был обречен на него. В частности, папа считал невозможным доверять Генриху II Английскому. В начале раскола Генрих был верным другом; уже в 1160 году Арнульф, епископ Лизье, сообщал, что король «принимал все послания от Александра с почтением, тогда как писем Оттавиано и в руки-то не брал, но, подцепив их палкой, забрасывал за спину так далеко, как только мог». Однако в 1163 году начались трения между Генрихом и Томасом Бекетом, и в следующем году издание королем Кларендонских постановлений, имевших целью укрепить его власть над английской церковью в ущерб папе, ознаменовало резкое охлаждение отношений Англии с папством.

Однако разочарование из-за дипломатических неудач должно было покинуть Александра в начале 1165 года, когда он получил приглашение от римского сената возвратиться в город. Антипапа Виктор IV, которому также пришлось провести последние годы в изгнании, умер за год до этого в бедности и страданиях в Лукке, где жил на доходы от не очень удачных разбоев и где местные иерархи даже не позволили похоронить его в пределах городских стен. Фридрих, упрямый, как и всегда, немедленно дал добро на «избрание» двумя послушными ему кардиналами-раскольниками преемника под именем Пасхалия III (1164-1168); однако эта акция не принесла ему и его новому антипапе ничего, кроме презрения, и, возможно, последовавшая волна возмущения и раздражения из-за абсурдности раскола и упрямства императора наконец привела римлян в чувство. Кроме того, заглохла торговля с паломниками.

Без папы средневековый Рим терял свой raison d’être[120].

Кроме того, возвращение домой оказалось нелегким делом. Фридрих сделал все от него зависевшее, чтобы помешать этому Он даже договорился с пиратами, чтобы они подстерегли папские корабли в открытом море. Однако Александр избрал обходной маршрут и в сентябре 1165 года высадился в Мессине. Два месяца спустя он добрался до Рима, где в сопровождении сенаторов, нобилей, клириков и простолюдинов, которые несли в руках оливковые ветви, он с подобающими церемониями вступил в Латеран.

* * *

В начале 1167 года Фридрих Барбаросса повел свою армию через Альпы и пересек Ломбардскую равнину; затем он разделил армию на две части. Меньшей, под командованием архиепископа Кельнского Рейнальда фон Дасселя, который также был имперским канцлером и правой рукой императора, а также другого воинственного иерарха, архиепископа Майнцкого Кристиана, предстояло идти на Рим, насаждая по пути продвижения власть империи и расчищая дорогу для антипапы Пасхалия, по-прежнему в страхе отсиживавшегося в Тоскане. Сам же Фридрих с основной частью армии развернул наступление на Анкону центр византийского влияния в Италии, чтобы подвергнуть ее осаде. Жители города оказали ему ожесточенное сопротивление. Укрепления были мощными и находились в хорошем состоянии, и горожане не собирались отказываться от своих связей с Восточной империей, которые приносили им немалую выгоду. Удача благоприятствовала им. Сначала внимание императора отвлекло появление сицилийских отрядов на побережье. Вскоре после своего возвращения он получил вести, которые заставили его полностью снять осаду и немедленно двинуться на Рим. Жители Анконы были спасены.

А вот римляне попали в катастрофическое положение. В понедельник 29 мая совсем недалеко от Тускулума их большое, но недисциплинированное войско атаковали германцы и тускуланцы под руководством Кристиана Майнцкого и, хотя они уступали неприятелю в численности в несколько раз, полностью разгромили их. Имперские гонцы поспешили к Фридриху с новостями. Рим еще держится, сообщали они, однако при отсутствии крупных подкреплений это не может продолжаться долго. Крайне маловероятно, что они смогут оказать серьезное сопротивление новой атаке со стороны немцев. Император торжествовал. Когда Рим идет в руки, Анкона может подождать. Его прибытие в Рим решило судьбу Леонинских стен. Ворота вышибли одним свирепым ударом. Немцы ворвались в пределы стен, но тотчас же обнаружили внутренние укрепления, о которых не подозревали, — собор Святого Петра был окружен укрепленными точками и поспешно вырытыми траншеями. В течение восьми с лишним дней защитники выдерживали вражеский натиск. Только когда осаждающие подожгли передний двор, разрушив большой портик[121], с таким тщанием восстановленный Иннокентием II, и снесли тяжелые ворота самого собора, оборонявший его отряд сдался. Никогда еще не совершалось такого кощунства по отношению к одному из самых почитаемых святилищ Европы. Даже пираты-сарацины в IX столетии ограничились тем, что сорвали серебряную обшивку с дверей, но они не проникали внутрь собора. На сей раз, согласно современнику, Оттону из Сен-Блеза, они завалили мраморный пол притвора телами убитых и умирающих, а главный алтарь был запятнан кровью. И на сей раз это святотатство оказалось делом рук не варваров-иноверцев, а императора христиан Запада.

Собор Святого Петра пал 29 июля 1167 года. На следующий день в том же самом алтаре антипапа Пасхалий отслужил мессу и затем надел на Фридриха, которого двенадцать месяцев назад короновал папа Адриан, золотой венец римского патриция — демонстративный жест пренебрежения к сенату и народу Рима. Через два дня он провел церемонию коронации императрицы Беатрис, а ее муж стоял рядом. У папы Александра не оставалось выбора; переодевшись простым паломником, он выскользнул из города и направился к побережью, где его узнали три дня спустя—к счастью, друзья, — когда он сидел на берегу в ожидании судна. Александр спасся и обрел убежище в Беневенто.

Триумф в Риме означал для Фридриха вершину его политической карьеры. Он поставил римлян на колени, навязав им условия хотя и достаточно умеренные, но призванные обеспечить их покорность в будущем. Император возвел своего папу на престол Святого Петра. Северную Италию он уже покорил, и теперь с присущей ему энергией он должен разделаться с Сицилийским королевством. Бедный Фридрих! Мог ли он предвидеть катастрофу, которая столь скоро обрушится на него, катастрофу, которой было суждено уничтожить его надменную армию способом, не доступным никому из его врагов на земле? В тот памятный день, 1 августа, небеса были ясными и солнце освещало его триумф. Затем 2 августа огромная черная туча окутала долину у подножия Монте-Марио. Пошел сильнейший ливень, затем наступило безветрие и удушающая жара. 3-го числа началась эпидемия. Имперский лагерь оказался сокрушен с беспримерной быстротой и силой. И там, где болезнь наносила удар, чаще всего это приводило к смертельному исходу. Через какое-то время стало уже невозможно хоронить всех умерших, и стали расти горы трупов, раздувавшихся и гнивших под безжалостным августовским солнцем Италии, что способствовало распространению болезни и усиливало страх. У Фридриха, который видел, как умерли или умирают вокруг него его лучшие воины, не оставалось иного выбора, кроме как сняться с лагеря; и ко второй неделе августа он и его войско, словно процессия призраков, потащились домой через Тоскану.

Однако даже теперь кошмар не закончился. Весть об эпидемии уже распространилась по Ломбардии, и один за другим города закрывали ворота перед немцами. Наконец с немалым трудом они добрались до императорской ставки в Павии; и здесь, поскольку альпийские перевалы стали уже непроходимыми, Фридриху пришлось остановиться и в бессильной ярости наблюдать за тем, как 1 декабря не менее пятнадцати городов образовали мощную Ломбардскую лигу, начало которой было положено в Ананьи восемь лет назад. Это было величайшее унижение. Итальянские подданные относились к нему с таким презрением, что даже не стали ждать, когда он уйдет за Альпы, прежде чем позволить себе такой жест открытого неповиновения. И действительно, когда наконец наступила весна и начал таять снег, Фридрих увидел, что даже этот последний участок пути домой сопряжен с трудностями. Все перевалы находились под контролем его врагов и были недоступны для него и его ослабевшей армии. И вот император Запада возвратился в родные края — тайно, покрытый позором и в одежде слуги.

В то время как Фридриху довелось изведать радость победы и горечь поражения, что же происходило с его старым врагом папой? Александр поначалу нашел убежище у своих друзей Франджипани. Хотя ситуация была серьезной, он, по-видимому, думал, что может пока оставаться в столице; и когда две сицилийских галеры вошли в Тибр, он, как ни странно, отказался от предложения их капитанов отправиться в безопасное место. Это было смелое решение, но, как вскоре стало ясно, не мудрое. Римляне, переменчивые, как и всегда, обратились против него. Переодевшись паломником, он сел наконец на маленькое судно и устремился навстречу свободе. Высадившись в Гаэте, он отправился в Беневенто, где к нему присоединились верные ему кардиналы. Александр бежал как раз вовремя. Попади он в руки императора, его бурный понтификат завершился бы. Даже если бы он каким-либо образом избежал пленения, то наверняка стал бы жертвой эпидемии, которая, само собой разумеется, распространилась не только на имперскую армию, но и на весь Рим, так что Тибр оказался заполнен мертвыми телами. По-видимому, Бог был на стороне папы.

Так, очевидно, полагали сторонники папы. Все богобоязненные люди, и немцы, по-видимому, более других, видели в этом страшном несчастье, постигшем Барбароссу, карающую руку ангела не только как наказание за его преступления, но и как доказательство правоты дела Александра III. Популярность папы росла, как и его престиж. Ломбардские города сделали последнего патроном их новой лиги и даже пригласили его (хотя он и отказался) поселиться в одном из них. В это время основали новый город между Павией и Асти и назвали Александрией в его честь.

Антипапа Пасхалий в те поры лишился даже той незначительной поддержки, которую имел. Кроме того, его здоровье сильно ослабело, и все знали, что долго ему не прожить. В таких обстоятельствах Александру III было бы нетрудно вернуться в Латеран. Но Александр отказался. Его сердце переполняла ненависть к Риму, и он исполнился презрением к римлянам за их безверие и продажность. Трижды за восемь лет они приглашали его в свой город; трижды они восставали против него и вынуждали уйти в изгнание. Он не желал пройти через все это вновь. Беневенто, Террачина, Ананьи — существовало множество других мест, где дело папства можно было отстаивать энергично и успешно, не боясь интриг и безудержного насилия, как в Риме; Александр предпочел остаться там, где был.

Прошло еще одиннадцать лет, прежде чем он вновь увидел Рим.

* * *

В субботу, 29 мая 1176 года, при Леньяно, совсем рядом с Миланом, Фридрих Барбаросса потерпел от войск Ломбардской лиги наиболее сокрушительное поражение за время своей карьеры. Он лишился большей части армии и едва спасся сам. Но катастрофа привела его в чувство. После четырех долгих итальянских кампаний император увидел, что ломбардские города по-прежнему стойки в своем сопротивлении ему и со времени образования их союза делают это весьма успешно. Папу Александра признавали теперь почти повсеместно — даже в основной части империи — как законного понтифика. Для Фридриха продолжение той политики, которая уже отняла у него лучшие годы жизни, привело бы к тому, что он стал бы посмешищем всей Европы.

Послы императора встретились с папой в Ананьи для переговоров об условиях примирения. В сущности, они были очень просты: предполагалось, что империя должна признать Александра папой, возвратить церкви ее владения[122], заключить мир с Византией, Сицилией и Ломбардской лигой; папа же со своей стороны утвердит жену Фридриха в положении императрицы, его сына Генриха в качестве короля римлян, а нескольких прелатов — на их кафедрах, на которых их первоначально поставили схизматики-антипапы. Следующий вопрос состоял в том, где должна проходить эта знаменательная встреча. После долгого спора сошлись на том, что папа и император встретятся в Венеции с тем условием, что Фридрих не будет допущен в город до тех пор, пока Александр не даст на то своего согласия.

10 мая 1177 года папа и члены курии прибыли в Венецию. Он был принят дожем и патриархами Градо и Аквилеи, а послеторжественной мессы на государственной барке перевезен во дворец патриархов в Сан-Сильвестро, который предоставили в его распоряжение на столько времени, на сколько он пожелает. Перед встречей с императором предстояло многое сделать. Во время дискуссий в Ананьи папа не говорил по поводу Сицилии или Ломбардской лиги, поскольку соглашение на сей счет предполагалось достигнуть с уполномоченными императора, если поцелуй мира обретет то значение, которое вкладывал в него папа. Итак, в патриаршей капелле начался второй раунд переговоров. Тем временем император, для которого территория Венеции по условиям соглашения оставалась закрыта, пребывал в готовности — сначала в Равенне, а затем (с разрешения Александра) в Кьодже.

Представители лиги выказали себя весьма неуступчивыми, и переговоры тянулись два месяца, однако 23 июля текст соглашения был готов. По просьбе папы венецианская флотилия покинула Кьоджу и доставила Фридриха на Лидо, куда отправилась делегация в составе четырех кардиналов, чтобы приветствовать его. В их присутствии он торжественно отрекся от «своего» антипапы и официально признал Александра. Кардиналы со своей стороны сняли с императора отлучение, тяготевшее над ним семнадцать лет. Теперь последний мог по крайней мере получить доступ в Венецию. Ранним утром следующего дня сам дож прибыл на Лидо, где Фридрих провел ночь в сопровождении внушительной свиты из нобилей и клириков. Он лично сопровождал императора на барку, разубранную специально для того случая, а затем они вместе торжественно отплыли в Пьяцетту

В самой Венеции заканчивались последние приготовления. Вывешивались флаги, украшались окна. Большую часть лета город был наводнен людьми, как никогда ранее. Число приезжих выросло в несколько раз, ибо к привычной иноземной публике, путешественникам и купцам, ненадолго задерживавшимся здесь, прибавились виднейшие правители и прелаты Европы, каждый из которых стремился перещеголять один другого блеском своей свиты. Один из них, архиепископ Кельнский, привез с собой 400 секретарей, слуг и священников; патриарх Аквилейский мог похвастаться тремястами — так же как архиепископы Майнцкий и Магдебургский. У графа Рожера из Андрии, второго посланца сицилийского короля, их было 330; герцог Леопольд Австрийский, явившийся в сопровождении лишь 160 человек, наверное, должен был чувствовать себя совершенно несчастным человеком.

Из нескольких рассказов очевидцев, наблюдавших все это, наиболее ярким является, по-видимому, так называемое «Сообщение о мире, заключенном в Венеции» («De pace veneta relatio»), автор которого был, вероятно, германским священнослужителем:

«На рассвете служители господина нашего папы поспешили к церкви Святого Марка евангелиста и заперли центральные двери… и затем принесли много дерева и сложили настилы и лестницы, и так соорудили высокий и роскошный престол… После этого папа явился накануне первого часа дня (Шесть часов утра. — Дж.Н.) и, отслушав мессу, вскоре после этого взошел на верхнюю часть престола, чтобы ожидать прибытия императора. Здесь он воссел со своими патриархами, кардиналами, архиепископами и бесчисленными епископами; справа сидел патриарх Венецианский, а слева — Аквилейский.

И тут произошла ссора между архиепископом Миланским и архиепископом Равеннским, каждый из которых считал, что имеет право занимать первенствующее положение по отношению к другому. И они боролись за то, чтобы занять третье место по правую руку от папы. Но папа решил положить конец их раздору и, оставив собственное возвышение, спустился по ступеням и занял место ниже их. Таким образом, третьего места не оказалось, и никто не мог сесть справа от него. Тем временем в третьем часу подошла барка дожа, на которой находился император с дожем и кардиналами, посланными к нему в предыдущий день. И предшествовали ему семь архиепископов и семь каноников церкви в торжественной папской процессии, направлявшейся к престолу папы. Когда он приблизился к нему, то сбросил алый плащ, который был на нем, и простерся перед папой и сначала облобызал его стопы, а затем колени. Но тут папа поднялся и, взяв голову императора в руки, обнял и поцеловал его, и посадил его по правую руку от себя, и, наконец, произнес слова: «Добро пожаловать, сын церкви». Затем он взял его за руку и повел в базилику. И звонили колокола, и пели «Те Deum laudamus»[123]. Когда церемония закончилась, они вместе покинули храм. Папа сел на коня, а император держал ему стремя и затем удалился во дворец дожа…

И в тот же самый день папа отправил императору множество золотых и серебряных кувшинов, наполненных разнообразной едой. И он также послал жирного теленка со словами: “Сей встрече нам надобно радоваться и веселиться, ибо сын мой был мертв и ныне ожил, пропадал и нашелся”»[124].

Венецианский договор означал поворотный пункт и кульминацию понтификата Александра. После всех страданий и унижений, которые ему довелось вынести в течение восемнадцати лет раскола и изгнания, когда ему приходилось испытывать на себе вражду одного из наиболее грозных обладателей императорской короны, наконец-то он получил свою награду. Он дождался признания императором не только того, что он является законным папой, но и всех светских прав папства на город Рим — тех самых прав, которые Фридрих во время своей коронации объявил принадлежащими империи. Это был триумф куда более впечатляющий, нежели тот, что отпраздновал Григорий над Генрихом IV ровно столетием раньше. Однако для верующих, которые радовались со старым папой в Венеции в эти знойные летние дни, это было данью терпению и упорству, с которыми он направлял церковь во время одного из наиболее сложных периодов ее истории.

И теперь, когда трудные времена миновали, понтифик сохранил эти качества. Ни в день своего торжества, ни во все другое время, пока император находился в Венеции, Александр не выказал ни малейших колебаний в том, чтобы взять верх над давним своим врагом. Один или два историка более поздних времен увековечили легенду о том, как папа поставил ногу на горло Фридриху, который пробормотал, еле дыша: «Не тебе, но святому Петру», а Александр жестко ответил: «И мне. И святому Петру». Однако эта история рассказана отнюдь не современником событий и не соответствует свидетельствам из первых рук, которые дошли до нас. Судя по всему, император вел себя безупречно. На следующий день после великого примирения он постарался продемонстрировать еще большую учтивость: вновь держа папе стремя, когда они покидали собор, он собирался вести его коня до места посадки на корабль, но папа любезно отказался. Можно задуматься, не вспоминал ли Фридрих те два дня в Сутри, когда не пожелал сослужить ту же службу папе Адриану на пути в Рим для совершения своей коронации двадцать два года назад?

Если, как это обычно считается, папа Александр родился около 1100 года, ему должно было в это время быть уже около восьмидесяти. Однако ему предстояло справиться с еще одним делом. В начале 1179 года он созвал Третий Латеранский собор, наиболее важным результатом которого стало постановление, регулировавшее выборы папы. Вплоть до середины XI века пап обычно назначали, иногда это делал народ Рима, иногда император; однако в 1059 году, как мы уже видели, было решено, что это исключительно дело церкви. Даже после этого выборы проходили методом проб и ошибок, их правила не были официально закреплены. Но теперь Александр наконец предписал, что право избирать папу должно принадлежать коллегии кардиналов, решением двух третей которой кандидат считается избранным. Не считая того, что со времени понтификата Иоанна Павла II возраст этих кардиналов ограничен восьмьюдесятью годами, те же правила действуют и сегодня.

Александр достиг мира с империей. Но он, увы, не смог добиться мира в самом Риме. Римский сенат оставался столь враждебным ему, что летом 1179 года папа покинул город в последний раз. Он никогда не любил Рим, не доверял его народу, всю жизнь жители прилегавшей к Риму области относились к нему враждебно. И когда после смерти его тело привезли в последний день августа 1181 года в Латеранский собор, римляне показали, что он был прав. Менее четырех лет назад пели трубы, когда они приветствовали его по возвращении из изгнания, теперь же, когда траурный кортеж вступил в город, римляне забросали катафалк грязью и едва позволили похоронить понтифика в базилике.

* * *

Александр III — один из величайших пап Средневековья. Иннокентий III, избранный папой в 1198 году, был другим. За семнадцать лет, которые разделяют их, не менее пяти человек занимали престол Святого Петра; все они — итальянцы, всем им, как и Александру, приходилось бороться с двумя непрекращающимися кошмарами для папства XII столетия: императорами из династии Гогенштауфенов и римским сенатом. Луций III (1181-1185), цистерцианский монах, которому протежировал святой Бернар, вскоре счел, что в городе слишком «горячо», и ретировался в Сеньи. Во время оказавшейся в целом безрезультатной встречи с императором в Вероне в 1184 году он с ужасом узнал, что Фридрих обручил своего сына Генриха с Констанцией, дочерью Рожера II и наследницей сицилийского трона (племянник Рожера Вильгельм II остался бездетным). Это подразумевало, что Сицилия станет частью империи[125], а папство окажется в окружении недругов.

Во время пребывания в Вероне Луций умер и был похоронен в Дуомо. В тот же день кардиналы единодушно избрали Умберто Кривелли, архиепископа Миланского, и он стал папой под именем Урбана III (1185-1187). Урбан не собирался жить в Риме, а остался в Вероне, откуда неохотно послал легатов, чтобы представлять его на свадьбе Генриха и Констанции в кафедральном соборе Милана; он, однако, отказался, как и Луций до него, короновать Генриха императорской короной и пришел в ярость, когда Фридрих поручил провести церемонию вместо папы патриарху Аквилеи — поступок, вполне для него характерный. Отношения между ним и папой стали быстро ухудшаться, и в итоге Фридрих приказал Генриху вторгнуться на территорию папского государства и оккупировать его. Урбану пришлось сдаться, но ссора продолжалась, и Фридриха уберегла от нового отлучения только неожиданная смерть понтифика, случившаяся в октябре 1187 года в Ферраре.

Урбан умер от потрясения, когда услышал новость о взятии Иерусалима Саладином, последовавшем за катастрофическим поражением христиан при Хаттине в Галилее. Его преемник Григорий VIII (1187), которому на момент избрания было немногим меньше восьмидесяти, не теряя времени, призвал христиан взяться за оружие для отвоевания города. В силу обстоятельств не приходилось рассчитывать на то, что понтификат Григория окажется долгим; и действительно, он продлился всего лишь восемь недель. Папа вел переговоры о перемирии между Генуей и Пизой (флоты обеих были совершенно необходимы в грядущем крестовом походе), когда скончался в Пизе всего за неделю до Рождества, оставив хлопоты по организации экспедиции своему преемнику, Клименту III (1187-1191). Было решено, что поход должен возглавить Фридрих Барбаросса; к нему предстояло присоединиться английскому королю Ричарду Львиное Сердце, французскому Филиппу II Августу и сицилийскому Вильгельму II Доброму[126]. Вильгельм умер (в возрасте всего тридцати шести лет), так и не успев начать посадку на корабли, однако двое других королей встретились на Сицилии, чтобы остальной путь проделать вместе.

* * *

Фридрих же избрал другой маршрут. Он проделал долгий и трудный путь через Восточную Европу, переправился через Дарданеллы в Азию и пересек Анатолию, пока наконец 10 июня 1190 года не провел свою армию через последнее ущелье Тавра и не достиг прибрежной равнины. Стояла изнуряющая жара, и маленькая речка Каликадн, которая впадала в море за городом Селевкией[127], манила взор. Фридрих пришпорил коня и поскакал к ней, оставив своих людей позади. С тех пор его живым никто не видел. Быть может, он спешился, чтобы напиться, и течение сбило его с ног; быть может, его лошадь поскользнулась в грязи и сбросила его; быть может, шок от падения в ледяную воду горной реки оказался слишком силен для его старого усталого тела (Фридриху было почти семьдесят лет). Мы этого никогда не узнаем. Его спасли, но слишком поздно. Спутники императора, достигнув реки, увидели мертвого монарха лежащим на берегу.

Смерть Фридриха немедленно привела к улучшению отношений папства с империей. По сути, Климент III не обладал дипломатическим опытом. И все же, несмотря на это, за три года своего понтификата он сумел прийти к обоюдно приемлемому соглашению с Генрихом (новый король Германии Генрих VI), пообещав ему императорскую коронацию. Генрих восстановил папское государство, которое оккупировал в 1186 году. Равным образом примечательно, что он успешно провел переговоры с римскими сенаторами. В результате он смог возвратиться в Латеранский дворец, куда не ступала нога двух его непосредственных предшественников. В обмен на регулярные выплаты и контроль над большей частью городской администрации сенат признал суверенитет папы, согласился принести клятву верности и восстановил поступление папских доходов. Разобравшись с этими двумя проблемами, Климент направил всю свою энергию на организацию крестового похода.

Ему незачем было беспокоиться. Третий крестовый поход хотя и не закончился фиаско, как Второй, все же потерпел поражение в отношении главной задачи — отвоевания Иерусалима. Сразу после смерти Фридриха его армия начала распадаться. Многие германские князьки немедленно возвратились в Европу; другие отправились на кораблях в Тир, единственный крупный порт, остававшийся на тот момент в руках христиан; те же, кто вез тело императора, без должного успеха пытаясь сохранить его в уксусе, мрачно продвигались вперед, хотя и несли потери в результате засад, до того как достигли Сирии. Выжившие, те, кто добрался до Антиохии, не имели сил, чтобы сражаться. К этому времени то, что осталось от Фридриха, перемещалось тем же путем, что и его армия; его быстро разлагавшиеся останки поспешно похоронили в соборе, где они оставались в течение семидесяти восьми лет, пока воины мамлюкской армии во главе с султаном Бейбарсом не сожгли здание вместе с большей частью города, сровняв его с землей.

К счастью для крестоносного Востока, Ричард Львиное Сердце и Филипп Август прибыли со своими армиями в целом без потерь. Благодаря им еще не все оказалось потеряно. Столицей Иерусалимского королевства стала Акра. Но само это королевство, уменьшившееся теперь до короткой прибрежной полосы между Тиром и Яффой, было бледной тенью прежнего. Последовало еще целое столетие борьбы, и, когда наконец оно пало под ударами Бейбарса в 1291 году, оставалось лишь удивляться, что оно продержалось столь долго.

* * *

После смерти Вильгельма Доброго сын Фридриха Генрих в силу своего брака с Констанцией стал королем Сицилии. Для проведения коронации ему нужно было отправиться в Палермо в ноябре 1190 года. Однако перед самым выездом к нему пришла весть о судьбе отца; теперь Генрих мог претендовать на две короны вместо одной. Его отъезд с неизбежностью откладывался на несколько недель. К счастью, зима была мягкой, и пути через альпийские перевалы до сих пор оставались открытыми. К январю 1191 года Генрих и его армия благополучно перешли через них. Затем, укрепив свои позиции в Ломбардии и получив поддержку пизанского флота, Генрих направился к Риму, где его ожидал папа Климент.

Однако прежде чем он достиг города, папа Климент скончался. Поспешно, ибо имперская армия быстро приближалась, священная коллегия собралась на конклав и избрала преемником кардинала-диакона Джиачинто. В тех обстоятельствах это кажется странным выбором. Новый папа был знатного происхождения (его брат Урсус являлся основателем фамилии Орсини) и мог похвастаться — поскольку смело защищал Пьера Абеляра против святого Бернара в Сансе более пятидесяти лет назад. Однако теперь ему было уже восемьдесят пять. Вряд ли он мог противостоять молодому честолюбивому Генриху во время кризиса, который угрожал позициям церкви так же, как и Сицилийского королевства. Судя по всем признакам, он и сам так думал. Только приближение германской армии и усилившийся страх перед новым расколом в том случае, если произойдет задержка с выборами, заставили его наконец принять тиару Кардинал с 1144 года, он был рукоположен только в Страстную субботу, 13 апреля 1191 года, а на следующий день, в Пасхальное воскресенье, интронизирован в соборе Святого Петра в качестве папы под именем Целестина III. А 14-го состоялась первая официальная акция за время его понтификата — Целестин короновал Генриха и Констанцию как императора и императрицу Запада.

Пока все шло так, как хотел Генрих. Но прежде чем он продолжил свой путь, старый папа обратился к нему с предостережением. В первые недели 1190 года, отчаянно пытаясь избежать включения их государства в состав империи, сицилийцы короновали собственного короля — графа Танкреда ди Лечче, незаконнорожденного отпрыска старшего сына Рожера, также по имени Рожер, который умер раньше своего отца. Танкред имел свои недостатки, но он был человеком энергичным, способным и целеустремленным, и Генрих мог столкнуться с серьезной оппозицией. Действительно, ему, по-видимому, лучше было внять совету папы и немедленно возвратиться в Германию.

Генрих, разумеется, не внял предостережению и продолжил путь на юг. Поначалу все шло гладко. Один город за другим открывал перед ним ворота, и только под Неаполем пришлось задержаться. Городские укрепления находились в хорошем состоянии — годом раньше Танкред отремонтировал их на собственные средства, и его амбары и склады были полны. Когда император со своей армией появился под стенами, горожане оказались готовы к обороне. Начавшаяся осада, с их точки зрения, велась не слишком усердно. Из-за постоянных нападений сицилийского флота на корабли пизанцев Генрих так и не сумел добиться должного контроля над подходами к гавани, и оборонявшиеся продолжали регулярно получать подкрепления и припасы. Несмотря на мощные удары по стенам, укрепления стояли по-прежнему. И поскольку знойное лето продолжалось, стало ясно, что осаждающие страдают больше осажденных. Наконец 24 августа Генрих отдал приказ снять осаду, и через день или два имперское войско скрылось за холмами.

Возвратившись в Германию, неугомонный молодой император продолжал причинять беспокойство окружающим — он назначал епископов по собственному усмотрению и даже закрыл глаза на убийство некоего Альберта Брабантского, которого Целестин III утвердил в качестве епископа Льежа. Затем, незадолго до Рождества 1192 года король Ричард I[128], хотя и находился под защитой папы как возвращавшийся из крестового похода, был захвачен в плен Леопольдом Австрийским, который вскоре после этого передал его Генриху. Требуемую за него сумму (150 000 марок, доход английской короны более чем за два года) наконец собрали, и император использовал ее для того, чтобы откупиться от своих оппонентов в Германии. Затем, когда Танкред ди Лечче скончался в феврале 1194 года, всего через две недели после освобождения Ричарда, Генрих смог отбыть в Палермо, не опасаясь оппозиции и претензий на его корону с чьей-либо стороны. Он обрел ее на Рождество того же года.

Констанция не присутствовала на коронации своего мужа. Забеременев впервые за сорок лет жизни, она хотела следующего: во-первых, желания родить в спокойной обстановке, а во-вторых, не должно было возникнуть сомнений в том, что это именно ее ребенок. Она не отменила свою поездку на Сицилию, но двинулась в путь неспешно и в удобное для нее время. Она доехала только до маленького города Джези, примерно в двадцати милях к западу от Анконы, когда у нее начались родовые схватки. На следующий день после коронации супруга в палатке, поставленной на главной площади, куда был разрешен доступ любой из матрон города, которая пожелает присутствовать при рождении ребенка, она произвела на свет своего единственного сына Фридриха. Через день или два она представила его на той же самой площади собравшемуся народу и гордо кормила его собственной грудью.

Три года спустя, в ноябре 1197 года, после подавления восстания на Сицилии, осуществленного с привычной жестокостью, Генрих VI умер от малярии в Мессине в возрасте тридцати двух лет. Папа Целестин III, которому было восемьдесят шесть, пережил его на три месяца.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

Иннокентий III

(1198-1216)

В августе 1202 года папа Иннокентий III и члены курии отправились в Лацио и остановились в Субьяко, приблизительно в тридцати милях к востоку от Рима. В городе находился монастырь, где папа легко мог разместиться. Однако — видимо, потому, что обитель не удовлетворяла его многочисленную свиту и понтифик не захотел оставлять ее, — весь отряд расположился лагерем на холме над озером. Здоровье у Иннокентия было слабое. Он терпеть не мог жары и старался при любой возможности проводить лето вне Рима. Однако в том году этого избежать не удалось. У него имелась лишь небольшая палатка; солнце палило нещадно, вдобавок его донимали мухи. Ни о какой работе не могло идти и речи. Папа и его люди бездельничали, сидя в тени, какую только удавалось найти, и пытались за разговорами забыть о житейских неудобствах. У многих из них не получалось совершить крутой спуск к прохладному озеру и трудный подъем, чтобы возвратиться в лагерь. Папа же тем не менее это делал, с удовольствием погружая руки в воду и прикладывая их к лицу. Один эпизод, известный из составленного в это время письма одним из людей папской свиты отсутствовавшему коллеге, позволяет несколько неожиданно и по-доброму взглянуть на человека, при котором средневековое папство достигло своего зенита.

Ни один понтифик не имел столь возвышенных представлений о папстве, как Иннокентий III. В самом деле, он был наместником Христа на земле (эта формулировка сохраняется и по сей день), занимающим положение где-то посредине между человеком и Богом. Однако его полная уверенность в себе наряду с чувством юмора, редким в Средние века, сделали его терпимым, простым, всегда доступным, снискав ему искреннюю любовь всех, кто его окружал.

Лотарио ди Сеньи родился около 1160 года. Его отцом был Тразимондо, граф Сеньи, а его мать Клариче — римлянкой из патрицианской фамилии Скотти. Налицо тесные связи с папством: Климент III (1187-1191) был дядей Лотарио, а Григорий IX — племянником (1227-1241). Пользовавшийся уважением за свои блестящие интеллектуальные способности, Лотарио изучал теологию в Париже и право в Болонье; в юности он совершил паломничество в Кентербери, всего через год или два после убийства Томаса Бекета. Климент III сделал его кардиналом в 1190 году, но Целестин III, поскольку его семейство находилось в давней вражде со Скотти, держал его на второстепенных ролях. Поэтому у молодого кардинала оказалось достаточно времени, чтобы написать несколько трактатов на религиозные темы. Один из них, «De contemptu mundi sive De miseria conditionis humanae» («О презрении к миру, или О ничтожестве жребия человеческого»), несмотря на свое мрачное название, приобрел чрезвычайную популярность, судя по тому, что сохранилось не менее 700 его рукописей. Во всяком случае, этот маленький, обходительный, наделенный чувством юмора человек наверняка производил очень хорошее впечатление на членов курии, коль скоро уже в день смерти папы Целестина 8 января 1198 года его в возрасте тридцати семи лет единодушно избрали преемником почившего.

Менее чем за два года Иннокентий добился того, что у него не оказалось соперников в Европе среди мирян. Смерть Генриха VI и традиционная вражда гвельфов и гибеллинов оставила Западную империю без руководства, а Германия оказалась в состоянии гражданской войны. Византия при своем никудышном императоре Алексее III Ангеле пребывала в состоянии, близком к хаосу. Независимости норманнской Сицилии пришел конец. В Англии и Франции после смерти Ричарда I в 1199 году возникли трудности, связанные с вопросами наследования. Папа находился в более удачном положении, чем кто-либо из его ближайших предшественников. И в отсутствие враждебного императора, который интриговал бы против него, ему вскоре удалось восстановить власть над папским государством, доведенным политикой Гогенштауфенов почти до анархии, и над самим Римом, примирив различные аристократические группировки, с некоторыми из числа коих он контактировал через свою родительницу Он даже сумел приобрести герцогство Сполето и Анконскую марку — территорию, тянувшуюся от Рима до Адриатического моря, что обеспечивало столь необходимый санитарный кордон между Северной Италией и Сицилийским королевством, где он добился другого дипломатического успеха, убедив императрицу Констанцию сделать Сицилию папским фьефом и назначить папу регентом до той поры, пока ее сын Фридрих не станет совершеннолетним.

Не столь удачлив оказался он, благословив Четвертый крестовый поход. Подобно своим предшественникам, Иннокентий выступал за освобождение святых мест от мусульманской оккупации, и еще в 1198 году он призвал к крестовому походу для отвоевывания Иерусалима, установив, чтобы собрать средства на него, налог в 2,5 процента с церковных доходов. Когда, однако, крестоносцы собрались наконец в Венеции летом 1202 года, они не смогли заплатить требуемые за перевозку их по Средиземному морю 84 000 серебряных марок. Поэтому венецианцы отказались отправляться в плавание до тех пор, пока крестоносцы не помогут им овладеть городом Зарой (или Задаром) на побережье Далмации[129]. В результате Зара была взята и разграблена. Однако между крестоносцами и венецианцами почти сразу вспыхнула ссора из-за раздела добычи, и когда порядок восстановился, обе группы расположились на зиму в городе в разных кварталах. Вскоре новости о происшедшем достигли папы. Придя в ярость, он отлучил от церкви всех участников похода. (Позднее понтифик передумал и ограничился тем, что, проявив очевидную пристрастность, предал анафеме только венецианцев.)[130]

Однако худшее было впереди. Когда крестоносцы еще находились в Заре, герцог Филипп Швабский, пятый и самый младший сын Фридриха Барбароссы, женатый на дочери свергнутого византийского императора Исаака II[131], приехал с предложением: если крестоносцы сопроводят его шурина, сына Исаака Алексея, до Константинополя и возведут его на престол вместо нынешнего узурпатора, Алексей профинансирует их предстоящее предприятие и даст в подкрепление армию из 10 000 воинов. Он обязался также положить конец стопятидесятилетней схизме подчинением византийской церкви власти Рима. Предложение звучало весьма заманчиво, и его приняли как крестоносцы, так и венецианцы, быстро позабывшие о разногласиях. Однако в апреле 1204 года это привело к самому чудовищному из злодеяний, которыми и без того богата история Крестовых походов, — безжалостному разграблению и частичному разрушению Константинополя, столицы Римской империи и наиболее важного христианского форпоста на Востоке: и это совершили люди, возложившие на свои плечи крест Христа. В результате головорезы-франки (большинство из них едва могло написать собственное имя, и ни один из них не знал ни слова по-гречески) занимали трон константинопольских императоров в течение последующих пятидесяти семи лет. Византии удалось продержаться еще почти два столетия[132], однако это была только бледная тень прежней империи.

Папа Иннокентий, который совершенно безуспешно пытался удержать крестоносцев от похода на Константинополь, ужаснулся, как это сделал бы любой на его месте, когда услышал о жестокостях, которые они совершили; однако едва ли он мог не обратить внимания на то обстоятельство, что в результате латинской оккупации в Константинополе водворился римский католический патриарх, и таким образом обманывал сам себя, думая, что схизма успешно преодолена. «По справедливости суда Божия, — писал он, — королевство греков перешло от гордых к смиренным, от непослушных к верующим, от схизматиков к католикам». Как глубоко Иннокентий заблуждался! Разгром Константинополя не только не положил конец расколу, но и увековечил его[133].

Однако вера Иннокентия в идеалы крестоносного движения осталась непоколебленной, и альбигойцам еще предстояло убедиться в этом.

* * *

Альбигойцы представляли собою еретическую христианскую секту, которая возникла в Лангедоке к началу XI столетия. Их особое еретическое учение — катарство — существовало не только в Европе. Первоначально катары обитали в Армении, где под названием павликиан они доставили немало хлопот последующим византийским правителям, а также в Болгарии, Боснии, где их знали под именем богомилов. В сущности, они придерживались манихейской доктрины, согласно которой добро и зло представляют собой две разных сферы — добра, Бога (духа), и дьявола — создателя материального мира; земля же представляет собой поле постоянной борьбы между ними. Предводители катаров, perfecti[134], воздерживались от мяса и от секса; они отрицали существование святых, священных изображений и реликвий, равно как и все таинства церкви, в особенности же крещение и брак. Папа Иннокентий не мог относиться терпимо к таким отступлениям от ортодоксии. Поначалу он попытался уладить дело миром, отправив для переговоров цистерцианскую миссию во главе с Пьером де Кастельно и аббатом Сито, к которой потом присоединился испанец Доминго де Гусман, более известный как святой Доминик. Однако в 1208 году Пьер был убит слугой графа Раймунда VI Тулузского, и Иннокентий объявил крестовый поход.

Этот крестовый поход продолжался два десятилетия. Северные бароны, предводительствуемые Симоном де Монфором, боролись против баронов юга. Дело несколько раз доходило до чудовищной бойни — самая страшная из всех произошла в городе Монсегюре, — была полностью разрушена роскошная средневековая цивилизация Прованса. Даже когда война завершилась в 1229 году заключением договора в Париже (после массового истребления альбигойцев), ересь не собиралась умирать. Потребовалось (еще) целое столетие, прежде чем инквизиция, взявшись за дело искоренения ереси, действуя с ужасающей эффективностью, окончательно уничтожила ее.

По странной иронии судьбы, 1209 год, когда начались Крестовые походы против альбигойцев, стал свидетелем создания первых из великих нищенствующих орденов, Святого Франциска Ассизского и Святого Доминика. Папа Иннокентий прекрасно знал обоих и, согласно старинному францисканскому преданию, устно благословил орден миноритов Святого Франциска 16 апреля 1209 года в Риме. Те первые братья были всего-навсего бродячими проповедниками, которые брались за любую работу (обычно крестьянскую) и шли под любой кров, какой им только предлагали, а если возникала необходимость, то и просили милостыню[135]. Они произносили проповеди самым доступным языком перед горожанами и крестьянами и проявляли особую заботу в уходе за больными. Орден пользовался огромной популярностью, и численность его росла с невероятной быстротой. Через десять лет после своего основания он мог похвастаться более чем 3000 членов. Создание второго ордена, а именно Святого Доминика, было санкционировано в 1216 году, через пять месяцев после кончины папы.

В первые годы понтификата одной из самых насущных забот папы являлась судьба германской короны, которая, напомним, передавалась скорее в результате выборов, нежели в порядке наследования. Фридрих Сицилийский как единственный сын Генриха VI имел очевидные права на нее, однако он находился далеко в Палермо и пока еще оставался ребенком. Из двух других претендентов в Германии одним был его дядя Филипп, герцог Швабский, другим — Оттон, герцог Брауншвейгский, сын лидера гвельфов Генриха Льва и его жены Матильды, дочери Генриха II Английского. Оттон соответственно был племянником Ричарда Львиное Сердце и младшего брата Ричарда, короля Иоанна. Поскольку Филипп отказался дать какие-либо обязательства в отношении Сицилии, тогда как Оттон с готовностью соглашался уважать права папы в отношении как острова, так и расширившихся папских владений, то Иннокентий без колебаний поддержал герцога Брауншвейгского. Он чувствовал, что в будущем власть Фридриха даже при удаче не распространится дальше Сицилии. Вражда между двумя группировками отсрочила окончательное решение вопроса на несколько лет. Однако постепенно мощь герцога Швабского стала настолько угрожающей, что Иннокентию пришлось пересмотреть свою позицию. Папа не стал слишком огорчаться, когда в 1208 году герцог Филипп был убит пфальцграфом Баварским, которому тот отказал в руке одной из своих дочерей. Теперь ничто не мешало коронации Оттона, церемонию которой Иннокентий и провел в воскресенье 4 октября 1209 года.

Однако герцог Брауншвейгский испытал горькое разочарование. Несколько недель он куражился, подобно Барбароссе и Генриху VI, и летом 1210 года вторгся на территорию Сицилийского королевства и захватил всю Южную Италию. Однако, к несчастью для себя, Оттон зашел слишком далеко: оккупация папской провинции Тосканы немедленно повлекла за собой его отлучение от церкви, и в сентябре 1211 года совет крупнейших германских князей, собравшийся в Нюрнберге, объявил его низложенным. Затем они отправили послов в Палермо, чтобы пригласить Фридриха, которому уже исполнилось семнадцать лет, занять освободившийся трон.

Приглашение оказалось полной неожиданностью. Главные советники Фридриха настоятельно рекомендовали ему отказаться от этого предложения. Сына Генриха ничто не связывало с Германией, ведь его нога ни разу не ступала на ее землю. Его позиции и в собственном Сицилийском королевстве были не особенно сильны. Всего год назад герцог Брауншвейгский угрожал ему с другой стороны Мессинского пролива. Насколько допустимым было в тот момент отсутствие Фридриха по крайней мере в течение нескольких месяцев ради почести, которая, несмотря на производимое впечатление казалась иллюзорной? С другой стороны, он знал, что отказ может быть воспринят германскими князьями как откровенное проявление высокомерия и непременно усилит позиции его главного соперника. И в Италии, и в Германии герцог Брауншвейгский по-прежнему пользовался очень значительной поддержкой. Отнюдь не отказываясь от далеко идущих честолюбивых замыслов, Оттон вполне мог начать новую кампанию и в другой раз ту же самую ошибку не повторил бы. Здесь у него имелась возможность отправить его в нокаут, и нельзя было ее упускать.

Папа Иннокентий после некоторых колебаний дал свое согласие. Конечно, избрание Фридриха распространило бы власть империи к северу и к югу от папских владений, и как раз чтобы подчеркнуть по крайней мере теоретическую независимость Сицилийского королевства от империи, папа начал настаивать на отказе Фридриха от сицилийского престола в пользу его только что родившегося сына, при котором Констанция стала бы регентом. Когда эти формальности были улажены, Фридрих смог уехать. В конце февраля 1212 года он отплыл из Мессины. Однако его путь пока лежал не в Германию, а в Рим. И здесь, в Пасхальное воскресенье, 25 марта, он преклонил колени перед папой и принес ему феодальную присягу (формально и за своего сына) за Сицилийское королевство.

Но по дороге не обошлось без приключений. 28 июля он встретил теплый прием в Павии; однако на Ломбардской равнине попадались отряды антиимперски настроенных миланцев, и один из них неожиданно появился в тот момент, когда император и его спутники покидали город на следующее утро. Фридрих успел вскочить на одного из неоседланных коней и, преодолев вброд реку Ламбро, отправился в дружественную ему Кремону В начале осени он благополучно достиг Германии, а в декабре состоялась его королевская коронация. Это был его первый шаг.

С точки зрения Иннокентия, Фридрих являлся многообещающей фигурой. Летом 1213 года в документе, известном как «Золотая булла Эгера», последний гарантировал свободу выборов епископов и аббатов в его владениях, а в случаях церковных тяжб разрешил апеллировать к Святому престолу, что прежде запретил на Сицилии. Конечно, отношения папства с империей рано или поздно с неизбежностью должны были обостриться, как это всегда и происходило, но те три года, которые оставалось жить Иннокентию, он мог поздравлять себя с успехом в своей политике по отношению к империи.

* * *

Оттон Брауншвейгский достаточно скомпрометировал себя в глазах папы. И его репутации нисколько не помогал тот факт, что он являлся племянником английского короля. Уже в 1208 году, еще до того, как Оттон вышел из милости и когда Иоанн отказался признать назначенного папой его старого друга Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским, Иннокентий наложил интердикт на все королевство. Иоанн ответил тем, что описал все церковное имущество, а также приказал арестовать всех любовниц священников и клириков — впрочем, вскоре он разрешил им выкупить свою свободу Начались переговоры между королем и папой, однако Иоанн продолжал упрямиться по-прежнему, и в 1209 году Иннокентий отлучил его от церкви, и почти все английские епископы отправились в добровольное изгнание. Церковный запрет в прошлом, как известно, ставил на колени королей и императоров (достаточно вспомнить о Генрихе IV в Каноссе). Трудности возникли, когда доходы от ставших вакантными епископств и аббатств потекли в королевскую казну. К 1211 году доходы от семи епископств и семнадцати аббатств в пользу короля оказались столь велики, что отлучение, казалось, пошло ему на пользу и он не беспокоился о его снятии.

Однако через год Иоанн, ставший обладателем примерно 100 000 фунтов, решил возвратить себе обширные территории во Франции — Нормандию, Анжу, Мен и часть Пуату, которые в начале его правления захватил Филипп II Август. Разумеется, это предполагало крупномасштабную кампанию на континенте, и такая кампания, как он понимал, оказывалась бы невозможной, если с него не будет снят интердикт. И вот в ноябре 1212 года он согласился принять Лэнгтона. Однако Иоанн опоздал: начавшаяся кампания закончилась катастрофой. Его главным союзником был его племянник, герцог Брауншвейгский, которого он долгое время поддерживал и финансировал; в боевых действиях принимали участие и нидерландские отряды под командованием графа Фландрского, в общей сложности до 15 000 человек. Храбрая армия Филиппа II Августа численностью в 10 000 человек, которой оказывал поддержку только Фридрих Сицилийский, выступив навстречу нападавшим, встретилась с ними 27 июля 1214 года при Бувине, между Лиллем и Турне, и одержала решительную победу. Граф Фландрский попал в плен, тогда как Оттон бежал обратно в Брауншвейг. Что же касается самого Иоанна, то Бувин означал конец созданной им коалиции и всех его честолюбивых замыслов в отношении континента. Дома его позиции теперь ослабели настолько, что в следующем году ему пришлось подписать Великую хартию вольностей.

Репутация этого самого знаменитого из всех исторических документов Британии такова, что для нас неожиданно слышать про то, как наиболее непримиримые из баронов почти сразу же сочли его невыполнимым. Он не только не улучшил отношения между ними и монархом, но и привел к гражданской войне, которая вскоре переросла во внешнюю, когда принц Людовик (будущий Людовик VIII) вторгся в Англию по приглашению баронов. Папа Иннокентий, который увидел в этом не законное выступление против тирана, а попытку феодального мятежа против королевской власти, как и следовало ожидать, пришел в ярость и по просьбе Иоанна объявил хартию утратившей силу — как принятую вопреки воле короля.

Однако тем временем папа с головой ушел в подготовку к тому, что стало кульминацией его понтификата и, несомненно, всего папского средневекового законодательства, — Четвертому Латеранскому собору, открывшемуся в ноябре 1215 года. На нем присутствовали более 400 епископов и архиепископов, включая латинских патриархов Константинополя и Иерусалима и представителей патриархов Александрии и Антиохии. Кроме того, там было более 800 аббатов и приоров, в том числе посланцы Фридриха Сицилийского (ныне короля Германии), латинского императора Константинополя и королей Англии, Франции, Арагона, Сицилии, Венгрии, Кипра и Иерусалима. Бросалось в глаза отсутствие представителей греческой церкви на Востоке; еще слишком силен был ужас, посеянный Четвертом крестовым походом.

Особое внимание собор уделил двум вопросам: оккупации неверными святых мест и оживлению ереси. Начало нового крестового похода назначили на 1 июня 1217 года, а для его финансирования духовенству полагалось вносить сороковую часть своих доходов, папе и кардиналам — двадцатую. Однако смерть Иннокентия 16 июля 1216 года прервала приготовления на тот момент, и поход по необходимости отложили. Примечательно, что когда речь зашла о ереси, первым оратором после самого папы оказался епископ Агда, который долго говорил об альбигойской проблеме. Затем учение катаров было официально осуждено, а привилегии, предусмотренные для крестоносцев, распространены на всех, кто принял участие в походе против них.

Еще в начале заседаний собора в Рим прибыл святой Доминик, чтобы просить папу о конфирмации ордена. Однако здесь потребовалось разрешить несколько проблем, и благословение доминиканцам дал уже преемник Иннокентия Гонорий III. Дела у доминиканцев пошли столь же успешно, сколь и у францисканцев. На момент смерти Доминика в 1221 году шесть доминиканских приоратов насчитывалось в Ломбардии, четыре — в Провансе, четыре — во Франции, три — в Тоскане и Риме и два — в Испании.

Кроме того, собор обнародовал семьдесят один канон, касавшийся весьма широкого круга вопросов. Так, первый содержал трактовку доктрины пресуществления, тринадцатый запрещал основание каких-либо религиозных орденов — орден Святого Доминика преодолел это препятствие, выбрав правила ордена Святого Августина[136]. Восемнадцатый канон отменял применение кипящей воды и докрасна раскаленного железа на процессах с применением ордалий; двадцать первый требовал исповедания и причащения для всех католиков по крайней мере раз в году на Пасху; тридцать первый воспрещал наследование отцовских приходов незаконнорожденным сыновьям священников. Последние статьи были направлены против иудеев. Ни один христианин не должен иметь коммерческих связей с ростовщиками-иудеями; евреи и мусульмане должны носить особую одежду; ни один иудей не должен появляться в общественных местах на Страстной неделе и не имеет права исполнять общественные обязанности, дающие им власть над христианами.

Последние из названных решений на сегодняшний день могут показаться шокирующими; однако они не выглядели так в начале XIII столетия. Иннокентий и его коллеги были людьми своего времени. Они принимали дискриминационные меры против иудеев, но и их собратья христиане проводили оные в жизнь. Прежде чем сурово осуждать их, нам надо оглянуться на положение иудеев в средневековой Англии, вспомнив, как в конце столетия после бесчисленных арестов и казней король Эдуард I изгнал всю иудейскую общину с английской земли.

Помимо решений, принятых собором, Иннокентий являлся автором громадного числа других узаконений. Он оставил более 6000 писем, большинство которых вошли в корпус канонического права. Их первое собрание вышло приблизительно в 1210 году и было передано университету в Болонье. Его понтификат оказался временем наивысшего могущества средневекового папства в светских делах. Однако никто не мог предвидеть той внезапности, с которой он закончится. В июле 1216 года папа покинул Рим и отправился на север, надеясь прекратить старинную вражду между Генуей и Пизой, с тем чтобы две морские республики смогли сотрудничать в запланированном крестовом походе. За несколько лет до этого ему пришлось пережить несколько приступов малярии, которые едва не свели его в могилу. Иннокентий добрался только до Перуджи, когда его вновь свалила та же болезнь. Через день или два он скончался. Ему было пятьдесят пять.

Следующей ночью в дом, где он умер, вломились какие-то лица, похитившие тело покойного. Его нашли на следующий день раздетым догола, тело быстро разлагалось на летней жаре, и Иннокентия спешно похоронили в церкви Святого Лаврентия[137]. Позднее, как сообщают источники, останки одного из выдающихся, если не самого выдающегося папы эпохи Средневековья вместе с останками Урбана IV и Мартина IV были без церемоний брошены в ящик, который хранился в шкафу ризницы нового собора. В конце XIX столетия Лев XIII потребовал, чтобы их возвратили в Латеран, и так они наконец возвратились в Рим в чемодане священника по железной дороге.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

Конец Гогенштауфенов

(1216-1303)

Через два дня после смерти папы Иннокентия в Перудже кардиналы собрались в том же городе и выбрали понтификом пожилого и уже некрепкого здоровьем кардинала Ченчио Савел-ли, который принял имя Гонория III (1216-1227). Он происходил из римской аристократической фамилии и уже много лет отдал службе в курии; в 1197 году Ченчо недолгое время пробыл воспитателем Фридриха Сицилийского, хотя, поскольку тому еще не было трех лет, он вряд ли как-то воздействовал на него.

С того дня, как он стал папой, Гонорий видел главную свою задачу в том, чтобы воплотить в жизнь замыслы своего предшественника по организации крестового похода. Чтобы достичь политического единства, необходимого для успеха предприятия, он приложил немало стараний на дипломатическом фронте, выступив в качестве арбитра между королями Франции и Арагона, убедив Филиппа Августа отказаться от вторжения в Англию, оказав тем самым помощь сыну Иоанна Генриху с наследованием трона после кончины его отца. Увы, Пятый крестовый поход оказался столь же неудачным, сколь и предыдущие. Его главной задачей являлся захват египетского города Дамьетты, откуда в будущем собирались начать наступление на Иерусалим. Флот отплыл в 1218 году, возглавляемый номинальным королем Иерусалима Иоанном Бриеннским, но по прибытии (четыре месяца спустя) папского отряда под предводительством папского легата, кардинала-епископа Альбано португальца Пелагия Кальвани последний настоял на передаче ему верховного командования.

После семнадцатимесячной осады Дамьетты египетский султан аль-Камиль в отчаянии предложил отдать все Иерусалимское королевство к западу от Иордана в обмен на уход крестоносцев. Пелагий по-идиотски отверг это предложение — он желал пролить как можно больше крови, завоевать Каир, а затем и весь Египет. 5 ноября 1217 года Дамьетта наконец пала, однако война тянулась еще более двух лет и продолжалась бы и дольше, если бы армия крестоносцев из-за нильского разлива не попала в ловушку, выбраться из которой ей удалось лишь ценой капитуляции. Столь близких к успеху крестоносцев постигла еще одна катастрофа исключительно по причине упрямства их предводителя[138].

Папа же Гонорий склонялся к тому, чтобы возложить ответственность на другого человека — на того, кто стал теперь императором Фридрихом II. Еще в 1214 году Фридрих объявил о своем решении принять крест. Почему он так поступил, остается загадкой. Особым благочестием он никогда не отличался; более того, будущий император вырос в обществе мусульманских знатоков гуманитарных и естественных наук, прекрасно говорил на их языке и глубоко уважал их религию. В то время ни папа, ни кто-либо другой не оказывали на него давления; более того, есть немало оснований полагать, что Фридрих сожалел о своем обещании и не выказывал большого желания его исполнять, оставшись в Германии еще на четыре года вплоть до 1220 года, и крестоносцам пришлось отправляться без него. Если бы, как считал папа (и видимо, вполне справедливо), он возглавил Пятый крестовый поход, последний закончился бы совершенно иначе. По крайней мере в какой-то степени Фридриха должно было бы заставить поторопиться то, что Гонорий короновал его императорской короной, когда он проезжал через Рим по пути на Сицилию.

Провал Пятого крестового похода привел лишь к тому, что папа решил взяться за подготовку Шестого — во главе с самим императором. Фридрих по-прежнему оставался откровенно безучастным, однако возникли новые серьезные сложности. В 1221 году скончалась императрица Констанция, и вскоре была высказана идея, что Фридрих должен был жениться на двенадцатилетней Иоланде Бриеннской, наследнице Иерусалимского королевства. Этот титул остался ей от матери, внучки короля Амальрика I. В возрасте семнадцати лет последняя вышла замуж за шестидесятилетнего Иоанна Бриеннского, который немедленно принял королевский титул. После ранней смерти жены через год или два его претензии на сей титул, очевидно, стали выглядеть очень спорно, однако он продолжал управлять землями вокруг Акры в качестве регента при своей маленькой дочери Иоланде. Более того, Иоанн, как мы видели, поначалу возглавлял Пятый крестовый поход.

Поначалу Фридриха не слишком увлекал этот план. У Иоланды не было ни гроша, и она едва вышла из детского возраста, а Фридрих был более чем вдвое старше ее. Что касается титула невесты, то он представлял собой пустышку — Иерусалим почти четыре столетия находился в руках сарацин. С другой стороны, права на королевство должны были значительно укрепить — хотя и сугубо номинально — его претензии на город, когда он наконец после многочисленных отсрочек выступит в крестовый поход. Таким образом, после некоторых колебаний он согласился на брак. В ходе дальнейших переговоров с Гонорием император также согласился на то, что крестовый поход начнется в праздник Вознесения — 20 мая 1227 года. Гонорий дал понять, что любая отсрочка повлечет за собою отлучение Фридриха от церкви.

Наконец, в августе 1225 года четырнадцать галер императорского флота прибыли в Акру — последний уцелевший форпост крестоносцев в Отремере[139], чтобы препроводить Иоланду на Сицилию. Еще до отъезда она была выдана замуж за императора по доверенности; по ее прибытии в Тир, поскольку она уже стала совершеннолетней, ее короновали в Тире, и она стала королевой Иерусалимской. Только после этого она взошла на корабль, увозивший ее к новой жизни, в сопровождении свиты, куда входила ее кузина, бывшая несколькими годами старше Иоланды. Фридрих вместе с отцом последней ожидал ее в Бриндизи, где 9 ноября в соборе состоялась вторая свадьба. Увы, то был несчастный брак. На следующий день император покинул город, не предупредив предварительно тестя; когда Иоанн догнал их, его дочь в слезах сообщила ему, что ее муж уже изнасиловал ее кузину. Когда Фридрих и Иоланда достигли Палермо, бедную девушку немедленно отправили в дворцовый гарем. Ее отцу холодно сообщили, что он более не является регентом. Тем меньше у него было отныне каких-либо прав на королевский титул.

Что в первую очередь вызвало ярость Иоанна — грубое обращение императора с его дочерью или утрата королевства, пусть он и владел им лишь формально, — остается неясным; во всяком случае, он тут же отправился в Рим, где папа Гонорий, как и следовало ожидать, принял его сторону и отказался признать законным присвоение Фридрихом королевского титула. Это не могло не усилить напряженность в отношениях между папой и императором, которые и так были хуже некуда из-за того, что Фридрих продолжал медлить с крестовым походом, начало которого он так долго откладывал, а также из-за его отказа признать власть папы над Северной и Центральной Италией. Вражда углубилась еще сильнее, когда Гонорий скончался в 1227 году и ему наследовал кардинал Остийский Уголино Сеньи, принявший имя Григория IX (1227-1241)[140]. В свои уже семьдесят с лишним лет он начал действовать весьма энергично. «Берегись, — писал он Фридриху вскоре после восшествия на папский престол, — ставить свой разум, который роднит тебя с ангелами, ниже чувств своих, которые роднят тебя со скотами и растениями». Для императора, о дебошах которого быстро распространялись легенды, это был удар не в бровь, а в глаз.

Тем временем крестоносцы собирали силы. Через Альпы непрерывно двигались молодые германские рыцари, шедшие нескончаемым потоком по паломническим дорогам в Италию, чтобы присоединиться к императору в Апулии, где армия должна была погрузиться на суда и отправиться в Святую землю. Но затем, когда в Апулии стояли жаркие августовские дни, разразилась эпидемия. Был ли это брюшной тиф или холера, неизвестно, однако болезнь немедленно распространилась в лагере крестоносцев. Заразился и сам Фридрих; то же произошло с ландграфом Тюрингским, который привел с собой несколько сотен всадников. Тем не менее и он, и император погрузились на корабли и в сентябре отплыли из Бриндизи, однако через день или два ландграф скончался, и Фридрих понял, что и сам он из-за болезни не сможет продолжать путь. Он отправил оставшихся в живых крестоносцев вперед, распорядившись, чтобы они сделали всевозможные приготовления; он же последует за ними, когда почувствует себя достаточно здоровым, самое позднее в мае 1228 года. Одновременно были отправлены послы в Рим, чтобы объяснить ситуацию папе.

Григорий, однако, отказался их принять. Вместо этого в яростной энциклике он обвинил императора в вопиющем нарушении клятв, которые тот дал относительно своего участия в крестовом походе. Не он ли сам после многочисленных проволочек назначил новую дату своего отъезда? Не он ли признал, что должен подвергнуться отлучению от церкви, если не исполнит своего обета? Разве он не предвидел, что, если тысячи солдат и паломников соберутся вместе жарким летом, эпидемия неизбежна? Разве он не несет по этой причине ответственность за эту эпидемию и смерть тех, кого она поразила, включая смерть ландграфа? И кто поверит, что император действительно заболел? Разве это не всего-навсего еще одна попытка увильнуть от выполнения своих обязательств?[141] 29 сентября он объявил Фридриха отлученным от церкви.

Однако в результате папа создал себе новую проблему. Само собой разумеется, отлученный не мог возглавить крестоносцев, и по мере того, как проходила неделя за неделей, становилось все очевиднее, что Фридрих рассчитывал именно на это. Постепенно выяснился и другой щекотливый факт: папа весьма переоценил свои силы. Фридрих ответил открытым письмом, обращенным ко всем, кто принял знак креста, в котором спокойно и рассудительно объяснил свою позицию, взывая к пониманию и призывая к примирению — короче говоря, он подавал папе пример такого тона, который было бы неплохо усвоить самому Его Святейшеству. Письмо произвело впечатление. Когда в Пасхальное воскресенье 1228 года папа Григорий начал произносить яростную проповедь, направленную против императора, его паства в Риме взбунтовалась; ему пришлось покинуть город и искать убежища в Витербо. Но и оттуда он продолжал вести свою кампанию. Однако если всего несколько месяцев назад он настоятельно призывал Фридриха отправиться в крестовый поход, то теперь он оказался в нелепом положении, столь же настойчиво упрашивая императора не делать этого. Он понимал, что если тому суждено будет вернуться с победой, то престижу папства будет нанесен такой удар, от которого ему не скоро удастся оправиться.

* * *

Наконец в среду, 28 июня 1228 года, император Фридрих II отплыл в Палестину из Бриндизи; его флот насчитывал примерно шестьдесят судов. К тому моменту он полностью поправился, но отношения его с папой Григорием не претерпели таких положительных изменений, как его здоровье. Обнаружив, что император действительно готовится к отплытию, папа 23 марта нанес ему удар, вновь отлучив его от церкви. (Еще одно отлучение последовало 30 августа.) Тем временем Фридрих вновь стал отцом. За два месяца до этого шестнадцатилетняя Иоланда дала жизнь мальчику Конраду, а сама через несколько дней скончалась от родильной горячки.

Проведя несколько месяцев на Кипре, император высадился в Тире в конце 1228 года. Там находились крупные отряды тамплиеров и госпитальеров для того, чтобы встретить его. С ними и без того значительная армия увеличилась еще более. Однако Фридрих не собирался сражаться, коль скоро мог достичь своих целей мирным, дипломатическим путем, поскольку имел основания рассчитывать на успех. За несколько месяцев до этого султан Каира аль-Камиль, рассорившись со своим братом аль-Муадзамом, правителем Дамаска, тайно обратился к Фридриху с предложением: если он изгонит аль-Муадзама из Дамаска, то он, аль-Камиль, окажется в состоянии возвратить Фридриху королевство Иерусалимское.

Между тем аль-Муадзам скончался (в силу естественных причин, что несколько неожиданно), и казалось, что поскольку аль-Камиль мог претендовать на принадлежащее ему по праву рождения, теперь он проявлял куда меньший энтузиазм по отношению к собственному предложению. Однако Фридрих по-прежнему возлагал на него большие надежды. К нему отправилось посольство, члены которого указывали, что император прибыл единственно по приглашению султана. Весь мир теперь знал, что он находится здесь; как же теперь ему уехать с пустыми руками? В результате урон, нанесенный его престижу, может иметь фатальные последствия, и аль-Камиль никогда более не найдет себе другого союзника из числа христиан. Что касается Иерусалима, то теперь этот город практически потерял свое прежнее значение. Он лишился защиты и обезлюдел и даже с религиозной точки зрения куда менее важен для мусульман, нежели для христиан. Неужели его сдача — слишком большая цена за мирные отношения между мусульманами и христианами и, кстати, за немедленный отъезд императора?

Угрозы (по крайней мере явно выраженной) не прозвучало. Однако императорская армия была тут как тут, и ее мощь не оставляла сомнений. Султан оказался в таком положении, что выбирать ему не приходилось. Император буквально стоял на пороге, желая забрать то, что было ему обещано, и, похоже, не собирался уезжать, пока этого не получит. Кроме того, ситуация в Сирии, где попытки аль-Камиля захватить Дамаск не имели результата, не переставала тревожить его. В конце концов, возможно, союз — не такая уж плохая вещь. И в конце концов султан сдался, согласившись на десятилетнее перемирие на известных условиях. В Иерусалиме нельзя строить укрепления. Христиане могут посещать Храмовую гору и стоящий на ней храм Гроба Господня и мечеть Аль-Акса напротив нее, но они, а также Хеврон должны остаться в руках мусульман. Христиане могут получить обратно свои главные святилища в Вифлееме и Назарете при условии, что лишь узкий коридор, проходящий по территории, которая по-прежнему останется мусульманской, соединит их с христианскими городами на побережье.

В субботу, 17 марта 1229 года, Фридрих — по-прежнему отлученный от церкви — въехал в Иерусалим и вступил в формальное владение городом. На следующий день, открыто игнорируя папский запрет, он посетил мессу в храме Гроба Господня, причем демонстративно надел свою императорскую корону. Он достиг всего, ради чего отправился в путь, не пролив при этом ни капли христианской (и даже мусульманской) крови. Можно было ожидать, что христианские общины возрадуются, однако вместо этого всех охватила ярость. Фридрих, будучи отлученным, посмел войти в самую почитаемую святыню христианского мира, которой он завладел в результате сговора с египетским султаном. Патриарх Иерусалимский[142], намеренно игнорировавший императора с момента его прибытия, теперь изъявил свое неудовольствие, наложив интердикт на весь город (что, следует заметить, выглядело не вполне логично). Церковные службы были запрещены; паломники, посещавшие святые места, более не могли рассчитывать на отпущение грехов. Местные бароны были в ярости из-за того, что с ними не посоветовались. И во всяком случае, спрашивали они себя, как, с точки зрения императора, они будут удерживать все эти территории — его сомнительное приобретение, когда имперская армия возвратится на Запад?

Последней каплей для всех — священнослужителей и мирян — стал очевидный интерес и восхищение императора, которые тот питал как к исламу, так и к мусульманской цивилизации в целом. К примеру, он настоял на посещении храма Гроба Господня (архитектуру которого он тщательно изучил[143]), а также мечети Аль-Акса, где, как сообщают, он выразил сильное разочарование по поводу того, что не услышал призыва к молитве. (Султан приказал муэдзинам хранить молчание в знак уважения к гостю.) Как всегда, он задавал вопросы каждому встреченному им образованному мусульманину: о его вере, роде занятий, образе жизни — словом, обо всем, что приходило ему в голову. Христиан Отремера такое отношение ввергло в глубокий шок; в вину императору поставили даже то, что он бегло говорил по-арабски. С каждым днем пребывания в Иерусалиме его популярность падала, а когда он двинулся в Акру, едва избегнув засады, устроенной ему по дороге тамплиерами, он обнаружил, что город находится на грани мятежа.

К этому времени и у самого Фридриха на душе было уже очень неспокойно: его раздражала явная неблагодарность братьев во Христе, и он был готов отплатить им той же монетой. Он приказал своим войскам окружить Акру и никого не впускать и не выпускать. Священнослужителей, которые произносили против него проповеди, наказали палками. Тем временем император приказал флоту быть готовым к отплытию 1 мая. Вскоре после наступления рассвета, когда он проходил через квартал мясников к ожидавшим его кораблям, его закидали отбросами. Это было последнее, что случилось с ним в Святой земле.

Сделав лишь краткую остановку на Кипре, император достиг Бриндизи 10 июня. Прибыв в свое королевство, он обнаружил, что все пребывают в состоянии беспомощности и замешательства. Папа Григорий воспользовался отсутствием Фридриха, чтобы начать против него нечто вроде крестового похода. Он обратился к светским и духовным князьям Западной Европы, требуя людей и денег для решительной атаки, дабы сокрушить позиции Фридриха как в Германии, так и в Италии. В Германии попытки папы посадить на трон нового императора в лице Оттона Брауншвейгского имели мало успеха. С другой стороны, в Италии он организовал вооруженное вторжение с целью изгнать Фридриха с юга раз и навсегда, чтобы всей территорией можно было управлять непосредственно из Рима. В то время в Абруцци и вокруг Капуи шли яростные бои, а в нескольких городах Апулии, где жители поверили слухам (сознательно распространявшимся агентами папы) о смерти Фридриха, началось открытое восстание. Дабы вдохновить других последовать его примеру, Григорий только что опубликовал эдикт, освобождавший всех подданных императора от принесенной ему клятвы верности.

Трудно было вообразить себе более непростую ситуацию, но с момента прибытия Фридриха положение стало меняться. Его достижения могли не впечатлять христианские общины Отремера, но для жителей Южной Италии и Сицилии все представлялось в совершенно ином свете. Более того, когда Фридрих возвратился в свое королевство, он тут же стал другим человеком. Исчезли гнев, хвастливость, ненадежность, недопонимание; теперь он вновь очутился в стране, которую знал и искренне любил; он вновь контролировал ситуацию. Все лето он без устали вел кампанию, и к концу октября армия папы потерпела поражение.

Однако Григорий IX не сдался. К окончательному примирению оба шли долго, с трудом, мучительно. В течение нескольких следующих месяцев Фридрих делал уступки одну за другой, сознавая при этом, что упрямый старый папа по-прежнему не сложил своего самого грозного оружия. Над Фридрихом до сих пор тяготело отлучение, что представляло собой серьезную трудность, постоянное бесчестье, создававшее потенциальную опасность в дипломатических вопросах. Кроме того, будучи как-никак христианином, Фридрих не хотел умереть отлученным. Григорий долгое время вел себя уклончиво; только в июле 1230 года он весьма неохотно согласился заключить мирный договор (подписанный в Чепрано в конце августа) и отменил анафему. Прошло еще несколько недель, и двое, папа и император, отобедали вместе во дворце Его Святейшества в Ананьи. Происходящее не напоминало веселое застолье, по крайней мере поначалу, однако Фридрих бывал исключительно обаятелен, когда хотел, а папа в глубине души, похоже, испытывал благодарность за то, что повелитель Священной Римской империи взял на себя труд нанести ему неформальный, без излишней торжественности визит. Так окончилась еще одна поистине геркулесова схватка между императором и папой, которые столь часто повторялись в истории средневековой Европы.

* * *

Перемирие далось, что было неизбежно, непросто. Тем не менее оно продолжалось девять лет, в течение которых каждая из сторон получала услуги от другой. Когда в 1234 году римляне подняли очередное восстание, потребовав отмены церковных иммунитетов, а также права поднимать налоги и чеканить монету, Фридрих немедленно ответил на призыв Григория о помощи и принудил их к повиновению. Император, в свою очередь, просил у папы поддержки в разрешении трудностей в отношениях с ломбардскими городами. Григорий приложил максимум стараний в деле посредничества и услужливо отлучил от церкви непокорного сына Фридриха, Генриха, короля Германии, когда тот в союзе с ломбардцами выступил против отца. Вскоре, однако, появились признаки разлада. Попытки посредничества потерпели крах, и папа серьезно забеспокоился, когда Фридрих потребовал помощи от германских князей, чтобы подчинить ломбардские города силой. Ясно, что Григорий не мог позволить императору деспотически распоряжаться на севере Италии и установить там столь же автократический режим, какой существовал на юге полуострова. Если бы это произошло, то что воспрепятствовало бы вторжению Фридриха в папское государство и последующему поглощению Италии империей?

Затем в ноябре 1237 года Фридрих разгромил ломбардцев при Кортенуове. Они бежали ночью, бросив роскошную миланскую carroccio, церемониальную военную повозку, на которой возили штандарты коммуны и которая служила сборным пунктом армии. Чтобы усилить впечатление от своей победы, император вступил в Кремону, где удостоил себя триумфа по римскому образцу. За ним и его воинами шли пленные ломбардские командиры в узах; carroccio тащил по улицам слон из зверинца, который сопровождал Фридриха во всех его путешествиях, вместе с Пьетро Тьеполо — сыном венецианского дожа, какое-то время занимавшим должность podestá (или губернатора) Милана, — привязанного к центральному флагштоку колесницы. Для Григория это послужило дополнительным свидетельством того, что папство находится в смертельной опасности. И когда в следующем году Фридрих отправил своего незаконнорожденного сына Энцио на Сардинию (папский фьеф), подготовив его свадьбу с девушкой из знатной сардинской семьи и назначив его королем, это подтвердило худшие опасения Григория.

К 1239 году отношения между императором и папой ухудшились, возвратившись к таким, какими были прежде. Папские агенты сеяли раздор в Германии; другие действовали в Ломбардии, поднимая дух местных жителей после Кортенуовы. Тем временем Фридрих вел тайные интриги среди кардиналов, с тем чтобы вообще избавиться от Григория. Неизбежным результатом всего этого стало новое отлучение императора от церкви. Для последнего к этому времени такой оборот дела стал уже привычным, к тому же он послужил удобным предлогом для войны. Оскорбления сыпались с обеих сторон: папа «восседает в собрании развратителей, помазанный елеем скверны» и его нужно немедленно низложить; император же — предтеча Антихриста, чудовище Апокалипсиса, «зверь, выходящий из моря»[144]. Тогда Фридрих выступил в поход. В 1240 году его войска окружили Рим, хотя и не стали вступать в город. Папа ответил тем, что созвал всеобщий церковный собор, назначенный на Пасху 1241 года. По сути, это был вызов: получат ли делегаты свободный проход в Рим? Однако император не растерялся, запретив германским прелатам присутствовать на соборе. Поскольку все сухопутные дороги оказались перекрыты, то французским кардиналам и епископам пришлось добираться морем. Везшие их корабли перехватил имперский флот, и более 100 видных прелатов стали пленниками.

Папа Григорий, которому было уже под девяносто, не смог перенести этого последнего удара. Дух его не сломился, но тело погубила болезнь почек. Он боролся сколько мог, но римское лето оказалось для него непосильным бременем, и 22 августа Григорий скончался. Фридрих, который, по-видимому, прекрасно знал, что конец его старого врага близок, оставался за пределами Рима. Он всегда говорил, что у него ссора не с церковью, а только лично с папой, а потому после смерти Григория спокойно возвратился на Сицилию.

Противостояние императору затеняет остальные события понтификата Григория IX. Между тем он внес существенный вклад в развитие канонического права, опубликовав в 1234 году то, что известно под названием «Liber extra», первое полное собрание папских декреталий, которое действовало вплоть до начала XX в. Подобно своему предшественнику, он благосклонно относился к нищенствующим орденам, канонизировав Франциска Ассизского в 1228 году, а шестью годами позже и Доминика. К несчастью, ему пришлось доверить этим орденам, особенно доминиканскому, руководство папской инквизицией, которая, действуя среди альбигойцев в Лангедоке, проявляла все большую жестокость.

Если бы его преемник — безнадежно дряхлый Целестин IV (1241) — прожил подольше, тревоги Фридриха наконец бы прекратились, но через семнадцать дней Целестин вслед за Григорием сошел в могилу. Следующие полтора года император (он занимался подготовкой огромного флота для войны с Генуей и Венецией) делал все, что мог, дабы повлиять на результат очередных выборов, но тщетно: генуэзский кардинал Синибальдо деи Фиески, ставший в июне 1243 года папой Иннокентием IV (1243-1254), выступил против него, пожалуй, еще более решительно, нежели Григорий. Всего через два года после своего восшествия на трон Святого Петра на заседании Генеральных штатов в Лионе он объявил уже отлученного Фридриха низложенным, лишив его всех титулов и званий. Но от императора нельзя было так легко отделаться. Фамилия Гогенштауфенов обладала в Германии огромным престижем, тогда как в собственном королевстве Фридриха его бесконечные перемещения по стране обеспечили ему весьма надежные позиции, вплоть до того, что он казался вездесущим, став частью самой жизни. Надменно проигнорировав заявление папы, он продолжал борьбу; Иннокентий не остался в долгу, поддержав сменивших друг друга двух антикоролей, которых он выбрал из числа германских князей, используя нищенствующие ордена для проповеди крестового похода против императора и даже в какой-то момент потворствуя заговору с целью его убийства. Он потратил огромные суммы на подкуп и потратил бы еще больше, если бы папская казна не была совершенно пуста: после прихода к власти его осаждала толпа кредиторов, требовавших уплаты долгов, которых наделал папа Григорий.

Король Людовик IX Французский сделал все возможное как посредник, однако ссора разгоралась все больше, оба противника были по-прежнему на ножах, когда в декабре 1250 года Фридрих внезапно тяжело заболел дизентерией в Кастель-Фьорентино в Апулии. Вскоре, 13 декабря, в четверг, он умер, не дожив всего тринадцати дней до своего пятидесятишестилетия. Его тело перевезли в Палермо, где, согласно просьбе усопшего, похоронили в соборе, заключив в великолепный порфировый саркофаг (изготовленный для его деда Рожера II, но до сих пор остававшийся незанятым).

* * *

Своим наследником в Германии и Regno (так теперь называлось Итальянское и Сицилийское королевство) Фридрих назначил Конрада, своего сына от Иоланды Иерусалимской. Пока Конрад отсутствовал, находясь в Германии, он вверил управление Италией и Сицилией Манфреду, самому любимому из своих одиннадцати незаконнорожденных детей. Манфред показал себя достойным потомком своего отца. Он вернул двору блеск, которым тот отличался при Фридрихе, основал в Апулии порт Манфредония и выдал свою дочь Елену за Михаила II, деспота Эпира (благодаря этому союзу он получил остров Корфу и значительный участок Албанского побережья). Вскоре он завладел значительной частью папского государства, Анконской маркой, Сполето и Романьей. К огромному облегчению папы, он не заявлял претензий на Северную Италию, однако растущая власть Манфреда на юге не могла вновь не вызвать беспокойство в Риме, и беспокойство это только усилилось, когда в августе 1258 года сицилийские бароны провозгласили его королем.

После заочного низложения Фридриха Иннокентий IV, а когда в 1254 году он умер, то и его преемник (и племянник Григория IX) Александр IV (1254-1261), человек характера мягкого, беззаботного и очень слабого, стали искать «воина Христова», который раз и навсегда изгнал бы Гогенштауфенов из Южной Италии и повел воинство церкви к победе на полуострове. Ричард, герцог Корнуэльский, брат английского короля Генриха III, в какой-то момент рассматривался как возможная кандидатура, однако в конце концов тот отказался принять вызов. Такая же история случилась с сыном короля Генриха Эдмундом после того, как папа уже фактически препоручил ему южное королевство. Однако в 1261 году Александр скончался в Витербо, где провел во избежание фракционных склок большую часть своего понтификата. После трехмесячных колебаний кардиналы остановили свой выбор на постороннем лице — это был патриарх Иерусалимский, который оказался в Витербо, нанося официальный визит в курию. Жак Панталеон был французом, сыном бедного сапожника из Труа. Он принял имя Урбана IV (1261-1264); и обратил внимание на своего соотечественника, Карла Анжуйского.

Карлу, брату Людовика IX, было тогда тридцать пять лет. В 1246 году благодаря браку он приобрел графство Прованское, которое принесло ему неслыханное богатство. Кроме того, он был хозяином преуспевающего порта Марсель. Этому-то холодному, жестокому и чрезвычайно амбициозному искателю выгоды папа давал шанс, который тот не мог упустить. В обмен на огромную сумму в 50 000 марок и обещание ежегодной выплаты 10 000 унций золота, а также военной помощи, если таковая потребуется, он должен был получить королевство в Южной Италии и на Сицилии. Армия, которую ему предстояло повести против Манфреда и которая начала собираться на севере Италии осенью 1265 года, официально считалась предназначенной для крестового похода. Последнее означало, что, как и всегда, это будет разношерстная толпа с обычной примесью искателей приключений, стремившихся заполучить фьефы в Южной Италии, паломников, желавших добиться отпущения грехов, и разбойников, просто искавших наживу. Вместе с ними, однако, в поход собиралось внушительное число рыцарей со всей Западной Европы — из Франции, Германии, Испании, Италии и Прованса (на всякий случай к ним присоединили даже несколько англичан), которые, как твердо верил Карл, легко одолеют любое войско, которое сможет выставить против него Манфред.

6 января 1266 года, в праздник Богоявления Господня, группа кардиналов провела в Риме церемонию венчания Карла Анжуйского сицилийской короной. (Ни папа Урбан, ни его преемник Климент IV (1265-1268) даже не приближались к Святому городу, предпочитая оставаться в Ананьи или Витербо.) Не прошло и месяца, как 3 февраля армия Карла пересекла границу, вторглась в Regno и встретилась с силами Манфреда 26 февраля неподалеку от Беневенто. Все закончилось очень быстро. Манфред со своей обычной храбростью удерживал позиции и пал сражаясь, но его войска перед лицом намного превосходившего их численностью противника вскоре бежали с поля боя. Победа решила исход кампании, крестовый поход закончился.

То же — или почти то же самое — произошло и с домом Гогенштауфенов. Два года спустя сын короля Конрада Конрад IV, более известный как Конрадин, и принц Энрике Кастильский предприняли последнюю отчаянную попытку спасти положение: они повели в Regno армию, состоявшую из немцев, итальянцев и испанцев. Карл поспешил встретить их близ приграничной деревни Тальякоццо. На этот раз битва, состоявшаяся 23 августа 1268 года, оказалась куда более жаркой — обе стороны пострадали в результате ужасающей резни — но в конце концов Ангевины[145]вновь одержали победу. Конрадин бежал с поля боя, но вскоре его схватили. Затем в Неаполе состоялся суд — настоящее шоу, — после которого, 29 октября, юного принца (ему было всего шестнадцать лет) притащили на рыночную площадь и тут же, на месте, обезглавили.

И Манфред, и Конрадин были героями, хотя каждый на свой лад. Вряд ли их можно винить в том, что они находятся в тени отца и деда; в конце концов, так было в большей части известного тогда мира. Фактом остается то, что в политическом отношении Фридрих потерпел фиаско. Подобно практически всем Гогенштауфенам он мечтал превратить Италию и Сицилию в единое королевство в рамках империи со столицей в Риме. Первостепенная же цель папства, которому оказывали поддержку города Ломбардии, состояла в том, чтобы эта мечта никогда не стала явью. Императору не повезло в том отношении, что ему пришлось иметь дело с двумя такими способными и целеустремленными людьми, как Григорий и Иннокентий, однако в конце концов борьба не могла иметь иного исхода: империя — даже ее германская часть — утратила свою силу и единство; на верность германских князей и даже на их глубокую заинтересованность более рассчитывать не приходилось. Что до Северной и Центральной Италии, то города Ломбардии раз и навсегда перестали подчиняться имперской власти с ее пустыми угрозами. Если бы только Фридрих признал эту простую истину, то угроза папству оказалась бы устранена и его возлюбленное Сицилийское королевство продолжало бы существовать. Увы, он проигнорировал эту истину и в результате не только потерял Италию, но и подписал смертный приговор своей династии.

Гогенштауфены потерпели поражение; однако было бы ошибкой видеть в папах победителей. Урбан и Климент оба были французами, они сделали все, что могли, чтобы поддержать своего соотечественника Карла Анжуйского. Климент не протестовал даже против казни Конрадина, являвшейся не более чем проявлением жестокости и мстительности. Однако если в намерения обоих пап входило ограничить власть Карла его новым королевством на Сицилии, то вместо этого первые победы пробудили в нем куда большие амбиции. Теперь он намеревался установить господство над всей Италией, низвести папу до положения марионетки, отвоевать Константинополь, вновь оказавшийся в руках греков, восстановить там латинскую веру и, наконец, создать средиземноморскую христианскую империю. С каждым днем становилось все яснее, что потенциальная угроза независимости Святого престола сильнее, чем то имело место даже при Фридрихе.

В ноябре 1268 года папа Климент умер в Витербо. О немалом влиянии Карла на дела курии свидетельствует тот факт, что он сумел добиться, чтобы папский престол оставался незанятым в течение трех лет — как раз во время его отсутствия в связи с участием в крестовом походе, который предпринял его брат Людовик IX. Эта ситуация прекратилась лишь тогда, когда власти в Витербо, где проходил конклав, разобрали крышу дворца, где собрались на совещание кардиналы. Их поспешный выбор пал на Тебальдо Висконти, архидиакона Льежа, который, став папой под именем Григория X (1271-1276), оказался совершенно бесполезным, с точки зрения Карла, воспрепятствовав попыткам последнего обеспечить избрание его племянника, Филиппа III Французского, императором Священной Римской империи, а также объединившись с Византией на соборе в Лионе, что, по сути, означало союз восточной и западной церквей. Только в 1281 году, после того как один за другим пришли и ушли четверо пап[146], Карл с избранием в понтифики другого француза, Симона де Бри, которого интронизировали в Орвьето под именем Мартина IV (1281-1285), добился своего. Уже являясь повелителем Прованса и большей части Италии, обладателем титула короля Иерусалимского[147] и одним из самых могущественных (и опасных) правителей Европы, Карл теперь получил возможность осуществить один из самых своих честолюбивых замыслов, предприняв поход на Константинополь, императора которого, Михаила VIII Палеолога, папа Мартин поспешил объявить схизматиком. Это произошло всего через двадцать лет после того, как греки освободили свою столицу от франков; когда начался 1282 год, их шансы удержать ее казались незначительными.

Спасение для них пришло от народа Палермо. Ненависть жителей Regno к французам стала уже повсеместной из-за тяжести введенных ими налогов и их высокомерного поведения. И когда вечером 10 марта пьяный французский сержант начал приставать к сицилийской женщине близ церкви Санто-Спирито прямо перед началом вечерни, терпению ее земляков пришел конец. Сержанта убил напавший на него муж женщины. Убийство привело к мятежу, мятеж — к резне. К утру погибло 2000 французов. Палермо, а вскоре после этого и Мессина оказались в руках повстанцев. И теперь Педро III Арагонский, муж дочери Манфреда Констанции, увидел в случившемся подходящий шанс овладеть сицилийской короной. Он высадился в Палермо в сентябре и к концу октября захватил Мессину — последний оплот французов.

Для Карла Анжуйского, который разместил свой двор в Неаполе, «война сицилийской вечерни» и последовавшая за ней потеря Сицилии повлекли за собой катастрофу. Его королевство развалилось, репутация короля погибла. Хваленая средиземноморская империя Карла оказалась выстроенной на песке, его слово в международной политике теперь немногого стоило, а об экспедиции против Византии не могло идти и речи. Немногим более чем через два года Карл скончался в Фодже. Однако пострадала репутация не только анжуйской династии. Играл свою роль также тот факт, что Сицилию и Regno пожаловал Карлу папа; папству следовало позаботиться о своем престиже, и Мартин немедленно объявил крестовый поход против арагонского короля, однако никто не воспринял это всерьез. Это так опечалило и разочаровало папу, что он последовал вскоре в могилу за своим другом Карлом. Он умер в марте 1285 года во время обеда, в ходе которого съел слишком много откормленных молоком угрей из озера Больсена.

* * *

Главной задачей следующих двух пап стало изгнание арагонской династии из Южной Италии и восстановление там власти анжуйского дома. Первый из них, Гонорий IV (1285-1287)[148], происходивший из видной римской фамилии, получил разрешение разместиться во дворце, который он недавно построил на Палатине. Однако к моменту восхождения на папский престол ему было уже семьдесят пять и его почти парализовала подагра. Он едва мог стоять, не говоря уж о том, чтобы ходить; Гонорий служил мессу, сидя на табурете, в то время как его руки нуждались в механическом приспособлении, чтобы поднимать их к алтарю. Он пробыл папой только два года, и еще примерно год потребовался, чтобы избрать ему преемника. Лето 1287 года выдалось душным и жарким и стало роковым не менее чем для шести кардиналов. Остальные уехали в горы, возвратившись осенью для проведения конклава. Однако даже теперь дело не решилось быстро — только в феврале 1288 года они избрали в порядке компромиссного варианта первого папу из числа францисканцев, бывшего генерала их ордена Джироламо Маски (1288-1292). Став понтификом под именем Николая IV, он оказался не более удачлив в деле восстановления власти анжуйцев, нежели до него Гонорий; ничего он не смог сделать и в 1291 году, чтобы помешать мамлюкскому султану Калауну завладеть Акрой[149], что после 192 лет положило конец крестоносному Отремеру. С самого начала он представлял собой олицетворение нетерпимости и территориальных претензий. Его история — это история непрерывного материального и морального упадка, с которым рука об руку шла вопиющая некомпетентность. Мало кто в Западной Европе сожалел о его падении.

После того как Николай скончался в апреле 1292 года, двенадцать кардиналов встретились в Перудже — Рим в это время страдал от одной из столь частых эпидемий. Им понадобилось немало времени для обсуждения, прежде чем они через двадцать семь месяцев остановили свой выбор на одном из наименее подходящих людей, когда-либо, хотя и недолго, занимавших папский престол. Это был Пьетро Мурроне, восьмидесятипятилетний[150]селянин, который более шестидесяти лет прожил отшельником в Абруцци, и единственное, что о нем можно было сказать, так это то, что он во время короткого пребывания при дворе Григория X вывешивал свое облачение на солнце. Сохранился увлекательный рассказ одного из участников поездки пятерых членов папского посольства к хижине Пьетро в горах, в результате которой выяснилось лишь то, что Карл II Неаполитанский[151] уже там. Они нашли папу в состоянии, близком к панике. Но в конце концов он пришел в себя и после долгих упрашиваний неохотно согласился занять папский престол.

Правда, долгое время циркулировало пророчество о «папе-ангеле», который должен возвестить «царство духа». Однако трудно себе представить, что хоть кто-то, увидев этого старого, отчаявшегося человека верхом на осле, которого везли на церемонию инаугурации в Аквилу, мог подумать, будто папская власть находится в надежных руках и хоть в каких-то руках вообще. Действительно, Целестин V (1294) быстро показал, что он не более чем марионетка в руках Карла II, — даже резиденция его находилась в Кастель-Нуово, который до сих пор господствует над неаполитанской гаванью. В нем он приказал соорудить себе маленькую деревянную келью, где только и чувствовал себя как дома. Обычно папа отказывался видеть своих кардиналов, чья светскость и утонченность пугали его. Когда он все же делал это, им приходилось отказываться от своей изящной латыни и приспосабливаться к грубому народному языку — единственному, который понимал Целестин. Он игнорировал политические, дипломатические и административные обязанности папы, оказывая благосклонность всякому, кто о ней просил. Неудивительно, что он оставался понтификом всего лишь пять месяцев, а затем благоразумно отказался от сана — единственный случай в истории папства.

Организатором отречения являлся кардинал Бенедетто Каэтани, якобы установивший тайную переговорную трубку в келье Целестина, через которую изображал Божий глас, предостерегавший его от геенны огненной, если тот будет оставаться на папском престоле и далее. Именно Каэтани составил проект акта об отречении, который папа огласил 13 декабря 1294 года перед собравшимися кардиналами, после чего торжественно освободился от папских одежд и вновь облекся в рубище отшельника.

Бедный Целестин: его обычно отождествляют с безымянным персонажем, которого встречает Данте в третьей песни «Ада» и обвиняет его в том, что он «совершил по малодушию великий отказ» — il gran rifiuto[152]. В действительности он не был трусом, он просто хотел возвратиться в хижину отшельника, которую ему вообще не следовало покидать.

* * *

В какой-то степени было неизбежным то, что преемником несчастного папы Целестина, избранным в канун Рождества 1294 года, всего через двадцать четыре часа после начала конклава в Неаполе, стал тот самый кардинал Бенедетто Каэтани, который принял теперь имя Бонифация VIII (1294-1303). Из всех его коллег-кардиналов он был самым способным, самым волевым и самым честолюбивым. Именно Каэтани организовал отречение Целестина, и можно не сомневаться, что он стремился таким образом расчистить себе дорогу к папскому престолу. Ему, родившемуся около 1235 года в Ананьи в аристократической семье не самого высокого положения, имевшей связи с папским престолом (его мать являлась племянницей Александра IV), было теперь чуть более шестидесяти[153], и за его плечами имелся сорокалетний опыт. В юности он участвовал в посольстве в Англию, где во время гражданской войны, вызванной усилиями Симона де Монфора положить конец безобразиям, которые творил Генрих III, оказался в осаде в лондонском замке Тауэр, откуда его вызволил будущий король Эдуард I. После своего возвращения в Рим Каэтани занялся обустройством собственных дел с целью своего дальнейшего продвижения, приобретая все большее число приходов, что должно было помочь ему в дальнейшем.

Ставший кардиналом при французе Мартине IV, Бонифаций был убежденным сторонником власти анжуйского дома в Неаполе и на Сицилии. Во время его первой инаугурационной церемонии в Неаполе его белого коня вел под уздцы Карл II. Однако как только он короновался, то немедленно сообщил, что собирается возвратиться в Рим и что его предшественник Целестин должен проследовать туда вместе с ним. Как и следовало ожидать, старик пришел в ужас: ведь он отрекался для того, чтобы получить возможность возвратиться в свою хижину отшельника в горах.

Однако, учитывая число его последователей, он мог против своей воли легко превратиться в центр притяжения оппозиции, так что у Бонифация не оставалось выбора. Достигнув Рима, папа пришел в ярость, когда ему сообщили, что Целестин улизнул и уже вновь находится в горах. Он немедленно отдал приказ догнать и арестовать его — если понадобится, то и применить силу. Прошло известное время (несмотря на свой возраст, Целестин был легок на подъем), прежде чем Целестина обнаружили и доставили к его грозному преемнику. Именно тогда Целестин, как говорят, изрек свое знаменитое пророчество: «Ты пришел подобно лисе, править будешь как лев, а умрешь как собака».

Вероятно, эти слова не особенно повлияли на его судьбу; однако нравилось ему или нет, но он был слишком опасен, чтобы ему позволили остаться на свободе. Бонифаций заключил его в отдаленный замок в Фумоне — это было именно такое место, где Целестин чувствовал себя как дома, и здесь через десять месяцев в возрасте девяноста лет он скончался.

* * *

Инаугурация папы Бонифация состоялась в Риме 23 января 1295 года. Он являл собой образец вовлеченного в мирские дела клирика — в сущности, он отличался от своего предшественника настолько, насколько можно. Бонифаций был первоклассным знатоком законов и ученым, основал Римский университет, кодифицировал каноническое право и восстановил ватиканскую библиотеку и архив. Однако духовного в его натуре было очень мало. В его глазах огромное влияние церкви существовало только для того, чтобы он мог достигать своих мирских целей, а его семья обогащалась. Иноземных правителей он считал скорее своими слугами, нежели подданными. Что касается папского сана, он рассматривал его исключительно с политической точки зрения, будучи решительно настроен на утверждение господства Святейшего престола над формировавшимися нациями Европы. Выполнению этой задачи способствовало то, что он обладал огромной энергией, сильной волей и уверенностью в себе. Чего ему не хватало, так это хотя бы крупицы дипломатического искусства и тонкости. Такие понятия, как примирение или компромисс, просто не интересовали его. Он шел вперед, ни на что не обращая внимания, — и в конце концов ему пришлось заплатить за это немалую цену

Вполне характерным для него шагом было то, что он объявил 1300-й год «юбилейным» — первый раз в истории христианства. Привлеченные обещанием «полного и великодушного отпущения» всем, кто посетит собор Святого Петра и Латеранский собор после исповеди, примерно, как говорят, 200 000 паломников собрались в Риме со всех концов континента, что несказанно обогатило город — передают, что в некоторых храмах ризничие сгребали приношения граблями, — и неизмеримо увеличило престиж папы. Среди пилигримов оказался поэт Данте, который закончил на Святой неделе того года свою «Божественную комедию». Любопытно отметить, что в XVIII песни «Ада» он сравнивает распределение толп грешников в аду с системой одностороннего движения, которая, как он видел, регулирует проход по мосту Святого Ангела.

Однако среди паломников не было ни одной коронованной особы. Король Карл вскоре стал враждебно относиться к папе — как и Эдуард Английский, когда папа попытался превратить Шотландию во фьеф папы. Затея провалилась, равно как и попытка Бонифация диктовать свою волю в вопросах престолонаследия в Венгрии и Польше. Однако наиболее непримиримым врагом папы, по иронии судьбы, оказался король Франции Филипп Красивый. Их взаимная вражда началась в 1296 году, когда Филипп обложил французских клириков высокими податями, чтобы обеспечить средствами военные операции против англичан в Гаскони, которые, как оказалось, стали прологом Столетней войны. Со времен Иннокентия III такие подати вводились обычно для финансирования Крестовых походов, тогда как боевые действия, которые вел Филипп, едва ли можно было так назвать. Разъяренный папа ответил буллой «Clericis laicos», которая официально воспрещала налогообложение священнослужителей или церковного имущества без ясно выраженного одобрения Рима. Если бы папа дал себе труд серьезно задуматься, то сразу понял бы, насколько недальновиден его поступок. Филипп просто не разрешил вывоз денег и ценностей, одновременно запретив въезд папских сборщиков налогов в страну.

Поскольку папская казна чрезвычайно зависела от поступления доходов из Франции, то у Бонифация не оставалось иного выхода, кроме как уступить, попытавшись хоть в какой-то степени замаскировать ослабление своего престижа канонизацией Людовика IX, деда Филиппа IV.

В это же время, и также безо всякой необходимости, папа сделал своими врагами могущественную фамилию Колонна. Хотя это семейство было традиционным соперником Каэтани, двое кардиналов Колонна с самого начала поддержали его избрание. Однако они быстро разочаровались в нем из-за его высокомерия и автократических методов. Дело приняло серьезный оборот, когда в 1297 году группа сторонников Колонна захватила партию слитков драгоценных металлов, когда их везли в папскую казну, заявив, что они сделаны «из слез бедняков». Бонифаций отреагировал, как обычно, очень бурно, пригрозив отправить папские гарнизоны в их родной город Палестрину и другие цитадели Колонна, а также изгнав двух кардиналов, которые никак не были связаны с ограблением, из Священной коллегии. Наконец, он отлучил от церкви всю фамилию, захватив и опустошив их земли ради обеспечения крестового похода. Когда все Колонна бежали во Францию, его главными врагами в Италии стали fraticelli[154], представители ответвления в среде францисканцев, которые взбунтовались против растущего обмирщения своего ордена, стремясь возвратить его к изначальным принципам аскетизма и бедности. Бонифация они терпеть не могли — не только за его богатство и гордыню, но и за то, что именно он нес ответственность за отставку, заключение и смерть Целестина.

Отныне вызов был брошен. На папу обрушился поток грубых оскорблений, по-видимому, не имевших аналога за всю историю папства. Хулители не ограничивались обвинениями в непотизме, симонии или алчности, которые и без того были самоочевидны, они обвиняли его в идолопоклонстве, поскольку папа воздвиг слишком много собственных статуй, а также атеизме и даже содомии. (Бонифаций, как его в том обвиняли, говорил, что секс с мальчиками — это не больше, чем потереть одну руку об другую.) Все эти обвинения, как и многие другие, еще более абсурдные, находили живой отклик во Франции, если только там они не зарождались. В течение трех или четырех лет после восхождения на папский престол Бонифаций VIII стал вызывать к себе отвращение большее, чем кто-либо из понтификов до него.

Затем, осенью 1301 года, король Филипп IV без долгих рассуждений бросил в тюрьму непокорного епископа Памьерского, обвиненного им в государственной измене и вызывающем поведении. Папа, не потрудившись выяснить обстоятельства дела, с возмущением потребовал освободить епископа; Филипп отказался. И тут противостояние между королем и понтификом вступило в заключительную фазу. В своей новой булле, названной «Ausculta fili» («Внимай, сын»), папа надменно потребовал, чтобы король явился на синод в сопровождении высокопоставленных клириков в Рим в ноябре 1302 года. Едва ли нужно говорить, что Филипп вновь ответил отказом. Однако тридцать девять французских епископов, что оказалось в известном смысле неожиданностью, нашли в себе мужество присутствовать там. Именно после этого Бонифаций дал последний залп, выпустив буллу «Unam sanctam», в которой после вольных цитат из Бернара Клервоского и Фомы Аквинского в чрезвычайно многословной форме объявил, что совершенно необходимо для спасения души, чтобы каждый человек являлся подданным римского понтифика. В этом не было ничего нового; подобные претензии высказывались Иннокентием III и несколькими другими папами. Однако никогда папский абсолютизм не заходил столь далеко, и не было никаких сомнений, что Бонифаций имеет в виду именно короля Филиппа.

Вероятно, по совету своего нового министра, Гильома де Ногаре, чьего деда-альбигойца сожгли на костре и который, естественно, не любил папство, Филипп обратился теперь к тактике сугубо личных нападок. Были повторены все прежние обвинения, а также несколько новых, такие как упреки в нелегитимности, ереси, включая неверие в бессмертие души, а кроме того, прозвучало требование созыва всеобщего собора, на котором верховному понтифику надлежало держать ответ. Отряд из 1600 человек во главе с самим Ногаре отправился в Италию с приказом схватить папу и доставить его во Францию, применив в случае необходимости силу. Тем временем Бонифаций находился в замке в Ананьи, где заканчивал составление буллы, в которой отлучал Филиппа от церкви и освобождал его подданных от клятвы верности ему. Он собирался обнародовать ее 8 сентября, однако накануне явились де Ногаре и его солдаты вместе со Скьяррой Колонна и группой итальянских наемников. Папа облачился во все свои регалии и повел себя весьма мужественно, вызывающе предложив им убить его. На короткое время он оказался их пленником[155], однако жители Ананьи — в конце концов, он был их земляком — спасли Бонифация, похитив его. Де Ногаре, видя, что, если он хочет расправиться с папой, ему не удастся избежать резни, проявил благоразумие и предпочел отступить.

Его предприятие, однако, возымело свои последствия. Гордости старого папы был нанесен смертельный удар. После отдыха, продолжавшегося несколько дней, друзья из рода Орсини сопроводили его в Рим, но он так и не оправился от потрясения. Менее чем через месяц, 12 октября 1303 года, он скончался. Данте, опережая события — ведь Бонифаций умер через целых три года после того, как поэт посетил Ад, — поместил его в восьмой круг, в пылающий горн, вверх ногами. Кому-то его приговор может показаться излишне резким. Но пожалуй, понятно, отчего поэт поступил именно так.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Авиньон

(1309-1367 и 1370-1376)

Следующим папой стал Бенедикт XI (1303-1304) — скромный доминиканец, чувствовавший себя уверенно, как о нем рассказывают, лишь в окружении членов своего ордена. Он был одним из немногих, кто поддержал Бонифация. Несмотря на присущую ему мягкость в обращении, в Ананьи он встретил опасность вместе с папой; теперь он взялся за выполнение непростой задачи умиротворить короля Филиппа и убедить его отказаться от идеи посмертно привлечь Бонифация к ответственности, использовав для этого Генеральные штаты. В этом деле ему удалось добиться временного успеха, хотя лишь после того, как он отозвал все действовавшие на тот момент постановления и заявления Бонифация, направленные против Филиппа и его подданных, включая всех французов, вовлеченных в события в Ананьи (единственным исключением остался сам де Ногаре). С другой стороны, он объявил де Ногаре, Скьярру Колонна и итальянцев виновными в святотатстве — наложении рук на великого понтифика, приказав явиться лично к 29 июня 1304 года. Они так и не сделали этого, поскольку, помимо всего прочего, папа к этому времени уже заболел дизентерией в Перудже; через десять дней он скончался.

Психическая атака на папу Бонифация в Ананьи не забылась. Как бы его ни ненавидели, многие благомыслящие церковники испытали сильнейший шок от поступка короля Филиппа, который они рассматривали как удар по папству и всему, что стоит за ним. Были, однако, и другие, которых равным образом возмутило изгнание папой двух кардиналов из рода Колонна и которые желали окончания долгого спора с Францией, каковому после кончины Бонифация более не оставалось сколь-либо серьезного оправдания. На конклаве, начавшем свою работу в Перудже в июле 1304 года, произошел раскол, и тупиковая ситуация сохранялась одиннадцать месяцев. Наконец договорились, что если кто-то будет избран папой, то он не должен состоять в коллегии кардиналов. Так и произошло: понтификом стал Бертран де Го, архиепископ Бордо, который принял имя Климента V (1305— 1314). Не будучи кардиналом, он не участвовал в конклаве, однако присутствовал на созванном Бонифацием синоде в 1302 году, хотя ему при этом удавалось поддерживать дружественные, рабочие отношения с Филиппом.

Хотя новый папа и был отъявленным непотистом, он являлся при этом знатоком канонического права и грамотным администратором. Климент сконцентрировался на миссионерской роли церкви вплоть до того, что создал кафедры арабского и других восточных языков в университетах Парижа, Оксфорда, Болоньи и Саламанки. В его соглашениях с различными государствами ему приходилось демонстрировать впечатляющую независимость нрава. Освободил Эдуарда Английского от клятвы, которую тот дал своим баронам, отстранил архиепископа Кентерберийского, отлучил от церкви шотландского короля Роберта Брюса за убийство в храме его старого врага Джона Комина и разрешил после четырнадцатилетнего спора вопрос о престолонаследии в Венгрии. Будь он итальянцем, избранным и инаугурированным в Риме, то мог бы оказаться если не великим, то по крайней мере выдающимся папой. Однако будучи подданным короля Филиппа, с момента своего избрания он стал подвергаться безжалостному давлению со стороны своего господина[156]. Его первые шаги не сулили ничего хорошего: прежде всего Филипп стал настаивать на том, чтобы новый папа, коль скоро он находился во Франции, здесь же и инаугурировался. Начало понтификата Климента трудно назвать благоприятным: когда он ехал верхом на инаугурационную церемонию, стена, на которую залезли желающие поглазеть на церемонию, неожиданно рухнула. Папу сшибло с коня, но он отделался несколькими царапинами, другим участникам процессии повезло куда меньше: несколько человек получили серьезные ранения, а герцог Бретонский погиб.

В то время не было оснований считать, что Климент не намеревался, как и положено, ехать в Рим. Его временное пребывание во Франции оправдывалось тем, что он надеялся положить конец вражде между Францией и Англией, чтобы правители этих стран смогли объединить свои силы в деле организации нового крестового похода в Святую землю. В течение четырех лет у понтифика не было определенного местожительства. Он постоянно перемещался между Лионом, Пуатье и Бордо, а его кардиналы следовали за ним по мере возможности. (К этому времени большинство их были французами: из десяти назначенных Климентом в декабре 1305 года к числу таковых принадлежало девять — четверо из них являлись его племянниками, — и процент французов существенно возрос в 1310 году, а еще больше в 1312 году.) Тем временем Филипп продолжал держать его во Франции и оказывать на него давление; однако в 1309 году Климент решил поселиться в Авиньоне — городе, расположенном на восточном берегу Роны[157] и находившемся в то время под властью вассала Филиппа, Карла Анжуйского, короля Сицилийского и графа Прованского. Небольшому городу было суждено стать местопребыванием еще шести пап после Климента V и резиденцией папства в течение шестидесяти восьми лет.

Эти годы часто называют «авиньонским пленением». Ни о чем подобном речи не шло. Папы ни в каком смысле не являлись пленниками. Они находились в Авиньоне потому, что так хотели. Тем не менее этот город не был таким уж удобным местом. Поэт Петрарка описывает его как «отвратительный город», продуваемый мистралем, как «сточную канаву, где собираются отбросы со всего света». У арагонского посла вонь на улицах вызвала столь сильные отрицательные эмоции, что он заболел и возвратился домой. Будучи папской территорией, Авиньон являлся убежищем для преступников всех мастей, и таверны и публичные дома, где они проводили время, пользовались недоброй славой. Наконец, он не годился для местопребывания в нем папского двора. Папа и его ближайшее окружение перебрались в местный доминиканский монастырь. Кое-кому из кардиналов посчастливилось реквизировать несколько домов побольше. Остальные находили кров где могли.

Переезд в Авиньон должен был по крайней мере обеспечить папе определенную степень независимости. Однако Филипп оказался слишком крепким орешком для него. Папа был больным человеком (он страдал от рака желудка в течение всего своего понтификата) и вскоре показал, что является немногим более чем марионеткой французского короля. Непоколебимый в своем стремлении привлечь папу Бонифация к ответственности, Филипп вынудил Климента начать в 1309 году расследование по всем правилам. Случались разного рода отсрочки и сложности, и в апреле 1311 года предприятие приостановилось. Однако папе пришлось заплатить высокую цену — пойти на реабилитацию кардиналов из рода Колонна, полную компенсацию убытков, понесенных их фамилией, аннулирование всех актов Бонифация, которые противоречили интересам Франции, и прощение Гильома де Ногаре. Но его ожидало еще более тяжелое унижение: содействие планам Филиппа в деле уничтожения ордена тамплиеров.

* * *

Сегодня не так просто представить, каким влиянием обладал орден тамплиеров в позднем Средневековье. Основанная в начале XII столетия для защиты паломников, толпами устремившихся в святые места после Первого крестового похода, и находившаяся под патронажем святого Бернара Клервоского, эта организация монахов-воителей за пятьдесят лет укоренилась почти во всех христианских странах от Дании до Испании, от Ирландии до Армении. В течение столетия «неимущие собратья-воины Иисуса Христа», несмотря на бенедиктинский обет бедности, целомудрия и послушания, ссужали деньгами половину Европы, будучи наиболее могущественными банкирами цивилизованного мира. К 1250 году они, как считается, стали обладателями 9000 земельных владений; в Париже и Лондоне их дома использовались как крепости, в которых хранилась королевская казна. У английских тамплиеров Генрих III одолжил в 1235 году сумму на приобретение острова Олерон; у французских тамплиеров Филипп IV Красивый добыл вымогательством приданое для несчастливого брака своей дочери с Эдуардом II Английским. Людовику IX, попавшему в плен в Египте в конце Шестого крестового похода[158], тамплиеры обеспечили большую часть выкупа, а Эдуарду I они авансировали не менее 25 000 турских ливров, четыре пятых которых они ему впоследствии простили.

Из всех стран, в которых они действовали, тамплиеры обладали наибольшим могуществом во Франции, где они с успехом создали государство в государстве. И поскольку их влияние все возрастало, неудивительно, что король Филипп стал испытывать серьезное беспокойство. Однако у него имелись и куда менее почтенные причины для действий против них: он отчаянно нуждался в деньгах. Он уже лишил собственности и изгнал еврейских и ломбардских банкиров; подобная операция с тамплиерами, что сделало бы Филиппа обладателем всех их богатств и имущества в королевстве, избавило бы его от денежных затруднений раз и навсегда. Он знал, что орден окажется опаснейшим врагом. Однако у него под рукой было готово оружие против него. В течение многих лет циркулировали слухи о тайных ритуалах, устраивавшихся рыцарями на их полуночных встречах. Теперь Филиппу лишь оставалось начать официальное расследование. Найти свидетелей, которые в обмен на скромное вознаграждение дали бы нужные показания, было нетрудно.

И вот король Филипп взялся за работу. Результаты расследования оказались даже более значительными, чем он мог надеяться вначале. Тамплиеры, как выяснилось, были сатанистами. Они поклонялись собственному идолу, именовавшемуся ими «Бафометом» (вероятно, искаженное имя «Магомет»), и устраивали тайную инициационную церемонию, в ходе которой открыто отрицали Христа и попирали распятие. Свой обет бедности, как о том знал весь мир, они давно уже презрели. Теперь выяснилось, что аналогичная судьба постигла и принесенный ими обет целомудрия. В частности, содомия не только разрешалась, но и активно поощрялась, а от тех незаконных детей, которые все же появлялись на свет, они избавлялись, нередко просто зажаривая их заживо.

13 октября 1307 года, в пятницу, Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле вместе с шестьюдесятью другими членами ордена был арестован в Париже. Чтобы получить признание, схваченных подвергли пыткам — сначала их передали дворцовым чиновникам, а затем инквизиции. В течение следующих шести недель допросам подверглись не менее 138 рыцарей, из числа которых (что неудивительно) 123, включая самого де Моле, признались по крайней мере по некоторым пунктам из того, в чем их обвиняли. Между тем Филипп написал другим монархам, убеждая их последовать его примеру. Эдуард II Английский, который, по-видимому, чувствовал себя не вполне уверенно, поначалу колебался, последовать ли примеру своего тестя, однако когда пришли строгие инструкции от папы Климента, более не колебался. Магистр ордена тамплиеров в Англии был взят под стражу 9 января 1308 года. Та же участь постигла всех его рыцарей.

У тамплиеров нашлись и защитники. Когда де Моле допрашивали трое кардиналов, срочно присланные в Париж папой, он официально заявил, что отказывается от сделанного им признания своей вины, и обнажил грудь, чтобы показать явные следы пыток. Во время проведения Климентом первой консистории не менее десяти членов коллегии кардиналов угрожали подать в отставку в знак протеста против его политики. В начале февраля святая инквизиция получила приказ приостановить свои действия против ордена. Однако повернуть течение событий вспять было невозможно. В августе магистр, вновь подвергнутый допросу, подтвердил свои прежние показания.

11 апреля 1310 года состоялось открытие публичного заседания суда над орденом, где было объявлено, что всякий обвиняемый, кто попытается отказаться от сделанного ранее признания, будет сожжен на костре; 12 мая пятьдесят четыре рыцаря подверглись этой участи, а через две недели за ними последовало еще девять. В целом это грязное дело продолжалось еще четыре года. Король и папа продолжали советоваться — очевидный знак сомнений, от которых невозможно было отмахнуться, — и обсуждали, как распорядиться громадным богатством ордена. Тем временем Жак де Моле, пока не была решена его судьба, томился в темнице. Только 14 марта[159] власти вывели его на эшафот перед собором Парижской Богоматери, чтобы он в последний раз повторил свое признание.

Однако им пришлось пожалеть об этом шаге. Нельзя сказать, что Жак де Моле, будучи магистром ордена, отличился чем-то особенным за прошедшие семь лет. Он покаялся, отрекся и вновь покаялся; он не проявил героизма и даже выказал мало качеств, подобающих лидеру. Но теперь он, старик, которому перевалило за семьдесят, приготовился предстать перед Господом; более ему нечего было терять. И вот, поддерживаемый своим другом Жоффруа де Шарне, он произнес громко и отчетливо: «Господь свидетель, я и мой орден совершенно невиновны и не делали того, в чем нас обвиняют». Тут же королевские маршалы поспешно увезли его и Шарне, а к Филиппу отправили гонцов. Король не стал более медлить с исполнением своего решения. В тот же вечер двух старых рыцарей доставили на маленький остров на Сене, где были приготовлены дрова для костра.

Впоследствии ходили слухи, что перед смертью де Моле призвал папу Климента и короля Филиппа явиться на суд к Богу до истечения года. От внимания людей не укрылось, что папа скончался, прожив чуть больше месяца, а король погиб в результате несчастного случая на охоте во второй половине ноября. Де Моле и де Шарне мужественно взошли на костер и достойно встретили смерть. Когда настала ночь, монахи из обители августинцев с другого берега реки пришли, чтобы собрать их кости, которые затем почитались как останки святых мучеников.

Истинно великий папа — такой, как Григорий VII или Иннокентий III, — мог и должен был спасти тамплиеров. Увы, Клименту было далеко до них. Его малодушное подчинение Филиппу в этот наиболее позорный период в истории правления короля осталось несмываемым пятном на памяти о нем. Лишь в одном отношении он продемонстрировал склонность к самостоятельности: Филиппу, затеявшему все это дело исключительно ради того, чтобы прибрать к рукам деньги тамплиеров, пришлась явно не по вкусу папская булла от 3 мая 1312 года, согласно которой все имущество ордена (за исключением королевств Арагона, Кастилии, Португалии и Майорки, в отношении коих он отложил решение) должно было быть передано их братьям, госпитальерам, и теперь последние неожиданно стали богаче, чем даже могли мечтать. Однако король скончался раньше, нежели решение папы вступило в силу

В течение всего того времени, что длилось следствие по делу тамплиеров, здоровье папы неуклонно ухудшалось. Конец наступил в замке Рокмор на Роне 20 апреля 1314 года. Климента V вспоминают сегодня прежде всего как первого из авиньонских пап. Однако важно учитывать, что не принималось официального решения о переносе папской столицы. Сам Климент никогда не отказывался от идеи возвратиться в Рим. Он всего лишь раз за разом откладывал переезд, чему не приходится удивляться. В Северной и Центральной Италии было неспокойнее, чем обычно. По всей Ломбардии и Тоскане гвельфы и гибеллины вели ожесточенную борьбу, то же касалось партий Колонна и Орсини. Когда принц Генрих Люксембургский прибыл в Рим в 1312 году для коронации в качестве императора Генриха VII, ему пришлось силой прорываться в город. (Церемонию проводили три кардинала посреди руин Латеранского собора, большая часть которого оказалась разрушена пожаром за пять лет до этого.) Мало что побуждало пересечь Альпы, и папа, уже смертельно больной, предпочел умереть у себя на родине.

* * *

Два года и четыре месяца после смерти Климента папский престол оставался вакантным. Поначалу собрался конклав в Карпантрасе, но затем он прервался, когда гасконские кардиналы спровоцировали вооруженное нападение на итальянскую группировку. Беспорядки выплеснулись на улицы города, значительная часть которого оказалась предана огню. Один из племянников Климента ограбил папскую казну и скрылся. Затем последовал длительный период подготовки к переговорам, и кардиналы не собирались вплоть до марта 1316 года, но даже потом прошло еще пять месяцев, прежде чем они смогли договориться, что им удалось лишь после того, как Филипп V (он наследовал своему отцу в мае[160]) заключил их в доминиканский монастырь, ежедневно сокращая порции пищи и питья до тех пор, пока они не придут к определенному решению. Их выбор пал на Жака Дюэза, который принял имя Иоанна XXII (1316-1334). Ему было уже шестьдесят семь лет, однако, в отличие от своего предшественника, он отличался немалыми административными способностями, беспредельной энергией и всегда был готов полезть в драку. Незадолго до избрания он так и сделал во время длительного противостояния с францисканскими «спиритуалами», экстремистской группировкой, близкой fraticelli, которая выступала за возвращение к исходным принципам святого Франциска и буквальному соблюдению его правил и предписаний, особенно в том, что касалось бедности. Иоанн, когда к нему обратились, без колебаний объявил: в Священном Писании нигде не сказано, что Христос и апостолы были «бедными», вообще не обладавшими собственностью. Повиновение, указывал он, более важная добродетель, чем бедность и целомудрие. Он пошел еще дальше, отрицая, что имела место соответствующая договоренность, согласно которой собственность францисканцев принадлежала Святому престолу, разрешавшему им просто «пользоваться» ею. С этого времени францисканцы становились обладателями собственности, во многих случаях весьма значительной, хотели они этого или нет.

Все это привело к большему расколу этого ордена, чем когда-либо, и многие францисканцы открыто стали схизматиками. Среди таковых оказались генерал ордена Микеле Чезена и английский богослов Уильям Оккам. Оба они бежали из Авиньона ко двору главного врага папы, германского короля Людвига IV Баварского. Вражда Людвига с курией началась в 1322 году, когда он разгромил в сражении Фридриха Австрийского и взял его в плен — эта победа, по его мнению, давала ему право на корону Священной Римской империи. Однако Иоанн запретил ему осуществлять власть в империи до той поры, пока он, папа, не разрешит спор. Людвиг ответил ему тем, что получило название Заксенхаузенской апелляции, в которой впервые отрицалась власть папы в деле выборов императора и критиковалось осуждение папой спиритуалов. На это Иоанн отреагировал решением об отлучении его от церкви. Однако в январе 1328 года Людвиг прибыл в Рим, где его короновал старый «капитан народа» Скьярра Колонна, и три месяца спустя официально объявил о лишении сана понтифика «Жака Кагора» (таково было имя Иоанна при рождении), заменив его антипапой в лице францисканца-спиритуала, который принял имя Николая V и чью голову император лично увенчал папской тиарой.

Однако Людвиг зашел слишком далеко. Он не был Оттоном Великим или Фридрихом Барбароссой, делателем пап и антипап, и римляне знали это. Более того, в его распоряжении были очень скромные силы, и когда король Роберт Неаполитанский отправил свою армию на север, Людвиг бежал, прихватив с собой антипапу В январе 1329 года оба они вместе с Микеле Чезеной и Уильямом Оккамом присутствовали в одном из соборов Пизы на церемонии, где соломенное чучело папы Иоанна, облаченного в роскошные одеяния, официально осудили за ересь. Эта из ряда вон выходящая акция мало укрепила авторитет императора и антипапы, и Николай не поехал со своим покровителем и защитником дальше. Поскольку даже та незначительная власть, которой он обладал, быстро убывала, он предоставил Людвигу одному возвращаться в Германию, а через несколько месяцев странствий сдался. Папа Иоанн обошелся с ним неожиданно мягко, даровав ему официальное прощение и даже назначив небольшое содержание, хотя он и проявил осторожность, ограничив свободу передвижения Николая, который оставшиеся три года жизни находился в папской резиденции.

Обвинение в ереси являло собой очевидный нонсенс. Однако к концу жизни, на середине восьмого десятка, Иоанн XXII все более был близок к тому, чтобы пересечь грань дозволенного. В целом он согласился с ортодоксальными богословами, что святым на небесах позволено непосредственно лицезреть Бога; в серии проповедей, произнесенных зимой 1331-1332 годов, он объявил это неистинным, настаивая, что полное лицезрение Бога возможно лишь после Страшного суда; до той поры они могут видеть лишь человеческую сущность Христа. Последовавшая за этим буря протеста привела к тому, что эти высказывания подверглись осуждению со стороны комитета докторов Парижского университета, прозвучало требование созвать Вселенский собор. В конце концов папа пошел на известные уступки, признав, что души блаженных удостоятся лицезрения «настолько, насколько позволит их состояние» — несколько забавная формула, которая удовлетворила его критиков. Подобно своему предшественнику, он был закоренелым непотистом: из двадцати восьми кардиналов, им назначенных, двадцать происходили из Южной Франции, а трое приходились ему племянниками. Однако в отличие от Климента он и не помышлял о возвращении в Рим[161]; на момент его смерти под влиянием французского короля папство стало, так сказать, более французским, чем когда бы то ни было.

Теперь Авиньон стал гораздо больше (и богаче), чем когда туда приехал Климент V. Спустя четверть столетия после того, как этот город превратился в резиденцию пап, он уже не был отвратительным городишком. Теперь он стал городом, которому налоговая система, созданная Климентом и Иоанном, принесла неслыханное богатство. Целые районы его сносились, на их месте воздвигались прекрасные дворцы и особняки для кардиналов и послов, банкиров и купцов, архитекторов, художников и ремесленников, которые стекались сюда со всей Европы в поисках удачи[162]. Папский Авиньон быстро превратился в первый финансовый центр Европы. Петрарка, писавший в 1340 году, был глубоко потрясен:

«Здесь владычествуют преемники бедных рыбаков из Галилеи. Они непонятным образом забыли свои истоки. Велико мое изумление, когда я, вспоминая их предков, вижу [этих людей], отягощенных золотом и облаченных в пурпур, похваляющихся добычей, полученной от правителей и народов; вижу роскошные дворцы и вершины, увенчанные крепостями, вместо лодок, перевернутых днищем кверху, дабы служить [им] убежищем…

Вместо священного одиночества мы зрим преступного хозяина, окруженного толпами друзей-нечестивцев; вместо трезвости — пиры, где царит распущенность; вместо паломничеств, куда влечет благочестие, — злобесное и неестественное бездействие; вместо босых ног апостолов — белые как снег скакуны разбойников проносятся мимо нас. Кони сии в золотых украшениях, едят на золоте, и скоро сами подковы их будут из золота, если Господь не положит конец этой низменной роскоши»[163].

Посреди всего этого безвкусного великолепия Иоанну было приятно властвовать. Именно по его указанию развели виноградник Шатонеф-дю-Пап[164]. Сохранилось также сообщение о провизии, которую он выдал в ноябре 1324 года для пиршества по случаю свадьбы своей внучатой племянницы. В нее входили 9 быков, 55 баранов, 8 свиней, 4 кабана, 200 каплунов, 690 кур, 3000 яиц, 580 куропаток, 270 кроликов, 40 ржанок, 37 уток, 59 голубей, 4 журавля, 2 фазана, 2 павлина, 292 небольших птицы, три центнера[165] сыра, 2000 яблок и других плодов и 11 бочек вина.

В конце концов, спиритуалы, возможно, были правы.

* * *

Папа Иоанн XXII скончался 4 декабря 1334 года. На сей раз кардиналы действовали достаточно быстро. Нового папу посвятили в сан уже в 20-х числах. Им стал епископ Памьерский, сын булочника, бывший цистерцианский монах по имени Жак Фурнье, который теперь стал Бенедиктом XII (1334-1342). Он был не слишком привлекательной личностью. Высокого роста, грузный, с очень зычным голосом, он снискал себе известность в качестве инквизитора и взялся уничтожить последние следы катарской ереси на юго-западе Франции. В этом деле он весьма преуспел: в присутствии пяти епископов и короля Наварры 183 мужчины и женщины были сожжены на костре — зрелище, описанное современниками как «сожжение, очень большое и угодное Богу»[166]. Папа Иоанн сделал его в ту пору кардиналом в награду за проделанную работу.

Однако, несмотря на свою непреклонность и бескомпромиссность, Бенедикт обладал и некоторыми достоинствами. Он не отличался заносчивостью Иоанна. Презирая всякую роскошь, он продолжал носить платье цистерцианца. Непотизм он ненавидел — ни один из его родственников назначений не получил — и объявил войну бесчисленным злоупотреблениям, которые творились во время понтификата его предшественника. Всех живших при храмах прихлебателей и бродяг-монахов, не имевших резона оставаться в Авиньоне, отпустили. Плата, полагавшаяся за подготовку документов, была впервые зафиксирована; для цистерцианцев, францисканцев, бенедиктинцев выпущены новые строгие правила. Куда менее уверенными оказались его действия на дипломатической арене. Ему не удалось предотвратить начало Столетней войны между Францией и Англией, положившей конец всяким надеждам на организацию крестового похода. Не имели успеха и его усилия по улучшению отношений с императором Людвигом, французским королем Филиппом VI и неаполитанским королем.

Есть свидетельства о том, что в самом начале своего понтификата Бенедикт мог всерьез размышлять о возвращении в Италию, хотя, видимо, на первый раз не далее Болоньи, поскольку в Риме обстановка явно не улучшалась. Почти сразу после своего посвящения в сан он приказал отреставрировать собор Святого Петра и настелить на него новую кровлю и в течение нескольких лет тратил огромные суммы на это и на работы в Латеранском соборе. Однако вскоре его, похоже, отговорили от этой идеи кардиналы (почти все они были французами) и Филипп; и к концу 1336 года подданные папы более не сомневались, что в обозримом будущем, а может быть, и навсегда курии суждено остаться на берегах Роны. Начались работы по строительству Palais des Popes, или Дворца пап.

Было выбрано место непосредственно к югу от кафедрального собора. Первым из его зданий возвели 150-футовую башню, нижнюю часть которой приспособили под помещение для папской казны, верхнюю же отвели под апартаменты для папы. К этому Бенедикт добавил двухъярусную капеллу и то, что теперь является северной частью дворца. Он предоставил своему преемнику доделывать скорее западное и южное крылья, создавая тем самым обширный монастырь, позднее превратившийся в парадный въезд (court d'honneur), к югу от которого находится сводчатое помещение для аудиенций. Не вполне удачное сочетание дворца, монастыря и крепости, Пале-дэ-Пап едва ли может считаться архитектурным шедевром. На сегодняшний день ему не хватает мебели. Однако он, бесспорно, остается впечатляющим памятником папства в изгнании.

Папа Бенедикт умер 25 апреля 1342 года. Петрарка пишет, что понтифик был «отягощен годами и вином». А ведь ему едва перевалило за шестьдесят, однако, возможно, в этих упреках что-то есть: несмотря на простоту во всем остальном, папа отличался невероятной прожорливостью. Его преемник едва ли мог здесь являть больший контраст. Пьер Роже, хотя и не отличался знатностью происхождения (он был сыном землевладельца из Корреза), уже успел сделать удивительную карьеру. Став доктором и богословия, и канонического права, архиепископом Санса в двадцать восемь и Руана в двадцать девять, вскоре после этого получил от Филиппа VI назначение канцлером и первым министром Франции. Очень опасаясь, что Роже станет преемником Бенедикта, король отправил своего сына в Авиньон в надежде сорвать выборы, однако когда принц прибыл туда, то увидел, что нужда в этом отпала — кардиналы уже избрали Роже папой под именем Климента VI (1342-1352).

«Мои предшественники, — объявил Климент, — не знали, как быть папами». Он хотел показать, как следует это делать, хотя, по сути, жил не столько как папа, сколько как восточный владыка. Роскошно одетый, окруженный огромной свитой, демонстрировавший свое богатство и благосклонность ко всем, кто к нему обращался («Папа, — говорил он, — должен делать своих подданных счастливыми»), он расточительностью, мотовством и внешним блеском легко оставил далеко позади всех коронованных особ Европы. Расходы на его двор, как говорили, в десять раз превышали аналогичные расходы короля Филиппа в Париже[167]. На пиршестве по случаю инаугурации присутствовало 3000 гостей, которые съели 1023 барана, 118 голов крупного скота, 101 теленка, 914 козлят, 60 свиней, 10 471 курицу, 1440 гусей, 300 щук, 46 856 порций сыра, 50 000 пирогов и выпили 200 бочонков вина. Это поразило не только окружающих, но и самого папу. Человек потрясающего ума, лучший оратор и проповедник своего времени, он обладал неотразимым обаянием. Но все злоупотребления давних времен начались вновь. Вновь, как и прежде, настали дни мести и непотизма. На двадцать пять кардиналов, назначенных Климентом за годы его десятилетнего понтификата, пришелся двадцать один француз; как минимум десять из них являлись его близкими родственниками, один — впоследствии Григорий XI, последний из семи авиньонских пап, — был его сыном, если верить многочисленным слухам. Ходили и другие слухи, касавшиеся женщин; во многих из них фигурировала прелестная Сесиль, графиня Турская, невестка папского племянника, которая регулярно брала на себя обязанности хозяйки на дворцовых приемах. Петрарка, как и в других случаях, буквально впадает в истерику от негодования:

«Я не буду говорить об адюльтерах, соблазнениях, насилии, инцесте: все это не более чем прелюдии к упомянутым оргиям. Не буду считать, сколько жен похищено, сколько девиц подверглось растлению. Умолчу и о том, какими средствами принуждали к молчанию разъяренных мужей и отцов и о негодяйстве тех, кто продавал за золото своих родственниц».

Постели пап, утверждает он, «кишели проститутками». Пожалуй, из поэтов никогда не получается хороших свидетелей, но Петрарка, один из величайших писателей Средневековья, мог бы оставить нам блестящее и вместе с тем точное описание папства авиньонского периода, если бы только пожелал. Жаль, что вместо этого он создал пародию, граничащую с гротеском.

* * *

Задумывался ли папа Климент хоть на минуту о возвращении в Рим? Разумеется, нет. Он не только завершил строительство папского дворца, начатое при Бенедикте, но и в 1348 году купил Авиньон и окружавшее его графство Венессен (Venaissin) у Иоанны, королевы Неаполитанской и графини Прованской. Иоанне было двадцать два года, и она славилась своей красотой, но в Авиньон она прибыла в поисках убежища. Тремя годами ранее ее молодой муж герцог Андрей Венгерский, живший с ней в Неаполе, был убит по приказу ее двоюродной бабки Екатерины Валуа, однако не обошлось без подозрений в соучастии и самой Иоанны. Брат Андрея, король Людовик (Лайош) Венгерский под предлогом мести за убийство вторгся в Неаполь и захватил королевство. Иоанна бежала в Авиньон со вторым мужем, Людовиком Тарантским, ища защиты от деверя и умоляя папу Климента восстановить ее доброе имя.

Климент, не скрывавший своей слабости к хорошеньким женщинам, с готовностью согласился помочь. Разумеется, результат расследования, предпринятого им, был почти наверняка заранее предрешен, но важно было соблюсти формальности. Папский трон установили на возвышении; по обе стороны от него собрались кардиналы, выстроившись полукругом. Двое послов короля Лайоша предъявили иск; Иоанна, как нам известно, защищалась самостоятельно — и делала это блестяще. Затем Климент встал и провозгласил ее невиновной. Иоанна достигла первоочередной цели, но у нее была приготовлена новая просьба. Ненавистный ей деверь захватил казну, и она осталась без гроша. Людовик возвратился в Венгрию, и неаполитанские бароны призывали ее вернуться, но ни у нее, ни у ее мужа не хватало денег даже на дорогу. Папа вновь с готовностью пришел на помощь. Он немедленно предоставил ей 80 000 золотых флоринов, получив за это во владение город и окружавшие его земли.

История эта выглядит еще более примечательной из-за того, что произошла она в год Черной смерти. Чума достигла Авиньона в январе 1348 года; к сентябрю число жертв насчитывало не менее 62 000 человек — вероятно, около трех четвертей населения города и окрестных территорий. В их числе оказалась и возлюбленная Петрарки Лаура, и все до одного члены английской общины отшельников Святого Августина[168]. Папа Климент, который мог легко найти убежище за городом, проявил незаурядное мужество, оставшись в Авиньоне, где договорился с извозчиками, чтобы они вывозили тела, а с могильщиками, чтобы они закапывали их, хотя совсем скоро и тем, и другим пришлось отступиться. Он также купил огромное поле, чтобы превратить его в кладбище. К концу апреля здесь предали погребению 11 000 человек, и один ряд тел приходилось класть поверх другого. Как писал один фламандский каноник Флемиш, оказавшийся в тех краях, когда произошла вспышка эпидемии:

«Где-то в середине марта папа по зрелом размышлении дал отпущение грехов вплоть до самой Пасхи всем, кто, исповедавшись и покаявшись, скончался от заразы. Подобным же образом он повелел устраивать каждую неделю в определенные дни религиозные процессии с пением литаний. Как говорят, на них народ собирался со всех округов числом до двух тысяч; среди них было много босых людей обоих полов, некоторые во власяницах, шли с плачем, разрывая на себе волосы и ударяя себя плетьми даже до крови».

В первые дни эпидемии папа сам присоединялся к процессиям, но, осознав, что они могут стать источником инфекции, вскоре положил им конец. Он мудро удалился в свои личные апартаменты, где никого не принимал, и проводил день и ночь, сидя меж двух пылающих жаровен для обеззараживания. Когда в разгар лета в Авиньоне делать это стало невозможно, он ненадолго удалился в свой замок близ Баланса, но с наступлением осени возвратился, чтобы проводить те же процедуры. Этот прием доказал свою эффективность — папа выжил, однако до самого Рождественского поста не было признаков того, что эпидемия пошла на спад. Когда же это произошло, то в Авиньоне осталось не так много людей, чтобы порадоваться этому.

По мере того как Европа оправлялась от этого кошмара, стали искать козла отпущения. И что было почти неизбежно, таковыми оказались евреи. Чем еврей не антихрист? Разве не похищает и не мучит христианских детей? Разве не оскверняет постоянно тело Христово? Разве не отравлял он источники в христианских общинах, чтобы заразить всех их членов чумой? Напрасно евреи указывали на то, что сами пострадали от эпидемии столь же сильно, как и христиане, может быть, даже больше, учитывая скученность в гетто, в которых им приходилось жить. Однако их обвинители отказывались внимать им. Уже в мае произошла бойня евреев, в Нарбонне и Каркассоне были ликвидированы целые еврейские общины. В Германии и Швейцарии преследования по масштабам мало чем отличались от холокоста. Папа Климент отреагировал быстро. Дважды, 4 июля и 26 сентября, он обнародовал буллы с осуждением убийств, где бы они ни совершались, и призвал всех христиан вести себя сдержанно и терпимо. Те, кто продолжил бы преследования евреев, подлежали отлучению от церкви.

Увы, для многих евреев оказалось уже слишком поздно. Вести в XIV столетии доходили медленно. Несмотря на все усилия, произошло 350 избиений, более 200 еврейских общин стали жертвами полного уничтожения. Но осуждать Климента за это невозможно. Напротив, стоит помнить, что он стал первым в истории папой, который принял активные меры в защиту еврейского населения, где бы оно ни проживало. Это стало наиболее великодушным и мужественным шагом в его жизни — пример, которому не помешало бы последовать многим его преемникам.

* * *

В попытке оживить свалившуюся в штопор римскую экономику папа Климент объявил 1350 год юбилейным, однако успеха это не принесло. Явившихся в Рим паломников шокировали всеобщие упадок и разложение. Город, где папа теперь отсутствовал уже почти полстолетия, выглядел как никогда печально. Был момент, когда римляне, казалось, могли вернуть себе самоуважение — это случилось в 1344 году, когда Кола ди Риенцо, сын римской прачки, которому выпало стать гением демагогии, затеял яростную кампанию против местной аристократии, возбуждая воображение народа напоминаниями о былом величии города и пророчествами о возрождении его славы. Он добился такого успеха, что три года спустя его облекли на Капитолии званием трибуна и дали ему неограниченные полномочия диктатора; затем, созвав «национальное» собрание, он торжественно даровал римское гражданство жителям всех городов Италии и объявил о намерении организовать выборы итальянского императора, предположительно имея в виду себя самого.

Однако призывы к единству Италии, исходили они от германских князей или римского агитатора, в любом случае были обречены на провал. Диктаторские полномочия, столь легко доставшиеся Кола, вскружили ему голову. Он устроил себе резиденцию в том, что осталось от Латеранского дворца; принял титул «рыцаря — кандидата[169] Святого Духа»; совершил ритуальное омовение в порфировой ванне, в которой, как считалось, папа Сильвестр крестил Константина Великого[170]; наконец, как сообщают, его увенчали шестью отдельными коронами. И неудивительно, что в 1347 году римская толпа обратилась против Кола ди Риенцо и вынудила его уйти в изгнание. Отлученный от церкви папским легатом, трибун поначалу нашел убежище у fraticelli; затем в 1350 году он перебрался в Прагу, ища поддержки германского короля Карла IV. Здесь, однако, Кола допустил серьезную ошибку: когда Карл увидел его, то счел, что это сумасшедший, отправил на два года в заключение, а затем передал в руки папы. Климент, не имевший прежде возможности должным образом препятствовать Кола, устроил над ним процесс по обвинению в ереси, однако втайне подготовил его оправдание.

Когда в декабре 1352 года папа Климент скончался в возрасте шестидесяти одного года, Кола ди Риенцо все еще томился в заключении в Авиньоне. В следующем году он предстал перед судом, на котором его не признали виновным. Затем в 1354 году преемник Климента Иннокентий VI (1352-1362), который мечтал о возвращении курии в Рим, задумался об отправке Кола обратно в ранге сенатора, считая, что тот сумеет помочь его викарию-генералу испанскому кардиналу Гиль Альваресу Каррильо де Альборносу подготовить все необходимое — восстановить авторитет папы в городе, возглавить оппозицию враждебной аристократии и склонить настроения масс в пользу дела папы. Соответственно Кола возвратился на сцену своих былых триумфов, где встретил сдержанный прием, и его прежние чары утратили свою силу. Толпа, переменчивая, как всегда, выступила против него. Напрасно он поднимался на балкон Капитолия, облаченный в сверкающие доспехи, неся над собой знамя Рима; над ним лишь смеялись еще громче. Переодевшись в лохмотья нищего, он попытался бежать, однако золотые браслеты, блестевшие сквозь рубище, выдали его. Через несколько минут тело Кола было подвешено за ноги на городской площади — мрачная судьба, аналогично настигшая в середине XX века его наиболее удачливого подражателя — Бенито Муссолини.

Иннокентию VI было уже семьдесят лет, однако он отнюдь не утратил энергии. Многим из кардиналов, привыкшим к роскошному образу жизни при Клименте, вероятно, пришлось горько пожалеть о своем выборе. При новом режиме Авиньон пережил крупномасштабные перемены. Исчезли яркость, роскошь, расточительность, парады и процессии; вернулись простота, бережливость, справедливость и дисциплина. Как и во времена понтификата Бенедикта XII, реформы были насущной необходимостью. Новый папа самолично предложил свой дворец в Вильневе на дальней стороне Роны картезианцам, приспособив его для монастырской жизни большей частью за свой счет[171]. Однако при этом он ни на минуту не переставал думать о Риме. И Иннокентий не мог выбрать на роль своего представителя там никого лучше, чем Альборнос. Скорее военачальник, нежели священнослужитель, этот кардинал быстро привел к покорности различных тиранов и феодальных владетелей, которые держали под контролем папское государство. Один за другим пали мятежные города: Витербо, Орвьето, Сполето, Римини, Анкона. Но что особенно важно, он отнял у миланских Висконти Болонью. Не все свои завоевания он осуществлял силой оружия — сыграл свою роль и подкуп (как, например, в Болонье), однако к 1364 году, так или иначе, папское государство вновь полностью признавало понтифика.

Папа прилагал немалые усилия для того, чтобы привести в порядок свой дом, — и в целом успешно. При нем Авиньон выглядел, конечно, более мрачно и неприветливо, нежели при его блистательном предшественнике. Однако наиболее возмутительные злоупотребления были пресечены, счетные книги приведены в порядок. Если говорить о дипломатической сфере, то он продолжал придерживаться дружественных отношений с Карлом IV, который в 1355 году ненадолго посетил Рим, где его короновал кардинал-епископ Остии — даже несмотря на то, что Карл выпустил Золотую буллу[172], в которой регламентировался порядок избрания германских королей, но при этом не упоминалось право папы утверждать кандидатов. Однако его планы организации нового крестового похода потерпели крах (как то уже произошло со множеством других планов такого рода), столь же неудачной оказалась и его попытка преодолеть схизму с Византией. Поскольку он исходил из традиционной папской политики, предполагавшей полное подчинение Византии Риму, провал этой попытки едва ли можно считать неожиданным.

По-видимому, крупнейшим дипломатическим успехом Иннокентия оказались переговоры о мире в Бретиньи в 1360 году, итогом которых стали девять лет относительного мира в разгар Столетней войны. Однако вскоре ему пришлось горько пожалеть об этом. В ходе военных действий наемные армии, из которых в значительной мере состояли силы обеих сторон, получали щедрое жалованье и в основном занимались своим ремеслом, теперь же, когда наступил мир, они неожиданно обнаружили, что остались не у дел. Что оставалось им, кроме как собираться в «вольные отряды» и заниматься грабежом? И где они могли ожидать более богатой добычи, как не в папской столице? В декабре 1360 года, всего через семь месяцев после подписания договора в Бретиньи, они захватили маленький город Понсент-Эспри, в двадцати пяти милях вверх по течению Роны, и отрезали Авиньон от связей с внешним миром. Вскоре и сам город оказался в осаде. И эта осада продолжалась до первых месяцев 1361 года, когда вновь вспыхнула эпидемия. К началу лета умерло 17 000 человек, в том числе девять кардиналов.

И папа Иннокентий, которому было в это время уже под восемьдесят, наконец сдался. Он откупился от разбойников, выплатив им в обмен на их уход значительную сумму денег, которую ему пришлось взять в долг. Конкретные условия соглашения нам неизвестны. Вполне возможно, что предполагалось участие наемников в походе на Италию для поддержки Альборноса в его кампании по умиротворению. Известно, что кардинал нанял несколько таких «вольных отрядов» на свои средства, однако входили ли в их число те, кто осаждал Авиньон? Мы этого уже никогда не узнаем.

* * *

Папа Иннокентий скончался в сентябре 1362 года в печали и разочаровании. Поначалу выбор кардиналов пал на брата Климента VI — они, очевидно, страстно желали вернуть золотые дни, однако тот отказался; не сумев выбрать кого-либо из своей среды, они обратились к монаху-бенедиктинцу Гильому де Гримору, который и стал папой Урбаном V (1362-1370). Благодаря различным поездкам в Италию в качестве папского легата этот прелат обладал определенным опытом в политических делах. Однако он остался человеком не от мира сего, строгих правил и глубокого благочестия. В течение всех восьми лет своего понтификата Урбан продолжал носить черное облачение членов своего ордена, а по ночам спал на голых досках в специально оборудованной монашеской келье. По нескольку часов в день он проводил в размышлениях и молитве. Будучи сам серьезным ученым и покровителем наук и искусств, Урбан щедрой рукой выделял вспомоществование бедным студентам — однажды он, как говорят, оказал поддержку сразу 1400 из них, — помог колледжу в Монпелье и основал университеты не только в соседнем Оранже, но и в весьма отдаленных Вене и Кракове.

Урбаном владели две идеи: первая — крестовый поход против турок, который, как он надеялся, позволит привести восточную церковь в лоно католицизма; вторая — возвращение папства в Рим. Мысль о крестовом походе возникла вновь. Воинство должен был возглавить французский король Иоанн II Добрый, который попал в плен к англичанам в битве при Пуатье. Но недавно его освободили в обмен на нескольких заложников (в том числе и его сына), которые должны были оставаться у англичан вплоть до внесения денежного выкупа. Король прибыл в Авиньон, где поклялся повести армию в 150 000 человек, чтобы освободить Святую землю. Однако прежде чем он сумел сделать это, его сын сбежал из английского плена, и Иоанн, поскольку это было делом чести, добровольно вернулся в плен. Он оставался в Англии до самой смерти.

Что касается долго обсуждавшегося вопроса о возвращении в Рим, то условия его стали более благоприятными, чем это имело место полстолетия назад. Альборнос прекрасно выполнил свою работу. Бернабо Висконти продолжал чинить неприятности Болонье, однако от него наконец откупились, и в папском государстве более или менее наступил мир. И вот в июне 1366 года папа Урбан принародно, к сведению не только своих кардиналов, но и всех правителей Европы объявил о том, что курия намерена покинуть Авиньон и перебраться в Рим. Светские правители могли думать что угодно, но папский двор охватила тревога. К этому времени практически все, кто входил в его состав, от кардиналов до последнего из секретарей, были французами. Их дома, на многие из которых они потратили все свое скромное состояние, находились в Авиньоне или Вильневе. Родным их языком был французский или провансальский. Они не хотели бросать все это ради малярийного зловонного города, который, как они знали, дошел до последней стадии угасания и обветшания, беспрерывно терзаемый распрями между развращенной аристократией и известной своей непредсказуемостью толпой. Однако святой отец сказал свое слово, им оставалось только собираться.

Что же касается знаменательного момента, то, похоже, приводившее в ужас путешествие бесконечно откладывалось: предводитель французских разбойников Бертран дю Геклен[173], которому Карл V поручил вести 30-тысячную армию, большей частью состоявшую из «свободных отрядов», против Педро Жестокого в Испании, по собственной инициативе прибыл к лежавшему в стороне от его пути Авиньону и без лишних слов потребовал 200 000 золотых флоринов, чтобы, как он говорил, оплатить расходы на кампанию. Папа ответил отлучением от церкви их всех, однако в ответ они стали вести себя еще более угрожающе, опустошив сельскую округу, повергнув в ужас все окрестности, изнасиловав бесчисленное множество монахинь и вообще действуя как самая что ни на есть вражеская армия. Урбан в отчаянии установил особый налог для каждого горожанина и собрал требуемую сумму, однако дю Геклен, узнав, что деньги взысканы с населения, немедленно возвратил их, заявив, что не желает ввергать людей в нищету. Он соглашался принять требуемые деньги только в том случае, если они будут взяты из папских сундуков. Результатом стал новый налог, еще более непопулярный, ибо взимался он исключительно со священнослужителей; лишь после этого дю Геклен увел своих людей через Пиренеи в Испанию.

Двор, опять впавший в меланхолию, вновь занялся приготовлениями. Кое-кому из чиновников предстояло остаться в Авиньоне, чтобы повседневными делами можно было заниматься до того момента, когда Рим окажется готов принять у них дела. Наконец дату переезда назначили на 30 апреля 1367 года. Нелегко представить себе истинные масштабы всего предприятия — перемещение сотен (возможно, и тысяч) людей, их семей и всего их скарба вместе со всеми папскими архивами, мебелью, обстановкой, причем все это требовалось погрузить на баржи и плыть в Марсель. Отсюда 19 мая папа и его кардиналы отправились на галерах флотилии, предоставленной Венецией, Генуей, Пизой и рыцарями ордена Святого Иоанна с их базы на Родосе. Иоанниты также соглашались сопровождать основную часть переселявшихся, которая ехала сушей, сначала от Генуи, а затем на юго-восток вдоль западного побережья Италии.

После тяжелого семнадцатидневного плавания папская флотилия 5 июня достигла порта Корнето, где ее ожидал Альборнос. Папа, естественно, захотел немедленно ехать в Рим, однако кардинал переубедил его. Альборнос указывал, что Латеранский дворец совершенно не приспособлен для жилья. Ватикан уже готовили к приезду папы, однако до завершения было еще далеко: будет намного лучше, если святой отец и его гости останутся до осени в Витербо. Урбан и остался там, а 16 октября он в сопровождении вооруженной охраны из 2000 человек оказался в Риме — нога первого папы за шестьдесят три года ступила на землю Вечного города.

Ему оставалось жить всего три года. Однако за это время он начал крупномасштабную реконструкцию Латеранского дворца и разработал амбициозную программу ремонта римских храмов, поскольку почти все они теперь лежали в развалинах. Между тем присутствие папы действовало на римлян ободряюще. Могло показаться, что наконец-то появляется шанс добиться стабильности, а может, даже и процветания. Дух жителей города поднялся еще больше в результате роскошных празднеств, устроенных в честь различных европейских правителей, прибывших поздравить папу: Петра I Кипрского, королевы Иоанны Неаполитанской, императора Священной Римской империи Карла IV и — что было наиболее примечательным — византийского императора Иоанна V Палеолога, который в четверг 18 октября 1369 года подписал документ о принятии им лично римской католической веры и скрепил его золотой печатью. Речь не шла о каком-либо союзе двух церквей, которые оставались столь же далеки друг от друга, как и всегда, — ни один православный священник не сопровождал императора в Рим. Иоанн поставил свою подпись, имея в уме только одну цель: убедить Западную Европу оказать военную помощь Византии против турок-османов, угроза со стороны которых Константинополю росла с каждым днем. Подпись обязывала его самого, но никого больше. Урбан оказался первым и последним понтификом, который принимал одновременно императоров Запада и Востока. Прибытие Иоанна стало блистательным подтверждением правильности решения папы возвратиться в Рим, принятого в условиях вполне реальной физической угрозы и чудовищного административного хаоса, не говоря уже об определенной оппозиции со стороны французского короля и всей коллегии кардиналов. Однако на самом деле папа уже пресытился достигнутым. Он доживал шестой десяток, сердцем он оставался во Франции — из восьми новых кардиналов, назначенных осенью 1368 года, шестеро были французами и только один — римлянином, и с момента прибытия в Рим коллегия кардиналов, пожалуй, еще более усилила давление на папу. К тому же Аль-борнос умер, а без его умения управляться с итальянскими делами политическая ситуация на Апеннинском полуострове вновь стала быстро ухудшаться. Перуджа зашла столь далеко, что подняла восстание против власти Рима и набрала отряд наемников, чтобы угрожать папскому Витербо. Он находился под командованием известного английского солдата фортуны сэра Джона Хоквуда, который участвовал в сражениях при Креси и Пуатье, а теперь осел в Италии и охотно поставил свой меч на службу тем, кто больше заплатит.

По-видимому, после того, как ему сделали предложение, от которого он не мог отказаться, Хоквуд склонялся к соглашению. Однако теперь папа получил еще более тревожные известия. В 1369 году Карл V Французский бесцеремонно аннексировал провинцию Аквитанию, являвшуюся частью приданого королевы Алиеноры, когда она вышла замуж за будущего короля Англии Генриха II в 1152 году. Прапраправнук Генриха Эдуард III, глубоко возмущенный случившимся, начал не одну, а две отдельных операции по возвращению Аквитании. О договоре в Бретиньи забыли; Столетняя война разгорелась вновь, и велась она столь же интенсивно, как и прежде. Для папы Урбана это была катастрофа. Папа дал слово Иоанну Палеологу, что сделает все от него зависящее для организации большого крестового похода против турок-османов, однако он прекрасно знал, что это возможно только в том случае, если французы и англичане забудут о своих разногласиях и согласятся объединить усилия в борьбе за дело христианства. Так или иначе, ему нужно было восстановить мир между ними. Ясно, что он не мог сделать этого, находясь в далеком Риме. Зато действуя из Авиньона, папа имел определенные шансы на успех. И вот, внешне неохотно, но в глубине души, надо думать, испытывая облегчение, Урбан отдал распоряжение возвращаться.

Папская флотилия из тридцати четырех кораблей отплыла из Корнето 4 сентября 1370 года. К концу месяца папа вернулся в Авиньон, где 27-го числа его встретили как героя. Немногие из присутствовавших, будь то миряне или клирики, смогли бы поверить, что после катастрофического эксперимента папа вновь покинет Авиньон. Ведь Рим — это так далеко, так опасно, так вредно для здоровья, так непрактично. Никто, будучи в здравом уме, не подумал бы сейчас о возвращении. Разделял ли сам Урбан подобную точку зрения? Возможно; и все же, как понтифик ни был рад, что смог вернуться к цивилизации, он наверняка испытывал чувство глубокого разочарования, даже поражения. Нет сведений о том, что папа начал переговоры с королями Франции или Англии; однако у него и не было особых возможностей для этого. Через шесть месяцев после его возвращения он серьезно заболел и 19 декабря 1370 года скончался. Его похоронили в кафедральном соборе Авиньона. Однако в 1372 году брат перезахоронил останки Урбана в аббатстве Святого Виктора в Марселе. Там они стали объектом поклонения, в связи с чем, видимо, пять столетий спустя, в 1870 году, папа Пий IX причислил его к лику блаженных.

* * *

Формально, насколько нам известно, папский Авиньон не являлся частью Франции. С другой стороны, в культурном и эмоциональном отношении его население рассматривало себя как французов или как провансальцев, что в то время было уже примерно одно и то же. С населением, выросшим примерно до 30 000 человек, их город занимал территорию, равную лишь четверти Парижа, однако как интеллектуальный и религиозный центр, средоточие банковского дела и международной торговли он вполне мог сравниться со столицей. Университетская школа права привлекала студентов со всей Европы, так же как и располагавшаяся в папском дворце школа богословия. Здесь также находилась великолепная библиотека с пополнившейся коллекцией арабских и еврейских рукописей, не говоря уже о памятниках греческой и латинской литературы и философии, благодаря чему город рано превратился в центр гуманистических исследований. Грязный, зловонный старый Авиньон, который поносил Петрарка, ушел в прошлое. Те, кто посетил его в 1370 году, видели прекрасный и процветающий город, над которым возвышался огромный папский дворец; дворцы поменьше и особняки, возведенные для кардиналов и епископов, образовывали целые улицы. Церкви и монастыри возникали в великом множестве, как внутри стен, так и за их пределами. Торговый квартал был густо населен; мало находилось таких диковин Востока или Запада, которых не смогли бы предложить купцы в Авиньоне.

Вероятно, с чувством некоторого самодовольства и удовлетворения («мы же говорили!») коллегия кардиналов, состоявшая в основном из французов, собралась на конклав, чтобы всего за два дня выбрать одного из своей среды — Пьера Роже де Бофора, принявшего имя Григория XI (1370-1378). Последний принадлежал к числу священнослужителей еще с детского возраста. Каноник собора г. Родеза в одиннадцать, кардинал по назначению своего дяди Климента VI в девятнадцать, он был глубоко религиозным, аскетичным и склонным к мистицизму человеком, но при этом его характеризовало непреодолимое упрямство, нередко приводившее в изумление тех, кто его знал. Он не отличался крепким здоровьем, которое постоянно давало его врачам повод для беспокойства, а то и тревоги.

Весьма возможно, именно мистическое начало в его характере побуждало его думать, что, несмотря на очевидные преимущества Авиньона и неудачный опыт предшественника, папство принадлежит Риму. Действительно, Авиньон представлял собой более благоприятное место, если вести речь о посредничестве в деле примирения между Англией и Францией; однако ситуация в папском государстве представлялась во всех отношениях важной для христианства, и очевидно, что сеявших смуту мятежных предводителей наемников можно было держать под контролем, лишь находясь в Италии. Кроме того, Григорий XI был одним из немногих священнослужителей в Авиньоне, кто искренне любил Италию. В юности он изучал право в Перудже, где познакомился со многими учеными-гуманистами того времени и прекрасно изучил итальянский язык. Позже, во время пребывания Климента в Риме, будущий понтифик был одним из главных представителей папы. Поэтому он принял решение; и вот 9 мая 1372 года он объявил своим кардиналам, что «очень скоро» всем им предстоит отъезд в Рим.

Конечно, он не мог не знать, что это гораздо легче сказать, чем сделать. Это означало оказаться перед лицом оппозиции не только со стороны кардиналов, но и королей Франции и Англии. Кроме того, в папской казне не было денег для оплаты расходов на переезд. Кампании в Италии, не говоря уже о состоявшемся два года назад путешествии большей части папского двора в Рим и обратно, опустошили папские сундуки. Григорию пришлось занять 60 000 золотых флоринов у герцога Анжуйского и еще 3000 у короля Наварры просто для того, чтобы поставить папство на ноги. Однако в Италии, как всегда, царила смута. Висконти вновь встали на тропу войны, угрожая Пьемонту (что не особенно беспокоило папу) и Романье (что беспокоило его гораздо больше). Строгие меры, которые понтифик принял против Милана, — военная лига, интердикт, даже проповедь крестового похода, не дали никакого результата, и в конце концов ему пришлось пойти на унизительный мир. Тем временем Болонья объявила о своей независимости, и Григорию пришлось призвать преемника Альборноса в качестве легата в Италии, кардинала Роберта из Женевы, чтобы набрать наемников для утверждения авторитета папства.

Кардинал Роберт не обладал дипломатической тонкостью своего предшественника. Он сразу же блокировал Болонью, пытаясь голодом принудить ее жителей к сдаче, опустошил всю сельскую округу и позволил своим наемникам грабить и убивать сколько душе угодно. Крайней точки зверства достигли тогда, когда воинам позволили напасть на соседний город Чезену В результате резни погибло 4000 мужчин, женщин и детей. Болонья, однако, продолжала держаться. Перемирие было заключено лишь после того, как папа прибыл в Рим.

Все это могло только отсрочить дело, как то и произошло в последний момент из-за просьбы об арбитраже от королей Англии, Франции и Арагона. Все обстоятельства такого рода привели к тому, что отъезд из Авиньона произошел в конце концов лишь через четыре с половиной года после того, как Григорий объявил о нем. Это могло случиться еще позже, если бы не вызывавшая ужас юная доминиканская монахиня Катерина Бенинкаса, более известная как Екатерина Сиенская, которая объявила в Авиньоне, что необходим новый крестовый поход против мусульман, одновременно призвав Григория возвратить папство на его историческую и духовную родину[174]. Наконец он выехал с кардиналами и двором 12 сентября 1376 года, сделав первую остановку в Марселе, где их ожидали корабли, предоставленные королевой Иоанной и другими правителями. Почти сразу небольшая флотилия попала в жестокий шторм и лишилась нескольких судов. Уцелевшим потребовалось два месяца, чтобы достичь Корнето, откуда они медленно двинулись вдоль побережья по направлению к Остии, а затем по Тибру в Рим. Наконец во вторник 13 января 1377 года Григорий сошел на землю.

Папство возвратилось в Рим. На этот раз оно там осталось. Больше курия никогда не покидала город. Однако Италия, в которую она вернулась, хотя и не изменилась в некоторых отношениях, в других радикально отличалась от той страны, какой она была семьдесят лет назад. Единство выглядело недостижимой мечтой более, чем когда бы то ни было: гвельфы и гибеллины, о первоначальных причинах ссоры между которыми уже забыли, продолжали противостоять друг другу, и кровь лилась по-прежнему обильно и бесполезно. Однако за семь десятилетий без папы или сильного императора расстановка сил изменилась, другим же водоразделом стала Черная смерть, в то время как настоящее оказалось еще более подвержено воздействию перемен. Светский, пытливый дух, который теперь набирал силу в Италии, не был чем-то новым. Его истоки восходят к Рожеру Сицилийскому и окружавшим его греческим и арабским мудрецам, Фридриху II и его соколам, Манфреду и его трубадурам, Арнольду Брешианскому и схоластам, богословам и законоведам Болоньи и Салерно. Но XIV столетие породило нечто новое — в политической сфере Кола ди Риенцо и тиранов на севере Италии; в культурной — Данте[175], Петрарку, Боккаччо и гуманистов[176] — и в то же время ограчинения со стороны папства, которые столь долго препятствовали прогрессу, неожиданно исчезли. Ренессанс стоял на пороге.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

Laetentur Coeli!

(1378-1447)

Однако история с пребыванием в Авиньоне была еще далека от завершения. Огромная папская бюрократическая машина не могла быть разобрана и перевезена за несколько недель. Папы могли возвратиться на берега Тибра, однако многочисленные департаменты их канцелярии остались на берегах Роны вместе с великолепной библиотекой и основной частью архивов, которые теперь занимали целое крыло дворца. Среди этих департаментов был и тот, что имел дело с финансами, за четырнадцать месяцев понтификата, которые еще оставались Григорию XI, все расходы обеспечивались за счет поставок золота из Авиньона. В сущности, из всего огромного штата папских чиновников лишь сравнительно немногие, преимущественно из числа высокопоставленных, приехали с Григорием в Рим. Подавляющего большинства, многих сотен клерков, счетоводов, секретарей и писцов, там пока не было. Среди таковых оказалось добрых полдюжины кардиналов, имевших поручение продолжить попытки посредничества между королями Англии и Франции. Коротко говоря, Авиньон после отъезда папы отнюдь не выглядел грустным и покинутым, как это можно вообразить, хотя вряд ли кто-то мог представить и новый, пусть и несколько сомнительный, образ жизни, который ожидал город.

Находившийся далеко в Риме папа Григорий, хотя ему и было только сорок восемь, знал, что умирает, и много думал о том, кого назначить своим преемником. Четко осознавая, что церковь находилась до сих пор в состоянии раскола, он отлично понимал: если папство навсегда останется в Риме, оно вновь должно стать итальянским, а это в первую очередь подразумевало избрание понтификом итальянца. Он, в свою очередь, будет назначать кардиналами итальянцев и тем самым уменьшит французское влияние в Священной коллегии. Когда 27 марта 1378 года Григорий скончался, стало ясно, что его взгляды совпадают с точкой зрения римлян. Они никогда не испытывали особого почтения или привязанности к своим папам, но не собирались вновь отпускать их. «Мы хотим римлянина или по крайней мере итальянца!» — кричали они, когда начал свою работу конклав, и отчасти добились своего.

То, что выбор пал на Бартоломео Приньяно, который принял имя Урбана VI (1378-1389), во многих отношениях стало неожиданностью. Новый папа принадлежал к числу не римских аристократов, а был из трудового класса Неаполя и так и не избавился от сильного неаполитанского акцента. Хотя он и являлся номинальным (и отсутствующим) архиепископом Бари, он провел почти всю взрослую жизнь в папской канцелярии и был бюрократом до мозга костей: строгий, квалифицированный, добросовестный. При других обстоятельствах он мог бы стать образцовым папой. Однако годы, проведенные под покровительством и руководством французских кардиналов, сделали свое дело. Как только он получил высшую власть, его характер сильно изменился. Тихий, добросовестный чиновник превратился в свирепого тирана, который набрасывался с оскорблениями на кардиналов во время консисторий и иногда даже бил их.

Хотя папа также подверг поношениям нескольких видных мирян (в том числе герцога Фонди и даже послов королевы Иоанны), больше всего пришлось претерпеть тринадцати французским кардиналам. Один за другим они уезжали в Ананьи, где 2 августа сделали публичное заявление о том, что избрание Урбана произошло в условиях, когда им угрожала толпа, и потому является недействительным. Они призвали его немедленно отречься от сана. Неделей позже, когда никакой реакции из Рима не последовало, они перебрались в Фонди, находившийся на территории Неаполитанского королевства, где королева Иоанна могла оказать им покровительство, — и объявили Урбана низложенным. Затем 20 сентября они избрали Робера Женевского папой под именем Климента VII. Оба папы отлучили от церкви один другого вместе с соратниками. Великая схизма Запада началась. Она продолжалась приблизительно сорок лет.

Если выбор Урбана в качестве папы удивление вызывает, то Климент в этом смысле поражает еще более. Правда, то, что он не был ни французом, ни итальянцем, говорило в его пользу. Однако его деятельность в Италии отличалась варварской жестокостью, и Урбану не составило труда собрать войска, чтобы двинуть их против него. Поначалу Климент бежал к Иоанне. И хотя она лично поддержала его, ее подданные не скрывали, что поддерживают Урбана, который хотя бы был своим, и Климент вскоре возвратился со своими кардиналами в Авиньон. Тем временем Урбан создал новую коллегию, назначив не менее двадцати девяти кардиналов со всей Европы.

Западное христианство оказалось перед уникальной в его истории дилеммой. Сами по себе антипапы не были новостью; однако каждого из нынешних соперников избрала одна и та же коллегия кардиналов, и если выборы Урбана являлись безупречными с точки зрения канонического права — никто не воспринимал всерьез ламентации по этому поводу, то, каким образом его низложили, было беспрецедентным: разве могли лишить пап власти те, кто их и выбрал? С другой стороны, очевидно, что Урбан вел себя в высшей степени несдержанно. И в результате континент раскололся надвое: Англия, Германия, Северная и Центральная Италия, а также Центральная Европа остались лояльными Урбану, в то время как Шотландия, Франция, Савойя, Бургундия и Неаполь признали власть Климента. Так же поступили после долгих колебаний Кастилия и Арагон[177].

Церковь спокойно отнеслась к авиньонскому изгнанию пап; однако существование двух соперничающих понтификов, одного в Авиньоне, а другого в Риме было делом слишком серьезным, чтобы воспринимать его спокойно. У каждого из них имелась своя коллегия кардиналов, своя канцелярия, каждый назначал своих епископов и аббатов. В этом последнем отношении сидевший в Авиньоне Климент имел преимущество, поскольку его департамент, отвечавший за финансы, так в Рим должным образом и не перебрался. Он смог создать двор, способный соперничать в роскоши и расточительстве с двором его тезки Климента VI. Пребывая в его окружении, он и продолжил борьбу со своим противником. Однако Урбан оказался крепким орешком. Его главным врагом была королева Иоанна, которая продолжала держать сторону Климента, для чего требовалось известное мужество. И вскоре ей пришлось поплатиться за это. В 1380 году Урбан низложил ее и вместо нее короновал кузена Иоанны, юного Карла из Дураццо. Вступив в Неаполь в следующем году, Карл бросил ее в замок Муро, а вскоре после этого приказал задушить.

Однако вскоре Урбан счел нового короля еще более неподатливым, чем Иоанна. Теперь папа загорелся идеей добыть фьефы в Неаполитанском королевстве для своего никчемного племянника, и, когда Карл отказался предоставить их, он стал вмешиваться во внутренние дела королевства. Теперь уже серьезно страдавший паранойей, понтифик выехал со своими кардиналами в Ночеру, где ему стало известно, что шестеро из их числа вступили в тайную связь с Карлом с целью создания регентского совета, который эффективно действовал бы в его пользу. Придя в ярость, Урбан отлучил короля от церкви, а кардиналов подверг жестоким пыткам. Теперь Карл поспешно отправился к Ночере и взял город в осаду; Урбан и его свита бежали в Геную. Здесь пятеро из шести кардиналов были преданы смерти. Шестой, англичанин по имени Адам Истон, был освобожден только по личной просьбе его суверена, короля Ричарда II. Папа возвратился в Рим только в 1386 году, всего через несколько недель после того, как Карла убили в Венгрии, и через три года скончался.

Папа Климент VII, который формально рассматривался церковью как антипапа, хотя самого его и шокировал подобный «титул», пережил своего соперника на пять лет. Он ни на минуту не сомневался в законности своего избрания, и для него стало горьким разочарованием, когда после смерти Урбана следующий конклав не признал его законным папой и тем самым не положил конец схизме раз и навсегда. Вместо этого они поспешно избрали другого неаполитанца, Пьетро Томачелли, принявшего имя Бонифация IX (1389-1404). Тревожная ситуация возникла в 1391 году, когда французский король Карл VI объявил о своем намерении лично сопровождать Бонифация в Рим, но, к счастью, ничего подобного не произошло. В последние годы своего понтификата Климент, хотя и оставался в Авиньоне, находился под мощным давлением (преимущественно со стороны Франции и в особенности Парижского университета) — от него требовали дать согласие на то, чтобы вопрос решился отречением обоих пап от сана и последующим публичным заседанием конклава; однако он, подобно Бонифацию, наотрез отказался принимать предложения такого рода и продолжал настаивать на своем до самой смерти, которая наступила от неожиданного апоплексического удара 16 сентября 1394 года.

* * *

Казалось бы, все так просто решилось и схизме наступил конец. Все, что требовалось для этого, когда умер один из пап, чтобы его конклав отказался от выборов преемника, с тем чтобы оставшийся в живых соперник пользовался всей полнотой власти. Однако в Риме не захотели воспользоваться этим шансом в 1387 году, так же как и в Авиньоне в 1394 году. Папа Бонифаций, если не говорить о его неприятной склонности к симонии, был молод и энергичен, и Карл VI писал послания каждому авиньонскому кардиналу (всего числом двадцать один), умоляя их признать его. Но бесполезно; сославшись на то, что они не должны считаться с внешним влиянием, кардиналы оставили его письма нераспечатанными. Однако каждый из них поклялся сделать все от него зависящее для преодоления схизмы; и каждый обещал отречься в случае избрания, если большинство решит, что он так должен поступить. А затем они продолжили выборы и единодушно высказались в пользу арагонского кардинала Педро ди Луна, который принял имя Бенедикта XIII (1394-1417).

Бенедикт имел впечатляющий послужной список. Он был последним из тех кардиналов, которые покинули Урбана, однако затем стал убежденным сторонником того, что низложение Урбана легитимно, и решительно поддержал Климента, который назначил его своим легатом на Иберийском полуострове. Благодаря его усилиям Арагон и Кастилия, Португалия и Наварра в конце концов поддержали авиньонских пап. В 1393 году он прибыл в Париж, где обнародовал свой план преодоления схизмы путем отречения обоих пап, заявив, что именно так и поступит в случае собственного избрания. Какое впечатление произвела эта его позиция на конклав, мы уже никогда не узнаем; однако после избрания его папой он сразу же изменил образ мыслей. Гордый и непреклонный испанец, Бенедикт без обиняков заявил, что он, и только он является единственным законным понтификом и что никакая сила на земле не заставит его отказаться от выполнения своих обязанностей.

И он доказал это. В мае 1395 года в Авиньон прибыло посольство, состоявшее из трех принцев крови, отправленных Карлом VI; в июне 1398 года появились послы из Германии. Все они упрашивали папу вспомнить данную им клятву и официально отречься от сана. Однако Бенедикт оставался неумолим. Затем в июне того же года французский синод решил более не повиноваться ему. Это был серьезный удар, поскольку лишал Бенедикта огромных доходов от французской церкви. Примеру Франции последовали Наварра и Кастилия. Несколько встревоженных кардиналов также покинули его. Однако у Бенедикта были крепкие нервы. Он позволил блокировать себя во дворце, уверенный, что рано или поздно чаша весов склонится в его пользу.

Так в действительности и произошло. Французская церковь не поддержала Бонифация; она предпочла независимость и, поступив так, столкнулась со множеством неудобств в отношении иерархии. Народ, сильно раздраженный необходимостью платить налоги папству, был возмущен, когда увидел, что эти деньги теперь идут прямиком в королевские сундуки. Мартовской ночью 1403 года при поддержке своего наиболее влиятельного союзника, герцога Орлеанского, папа Бенедикт выскользнул из дворца и бежал в Прованс, где его горячо и с энтузиазмом приветствовали. Теперь делать ничего не оставалось. Франция, Наварра и даже бежавшие кардиналы признали его власть. Бенедикт выиграл этот раунд. Однако по-прежнему стремился положить конец схизме и в сентябре 1404 года почувствовал себя достаточно сильным, чтобы отправить посольство в Рим, предложив встречу обоих понтификов или по крайней мере их уполномоченных.

Однако Бонифаций в Риме показал себя столь же упрямым, как Бенедикт в Авиньоне. Впрочем, 1 октября он умер из-за камней в желчном пузыре. Что там ни говори, но он был на своем месте, во многом устранив вред, причиненный его предшественником, восстановив отношения с Неаполем и, что, видимо, явилось наиболее важным из всего, установив свою власть в Риме и положив конец республиканской вольнице и создав новый сенат (он лично назначил его членов), ответственный за административную сферу деятельности в городе. Бонифаций также предпринял масштабную реконструкцию замка Святого Ангела. Его главным недостатком была неразборчивость в финансовых делах: индульгенции, симония, десятина (практика, в соответствии с которой годовой доход от бенефиции или епископии шел напрямую в Рим) — по-видимому, не было такого злоупотребления, на которое он не пошел бы, только бы сделать так, чтобы золото текло в его сундуки. Однако основная часть казны и финансовых департаментов по-прежнему оставалась в Авиньоне, а потому трудно представить, как он и его курия удержались бы на плаву, действуя по-другому.

Преемник Бонифация Иннокентий VII (1404-1406) также отверг предложения о встрече понтификов. Однако он и в малой степени не проявил такой ловкости в отношениях с римлянами, и напряжение достигло высшей точки, когда одиннадцать виднейших граждан города, явившиеся в Ватикан для переговоров, были убиты его идиотом-племянником, который командовал папской милицией. В ответ на это толпа штурмом взяла папский дворец. Иннокентию и его кардиналам посчастливилось уцелеть и бежать в Витербо. Вплоть до весны 1406 года он не решался возвращаться, а шесть месяцев спустя папа скончался, однако перед этим успел создать кафедру греческого языка в университете Ла Сапиенца в Риме, основанном Бонифацием VIII столетием раньше.

Почему римские кардиналы, выбирая преемника, остановили теперь выбор на венецианце Анджело Коррере, принявшем имя Григория XII (1406-1415), понять нелегко. Конечно, Григорий принадлежал к числу видных деятелей церкви (в течение пятнадцати лет он был латинским патриархом Константинополя) и долгое время торжественно заявлял, что его сокровенное желание — увидеть конец схизмы. Однако ему было уже восемьдесят, и, учитывая это, казалось маловероятным, что оно исполнится. Но поскольку случилось так, что ему предстояло прожить еще девять лет, это оказалось весьма вероятным — правда, отнюдь не благодаря его усилиям.

* * *

Накануне выборов Григория каждый из четырнадцати кардиналов принес клятву, что при избрании он немедленно откажется от сана в случае смерти или отречения папы Бенедикта в Авиньоне. Каждый также обещал, что в течение трех месяцев после избрания он начнет переговоры с Бенедиктом о том, где произойдет встреча между двумя папами. Григорий сдержал свое слово и отправил посольство к сопернику, и после долгих и порой острых переговоров было наконец принято решение о том, что встреча должна произойти в Савоне 29 сентября 1407 года. Только после этого старик начал колебаться. На него оказывали давление прежде всего неаполитанский король Владислав, венецианский дож Микеле Стено и будущий император Сигизмунд Люксембургский. Все они опасались, как бы папство вновь не оказалось во власти французского короля. Бенедикт доехал только до Портовенере, близ Ла-Специи; однако Григорий остановился в Лукке, где решительно объявил, что больше не желает встречи со своим соперником. И ни при каких обстоятельствах он не откажется от своего сана.

Это была удивительная перемена, из-за которой Григорий во многом утратил прежнюю поддержку. Теперь наконец члены Священных коллегий обоих соперничающих пап забыли свои обещания и собрались в июне 1408 года в Ливорно, где обратились с призывом к иерархам, в том числе и к самим папам, а также светским правителям и их представителям собраться на общий собор, проведение которого предполагалось в Пизе 25 марта 1409 года. Папы отказались; однако приглашение в Пизу встретило весьма положительную реакцию у других — его приняли не менее четырех патриархов, двадцати четырех кардиналов, восьмидесяти епископов (сто два других отправили своих делегатов, чтобы те представляли их), главы четырех монашеских орденов и внушительное число выдающихся богословов из университетов и монастырей. Пятнадцать заседаний собора заняли более десяти недель. Григорий и Бенедикт были осуждены как «отъявленные схизматики и еретики», хотя здесь присутствовало немало таких, кто доискивался, в каких же именно ересях они виновны и как это официально изложено. Затем кардиналы составили конклав и избрали на нем папой кардинала-архиепископа Миланского Пьетро Филарги, который в юности был сиротой, собиравшим подаяние на Крите, а закончил жизнь папой Александром V.

Однако собор допустил одну катастрофическую ошибку. Призвав обоих пап-соперников явиться на его заседания и объявив их смутьянами, когда они отказались, собор этим дал понять, что ставит себя выше папской власти. Не приходилось ожидать, что этот принцип одобрят оба соперничавших понтифика. Вскоре стало ясно: единственное, чего добился собор, так это то, что в христианском мире появилось трое пап вместо двух. Однако членов собора это не остановило, и когда Александр неожиданно умер в мае 1410 года, то они, не теряя времени, выбрали ему преемника.

О Бальдассаре Косса, который взошел на папский престол под именем Иоанна XXIII (1410-1415)[178], в то время повсюду ходили слухи, что он отравил своего предшественника. Так это или нет, сказать трудно. Однако известно, что начинал он как пират и им, в сущности, и остался. В моральном и духовном отношении он низвел папство до такого разложения, какого оно не знало со времен порнократии в X столетии. Современный событиям хронист сообщает с раздражением и удивлением о слухе, ходившем в Болонье (Косса был там папским легатом), что он соблазнил 200 матрон, вдов и девушек, не говоря уже об огромном числе монахинь. О числе его побед на этом поприще в последующие три года не сообщается, но оно, видимо, было весьма внушительным, поскольку 29 мая 1415 года ему предъявили аналогичные обвинения на Вселенском соборе в Констанце — единственном таком соборе, который проходил к северу от Альп.

В этом до известной степени проявилась ирония судьбы, поскольку идея собора в Констанце принадлежала папе Иоанну. Он был энергичным и интеллектуально развитым человеком, однако оказалось, что в тогдашних обстоятельствах ему не так-то просто было стать духовным лидером. Его первый собор обернулся для него катастрофой. Иоанна, как сообщают, постоянно прерывал филин, бросавшийся ему в лицо и издававший пронзительные звуки (правда это или нет, но само появление такой истории свидетельствует о презрении, которое он вызывал у большинства). Председательство на Вселенском соборе дало бы ему, как он полагал, авторитет, которого ему недоставало, и это стоило предстоявших усилий. Прежде всего надо было сладить с двумя противниками — Григорием и Бенедиктом, которые отказались признать власть собрания в Пизе, принявшего решение об их низложении. Имелась также настоятельная необходимость рассмотреть учения Джона Уиклифа из Англии и Яна Гуса из Чехии. Что ему сейчас требовалось, так это сильный покровитель; и вот к концу 1412 года он обратился к одному из крупнейших участников европейской политики — Сигизмунду Люксембургскому.

Сигизмунду было в то время сорок четыре года. Сын императора Карла IV, короля Германии и (благодаря своей жене) Венгрии, он являлся также единокровным братом Вацлава Чешского (чью корону он также унаследует несколькими годами позже), и потому его также весьма беспокоило учение Яна Гуса, быстро распространившееся по всей Европе. Он пришел к договоренности с папой Иоанном при встрече в Лоди в канун Рождества 1413 года, и они сделали совместное заявление о том, что Вселенский собор состоится в Констанце 1 ноября следующего года. В ходе состоявшейся дискуссии оба быстро достигли согласия по всем пунктам за исключением одного: Сигизмунд дал понять, что собирается председательствовать на соборе сам. Для Иоанна это был серьезный удар. Если бы он взял на себя руководство работой собора, то смог бы направить ее в более или менее подходящее для себя русло. Однако если контроль над ней оказывался в руках Сигизмунда, дело могло обернуться против Иоанна. Мучимый дурными предчувствиями, он отправился в начале октября в Констанц.

В Пизе собрались вполне солидные люди, однако большинство присутствовавших там были итальянцами или французами. На Вселенском соборе, которым руководил наиболее могущественный правитель Центральной Европы, масштаб был иной. На нем присутствовало примерно 700 делегатов, включая 29 кардиналов и 180 епископов. Собственной персоной прибыл и Ян Гус. Ему гарантировали, как он думал, неприкосновенность охранной грамотой[179], предоставленной самим Сигизмундом. Однако его арестовали по приказу папы, едва закончились предварительные слушания, передали в руки короля, когда тот прибыл перед самым Рождеством, и тут же, в Констанце, сожгли на костре 6 июля 1415 года.

Тем временем папа Иоанн сбежал с им самим устроенного собора. В первые недели нового года общее настроение обернулось против него, и звучали настойчивые требования предать его суду за бесчисленные преступления. У него оставался только один надежный союзник — Фридрих Габсбург, герцог Австрийский. И в ночь на 20 марта 1416 года, когда герцог любезно устроил рыцарский турнир в честь Сигизмунда, Иоанн не без труда переоделся помощником конюха и выскользнул из города, направившись сначала в принадлежавший Фридриху замок Штаффхаузен, а затем в надежде на защиту герцога Бургундского — в земли за Рейном. Однако его постигла неудача. Собор безуспешно взывал к нему, предлагая без промедлений и оговорок отречься от сана, Сигизмунд отправил своих воинов с приказом найти и арестовать его. Иоанна заочно судили и с соблюдением всех процедур вынесли обвинительный приговор. Как не без смакования заметил Эдуард Гиббон, «о большинстве скандальных обвинений умолчали: наиболее скандальные обвинения решили не предавать огласке; наместник Христа на земле был обвинен всего лишь в пиратстве, убийстве, изнасиловании, мужеложстве и инцесте». Иоанн провел следующие четыре года под охраной курфюрста Людвига III Баварского[180], у которого наконец выкупил свою свободу за огромную сумму. Когда он возвратился в Италию, его, что несколько неожиданно, простили; и за свою долгую карьеру распутника и соблазнителя он получил в награду сан епископа Тускулумского и удостоился одного из самых величественных надгробных памятников эпохи Раннего Возрождения, который сделали совместно Донателло и Микелоццо в баптистерии Флорентийского кафедрального собора.

Именно в Констанце вопрос разрешился окончательно. Иоанна XXIII и Бенедикта XIII — ему было уже восемьдесят семь — низложили. Григорий получил почетную отставку. Ему обещали, что он останется вторым лицом в церковной иерархии после папы. Эту привилегию ему даровали тем охотнее, что его возраст приближался к девяноста годам. А выглядел он и того старше, и все надеялись, что ему не суждено наслаждаться этим дарованием долго. Действительно, через два года он скончался. С избранием кардинала Оддоне Колонна папой под именем Мартина V (1417-1431) схизма наконец закончилась.

* * *

Когда схизма завершилась, начался ренессанс папства, и Мартин стал его первым олицетворением. Хотя он и принадлежал к одной из старейших и блистательнейших римских фамилий, новый папа не мог сразу утвердить свое положение в Риме. Город, как это не раз случалось в прошлом, представлял собой поле битвы — на сей раз между двумя враждовавшими группировками солдат удачи, и только через три года после своего избрания Мартин смог туда впервые вступить как папа. Он был шокирован тем, что увидел. Рим лежал в руинах, население уменьшилось до 25 000 человек, совершенно разложившихся морально, а зачастую и полуголодных. По улицам города шныряли лисы, а то и волки. Великолепные здания стояли в запустении, без крыш. Восстановление Ватикана, начавшееся полустолетием раньше, надолго застопорилось, и папа даже не мог найти приличного места для жилья. К счастью, один из дворцов, принадлежавших его семье, был более или менее до сих пор годен для проживания. Ему пришлось остановиться здесь в ожидании возобновления и окончания восстановительных работ.

Мартин принялся за дела. Он взял под свой контроль пришедшие в состояние хаоса папские финансы и инициировал грандиозную программу восстановления и реконструкции всего города: стен и укреплений, мостов, лежавших в развалинах базилик и церквей. Он призвал трех великих художников с севера — Пизанелло, Мазаччо и Джентиле да Фабриано, — чтобы они заново расписали Латеранский собор. Что же касается дипломатии, то ему удалось (по крайней мере в определенной степени) поставить под свой контроль французскую церковь, которая за годы пребывания пап в Авиньоне стала весьма заносчивой и властолюбивой. Мартин предпринял первые важные шаги по интернационализации коллегии кардиналов, ослабив в ней итальянское и французское влияние и введя туда известное число англичан, немцев и испанцев. Он избавился от множества разбойничьих банд, которые терроризировали город и орудовали в его округе. В конце концов он навел порядок в Папской области.

Помимо всех этих достижений, его целью было восстановление могущества и авторитета папства после того хаоса, в котором оно пребывало в годы схизмы. Две последние ассамблеи, проходившие в Пизе и Констанце, утвердили несколько новых принципов, вызвавших тревогу. В частности, теперь выходило, что папа более не является высшей властью: он оказывался в зависимости от Вселенского собора, который стоял выше понтифика и мог своим решением отстранить его. Теперь, согласно мнению делегатов, именно собор, а не папа олицетворял собой высший авторитет церкви, папа же был его служителем, обязанным ему повиноваться и уважать его решения. Было решено, что соборы должны происходить регулярно. Коротко говоря, папство оказалось теперь под воздействием процессов, очень близких тем, что имели место у народов Западной Европы: процессов медленной демократизации, постепенного подчинения абсолютной монархии парламентскому правлению[181].

Нельзя сказать, чтобы Мартин был решительным противником этих идей. Собор в Констанце, помимо прочего, избавил церковь от сорокалетней схизмы и, весьма возможно, от полного распада. Во многом именно ему, в конце концов, Мартин был обязан своим саном. С другой стороны, соборы не так уж часто созывались, на них высказывалось немало различных мнений. И проходила целая вечность, прежде чем принималось какое-то существенное решение. Собор не мог заменить единовластного и сильного правителя, и папа Мартин был полон решимости (и не без оснований) стать таковым. Он исходил из своих планов и удерживал кардиналов и курию под жестким контролем. Когда, например, в сентябре 1423 года пришло время для нового собора, который должен был состояться в Павии, папа объявил, что его там не будет. Вследствие этого и неожиданной вспышки эпидемии, вынудившей в последний момент перенести заседания собора в Сиену, там присутствовало сравнительно немного делегатов; и когда в своих спорах они вновь дошли до вопроса о новых ограничениях власти папы, он сослался на малое число прибывших как на повод для закрытия всего собрания. Церкви пришлось ожидать нового собора, который должен был произойти в Базеле в июле 1431 года.

По мере приближения 1431 года шестидесятидвухлетний папа демонстрировал в связи с Базельским собором столь же мало энтузиазма, как и в связи с собором предшествующим. Вновь он дал понять, что не может идти и речи о его присутствии; своим представителем он назначил кардинала Джулиано Чезарини, дав ему полномочия в любой момент распустить собор, если сочтет, что дело зашло слишком далеко. На деле же он не смог бы приехать, если бы и захотел, поскольку 20 февраля 1431 года скончался от апоплексического удара. Он был если не великим папой, то по крайней мере выдающимся. Он восстановил мир и нормальное управление в своем городе. И вновь над изготовлением папского надгробия работали Микелоццо и Донателло, только теперь оно находилось в Риме, а не во Флоренции, и надпись на нем, TEMPORUM SUORUM FELICITAS («Счастье своего времени»), стала оценкой, которой мог бы гордиться, пожалуй, любой папа.

* * *

Однако эта эпитафия пришлась не по вкусу коллегии кардиналов. Они никогда не любили Мартина. Их возмущало его высокомерие, нежелание слушать их и советоваться с ними, не говоря уже о том, чтобы принимать их рекомендации. В воздухе носилась идея нового собора, и она в большей или меньшей мере заразила всех. Мартин тоже говорил о нем. Но по мере приближения Базельского собора эта идея нравилась ему все меньше. И теперь, перед его открытием, для нового папы, кто бы им ни стал, было чрезвычайно важно продемонстрировать симпатию к реформам, о которых пойдет речь. Все кардиналы, таким образом, решили, что новый папа, кого бы таковым ни избрали, должен оказывать собору искреннюю поддержку, взаимодействуя с коллегией кардиналов, а не находясь в оппозиции к ней, в деле руководства церковью.

К несчастью, дела повернулись совсем иначе, нежели это планировалось. Их выбор пал на венецианца Габриэле Кондульмера, который, в отличие от своего дяди Григория XII, не был аристократом и в молодости провел немало лет августинцем-отшельником на острове в Лагуне. Его карьерному росту (сначала он стал епископом в Сиене, а в 1408 году кардиналом) способствовал откровенный непотизм. И что бы он ни обещал накануне своего избрания, став папой Евгением IV (1431-1447), он проявил столь же мало благосклонности по отношению к предстоявшему собору, как и папа Мартин до него. Действительно, когда 23 июля 1431 года собор наконец открылся, делегатов на нем оказалось немного, и среди отсутствовавших был кардинал Джулио Чезарини, которого Мартин назначил председательствовать. Через шесть месяцев Евгений попытался распустить собор, однако тут он допустил серьезную ошибку. Делегатов было сравнительно мало, однако они все до единого являлись сторонниками идеи соборности и потому наотрез отказались разойтись. Присутствующие объявили, что папа не имеет власти распускать их. Именно они, а не он, являются высшей властью в церкви; и если он не предстанет перед ними и не отзовет свою буллу о роспуске собора, то будет низложен.

Однако Евгений отказался приехать, и только благодаря королю Сигизмунду дело сдвинулось с мертвой точки. Как король Германии и будущий император он нуждался в поддержке как папы, чтобы укрепить свои позиции на севере Италии, так и собора в деле борьбы с гуситами. В мае 1433 года он отправился в Рим, где Евгений короновал его по всем правилам; и в последующие шесть месяцев он трудился над тем, чтобы примирить обе партии, убеждая их умерить свои требования, пока наконец к концу года они не достигли (с большим трудом) соглашения. По сути, оно выглядело как капитуляция папы. Евгению пришлось отозвать свою буллу о роспуске собора и с очень немногими оговорками признать его первенство.

Видя унижение папы, другие его враги в полной мере воспользовались своим преимуществом. Первыми оказались Колонна. Весной 1434 года, разъяренные тем, что им приказали возвратить церкви богатства, которые они получили при их родственнике Мартине V, они устроили беспорядки на улицах Рима; и как раз в это самое время настроенный в пользу собора Филиппо Мария Висконти из Милана отправил двух condottieri (наемных военачальников) для вторжения в Папскую область. Затем, когда Евгений оказался блокированным в городе, римляне вновь восстали и провозгласили республику. Для папы, и без того уже измученного несчастьями, это было уже слишком. Переодетый монахом, но вскоре узнанный и защищавшийся по мере сил под градом камней, он спустился на маленькой лодке по Тибру в Остию и пробрался на галеру, которая доставила его в Пизу. В июне он находился уже во Флоренции, где к нему вскоре присоединились Священная коллегия и курия.

Во Флоренции в качестве гостя Козимо Медичи он оставался следующие девять месяцев, постоянно ведя борьбу со сторонниками собора в Базеле, число которых теперь значительно выросло за счет юристов и богословов из университетов, а настроения с каждым днем становились все более радикальными и антипапскими. В этот момент он мало что мог сделать, чтобы оказать им сопротивление, хотя летом 1436 года он разослал документ, в котором осуждались их претензии, всем христианским правителям[182]. С другой стороны, он добился заметного успеха в восстановлении своих политических позиций. В курии был бывший воин с большим опытом по имени Джованни Вителлески; Евгений заметил его, возвел в сан епископа и направил с небольшими силами в Рим. Энергичный и совершенно безжалостный, Вителлески был беспощаден с повстанцами и быстро восстановил порядок в Риме и Папской области.

Однако собор не изменил своей позиции; дело могло оставаться в прежнем безнадежном положении еще сколь угодно долго, если бы не одно чрезвычайно важное событие — прибытие на Запад византийского императора Иоанна VIII Палеолога.

* * *

Оказавшись перед лицом неумолимого натиска со стороны турок-османов, Византийская империя находилась на последнем издыхании. Мощная военная помощь со стороны Западной Европы представлялась ей единственным шансом на спасение, однако все попытки привлечь ее натыкались на одно и то же: схизму восточной и западной церквей. Только в случае преодоления схизмы объединившееся христианство взялось бы за оружие и начало долгожданный крестовый поход.

Для Иоанна Палеолога на Базельском соборе, казалось, забрезжил луч надежды. Здесь вновь присутствовали представители всех христианских народов Запада; и хотя послы его предшественника Мануила II возвратились из Констанца разочарованными, за минувшие с тех пор пятнадцать лет произошло слишком многое, в том числе очень важное то, что папа неохотно согласился с тем, что византийцы никогда не прекратят настаивать на том, что союз будет достигнут только благодаря собору всех церквей с участием представителей Востока и Запада. На сей раз призыв византийцев, видимо, имел больше шансов быть услышанным.

Однако это означало, что все приходится начинать сначала. И было очевидно, что Базель — неподходящее для этого место. В последние годы случилось слишком много болезненного и неприятного; если и имелись шансы, что на соборе будет достигнут положительный результат, то для этого требовалось сменить место его проведения. Более упрямые из сторонников идеи собора, естественно, возражали — в 1439 году они собирались не более и не менее как объявить папу низложенным и избрать на его место антипапу, но такое возобновление по собственному капризу папской схизмы лишило их даже того скромного авторитета, какой у них оставался, и один за другим христианские народы признали власть папы Евгения.

В идеале император хотел бы, чтобы новый собор состоялся в Константинополе. Однако ему пришлось признать, что в настоящих условиях это неосуществимо. Поэтому он согласился с папой, который остановил выбор на Ферраре, подтвердив, что вместе с патриархом возглавит делегацию империи. Евгений, услышав эту приятную новость, не стал терять времени даром. В сентябре 1437 года одни его легаты были уже в Константинополе и обсуждали детали, а другие вели переговоры с венецианцами о предоставлении кораблей для перевозки византийской делегации из их государства в Феррару. Таким образом, Иоанн Палеолог оставил в качестве регента своего брата Константина и в среду 27 ноября отправился в свое историческое путешествие, взяв с собой примерно 700 человек, в их числе выделялась группа восточных священнослужителей — никогда столь высокопоставленные византийские клирики не ездили на Запад. Среди них находился и патриарх Константинопольский Иосиф II — почти восьмидесятилетний старец, страдавший от болезни сердца, но производивший хорошее впечатление на всех, кто встречался с ним; восемнадцать митрополитов, представители других патриархов — Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского, а также блистательного Виссариона, митрополита Никейского; и дюжина других епископов, в том числе Исидор, настоятель монастыря Святого Дмитрия в Константинополе, который в предшествующем году стал митрополитом Киевским и всея Руси.

8 февраля 1438 года делегация достигла Венеции, где императора приветствовал дож Франческо Фоскари, сопроводивший его от Большого канала с невероятным великолепием и церемониями до дворца маркиза Феррарского[183]. Здесь он провел следующие три недели, составляя письма всем европейским правителям, убеждая их прибыть на собор или хотя бы прислать своих представителей. Только в конце месяца он наконец проделал завершающую часть пути. По сравнению с встречей в Венеции его прибытие в Феррару ничем особенным не сопровождалось, тем более что шел проливной дождь. Папа Евгений оказал ему теплый прием, но и тут не обошлось без огорчений, когда императору сообщили, что его патриарх через несколько дней после своего прибытия должен будет, как от него ожидают, простереться перед понтификом и поцеловать его туфлю. В отношении последнего он вежливо указал, что об этом не может идти и речи, и здесь папе пришлось уступить. Если бы он не сделал этого, то сомнительно, состоялся ли бы собор в Ферраре вообще.

Собор начался не лучшим образом. Иоанн поставил условие, что должно пройти четыре месяца, прежде чем начнется официальное обсуждение вопросов вероучения. Одной из важнейших причин, по которой он присутствовал здесь, являлось стремление добиться помощи у других европейских правителей, и он совершенно не желал, чтобы какие-либо важные решения принимались до их прибытия. Нетерпение латинян все больше росло, папа, отвечавший за расселение и питание греческой делегации, все больше беспокоился по мере того, как таяли его финансовые резервы.

В августе началась эпидемия. Достаточно странно, но греки оказались не восприимчивы к болезни — император, во всяком случае, уехал из Феррары на основную часть времени, отдав дань своему увлечению охотой, однако высокая смертность наблюдалась среди латинских делегатов и в городе в целом. Тем временем латиняне все больше раздражались на гостей. Греки тоже начинали терять терпение. Они уже провели вне дома большую часть года и так ничего и не достигли. У многих из них осталось мало денег, а папские субсидии становились все менее регулярными.

Наконец, к этому времени стало ясно, что никто из европейских правителей не испытывает желания показываться здесь, так что не было больше смысла ждать их еще. Все вздохнули с облегчением, когда 8 октября началось обсуждение серьезных вопросов. Первые три месяца они занимались почти исключительно пунктом ofilioque — достаточно сложная проблема, сыгравшая немалую роль в расколе церквей четырьмя столетиями ранее[184], а теперь осложнившаяся еще и из-за лингвистических трудностей. Лишь немногие делегаты говорили на каком-то другом языке, кроме своего родного[185], а квалифицированные переводчики отсутствовали. Заседания завершились 13 декабря, без принятия какого-либо соглашения.

В этот момент папа сумел убедить делегатов перебраться во Флоренцию. Он ссылался на то, что в Ферраре по-прежнему продолжалась эпидемия, но истинные причины почти наверняка коренились в финансовых вопросах: собор заседал уже восемь месяцев, и конца его не предвиделось, и это наносило все более серьезный ущерб папской казне. Во Флоренции же, с другой стороны, как можно было надеяться, Медичи помогли бы преодолеть эти затруднения. Однако переезд во Флоренцию давал и другие преимущества. Когда в конце февраля 1439 года заседания собора возобновились, греки, усталые, озабоченные, истосковавшиеся по дому и, что весьма вероятно, изголодавшиеся, похоже, были готовы к компромиссу куда более, нежели в предыдущем году В конце марта они согласились с тем, что латинская формула, согласно которой Святой Дух исходит от Бога Отца и Бога Сына, означает то же самое, что и греческая формула, Святой Дух исходит от Отца через Сына. Вскоре после этого прорыва патриарх Иосиф наконец умер; как недоброжелательно заметил один наблюдатель, что ему еще оставалось делать после случившегося?

С урегулированием вопроса о filioque другие важные проблемы стали решаться достаточно быстро. Греки не одобряли католического учения о чистилище и употреблении опресноков при евхаристии. Они также сетовали по поводу латинской практики давать причастие хлебом и вином[186] мирянам и запрета жениться белому духовенству. Однако по поводу всего этого настоящей борьбы не последовало. Вопрос о папской супрематии мог бы в другое время вызвать трудности, но со времен Базельского собора он стал довольно деликатным предметом и о нем старались говорить как можно меньше. Во многом благодаря усилиям самого императора, который пустил в ход все свое красноречие, а равно и угрозы, чтобы добиться согласия своих подданных, по всем важнейшим пунктам соглашение было достигнуто, и в воскресенье 5 июля 1439 года Акт об унии, который являл собой немногим более чем декларацию позиции латинян, если не считать одной или двух уступок, разрешавших следовать греческому обычаю, подписали православные епископы и настоятели за исключением митрополита Эфесского, который выразил свое категорическое несогласие, однако Иоанн не позволил ему использовать свое право вето. Затем свои подписи поставили латиняне, а на следующий день об унии было принародно объявлено в кафедральном соборе Флоренции. Сначала его прочитал на латинском языке кардинал Чезарини, а затем на греческом митрополит Никейский Виссарион. Латинская версия начинается со слов «Laetentur coeli!» («Да возрадуются небеса!»); но небеса, как вскоре стало ясно, увидели мало причин для радости.

* * *

Папа Евгений одержал большую победу. По крайней мере на бумаге он вернул православную церковь в лоно церкви римской[187]. Делая это, он утверждал свою личную супрематию. Радикальные сторонники Базельского собора пребывали в неописуемой ярости. Сначала они приостановили полномочия Евгения, потом низложили его, а затем наконец, 5 ноября 1439 года, избрали антипапу — герцога Амадея VIII Савойского, который стал в этом смысле совершенно неожиданной фигурой. Амадей был глубоко верующим мирянином, основателем (и одним из членов) ордена рыцарей-отшельников на Женевском озере. Он принял папский сан с величайшей неохотой, взяв имя Феликса V (1439-1449); однако вскоре у него появились причины пожалеть о своем решении, поскольку никто не воспринимал его всерьез. Собор же добился только того, что выставил себя на посмешище. С этого момента делегаты начали постепенно разъезжаться, хотя еще время от времени заседали до 1449 года.

После девятилетнего отсутствия, в сентябре 1443 года, папа Евгений возвратился в Рим и взялся за преодоление последствий схизмы, в чем ему оказал неоценимую помощь его друг Эней Сильвий Пикколомини. Будущий папа Пий II, Пикколомини, хотя и был в то время еще мирянином, стал одним из ближайших советников антипапы Феликса; однако теперь он сменил позиции, и благодаря его дипломатическому искусству в 1447 году германские князья единодушно высказались в пользу Евгения — и как раз вовремя, поскольку через неделю или две он скончался. Его шестнадцатилетнее правление не было легким: более половины оного понтифик провел во флорентийском изгнании. Однако долгая борьба с Базельским собором завершилась победой; никогда более папской супрематии не бросали вызов внутри самой церкви.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

Возрождение

(1447-1492)

Если, как считается, Мартин V был первым ренессансным папой, то Евгений стал вторым. Он не являл собой яркую ренессансную личность — лежа на смертном одре, папа выражал горькое разочарование из-за того, что когда-то отказался от отшельничества, но девять лет, проведенных вместе с Медичи во Флоренции, не прошли для него даром, и когда он возвратился в Рим (сопровождаемый по случайному совпадению Фра Анджелико[188]), то продолжил труды Мартина по обустройству города, где оставался четыре года. Чтобы Рим соответствовал тем образцам, которые представляли собой Милан, Генуя, Венеция и другие крупные города Северной Италии, потребовались бы поистине геркулесовы усилия. Евгений и старался вовсю, и когда секретарь курии Флавио Бьондо посвятил ему три книги о восстановлении города («Roma instaurata»), этот комплимент был заслуженным.

Рим, хотя он и был красивым и культурным городом, по-прежнему оставался чем-то вроде тихой заводи, когда Томмазо Парентучелли (1447-1455), сына скромного лекаря из Лигурии, избрали в марте 1447 года понтификом под именем Николая V.

В течение предшествующих ста сорока лет более половины времени папы отсутствовали в Риме, и расцвет классических и гуманистических учений, который смел остатки Средневековья в Тоскане и Умбрии[189], почти не затронул Вечный город. Невозможно себе представить, чтобы в Риме расцвели дарования Данте, Петрарки, Боккаччо, которые все были флорентийцами. Хотя Бонифаций VIII в 1303 году и Иннокентий VII ста годами позднее прилагали немалые усилия, чтобы сохранить местный университет, они добились лишь ограниченного успеха.

Однако с началом XV столетия в воздухе запахло переменами. Прежде всего стало ощущаться греческое влияние. Когда в 1360 году Боккаччо захотел учить греческий, ему оказалось очень трудно найти кого-либо в Италии, кто мог бы его обучить этому языку; в конце концов он разыскал старого калабрийского монаха и поселил его у себя в доме на три года, подготовив один из первых (и худших) переводов Гомера на латинский. В конце столетия во Флоренции появился первоклассный греческий ученый Мануил Хрисолор. Он преподавал здесь в течение последующих пятнадцати лет до самой своей смерти, оставив после себя книгу «Erotemata» («Вопросы»), которая не столь завлекательна, как ее название, будучи, по существу, учебником греческой грамматики, составленным в форме вопросов и ответов. Среди учеников Хрисолора были двое наиболее выдающихся деятелей раннего итальянского гуманизма — Леонардо Бруни и Поджо Браччолини. Оба они стали членами курии и получили, таким образом, возможность открыть путь новым учениям к папскому двору. Вскоре Хрисолор, таким образом, вошел в состав значительной группы греческих интеллектуалов, которые сопровождали Иоанна Палеолога на соборы в Ферраре и Флоренции.

Эти греки принесли с собой новые знания о древности. О столетиях величия Древнего Рима или забыли, или на них не обращали внимания, они не вызывали интереса ни у папы, ни у паломников. Затем последовали семьдесят лет пребывания в Авиньоне, а за ними — сорок лет схизмы. И эти катастрофические во многих отношениях годы позволили папам последующих времен взглянуть на Вечный город совершенно иными глазами — и их поразило зрелище скота, пасшегося на Форуме, или древних статуй, лежавших в пыли, чтобы стать материалом для местных строителей. Вот почему с середины XV столетия весь институт папства подвергся радикальным переменам. Проникнутые гуманистическими идеями, папы эпохи Ренессанса были честолюбивыми и энергичными людьми, в том числе и в мирских делах, озабоченными не только восстановлением былого величия папства, но и созданием нового города, в котором сочеталось бы лучшее, что можно найти в античной и христианской цивилизациях, истинного свидетеля величия их самих и их фамилий, предмет восхищения и зависти всех тех, кто увидит его.

Подобно своему предшественнику, Николай V провел несколько лет во Флоренции, где он выполнял роль домашнего учителя фамилии Строцци и завел себе немало друзей среди ученых, которые окружали Медичи. Впоследствии он более глубоко усвоил ренессансную культуру, чем Евгений до него. Он был также менее склонен к конфронтации и более хитроумен как политик, восстановив порядок в Риме и самоуправление в Папской области, даровав фактическую независимость Болонье и уговорив последнего в истории антипапу, Феликса V, отречься от сана. Одним из его крупнейших успехов стало объявление 1450 года юбилейным, в результате чего в Вечный город сошлось примерно 100 000 паломников, соблазненных предложениями индульгенций с отпущением всех грехов. Это позволило полностью восстановить папские финансы. Главным событием празднеств стала канонизация святого Бернардино Сиенского, францисканского монаха, который скончался всего за шесть дней перед этим и чья исключительная харизма снискала ему среди итальянцев популярность, сравнимую разве что с популярностью, которой обладал в наши дни падре Пио[190].

Конечно, не все в юбилейный год проходило так, как планировалось. Вспышка эпидемии в начале лета унесла сотни жизней: «Все приюты и церкви, — пишет очевидец, — были переполнены больными и умирающими, и можно было видеть, как люди падают на зараженных улицах, словно собаки». 19 декабря лошади и мулы напугали толпу на мосту Святого Ангела (Понте Сант-Анджело) и потоптали ее; примерно 200 паломников были задавлены насмерть или утонули в Тибре. Однако даже эти несчастья по большому счету ничего не меняли. Юбилейный год наглядно продемонстрировал, что по прошествии полутора столетий папство восстанавливает свое положение. Авиньон стал историей, как и все антипапские эксцессы соборного движения. Папы полностью и окончательно закрепились в Риме, частью которого они являлись, и все помыслы теперь были направлены на то, чтобы остаться здесь.

* * *

В 1452 году Фридрих II Габсбург[191] пересек Альпы в сопровождении свиты численностью более 2000 человек, чтобы получить из рук папы корону повелителя Священной Римской империи. Одновременно произошла свадьба нового императора и донны Леоноры, дочери короля Португалии. В каждом итальянском городе, через который проезжал Фридрих, его шумно приветствовали и осыпали подарками. В Ферраре его встречал не только маркиз Борсо д'Эсте, но также и герцог Галеаццо Мария Сфорца, старший сын узурпировавшего власть герцога Миланского, и ему пришлось выслушивать приветственную речь «столь же долгую, как две главы Евангелия от Иоанна», произнесенную восьмилетним братом Галеаццо Марии. В Болонье и Флоренции его прием был еще более тщательно продуман, и в Сиене он встретил свою невесту в первый раз. Затем они вместе отправились в Рим и вступили в Вечный город 9 марта. 16-го числа папа Николай обвенчал их в соборе Святого Петра, после чего короновал их железной короной Ломбардии. Возложение же императорской короны произошло тремя днями позднее, а затем последовала коронация юной императрицы, для которой корона была изготовлена специально. Когда служба закончилась, император счел нужным довести папского коня до дверей собора, держа стремя, когда понтифик залезал на него. Празднества завершились торжественным пиршеством в Латеранском дворце.

Эта церемония (последняя коронация императора, состоявшаяся в Риме) стала апогеем понтификата Николая. Совсем скоро, однако, произошла катастрофа: во вторник 29 мая 1453 года после пятидесятидневной осады армия османского султана Мехмеда II взошла на стены Константинополя и положила конец христианской империи на Востоке. Эта новость навела ужас на всю Европу. Византийская империя просуществовала 1123 года[192]; хотя ей так и не удалось оправиться после Четвертого крестового похода, происшедшего два с половиной столетия назад, она оставалась восточным бастионом христианства. И когда беглецы из завоеванного города распространились по всему Западу, они принесли с собой эпическую историю героической обороны, которая, несомненно, ничего не утратила при пересказе. Однако Западная Европа, несмотря на свой глубокий и неподдельный страх перед османами, мало изменилась; в самом деле, два наиболее заинтересованных государства, Венеция и Генуя, не теряя времени даром, поздравили султана с победой и обеспечили себе наилучшие условия, какие только были возможны при новом режиме.

Что касается Рима, то папа Николай не проявил такого цинизма и приверженности исключительно собственным интересам, как торговые республики. Он сделал все возможное, чтобы побудить Запад к крестовому походу. Эту идею горячо поддержали двое кардиналов-греков, Виссарион и Исидор, а также папский легат в Германии Эней Сильвий Пикколомини, будущий папа Пий II. Но все было тщетно. За два или три столетия до того рвения христиан оказалось достаточно, чтобы организовать поход для освобождения святых мест. С наступлением ренессансного гуманизма прежний религиозный пыл стал угасать. Европа пришла в замешательство, и Византия погибла. В противостоянии с османской армией, сильной более, чем когда-либо, старая империя не имела никаких шансов на успех.

Это был единственный крупный провал Николая. У него не было иного выбора, кроме как смириться с происшедшим, и он обратился к двум главным занимавшим его вещам — книгам и архитектуре, единственным предметам, на которые, по его словам, стоит тратить деньги. Двое его предшественников были энтузиастами строительства, однако ни тот, ни другой не проявляли особого интереса к литературе; папа Мартин не одобрял классических (и соответственно языческих) авторов и считал, что из античного наследия стоит сохранять лишь то, что содержится в трудах святого Августина. В отличие от него вряд ли кто-то видел Николая без книги в руках. Он читал все, что ему попадалось, обильно комментируя прочитанное на полях своим изящным почерком. Его легат Пикколомини с восхищением писал:

«С юных лет он посвятил себя свободным наукам, был знаком со всеми философами, историками, космографами и богословами; не был чужд он гражданскому и каноническому праву и даже медицине».

Таким образом, после своего вступления на папский престол Николай вознамерился создать «для всеобщего удобства в деле обучения библиотеку из всех книг на латинском и греческом, достойных папы и апостольского престола». Он начал практически с нуля: старая папская библиотека осталась в Авиньоне, где большинство составлявших ее книг было к тому времени расхищено или погибло. Что же касается остальных, то старый антипапа Бенедикт XIII после своего низложения значительную часть их вывез и держал в замке Пенискола недалеко от Валенсии. Агенты нового папы исколесили всю Европу в поисках редких рукописей, и ученые взялись с особым тщанием переводить на латинский греческие тексты — как христианские, так и языческие. Одновременно трудились сорок пять копиистов. Ко времени своей смерти Николай потратил 30 000 золотых флоринов и собрал примерно 1200 томов, которые стали ядром нынешней библиотеки Ватикана[193].

Тем временем понтифик продолжал дело своих предшественников по восстановлению Рима. Он укрепил старые Леонинские ворота и другие, более поздние оборонительные сооружения, надзирал за реставрацией сорока раннехристианских церквей, ремонтом акведуков, мощением улиц и начал крупномасштабные работы по реставрации замка Святого Ангела. Однако его наиболее важной заботой стал Ватикан, которому, согласно его решению, предстояло заменить Л атеранский дворец в качестве папской резиденции, и собор Святого Петра. Что касается дворца XIII столетия, который построили при Николае III, то теперь его реставрировали, а северную и западную части расширили. В нем приняли участие архитекторы Леон Баттиста Альберти и Бернардо Росселино. Папа также поручил Фра Анджелико (ему помогал Беноццо Гоццоли) расписать капеллу и его рабочий кабинет сюжетами о святом Стефане и святом Лаврентии, а сценами из жизни Христа — Часовню таинств[194].

Его планы в отношении собора Святого Петра были еще более масштабными. Подобно всем другим великим сооружениям Рима, он постепенно разваливался; Альберти утверждал, что его полное разрушение — лишь вопрос времени. Однако Николай задумал нечто большее, чем просто программу реставрации. Он подумывал об удлинении здания примерно на треть путем прибавления к нему трансепта и новой апсиды у капеллы Апостола. Существовал также план великолепной новой площади, где должны были сходиться три новых улицы района Борго и где множество людей могло бы собираться на мессу и для благословения. Осуществлению этих планов помешала смерть папы, но весьма интересно поразмышлять о том, что могло получиться, если бы их провели в жизнь. Юлий II полстолетия спустя, вероятно, не пошел бы на полную переделку; с другой стороны, мы наверняка лишились бы великой пьяцца Бернини, которая и по сей день остается одной из самых великолепных площадей в Европе.

Папа Николай V скончался в марте 1455 года в возрасте пятидесяти семи лет. Его понтификат продолжался всего восемь лет, однако значение этого времени оказалось огромным. Мартин и Евгений испытали на себе влияние идей Возрождения. Но ни тот, ни другой не восприняли всем сердцем гуманистического образа мыслей. Николай стал первым папой, который ни в малейшей мере не видел противоречия или конфликта между гуманизмом и христианской религией. Он не считал искусство чем-то суетным или легкомысленным — оно тоже свидетельствует о славе Божией. Это оказалось единственно верным решением — обеспечить церкви ведущую роль в делах искусства, как это имело место в сфере духовной. Другие папы, которые думали так же, как и он, следовали его примеру; но Николай, и только Николай сочетал в своих взглядах истинное благочестие, скромность и честность. Вполне типичным было для него, например, что в 1449 году он повелел начать процесс о реабилитации Жанны д'Арк, которую сожгли на костре в 1431 году по обвинению в ереси и колдовстве. Процесс продлился семь лет, в ходе его выслушали 115 свидетелей. Он завершился лишь при преемнике Николая, которому обычно (и совершенно несправедливо) ставят в заслугу ее полную реабилитацию.

В отличие от многих из своих предшественников и преемников Николай V не отличался ни жадностью, ни склонностью к непотизму Величие, которым он, несомненно, обладал, никогда не затемняло ему разум. В более молодые годы он писал о себе своему другу Веспасиано Бистиччи как о «простом священнике-звонаре»; таковым, в сущности, он и остался.

* * *

4 апреля 1455 года пятнадцать кардиналов собрались в Риме на конклав — и позорно упустили свой шанс. Они могли избрать папой кардинала Виссариона, одного из наиболее умных и образованных церковных деятелей в Риме. Бывший митрополит православной церкви, он являлся более квалифицированным, чем кто-либо из его коллег, чтобы покончить с 400-летней схизмой, а потому направить бы папство на новый и более здоровый путь.

Увы, его греческое происхождение, которое должно было бы говорить скорее в его пользу, настроило кардиналов против него; они выбрали вместо него семидесятисемилетнего каталонского юриста Алонсо де Борха, на итальянский лад Борджиа, который принял имя Каликста III (1455-1458).

Глубоко религиозный, сухой как пыль и хромой из-за подагры, Каликст во время своего понтификата был захвачен двумя всепоглощающими идеями. Первая — организовать европейский крестовый поход для освобождения Константинополя от турок; вторая — способствовать обогащению своей фамилии и соотечественников. Литература и искусство совершенно не интересовали его. «Смотрите, насколько опустошена церковная казна!» — воскликнул он, как рассказывают, когда в первый раз вошел в Ватиканскую библиотеку. За время его трехлетнего понтификата о влиянии Ренессанса в Риме говорить не приходилось. Всех художников, скульпторов, ювелиров, мастеров по металлу и интерьеру уволили. Чтобы собрать средства на крестовый поход, Каликст без колебаний распродал по сниженной стоимости множество ценных предметов искусства из золота и серебра из Ватиканской библиотеки, а также ряд наиболее дорогих книг из нее. Он построил галеры на тибрской верфи, разослал проповедников по всему континенту, чтобы они продавали индульгенции и устанавливали огромные налоги на всех христиан Запада. Реакция оказалась, однако, достаточно холодной. Судьба Константинополя опечалила европейские дворы, но они были слишком заняты своими делами, чтобы начинать борьбу за него. Тем не менее сухопутные и морские силы начали действовать, и не совсем неудачно: венгры под командованием Яноша Хуньяди разгромили турок под Белградом, а годом позднее турецкая эскадра была разбита при Лесбосе. Однако эти победы не дали результатов и долгосрочных последствий не имели.

В достижении своей второй важнейшей цели Каликст проявил не меньшую энергию и добился, пожалуй, большего успеха. Его внучатые племянники получили кардинальские шапки; будучи внуками его сестер, они сразу потребовали, чтобы им позволили сменить фамилии на Борджиа. Один из них, Родриго, был, кроме того, назначен вице-канцлером Святого престола, пост, который обеспечил ему ведущие позиции в делах Ватикана на последующие тридцать пять лет, пока он не стал папой Александром VI. Что же касается более низкого уровня, то папа наполнил двор испанцами и каталонцами, хотя лишь немногие из них надолго сохранили за собой свои посты после его смерти. Она случилась 6 августа 1458 года, и весть о ней большинство восприняло с удовлетворением.

* * *

Никто особенно не любил папу Каликста. Всем нравился Эней Сильвий Пикколомини. Один из восемнадцати детей в старинном сиенском семействе, которое потеряло свои прежние позиции, он добился высокого положения собственными усилиями и потратил восемь лет на гуманистические штудии в Сиене и Флоренции; затем он работал секретарем у различных кардиналов во время Базельского собора. Один из них, Никколо Альбергати, отправил его в 1435 году с секретной миссией в Шотландию, что стало самым большим приключением в его молодые годы.

Энею Сильвию предстояло попытаться убедить короля Якова I совершить нападение на Англию, чтобы положить конец Столетней войне. Эней собирался ехать через Лондон, однако англичане — несомненно, подозревая, что это не сулит им ничего хорошего, — не позволили ему передвигаться по их территории; ему пришлось возвратиться на континент и плыть на корабле в Шотландию прямо из Слейса[195]. Путешествие едва не закончилось катастрофой. Свирепые штормовые ветры с запада понесли корабль к побережью Норвегии, и охваченный ужасом Эней поклялся, что если выживет, то босым дойдет до ближайшей часовни Девы Марии. Наконец, на двенадцатый день корабль, который к тому времени набрал огромное количество воды, принесло в порт близ Данбара, и Эней, как и обещал, потащился по промерзшей земле до святыни в Уайткирке. К счастью для него, расстояние до нее составляло всего пять миль, и он преодолел его. Однако после того, как он отдохнул, то обнаружил, что его ноги утратили всякую чувствительность. Сначала он испугался, что вообще не сможет больше ходить; он выздоровел, однако потом всю жизнь страдал от артрита, и значительную часть своего понтификата ему приходилось передвигаться на носилках.

Его «Записки» — рассказ о собственной жизни, написанный им от третьего лица, позволяет узнать немало интересного о жизни в Британии в начале XV столетия:

«Города вовсе не имеют стен, дома в большинстве своем строятся без скрепляющего камни раствора, крыши в деревнях сделаны из дерна, а грубый вход закрывается бычьей шкурой. Простой народ, бедный и неотесанный, питается преимущественно мясом и рыбой и в качестве закуски хлебом. Мужчины роста небольшого и отважны, женщины светловолосы и привлекательны, а также к любовным делам расположены: женские поцелуи значат там меньше, чем в Италии пожатие руки… Ничего нет более приятного для слуха скоттов[196], чем поношение англов…

Тогда… Эней скрытно под видом торговца отправился из Скоттии в Англию. Там есть река, берущая начало на высокой горе, которая разделяет земли. Он ее переплыл на плоту и к исходу дня, завернув в большую деревню, остановился в крестьянском доме и там отобедал с местным священником и хозяином. К столу подавалось много закусок и кур, и гусей, но совсем не было ни хлеба, ни вина. Все женщины и мужчины деревни сбежались тогда словно на чудо и, как наши имеют обыкновение разглядывать эфиопов и индусов, так и Энея, изумленные, пристально разглядывали, расспрашивая священника, чей он, для чего прибыл, сведущ ли в христианской вере…

Когда затянувшийся обед приблизился ко второму часу ночи, священник и хозяин, спеша уйти со всеми детьми и мужчинами, оставив Энея, сказали, что они бегут в некую башню, удаленную на большое расстояние, опасаясь скоттов, которые ночью во время морского отлива обычно переправляются через реку и занимаются грабежом. И с собой ни Энея, несмотря на его многочисленные просьбы, ни в какую взять не пожелали, ни даже кого-нибудь из женщин, хотя красивые девушки и матроны там имелись в немалом числе, ибо, не считая бесчестье злом, были уверены, что враги не причинят им никакого зла. Таким образом, остался Эней один с двумя слугами и проводником среди сотни женщин…

По прошествии же значительной части ночи две молоденькие девушки уже отяжелевшего ото сна Энея отвели в устланную соломой комнату, чтобы по местному обычаю лечь с ним, если их об этом испросят. Однако Эней, погруженный в мысли не столько о женщинах, сколько о разбойниках, которые, как он опасался, вот-вот придут, ропщущих девушек отослал, страшась, что, совершив грех, понесет наказание за проступок тотчас, как явятся грабители. И так остался он один среди коров и коз, которые, тайком выхватывая солому из его подстилки, вовсе не давали ему спать».

Оставаясь по-прежнему мирянином, он вернулся к работе в секретариате Базельского собора и вскоре стал секретарем антипапы Феликса V. В 1442 году почти сразу после его возвращения Феликс направил Энея на рейхстаг во Франкфурте, где тот обратил на себя внимание германского короля Фридриха III, чью историю позднее напишет. Король в полной мере оценил его литературные дарования, так же как и выдающийся интеллект и деловой подход, и назначил придворным поэтом. Следующие три года молодой человек работал в королевском архиве в Вене, используя свое свободное время на сочинение множества фривольных стихов[197], а также романа (во многом в том же духе) «Лукреция и Эвриал», где во всех подробностях описывались любовные приключения его друга канцлера Каспара Шлика. Он, судя по всему, не терялся, когда речь шла об амурных приключениях, чему свидетельство — несколько его незаконнорожденных детей.

Однако такое положение не могло сохраняться бесконечно, и в 1445 году в жизни Энея произошли решительные перемены. Прежде всего он порвал с антипапой и официально примирился с Евгением IV; затем в марте 1446 года его рукоположили.

После он сильно изменил свое поведение, и начался его быстрый карьерный рост: в 1447 году Эней стал епископом Триеста, в 1450 году — Сиены, в 1456 году он получил кардинальскую шапку. Два года спустя его избрали папой, и, что примечательно, как бы в напоминание о Вергилиевом pins Aeneas[198] он принял имя Пия II (1458-1464) и занялся организацией крестового похода.

Ему следовало бы проявить большую осмотрительность. Имея богатый дипломатический опыт, он должен был бы понять, что правители Европы не готовы отложить все дела ради войны с турками; однако он, подобно множеству своих предшественников, отказался учесть это обстоятельство. Через два месяца после вступления на папский престол он выпустил буллу, в которой призывал христиан начать священную войну, и объявил о съезде всех христианских правителей, который планировалось провести в Мантуе 1 июня 1459 года. Почти все они не приняли это приглашение, а те, кто не отказался, вели себя неопределенно и уклончиво. Пий II приехал в Мантую только для того, чтобы обнаружить, что там почти никого нет. Этот прискорбный упадок влияния папства мог, решил он, быть обусловлен лишь соборным движением, к развитию которого он сам в свое время приложил руку В январе 1460 года Пий II обнародовал новую буллу, в которой осуждал как еретические всякие призывы к Вселенским соборам. Трудно представить себе более радикальное изменение позиции.

Однако понтифик не смирился с поражением. Если он не мог победить Мехмеда II в битве, то мог попробовать убедить его с помощью доводов разума в том, что тот поступает ошибочно. В 1461 году он составил не имевшее аналогов послание султану, в котором содержалось детальное опровержение положений Корана, столь же подробно представлено христианское вероучение, а затем звучал призыв отречься от ислама и принять крещение. В наши дни представляется, что это письмо не было отправлено, а если это и произошло, то неудивительно, что ответа не последовало. Однако затем добрые вести пришли из Венеции и Венгрии: эти государства наконец согласились участвовать в крестовом походе. Теперь надежды папы оживились. Пий II объявил, что войска должны соединиться с флотом в Анконе, а сам он выступит во главе их.

В библиотеке Пикколомини в кафедральном соборе Сиены можно увидеть великолепный цикл выполненных Пинтуриккьо фресок, на которых изображены сцены из жизни Пия II. На последней из них изображено его прибытие в Анкону. Истина, однако, далека от того, что представляет нам живопись. Папа, принявший крест в соборе Святого Петра и отправившийся на носилках из Рима 18 июля 1464 года, был уже болен — настолько серьезно, что ему потребовался целый месяц, чтобы достичь места назначения. И когда он прибыл в Анкону, то нашел, что его ожидает там лишь горстка крестоносцев. У них не было должного руководителя и едва ли имелось какое-либо снаряжение. Венецианский флот, как ему сообщили, задерживался. Наконец 12 августа он вошел в гавань, предводительствуемый тогдашним дожем Кристофоро Моро. Однако это была не армада, которой ожидал папа, а эскадра, состоявшая всего лишь из двенадцати небольших галер. Для Пия II это было слишком горькое разочарование. Он повернулся лицом к стене и через два дня скончался. Его разбитое сердце погребли в Анконе, тело же перевезли в Рим. Так окончил свои дни один из самых одаренных понтификов столетия. Да, он был не чужд непотизма и наводнил двор своими соотечественниками-сиенцами. Однако его литературные и интеллектуальные дарования, административные способности, стремление покровительствовать искусствам — причем со знанием дела — и многолетний опыт дипломата давали ему преимущества, которыми обладали весьма немногие его современники. Также он до сих пор остается единственным в истории папой, создавшим город. Всего за пять лет, прошедших с 1459 по 1464 год, он перестроил деревушку Корсиньяно — место своего рождения. Он перепланировал ее в соответствии с новейшими представлениями о градостроительстве, то есть с классическими образцами, выстроил собор и великолепное палаццо для собственной фамилии и дал ей новое название, произведенное им от своего собственного имени, — Пиенца.

* * *

Сравниться с Пием и продолжить его начинания было непросто, и при его преемнике Павле II (1464-1471) обозначился заметный спад активности папства. Потомок богатой венецианской купеческой фамилии, Пьетро Барбо, говорят, считал себя обладателем исключительно привлекательной внешности — во что весьма трудно поверить, зная его портреты, дошедшие до нас, — и поначалу хотел принять имя Формоз («Красивый»); к счастью, кардиналам удалось переубедить его. Но обладал он телесной красотой или нет, его интеллектуальные способности от нее не улучшились. Его бескультурье доходило до бесстыдства. Не теряя времени, он избавился от гуманистов, которых так любил Пий; когда их глава Бартоломео Сакки, известный под именем Платина (впоследствии он стал хранителем папской библиотеки и создал «Жизнеописание пап»), запротестовал и позволил себе угрожающее замечание, вспомнив о соборе, его бросили в подземелье замка Святого Ангела, где он провел несколько месяцев. Нескольких членов Римской академии, отличавшихся, по мнению папы, излишним интересом к античности и недостаточным уважением к церкви, постигла та же участь; их освободили только благодаря личному вмешательству кардинала Виссариона.

Что папа действительно любил, так это богатство и зрелища. Еще будучи молодым кардиналом (племянник Евгения IV, он стал кардиналом-диаконом в двадцать три года), он собрал потрясающую коллекцию древностей и произведений искусства. Он поощрял карнавалы, скачки и всевозможные зрелища для широкой публики. Торжества по поводу второго визита в Рим императора Фридриха III в 1468 году надолго запомнились горожанам. Тем временем — что не менее удивительно — он начал реставрацию некоторых римских памятников. Пантеон, арки Тита и Сеп-тимия Севера, а также конную статую Марка Аврелия, выражаясь современным языком, взяли под контроль. Он также выстроил великолепное Палаццо Венеция, где прожил последние пять лет своего понтификата (с балкона этого сооружения, находящегося на первом этаже, в наше время выступал с речами перед народом Муссолини). Наконец, благодаря ему двое предприимчивых немцев получили разрешение запустить первый в Риме печатный станок.

Сексуальные аппетиты папы породили массу пересудов. Похоже, у него имелись две слабости — к красивым молодым людям и дыням. Правда, ходивший в те времена слух, будто он наслаждался зрелищем пыток первых, поглощая вторые, звучит заведомо неправдоподобно. Он скончался от удара 26 июля 1471 года. Ему исполнилось лишь пятьдесят четыре года; говорили, что причиной его ранней смерти стали вышеупомянутые пристрастия.

* * *

Когда его преемник, Франческо делла Ровере, принял имя Сикста IV (1471-1484), это вызвало всеобщее удивление: с момента смерти Сикста III прошло более тысячи лет (он скончался в 440 году). Новый папа был францисканцем — и, более того, главой ордена — и выдающимся теологом, за что пользовался уважением кардинала Виссариона и других авторитетных князей церкви. Его проповеди были весьма популярны, и, судя по всему, он горел страстью к реформаторской деятельности. Францисканцы известны своей склонностью к нестяжательству; следует только добавить, что Сикст, став папой, сделался исключением из правила. В мгновение ока его характер переменился. Деньги текли рекой: одна только тиара, которой он был коронован, обошлась в 100 000 дукатов, что составляло более трети годового дохода папского престола. В поисках дополнительных источников средств он в прежде невиданных масштабах продавал индульгенции, обеспечивавшие полное отпущение грехов, а также звучные церковные титулы и синекуры. Он возвел на епископскую кафедру в Милане одиннадцатилетнего мальчика и сделал архиепископом Лиссабонским восьмилетнего. Непотизм при нем приобрел столь же грандиозные масштабы. Одним из первых его дел по вступлении на престол стало дарование им кардинальских шапок двум из одиннадцати его племянников — Джулиано делла Ровере и Пьетро Риарио (повсюду ходил слух, что это сын папы от его собственной сестры). Третьему племяннику, Джироламо Бассо, пришлось подождать год или два, пока его кузена, кардинала Пьетро, не свел в могилу беспутный образ жизни в возрасте двадцати восьми лет. Еще четыре племянника и две племянницы вступили в брак с представителями правящих домов Милана, Неаполя и Урбино, а также с представителями римских фамилий Орсини и Фарнезе.

Тем временем реконструкция города шла своим чередом. Сикст продолжил начатое Николаем V. Благодаря ему в Риме впервые со времен античности появился новый мост через Тибр — Понте Систо; его построили, дабы избежать повторения катастрофы 1450 года. Он также выстроил церкви Санта-Мария-делла-Паче и Санта-Мария-дель-Пополо, которая фактически стала мавзолеем его фамилии. Он возродил Римскую академию. Он восстановил госпиталь Святого Духа (там и поныне находится больница) и конную статую Марка Аврелия на Капитолии. Он обустроил в городе новые площади и заменил средневековые лабиринты узких улочек новыми широкими артериями. После него Рим стал ренессансным городом. Что до его деятельности в пределах Ватикана, то он продолжал работу по созданию библиотеки, начатую Николаем: он увеличил фонд втрое и назначил хранителем Платину, прежде находившегося в немилости.

Но прежде всего имя Сикста связано с Сикстинской капеллой, строительство которой стало величайшим из его деяний на благо города и церкви. В первую очередь она предназначалась для конклавов, но в ней также регулярно проводились службы для capella papalis — группы высокопоставленных лиц кардинальского и других званий, молившихся вместе с папой. Когда в 1481 году строительство было в основном завершено, для работы над фресками собрали целую армию художников. Среди них оказались такие выдающиеся мастера, как Боттичелли, Гирландайо и Перуджино; внесли свой вклад также и некоторые другие — в том числе Пинтуриккьо и Синьорелли. (Микеланджело на тот момент исполнилось всего шесть лет; эпизод, когда он неохотно уступил настояниям папы Юлия II расписать восточную стену и потолок, произошел двадцать семь лет спустя.)

По иронии судьбы — в этом случае особенно заметной — инициатор строительства одного из самых прекрасных зданий в мире стал родоначальником одного из наиболее зловещих институтов во всей мировой истории. В Испании Реконкиста — возвращение власти над областями страны, занятыми маврами, — почти завершилась. Однако серьезное беспокойство вызывало многотысячное еврейское население, принудительно обращенное в христианство, — марраны. В царствование прежнего монарха — короля Энрике IV[199] — они обладали немалой властью: занимали высокое положение в правительстве, в деловых и финансовых кругах и даже в церкви. Теперь же их заподозрили в приверженности прежним верованиям. Вследствие этого в 1478 году Сикст в своей булле отдал приказ начать масштабное расследование. Так возникла знаменитая испанская инквизиция, в результате чего доминиканец Томас Торквемада — всецело поддержанный монархами Фердинандом и Изабеллой — установил режим террора, столь жестокий, что ничего подобного в Испании не наблюдалось вплоть до XX века и гражданской войны 1936-1939 годов[200].

Что до событий в Италии, Сикст вполне мог бы избрать нейтральную позицию, держась в стороне от политической борьбы, продолжавшей терзать Апеннинский полуостров, — в Венеции, Милане, Флоренции и других меньших государствах шла бесконечная война за власть; увы, он поступил иначе, погрузившись в нее с головой, и тем самым нанес неописуемый ущерб моральному престижу апостольского престола, превратив его в еще одну партию — участницу бесконечной свары. Историки до сих пор спорят, насколько глубоко был он вовлечен в так называемый заговор Пацци 1478 года, имевший целью замену Медичи, фактически правивших Флоренцией, племянником папы Джироламо Риарио.

Еще в 1473 году банк Пацци (слабейший соперник банка Медичи) одолжил Сиксту большую часть суммы в 40 000 дукатов, требовавшейся для приобретения города Имола — папа хотел передать его двум своим племянникам. Медичи, которые ранее отказали в займе, имея на то свои причины, пришли в ярость; еще больше оснований для ярости появилось у них на следующий год, когда Сикст отказал им в роли своих главных банкиров и вдобавок оскорбил их тем, что назначил архиепископом Пизанским (Пиза находилась под контролем Флоренции) одного из ближайших сторонников Пацци — Франческо Сальвиати. Лоренцо Медичи (Великолепный) отказался признать это назначение, запретив новому архиепископу приезжать в Пизу и даже во Флоренцию; в ответ Сикст пригрозил отлучить от церкви всю Флорентийскую республику и наложить интердикт на нее.

И вот, покуда отношения между фракциями стремительно ухудшались, составился заговор, и в воскресенье, 26 апреля 1478 года, прежде всего в соответствии с приказами Франческо де Пацци и архиепископа Сальвиати, заговорщики перешли к действиям. В заранее условленный момент — что характерно, сигналом послужил звон колокола при вознесении Святых Даров — во время мессы во Флорентийском соборе целый отряд убийц (ив том числе Франческо) накинулся на младшего брата Лоренцо, Джулиано. Ему нанесли не менее дюжины (некоторые очевидцы говорят о девятнадцати) ударов кинжалами в грудь и спину. В следующий миг они кинулись на Лоренцо. Он, однако, выхватил короткий меч и отразил удары, а затем перескочил через низкую ограду, за которой находился хор, и укрылся в ризнице. Он получил тяжелые, но не опасные для жизни раны; Джулиано же скончался.

В мгновение ока вся Флоренция была на ногах. Все взялись за оружие; заговорщиков окружили, схватили и поступили с ними безо всякой пощады. Обычно казни совершались вне города, за восточными стенами, но на сей раз поступили иначе: по решению Лоренцо убийцам предстояло понести примерное наказание. Якопо Браччолини, сын великого гуманиста Поджо, был повешен на высоком окне над площадью Синьории. Франческо де Пацци ожидала такая же участь: его повесили в окне лоджии Ланци. Так же поступили с архиепископом и его братом Якопо Сальвиати. Анджело Полициано, гуманист и знаток античности, протеже Лоренцо Медичи, сообщает, что, умирая, архиепископ — вероятно, в результате самопроизвольно возникшего спазма — так сильно укусил повешенного рядом с ним Франческо, что даже после наступления смерти зубы его надолго застряли в груди товарища.

Участвовал ли папа Сикст в заговоре на самом деле? Конечно, он знал о нем и, что весьма вероятно, поощрял участников, ибо никто так не стремился потеснить Медичи, как он. Говорят, что понтифик настаивал на бескровном разрешении конфликта, однако, поскольку заговорщики видели в качестве своей цели убийство, трудно понять, как он мог добиться и того, и другого одновременно. Теперь же он наконец решил исполнить свою угрозу и отлучить Медичи от церкви, а на Флоренцию наложить интердикт — и вспыхнула война, охватившая всю Италию. Удар едва-едва не попал в цель: ведь если бы Лоренцо оказался чуть менее удачлив и разделил судьбу брата, то заговорщики с легкостью могли бы воспользоваться успехом своего предприятия, что привело бы к смене правителей во Флоренции, — и громче всех, притом совершенно искренне, аплодировал бы папа Сикст IV.

* * *

Есть своя логика в том, что смерть Сикста, последовавшую 12 августа 1484 года, обычно объясняют тем разочарованием, которое вызвал у него навязанный правителями Италии мир. Из-за его смерти наверняка никто особенно не огорчался; действительно, весть о его кончине вызвала двухнедельные торжества в Риме, причем свое влияние на это оказали его злейшие в Риме враги — Колонна. Примечательно и его великолепное бронзовое надгробие в Ватикане, выполненное Поллайоло, — вероятно, самое роскошное из всех папских надгробий, если не считать микеланджеловского, задуманного для себя племянником Сикста Джулиано (будущий Юлий II), но его так никогда и не закончили.

Едва ли нужно говорить о том, что Джулиано мечтал о папском престоле; то же касалось и кардинала Родриго Борджиа. Однако, несмотря на предложения крупных взяток и выгодных должностей, ни тот, ни другой не добились необходимой поддержки в Священной коллегии. И поэтому они, оставаясь соперниками, приложили совместные усилия для того, чтобы папой стал второстепенный персонаж, которым они могли бы управлять словно марионеткой. Остается лишь заметить, что они в этом преуспели. Генуэзец Джанбаттиста Чибо, принявший имя Иннокентия VIII (1484-1492), представлял собой полнейшее ничтожество. Он также весьма поощрял непотизм — с той разницей, что осыпал благодеяниями не племянников, а собственных сыновей от любовницы из Неаполя — одного из них, безнадежно распущенного Франческетто, он был вынужден женить на дочери Лоренцо Великолепного; в обмен тринадцатилетний сын Лоренцо, Джованни, получил кардинальскую шапку[201]. Когда через три года, в 1479 году, Джованни занял место в коллегии, отец отправил ему письмо, в котором предостерегал от зол Рима — «клоаки, средоточия всевозможных беззаконий» — и настаивал: «Поступай так, чтобы уверить всех видящих тебя: благоденствие и честь церкви и Святого престола тебе дороже всего на свете». Более всего Джованни должен был остерегаться искушения следовать дурному примеру, который подадут ему члены Коллегии кардиналов, где «в настоящее время так мало достойных людей… Будь кардиналы такими, как должно, весь мир улучшился бы от этого, ибо они всегда избирали бы достойного папу, и христиане благодаря сему жили бы в мире».

Сикст обременил папство огромными долгами, да и Иннокентий не отличался бережливостью. Итак, несмотря на продолжавшуюся продажу индульгенций, должностей и титулов, он, несомненно, попал бы в отчаянное финансовое положение, если бы не внезапный доход, пришедший из совершенно неожиданного источника, из Османской империи. После кончины османского султана старший сын, дабы избежать каких бы то ни было споров о престолонаследии, обычно тут же подвергал всех своих братьев удушению. Но когда Мехмед II, завоеватель Константинополя, скончался в 1481 году, его сын и наследник Баязид необъяснимым образом не смог расправиться с младшим братом Джемом[202], также претендовавшим на трон. Но тот потерпел неудачу и бежал, чтобы спасти свою жизнь, найдя убежище на Родосе у рыцарей Святого Иоанна, чей Великий магистр Пьер д'Обюссон прославился успешной обороной острова от войск отца Джема, Мехмеда в 1480 году Д'Обюссон радушно принял его, но при этом вступил в тайное соглашение с султаном о том, что возьмет его под стражу за ежегодную выплату 40 000 дукатов. Вскоре, осознав, что Родос находится слишком близко к османским владениям, чтобы можно было чувствовать себя спокойно, он отправил Джема к одному из руководителей ордена во Франции. Там он оставался до 1489 года, когда папа Иннокентий принял его (турецкий беглец был, в конце концов, бесценным дипломатическим и политическим активом) в обмен на кардинальские шапки для д'Обюссона и протеже французского короля. Когда Джем прибыл в Рим, ему оказали блестящий прием, его сопровождал в Ватикан Франческетто, где ему и его свите предоставили роскошные апартаменты, и они предавались расточительным развлечениям.

Между тем субсидии продолжали выплачиваться, и в следующем году папа принял турецкого посла, который доставил ему 120 000 дукатов — это равнялось почти всему годовому доходу папского государства — на содержание принца в последующие три года. Он также привез в качестве подарка священную реликвию — копье, которым был прободен бок Христа во время распятия. Была построена особая капелла для него в соборе Святого Петра. Джем тем временем неплохо устроился при папском дворе, где появление группы мусульман в их кафтанах и тюрбанах резало глаз даже больше, чем игравшие в садах папские внуки.

К этому времени, однако, здоровье папы стало стремительно ухудшаться. Как говорится в недавней работе одного специалиста, «он почти все время спал, просыпаясь для того, чтобы обжираться столь же неумеренно, как Гаргантюа… Он стал очень тучным и все меньше двигался. К концу жизни Иннокентий мог питаться лишь несколькими каплями молока из груди молодой женщины. Когда ему показалось, что он умирает, для спасения его жизни пожертвовали жизнью трех молодых здоровых людей, чтобы добыть кровь для переливания (по иронии судьбы, эту попытку предпринял доктор-еврей). Молодым людям заплатили за их кровь по дукату каждому. Они погибли во время этой процедуры, и когда их тела начали коченеть, монеты пришлось вырвать из их сжатых ладоней».

* * *

Сам же Иннокентий VIII скончался 25 июля 1492 года, успев дожить до известия об окончательном изгнании мавров из Испании. Его понтификат был довольно бесцветным. Во время правления Иннокентия Рим, который всегда нуждался в том, чтобы кормило власти держала твердая рука, погрузился в пучину хаоса, и папское государство пребывало в состоянии, близком к анархии. На смертном одре он умолял кардиналов о прощении за его недостатки и повелел выбрать ему более достойного преемника.

К несчастью, они этого не сделали.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

Чудовища

(1492-1513)

Немногие годы в мировой истории оказались столь важными для нее, как 1492-й. Он начался с весьма драматического события — 2 января завершилось покорение Гранады, положившее конец королевству мавров и укрепившее власть Фердинанда и Изабеллы; в марте испанским евреям дали три месяца на то, чтобы они приняли христианство или покинули страну; в апреле на своей фамильной вилле в Кареджи умер Лоренцо Великолепный; в конце июля в Риме за ним последовал папа Иннокентий VIII; в начале августа Христофор Колумб отплыл, чтобы открыть Новый Свет, о чем он pi не подозревал.

Преемником Иннокентия стал шестидесятиоднолетний Родриго Борджиа, который принял имя Александра VI (1492-1503). Его двоюродный дед Каликст III обеспечил ему хорошие стартовые возможности: кардинал в двадцать пять лет, уже тогда наложивший руку на множество епископств и аббатств, в двадцать шесть уже стал вице-канцлером Святого престола — эта должность гарантировала ему огромные доходы, которые он получал при четырех папах. Мало может быть сомнений в том, что Борджиа выиграл выборы прежде всего с помощью взяток, которые бесстыдно раздавал нужным людям: говорили, что четыре каравана нагруженных золотом мулов шли из дворца Борджиа к дворцу кардинала Асканио Сфорца. Его главный соперник, кардинал Джулиано делла Ровере, не мог равняться с ним по богатству, а потому ему пришлось смириться.

Александр, однако, был известен как в высшей степени способный и опытный администратор, который почти наверняка лучше своих соперников мог нормализовать ситуацию в Риме, полностью вышедшую при Иннокентии из-под контроля. Говорили, что он никогда не пропускал консисторию (регулярно проходившие встречи кардиналов) — за исключением тех случаев, когда болел или отсутствовал в Риме; никто лучше его не понимал дел курии. Александр был остроумен, очарователен, будучи украшением компании. «Женщины, — писал завистливый современник, — тянулись к нему, как железо к магниту». Чего ему не хватало, так это хотя бы проблеска религиозности. Он не делал секрета из того обстоятельства, что служит церкви только для того, чтобы получить от нее то, что ему угодно, и добивался в этом смысле очень многого. Ко времени своего избрания, которое отпраздновали боем быков на площади перед собором Святого Петра, он стал отцом не менее чем восьми детей по меньшей мере от трех женщин, что вызвало упреки со стороны Пия II, не возымевшие какого-либо действия. Наиболее близкие к нему из этих отпрысков были детьми знатной римлянки Ваноццы Катанеи: Джованни, Чезаре, Лукреция и Гоффредо (или Жофре, по-каталонски Джофре). Не менее пяти членов его фамилии получили кардинальские шапки; Чезаре удостоился ее в возрасте всего восемнадцати лет, причем к этому времени он уже был архиепископом.

Александр занимал папский престол всего два года, когда французский король Карл VIII, о котором историк Г. А. Л. Фишер писал как о «молодом распущенном горбуне с сомнительной психикой», повел армию численностью примерно в 30 000 человек в Италию, положив тем самым начало серии вторжений, которые продолжались семьдесят лет и привели к установлению иностранного господства над большею частью полуострова[203]. Casus belli[204] стал Неаполь. Старая анжуйская династия прервалась в 1435 году со смертью королевы Иоанны II, и неаполитанский престол занял король Сицилии Альфонсо Арагонский, которому наследовал его побочный сын Фердинанд[205], а затем сын Фердинанда, тоже Альфонсо. Однако незаконнорожденный внук узурпатора, как все считали, имел весьма сомнительные права на трон; и Карл, потомок своего тезки Карла Анжуйского, полагал, что у него прав гораздо больше. Все это не сулило ничего хорошего папе Александру. В 1493 году он женил своего сына Гоффредо на внучке Фердинанда, по смерти последнего сразу же признал королем и короновал юного Альфонсо. Неоднократные угрозы Карла низложить его, а также новости о том, что его злейший враг, кардинал Джулиано делла Ровере, заявил о своей поддержке французского короля и двинулся на север на соединение с ним, не вызывали у него энтузиазма.

Для Карла начало вторжения стало многообещающим. Вместе со своим родственником, герцогом Орлеанским, он благополучно пересек Альпы, тогда как свою тяжелую артиллерию отправил морем в Геную. Милан, где теперь властвовал блистательный Лодовико Сфорца (Лодовико «иль Моро»), принял его с энтузиазмом; то же произошло в Лукке и Пизе. Во Флоренции короля приветствовал как освободителя Савонарола — подстрекатель из числа монахов-доминиканцев, и Карл воспользовался случаем, чтобы изгнать Пьеро Медичи, не проявлявшего и малой доли тех государственных дарований, которыми обладал его отец, скончавшийся двумя годами ранее. 31 декабря 1494 года Рим открыл ворота перед Карлом, и он водворился в Палаццо Венеция, в то время как Александр, тщетно взывавший к султану Баязиду о помощи, ненадолго нашел убежище в замке Святого Ангела. Однако уже через две недели состоялась первая встреча между королем и папой, а знаменитое обаяние Александра довершило дело. 17 января 1495 года он отслужил мессу перед 20 000 солдат французской армии на огромной площади перед собором Святого Петра с участием самого Карла в качестве служки.

Французы оставались в Риме еще десять дней. Как и все оккупационные армии, они вызывали все большую неприязнь местного населения. Солдаты Карла выказывали мало уважения к жителям города. Каждый день приносил известия о притеснениях, грабежах и изнасилованиях. Подвергся ограблению даже дворец Ваноццы Катанеи. С нескрываемыми радостью и облегчением римляне наблюдали за тем, как французы выступили на Неаполь, сопровождаемые Чезаре Борджиа — официально папским легатом, фактически же заложником, который должен был гарантировать лояльность его отца. С ним также отправился принц Джем, единственный человек во всей этой многочисленной компании, об отъезде которого сожалели.

22 февраля Карл вступил в Неаполь. Король Альфонсо немедленно отрекся от престола и ушел в монастырь. Его сын Ферранте бежал, спасая свою жизнь. С другой стороны, неаполитанцы, которые всегда видели в представителях арагонской династии не более чем чужеземных узурпаторов, встретили французского короля как героя. 12 мая его короновали вторично. Однако, как ему пришлось вскоре убедиться, это были две совершенно разные вещи — молниеносное наступление и программа длительной оккупации. Неаполитанцы, радовавшиеся изгнанию арагонцев, вскоре, в свою очередь, обнаружили, что одного иноземного угнетателя сменил другой, весьма на него похожий. Все больше возрастало беспокойство и среди жителей многих маленьких городов, которые увидели, что им приходится содержать без понятных для них причин вызывавшие недовольство и зачастую весьма недисциплинированные французские гарнизоны.

За пределами Неаполитанского королевства люди также стали испытывать тревогу. Даже в тех государствах, итальянских и прочих, которые прежде благосклонно относились к наступлению, предпринятому Карлом, теперь задавались вопросом, насколько же далеко намерен зайти молодой завоеватель. Фердинанд и Изабелла, которые сами мечтали завладеть Неаполем, заключили союз с императором Максимилианом, который был скреплен браком их дочери Хуаны, впоследствии известной (не без серьезных к тому оснований) под прозвищем Безумной, с сыном Максимилиана Филиппом, и подготовили флот для вторжения.

И даже бывший союзник короля Лодовико Сфорца «Моро» Миланский, к тому времени встревоженный так же, как и остальные, был возмущен присутствием в соседнем городе Асти герцога Орлеанского, чьи претензии на Милан, поскольку он являлся внуком герцогини Валентины Висконти, были не менее серьезными, чем его собственные или чем претензии Карла на Неаполь. Папа Александр, к которому к этому времени возвратилось его хладнокровие, добился значительной поддержки идеи антифранцузского союза, так называемой Священной лиги, номинально преследовавшей мирные цели, но по сути имевшей единственную цель — спровадить нового короля.

Когда Карл в Неаполе узнал о создании лиги, то его охватила ярость, однако он правильно оценил опасность, перед лицом которой теперь оказался. Что еще хуже, он лишился двух высокопоставленных заложников. Чезаре просто ускользнул; у Джема в Капуе начался жар, и через несколько дней он скончался. Таким образом, всего через неделю после коронации в Неаполе Карл покинул свое новое королевство навсегда и направился на север, сопровождаемый 20 000 мулов, нагруженных добычей из Неаполя. Рим охватила паника при мысли о его возвращении. Александр и большинство членов курии бежали в Орвьето, оставив одного-единственного несчастного кардинала встречать короля.

К счастью, на сей раз французская армия показала себя на удивление хорошо — видимо, потому, что Карл не хотел терять время и стремился быстро и безопасно пересечь Альпы. Он был бы не прочь добиться аудиенции у папы, чтобы обсудить вопрос о возможном роспуске Священной лиги и добиться от папы полного признания его коронации в Неаполе. Однако папа явно решил уклониться от встречи, и королю ничего не оставалось, как только смириться с этим. Марш, во время которого приходилось в разгар лета тащить через Апеннины тяжелую артиллерию, превратился в настоящий кошмар. А когда 5 июля Карл достиг небольшого города Форново близ Пармы, то столкнулся там с армией лиги численностью примерно в 30 000 человек под командованием Франческо Гонзага, маркиза Мантуанского. Эта битва, единственная за всю кампанию, началась на следующий день и закончилась очень быстро; однако она была самой кровавой из всех, какие видела Италия за последние 200 лет. Прошли времена прежних наемных condottieri, которые стремились максимально продлить войну и продолжать жить ею; зачастую они были склонны рассматривать битву как нечто вроде величественной паваны с рукопашным боем и столь слабым и неточным артиллерийским огнем, что он не мог причинить серьезного вреда. Французы стали применять совершенно иные методы боя: они с их швейцарскими и немецкими наемниками сражались для того, чтобы убивать, и тяжелые железные ядра, вырывавшиеся из жерл их орудий, причиняли ужасные раны.

Гонзага сумел представить сражение при Форново как свою победу; лишь немногие беспристрастные наблюдатели согласились бы с ним. Французы лишились своего обоза, в том числе меча, шлема, золотой печати короля, а также «черной книги» с портретами женщин, над которыми одержал победу Карл, однако потери их были незначительны по сравнению с потерями итальянцев, которые изо всех сил старались остановить французскую армию. Последняя в ту же ночь продолжила свой марш и без приключений через несколько дней достигла Асти. Здесь, однако, ее ожидали дурные новости. Ферранте, сын Альфонсо, высадился в Калабрии, где при поддержке испанских войск, располагавшихся на Сицилии, начал быстро продвигаться к Неаполю. 7 июля он захватил город. Неожиданно прошлогодние успехи французов оказались сведены на нет. Через неделю или две Карл увел свою армию через Альпы, оставив герцога Орлеанского по мере сил обеспечивать французское присутствие.

Однако солдаты, которых он распустил в ноябре того года в Лионе, принесли с собой нечто куда более неприятное, чем мечты о завоеваниях. Три Колумбовых корабля, которые возвратились из Карибского моря в 1493 году, привезли первых известных в Старом Свете больных сифилисом. Через испанских наемников, отправленных Фердинандом и Изабеллой на помощь Альфонсо, болезнь быстро распространилась по Неаполю, где оказалось уже множество заразившихся ею к тому времени, когда туда прибыл Карл. После трех месяцев dolce farniente[206] его люди, в свою очередь, должны были почти все подвергнуться инфекции, и почти наверняка именно из-за них эта болезнь проникла к северу от Альп.

* * *

Благополучно спровадив Карла, Александр смог заняться решением своей главной задачи — укреплением позиций собственной семьи. Его старший сын, Джованни, к тому времени уже герцог Гандия, как предполагалось, должен был занять неаполитанский престол; однако его честолюбивые помыслы таковыми и остались — в июне 1497 года Джованни исчез. Через два дня его обнаружили в Тибре с перерезанным горлом, на теле насчитали не менее девяти колотых ран. Кто совершил убийство? Джованни было только двадцать лет, однако из-за своего буйного, изменчивого нрава и внимания к чужим женам он уже нажил себе множество врагов.

Наиболее вероятным представляется то, что это сделал брат Джованни, Чезаре; ходили грязные слухи о том, что они соперничали из-за невестки, жены Гоффредо Санчии, или даже их собственной сестры Лукреции. Чезаре был вполне способен на братоубийство — через три года почти наверняка именно он убил своего зятя Альфонсо Арагонского, второго мужа Лукреции, а его зависть к старшему брату ни для кого не являлась секретом. Налицо еще одно любопытное обстоятельство: хотя папу Александра и выбила из колеи гибель любимого сына (он, как говорили, три дня не прикасался ни к еде, ни к питью), казалось, его не особенно обеспокоило то, что никого официально не обвинили и тем более не осудили за это преступление. Также и Чезаре, будь он невиновным, перевернул бы небо и землю, чтобы найти убийц брата.

На время, казалось, характер Александра изменился, и, как говорили, весьма значительно. «Удар, который обрушился на нас, — заявлял он, — самый тяжелый из всех, который нам пришлось когда-либо испытать. Мы любили герцога Гандию более, чем кого-либо в этом мире. Мы отдали бы семь тиар за то, чтобы только вернуть его к жизни. Бог сделал это, чтобы покарать нас за грехи наши. Со своей стороны мы полны решимости изменить наш образ жизни в лучшую сторону и реформировать церковь».

* * *

Она, конечно, нуждалась в реформировании. Расходы на войну, которые несло папское государство, и амбициозная строительная программа последующих пап требовали поиска постоянных источников все новых доходов. Открытие в 1462 году месторождения квасцов близ Тольфы стало настоящей удачей для папской казны. Квасцы были необходимым сырьем для портных и кожевников. Прежде их приходилось за немалые деньги импортировать из Малой Азии. Теперь же папы смогли объявить о запрете ввоза квасцов из мусульманских стран и установить собственную монополию на них. Но одних квасцов для покрытия расходов было совершенно недостаточно. Другим бесценным источником доходов являлась продажа индульгенций, равно как и должностей. Изобретались все новые и новые синекуры, которые покупались за большие деньги и обеспечивали стабильный доход. В результате невероятно выросло число членов курии, многие из которых совершенно ничего не делали.

В рамках проведения частичных реформ Александр назначил комиссию из шести наиболее благочестивых кардиналов. И уже менее чем через два месяца был подготовлен проект буллы о реформировании. Папе запрещалась продажа бенефициев и передача церковной собственности в руки частных лиц. Что же касается кардиналов, в число которых входили представители самых различных наций, никто из них не имел права владеть более чем одной епархией. При них могло состоять не более восьмидесяти человек с тридцатью лошадьми. Им возбранялись занятия охотой, посещения театра, карнавалов, рыцарских турниров; расходы на их похороны не должны были превышать сумму в 1500 дукатов. Для менее высокопоставленных священнослужителей также вводились различные ограничения: им предписывалось отказаться от получения взяток и отослать своих любовниц.

Кто, однако, должен был проводить в жизнь эти новые правила? Как раз те, кого они ущемляли. Поэтому проект буллы так и остался проектом, а папа Александр вскоре вернулся к прежнему образу жизни. Чезаре, который никогда и не отказывался от него, постепенно занял в сердце отца то место, которое раньше принадлежало Джованни, и в 1498 году убедил Александра освободить его от кардинальского сана и религиозных обетов, позволив ему вернуться к светской жизни. Вновь став мирянином (он был первым человеком в истории, который отказался от кардинальской шапки), Чезаре вскоре превратился в éminence grise[207] папы. Во многом благодаря его влиянию к концу этого года Александр оставил свою антифранцузскую политику и с готовностью дал согласие на расторжение брака нового французского короля Людовика XII, заверив при этом последнего, что не будет оспаривать его претензий на Милан и Неаполь. Поступая так, он открыл дорогу новым французским авантюрам в Италии. Однако эти соображения меньше всего беспокоили Чезаре, который отправился во всем блеске в качестве папского посла во Францию, где стал герцогом Валентинуа и обручился с Шарлоттой д'Альбре, сестрой короля Наварры. После своего возвращения в Италию он энергично занялся делами в Папской области, устраняя одного за другим (изгоняя или бросая в тюрьму) феодальных властителей Умбрии и Лацио, Романьи и Марки до тех пор, пока весь этот край не стал личным фьефом семейства Борджиа.

1498 год стал также временем, когда разрешилась проблема, которая мучила Александра с самого начала его понтификата. Речь шла о доминиканском монахе Джироламо Савонароле. Выходец из Феррары, с 1490 года Савонарола жил во Флоренции, произнося страстные проповеди и зажигательные речи, изрекая апокалиптические пророчества и заявляя о своей связи с Богом. Особенно сильно он обличал Медичи, герцога Миланского, и (особенно после восхождения на престол Александра) — папство. И он не стеснялся в выражениях:

«Папы и прелаты дурно говорят о мирской гордыне и тщеславии — и [сами же] погружены в них по уши. Они проповедуют целомудрие — и содержат любовниц… Они думают только о мире и мирских делах; о своих душах они нисколько не заботятся… Они превратили церковь в притон… блудница, которая восседает на троне Соломона и заманивает прохожих… О развращенная церковь, ты творишь свои непотребства на глазах у всего мира, и твое ядовитое дыхание поднимается к небесам».

Свержение Медичи и их изгнание из Флоренции в 1494 году стало, как известно, просто результатом французского вторжения; но флорентийцы считали это заслугой Савонаролы, и он теперь стал первым человеком в городе, провозгласив «республику Христа и религии»[208] и введя регулярные «костры тщеславия» — из зеркал, косметики, роскошной одежды, светских книг и картин (включая полотна Микеланджело и Боттичелли), музыкальные инструменты, доски для игр, даже шахматные фигуры. Когда это происходило, атмосфера в городе больше походила на пуританскую Англию XVII столетия, нежели ренессансную Флоренцию XV века.

Уже в 1497 году папа решил, что с него достаточно. Он отлучил от церкви беспокойного монаха, а когда Савонарола не обратил на это внимания, призвал к его аресту и казни. К этому времени флорентийцы также уже были сыты им по горло. 8 апреля 1498 года толпа напала на монастырь Святого Марка, настоятелем которого он являлся. В ходе борьбы несколько сторонников Савонаролы было убито, и ему наконец пришлось сдаться вместе с его двумя ближайшими сподвижниками. Всех троих подвергли пыткам, чтобы вынудить признания. 23 мая их вывели на пьяцца делла Синьория, где с них сорвали монашеские одежды[209] и повесили на цепях от одного креста[210]. Под ним разожгли сильный огонь, так что Савонароле предстояло сгореть точно так же, как до него горели «предметы суеты». Пепел всех троих сбросили в Арно, чтобы не осталось никаких реликвий, которые впоследствии могли бы стать объектом почитания.

Что же касается политики за пределами Италии, то здесь важнейшим решением папы Александра стало предпринятое им в 1493 году урегулирование отношений между Испанией и Португалией в связи с их недавними открытиями в Африке и Америке. Большую часть столетия Португалия, побуждаемая и вдохновляемая инфантом Энрике, более известным как принц Энри-ке Мореплаватель, методично исследовала западное побережье Африки; в последнее десятилетие века Бартоломеу Диаш и Васко да Гама обогнули мыс Доброй Надежды и открыли кружной путь в Индию. Испанские монархи проявили мало интереса к этим достижениям; их время пришло лишь тогда, когда Колумб возвратился в 1493 году из своего первого путешествия и объявил, что водрузил кастильский флаг в Новом Свете. Поэтому по их просьбе папа Александр провел демаркационную линию с севера на юг в 100 лигах к западу от Азорских островов, постановив, что все исследуемые территории к востоку от этой линии принадлежат Португалии, те же, что к западу, — Испании. В 1494 году после протестов со стороны португальцев эта граница была передвинута по Тордесильясскому договору дальше на запад; это сделало возможным в 1500 году предъявление Португалией претензий на Бразилию и объясняет, почему Бразилия и сегодня остается португалоязычной страной.

* * *

Последние четыре года своего понтификата Александр занимался преимущественно тем, что в угоду амбициям своим и Чезаре старался завладеть Папской областью и превратить ее в фамильный фьеф Борджиа. Соответствующий план составил и начал проводить в жизнь Чезаре, который к этому времени приобрел решающее влияние на своего отца. Это повлекло за собой падение многих виднейших римских семейств, и среди прочих — Орсини. Потребовалось совершить несколько убийств, за которыми обычно следовала конфискация имущества, что давало средства для покупки высших церковных должностей, в том числе и кардинальской. Чезаре Борджиа боялись и ненавидели за его жестокость и насилия. «Каждую ночь, — сообщал своему правительству венецианский посол, — четверых или пятерых человек находят убитыми, епископов, прелатов и других, так что все в Риме трепещут, страшась быть умерщвленными [по воле] герцога».

* * *

И тем не менее, хотя Чезаре ужасно обезобразил сифилис — в конце жизни он уже не показывался на людях без маски, — мало на кого из тех, кто общался с ним, он не производил впечатления. Его энергия била через край, храбрость была безграничной. Казалось, он не нуждается в сне, скорость его передвижений поражала; как говорили, он прибывает в один город до того, как покидает другой. При этом он разделял страсть отца к женщинам. За свою короткую жизнь он прижил по меньшей мере одиннадцать бастардов, и дневник папского церемониймейстера Иоганна Буркхардта не оставляет сомнений в том, как Чезаре проводил свой досуг:

«В воскресенье вечером, 30 октября [1501 года], дон Чезаре Борджиа дал ужин в своих апартаментах в папском дворце в присутствии пятидесяти подходящих проституток или куртизанок, которые после трапезы танцевали там со слугами и другими, сначала одетыми, а затем совершенно голыми. По окончании ужина канделябры с зажженными в них свечами были поставлены на пол, вокруг рассыпаны каштаны, которые проститутки собирали, ползая голыми на четвереньках среди подсвечников. Папа, дон Чезаре и донна Лукреция — все присутствовали здесь и наблюдали [за происходившим]. Наконец были предложены призы — шелковые дублеты[211], сапоги, шляпы и другие предметы одежды — тем людям, которые смогли наиболее часто совокупляться с проститутками».

Здесь было бы полезно сказать несколько слов о донне Лукреции. Ей выпала роль роковой женщины династии Борджиа; однако насколько она заслуживала такой характеристики, остается неясно. Она не только была хороша собой: дважды отец поручал ей полностью контролировать Ватиканский дворец с правом ведения переписки. Что же касается ее репутации, то совершенно отсутствуют какие-либо свидетельства, которые подтверждали бы достоверность слухов об инцесте Лукреции с одним или двумя ее братьями, а то и с собственным отцом, за исключением тех, что исходили от ее первого мужа Джованни Сфорца во время бракоразводного процесса, когда с обеих сторон звучали безосновательные обвинения в адрес друг друга. Видимо, ей выпала злополучная доля стать орудием в руках ее отца и брата с политическими амбициями. Ее брак со Сфорца в возрасте тринадцати лет (после двух более ранних помолвок) стал результатом стараний Александра заключить союз с Миланом. Вскоре, однако, в Сфорца отпала необходимость, и папский зять стал причинять неудобства. В 1497 году, похоже, возник заговор с целью его убийства (хотя кто из трех Борджиа участвовал в нем, мы уже никогда не узнаем), однако он бежал из Рима как раз вовремя и именно после этого решил, что достаточно ограничиться разводом. Джованни, который мог потерять не только жену, но и ее приданое, а также город Пезаро, полученный им в качестве фьефа от папы, держался стойко. Но в конечном счете вынужден был согласиться на унизительное условие — расторгнуть брак по причине своего полового бессилия, несмотря на свидетельство того, что оный сопровождался соитиями более тысячи раз. Дополнительным затруднением оказалось то, что во время развода Лукреция была уже беременна. Однако отцовство ребенка Джованни, родившегося втайне, так и не установили.

Следующий брак Лукреции оказался еще более несчастливым. Ее второго мужа Альфонсо Арагонского, которого она по-настоящему любила, умертвил Чезаре — весьма вероятно, что из ревности, хотя имели место и политические мотивы. Как нам сообщают, она была убита горем. Однако вскоре Александр устроил ей третий брак — с другим Альфонсо, д'Эсте, принцем Феррарским. Сопутствовавшие этому празднества, проведенные, как обычно, на широкую ногу, были оплачены за счет продажи восьми новых должностей в курии и назначения девяти новых кардиналов (пятеро из них являлись испанцами), по 130 000 дукатов с каждого за красную шапку[212]. (Примерно в это же время папа присвоил себе все состояние венецианского кардинала Джованни Микьеля, который впал в агонию, наверняка отравленный Чезаре.) Брак также оказался по видимости удачным, Лукреция родила супругу нескольких детей. Однако это не помешало ей завести роман с поэтом Пьетро Бембо и ее бисексуальным зятем, Франческо Гонзага, маркизом Мантуанским. Но несмотря на весь этот разврат, она пользовалась определенным уважением и пережила остальных членов своего семейства, скончавшись в Ферраре в 1519 году после рождения восьмого ребенка.

* * *

1503 год. В Риме стояла наиболее жаркая и нездоровая пора августа. Находившиеся недалеко от него Понтинские болота в те времена еще не осушили; свирепствовала малярия, и есть сообщения о нескольких случаях эпидемии. Было такое время года, когда все, кто имел возможность, покинули город; однако это было критическое время — французская армия двигалась на Неаполь, — и папа оставался в Ватикане. 12-го числа Александра и Чезаре свалила лихорадка. Чезаре выздоровел, но семидесятидвухлетний папа не смог бороться с болезнью и через шесть дней скончался.

Тот факт, что отец и сын захворали в один и тот же день, неизбежно наводит на мысль о попытке убийства. Указывалось, что 3 августа они обедали вместе с недавно назначенным кардиналом Кастеллези на его расположенной неподалеку вилле; по Риму быстро распространился слух, что они собирались отравить хозяина, но по неосторожности сами выпили отравленное вино. По некоторым причинам эта несколько курьезная история дошла до наших дней и вошла в некоторые солидные исторические работы; при этом игнорируется тот факт, что отец и сын Борджиа, совершившие к указанному времени немало убийств, не имели весомых причин для умерщвления Кастеллези. К тому же неизвестны яды, которые производили бы в течение недели такой эффект. Судя по всему, Александр и Чезаре стали жертвами эпидемии, и папа, что кажется почти невероятным, умер естественной смертью.

Поведение обоих (ив меньшей степени Лукреции) Борджиа стало зловещим образцом злодейства и жестокости. Во многом это оправданно; однако все легенды содержат в себе элемент преувеличения, зачастую в них наблюдается стремление исказить истину. Более того, поскольку в центре легенды о Борджиа обычно их преступления, о положительных сторонах забывается. Ко времени своего избрания Александр был вице-канцлером пяти предшествующих пап; он знал положение дел в Ватикане как никто. За последние пятьдесят лет было сделано все возможное, чтобы улучшить репутацию Святого престола как одной из ведущих сил европейской политики, чтобы он мог на равных вести переговоры с Францией и Испанией. К несчастью, как это прекрасно знал Александр, ни о чем подобном не шло и речи. Не хватало денег, людских ресурсов, не было спокойствия даже в их собственных владениях, которому постоянно угрожали Орсини и Колонна, а также известная своим буйным нравом римская чернь. «Викариям папы», по преимуществу condottieri, занимавшимся грабежами где только можно, нельзя было доверять ни на минуту. Столь же вероломно вели себя крупнейшие итальянские государства, Венеция и Флоренция, Неаполь и Милан, да и другие города, менее важные, но в равной степени независимые. А ведь была еще Франция, постоянно угрожавшая новым вторжением, на втором плане — Испания и находившаяся на вершине могущества османская Турция.

Коротко говоря, повсюду у папства имелись враги и отсутствовали надежные друзья. Чтобы сохранить свою независимость, понтифику были отчаянно нужны крепкие финансы, надежная система управления, ловкая дипломатия; и все это Александр мог обеспечить в полной мере — независимо от того, какими методами он действовал. Он продемонстрировал это уже на второй год своего понтификата, когда убедил Карла VIII покинуть Рим, избавив тем самым себя и своих преемников от превращения не более чем во французских наместников. За одно это он заслужил благодарность потомства. То, что он не снискал ее, во многом обусловлено его личной жизнью и непрестанным поношением, которому он подвергался и при жизни и которое он воспринимал с величайшим равнодушием. Не раз Александр распекал Чезаре за то, что тот не проявляет такой же терпимости. Впрочем, возможно, он сделал бы лучше, если бы последовал примеру своего сына. Многие обвинения, выдвигавшиеся против него, он мог легко опровергнуть, если бы озаботился этим. Оставляя же их без ответа, папа способствовал укреплению своей ужасной репутации.

* * *

Несмотря на то что Чезаре Борджиа наконец выздоровел, болезнь, поразившая его в тот роковой день 12 августа, подорвала его жизненные силы. Уход со сцены Александра создал вакуум, который породил хаос со всеми вытекающими последствиями. Несколько городов открыто подняли восстание. Французская армия под командованием Франческо Гонзага уже достигла Ви-тербо, всего в сорока милях от Рима; тем временем испанская армия во главе с молодым[213] блестящим военачальником Гонсало де Кордоба спешила на север из Неаполя. В нормальных условиях Чезаре смог бы справиться с ситуацией, однако теперь, лежа тяжелобольной в Ватикане, он не мог быстро принять меры военного характера для спасения своего положения. Оставалось надеяться лишь на политические акции. Это означало, что необходимо добиться поддержки со стороны преемника его отца. Чезаре располагал примерно 100 000 дукатов из фамильной казны и, имея в своем распоряжении столь внушительную сумму, надеялся не вставая с постели подкупить участников предстоявшего конклава. Он решил любой ценой не допустить избрания своего наиболее опасного врага, кардинала Джулиано делла Ровере, племянника папы Сикста IV, который находился в изгнании во Франции основную часть понтификата Александра. Наиболее подходящим способом для этого, понимал Чезаре, было воспрепятствование возвращению кардинала в Рим.

Его ожидала неудача. Делла Ровере без приключений доехал до Рима вместе с кардиналом Жоржем д'Амбуазом, канцлером Людовика XII, который жаждал папской тиары не меньше его самого. Третьим серьезным претендентом являлся кардинал Асканио Сфорца, который порвал отношения с Александром из-за его профранцузской политики; освобожденный из тюрьмы д'Амбуазом, который хотел получить его голос в пользу француза, Сфорца, однако, как обнаружилось, пользовался неожиданно большой популярностью, а потому решил баллотироваться сам. По сути, вскоре д'Амбуаз оказался в изоляции: папа-француз в тот момент представлялся столь же неподходящим вариантом, как и испанец, особенно после того, как делла Ровере распространил слух о том, что за избранием д'Амбуаза последует новое перемещение резиденции пап во Францию. Казалось, борьба ведется между делла Ровере и Сфорца; однако ни тот, ни другой не могли набрать числа голосов, достаточного для достижения успеха, и выбор кардиналов остановился на компромиссном кандидате — Франческо Тодескини-Пикколомини, епископе Сиены, принявшем имя Пия III (1503) из уважения к его дяде, Пию II. Ему было уже шестьдесят четыре, но выглядел и вел себя он как куда более старый человек, тем более что его мучила подагра. У всех было предчувствие, что долго он не проживет.

В итоге он протянул всего двадцать шесть дней — один из самых недолгих понтификатов в истории. Пий III был цельной личностью, честным и прямодушным священнослужителем, единственным кардиналом, которому хватило мужества протестовать, когда Александр передал папские территории своему сыну, герцогу Гандии. Есть серьезные основания считать, что если бы он прожил еще, то созвал бы Вселенский собор и провел столь необходимые реформы. С его смертью 18 октября 1503 года такая возможность оказалась утрачена, и церковь пожала горькие плоды этого.

За одним из самых недолгих понтификатов последовал столь же недолгий конклав. Он состоялся 1 ноября и продлился всего несколько часов. Джулиано делла Ровере приложил все усилия для достижения успеха, с умом раздавая деньги; он сумел обеспечить себе даже голос Асканио Сфорца, единственного серьезного конкурента. Всем было ясно, что он рожден повелевать. Как писал венецианский посол, «никто не имел влияния на него, он советовался с очень немногими или не советовался вообще. Почти невозможно описать, какая сила и даже насилие требовались для того, чтобы им управлять, и насколько это трудно. И душой и телом он был титан. Все в нем впечатляло — и поступки, и страсти. Он возбуждает скорее страх, нежели ненависть, ибо в нем нет ничего мелочного или эгоистичного».

Может возникнуть мысль, что избрание этой устрашающей фигуры в качестве папы — он назвался Юлием II (1503-1513), не позаботившись о том, чтобы изменить свое имя, — означало смертный приговор Чезаре Борджиа. Однако вышло иначе. Всего за две недели до этого события Орсини взяли штурмом дворец Чезаре в Борго, и он (к тому моменту полностью выздоровевший) укрылся в замке Святого Ангела. Он все еще находился там, когда прибыли посланцы от делла Ровере с известием, что, если последний станет папой, он окажет Чезаре покровительство. Вследствие этого, узнав о восшествии Юлия II на престол, Чезаре возвратился в прежнее свое обиталище в Ватикане. Однако там его лишь терпели (и он сам хорошо понимал это). Удерживать его при себе входило в интересы папы просто потому, что его владения находились в Романье, где Венеция захватывала города один за другим; на тот момент у Юлия не было армии, и он нуждался в войсках Чезаре. Когда же нужда в герцоге Валентинуа отпадет, он избавится от него.

Так он, разумеется, и поступил. Чезаре Борджиа во многом сохранил прежнюю пылкость. Но теперь он лишился поддержки и защиты со стороны отца. Дни его могущества и власти отошли в прошлое — и он исчезает из нашей истории. Изгнанный в Испанию в 1504 году, он погиб в 1507 году, сражаясь за своего зятя, короля Хуана Наваррского, при осаде Вианы. Ему был тридцать один год.

* * *

Существует предание, что Микеланджело, работая над бронзовой статуей папы Юлия II высотой в 14 футов, предложил вложить книгу в левую руку фигуры. Папа отвечал: «Нет, дай мне меч, ибо я не книжный червь!» Юлий говорил чистую правду: он был солдатом до мозга костей. Со времен Льва IX (имеются в виду события 1053 года в Чивитате) папа никогда не командовал армией лично. Напротив, Юлий несколько раз выступал в роли предводителя войск; например, в январе 1511 года он в возрасте 68 лет в полном вооружении с великими трудностями вел свою армию сквозь снежные заносы, дабы отбить Мирандолу у французов. Подобно своему противнику Александру VI, он заботился исключительно о земном и преходящем; к духовному же он не имел ни малейшей склонности, и первоочередной своей задачей считал укрепление светской власти папства, чему и посвятил свой понтификат. Это неизбежно влекло за собой интенсивные боевые действия. Уже к осени 1504 года он преуспел в создании союза Франции и империи против Венеции — еще один пример приглашения в Италию иностранных войск для разрешения по сути своей внутренних противоречий; и в апреле 1506 года, сразу после закладки нового собора Святого Петра папа повел всю курию в поход для возвращения Перуджи и Болоньи из-под власти местных фамилий, которые считали себя независимыми тиранами и вели себя соответственно. Бальони в Перудже капитулировали без борьбы — есть основания подозревать, что это вызвало у Юлия разочарование; Бентивольо в Болонье оказали сопротивление, но в конечном счете paterfamilias[214] Джованни, который правил здесь более сорока лет, бежал во Францию, и папа с триумфом вступил в город[215].

Однако Венеция оставалась заклятым врагом папы. Пятью годами ранее он был самым большим ее другом во всей Священной коллегии; но недавно она завладела несколькими городами в Романье, которые перед тем были захвачены Чезаре Борджиа. Эти города, традиционно принадлежавшие Святому престолу, Венеция отказалась отдать, и теперь Юлий решил сокрушить ее. Он видел, что Италия разделена на три лагеря. На севере — профранцузски настроенный Милан, на юге — испанский Неаполь. Между этими двумя оставалось пространство для одного, но только одного — сильного и процветающего государства; и этим государством, решил Юлий, должно быть папское. Из Рима заспешили во множестве новые эмиссары: во Францию и Испанию, к императору Максимилиану, в Милан, в Венгрию и Нидерланды. У них всех была одна цель — добиться совместного похода западных христианских держав против Венецианской республики и последующего расчленения ее империи.

Нельзя сказать, что европейские государства с симпатией относились к такой политике. Мотивы, по которым они собирались объединиться в предполагаемую лигу, не были связаны с желанием поддержать папу или уничтожить Венецию — они желали помочь самим себе, однако вполне могли пытаться представить свои действия как сокрушительный удар ради победы праведности над несправедливостью. Европейские правители прекрасно знали, что их собственное поведение достойно куда большего порицания, нежели поведение Венеции. Однако искушение было слишком велико, обещанные им территории разжигали аппетит, и они согласились. Итак, 10 декабря 1508 года в Камбре Маргарита Австрийская от имени своего отца Максимилиана и кардинал д'Амбуаз от имени французского короля подписали смертный приговор Венецианской империи. Сам Юлий, чей представитель присутствовал в Камбре, формально в лигу не вступал до следующей весны. Казалось, он испытывал сомнения в том, что другие поставили свои подписи под документом с серьезными намерениями. Но когда в марте 1509 года король Фердинанд II Арагонский объявил о своем участии в коалиции, папа больше не колебался. 5 апреля он открыто присоединился к остальным и наложил на Венецию интердикт, а 15-го первые французские отряды вступили на венецианскую территорию. Месяц спустя, 14 мая французы столкнулись с венецианцами близ деревни Аньяделло. Для последних это закончилось катастрофой. Их потери составили приблизительно 4000 человек, и континентальные владения республики Святого Марка были все равно что утрачены. В конце месяца официальному посланцу папы были возвращены те злополучные земли в Романье, из-за которых началась эта трагедия.

В начале июля папа согласился принять венецианское посольство в составе шести человек, и вскоре стало ясно, что поступил он так только для того, чтобы еще более унизить республику Святого Марка. После их прибытия в начале июля посланцам как отлученным от церкви запретили вступать в город до наступления темноты, квартировать в одном доме или даже находиться на улице вместе даже по служебным делам. И лишь одному из них папа дал аудиенцию, но беседа была быстро прервана яростной диатрибой Юлия. Нет, бушевал он, пока условия Камбрейской лиги не будут выполнены до последней буквы и пока венецианцы не приползут к нему на коленях с веревкой на шее, он не снимет с них отлучения. Но вскоре маятник качнулся в другую сторону. Меньше чем через два месяца после битвы при Аньяделло пришли вести о стихийных восстаниях на континенте[216] в пользу Венеции, а 17 июля, пробыв всего сорок два дня имперским городом, Падуя вернулась под власть республики Святого Марка. И если до сей поры Максимилиан в Италии не появлялся, то после новости об отпадении Падуи он немедленно появился там со своей армией. Осада города началась 15 сентября; две недели немецкая и французская тяжелая артиллерия била по стенам, превратив их в руины. И все же каким-то образом штурм удалось отбить. 30-го числа император прекратил свои попытки.

Когда папе Юлию пришли новости из Падуи, его охватил приступ ярости; а когда после неудачи Максимилиана при попытке отвоевать ее он услышал, что еще и Верона склонна выступить на стороне Венеции, он, как говорят, швырнул наземь шляпу и стал поносить Святого Петра. Он продолжал ненавидеть Венецию по-прежнему, и война продолжалась. Поначалу Венеция категорически отвергла условия папы. Она даже обратилась к турецкому султану за поддержкой, попросив его предоставить столько войск, сколько сможет, и дать им взаймы не менее 100 000 дукатов. Однако султан хранил молчание, и в конце года венецианцы увидели, что у них нет иного выхода, кроме капитуляции. И вот 24 февраля 1510 года папа Юлий занял свое место на специально изготовленном троне перед центральными воротами собора Святого Петра, со своими двенадцатью кардиналами, окружавшими его. Пятеро венецианских послов, одетых в алое (шестой скончался несколькими днями раньше), предстали перед ним и поцеловали его туфлю, затем опустились на колени на ступенях, а их оратор обратился с официальной просьбой о снятии отлучения, и епископ Анконский зачитал полный текст соглашения. Для послов это, очевидно, было довольно мучительной процедурой — ведь чтение продолжалось не меньше часа, и все это время им приходилось стоять на коленях. Наконец, когда венецианцы с трудом поднялись на ноги, они получили двенадцать ударов плетью от двенадцати кардиналов (настоящее бичевание милосердно отменили), поклялись соблюдать условия соглашения, снова поцеловали туфлю папы, и только тогда наконец им объявили о снятии отлучения. Только после этого двери собора открылись, и все участники церемонии должным порядком прошли к большому алтарю для участия в мессе в Сикстинской капелле — все, за исключением папы, который, как объясняет в своем отчете один из венецианских послов, «никогда не принимает участия в столь длительных службах».

Маятник, казалось, вновь качнулся. Новость о примирении папы с Венецией его союзники по коалиции восприняли без особого энтузиазма. Бросалось в глаза отсутствие во время церемонии послов Франции, Священной Римской империи и Испании при Святом престоле, хотя все они в то время находились в Риме. Несмотря на то что Юлий официально не прилагал усилий для выхода из союза, вскоре стали известны его слова о том, что снятием отлучения с Венеции он вонзил нож в сердце французскому королю — наглядное свидетельство того, что теперь папа рассматривал скорее Францию, нежели Венецию, как главное препятствие на пути осуществления его итальянской политики и что он, по сути дела, сменил позицию. К середине лета 1510 года поворот в его политике стал окончательным, определилась его новая ориентация. Его отношения с Венецией урегулировались; теперь настала очередь Франции.

По всем статьям действия Юлия выглядели весьма сомнительно. Уговорив Францию взяться за оружие против Венеции, он теперь отказал ей в тех выгодах, которые сам ей и обещал, обратив против нее всю ту силу и злость, которые прежде испытали на себе венецианцы. Кроме того, он начал переговоры с императором, стремясь настроить его против бывшего своего союзника. Этот призыв — о нем постоянно вспоминают, защищая Юлия II, его позднейшие апологеты, поскольку он имел конечной целью освобождение Италии от иноземных завоевателей, — звучал бы более убедительно, если бы он сам первым не приглашал этих завоевателей.

Во всяком случае, Юлий руководствовался иными мотивами при неожиданной смене политического курса. Первоначально имея целью консолидацию папского государства, он теперь направил свои усилия на расширение его с помощью аннексии герцогства Феррара. Герцог Альфонсо в последние годы оказался в роли чуть ли не слуги французского короля. Его солеварни в Комаччо конкурировали с папскими солеварнями в Червии; наконец, поскольку его женой была Лукреция Борджиа, он являлся зятем Александра VI — факт, который уже сам по себе был предосудительным в глазах папы. В булле, распространенной по всем христианским странам и составленной в выражениях, от которых и у святого Петра Мученика[217], услышь он их, встали бы волосы дыбом, злополучный герцог был предан анафеме и отлучен от церкви.

* * *

В начале осени 1510 года папа Юлий питал самые большие надежды на будущее. Объединенные папско-венецианские силы в середине августа без труда завладели Моденой, да и в отношении Феррары, хотя она и была хорошо укреплена, имелись серьезные основания полагать, что против правильной осады она не устоит. Папа решил лично участвовать в походе, поспешил на север и в конце сентября достиг Болоньи. Ее жители оказали ему весьма холодный прием. Со времени изгнания Бентивольо в 1506 году ими управляли из рук вон плохо, их эксплуатировали представители папы, а ситуация постоянно пребывала на грани открытого восстания. Правителя Болоньи, кардинала Франческо Али-дози, вызвали в Рим, где ему пришлось отвечать на обвинения в казнокрадстве, и его оправдали только после вмешательства самого папы, чья неизменная благосклонность к этому столь откровенно порочному человеку могла объясняться, как шептались по углам в Риме, только их гомосексуальной связью. Однако напряженность в городе отошла на второй план из-за куда более серьезных осложнений. В начале октября французская армия под командованием французского же вице-короля Милана сеньора де Шомона двигалась на юг из Ломбардии, стремительно приближаясь к Болонье. К 18-му числу им оставалось всего три мили до городских ворот.

Папа Юлий, прикованный к постели сильным приступом лихорадки, да еще находясь в глубоко враждебном ему городе и зная, что у него не более сотни людей, на которых он может положиться, решил, что все потеряно. «О, che ruina é la nostra!»[218] — как говорят, простонал он. Его обещания жителям Болоньи, что они будут освобождены от налогов в обмен на их поддержку, не вызвали энтузиазма; и он уже начал мирные переговоры с французами, когда в одиннадцатом часу подоспели подкрепления сразу с двух сторон: венецианская легкая кавалерия, а также отряд неаполитанцев, отправленный королем Фердинандом в знак благодарности за его недавнее признание папой[219]. Папа вновь преисполнился уверенности. Теперь ни о каких мирных переговорах не могло идти и речи. Де Шомона, который в последний момент стал испытывать колебания, стоит ли налагать руки на персону папы, убедили отступиться, что, однако, не помешало Юлию, когда тот еще только удалялся, бросить ему вслед слова отлучения.

Трудно хоть немного не посочувствовать сеньору де Шомону. Его преследовала злая судьба. Мы все время видим его накануне большой победы, но та раз за разом ускользает от него. Кроме того, он не раз попадал в смешное положение. Когда Юлий осаждал Мирандолу, де Шомон дважды задерживался: в первый раз когда ему в нос попал метко брошенный снежок, в который оказался закатан камень, а на следующий день он свалился с лошади в реку и едва не утонул из-за тяжелых доспехов. Он три дня приходил в себя, находясь всего в шестнадцати милях от осажденного замка, в результате чего Мирандола пала. Месяц спустя его попытка отбить ее полностью провалилась, и 11 марта 1511 года в возрасте тридцати восьми лет он скончался от неожиданной болезни, которую он (но больше никто) приписал действию яда, всего за семь часов до прибытия папского послания о снятии с него церковного отлучения.

Но к этому времени герцог Феррарский, которого не слишком тяготило папское проклятие, одержал блестящую победу над папскими войсками, которые двигались в нижнем течении реки По, и Юлию пришлось вновь перейти к обороне. В середине мая преемник де Шомона, Джан Джакомо Тривульцио, вторично выступил в поход на Болонью. При его приближении жители города, увидев шанс раз и навсегда избавиться от ненавистного кардинала Алидози, подняли восстание. Кардинал впал в панику и, спасая свою жизнь, обратился в бегство, даже не позаботившись предупредить ни герцога Урбино, располагавшегося лагерем вместе с папскими войсками на западных подступах, ни венецианцев, стоявших в одной-двух милях к югу. В итоге 23 мая Тривульцио вступил в Болонью со своей армией и восстановил Бентивольо в его прежнем статусе.

Кардинал Алидози, у которого при отсутствии других добродетелей было хотя бы чувство стыда, засел в замке Риво, чтобы избежать ярости папы; однако он напрасно беспокоился. Юлий, благоразумно отступивший за несколько дней до этого в Равенну, не выказывал ни малейших признаков гнева. Даже теперь папа не мог думать, что его любимый друг виноват: он без колебаний возложил всю ответственность за катастрофу на герцога Урбино, от которого он немедленно потребовал, чтобы тот предстал перед ним. Последовал разговор, в результате которого давнее презрение герцога к Алидози, за чью трусость его собирались теперь сделать козлом отпущения, вряд ли убавилось. Поэтому когда он вышел на улицу и лицом к лицу столкнулся со своим старым врагом, то его охватило бешенство. Стащив кардинала с мула, герцог напал на него с мечом. Свита Алидози, думая, что он действует по приказу папы, колебалась, не зная, стоит ли ей вмешиваться, а осмелилась приблизиться только тогда, когда герцог залез на коня и отправился в Урбино, оставив их господина лежать мертвым в пыли.

Горе папы из-за смерти его фаворита, как мы читаем в источниках, страшно было видеть. Безутешно рыдая, не желая слушать слов сочувствия, он отказывался оставаться в Равенне, и его понесли в Римини в закрытых носилках, из-за задернутых занавесок которых отчетливо слышались его рыдания. Однако судьба готовила ему новые удары. Мирандола, покорение которой он считал делом чести, уже неделю или две находилась в руках Тривульцио. Деморализованная и дезорганизованная папская армия, к тому же лишившаяся командующего, распадалась. С отвоеванием Болоньи путь для захвата французами всех церковных земель, за которые он так много и активно боролся, был открыт. Все труды последних восьми лет пошли прахом. И теперь в Римини папа увидел прокламацию, прибитую к дверям церкви Святого Франциска и подписанную не менее чем девятью кардиналами, поддержанными Максимилианом и Людовиком Французским, где объявлялось, что 1 сентября в Пизе должен состояться Вселенский собор, призванный расследовать злоупотребления, имевшие место во время его понтификата, и устранить их последствия.

* * *

Юлий и как папа, и как человек не раз терпел неудачи. Он был горяч, «настолько горяч, — писал его современник, историк Франческо Гвиччардини, — что обратился бы в прах, если бы не чувство благоговения перед церковью, раздор между князьями и обстоятельства момента», непостоянный, мстительный, плохой организатор, совершенно не разбиравшийся в людях. Хотя Юлий и был знатоком дипломатической тактики, он мало смыслил в долговременной стратегии. Снедаемый суетными страстями, он не стеснялся в выборе средств. Однако определенными качествами понтифик обладал в полной мере. Одно из них — храбрость, другое — неукротимый дух. На обратном пути в Рим, будучи уже в возрасте примерно семидесяти лет, он обдумывал создание новой коалиции во главе с ним самим, куда должны были войти Венеция, Испания, Англия и, если получится, империя. Объединенные силы этого союза заставили бы Францию раз и навсегда уйти с Апеннинского полуострова; и к июлю 1511 года переговоры начались.

Серьезных проблем не возникло. Фердинанд Испанский уже получил все, что мог ожидать от Камбрейской лиги, и не желал допускать дальнейшего усиления позиций Франции в Италии. В Англии зять Фердинанда, Генрих VIII, охотно согласился сковать силы своего соперника на севере, тогда союзники то же самое сделали бы на юге, хотя счел нужным указать папе, когда принимал его предложения, что было бы лучше, если бы их передавал не очевидный двойной агент (рекомендованный, кажется, покойным кардиналом Алидози), регулярно докладывавший обо всех событиях королю Людовику. Венеция, которая во время переговоров упорно (и в целом успешно) боролась за то, чтобы оказать сопротивление французскому наступлению в Венето и Фриули, не могла желать ничего лучшего. Максимилиан, как всегда, колебался; но даже без него новая коалиция обещала стать силой, с которой пришлось бы считаться.

Двойственная позиция императора объясняется, помимо его личных особенностей, перспективой проведения церковного собора в Пизе, который он с королем Людовиком совместно поддерживали. Последний начал уже разочаровываться в этой идее и все меньше оказывал ей поддержку. После двух коротких заседаний царившие в городе раздоры вынудили собор переместиться в Милан. И здесь, хотя он и находился под охраной французов, над ним открыто насмехались, причем так, что местный хронист не решился писать об этом, поскольку, эти насмешки невозможно воспринимать всерьез, а потому не стоит тратить на них чернила.

Тем временем папа, почти что чудесным образом оправившийся от болезни, во время которой уже не рассчитывали на его выздоровление, 4 октября оказался в состоянии объявить о создании Священной лиги и начал подготовку к войне. Однако вскоре он увидел, что король Людовик также имеет в запасе важный козырь: его племянник Гастон де Фуа, герцог Немурский, которому тогда было двадцать два года, уже зарекомендовал себя к тому моменту как выдающийся военачальник своего времени. Храбрый, изобретательный, наделенный фантазией, этот удивительный молодой человек умел мгновенно принимать решения. Удар из Милана в начале февраля 1512 года помешал попыткам папской армии отвоевать Болонью. К несчастью, это убедило жителей Бергамо и Брешии в том, что французская армия слишком далеко, а посему это удобный случай поднять восстание и возобновить соглашение с венецианцами. Они быстро убедились в том, что ошиблись. Совершив ночной и дневной марш в плохую погоду, по дороге разгромив венецианское войско, которое пыталось воспрепятствовать им, в сражении, происшедшем при свете луны в четыре часа утра, герцог Немурский оказался у стен Брешии до того, как ее защитники успели занять свои места. Он и его друг Байярд повели солдат на штурм, сражаясь босыми, чтобы лучше стоять на скользкой, мокрой почве. Брешия была взята приступом, руководителя восстания принародно обезглавили на главной площади, а сам город отдан на пятидневное разграбление, во время которого французские и немецкие солдаты набрасывались на местных жителей, совершая чудовищные по своей жестокости убийства и насилия. Еще три дня потребовалось для того, чтобы убрать с улиц 15 000 трупов. Бергамо поспешно откупился за 60 000 дукатов, чтобы избежать подобной участи, и на этом восстание закончилось.

Однако кампания еще не завершилась. Решительно настроенный герцог Немурский не собирался давать неприятелю передышку и возвратился в Милан, чтобы пополнить свои части свежими силами, после чего немедленно вновь выступил в поход. С армией, которая теперь насчитывала 25 000 человек, он двинулся к Равенне и подверг город осаде. Это представляло собой отличный способ заставить папскую армию выйти на бой. Ее командующий, испанский вице-король Неаполя Рамон де Кар-дона, не мог позволить, чтобы столь важный город был захвачен у него под носом при том, что он не пошевелил бы и пальцем для его спасения. И вот в Пасхальное воскресенье 11 апреля 1512 года на плоской болотистой равнине под городом состоялось сражение.

Из всех баталий, происшедших с той поры, как молодой Карл VIII два десятилетия назад принял роковое решение обеспечить французское присутствие на Апеннинском полуострове, битва под Равенной оказалась самой кровопролитной. Когда наконец солдаты папской армии бежали с поля боя, на нем осталось 10 000 убитых итальянцев и испанцев. Несколько видных испанских военачальников (некоторые из них получили серьезные ранения) попали в плен к французам, в их числе — папский кардинал деи Медичи. Сам Рамон де Кардона, который бежал едва ли не в самом начале боя, — говорили, что он не выпускал из рук поводьев, пока не достиг Анконы, — оказался одним из немногих, кто спасся невредимым. Однако это была пиррова победа. Французы понесли слишком большие потери, и, что хуже всего, сам герцог Немурский погиб в момент своего торжества, пытаясь сдержать отступление испанцев. Его место занял престарелый сеньор де Ла Палис, не отличавшийся быстротой и обаянием своего предшественника. Если бы молодой полководец остался в живых, то, возможно, собрал бы то, что осталось от его армии, и начал бы поход на Рим и Неаполь, чтобы вынудить Юлия пойти на уступки и восстановить Людовика на неаполитанском троне. Однако Ла Палис отличался более осторожным характером. Он ограничился тем, что занял Равенну, где не сумел предотвратить разгул насилий и грабежей, который превзошел даже то, что пришлось пережить жителям Брешии несколько недель назад.

И вот теперь произошла одна из тех крупнейших перемен в политической обстановке, из-за которых история Италии столь запутанна для читателей и так раздражает пишущих о ней. Когда новости о битве достигли папы Юлия, он, опасаясь немедленного наступления французов на Рим, приготовился к бегству. Перед самым отъездом, однако, он получил письмо от своего легата, который находился в плену и которому Ла Палис неосмотрительно позволил вести переписку с его хозяином.

Французы, писал кардинал деи Медичи, понесли почти столь же тяжелые потери, как и лига; они измотаны и деморализованы гибелью своего молодого полководца; их нынешний командующий не желает двигаться с места без дальнейших инструкций и подтверждения своих полномочий во Франции. Примерно в это же время венецианский посол в Риме добился аудиенции у папы, с тем чтобы убедить его, что, вопреки широко распространившимся слухам, республика Святого Марка не приняла ни одного из предложений французов о сепаратном мире и вообще не имеет подобных намерений.

Папа Юлий вновь воспрянул духом. Не преуспевший, по крайней мере временно, в делах военных, он направил всю свою энергию на организацию церковного собора, который начал работу в мае 1512 года. Теперь, после того как на изменническом соборе в Милане, устроенном королем Людовиком, использовали победу при Равенне, чтобы низложить папу и лишить его власти, это было более необходимо, чем когда-либо. В действительности даже в самом Милане мало кто воспринял столь откровенно политическое решение всерьез; тем не менее этот открытый раскол церкви невозможно было оставить без ответа. 2 мая со всей пышностью, которую мог позволить себе папский двор, верховного понтифика, сопровождаемого пятнадцатью кардиналами, двенадцатью патриархами, десятью архиепископами, пятьюдесятью семью епископами и тремя главами монашеских орденов, в паланкине внесли в Латеранский дворец: демонстрация церковной мощи, которая показала жалкое положение горстки миланских мятежников, — на что и был весь расчет. На своем втором заседании Латеранский собор официально объявил деятельность соборов, проводившихся в Пизе и Милане, не имеющей законной силы, а всех, кто принимал в нем участие, — схизматиками.

В тот же самый день папа Юлий также объявил о присоединении императора Максимилиана к Священной лиге; и теперь Максимилиан отдал приказ всем подданным империи, сражавшимся в рядах французской армии, возвратиться по домам под страхом смерти. Для Ла Палиса это означало катастрофу. Численность его войск и так уже значительно сократилась, большинство его солдат отозвали, чтобы отразить возможное вторжение Генриха VIII на севере; поспешный уход его немецких наемников поставил его в смешное положение — теперь он очутился в роли полководца без армии или по крайней мере без сил, способных сдержать швейцарцев и венецианцев, которые внезапно оказались перед ним. Тем временем испанские и папские войска вновь обрели боеспособность, и, хотя от той армии, какая была до недавнего разгрома, оставалась лишь тень, они могли наступать, почти не встречая сопротивления ни на одном из направлений. К началу июля папа не только возвратил себе все свои владения, но даже расширил их за счет присоединения Реджо-Эмилии, Пармы и Пьяченцы. У Ла Палиса с остатками его армии не оставалось иного выбора, кроме как вернуться во Францию, и Людовик XII, который всего три месяца назад владел целым полуостровом, теперь утратил все свои надежды.

Папа Юлий скончался 21 февраля 1513 года от лихорадки, вероятно, вызванной сифилисом, от которого он страдал много лет. В нем было очень мало от священнослужителя, кроме разве облачения и имени. Главное содержание его понтификата составляли политика и война. Его упорство и активность как главы церкви ограничивались преимущественно рутинными вопросами, хотя именно он дал приведшее к роковым последствиям разрешение на брак Генриха VIII с Екатериной Арагонской, вдовой его старшего брата Артура.

Самое важное из того, что сделал Юлий, касалось его покровительства искусству. Он питал слабость к античным статуям и создал ватиканскую коллекцию, в которую вошли такие шедевры, как Аполлон Бельведерский и Лаокоон. (Вторую из этих скульптур случайно отрыл в 1506 году человек, вскапывавший свой виноградник.) Однако в наши дни о нем обычно вспоминают в связи с его решением построить на месте старого собора Святого Петра новый храм, куда более роскошный, чем его предшественник. В итоге осуществление этого плана он поручил Браманте[220], который отказался от первоначального проекта в духе греческой крестообразной церкви[221] с гробницей Святого Петра прямо под громадным куполом, остановившись в конце концов на более традиционном варианте латинской базилики с нефом и приделами, а также портиком, замысел которого восходил к Пантеону. Ушли в прошлое древние мозаики, иконы, тяжелые средневековые канделябры. Незадолго до этого архитектор получил новое прозвище, И Ruinante[222]. Работа над собором Святого Петра должна была занять у Браманте всю оставшуюся жизнь, однако Юлий помимо этого возложил на него заботы и о полном переустройстве садов Ватикана.

Этот папа вдохновил двадцатишестилетнего Рафаэля, поручив ему расписать фресками собственные апартаменты, так называемые Stanze (он категорически отказался поселиться в покоях ненавистного ему Александра VI), и Микеланджело, которого, как мы знаем, он немилосердно принуждал («Я скульптор, а не живописец», — возражал мастер) расписывать потолок Сикстинской капеллы. Высказывалось предположение, что, несмотря на запугивания со стороны папы, они были любовниками. Оба, конечно, были гомосексуалистами, и Юлия, хотя он и стал отцом трех дочерей за время своего кардинальства, очень многие обвиняли в содомии. В целом эта гипотеза представляется невероятной, однако мы этого уже не узнаем.

Юлий II никогда не отличался особой скромностью и еще в 1505 году поручил Микеланджело создать проект своей гробницы. Первоначально предполагалось, что она должна быть тридцать шесть футов в высоту, ее должны были украшать сорок статуй, все больше человеческого роста; согласно Вазари, главным соображением в пользу восстановления собора Святого Петра было желание обеспечить подходящее помещение для гробницы. К несчастью, деньги кончились, и проект пришлось радикально переделывать. Намного более скромный вариант можно сейчас видеть в церкви Сан-Пьетро-инвинколи в Риме; однако на самом деле Юлий был похоронен в строившемся соборе Святого Петра — как он того, несомненно, и пожелал бы.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Двое Медичи

(1513-1534)

Папа Лев Х(1513—1521), взошедший на апостольский престол вслед за Юлием после короткого, прошедшего без споров конклава — на сей раз обошлось без симонии, — получил при рождении имя Джованни. Он происходил из семьи Медичи и был вторым сыном Лоренцо Великолепного. «Господь даровал нам папство, — писал, согласно преданию, тридцатисемилетний папа своему брату Джулиано вскоре после инаугурации, — так будем же им наслаждаться». Трудно сказать, правда это или вымысел, однако эти слова достаточно точно передают в обобщенном виде отношение нового папы к своему сану, да и к жизни в целом. В то же время они могут дать почву для неверного истолкования. Не в обычае Льва было «наслаждаться» понтификатом так, как это делал Александр VI: он не устраивал оргий и не бесчинствовал. Продажа индульгенций и церковных должностей продолжалась, как и прежде, — ведь надо же было откуда-то брать деньги! — но при всем том Лев отличался истинным благочестием: он серьезно относился к своим религиозным обязанностям и постился дважды в неделю.

Тем не менее факт остается фактом: он, если можно так выразиться, был в гораздо меньшей степени папой, нежели правителем эпохи Ренессанса. Заметим, что он был гомосексуалистом, как и его предшественник. В то же время он являлся весьма сведущим покровителем искусств, показывая себя утонченным ценителем и проявляя такую щедрость, о которой даже не мог мечтать его отец. Страстный охотник, он выезжал в поле со свитой числом в 300 человек; известный гурман, он устраивал щедрые пиры сам и охотно посещал те, что устраивали его друзья. В 1494 году, когда его семья подверглась изгнанию из Флоренции, он совершил путешествие во Францию, Германию и Нидерланды, где встретился с Эразмом Роттердамским. Однако через шесть лет он вернулся в Рим, где быстро добился влияния в курии, и к 1512 году успешно восстановил контроль Медичи над Флоренцией, которой фактически правил в годы своего понтификата.

Начало его правления было весьма характерно. Процессия, двигавшаяся из еще не достроенного собора Святого Петра к Латерану, превосходила своей пышностью все, которые когда-либо видел Рим. Испытывая мучения от фистулы и геморроя, он ехал на белой как снег лошади в сопровождении 112 конюших (не говоря уже о бесчисленных кардиналах, прелатах и послах и отрядах кавалерии и пехоты), а папские казначеи бросали в толпу золотые монеты. Но и это было только начало. Он заказал гобелены из шелка и золотых нитей в Брюсселе по рисункам Рафаэля (теперь они находятся в Музее Виктории и Альберта) ценой в 75 000 дукатов, а затем по собственной воле заплатил вдвое большую сумму устроителю празднеств в честь свадьбы своего младшего брата Джулиано Медичи и Филиберты Савойской, тетки короля Франции Франциска I. Он также заказал Микеланджело новый фасад церкви Святого Лаврентия во Флоренции, где уже покоились представители трех поколений его рода, для чего выстроил дорогу длиной 120 миль до тосканских каменоломен. Когда же от этого проекта пришлось отказаться (причина заключалась в том, что кончились деньги, но Лев, что понятно, жаловался на художника, с которым якобы невозможно было работать), папа затеял новый — строительство капеллы Медичи в том же здании. Его достроили уже в годы понтификата его кузена, папы Климента VII.

Следовало также уделить внимание интеллектуальному труду, в том числе наукам. Лев возродил Римский университет, Сапиенца, не функционировавший в течение последних тридцати лет; он назначил почти сотню преподавателей и существенно расширил число изучаемых дисциплин (теперь в их число вошли медицина, математика, ботаника и астрономия). Он основал кафедры греческого и древнееврейского языков, причем на каждой имелся свой печатный станок. Он даже поощрял театральное искусство (прежде неизвестное в Риме), поставив на сцене, среди многих других пьес, комедию своего близкого друга кардинала Биббиены, которая внесла свежую струю благодаря шуткам на сексуальные темы.

Биограф Льва Паоло Джовио уподобляет его правление золотому веку. Самый влиятельный банкир города Агостино Чиги воздвиг громадную триумфальную арку, близ которой прошла процессия, и начертал на ней слова: «Миновали времена Венеры и времена Марса. Теперь правит Минерва». Римляне с легкостью уловили намек на правление Александра VI и Юлия II; отсылка же к Минерве, богине мудрости, была как бы не совсем в струю. Да, Лев был высокообразованным и утонченным человеком, но мудрым его назвать было сложно. Несмотря на продажу индульгенций и создание новых должностей, он оставался должником флорентийских и римских банкиров, и папство увязало в долгах все глубже и глубже.

В политических делах Лев никак не мог избавиться от колебаний, и в этом отношении он был неисправим. Когда в 1515 году Франциск двинулся на Милан, папа присоединился к Священной лиге, чтобы противостоять ему, но в решающей битве при Мариньяно (где французская армия уничтожила эту лигу) папские войска не приняли участия, а затем понтифик поспешно уехал, чтобы встретить короля-победителя в Болонье. Результатом (которого он едва ли заслуживал) стал конкордат, согласно которому папство отказывалось от Пармы и Пьяченцы, но Медичи сохраняли и упрочивали за собой власть над Флоренцией.

Однако Флоренции им казалось уже недостаточно. В юности Лев получил немало выгод благодаря процветавшему в то время непотизму и теперь сделал все, что мог, дабы новое поколение унаследовало эту «традицию». Он назначил кардиналами двух своих кузенов и трех племянников, но для любимого своего племянника Лоренцо, сына его старшего — покойного — брата Пьеро, он уготовил нечто большее — герцогство Урбино. Нынешний герцог, Франческо делла Ровере, племянник Юлия II, в 1508 году восстал против папы, своего сюзерена; теперь, в 1516 году, Лев просто отлучил его от церкви, а посла, которого герцог отправил в Рим с нотой протеста, захватил и подверг пыткам. Разразившаяся затем война продолжалась два года и обошлась в 800 000 дукатов; к моменту ее завершения Лоренцо, ради которого папа и затеял свару, скончался. (Его дочери Екатерине, однако, суждено было получить куда большую награду, чем Урбино: она вышла замуж за Генриха, сына и наследника Франциска I. и стала королевой Франции.)

* * *

Летом 1517 года Рим потрясли события, вошедшие в самую скандальную и вместе с тем самую таинственную главу истории правления Льва. Папа неожиданно объявил — и уже само объявление это вызвало сильное замешательство, что раскрыл заговор, составленный несколькими кардиналами под руководством кардинала Альфонсо Петруччи (ходили слухи, что он был любовником папы) с целью убийства понтифика и что, по-видимому, они подкупили доктора, флорентийца по имени Верчелли, дабы тот отравил папу, обрабатывая ядом его фистулу. Во время допроса с применением пыток Верчелли (что неудивительно) признался; его тут же повесили, выпотрошили и четвертовали[223]. С Петруччи поступили так же; под пытками он упомянул других кардиналов. Его тоже приговорили к смерти. Поскольку христианину не подобало поднимать руку на духовное лицо высокого ранга, его удушил мавр с помощью шелкового малинового шнура. Остальных кардиналов пощадили, но им пришлось заплатить громадный штраф.

Обвинения казались в высшей степени неправдоподобными. Все кардиналы, попавшие под обвинение, имели ко Льву незначительные претензии, но мотивов для убийства не было ни у кого. И даже если бы они хотели расправиться с папой, то разве они избрали бы именно этот способ? Из всех кардиналов лишь Петруччи сделал попытку бежать — и все же, что любопытно, все они признались в своем преступлении. Мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле; горожане, однако, твердо верили, что на самом деле никакого заговора не существовало и что Лев сфабриковал обвинение ради того, чтобы получить штрафы со своих жертв. В любом случае папство оказалось дискредитировано еще более, и то, что затем по воле Льва тридцать один человек получил кардинальский сан, заплатив ему в целом полмиллиона дукатов за красные шляпы, конечно, мало способствовало восстановлению его престижа.

Но очевидно, Лев ни в малейшей степени не подозревал, как нуждается престиж папства в восстановлении. Подобно многим своим предшественникам, он произносил пустые слова о реформах; читая о его правлении, легко забываешь, что в течение первых четырех лет его пребывания на апостольском престоле шел пятый Латеранский собор. Но собор этот не достиг практически ничего. Его решения не свидетельствуют о том, что в них имелась подлинная нужда; нет также никаких признаков того, что собор получил от папы четкие указания. Тем временем бесстыдная роскошь, вопиющий факт торговли индульгенциями и должностями, сексуальные излишества — ибо Лев уже давно оставил все попытки скрыть свои предпочтения и открыто хвастался своим последним любовником, певцом Солимандо, сыном принца Джема, — словом, все эти злоупотребления, как и многие другие, придали еще большую силу реформаторскому движению, и к настоящему моменту любому непредвзятому наблюдателю было ясно, что если церковь не возьмется за дело всерьез и не очистит, если можно так выразиться, свои авгиевы конюшни, то не замедлит разразиться масштабное восстание.

31 октября 1517 года — как раз тогда, когда после заговора Петруччи папа Лев назначал новых кардиналов, — Мартин Лютер прибил свое послание к двери церкви в Виттенберге, в котором заявил, что готов защищать в открытых дебатах девяносто пять тезисов, призванных доказать несостоятельность индульгенций и незаконность их продажи[224]. Задача была не из трудных. Идея возможности продажи духовной благодати за деньги в целях получения коммерческой выгоды выглядела очевидной нелепостью; при этом на рынок недавно поступили новые, «улучшенные» индульгенции. Теперь можно было фактически создавать кредитный баланс для будущих отпущений; с другой стороны, разрешалось покупать индульгенции для покойных родственников; время, проведенное ими в чистилище, зависело от выплаченной суммы.

К тому моменту папство очутилось на самом краю пропасти, и все же Лев не сумел разглядеть в движении Лютера ничего, кроме «скандала, поднятого монахами». Этот человек сам по себе раздражал его, но Савонарола в свое время был куда хуже, и, однако, теперь о нем почти позабыли. Этого надоедливого немца, несомненно, ждала та же участь. Тем временем в 1518 году папа издал буллу, согласно которой всякий, кто отрицает его право на дарование и выпуск индульгенций, подвергался отлучению. Но никто в Германии не придал ей значения. Уважение к папству, сокрушался Гвиччардини, «полностью угасло в сердцах человеческих». Без особого энтузиазма папа пытался получить помощь — вначале у генерала ордена августинцев, затем у покровителя Лютера, курфюрста[225] Фридриха Саксонского, потребовав у них призвать монаха к порядку, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Затем в 1520 году он издал новую буллу — «Exsurge Domine» («Восстань, Господи»), осудив Лютера по сорока двум пунктам. Лютер публично сжег ее — и в результате подвергся отлучению. 11 октября 1521 года папа даровал титул Защитника Веры (Fidei Defensor[226]) королю Генриху VIII Английскому в благодарность за его книгу «Защита семи таинств от Мартина Лютера»[227].

* * *

В день празднования нового, 1515 года французский король Людовик XII скончался в Париже. Едва минул год, и король Арагона Фердинанд последовал за ним в могилу В результате этих двух смертей на переднем крае европейской политики появилось двое молодых людей, до той поры сравнительно малоизвестных. Трудно вообразить себе двух персон, менее схожих меж собой. Король Франциск I, которому на момент восшествия на престол исполнилось двадцать лет, был в полном расцвете юной мужественности и уже пользовался несомненным успехом у женщин. Да, он был не особенно красив, но зато грациозен, энергичен, обладал живым умом, всегда был готов блеснуть остроумием, отличался тем, что можно назвать интеллектуальным любопытством, а также великолепной памятью, поражавшей всех, кто знал его. Он любил зрелища и пышные церемонии, помпу, парад, и его подданные, бесконечно уставшие от длинного ряда угрюмых, ничем не запоминающихся сюзеренов[228], полюбили его всей душой.

Карл Габсбург, сын Филиппа Красивого и дочери Фердинанда и Изабеллы Хуаны Безумной, родился в 1500 году. Не унаследовав ни одного из качеств, столь ярко характеризовавших его родителей, он имел нескладную внешность: у него был фамильный габсбургский огромный подбородок и выдающаяся вперед нижняя губа; кроме того, он очень сильно заикался, забрызгивая собеседников слюной. У него отсутствовали воображение и оригинальные мысли; мало на свете было правителей, в такой степени лишенных обаяния. Спасали его врожденная сердечная доброта и пришедшие с возрастом благоразумие и прозорливость. Несмотря на то что он был самым могущественным человеком цивилизованного мира, он не способен был наслаждаться своим положением императора подобно тому, как Франциск I и Генрих VIII наслаждались королевским саном, а Лев X — папским.

В шестнадцать лет Карл (к тому моменту уже имевший под своей рукой Нидерланды) стал регентом Арагона и двух Сицилии, управляя ими от имени своей матери, к тому времени окончательно повредившейся в уме. Через три года скончался его дед, император Максимилиан. Императора по-прежнему выбирали, и восшествие на престол Карла ни в коем случае не было предрешено: многие по-прежнему желали видеть на троне его младшего брата, эрцгерцога Фердинанда. Еще более грозным соперником был Франциск I, которого поначалу с энтузиазмом поддержал папа. (Генрих VIII Английский в какой-то момент выдвинул свою кандидатуру, но никто не принял его всерьез.) К счастью для Карла, германские избиратели встретили в штыки идею императора-француза; Фуггеры (обладавшее громадным состоянием банкирское семейство Аугсбурга) подкупили необходимое число людей; папа в последний момент также перестал возражать. 28 июня 1519 года Карл был избран, а 23 октября следующего года коронован — не в Риме, но в Аахене, древней столице Каролингов, — под именем императора Карла V. В дополнение к Нидерландам и Испании, Неаполю и Сицилии, а также Новому Свету к нему перешла вся древняя империя, включавшая в себя большую часть современной Австрии, Германии и Швейцарии. Чуть позже в состав его владений вошли Милан, Богемия и Западная Венгрия. Для человека, обладавшего скромными талантами и умеренными способностями, то было поистине громадное наследство.

Трудно с уверенностью сказать, понимал ли папа Лев в полной мере, что, согласившись на коронацию Карла, он фактически способствовал поляризации сил континентальной Европы — последнему этапу этого процесса. Король Франции очутился в ловушке: его владения оказались буквально окружены землями империи. Император же, в свою очередь, стал властителем земель, разделенных между собой враждебным ему государством. Неизбежным результатом явилась длительная борьба не на жизнь, а на смерть между ними за господство в Европе и право хозяйничать в Западном Средиземноморье. В этой борьбе роль, уготованная папству, в основном сводилась к сохранению равновесия противоборствующих сил, но личные симпатии Льва, несмотря на то что ранее он поддерживал Франциска, теперь оказались, безусловно, на стороне Карла.

С самого начала было ясно, что молодой император не намерен терпеть французское присутствие в Италии. Сам он не имел в отношении итальянских территорий никаких честолюбивых помыслов за исключением того, что хотел сохранить власть над Сицилией, Неаполем и Сардинией — все эти земли он унаследовал от своего деда Фердинанда и намеревался передать наследникам. Что до всего остального, то он был только рад тому, что в итальянских государствах правили представители местных фамилий — лишь бы они признавали его господство и оказывали ему надлежащий почет и уважение. С другой стороны, терпеть французское влияние он считал невозможным. До тех пор пока король Франциск оставался в Италии, он создавал угрозу имперскому владычеству в Неаполе и угрожал разрушить связи империи с Испанией. В 1521 году император подписал вместе со Львом секретный договор, и в результате объединенные имперские и папские силы раз и навсегда изгнали французов из Ломбардии, восстановив в Милане власть фамилии Сфорца. Эта победа позволила папе вернуть под свою руку Парму и Пьяченцу, утраченные шестью годами ранее.

У папы Льва имелись причины торжествовать. Однако на пиру, устроенном в честь победы (по-видимому, гости буйствовали на нем еще сильнее, чем обыкновенно, и он продолжался целую ночь), он схватил простуду Она быстро перешла в лихорадку, и 1 декабря папа скончался. Этот блестящий владыка эпохи Ренессанса стал для папства настоящей катастрофой. Согласно оценкам, за восемь лет он истратил около пяти миллионов дукатов, и после его смерти за ним осталось 800 000 долга. По тогдашним подсчетам, на тот момент в Ватикане насчитывалось более 2150 должностей, которые можно было купить за деньги, общей стоимостью около 3 000 000 дукатов. Лев X оставил Италию в привычном для нее состоянии мятежа, Северную Европу — на грани религиозной революции, а папство — в состоянии глубочайшей деградации.

* * *

Состояние папской казны по кончине Льва оказалось таково, что на погребении использовали огарки свечей, оставшиеся от похорон кардинала Джанантонио ди Санджорджо, прошедших накануне. Возмущение же народа в адрес церкви дошло до того, что тридцати девяти кардиналам, собравшимся на конклав 28 декабря, потребовались телохранители для защиты.

Конклавы всегда считались делом неприятным, но этот стал одним из худших. В самые холодные дни зимы Ватикан вовсе не отапливался; в нескольких окнах не хватало стекол, и их поспешно заделали досками. Большинство присутствовавших провело большую часть своей жизни в окружении баснословной роскоши; теперь же их согнали в толпу, которая тряслась от холода в полуосвещенном помещении. Кормили их скудно — пищу подавали «на круглом колесе, вделанном в стену»; гигиенические же условия и вовсе оставляли желать много лучшего. На шестой день (к этому моменту одного пожилого кардинала вынесли полумертвым) и без того скудный рацион сократили вновь. Отличный способ заставить присутствующих побыстрее принять решение, скажут некоторые. Но кардиналы практически сразу же зашли в тупик. Поначалу фаворитом был кардинал Джулио деи Медичи, имевший пятнадцать сторонников, «о по вине кардинала Франческо Содерини остальные оказались решительно настроены против него. Сам Джулио затем отдал свой голос за кардинала Алессандро Фарнезе, но против того столь же успешно строил козни кардинал Эджидио ди Витербо. Эджидио был духовником Алессандро, и его право произносить диатрибы против последнего оказалось под сомнением, но он все же нанес ему ущерб.

В этот момент пришло письмо от императора Карла V, который рекомендовал своего давнишнего наставника, шестидесятидвухлетнего голландца из Утрехта по имени Адриан Флоренс Дедал, и дал о нем самый теплый отзыв. Пожалуй, никто в Риме прежде не слыхал о Дедале, но все подумали, что у него нет врагов в городе и, учитывая его возраст, он вряд ли протянет долго. После понтификата Льва избранный в результате компромисса кандидат с безупречной (по крайней мере никто не знал за ним ничего дурного) репутацией — это не так уж плохо. И разве отдать за него голоса — это не лучший способ бегства из холодного Ватикана в собственные теплые дворцы? Итак, после четырнадцати кошмарных дней он был избран 9 января 1522 года.

Папа Адриан (или Хадриан) VI (1522-1523) — не попытавшийся сменить имя при вступлении на престол вопреки устоявшейся традиции — сознательно отложил свой отъезд из-за вспышки чумы, а затем отправился в Рим по морю, так что прибыл туда только в августе. Он не владел итальянским языком, его латынь разобрать было и вовсе трудно, так что к концу года он настроил против себя всех: население, считавшее его варваром-северянином; курию, члены которой пришли в ярость, когда он отказался раздавать обычные бенефиции; Карла V, надеявшегося, что он присоединится к лиге противников Франциска I; и, наконец, самого Франциска, который фактически наложил запрет на передачу денег из Франции в Рим, когда папа арестовал и заключил в тюрьму кардинала Содерини, составившего тайный заговор с целью передать Неаполь французам. Все это время он жил как монах. Куртизанки Александра, армии Юлия, любовники и пиры Льва отошли в прошлое. Он тратил ровно одну крону в день на еду и в качестве прислуги держал одну-единственную домоправительницу-фламандку, которая готовила, стирала и убирала. Искусство и архитектура Ренессанса не интересовали его ни на йоту: он угрожал побелить Сикстинскую капеллу и сбросить статую Лаокоона — «изображение языческих идолов» — в Тибр.

Нечего и говорить, что обещанные им преобразования ни к чему не привели. Ему не удалось установить контроль над кардиналами, которые в повседневной жизни весьма напоминали дерущихся петухов; не мог он остановить и продажу индульгенций, без которой церковь постигло бы банкротство. Все его инициативы оканчивались катастрофой: и попытка сформировать европейскую коалицию против султана, и то, как он повел себя перед лицом Реформации, которую он в корне неверно оценил, преуменьшив ее значение, в точности как его предшественник папа Лев, и даже его предложение о трехлетнем перемирии, выдвинутое после захвата турками острова Родоса и изгнания оттуда иоаннитов. Когда он заболел и 23 сентября 1523 года скончался — прошло немногим больше года после его прибытия в Рим, — все испытали лишь одно чувство — облегчение. Следующее избрание папы-неитальянца произошло через четыре с половиной столетия.

Радость кардиналов, однако, умерило сознание того, что им предстоит собраться на новый конклав. К счастью, он открылся осенью, 1 октября, а не глубокой зимой, но, как обычно, с течением времени условия ухудшались. С самого начала их лишили отопления, свежего воздуха и естественного освещения; затем, ближе к концу месяца, во время полуденной и вечерней трапезы им стали давать всего одно блюдо, и наконец дошло до того, что кардиналы стали получать только воду, хлеб и вино. Опять-таки вряд ли можно было найти более убедительные аргументы для скорейшего избрания папы. Но чувства накалились до предела, на карте стояло слишком многое, и прошло пятьдесят мучительных дней, прежде чем кардиналы сделали свой выбор.

Наиболее очевидным претендентом был Джулио деи Медичи, пользовавшийся поддержкой императора и, соответственно, кардиналов-испанцев. Однако немало кардиналов-итальянцев — и в том числе Содерини (немедленно освобожденный после смерти папы) и могущественный Помпео Колонна — твердо намеревались не допустить его избрания. Англичане с упорством, доходившим до смешного, поддерживали кардинала Уолси; мнения французов разделились. Звучали аргументы за и против; то и дело возникали локальные заговоры, плелись зловещие интриги; планировались сложные соглашения, выдвигались и отвергались кандидаты, избрание которых могло привести к компромиссу. В итоге, как оказалось, кардиналы смогли уберечься от массы душевных неприятностей (не говоря уж о телесных), поскольку 19 ноября выбор большинства наконец пал на фаворита, кардинала Джулио, который — на удивление многим — принял имя жестокого антипапы времен схизмы, Климента VII (1523-1534)[229].

* * *

Джулио деи Медичи был побочным сыном брата Лоренцо Великолепного Джулиано, павшего от рук Пацци во Флорентийском соборе сорок пять лет назад. Лоренцо разыскал мать мальчика и убедил ее разрешить ему воспитывать его как собственного сына. Затем, когда сам Лоренцо скончался в 1492 году, Джулио перешел под покровительство второго сына Лоренцо, Джованни. Так как опекун был всего тремя годами старше подопечного, они тесно сдружились. И когда Джованни стал папой Львом X, он тут же легитимировал кузена в качестве члена фамилии Медичи, сделал его кардиналом и фактическим правителем Флоренции.

Несмотря на взаимную приязнь, они являлись полной противоположностью друг другу. Большеголовый, имевший толстое красное лицо, Лев был чрезвычайно уродлив, однако его обаянию мало кто мог противостоять. Климент, которому на момент избрания исполнилось сорок пять лет, был высок и худ; его внешность можно было бы назвать приятной, если бы не тонкие, плотно сжатые губы и надменное, почти всегда хмурое выражение лица. Несмотря на его благочестие, совестливость и трудолюбие, никто особенно не любил его — если не считать его друга Бенвенуто Челлини. Гвиччардини доходит до того, что описывает его в следующих словах: «Угрюмый и неуступчивый, слывущий скупцом, вовсе не заслуживающий доверия и по самой природе своей не склонный делать добро». Если кто-то полагал, что избрание папой еще одного Медичи означало возвращение легкой, беззаботной жизни, когда деньги лились рекой, как при Льве, то таких ждало разочарование.

Может возникнуть вполне обоснованное предположение, что такой человек, оказавшись на Святейшем престоле, проявит компетентность и способность к уверенным действиям. Увы, Климент не обладал ими ни в малейшей степени. Нерешительный и склонный к колебаниям, он, очевидно, приходил в ужас, когда требовалось принять решение. Из него бы вышел сносный майор, но генералом он был бы никудышным. Великий немецкий историк Леопольд фон Ранке именует его наихудшим из пап, что, если вспомнить состояние папства в X и XI веках, представляется не вполне заслуженным. Однако факт остается фактом: в период его правления, продолжавшегося одиннадцать лет, произошло наихудшее разграбление Рима со времен вторжения варваров, утверждение протестантизма в Германии как самостоятельной религии и фактическое отпадение английской церкви в связи с разводом Генриха VIII.

Оказавшись, подобно Адриану, втянутым в водоворот, вызванный соперничеством между Карлом V и королем Франции, Климент повел себя в этой ситуации, если можно так выразиться, еще более неуклюже, нежели его предшественник. Поначалу он оказал недвусмысленную поддержку императору, которому во многом был обязан своим избранием, но в 1524 году присоединился к Венеции и Флоренции — тайным союзникам Франции, и Франциск во главе армии, насчитывавшей примерно 20 000 человек, переправился через перевал Монсени и вступил на территорию Италии. В конце октября он восстановил свою власть над Миланом, а затем направился на юг, к Павии, где перезимовал, безуспешно пытаясь взять город путем отвода воды реки Тичино. Он по-прежнему находился там, когда спустя четыре месяца прибыла имперская армия. Войска встретились у самой Павии, и во вторник 24 февраля 1525 года завязалась битва.

Сражение при Павии сыграло важную роль в истории Европы. Оно также стало первым, где в полной мере проявилось превосходство огнестрельного оружия над пиками. Бой окончился буквальным уничтожением французской армии[230]. Сам Франциск, как всегда, показал себя отменным храбрецом: после того как под ним убили лошадь, он продолжал сражаться в пешем бою, пока наконец, изнемогая от усталости, не был принужден сдаться. Его взяли в плен и отправили в Испанию, где он провел год в заточении, впрочем, вполне комфортном; затем Карл вернул ему свободу в обмен на его подпись под документом, известным под названием Мадридского договора (согласно ему, он отказывался от всех претензий на Бургундию, Неаполь и Милан). Однако когда он возвратился в Париж и условия договора были обнародованы, всколыхнулась волна всеобщего протеста. В особенности был поражен папа Климент: если французскому присутствию в Италии придет конец, как он может надеяться защищаться от императора? Он поспешно подвигнул Милан, Венецию и Флоренцию на образование антиимперской лиги, призванной встать на защиту свободной и независимой Италии, и пригласил Францию к участию в ней. И несмотря на то что чернила едва высохли на Мадридском договоре и, кроме того, точки зрения на Милан папы и короля весьма различались (папа предпочитал, чтобы им правила фамилия Сфорца, тогда как Франциск хотел заполучить город для себя), 15 мая 1526 года король с обычной для него помпой поставил свою подпись. Коньякская лига (такое название она получила) внесла в итальянские дела принципиально новую концепцию. Здесь, пожалуй, впервые было заключено соглашение по вопросу освобождения Милана и в перспективе всех итальянских государств от иноземного господства. Слово «свобода» стало лозунгом, паролем. Однако нечего и говорить, что Карл V не пришел в восторг от создания лиги. С его точки зрения, это был прямой и осознанный вызов, и в течение нескольких следующих месяцев отношения между ним и папой постоянно ухудшались. Наконец в сентябре император отправил в Рим два письма. Даже если бы Мартин Лютер написал их собственноручно, нельзя было выразиться более четко и недвусмысленно. Первое, адресованное лично папе, обвиняло его в пренебрежении своими обязанностями перед христианским миром, Италией и даже Святым престолом. Во втором, обращенном к кардиналам Священной коллегии, автор пошел еще дальше. Если, намекалось в нем, папа откажется созвать Вселенский собор для реформирования церкви, обязанность коллегии — сделать это без его согласия. Авторитет папы оказался перед лицом недвусмысленной угрозы. Для папы Климента же этого было достаточно, чтобы объявить войну.

В Милане и его окрестностях бои вообще почти не прекращались, и наверняка многие миланцы, проснувшись утром, с трудом могли бы вспомнить, кто правит ими — фамилия Сфорца, император или французский король. Имперская армия вошла в город в ноябре 1525 года и провела зиму, осаждая находившегося в цитадели несчастного Франческо Марию Сфорца. Сфорца в конце концов сдался 25 июля 1526 года. Весть об этом повергла папу в пучину отчаяния. Его казна опустела, он был чрезвычайно непопулярен в Риме, а его предполагаемый союзник Франциск и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему. Тем временем Реформация с каждым днем набирала силу, а вдали по-прежнему маячила османская угроза. И вот теперь, с приближением осени, пошли слухи, что император ведет подготовку громадного флота, с которым в Неаполитанское королевство прибудет около 10 000 человек — так сказать, прямо к нему на порог. Еще более серьезные опасения у Климента вызвал тот факт, что имперские агенты, находившиеся в городе, делали все возможное, чтобы против него поднялся мятеж, и им в этом с энтузиазмом помогал член коллегии кардиналов Помпео Колонна.

Более двух столетий Рим страдал от соперничества двух древнейших родов — Колонна и Орсини. Оба рода были невероятно богаты и оба правили своими огромными владениями так, словно это были суверенные государства, причем в каждом имелся свой двор и оба отличались изысканностью. В свою очередь, богатство позволяло им заключать престижные браки: народ до сих пор говорил о торжествах по поводу свадьбы Клариче Орсини с дядей Климента Лоренцо Великолепным как о самой пышной в XV столетии. Однако помимо этого Орсини долгое время пользовались тем, что можно назвать «особыми отношениями с папством» — по той причине, что все главные дороги, ведущие на север из Рима, проходили через принадлежавшие им территории. Поэтому папы издавна заботились о том, чтобы не задевать эту семью.

Уже этого было более чем достаточно, чтобы настроить против папства их соперников, выдающимся представителем которых в 1520-е годы являлся Помпео Колонна. Кардинал начал свой жизненный путь солдатом — и ему, возможно, следовало бы им и остаться. Он принял сан лишь по настоянию своей семьи, и его ни в коей мере нельзя было назвать божиим человеком. Даже Юлий II — еще больший грешник — отказался продвигать его по церковной лестнице. В коллегию кардиналов его в конце концов допустил не кто иной, как Лев X, но если Помпео и испытывал благодарность к папе Льву, то на его кузена она, конечно, не распространялась. К Клименту он вообще питал ненависть, которую усиливала зависть, и, как следствие, он был полон решимости уничтожить его — низложив или, в случае необходимости, устранив физически.

В августе 1526 года родич Помпео Веспасиано Колонна прибыл в Рим, чтобы договориться о перемирии между своим семейством, с одной стороны, и папой и Орсини — с другой. Папа Климент, испытавший большое облегчение, распустил свои войска. После этого армия Колонна немедленно атаковала город Ананьи, блокировав сообщение между Римом и Неаполем. Папа еще не оправился от изумления и не успел вновь собрать армию, когда на рассвете 20 сентября та же армия прорвалась через ворота Святого Иоанна Латеранского и хлынула в Рим. Примерно в пять часов вечера в тот же день после тяжелой битвы, продолжавшейся несколько часов, Климент бежал через тайный ход, устроенный папой Александром VI как раз для такого рода случаев и ведший из Ватикана в замок Святого Ангела. Тем временем начались мародерство и грабежи. Вот что сообщал один из секретарей курии:

«Папский дворец был почти полностью обобран, вплоть до спальни и гардероба Его Святейшества. Большая закрытая ризница собора Святого Петра, дворцовая ризница, комнаты прелатов и челяди, даже конские стойла были опустошены, двери и окна разбиты; потиры, кресты, посохи, украшения величайшей ценности — все это попало в руки толпы и было унесено ею в качестве добычи».

Толпа даже ворвалась в Сикстинскую капеллу, где сорвала со стен гобелены работы Рафаэля. Были захвачены золотые, украшенные драгоценными камнями потиры, дискосы и всякого рода сокровища церкви на сумму, оценивавшуюся в 300 000 дукатов.

После необходимых приготовлений папа мог бы продержаться в замке Святого Ангела несколько месяцев; в тот момент, однако, в крепости практически полностью отсутствовало продовольствие. У Климента не было иного выбора, как пойти на соглашение. Последовавшие переговоры проходили с трудом, но результаты их оказались крайне неудовлетворительными для Помпео Колонна. Теперь он понял, что нанес неудачный удар. Общественное мнение роковым образом обернулось против его семейства. Рим подвергся разграблению, и винили в этом Колонна, что было совершенно справедливо. В ноябре Помпео (уже во второй раз) был лишен всех должностей и бенефиций, и виднейшие члены его семейства подверглись той же участи. Род Колонна потерял всю собственность в Папской области за исключением трех маленьких крепостей.

Итак, Климент спас свою жизнь, но с величайшим трудом. Еще один служитель курии писал в конце ноября 1526 года:

«Впереди папу не ждало ничего, кроме гибели — не только собственной, что его мало тревожило, но и гибели апостольского престола, Рима, его родной страны и всей Италии. Более того, он не видел способов предотвратить ее. Он потратил все свои деньги, все деньги друзей и слуг. Доброе имя наше также утрачено».

У папы были серьезные основания для уныния. В стратегическом отношении он был уязвим со всех сторон, и император в полной мере использовал это обстоятельство. В минувшем августе Сулейман Великолепный одержал одну из крупнейших своих побед в Венгрии, в битве при Мохаче. А теперь пришли новости об измене Феррары, правитель которой, герцог Альфонсо д'Эсте, присоединился к силам империи. «Папа, — писал миланский посланник, — казалось, получил смертельный удар. Все попытки послов Франции, Англии и Венеции подбодрить его были напрасны… Он выглядит как больной, от которого отступились доктора». И все же несчастья Климента еще не кончились. 12 декабря испанский посланник вручил ему письмо, адресованное лично ему императором, вновь содержавшее требование созвать Вселенский собор. В начале следующего года пришли вести о том, что имперская армия под командованием герцога Бурбона приближается к Папской области.

Карл, второй герцог Бурбон, был одним из наиболее высокопоставленных представителей французской знати и наследственным коннетаблем королевства. Он должен был сражаться за своего короля, которому приходился дальним родственником, но мать Франциска, Луиза Савойская, оспаривала его право на наследство, и в порыве раздражения он перешел на императорскую службу. Несмотря на это предательство, он был харизматичной личностью. Всех восхищала его храбрость. Он никогда не уклонялся от стычек; его всегда можно было видеть в самой гуще боя и легко узнать по белой с серебром мантии, которую он всегда носил, и по черно-бело-желтому штандарту, на котором было написано слово «Espérance»[231]. Ныне, пока он продвигался к югу от Милана во главе армии, насчитывавшей около 20 000 немцев и испанцев, жители всех городов, лежавших у него на пути — Пьяченцы и Пармы, Реджо, Модены и Болоньи, — отчаянно трудились над укреплением оборонительных сооружений. Однако они могли не беспокоиться: герцог не собирался тратить на них время. Он привел армию прямо к Риму. Войско поднялось на холм Яникул, находившийся сразу за городскими стенами, и в четыре часа утра 6 мая 1527 года штурм начался.

Не имея тяжелой артиллерии, Бурбон рассудил, что на стены надо будет взбираться по лестницам — метод весьма трудный и опасный, куда проще обстреливать стены до тех пор, пока они не развалятся. Так вот, в первых жертвах стрельбы оказался он сам: едва он привел отряд немецких ландскнехтов к подножию стены и уже устанавливал лестницу, как пуля из вражеской аркебузы прострелила ему грудь. (Бенвенуто Челлини, присутствовавший при этом, обстоятельно доказывает, что честь этого выстрела принадлежала ему.) Все — и осажденные, и осаждающие — заметили, как упал человек, одетый в белое, и в течение часа судьба штурма висела на волоске. Но затем мысль о мщении подвигла испанцев и немцев на еще большие усилия, и между шестью и семью часами утра имперская армия ворвалась в город. С этого момента сопротивление почти прекратилось. Римляне бросились со стен, чтобы защищать свои жилища, тогда как многие солдаты папских войск присоединились к врагу, желая спасти свою шкуру. Только швейцарские папские войска и часть папской милиции героически сражались, пока их не уничтожили.

Когда интервенты приблизились к Ватикану, папа поспешил прочь из собора Святого Петра и во второй раз направился по тайному проходу в замок Святого Ангела, уже переполненный охваченными паникой семьями, искавшими убежища. Толпы были так велики, что решетку ворот удалось опустить лишь с величайшим трудом. За стенами замка в Борго и Трастевере солдаты начали вакханалию убийств. Кардинала Джованни Мария Кьоччи дель Монте — будущего папу Юлия III — подвесили за волосы. Почти всех пациентов госпиталя Санто-Спирито перебили; не осталось в живых и никого из сирот, находившихся в приюте Пьета.

Имперская армия пересекла Тибр незадолго до полуночи; немецкие ландскнехты расположились на Кампо деи Фьори, испанцы — на пьяцца Навона. Разграбление, последовавшее затем, описано как «одно из ужаснейших в мировой истории». Кровопролитие, начавшееся за Тибром, продолжалось неослабно: осмелиться выйти на улицу означало накликать на себя почти неминуемую смерть, но и оставаться в зданиях было почти столь же опасно; едва ли хоть одну церковь, дворец или дом, и большой и малый, обошло стороной мародерство и опустошение. Монастыри были разграблены, их насельницы изнасилованы; красивых монашек продавали на улице по джулио[232] за каждую. По меньшей мере двух кардиналов протащили по улицам и подвергли пыткам; один из них, которому перевалило за восемьдесят, впоследствии умер от увечий. «Ужасы Ада, — сообщает свидетель-венецианец, — бледнеют перед тем, что творится в Риме».

Прошло четыре дня и четыре ночи, прежде чем город наконец получил передышку. Лишь с прибытием 10 мая Помпео Колонна и двух его братьев с восемью тысячами солдат порядок хотя бы внешне восстановился. К этому времени буквально все римские улицы оказались разрушены и завалены трупами. Один захваченный в плен испанский сапер позднее сообщал, что только на северном берегу Тибра он и его товарищи закопали почти 10 000 тел, а еще 20 000 побросали в реку. Шесть месяцев спустя из-за повсеместного голода и долгой эпидемии чумы население Рима составляло менее половины того, каким оно было накануне осады; в большей части города от зданий остались лишь дымящиеся руины, меж которых лежали тела, брошенные без погребения в самое жаркое время года. В культурном отношении потери также не поддавались исчислению. Живопись, скульптура, целые библиотеки — включая Ватиканскую — были разорены и уничтожены, папские архивы разграблены. Художника Пармиджанино бросили в тюрьму, и он спас свою жизнь только благодаря тому, что рисовал портреты своих тюремщиков.

Тем временем императорская армия страдала почти так же, как жители Рима. Она также практически осталась без продовольствия; ее солдаты — которым месяцами не платили жалованье — полностью деморализованные, интересовались только грабежом и мародерством. Дисциплина упала; ландскнехты и испанцы готовы были перегрызть друг другу глотки. Папе Клименту, однако, не оставалось иного выбора, кроме капитуляции. По официальным сведениям, в качестве платы ему пришлось отдать Остию, Чивитавеккью, Пьяченцу и Модену, а также 400 000 дукатов (собрать эту сумму ему удалось только после того, как он расплавил все свои тиары и продал золото и драгоценные камни, которыми те были инкрустированы); в действительности цена оказалась еще более высокой, так как венецианцы — хотя они и состояли с папой в союзе — заняли Равенну и Червию. Папская область, где впервые в истории появилось эффективно действующее правительство, фактически перестала существовать. В начале декабря папа бежал из Рима и, переодетый, отправился в Орвьето. Именно там он принял послов Генриха VIII, они сообщили, что их повелитель хочет расторгнуть свой брак с Екатериной Арагонской. Один из них сообщал:

«Папа обитал в старом дворце, принадлежавшем городским епископам, полуразрушенном и заброшенном; по пути в его покои мы миновали три комнаты, [где стены были] голы и ничем не завешены, крыша провалилась, и, как нам показалось, около тридцати человек — среди коих было немало людей низкого звания — стояло в этих комнатах для придания им [хоть какого-то] вида. Что же до папской спальни, все ее убранство не стоило и двадцати ноблей[233]… лучше было быть пленником в Риме, чем здесь — на свободе».

Когда речь зашла о разводе, папа, которому и без того было о чем подумать, как всегда, впал в замешательство. Послы возвратились разочарованные.

Наступивший в конце концов мир стал результатом переговоров, начатых зимой 1528-1529 годов теткой Карла Маргаритой Австрийской и ее золовкой Луизой, матерью короля Франции. Они встретились в Камбре 5 июля 1529 года; результатом этой встречи стал договор, подписанный на первой неделе августа. Дамский мир, как его впоследствии стали называть, закреплял власть Испании над Италией. Франциск вновь отказывался от всех своих притязаний на эти территории, взамен получая от Карла обещание, что империя не будет претендовать на Бургундию. Однако союзников Франции по Коньякской лиге совершенно не приняли в расчет. В результате они впоследствии вынуждены были принять условия, которые Карл поставил им в конце года, — условия, которые, среди прочего, предполагали отказ Венеции от всех ее владений в Южной Италии в пользу Неаполитанского королевства, которым правили испанцы. В Милане восстанавливалась власть Франческо Марии Сфорца (хотя Карл оставил за собой право держать в цитадели свой гарнизон); было также восстановлено правление Медичи, изгнанных из Флоренции в 1527 году (хотя потребовалась десятимесячная осада, чтобы осуществить реставрацию); наконец, остров Мальта в 1530 году был дарован рыцарям ордена Святого Иоанна.

Тех, кто счел, что французский король предал их, расценили это соглашение как позорное. Однако по крайней мере оно восстановило мир в Италии и положило конец тянувшейся много лет отвратительной главе ее истории — главе, начавшейся с момента вторжения Карла в 1494 году. В результате этих событий итальянцы не получили ничего, кроме опустошений и разрушений. Чтобы окончательно подвести черту, Карл V впервые пересек Альпы и прибыл на церемонию императорской коронации. Это было совсем не обязательно: его дед Максимилиан и вовсе обошелся без нее, а сам Карл пробыл на троне с момента коронации в Аахене почти десять лет без окончательной конфирмации своей власти. Однако оставалось фактом, что пока папа не возложил на его голову корону, его титул императора Священной Римской империи не был официально подтвержден, а для того, кто придавал столь важное значение своей святой миссии, были весьма важны как титул, так и таинство.

Коронация императора по традиции происходила в Риме. Высадившись в Генуе в середине августа 1529 года, Карл, однако, получил известие о том, что Сулейман Великолепный неуклонно приближается к Вене, и тут же решил, что глупо будет отправляться в такое далекое путешествие вниз по полуострову в такой момент: оно займет слишком много времени, а кроме того, в случае кризиса он окажется отрезан от Германии, что небезопасно. К папе Клименту поспешили гонцы, и было решено, что в сложившихся обстоятельствах церемонию нужно устроить в Болонье — и добраться до нее было гораздо легче, и власть папы там по-прежнему оставалась крепка. Но даже после этого неопределенность не разрешилась окончательно: по пути в Болонью в сентябре Карл получил срочное известие от своего брата Фердинанда, находившегося в Вене и умолявшего о помощи, и чуть не отказался короноваться в назначенное время в назначенном месте. Лишь после долгих размышлений он решил сделать, как было условлено. Ведь к тому моменту, как он достигнет Вены, город уже падет или султан отступит на зимние квартиры; в любом случае малых сил, бывших с ним в Италии, будет недостаточно, чтобы повлиять на ход событий.

Итак, 5 ноября 1529 года Карл V торжественно вступил в Болонью, где перед базиликой Святого Петрония папа Климент ожидал встречи с ним. После краткой приветственной церемонии оба удалились в Палаццо дель Подеста, расположенный по другую сторону площади, где их разместили в приготовленных для них соседних покоях. Предстояло сделать немало дел, обсудить и решить множество важнейших вопросов, прежде чем совершить обряд коронации. В конце концов, прошло всего два года с того момента, как папский Рим разграбили имперские войска, в то время как Климент находился в замке Святого Ангела, будучи фактически пленником Карла; теперь, так или иначе, нужно было восстанавливать дружеские отношения. Затем требовалось заключить договоры о мире со всеми итальянцами — бывшими врагами империи. Лишь после этого, когда на всем полуострове был окончательно восстановлен мир, Карл счел себя вправе преклонить колени перед Климентом, чтобы получить императорскую корону. День коронации был назначен на 24 февраля 1530 года; приглашения полетели ко всем правителям христианского мира. Чтобы устроить будущее Италии, Карл и Климент дали себе срок чуть менее четырех месяцев.

Удивительно, но его оказалось достаточно. Итак, мир был подписан, и в назначенный день, в соборе Святого Петрония, Карл получил из рук папы меч, державу, скипетр и, наконец, корону Священной Римской империи. В последний раз в истории папа короновал императора; в тот день пришел конец 700-летней традиции, начавшейся, когда папа Лев III возложил императорскую корону на голову Карла Великого. Это никоим образом не означало конца империи, но отныне никогда более — даже символически — император не получал власть из рук Христова наместника на земле.

* * *

Оставалась еще проблема развода Генриха VIII. Король решил во что бы то ни стало получить его: он отчаянно нуждался в сыне, которого вряд ли могла родить Екатерина Арагонская, — и надежда слабела с каждым годом. К счастью для него, казалось, выход существовал. Екатерина была вдовой его старшего брата Артура, а согласно каноническому праву, брак с женой умершего брата воспрещался. Юлий, пойдя на значительную уступку, дал ему особое разрешение на свадьбу с ней; теперь Генрих ссылался на то, что запрет был не просто продиктован законами церкви, но исходил от Бога. Таким образом, разрешение противоречило правилам, и, следовательно, брак его являлся недействительным. То, что он и Екатерина не могли произвести на свет сына, было очевидным знаком Божьего гнева.

Может показаться, что, с точки зрения папы, такую цену, как разрешение на развод, было не жалко заплатить за то, чтобы сохранить власть католической церкви над Англией. Но имелось одно непреодолимое препятствие: нежеланная супруга короля приходилась теткой императору, которого папа только что короновал. Более безопасным выходом было отлучить Генриха от церкви, и в конце концов, когда 11 июля 1533 года Генрих вынудил архиепископа Кентерберийского Кранмера объявить его брак с Екатериной расторгнутым и уже женился на Анне Болейн, Климент так и поступил. Однако Генрих нанес ответный удар. Да, он носил титул защитника веры, но теперь не колеблясь порвал с Римом и создал англиканскую церковь, возглавив ее самолично.

И тем не менее, несмотря на все свои злоключения — многие из них были на его совести, — папа никогда не забывал о том, что он князь эпохи Ренессанса и носит фамилию Медичи. Он покровительствовал Челлини и Рафаэлю; он нанял Микеланджело, дабы тот изобразил Страшный суд на восточной стене Сикстинской капеллы, а также завершил его работу над надгробиями Медичи в церкви Святого Лаврентия. Его семья возвратилась во Флоренцию, хотя это стоило немалых усилий; городом правил Алессандро, считавшийся побочным сыном Лоренцо II, внука Лоренцо Великолепного[234]. Теперь Климент, которому оставалось жить меньше года, добился единственного существенного дипломатического успеха за всю свою карьеру — заключения двух браков, связавших Медичи с двумя наиболее могущественными (и при этом пребывавшими в постоянной вражде) королевскими домами Европы — Валуа и Габсбургами. Одна свадьба соединила дочь Лоренцо II Екатерину и Генриха, герцога Орлеанского, сына Франциска I, — впоследствии он стал Генрихом II Французским; вторая — Алессандро и Маргариту Австрийскую, побочную дочь Карла V. Для того чтобы совершить обряд на первой из них, папа отправился в Марсель в октябре 1533 года[235]; в конце года он возвратился в Рим уже больным. Здоровье его так и не поправилось, и 25 сентября 1534 года он скончался.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Контрреформация

(1534-1605)

Алессандро Фарнезе, избранный папой 13 октября 1534 года и взошедший на престол под именем Павла III (1534-1549), был одним из старейших членов Священной коллегии. Ему исполнилось шестьдесят семь лет, и здоровье его оставляло желать лучшего. Согбенный, с длинной белой бородой, он ходил, хромая и опираясь на палку, и выглядел лет на десять старше своего возраста. Удивительный факт: его избрали единогласно всего через два дня после начала конклава, и правление его продолжалось пятнадцать лет. Уже в 1522 году на конклаве, завершившемся избранием Адриана VI, поначалу фаворитом был именно он; но диффамация, учиненная в его адрес кардиналом Эджидио, свела его шансы на нет. Теперь, однако, он отказался от прежнего образа жизни, и возражения Эджидио оказались забыты; более того, Фарнезе заблаговременно составил и реализовал планы, обеспечившие его продвижение к власти.

В прежние дни Павла называли «бабьим кардиналом», поскольку широко ходили слухи (и многие верили им), что он получил красную шапку исключительно благодаря своей сестре Джулии — любовнице Александра VI, которой тот благоволил. С самого начала своего правления он, однако, дал понять, что быть папой-«подкаблучником» не намерен. Подобно Джулии, он был порождением эпохи Ренессанса и вырос при дворе Лоренцо Великолепного; Эджидио неустанно твердил, что, несмотря на то что в двадцать пять лет Алессандро стал кардиналом, он в то же время являлся счастливым отцом четверых детей. Также он не знал стыда, когда дело касалось непотизма: двух своих внуков он возвысил, введя их в коллегию кардиналов в возрасте шестнадцати и четырнадцати лет соответственно. В 1536 году он возродил карнавал; в Риме раздавались восторженные клики зрителей боя быков, скачек и фейерверков, в Ватикане звучала музыка на балах и пирах. И в то же время — и это делает Павла III одной из наиболее интересных фигур в истории папства XVI века — он оказался высокоморальным человеком и реформатором.

Прежде всего окинем взглядом плоды его деятельности в мирской жизни. Если говорить об архитектуре, то его высшее достижение — Палаццо Фарнезе на виа Джулиа в Риме[236]. Он начал строительство в 1517 году, но масштабы и великолепие замысла были таковы, что оно завершилось лишь в 1589 году, через сорок лет после его смерти. Одним из четырех его архитекторов был Микеланджело. Папа также нанял его, дабы тот провел изменения в застройке Капитолийского холма — центром ансамбля теперь должна была стать перемещенная сюда статуя Марка Аврелия — и занял пост архитектора собора Святого Петра после Антонио да Сангалло. Микеланджело работал над новой базиликой семнадцать лет (за это время он сконструировал грандиозный купол) вплоть до самой смерти в возрасте восьмидесяти девяти лет. Все это время он отказывался от какой бы то ни было платы за труд: это приношение Господу, говорил он.

В династическом отношении (если можно так выразиться) папа, подобно всем понтификам эпохи Ренессанса, стремился увеличить благосостояние своей фамилии. Фарнезе, старинный и уважаемый род кондотьеров, владевший землями близ Витербо и озера Больсена, все же не могли сравняться с такими аристократами, как Орсини или Колонна. Очевидно, возможности для улучшения имелись: первым делом Павел назначил своего известного распущенностью сына Пьерлуиджи капитан-генералом церкви[237]. Затем он сделал сына Пьерлуиджи Оттавио герцогом Камерино; позже, в 1538 году, он женил Оттавио на Маргарите Австрийской — пятнадцатилетней вдове убитого Алессандро деи Медичи[238]. Наконец в 1545 году он даровал Пьерлуиджи титул герцога Пармы и Пьяченцы; заметим, что эта династия просуществовала более двух столетий.

Но как ни важны были сами по себе хлопоты, связанные с искусством и династическими задачами, они занимали сравнительно немного времени. В основном папа был занят делами церкви, которая переживала множество трудностей. Первая была связана с турецкой угрозой. Под водительством талантливейшего султана Сулеймана Великолепного турки не только продвигались в глубь Центральной Европы — они угрожали берегам Италии, а также немногим оставшимся форпостам христианства в Восточном Средиземноморье. Поражение им могли нанести лишь все народы католического вероисповедания совместными усилиями. Следовательно, двух главных противников — Франциска, короля Франции, и императора Карла предстояло, так или иначе, примирить между собой.

Другая опасность исходила от протестантизма. Давно прошло то время, когда было можно полностью искоренить его: поднявшаяся волна поглотила значительную часть Северной Европы. Папе оставалось только сосредоточить свои усилия на ограничении наносимого протестантством ущерба. Чем больше он размышлял над тем, как сдержать стихию, тем более убеждался, что назрела необходимость в созыве Вселенского собора, причем на нем должна была бы присутствовать сильная группировка лютеран. Возражения зазвучали с обеих сторон (очевидно, избежать их никак не удалось бы). Кардиналы полагали, что реформы — в чем бы они ни заключались — приведут к тому, что им придется менять удобный для них стиль жизни. Император, опасаясь, что предполагаемый собор может занять столь жесткую позицию в отношении доктрины, что заключить компромисс с его подданными-протестантами не удастся, выразил желание, чтобы собор отказался от обсуждения каких бы то ни было теологических вопросов и сосредоточился на конкретных мерах реформирования. Лютеране потребовали созыва всех христиан без каких бы то ни было ограничений и решительно отказались участвовать в каком бы то ни было собрании на итальянской земле под руководством папы. Что до короля Франции, он только радовался, видя Карла втянутым в религиозные проблемы, и не хотел их разрешения. Но Павел настаивал. Тем временем он созвал специальную комиссию, которой приказал доложить обо всех язвах, поразивших церковь, и рекомендовать меры для их исцеления. Комиссия состояла из кардиналов, специально принятых в Священную коллегию для выполнения задания: среди них был известный своим благочестием английский гуманист Реджинальд Поул, кузен Генриха VIII, и Джанпьетро Карафа (будущий Павел IV) — пожилой неаполитанец, служивший папским нунцием в Англии и впоследствии основавший орден театинцев[239]. Члены комиссии представили свой доклад в марте 1537 года. Один из ведущих историков церкви[240]охарактеризовал его единственным словом — динамит. В нем перечислялись злоупотребления нынешних времен: продажа индульгенций и церковных бенефициев, синекур, создание огромного количества епископств и бесчисленного множества других должностей, — и ответственность за все это возлагалась непосредственно на папство. Результатом всего этого стала протестантская Реформация, что неудивительно: если бы церковь содержала дом свой в порядке, Реформация бы не возникла. Напуганная курия (ее члены нарочно не явились на комиссию) сделала все, чтобы положить доклад под сукно. Но копия текста пошла по рукам, и в скором времени среди лютеран начал циркулировать его перевод на немецкий язык.

В итоге необходимость реформ — глубоких и серьезных — окончательно назрела, и папа Павел сделал все от него зависевшее, чтобы поддержать это начинание. Он оказал горячий прием молодому Филиипо Нери, в задачу которого входило обойти пользовавшиеся дурной славой постоялые дворы и публичные дома «на дне» Рима. Через несколько лет он приветствовал с не меньшим энтузиазмом другого человека, куда более старшего, — Игнатия Лойолу, баска, прибывшего из Испании с полудюжиной разделявших его образ мыслей товарищей, объединившихся в то, что они именовали Обществом Иисуса. В 1540 году папа издал буллу, в которой официально выражал поддержку обществу, чей орден не имел ни специальной одежды, ни штаб-квартиры в определенном месте и не проводил совместных молебствий, его членов связывали лишь две вещи: строгая дисциплина и безусловное повиновение. История этого ордена пестрит разнообразными событиями, но что касается контрреформации, то они оказались в первых рядах ее сторонников.

Наконец папа добился желаемого: 13 декабря 1545 года в Триденте открылся столь долго откладывавшийся собор (Карл порекомендовал этот город, поскольку он был расположен в безопасном месте — на территории империи). Начало имело сомнительный характер: на первые заседания пришли всего-навсего один кардинал, четыре архиепископа и тридцать один епископ. Но постепенно ему было суждено набрать силу, и он продолжался в течение восемнадцати лет. Если говорить о составе участников, то итальянцы оказались в подавляющем большинстве: даже в дни наибольшего количества присутствующих (более 270 епископов) немцев являлось не более тринадцати человек. Но важнейшим стал тот факт, что, несмотря на все противостояние собору, он все-таки прошел. Более того, присутствовавшие явили готовность нанести поражение императору и бесстрашно дебатировать старинные вопросы вероучения: оправдание верой, пресуществление, чистилище и многие другие.

Собор добился лишь частичного успеха — да иначе и быть не могло. Когда его наконец распустили, протестанты, которые (что понятно) видели в нем немногим более чем представление театра марионеток, управляемых римлянами, естественно, остались недовольны. И чем могли они удовольствоваться? Даже с точки зрения католиков, реформы носили менее радикальный и всесторонний характер, чем многие надеялись. Ни слова не прозвучало, к примеру, о реформе папства — а она была нужнее всех прочих. В основном из-за ничуть не уменьшившейся обоюдной враждебности императора и короля Франции (в 1547 году Франциска сменил на престоле Генрих II) заседания проходили с перерывами, а французы подчас отсутствовали на них вовсе. Собор не приблизился к идеалу экуменического собора, где восстановилось бы согласие, а именно на это столь долго надеялись и об этом столь долго молились все христиане Запада. Это был просто конфессиональный собор сторонников контрреформации, имевший целью возвращение Европы в лоно католичества — и если потребуется, с применением силы оружия. Результаты оказались слишком очевидны: не менее восьми гражданских войн против гугенотов, пережитых Францией (более 3000 гугенотов было перебито в ходе Варфоломеевской ночи в Париже в 1572 году); война между Испанией и Нидерландами, продолжавшаяся более восьмидесяти лет; наконец, кошмарная Тридцатилетняя война (1618-1648), опустошившая земли Северной Европы.

И тем не менее собор создал прочную основу для обновления учения и духовной жизни церкви; она стала куда крепче, чем прежде, сосредоточив свои силы. Лишь благодаря Тридентскому собору распространение протестантизма наконец остановилось. Что же до самого факта его проведения, то здесь заслуга всецело принадлежит папе Павлу III с его прозорливостью и настойчивостью.

Если бы смерть унесла папу Павла в конце 1545 года, он, вероятно, умер бы счастливым человеком. К несчастью для него, это случилось еще через четыре года, и за это время он пережил личную трагедию. В сентябре 1547 года жители Пьяченцы подняли восстание против его сына Пьерлуиджи и убили его. Затем, желая избежать мести со стороны папы, они обратились к императору с просьбой принять их под его покровительство, и Карл даровал его. Очевидно, поскольку Пьяченца перешла под защиту последнего, она фактически оказывалась под его властью; сумей он воспользоваться открывшимися возможностями, он вскоре получил бы и Парму. Павел расценил случившееся как злоупотребление его доверием. Повинуясь первому побуждению, охваченный гневом, он восстановил власть Святого престола над Пармой — и тут же убедился, что сын Пьерлуиджи Оттавио отказался вернуть ее и что другой его внук, им самим назначенный кардиналом, принял сторону Оттавио. Последний находился вне его юрисдикции, кардиналу же повезло меньше. Когда он явился на зов папы, тот сорвал кардинальскую шапку с его головы и швырнул наземь. Но папе к тому времени шел восемьдесят второй год, и он не вынес столь сильных переживаний. Через несколько часов он скончался.

* * *

Поскольку Павел III умер в середине ноября, конклав для избрания его преемника собрался зимой. Несмотря на все трудности, которые пришлось претерпеть присутствовавшим, он продолжался почти три месяца. В XV веке конклавы посещались лишь теми членами Священной коллегии, кто входил в курию и, следовательно, жил в Риме; к XVI веку кардиналов начали созывать со всей Европы, что, однако, не означало, что товарищи дожидались их. В 1548 году поначалу в качестве главного претендента выступал англичанин Реджинальд Поул: в первом раунде он набрал двадцать пять голосов, тогда как для избрания требовалось двадцать восемь. Будь Поул готов к тому, чтобы лоббировать свои интересы, ему, возможно, удалось бы выиграть, но он повел себя по-иному. Поул не сделал ничего, чтобы убедить ксенофобов-итальянцев, по-прежнему считавших, что престол непременно должен занять кто-нибудь из них, и конклав по-прежнему пребывал в нерешительности, когда прибыли кардиналы-французы. Одна мысль о том, что папой может стать англичанин, привела их в ужас; они обвинили Поула в ереси и сумели отвратить от него нескольких его сторонников. Главный сторонник Поула, внук прежнего папы, кардинал Алессандро Фарнезе, предложил грандиозный ход в духе Макиавелли — провести проверку количества набранных голосов глухой ночью, когда большинство кардиналов уснет или перепьется и будет не слишком интересоваться происходящим. Но Поул опять-таки не согласился действовать подобным образом. Если, заявил он, ему суждено войти в Ватикан, он войдет через отворенные двери, а не как тать в ночи.

Этот конклав также стал единственным в истории, где имел место сознательный розыгрыш одного из участников. Жертвой стал кардинал Ипполито д'Эсте. Его брат уже успел оказаться в нелепом положении: его застигли, когда он карабкался по крыше Сикстинской капеллы, тщетно пытаясь узнать, что происходит. В то время кардинал, к несчастью для себя, оказался в неприятной ситуации: борода и волосы его стали выпадать целыми пучками. Очевидно, никто не сомневался, что он попросту лысел (почти наверняка так оно и было). Однако его друзья, сговорившись, недвусмысленно намекнули на то, что причиной является сифилис. В негодовании бедный д'Эсте попался в ловушку и возразил, что вел непорочную жизнь более года. После этого никто уже не рассматривал его как серьезного кандидата.

Наконец после обычных интриг французская и итальянская группировки договорились между собой (вопреки противодействию императора) и остановились на сравнительно малозначащей фигуре. Джованни Мария Чокки дель Монте, с того момента известный под именем Юлия III (1550-1555), знаток канонического права, тяжело пострадал при разграблении Рима за четверть века до описываемых событий[241]; на открытии Тридентского собора он исполнял роль сопредседателя. Однако он был более известен своей страстью к семнадцатилетнему мальчику по имени Инноченцо[242] (очевидно, оно не слишком подходило ему). Двумя годами ранее он подобрал его на улице в Парме; после интронизации он немедленно сделал его кардиналом.

Уже в начале его правления стало ясно, каким оно будет. На престол вновь взошел типичный ренессансный папа, не знающий удержу в своих желаниях, склонный к непотизму В Риме широко ходили слухи (правда, открыто говорить об этом не осмеливались), что на его пирах после отъезда высоких гостей начинаются гомосексуальные оргии. Он тратил громадные суммы на устройство своей роскошной загородной виллы — Вилла Джулиа[243]; живой интерес у него вызвала работа Микеланджело над собором Святого Петра; он пригласил Палестрину[244] руководить своей личной капеллой, назначив его на должности регента и наставника хора мальчиков (magister puerorum). Удивительно, но он верил, что церковь нуждается в реформах: он поддержал иезуитов, сделал все, чтобы Тридентский собор продолжал эффективную работу, — и испытал подлинную радость, узнав, что с восшествием на английский престол Марии I ее страна возвратилась в лоно католичества. Но главной его целью, несомненно, оставалось получение удовольствий. Для человека, знаменитого, среди прочего, своим обжорством, его конец оказался окрашен своего рода справедливостью: у него отказала пищеварительная система, и 23 марта 1555 года он скончался — фактически от голода.

* * *

Теперь речь пойдет о Марчелло Червини, гуманисте и ученом. Он переводил тексты с греческого на латынь, с латыни — на итальянский; он побывал епископом в трех епархиях, где, несмотря на долгие отлучки, неутомимо проводил реформы; он был одним из трех сопредседателей Тридентского собора; он реорганизовал Ватиканскую библиотеку. Когда в итоге короткого конклава, где вследствие противостояния французов и сторонников императора возникла патовая ситуация и в результате компромисса выбор остановился на его кандидатуре, он предпочел не изменять имя и стал папой Марцеллом II (1555). Это был реформатор до мозга костей. Расходы на церемонию интронизации он сократил до минимума, урезал свой штат как только мог. Непотизм до такой степени пугал его, что он запретил кому бы то ни было из своей семьи приезжать в Рим. На момент восшествия на папский престол ему было всего пятьдесят три года, и он мог совершить великие дела. К несчастью, всего через двадцать два дня после вступления в должность он перенес инсульт и скончался. Единственным дошедшим до наших дней памятником ему стала созданная Палестриной «Missa Papae Marcelli» («Месса папе Марцеллу»).

На момент избрания под именем папы Павла IV (1555-1559), происшедшего 23 мая, Джанпьетро Карафа исполнилось шестьдесят девять лет. Он стал самым старым папой XVI века, а также и наиболее устрашающей фигурой на Святом престоле. Его нетерпимость, фанатизм, отказ идти на компромиссы и даже слышать чьи бы то ни было мнения, не совпадавшие с его собственным, вызывали в памяти мрачное Средневековье. Он остановил работу Тридентского собора, заменив его комиссией, составленной из кардиналов и теологов; он ввел Индекс запрещенных книг, куда вошли все сочинения Эразма Роттердамского[245]; инквизиция снискала его особую симпатию, и он никогда не пропускал ее еженедельные заседания; наконец, он инициировал кампанию против евреев, наиболее жестокую за всю историю папства — до такой степени, что за пять коротких лет его понтификата еврейское население Рима сократилось вдвое.

Антисемитские настроения впервые дали себя знать в Риме вскоре после принятия христианства Константином Великим в IV веке; с каждым столетием они усиливались. Но именно при Павле IV евреев согнали в гетто, запретили торговать какими бы то ни было товарами, кроме продовольствия и поношенной одежды, оставили им по одной синагоге в каждом городе (в Риме семь синагог было уничтожено), заставили говорить только по-итальянски и носить желтые шапки при выходе на улицу. Булла «Cum nimis absurdum» («Ибо слишком абсурдно») 17 июня 1555 года, где устанавливались эти и многие другие ограничения, оставалась в силе три следующие столетия.

Следующим после евреев объектом ненависти Павла IV стали испанцы — что неудивительно, так как он происходил из старинного неаполитанского рода. Тем не менее его неумеренность, как всегда, завела его слишком далеко. Он не мог простить императору Карлу, что тот заключил Аугсбургский мир, уступив, согласно его условиям, лютеранам все территории Германии, где правители придерживались лютеранского вероисповедания (благодаря этому уладился раздиравший страну конфликт)[246]. Через два года, отказавшись от нейтралитета, которого придерживались его непосредственные предшественники, и не обращая внимания на тот факт, что теперь Карл стал рьяным поборником католической контрреформации, он вступил в союз с французским королем Генрихом II и объявил войну Испании. Результатом стала катастрофа. Испанский вице-король Неаполя, герцог Альба, двинул армию на север, и римляне приготовились к новой осаде; к счастью для папы, Альба проявил милосердие: он захватил Остию, но пощадил Рим. Великодушие герцога проявилось и в том, каковы оказались условия заключенного затем в Каве мирного договора. Однако сердце папы так и не смягчилось. Его ненависть к Габсбургам простиралась так далеко, что стала причиной его ссоры со снохой Карла, королевой Марией I Английской, вернувшей свою страну в лоно католицизма. Он заставил уважаемого всеми кардинала Поула сложить полномочия легата, призвал его в Рим, требуя от него ответа на обвинения в ереси, и вообще вел себя столь вопиющим образом, что его поступки во многом побудили королеву Елизавету — единокровную сестру и преемницу Марии — вновь ввести в Англии протестантизм.

Частичную ответственность за действия папы (в особенности когда дело касалось Испании), вероятно, должны разделить с ним два его племянника: Карл (которому он также даровал кардинальскую шапку) и Джованни (которого он сделал герцогом Палиано) — жалкие, ничтожные люди. Несмотря на присущую им продажность, он всецело доверял им — до тех пор, пока где-то за шесть месяцев до смерти у него наконец не открылись глаза. Понтифик немедленно лишил обоих всех должностей и титулов и изгнал из Рима, но было поздно: нанесенный ими ущерб невозможно было исправить. Сам он также не смог оправиться от потрясения. 18 августа 1559 года Павел IV скончался, став самой ненавистной фигурой на папском престоле в XVI веке. Когда весть о его смерти распространилась по Риму, население пережило настоящий взрыв радости. Первым делом толпа ринулась на здание инквизиции: его разнесли до основания и выпустили всех заключенных. После этого люди двинулись на Капитолий, опрокинули установленную там статую папы, отбили ей голову и сбросили ее в Тибр.

Затем последовал долгий конклав. Четыре месяца сохранялось тупиковое противостояние французских и испанских кардиналов, и нового папу не могли избрать до самого Рождества. Джованни Анджело Медичи, сын скромного нотариуса из Милана, не имевший никакого отношения к своим великим тезкам-флорентинцам, принял имя Пия IV (1559-1565). Различие между ним и его вселявшим в сердца страх предшественником оказалось огромно; впрочем, такое случилось бы, окажись на его месте кто угодно. Павел, несмотря на все свои недостатки, отличался благочестием и в этом смысле вел себя безупречно; Пий даже не стремился скрывать, что является отцом троих детей. Павел был аскетом, столь суровым, что, как говорили, когда он шагает по Ватикану, из-под его подошв будто разлетаются искры; Пий держал себя свободно и любил дружеское застолье. Он возобновил работу Тридентского собора; постарался вернуть доверие Габсбургов, установив дружеские отношения с сыном Карла Филиппом II Испанским и его братом — императором Фердинандом I[247]; ограничил власть инквизиции; существенно сократил папский Индекс (уже было понятно, что на практике этот документ не имеет силы); арестовал двух негодяев, племянников Павла. (Один из них, герцог Палиано, задушил собственную жену, заподозрив ее в измене, и собственной рукой заколол ее предполагаемого любовника; после того как невиновность женщины была доказана, обоих арестованных казнили.)

Нельзя сказать, что сам Пий полностью чуждался непотизма, но ему гораздо больше повезло с племянником. Карло Борромео (впоследствии канонизированный), которого папа сделал кардиналом и архиепископом Миланским, вошел в историю как один из величайших реформаторов и правителей своего времени; именно он главенствовал на заключительных сессиях Тридентского собора. В Милане введенная им строгая дисциплина настроила против него многих, но он трудился не покладая рук, помогая бедным и больным, в особенности в течение ужасного чумного 1576 года. В наши дни репутация племянника подчас затмевает в наших глазах репутацию дяди, но и достижения самого папы весьма впечатляют. Именно он с помощью архиепископа привел работу собора к завершению, закрепил его постановления в булле «Benedictus Deus» («Благословен Господь») и сделал очень многое для того, чтобы они оказались приняты католиками по всей Европе. Он также начал работу по составлению катехизиса, переработке требника и другой использовавшейся на богослужении литературы, хотя к моменту его смерти она все еще продолжалась. Наконец (что, впрочем, немаловажно) он возродил традиции Ренессанса, поощряя художников и ученых, основывая университеты и типографии и возводя новые здания; благодаря ему Рим обогатился прекрасными постройками, в том числе Пневыми воротами (Porta Pia) и церковью Санта-Мария-дельи-Анджели в термах Диоклетиана.

Главная неудача, постигшая Пия, оказалась связана с его попытками остановить распространение протестантизма в Англии и Франции. Он отказался от мысли отлучить королеву Елизавету, напрасно надеясь на то, что сможет убедить ее остаться верной фанатичному католицизму Марии. Тем временем он послал крупные суммы денег королю Франции, дабы поддержать его в борьбе с гугенотами. Естественно, он испытал разочарование, увидев, что Елизавета продолжает активно поддерживать англиканскую церковь, основанную ее отцом, и что гугеноты продолжают усиливаться. Однако перед кончиной, наступившей в декабре 1565 года, он все же мог окинуть мысленным взором шесть особенно плодотворных лет и поздравить себя с тем, что оставляет церковь в куда лучшем состоянии, чем она была при его вступлении на престол.

* * *

Однако затем, увы, маятник качнулся в другую сторону. Архиепископ Карло Борромео, дав понять, что не претендует на папскую тиару, в конце концов порекомендовал ужасного кардинала Антонио Микеле Гислиери. В юности Гислиери был пастухом — квалификация вполне подходящая для будущего папы, пастыря стада Христова. Позднее, однако, папа назначил его генералом инквизиции, что куда хуже характеризовало будущего понтифика. Пий V (1566-1572) — можно только удивляться, почему он не принял имени Павел — весьма напоминал Карафу Будучи настоящим аскетом (став папой, он продолжал носить под роскошным облачением власяницу и грубую одежду доминиканцев, более того, регулярно участвуя в процессиях кающихся, шел босиком и с непокрытой головой), он ожидал, что все его окружение будет придерживаться столь же строгого аскетизма. Он издал целую серию постановлений, направленных на искоренение богохульства (богатых богохульников подвергали крупным штрафам, бедных — порке), а также на то, чтобы ни один из праздников не был забыт и все посты соблюдались. Он запретил докторам лечить больных, если те не исповедовались или давно не причащались.

Как всегда, главным жупелом стал секс. Убедившись, что он не в состоянии полностью извести проституцию, папа издал постановление, предписывавшее высечь всех незамужних проституток, а мужчин, виновных в содомии, сжечь на костре. Лишь с трудом его удалось убедить не объявлять адюльтер государственным преступлением. Однако отныне ни один холостяк не мог нанять в услужение женщину; монашкам запрещалось держать кобелей. Женщинам запретили осматривать ватиканские коллекции классической скульптуры. Фигуры на фреске работы Микеланджело в Сикстинской капелле, изображающие Страшный суд, были из соображений благочестия записаны. Через несколько месяцев весь Рим сокрушался о том, что Пий вознамерился превратить город в гигантский монастырь.

Долгие годы Пий был инквизитором — и по сути своей таковым и остался. Он продолжил начатую его предшественником традицию посещения всех заседаний римской инквизиции и часто продлевал свои визиты, заходя и в камеру пыток, откуда появлялся нимало не тронутый судьбой жертв. Тех, кого уличали в ереси, он не колеблясь приговаривал к смерти. Военачальник, отправленный им во главе маленькой папской армии во Францию для участия в религиозных войнах на стороне короля, получил от него специальный приказ — убивать всех пленников-гугенотов. В отношении евреев он также придерживался политики Павла: он изгнал их со всех папских территорий, позволив жить лишь в гетто в Риме и другом, маленьком, в Анконе.

За все годы своего правления папа неустанно преследовал главную свою цель — не дать страшной заразе лютеранства распространиться в Италии. И как бы ни оценивать его методы, ему это удалось. Если говорить о землях за Альпами, то в Германии борьба более или менее утихла после Аугсбургского мира, однако жители большей ее части исповедовали лютеранство. Франция оказалась расколота на две части; то же происходило в Нидерландах, где голландцы-кальвинисты неуклонно набирали силу. Англия и Шотландия были потеряны; отлучение и «низложение» Пием королевы Елизаветы в 1570 году привели лишь к тому, что в жизни ее подданных-католиков прибавилось трудностей. Кроме Италии, католицизм твердо удерживал свои позиции лишь в Испании благодаря королю Филиппу II[248]. Кроме того, протестантизм был не единственным врагом, с которым следовало бороться. В другой области Средиземноморья Венеция в 1570 году была вынуждена сдать Кипр туркам. И даже когда в октябре следующего года объединенный флот Испании, Венеции и папы уничтожил османский флот при Лепанто (последнее великое морское сражение с участием галер), победа не принесла долгосрочных результатов: всего через семнадцать лет последовало поражение Непобедимой армады, а в следующем столетии Крит разделил участь Кипра.

Папа Пий V прожил всего семь месяцев после победы при Лепанто. Последовательный реформатор, он много сделал для того, чтобы в христианском мире закрепились находки и решения Тридентского собора. Но, являясь человеком крайностей, отличаясь узостью взглядов и нетерпимостью, он не принес добра своей пастве. Вместе с тем можно считать, что эти качества послужили его собственному благу. Пий стал единственным канонизированным (по совершенно непонятным причинам) папой, занимавшим престол между слегка комичным Целестином V (1294) и вызывавшим всеобщее восхищение Пием X (1903— 1914).

* * *

Теперь после необычно короткого конклава под именем Григория XIII (1572-1585) на папский престол взошел Уго Бонкомианьи. Ему исполнилось семьдесят два года, но он не утратил прежней энергии. В начале своей карьеры он читал лекции по каноническому праву; на Тридентском соборе он стал одной из главных фигур; в ознаменование его заслуг ему даровали кардинальскую шапку и послали папским легатом в Испанию к Филиппу II. Там он вновь проявил себя с лучшей стороны, завоевав доверие отличавшегося патологической подозрительностью Филиппа, и по возвращении в Рим все сочли его кандидатуру наиболее подходящей для избрания.

Имя Григория в наши дни вспоминают главным образом в связи с григорианским календарем, введенным им в 1582 году. Старый юлианский календарь, использовавшийся начиная с 46 года до н.э., к тому времени отставал на десять дней; григорианский исключил их из 1582 года, так что за 4 октября сражу же последовало 15 октября. «Настройку» обеспечило решение считать високосными годами в последующие столетия только каждый четвертый год из последних лет. (Таким образом, в 1600 году насчитывалось 366 дней; в 1700 году — 365.) Желательная сама по себе, реформа эта, однако, пришлась на крайне неподходящее время. В условиях ожесточенной борьбы католиков, протестантов и православных между собой новый календарь был поначалу принят лишь на территориях, непосредственно подчинявшихся Риму. Говоря шире, протестанты провели реформу на протяжении XVIII века, но в разное время (Великобритания и ее американские колонии — в 1752 году), тогда как в России, Греции и Балканских странах дело затянулось до наступления XX века.

Однако Григорий, по-видимому, считал замену календаря далеко не самым важным делом. С самого начала он недвусмысленно дал понять, что главной целью, которую он ставит перед собой, оказавшись на престоле, станет борьба с протестантизмом наряду с неуклонным воплощением в жизнь постановлений Тридентского собора; другими словами, он собирался продолжать политику своего предшественника. Так как он был куда более добродушным и сговорчивым человеком, нежели Пий, то добился куда больших успехов. В Триденте неоднократно звучали доводы в пользу того, что провести долгосрочную реформу будет невозможно без участия клириков, получивших соответствующую подготовку в области теологии и освоивших искусство красноречия, поэтому папа принялся за строительство колледжей и семинарий. Первым делом он расширил Иезуитский колледж в Риме (основанный еще Юлием III); в наши дни он известен под названием Григорианского университета. Иезуитам также доверили руководство Германским колледжем, который зарекомендовал себя столь хорошо, что в других городах империи — в том числе в Вене, Праге и Фульде в Германии — стали создаваться новые колледжи. В Риме также была создана Английская семинария, откуда устремился в опасный путь целый поток миссионеров; в елизаветинской, а позднее якобитской Англии некоторые из них приняли мученический венец. Папа учредил и колледжи для греков, маронитов, армян и венгров.

Если бы Григорий ограничился трудами, нацеленными на интеллектуальное развитие нового поколения священников и миссионеров и повышение уровня знаний католической доктрины, его деяния на папском престоле заслуживали бы куда более высокой оценки, чем получилось в итоге. Например, можно только пожалеть о том, что, получив новость о массовом избиении гугенотов в Варфоломеевскую ночь, он приказал специально пропеть «Те Deum» и лично посетил благодарственную службу во французской церкви Святого Людовика, что он пытался убедить короля Филиппа Испанского начать вторжение в Англию из Ирландии или Нидерландов, или о том, что, когда эти мечты рухнули, он активно поддержал заговор, имевший целью убийство Елизаветы Английской — «Иезавели Севера». Подобное деяние, заявил он, стало бы истинным делом Божиим.

Однако в других своих начинаниях Григорий действовал более просвещенными методами и добился больших успехов. Он заменил легатов, ранее выполнявших роль официальных представителей папы, новым чином, названным им нунциями. Как правило, нунциями становились лица в сане архиепископа; этим опытным дипломатам отныне предстояло стать инструментом для осуществления политики папства во всех католических странах; они должны были долго и упорно трудиться и обеспечивать выполнение воли своего господина. В результате Польша стала католической страной, в России же нунцию не повезло: прибыв ко двору Ивана Грозного, он едва спасся оттуда бегством[249]. Папа разослал миссионеров-иезуитов по всему миру: на запад — в Бразилию, на восток — в Индию, Китай и даже Японию. Он тратил гигантские суммы на реставрацию римских зданий и дальнейшие улучшения в городе, украсив его несколькими новыми храмами, в том числе грандиозным Джезу[250] — одним из наиболее впечатляющих примеров высокого барокко в Европе. В 1578 году его как ученого чрезвычайно заинтересовало открытие римских катакомб, и он настоял на том, чтобы неожиданно обнаруженные там останки ранних христиан подверглись исследованию по всем правилам науки.

К этому времени, однако, интенсивная строительная программа и субсидии, высылаемые папой правителям-католикам, дабы поддержать их в борьбе с протестантами (не говоря уже о суммах, шедших на содержание колледжей и проведение иных начинаний), привели к тому, что его казна стала быстро пустеть. Пытаясь исправить ситуацию, он начал отчуждать в свою пользу всю собственность на территории, принадлежавшей Святому престолу, владельцы которой не могли предоставить бесспорных свидетельств своего права на титул. Это, однако, привело лишь к взрыву ярости в среде землевладельцев, лишившихся имущества; в отместку они открыто занялись грабежом. Когда после тринадцати лет понтификата Григорий скончался (ему исполнилось восемьдесят три года), в казне Святого престола не оставалось ни гроша, а Папская область находилась на грани анархии.

С другой стороны, общий настрой в церкви, пожалуй, улучшился по сравнению с тем, что наблюдалось в течение последних пятидесяти лет. Теперь для римской церкви наступило время реванша. Вновь воодушевившись после Тридентского собора, она предприняла контрреформацию, символом которой стал прежде всего сам город: новый собор Святого Петра, еще не достроенный, но уже производивший сильнейшее впечатление; целый ряд новых величественных храмов, возведенных во всех участках города; огромное количество семинаристов всех рас и национальностей — живое доказательство жизненной силы, безусловно присущей возрожденному католицизму. Десятки тысяч пилигримов, сошедшихся в Рим для празднования «юбилейного» 1575 года, торжественно входили в семь главных базилик Священного города[251] и, безусловно, будучи под глубоким впечатлением от увиденного, вдохновлялись и укреплялись в вере.

* * *

Папа Сикст V (1585-1590), избранный 24 апреля 1585 года, ровно через две недели после кончины Григория, продолжил начинания своего предшественника с еще большей энергией и решительностью. Феличе Перетти, сын крестьянина из предместий Анконы, в двенадцать лет вступил в орден францисканцев и благодаря острому уму и блестящему дару красноречия быстро достиг высот в церковной иерархии. В 1557 году Павел IV увидел в нем родственную душу и послал в Венецию — вначале для проведения преобразований францисканского монастыря Фрари, а затем, позднее, в качестве инквизитора. Именно в тот момент Перетти переступил черту. Венецианцы были набожными и честными католиками, но попытки папы ограничить их свободу действий всегда вызывали у них сопротивление. Они были купцами, вся их жизнь была связана с торговлей, и их успех в делах зависел от хороших отношений и с протестантами, и с мусульманами. Венецианцы не могли согласиться с тем, что папа будет руководить их действиями. Полностью устранить инквизиторов они не могли, но настаивали на необходимости направлять своих представителей на заседания, дабы те при необходимости оказывали умеряющее влияние на происходящее.

Эта договоренность действовала, принося свои плоды, пока не появился Перетти. Несмотря на это, он попытался запугать венецианцев; его жесткость и высокомерие вызвали у них негодование, и папа отозвал его. Однако Пий IV, что характерно, восстановил его в прежней должности, а Пий V дал еще более высокую, сделав викарием-генералом францисканского ордена, Великим инквизитором и кардиналом. При папе Григории он оказался не у дел и проводил свои дни на вилле на Эсквилине, занимаясь подготовкой книги, которую «Оксфордский словарь римских пап» характеризует как «весьма неровно откомментированное издание святого Амвросия Медиоланского». Однако после кончины Григория благодаря личным качествам и прежде всего сильному характеру Перетти стал главным кандидатом на престол. Его избрание прошло единогласно.

Из всех пап периода контрреформации Сикст V внушал окружающим наибольший страх. Суровый, лишенный гибкости, беспощадный, не терпевший никакого противоречия, он правил Римом как тиран. Власть Священной коллегии резко ослабела. Он установил, что число кардиналов не должно превышать семидесяти, и это правило действовало четыреста лет. Затем он учредил пятнадцать независимых друг от друга конгрегации (строго говоря — четырнадцать, так как одна из них — Священная конгрегация — уже существовала), дабы те ведали всевозможными аспектами управления, касающимися как духовных, так и светских дел. Конгрегации также просуществовали длительное время и были упразднены лишь в XX веке; одна из них отвечала за университет, другая — за типографию в Ватикане, где в 1587 году вышла из-под печатного станка Септуагинта — греческий перевод Ветхого Завета. Следующим изданием должна была стать Вульгата — Библия на латинском языке, текст которой предстояло пересмотреть. Сикст поручил дело специальному комитету, составленному из ученых кардиналов, но они работали так медленно, что он взял дело в свои руки. Увы, как и в случае с сочинениями святого Амвросия, он показал себя не слишком компетентным текстологом. Когда наконец книга вышла, все сведущие ученые пришли в ужас. После смерти папы ее немедленно изъяли из употребления, а текст подвергся серьезному пересмотру. Наконец в 1592 году его вновь издали при Клименте VIII.

Куда больших успехов папа добился в начинаниях, связанных с церковной дисциплиной. На последних сессиях Тридентского собора постоянно дебатировался вопрос о божественном праве епископов: получают ли они власть из рук папы или от самого Господа Бога? Немногие осмелились бы задать такой вопрос Сиксту V, а он постановил, что каждый вновь рукоположенный епископ должен предстать перед папой перед тем, как отправиться на место службы, а затем регулярно приезжать с докладами о состоянии дел в своем диоцезе.

За два года, создав настоящее царство террора, Сикст восстановил порядок и закон во всей Папской области. По его распоряжению не менее 7000 разбойников предали публичной казни; согласно сообщениям, на остриях ограды моста Святого Ангела было больше голов, чем дынь на рынке. В то же время, дабы привести в надлежащее состояние финансовые дела Ватикана, Сикст сократил издержки до минимума (недаром он был францисканцем!) и ввел жесткий контроль цен на продовольствие. Он ввел новые налоги, разместил новые займы; поддерживал сельское хозяйство, осушал болота, субсидировал производство шерсти и шелка. Продажа должностей (не церковных, но административных и бюрократического характера) приносила ему до 300 000 скудо в год. Задолго до кончины он стал одним из богатейших правителей Европы.

Как и в случае его предшественника, в основе его внешней политики лежала ненависть к протестантизму — главному препятствию в деле воплощения его мечты о всемирной католической церкви. Он обещал громадные субсидии Филиппу II для осуществления предполагавшегося вторжения в Германию, но когда экспедиция окончилась катастрофой, отказался платить. На следующий год он вторично лишил Филиппа своей поддержки, ослабив свое противодействие гугеноту Генриху IV (он отлучил его от церкви в 1585 году), поскольку тот согласился обратиться в католическую веру в обмен на французскую корону.

Но главным образом имя Сикста осталось в истории благодаря предпринятому им строительству Благодаря ему Джакомо делла Порта завершил купол собора Святого Петра. Тем временем любимый архитектор папы Доменико Фонтана выстроил новый Латеранский дворец и новую резиденцию папы в Ватикане, а также провел масштабную реконструкцию Ватиканской библиотеки. На обширной площади, спроектированной Бернини[252], при большом стечении народа торжественно воздвигли некогда стоявший в цирке Нерона гигантский египетский обелиск; на левом берегу Тибра поставили три обелиска меньшего размера, дабы площади перед Латераном, Санта-Мария-Маджоре и Санта-Мария-дель-Пополо выглядели более величественно. Новые широкие улицы соединили между собой наиболее посещаемые паломниками храмы. Величественный акведук Аква Феличе подводил в город воду из Палестрины, расположенной в двенадцати милях от Рима. Строительство еще двух акведуков сделало возможной работу сотен украшенных фонтанов, которые вскоре забили по всему городу. Сикст правил всего пять лет, но именно ему — более, нежели какому-либо другому папе, — мы обязаны великолепием римской архитектуры периода контрреформации.

Он заслуживал благодарности жителей города; увы, высокомерие и холерический темперамент понтифика стали причиной всеобщей неприязни в его адрес. Со времен Средневековья мало кто из пап вызывал столь сильную ненависть. Когда 27 августа 1590 года, перенеся один за другим несколько приступов малярии, он скончался, в городе началось всеобщее ликование, и горожане разбили его статую, стоявшую на Капитолии, — точь-в-точь так же, как они поступили со статуей Павла IV тридцать один год назад.

* * *

Вслед за тем в течение шестнадцати месяцев на Святом престоле сменились три папы. Во всех историях папства именам Урбана VII (1590), Григория XIV (1590-1591) и Иннокентия IX (1591), как правило, не находится места. Урбан был настоящим сыном церкви, заслуживал всеобщего восхищения и, вероятно, стал бы превосходным папой; не его вина, что в ночь после избрания он заболел малярией и менее чем через две недели скончался. Свое немалое состояние он приказал истратить на приданое бедным римским девушкам — трогательный поступок, благодаря которому он остался в памяти по крайней мере у них. Григорий, друг Карло Борромео и Филиппо Нери[253], благочестивый, исполненный добрых намерений, но обладавший очень слабым здоровьем, запомнился главным образом тем, что отравил римлянам жизнь, лишив их одного из главных развлечений — запретив им заключать пари по поводу выборов папы, продолжительности понтификата и назначения кардиналов. Он яростно противостоял Генриху IV Французскому, по-прежнему остававшемуся протестантом, ввел решительные меры против бандитизма, провел работы по улучшению русла Тибра и сделал что мог для борьбы с антисанитарией в городе. За неделю до Рождества 1591 года он заболел, но настоял на том, чтобы принять участие в традиционном посещении семи базилик, и этот акт благочестия оказался для него роковым.

Стабильность восстановилась с восшествием на престол Ипполито Альдобрандини — сына выдающегося флорентийского адвоката, которого Медичи изгнали из родного города. Он принял имя Климента VIII (1592-1605). Во многих отношениях он воплощал в себе идеалы контрреформации. Он вел подлинно благочестивую жизнь, ежедневно молясь и медитируя целыми часами, исповедовался каждый день и пятнадцать раз в год обходил в торжественном паломническом шествии семь главных храмов города. К несчастью, его аскетизм губительно отразился на его слабом здоровье — его мучила подагра, и с течением времени он все более полагался на двух своих племянников, Чинцио и Пьетро, которым он (вкупе со своим четырнадцатилетним внучатым племянником) даровал красные шапки. В условиях, когда эти двое взяли на себя основную часть груза административной работы, он смог посвятить значительное время ученым занятиям. В 1592 году он опубликовал исправленный текст Вульгаты (безнадежно искаженный Сикстом V), а также пересмотренные тексты архиерейского обрядника и требника. Через четыре года появился значительно расширенный Индекс, впервые в истории содержавший запрет на иудейские книги. Здесь сказалась нетерпимость — грех, никогда не оставлявший Климента. За годы своего понтификата он активно поощрял инквизицию, которая отправила на эшафот более тридцати еретиков; среди них оказался и бывший доминиканец Джордано Бруно, встретивший смерть 17 февраля 1600 года на Кампо деи Фьори, где доныне стоит его статуя.

Если говорить о политике, то наиболее важным решением Климента, долго откладывавшимся и принятым весьма неохотно, стало признание Генриха IV королем Франции. Генрих, бывший гугенот, принял католичество в 1593 году (ему приписывается знаменитая фраза: «Париж стоит мессы»). Климент по-прежнему колебался; лишь после того, как Генрих короновался в Шартре на следующий год, он наконец последовал совету своего нунция, отменил приговор Сикста V об отлучении и признал его королем. У него имелись все основания пожалеть об этом, когда 13 апреля 1598 года Генрих издал Нантский эдикт, расширявший права гугенотов; им дозволялось открыто исповедовать свою веру повсюду, за исключением некоторых городов (в частности, Парижа); в гражданских правах он уравнял их с католиками. Нечего и говорить, что в Испании это вызвало взрыв ярости, который он счел возможным проигнорировать, уверенный в надежности собственных позиций.

Климент VIII скончался 5 марта 1605 года. Если позиции папства укрепились при нем, то произошло это во многом благодаря тщательно продуманным юбилейным празднествам, на которые в Рим прибыло не менее полумиллиона пилигримов. Наконец-то город после долгих усилий пап XVI века стал соответствовать своей роли — столицы христианского мира. В прошлом столетии католическая церковь перенесла несколько тяжелых ударов: Англия и Шотландия оказались безвозвратно потеряны для нее; в Испанских Нидерландах голландские последователи кальвинизма отразили все попытки короля Филиппа сокрушить их; в Германии император Максимилиан II выказывал опасные признаки симпатии в адрес лютеранства; во Франции Нантский эдикт во многом свел на нет эффект от обращения в католичество Генриха IV. Но Рим обрел доселе невиданное великолепие; и 80 000 верующих, видевших, как в полночь 31 декабря 1599 года папа в ходе торжественной церемонии отворил Porta Santa — Святые врата, стали свидетелями величайшего успеха контрреформации.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

Рим времен барокко

(1605-1700)

После смерти папы Климента Священная коллегия избрала понтификом кардинала Алессандро деи Медичи; тот принял имя Льва XI (1605). Именно ему во многом принадлежала заслуга того, что Климент снял отлучение с Генриха IV; после этого он два года провел во Франции в качестве папского нунция. Он отличался искренним благочестием и острым умом, так что, вероятно, из него получился бы превосходный папа; однако ему уже перевалило за семьдесят, и он успел провести на троне всего двадцать шесть дней, а затем внезапно скончался от простуды. Король Генрих, который потратил 300 000 скудо, чтобы обеспечить его избрание, был отнюдь не в восторге. Льву наследовал сиенец, кардинал Камилло Боргезе; ему исполнилось всего пятьдесят два года, и можно было ожидать, что его правление продлится долгое время. Ему оказалось суждено провести на троне шестнадцать лет.

Папа Павел V (1605-1621), как он решил назваться, был столь же благочестив, сколь и его предшественник, но далеко уступал ему в уме. Он совершенно не способен был понять, что папство в настоящее время приобрело статус одной из европейских держав и от средневекового идеала абсолютного господства папского престола лучше отказаться. Павел, однако, попытался следовать ему и немедленно столкнулся с соперником в лице Венецианской республики. Венецианцы вовсе не думали о том, чтобы поставить под вопрос свой долг повиновения Святому престолу в вопросах веры; в то же время свою политическую независимость они считали священной и неприкосновенной. Кроме того, само существование их города зависело от международной торговли; как можно было ожидать, что они станут подвергать дискриминации еретиков — тем более что прежде они не поступали так с неверными?

Уже при Клименте VIII они одержали несколько побед. Несмотря на значительное давление со стороны Святого престола, они сумели отстоять свои права на городок Ченеда (ныне Витторио-Венето); затем в 1596 году венецианские печатники и книготорговцы каким-то образом добились заключения особого конкордата, позволявшего им продавать — правда, на особых условиях — книги из Индекса. Когда Климент выразил республике порицание за то, что она позволила сэру Генри Уоттону привезти с собой протестантские богослужебные книги и молиться по англиканскому обряду в его домовой часовне, Венеция решительно отвечала: «Республика никоим образом не может обыскивать багаж английского посла, ибо об этом человеке известно, что он ведет тихую и безупречную жизнь и никогда не совершал никаких скандальных поступков». Папа не настаивал, и сэр Генри, никем не тревожимый, продолжал молиться на прежний лад в течение всех четырнадцати лет своей службы в качестве посла в Венеции.

Павел V, однако, отличался куда менее сговорчивым характером. Теперь папские легаты, как никогда прежде, часто искали аудиенций дожа, дабы уговаривать и убеждать его. Почему сенат недавно запретил строительство новых религиозных сооружений в городе без специального разрешения? Напрасно венецианцы доказывали, что стало невозможно содержать в порядке даже существующие храмы и монастыри, которые уже заняли половину города: подобные нехитрые аргументы просто не принимались во внимание, и сообщения от папы начали звучать в новом, угрожающем тоне. Таким образом, с самого начала правления нового папы две силы вступили в непримиримое противоборство. Венецианцы изо всех сил старались сохранить со Святым престолом хорошие отношения и даже включили фамилию Боргезе в списки родовитых семей города; но долго сохранять вежливую мину им не удалось.

Гроза разразилась в конце лета 1605 года, когда двое высокоученых клириков (впоследствии выяснилось, что один из них вовсе не был священнослужителем) подверглись обвинению со стороны венецианских властей: один — в неоднократных посягательствах на честь своей племянницы, другой — в «убийствах, мошенничестве, насилии и всевозможных жестоких действиях в отношении своих подчиненных». В обоих случаях Совет десяти отдал приказ начать немедленное расследование и взял на себя ответственность за суд над преступниками и их наказание. Папа немедленно ринулся в атаку. Эти двое заключенных, возражал он, были клириками и, следовательно, находились вне юрисдикции республики. Их немедленно следует передать церковным властям.

Спор продолжался в течение всей осени; затем в декабре папа отправил дожу два бреве. Одно касалось вопроса церковной собственности, другое — двух клириков. Если Венеция, во-первых, не аннулирует немедленно свои постановления и, во-вторых, не выдаст обоих заключенных, проклятие церкви падет на нее. Нечего и говорить, что венецианцы не собирались делать ни того, ни другого. Но время, когда конфликт можно было бы уладить дипломатическими методами, прошло. Теперь, чтобы представить сложившуюся ситуацию всему миру, республике требовался эксперт в области канонического права, одновременно сведущий в теологии, диалектике, политической философии, полемист, способный вести спор со всей необходимой ясностью, вооружившись логикой. Сенат не медлил: он послал за Паоло Сарпи.

Сарпи исполнилось пятьдесят три года; еще в возрасте четырнадцати лет он вступил в братство сервитов. Он пользовался широкой известностью благодаря своей учености, далеко перешагнувшей за пределы религиозного знания; действительно, он обладал скорее естественно-научным складом ума, нежели таким, который подошел бы теологу. Он оставил свой след в анатомии — открыл циркуляцию крови более чем за четверть века до Гарвея; за свои изыскания в оптике он заслужил признательность самого Галилея. Теперь в качестве официального советника сената он набросал ответ республики папе. «Князья, — писал он, — согласно Божественному закону, противодействовать коему не в силах человеческих, имеют право издавать законы о вещах земных, каковые находятся под их юрисдикцией; в увещеваниях Вашего святейшества нет нужды, ибо дело касается не духовного, но преходящего».

Папа не потерпел подобных доводов: по его замечанию, они «отдавали ересью». 16 апреля 1606 года он объявил в консистории, что, если Венеция в течение двадцати четырех дней не покорится полностью, отлучение и интердикт вступят в силу. Венеция, однако, не готова была ждать. 6 мая дож Леонардо Дона поставил свою печать на эдикте, адресованном всем патриархам, архиепископам, епископам, викариям, аббатам и настоятелям на территории республики. В нем он торжественно заявлял пред лицом всемогущего Господа, что приложил всевозможные усилия и испробовал всевозможные методы, чтобы папа уяснил себе законные права республики. Однако так как вместо этого папа замкнул свой слух и издал предостерегающее послание «вопреки разуму и всему, чему учит Святое писание, отцы церкви и Священный канон», республика официально объявляет, что это послание отныне ставится ею в ничто. Итак, клириков просят продолжать исполнять свои обязанности по-прежнему: заботиться о душах верующих и служить мессу. Протест оканчивался молитвенным обращением ко Господу с просьбой даровать папе осознание суетности его деяний, вреда, причиненного им республике, и правоты венецианцев.

Затем по совету Сарпи дож изгнал всех иезуитов (с самого начала принявших сторону папы) с территории республики и отослал папского нунция с такими словами:

«Монсеньор! Знайте, что мы, все до одного, тверды и всемерно преданы не только правительству, но и всему благородному сословию и народу нашего государства. Мы игнорируем Ваше отлучение; мы считаем его ничем. Подумайте теперь, к чему приведет Ваше решение, если другие последуют нашему примеру».

* * *

Для папы Павла и его курии наступил момент осознания страшной правды. Попытка наложить интердикт провалилась. Самое ужасное оружие — а ведь в Средние века одной угрозы применить его хватало, чтобы поставить на колени императоров и королей, — утратило свою силу. Хуже того, неудача, постигшая Святой престол, обнаружилась перед лицом всего мира. Урон престижу папства, и без того неизмеримый, рос с каждым днем, пока продолжал действовать его нелепый приговор. Его следовало отменить, и немедленно. Задача казалась непростой, но найти какой-нибудь способ было необходимо.

В течение некоторого времени папа был даже не в состоянии оценить происходящее — столь сокрушительным стал этот удар для его гордости, но в конце концов даже он оказался вынужден согласиться. Святой престол принял предложение французов о посредничестве, и переговоры начались. Венецианцы, опять-таки воспользовавшиеся советами Сарпи, выдвинули тяжелые условия. Прежде всего они отказались ходатайствовать в какой бы то ни было форме о снятии отлучения; любые прошения об этом должны были исходить от короля Франции. Что до двух пленников, то после снятия проклятия венецианцы собирались передать их послу Франции в знак уважения к ее королю, но сохраняя за собой право судить и наказать преступников. Ни в коем случае они не соглашались на возвращение иезуитов (запрет на их присутствие в республике сохранял свою силу в течение следующих пятидесяти лет). Наконец, во многом благодаря посредничеству француза-кардинала, само имя которого — Франсуа ла Жуайез[254] — звучало неотразимо, был подготовлен тщательно составленный декрет, гласивший, что ввиду изменения точки зрения папы и снятия отлучения Венеция отзывает свой торжественный протест. Однако в постановлении не содержалось ни единого намека на неправоту ее действий или сожаление о них.

Итак, в апреле 1607 года, почти через год, интердикт был снят — последний интердикт в истории папства. Более ни один понтифик не смел налагать интердикт, и власть папства в католической Европе навсегда утратила свою прежнюю мощь. Но отмена приговора повлекла за собой не более чем формальное примирение. Павел V пережил публичное унижение; более того, оставалось несколько неурегулированных вопросов, о чем он не собирался забывать. Прежде всего он преисполнился решимости отомстить клирикам, отказавшимся подчиниться его эдикту, — и главным образом виновнику своего поражения, Паоло Сарпи.

После возобновления отношений с Римом Сарпи не сразу оставил свой пост. Ему еще предстояло сделать немало, и он продолжал ежедневно приходить пешком из монастыря сервитов во Дворец дожей, не обращая внимания на все намеки, что его жизни может угрожать опасность. Возвращаясь в монастырь в конце дня 25 октября 1607 года, он спускался по ступеням моста Сан-Фоска, и в этот момент на него набросились убийцы и трижды ударили его кинжалами; затем они сбежали, оставив глубоко вонзившийся нож в скуле их жертвы. Он чудесным образом выздоровел; позднее, когда ему показали оружие, он попробовал его кончик, и у него хватило духу пошутить, что он узнает «стиль» курии. Доказательства его правоты отсутствовали. Но сам факт, что едва не прикончившие его люди, которых к этому времени удалось идентифицировать, тут же бежали в Рим, где в полном вооружении фланировали по улицам и где им так и не предъявили никаких обвинений, наводил на мысль, что если нападение и не было инспирировано самим Святым престолом, оно по крайней мере не вызвало его неудовольствия.

На жизнь Сарпи было совершено еще два покушения, одно из них — в его собственном монастыре. Он уцелел и скончался в своей постели 15 января 1623 года. Но гнев папы преследовал его и в могиле. Когда сенат предложил воздвигнуть памятник в его честь, папский нунций начал яростно возражать, угрожая, что, если что-то в этом роде осуществится, инквизиция объявит его нераскаявшимся еретиком. На этот раз Венеция уступила, и только в 1892 году на Кампо Сан Фоска, в нескольких шагах от того места, где Сарпи чудом избежал мученической смерти, была воздвигнута небольшая бронзовая статуя.

* * *

Павел V так и не оправился ни от последствий венецианского инцидента, ни от чувств, вызванных неудачей при покушении на жизнь Паоло Сарпи. Англичане вновь вспомнили о «пороховом заговоре»[255], имевшем место всего за пять месяцев до интердикта; французы винили Святой престол в происшедшем в 1610 году убийстве Генриха IV; вся Европа осознала, насколько слаб папа. Тот, однако, продолжал действовать в соответствии со своими убеждениями, всемерно ужесточая церковную дисциплину и придерживаясь жесткого (и к настоящему моменту отчетливо старомодного, если можно так выразиться) консерватизма, который, казалось, скорее подходил для XVI века, нежели для XVII. Именно он, к примеру, первым начал судебное преследование Галилея за то, что тот придерживался теории Коперника, определявшего Солнце, а не Землю, как центр Вселенной.

Что же касается прочих начинаний, то папа продолжил традицию обновления Рима, начатую в период контрреформации, и прежде всего это касалось собора Святого Петра. Когда в 1506 году началось строительство новой базилики, то, согласно первоначальному намерению Браманте, она должна была иметь в плане греческий (равносторонний) крест; позднее Рафаэль предпочел латинский крест, что подразумевало неф, выдающийся в западном направлении[256], но Микеланджело вернулся к первоначальной идее греческого креста. Именно Павел V и его архитектор Карло Мадерно по причинам, связанным с особенностями проведения службы, а также для того чтобы использовать пространство, занятое базиликой Константина, окончательно остановились на «латинском» варианте с выступающим нефом и западным фасадом. Папа также обеспечил всевозможную поддержку своему племяннику, кардиналу Сципионе Каффарелли (тот в благодарность сменил свою фамилию на Боргезе), в строительстве великолепной виллы Боргезе — первой из больших римских вилл с парковым комплексом, прообразом которых, очевидно, послужила вилла императора Адриана в Тиволи.

Кардинал Сципионе во многом напоминал фигуру времен Ренессанса. К XVII веку понятие «кардинал-племянник» давно перестало вызывать раздраженные замечания; для пап назначение личным советником кого-то из числа ближайших родственников сделалось обычной практикой. Отличие Сципионе от прочих заключалось в его неслыханном богатстве, приобретенном благодаря настоящему потоку бенефициев, стекавшихся к нему, и в том, как он его тратил. Мало кто из пап (а о кардиналах и говорить нечего) оказывал искусствам столь щедрое покровительство[257]. Но не меньшую щедрость он проявил, реставрируя церкви, за которые, будучи кардиналом, нес ответственность — в особенности в случае церкви Сансебастьяно-фуори-ле-Мура, одной из посещавшихся паломниками базилик, над которой он работал семь лет.

Несмотря на то что папа Павел полностью поддерживал племянника в его начинаниях, он не разделял его вкусов. Хотя чрезмерный аскетизм был ему совершенно чужд, его привычки в повседневной жизни отличались простотой и скромностью. Тем не менее, подобно едва ли не всем своим предшественникам эпохи контрреформации, он обладал той непоколебимой уверенностью в себе, которая позволила сохранить католическую церковь как единое целое в периоды самых тяжелых кризисов в ее истории. В ситуации, когда во всей Европе, за исключением Италии и Пиренейского полуострова, продолжались волнения на почве религии и исход длительной борьбы конфессий до сих пор оставался неясен, твердое руководство из Рима имело решающее значение. К счастью, даже неудачные меры периода контрреформации — учреждение инквизиции, создание Индекса, переоценка степени превосходства Святого престола, энтузиазм иезуитов и еще одного-двух недавно основанных орденов — все до одной стали проявлениями уверенности, а не трусости. Когда в ноябре 1620 года (прошло более ста лет после того, как Мартин Лютер прикрепил свои 95 тезисов к двери собора в Виттенберге) папа Павел V во время празднеств по случаю победы в сражении при Белой Горе перенес внезапный инсульт, могло показаться, что все же самое худшее позади и церковь выжила.

Сегодня англоязычные народы почти позабыли о битве при Белой Горе, однако на историю Центральной Европы она оказала огромное влияние. Она стала настоящим триумфом католицизма, и прежде всего императора Фердинанда II, наследовавшего трон годом раньше. Воспитанный иезуитами и находившийся под сильным их влиянием, Фердинанд был католиком до мозга костей, исполненным решимости навести в своей империи порядок в религиозных делах. Это не способствовало его популярности в Чехии, население которой еще со времен Яна Гуса яростно отстаивало свою протестантскую веру, и когда 23 мая 1618 года двое его представителей были выброшены из окна замка Градчаны в Праге — они упали с высоты добрых пятидесяти футов, но, к счастью, свалились прямо на кучу конского навоза, — он понял, что имеет дело с восстанием национального масштаба. На следующий год его официально низложили, и трон Чехии перешел к протестанту, пфальцграфу, курфюрсту Палатинскому, Фридриху V. Национальное восстание вылилось в Тридцатилетнюю войну, ставшую самым кровопролитным катаклизмом, пережитым Европой вплоть до XX века.

Католическая армия Фердинанда — в ее рядах сражался философ Рене Декарт — встретилась с протестантами Фридриха близ Белой Горы, в нескольких милях западнее Праги, 8 ноября 1620 года. Атака, предпринятая ранним утром, застала оборонявшихся врасплох; их ряды дрогнули, и они бежали. 15 000 солдат — более трети всей их армии — было убито или захвачено в плен. Среди беглецов оказался и сам Фридрих; за краткость своего правления он получил прозвище «зимнего короля»[258]. Ему и его королеве, Елизавете, дочери короля Англии Якова I, предстояло провести остаток жизни в изгнании. Что касается его королевства — Чехии, его передали католикам Габсбургам, в чьих руках оно оставалось в течение трехсот лет.

* * *

Папа Павел кое-как оправился от первого инсульта, однако второй, перенесенный им через несколько недель, доконал его. К моменту его смерти в конце января 1621 года он успел передать более полумиллиона флоринов императору Максимилиану I, главе Католической лиги, курфюрсту Баварскому. Новый папа, Григорий XV (1621-1623), с помощью своего племянника, кардинала Лудовико Лудовизи, довел эту цифру почти до двух миллионов. Эти громадные субсидии позволили католикам закрепить успех, достигнутый у Белой Горы, и оттеснить протестантов на всех фронтах настолько, что благодарный Максимилиан презентовал папе всю Палатинскую библиотеку из недавно захваченного Гейдельберга — пятьдесят телег бесценных томов, дабы она пополнила библиотеку Ватикана.

Понтификат Григория продолжался немногим более двух лет. В годы правления его преемника, Урбана VIII (1623-1644), победы католиков следовали одна за другой, но поток субсидий вскоре иссяк. Нельзя сказать, что Маттео Барберини, потомок богатой купеческой фамилии, давно утвердившейся во Флоренции, был не слишком предан делу католицизма; скорее, причина состояла в том, что у католиков появился новый противник на политической сцене в лице короля Густава II Адольфа (более известного нам просто как Густав Адольф), короля Швеции. Какие конкретно причины побудили Густава вступить в войну, остается неясным. Предположительно, его обеспокоило усиление могущества Священной Римской империи; быть может, он лелеял честолюбивые замыслы расширить свое экономическое и торговое влияние на Балтике. Как бы там ни было, в 1630 году он вторгся в империю — и маятник немедленно качнулся в другую сторону. Густав Адольф гнал силы католиков без остановки до тех пор, пока протестанты не отвоевали значительную часть территорий, утраченных ими с 1618 года.

Добиться таких успехов королю, подобно католикам в прежнее десятилетие, не удалось бы без мощной финансовой поддержки, и поступила она из такого источника, что нам остается лишь удивляться. Деньги дал кардинал Ришелье, с 1624 года ставший первым министром Людовика XIII, короля Франции. С некоторого времени Ришелье был обеспокоен усилением власти Габсбургов, владевших рядом территорий близ восточных границ Франции, в том числе Испанскими Нидерландами, и чтобы прекратить его, он, не усомнившись, поддержал дело протестантов, несмотря на то что сам был членом Священной коллегии. Итак, в обмен на обещание шведов держать в Германии военные силы для противостояния Габсбургам (дополнительное условие гласило, что Швеция не станет заключать мир с императором, не получив одобрения Франции) он с удовольствием платил королю Густаву субсидию — миллион ливров в год.

Все сложилось бы удачно для Ришелье, если бы Густав не погиб в битве при Лютцене в ноябре 1632 года. Шведы, лишившиеся предводителя, продержались еще два года. Но 6 сентября 1634 года армия под командованием сына императора эрцгерцога Фердинанда (будущего Фердинанда III) разбила противника при Нердлингене в долине Дуная, положив на поле брани 17 000 убитых и захватив 4000 пленных. После битвы при Нердлингене весь характер войны вновь изменился. Роль шведов значительно уменьшилась; Ришелье взял дело в свои руки, заключил союз со Швецией и объявил войну Испании в мае 1635 года. На сей раз в противостоянии с обеих сторон приняли участие католики. Война, начавшаяся исключительно по религиозным причинам, приобрела политический характер: теперь борьба шла не между католиками и протестантами, но между королевскими домами Габсбургов и Бурбонов.

Папа Урбан сделал все, чтобы предотвратить такой поворот событий. Он видел свою задачу в том, чтобы примирить силы католицизма — правительства Франции, Испании и империи, — чтобы создать единый фронт для борьбы с протестантизмом. С другой стороны, он, в свое время служивший папским нунцием во Франции, был франкофилом до мозга костей и с глубочайшим подозрением относился к тому, что Испания преследует в Италии собственные интересы. Как Урбан ни старался (а быть может, он и не прилагал достаточных усилий), ему так и не удалось скрыть свои истинные симпатии. Когда род Гонзага пресекся в Мантуе в 1624 году, он без промедлений предложил в качестве правителя француза. Несомненно, в глубине души понтифик горько сожалел о союзе между Францией и Швецией, но, несмотря на усиливавшееся давление со стороны испанского короля Филиппа IV, так ничего и не предпринял.

В действительности ситуация была безнадежной, и Урбан знал это. Неудивительно, что он обратил свое внимание главным образом на те две области, где мог показать себя: церковное управление и искусство. Он приложил немало сил для переработки католического требника и даже сочинил несколько новых гимнов. Он составил кодекс процедур, необходимых для причисления к лику блаженных и святых, и санкционировал создание нескольких новых религиозных орденов. Другой областью, которой он уделил особое внимание, стало миссионерство: он основал Колледж Урбана для подготовки миссионеров (некоторое их число отправил на Дальний Восток) и создал типографию для публикации текстов на разных языках. Что касается искусства, то наиболее известным его вкладом и своего рода символом нарочитого до вульгарности римского барокко стал гигантский бронзовый балдахин в соборе Святого Петра, освященном им в 1626 году. Изготовить балдахин он поручил Джанлоренцо Бернини, дабы осенить место захоронения Святого Петра и главный алтарь над ним. Деталью, весьма характерной для того времени и показательной в отношении самого Урбана, стали украшения четырех витых колонн в виде ползущих вверх по ним гигантских пчел (эмблема рода Барберини) — ведь со времен Ренессанса ни один папа не продвигал своих родичей и не обогащал свою фамилию столь бесстыдно. Он сделал кардиналами своего брата и двух племянников и даровал другому брату и его сыну громадные бенефиции; в целом Барберини присвоили 105 миллионов скудо, ранее принадлежавшие папству. В конце жизни, когда его стала мучить совесть, он обратился за советом к знатокам канонического права и теологам: не согрешил ли он, расходуя деньги подобным образом? У него еще оставалось время для покаяния, однако компенсировать траты он уже не успел.

Урбан также подвергся жесткой критике за то, как он поступил со своим другом Галилеем. Хотя это может показаться странным, папы эпохи контрреформации поощряли развитие астрономии (говорят, что честь основания Ватиканской обсерватории принадлежала Григорию XIII), и Николай Коперник посвятил свою книгу, содержавшую утверждение о том, что скорее Земля вращается вокруг Солнца, нежели наоборот, не кому иному, как Павлу III. Хотя идея Коперника являлась совершенно несовместимой с историей творения в том виде, как она излагается в Книге Бытия, прошло около семидесяти лет, прежде чем церковь выдвинула возражения против нее. Но когда гелиоцентрическая теория наконец была осуждена Павлом V в 1616 году, Галилей — ее наиболее авторитетный сторонник — получил личное предупреждение, согласно которому он не должен был защищать ее или преподавать, хотя ему по-прежнему дозволялось обсуждать ее в качестве гипотезы. В течение нескольких следующих лет он занимался совершенно другими проблемами и оставался в стороне от этого спора.

Урбан (тогда еще кардинал Барберини) сделал все от него зависевшее, чтобы защитить своего друга. Он испытывал глубокое восхищение им и даже написал стихи на латыни в честь открытия Галилеем пятен на Солнце. Когда в 1632 году Галилей испросил его личное разрешение на публикацию «Диалога о двух системах мира», Урбан охотно даровал его, попросил лишь о том, чтобы в книге отразились и его собственные взгляды по этому вопросу. Именно тогда Галилей совершил величайшую в своей жизни ошибку Персонаж «Диалога», защищающий старую геоцентрическую теорию Аристотеля, именуется Симплицием (Простаком) и часто выглядит глупцом. То, что Галилей вложил слова папы в уста Симплиция, было понятно, даже логично, но вместе с тем совершенно недипломатично. Урбан, чрезвычайно болезненно относившийся к каким бы то ни было попыткам умалить достоинство своего сана, пришел в ярость. Более того, весь тон книги недвусмысленно свидетельствовал о ее пропагандистском характере, что категорически запрещалось инквизицией.

Галилей настроил против себя своего наиболее могущественного сторонника, и за этот неуместный поступок ему теперь предстояло поплатиться. В 1633 году он предстал перед судом в Риме. Результат с самого начала был ясен. Его приговорили к пожизненному заключению (которое позднее, учитывая его возраст и выдающиеся заслуги, заменили на домашний арест) и потребовали формально отречься от гелиоцентрической теории. «Диалог» запретили вкупе с другими его работами, включая все то, что он напишет в будущем. Папа продолжал преследовать его и после смерти. Когда великий человек скончался в возрасте семидесяти семи лет 8 января 1642 года, Великий герцог Тосканский предложил похоронить его в базилике Санта-Кроче во Флоренции, близ отца, матери и других членов его семьи и воздвигнуть мраморный мавзолей в его честь. Но Урбан и его племянник, кардинал Франческо Барберини, воспротивились, и наконец тело поместили в маленькую комнатку в конце коридора. Там ему было суждено оставаться почти столетие, пока наконец его не перенесли в основное здание собора и не устроили ученому более подобающих похорон.

* * *

Папа Урбан VIII скончался всего через два с половиной года после Галилея — 29 июня 1644 года. В конце жизни, побуждаемый племянниками, почуявшими возможность урвать новый куш, он дал втянуть себя в небольшую войну против некоего Одоардо Фарнезе, правителя Кастро (папского фьефа), на том основании, что Одоардо не выполняет своих обязанностей. Тот дал отпор, каким-то образом получив поддержку Франции и лиги итальянских государств, куда входили Венеция, Тоскана и Модена, и наголову разбил папскую армию. Для римлян, помнивших, какие огромные суммы ранее присвоили Урбан и его родичи, это поражение, обернувшееся особенно крупными расходами, стало последней каплей. Новость о смерти папы вызвала ликование на улицах города.

Его преемник, семидесятилетний Джамбаттиста Памфили, принявший имя Иннокентия X (1644-1655), отнесся ко всему, что получило поддержку Урбана, с яростной нетерпимостью. Он ненавидел Францию, которая, по его мнению, бесстыдно обогащалась за счет папской казны, и очень высоко ставил Испанию — по его словам, единственную нацию, на которую может с уверенностью рассчитывать Святой престол. И в самом деле, его избрание состоялось лишь благодаря тому, что испанцы наложили вето на кандидатуру его соперника. (Кардинал Мазарини, ставший первым министром Людовика XIII после Ришелье, попытался, в свою очередь, наложить вето на кандидатуру Памфили, но его письмо пришло слишком поздно[259].) Одним из первых шагов папы после интронизации стало учреждение комиссии для учета и конфискации приобретенных фамилией Барберини богатств. Кардиналов Барберини охватила паника, один из них бежал. Остальные, однако, воззвали к Мазарини, и тот сумел убедить Иннокентия не продолжать расследование.

Хотя в сравнении со своим предшественником Иннокентий выглядел настоящим образцом поведения и морали, в отношении непотизма он вел себя отнюдь не безупречно. Пусть «кардинала-племянника» он и не назначил, у семейства Памфили оказалось немало кошельков, которые предстояло наполнить, что папа с удовольствием и делал. Среди его бенефициариев наиболее опасной и зловещей фигурой стала его невестка, донна Олимпия Майдалькини, — по словам современника, женщина «тошнотворной жадности», составившая огромное состояние и вместе с тем приобретшая благодаря папе исключительную власть. Разумеется, в Риме ходило немало толков относительно истинной природы их отношений; доподлинно известно же было только то, что папа консультировался с ней по любому поводу и не принимал решений без ее одобрения.

Плачевное состояние папской казны не позволило Иннокентию принять масштабную программу строительства и воплотить ее в жизнь, подобно его предшественникам. Тем не менее ему мы обязаны пьяцца Навона с ее знаменитым фонтаном работы Бернини, а также переустройством на барочный лад интерьера собора Святого Иоанна Латеранского, проведенным Борромини. Разумеется, никого не удивило появление виллы Памфили (выстроенной племянником Иннокентия Камилло) на виа Аурелиа к западу от города. Однако чаще всего при упоминании имени Иннокентия на ум приходят не здания, построенные им, а превосходный его портрет кисти Веласкеса; ныне он висит в Галерее Дориа Памфили в Риме[260]. (Говорят, что папа заметил: «Правдиво, даже слишком», — увидев его в первый раз.)

Когда Иннокентий скончался в день наступления нового, 1655 года, последовавшему затем конклаву потребовалось целых три месяца, чтобы избрать его преемника. Задержки по большей части были вызваны позицией французов: кардинал Мазарини твердо высказался против наиболее популярного кандидата Фабио Киджи, епископа Имолы. Наконец, однако, он с неохотой снял свои возражения, и Киджи взошел на трон под именем Александра VII (1655-1667). Но на этом проблемы в его отношениях с Мазарини никоим образом не разрешились: последний не мог простить Святому престолу, что тот предложил Рим в качестве убежища главному сопернику Мазарини, кардиналу де Рецу, отчаянно интриговавшему против него и бежавшему из Франции в прошедшем году. Вследствие этого Мазарини активно поддержал фамилию Фарнезе, которая пыталась возвратить себе земли в Папской области, и нанес умышленное оскорбление Святому престолу, отвергнув его предложение о посредничестве при заключении Пиренейского мира между Францией и Испанией в 1659 году Мазарини скончался в 1661 году, но молодой Людовик XIV не пожелал уладить ссору; более того, он усугубил ее, разорвав дипломатические отношения с папством, осуществив в 1662 году вторжение в Авиньон и Венессен и угрожая двинуть войска в саму Папскую область. Если бы Александру достало силы духа и решительности, он бы сумел противостоять этому неотступному давлению. Но, к несчастью, вышло иначе. Тихий, образованный, глубоко религиозный человек, он был создан для спокойной, созерцательной жизни. Твердость и агрессивность, необходимые для государственного деятеля сурового XVII века, были чужды ему. Поэтому он, не пытаясь протестовать, подчинился Людовику, безропотно приняв унизительные условия, навязанные ему королем согласно Пизанскому договору 1664 года.

Единственным событием за годы его правления, порадовавшим его, стало принятие католичества королевой Швеции Кристиной. Отрекшись от трона, она совершила длинное, обставленное всевозможными церемониями путешествие по всей Италии и прибыла в Рим 20 декабря (ее несли в портшезе, специально выполненном по рисункам Бернини и отправленном ей папой). Рождественским утром 1655 года в соборе Святого Петра состоялась торжественная церемония крещения, проведенная лично Александром; Кристина приняла еще одно имя — Александра — в его честь. Вечером она прибыла в Палаццо Фарнезе, ставшее ее официальной резиденцией[261]. Ей суждено было прожить в Риме тридцать пять лет и встретить здесь свою смерть; она успела доставить немало хлопот Александру и трем его преемникам, но благодаря эксцентричности в поведении и манере одеваться, а также силе своей незаурядной личности запомнилась жителям города куда больше, чем эти понтифики.

* * *

Из упомянутых трех преемников Александра двое — Джулио Роспилиози и Эмилио Альтьери — приняли имя Климента. Климент IX (1667-1669), взошедший на трон в июне 1667 года, правил всего два с половиной года; его главными достижениями стали восстановление дипломатических отношений с Францией и смягчение — по крайней мере временное — волнений по поводу янсенизма. В этом мрачном учении, впервые разработанном Корнелием Янсением, бывшим епископом Ипра, делался акцент на первородном грехе, человеческой порочности, предопределении и нужде в божественной благодати; оно стало причиной раскола в церкви Франции, продолжавшегося большую часть столетия. Людовик XIV твердо решил искоренить янсенизм и именно по его настоятельной просьбе в 1653 году Иннокентий X осудил пять главных положений, содержащихся в главном трактате Янсения — «Августин».

Климент также постарался установить дружеские отношения с венецианцами. В то время Венеция находилась в отчаянном положении: она воевала с турками, которые в течение двадцати последних лет осаждали ее последнюю колонию в Средиземноморье — остров Крит. Иннокентий X выслал папскую эскадру еще в 1645 году, но командовавший ею адмирал, Никколо Лудовизи, принц Пьомбино, выказал сильнейшее нежелание участвовать в экспедиции и почти немедленно повернул домой. После этого папа поставил условие: он окажет помощь только в том случае, если сможет установить свой контроль над венецианскими епископствами; республика отказалась даже рассматривать это предложение. Александр VII также выдвинул условие — возвращение иезуитов, изгнанных с венецианской территории со времен наложения интердикта в 1606 году; его тоже отвергли. Теперь, однако, ситуация стала отчаянной, и когда папа Климент (решивший оказать Венеции всю помощь, какая была в его силах) повторил это предложение, его приняли. Иезуиты возвратились, а папа успешно организовал при помощи Франции, Испании и империи две экспедиции на помощь осажденному острову.

Увы, помощь прибыла слишком поздно. Первая экспедиция состоялась в 1668 году; участниками ее стали в основном молодые французские аристократы, сражавшиеся лишь ради того, чтобы покрыть себя славой; в первом сражении они показали себя смельчаками, но когда оно завершилось, уцелевшие пожелали вернуться домой как можно скорее. (Многие, однако, так и не увидели Франции, поскольку заразились бациллами чумы.) В составе второй экспедиции, предпринятой на следующий год, также преобладали французы, но на сей раз под папским флагом. История во многом повторилась, однако участники действовали уже не столь смело. Не прошло и двух месяцев со дня прибытия французов, как их корабли подняли якоря; всех охватило отчаяние, вызванное немногочисленностью папских подкреплений, и корабли императора и рыцарей Мальтийского ордена также двинулись на запад. Венецианцы, оставшись одни, более не могли продолжать борьбу, и 6 сентября 1669 года их капитан-генерал Франческо Морозини сдался.

К этому времени здоровье папы Климента уже вызывало опасения; вскоре после получения новостей с Крита он перенес тяжелый инсульт и 9 декабря скончался. Его преемник Эмилио Альтьери, или Климент X (1670-1676), избранный конклавом, продолжавшимся пять месяцев (задержка возникла из-за того, что Франция упорно налагала вето на кандидата, выдвинутого Испанией, и наоборот), доживал восьмой десяток и действовал совершенно неэффективно. В отсутствие настоящего кардинала-племянника он возложил роль советника на кардинала Палуцци дельи Альбертони (чей племянник женился на племяннице папы), потребовав, чтобы тот принял имя Альтьери. Ошибка оказалась роковой: кардинал немедленно взял все управление в свои руки, приобрел громадное богатство для себя и своей семьи. Репутации же Климента в Риме был нанесен значительный ущерб.

Подобное влияние личности папы в основном распространялось на дипломатическую сферу. Со времени падения Крита турецкая угроза стала ощущаться сильнее, чем когда-либо. Теперь внимание султана сосредоточилось на Польше — крупнейшем государстве Европы. И Климент, и кардинал Бенедетто Одескальки — последний вскоре взошел на Святой престол под именем Иннокентия XI — высылали громадные субсидии польскому военачальнику Яну Собескому, которому удалось нанести сокрушительное поражение османской армии при Хотине на Днестре в ноябре 1673 года; через шесть месяцев его избрали королем Польши. Однако в отношениях с французским монархом Людовиком XIV Клименту удалось добиться куда меньших успехов. По мере того как папа старел и утрачивал власть, Людовик прибегал ко все более резким мерам: он взял под свой контроль назначение епископов во Франции и стал присваивать доходы с епархий, где престол оставался незанятым. На аудиенции 1675 года французский посол (и кардинал!) в буквальном смысле поднял руку на восьмидесятипятилетнего папу, толкнув его назад в кресло, когда тот попытался встать.

Лишь с восшествием на престол Иннокентия XI (1676-1689) на следующий год папство начало возвращать свои права. Цельная личность и наиболее выдающийся папа XVII столетия, Иннокентий публично предупредил Людовика, дабы тот не пытался расширить свои монаршие привилегии. Подобное поведение, указал он, оскорбляет Господа, и тот может наказать дерзкого, лишив его наследников, которым владыка смог бы передать трон[262]. В результате между Парижем и Римом произошел разрыв. В марте 1682 года собрание французских клириков официально приняло документ, известный как Декларация галликанского духовенства: в нем отрицалась какая бы то ни было светская власть папы, утверждалось превосходство Вселенских соборов и обозначались как ныне действующие старинные права и свободы галликанской церкви. Через месяц Иннокентий, как и следовало ожидать, отверг этот документ и отказался утверждать назначения каких бы то ни было французских епископов, пока конфликт не будет урегулирован. К январю 1685 года во Франции пустовало не менее тридцати пяти епископских кафедр.

Через девять месяцев король, чья политика в отношении его подданных-гугенотов становилась все более жесткой, отменил Нантский эдикт, принятый Генрихом IV почти сто лет назад (эдикт даровал значительные права гугенотам). Но если тем самым он надеялся вернуть симпатии папы, ему предстояло пережить разочарование: Иннокентий публично осудил насилие, принявшее к тому моменту масштабы тотального преследования по религиозным мотивам. Король и папа также имели резкие разногласия по поводу вопроса, имевшего принципиальное значение, — борьбы с турками, не ослаблявшими натиск на Центральную Европу. Иннокентий приложил немало сил, чтобы объединить императора Леопольда I и Яна Собеского (в то время — короля Польши) под знаменами Священной лиги, призванной противостоять туркам, и лишь благодаря этому османская армия была отброшена от Вены в 1683 году. Однако король Людовик не поддержал это начинание, а он хорошо знал, что император страдал от турок куда больше, чем он сам, и его вполне устраивало такое положение вещей. Таким образом, за годы понтификата Иннокентия франко-папские отношения постоянно ухудшались. В 1687 году папа отказался принять нового французского посла; в январе 1688 года он отлучил от церкви Людовика вместе со всеми его министрами и в том же году отверг предложенную королем кандидатуру на место архиепископа (и курфюрста) в Кельне и вместо этого утвердил кандидата, выдвинутого Леопольдом. В сентябре французы вновь оккупировали папский анклав — Авиньон и Венессен. Но если Иннокентий и не смог принудить Людовика к повиновению, ему (в отличие от его предшественников) все же удалось показать, что папство — это сила, с которой нельзя не считаться. И даже без поддержки Людовика он продолжал кампанию против турок, добившись вступления в Священную лигу Венеции и России[263] и таким образом обратив турок вспять: в 1686 году лига освободила Венгрию, а на следующий год — Белград.

С давних пор существует несколько странная теория, согласно которой папа Иннокентий втайне инициировал и поддерживал планы замены католика Якова II на английском престоле протестантом Вильгельмом Оранским. Несмотря на попытки Якова возвратить Англию в лоно католицизма, Иннокентий питал глубокие подозрения в отношении него: с одной стороны, тот был в слишком хороших отношениях с Людовиком, с другой — слишком агрессивен и склонен к конфронтации. Разумеется, папа никогда не оказывал ему поддержки и, возможно, не удивился и не слишком обеспокоился, когда Вильгельм сместил его. Однако никаких серьезных свидетельств в пользу этой теории не приводилось, поэтому ее почти наверняка не следует принимать всерьез.

Иннокентий скончался 12 августа 1689 года. При жизни он не пользовался широкой популярностью у своей паствы: абсолютно неподкупный, жесткий и бескомпромиссный, он жил аскетом, постоянно экономя (учитывая, что в наследство ему достался долг в 500 000 скудо, выбора у него не оставалось). Сам избегавший непотизма (и щепетильный в этом до крайности), он сделал все, чтобы убедить своих кардиналов следовать его примеру. После его смерти, однако, многие его выдающиеся качества постепенно нашли признание, и всего через двадцать пять лет папа Климент XI начал процесс его канонизации. Но у французов оказалась долгая память, и влияние Франции в Риме ничуть не убавилось: в 1744 году по настоянию Людовика XV канонизацию приостановили. Лишь в середине XX века, при Пии XII, колеса, если можно так выразиться, завертелись вновь. В наше время Иннокентий причислен к лику блаженных. Однако святым его до сих пор не признали.

* * *

На момент смерти Иннокентию XI исполнилось семьдесят восемь лет; Александру VIII (1689-1691) было семьдесят девять, когда он наследовал престол. На конклав, где избрали его, кардинала Пьетро Оттобони, впервые в истории прибыли официальные представители как императора, так и короля Франции, но еще до их приезда кардиналы фактически пришли к единому решению. Нечего и говорить, что французский представитель поначалу выразил протест: в конце концов, Оттобони являлся правой рукой папы Иннокентия, назначившего его Великим инквизитором Рима и секретарем Священной конгрегации. Но в ходе предварительного обсуждения кардинал заверил посла, что франко-папские отношения будут иметь приоритетное значение для него, и тот отозвал свои возражения.

Новый папа состоял в сане кардинала уже тридцать семь лет. Выходец из Венеции, он стал первым папой-венецианцем за два столетия. Он вел безупречную жизнь; прекрасный ученый, он владел одной из самых обширных личных библиотек в Италии. В противоположность своему предшественнику он был сердечным, великодушным; его безграничному обаянию поддавались и молодежь, и старики. Несмотря на годы, он сохранял бодрость; его ум нисколько не ослабел с возрастом. Можно сказать, Рим при нем ободрился и оживился. Папа часто появлялся на публике, выезжая в город без всяких формальностей. Он часто говаривал, что на его часах уже пробило двадцать три, поэтому ему следует трудиться немедля. В Риме возобновились щедрые траты и расточительство; шествия во время его интронизации, как замечал свидетель, стали «прекраснейшей сценой, которую нам довелось увидеть за всю свою жизнь». Возвратились и карнавал, и публичные представления опер, одна из которых, «Коломбо», вышла из-под пера самого кардинала Пьетро Оттобони.

Вернулся наконец и непотизм. По восшествии на Святой престол Александр доверил роль кардинала-племянника своему двадцатилетнему внучатому племяннику Пьетро, а племяннику Джамбаттисте — пост государственного секретаря; оба получили щедрые бенефиции. Все новые и новые члены семьи Оттобони поспешно прибывали в Рим из Венеции, и папа назначал их на весьма прибыльные должности. Не позабыл он и о самой республике. В то время Венеция во исполнение своих честолюбивых замыслов вела кампанию по изгнанию турок с Пелопоннеса. Войска возглавлял тот самый Франческо Морозини, который некогда командовал венецианцами на Крите, а теперь стал дожем. Александр с энтузиазмом поддержал его, выслав значительную субсидию, а также некоторое число галер и отряд в полторы тысячи человек. В апреле он даже послал Морозини шляпу и шпагу, которые собственноручно благословил.

Однако с первых дней своего понтификата он помнил о том, что главная его задача — это улучшение отношений с Францией. К счастью, Людовик XIV, позиции которого весьма ослабели после английской Славной революции и низложения Якова II, оказался готов пойти на уступки. Он добровольно возвратил Авиньон и Венессен папе и не стал возражать, когда папа отнял права предоставления убежища и налогового иммунитета у иностранных посольств в Риме. В ответ (и невзирая на шумный протест императора) Александр даровал кардинальский сан Туссену де Форбену Жансону, епископу Бове, на возвышении которого Людовик настаивал не один год. Именно Форбен подписал Декларацию галликанского духовенства в 1682 году, вследствие чего Иннокентий XI несколько раз отказывался признать его, но, с точки зрения Александра, теперь, в ситуации примирения, красная шапка Форбена казалась вполне приемлемой ценой.

Несмотря на эти небольшие уступки, главный вопрос оставался неразрешенным: папа категорически отказывался утверждать кандидатуры кого бы то ни было из французских епископов, если те официально не отрекутся от галликанских статей. Людовик же решительно стоял за этот документ. Напрасно Александр писал частные письма, адресованные лично королю и даже мадам де Ментенон (Людовик тайно обвенчался с ней, и говорили, что она имеет на него большое влияние). Ответы, полученные им, положили конец всем его и без того слабым надеждам. Ему оставалось лишь с печалью признать, что все его усилия по примирению с королем Франции ни к чему не привели и что единственное, чего он добился, — это серьезно ухудшил свои отношения с императором, прежде складывавшиеся вполне благополучно. Леопольд до сих пор испытывал раздражение из-за избрания Форбена кардиналом, и чувство это усиливалось тем, что папа не возвысил сходным образом никого из выдвинутых им самим кандидатур. Его также сердило то, что папа высылает впечатляющие суммы в Венецию для проведения ею кампании на Пелопоннесе, а субсидии, высылавшиеся ему самому для борьбы с турками, заметно сократились. Однако, по-видимому, папу Александра мало заботили чувства императора. В середине 1690 года он назначил еще двух кардиналов. Ни тот, ни другой не имели отношения к императору, зато состояли в родстве с племянниками папы.

К этому времени Александр по-прежнему наслаждался отменным здоровьем, но в январе 1691 года у него развилось серьезное воспаление ноги; быстро возникла гангрена. 29 января он призвал к своему одру двенадцать кардиналов, участвовавших в его споре с Францией, и продиктовал им бреве, в котором заявил, что отныне лишает юридической силы Декларацию галликанского духовенства 1682 года. Это был последний нанесенный им удар; через три дня он скончался.

* * *

Последовавший затем конклав продолжался более пяти месяцев и стал самым долгим с 1305 года. Возможно, он продолжался бы еще дольше, если бы не летняя жара, исключительная даже по римским меркам, из-за которой температура в Сикстинской капелле оказалась невыносимой. Главной причиной задержки стало упорство короля Людовика, который решительно поддерживал кандидатуру венецианца, кардинала Джорджио Барбари-го. Но наконец французы уступили, и голосование решилось в пользу семидесятишестилетнего архиепископа Неаполитанского, Антонио Пиньятелли, известного с того момента под именем Иннокентия XII (1691-1700). Этот неаполитанский аристократ, родившийся в Базиликате, стал последним в истории папой из Южной Италии, а также был последним, кто отращивал бороду.

Приняв имя папы, чьим преемником стал Александр, он взял за образец и его поведение — с той разницей, что если Иннокентий XI был человеком жестким и неприступным, Иннокентий XII регулярно устраивал аудиенции как в присутствии публики, так и в частном порядке и легко и свободно общался с представителями всех сословий. Непотизм он ненавидел; отказавшись сохранить за племянниками Александра VIII их посты, он издал 22 июня 1692 года буллу «Romanum decet pontificem» («Приличествует римскому понтифику»), гласившую, что никому из родственников действующего папы не разрешается получать во владение имущество, принимать должности или присваивать государственные доходы. Если член семьи папы принимается в Священную коллегию, то лишь на основании личных заслуг и его годовой доход не должен превышать 12 000 скудо. Как указывалось в булле, на каждом следующем конклаве все кардиналы и сам папа должны были клятвенно подтверждать верность тому, о чем в ней говорилось. Булла произвела значительное впечатление на католический мир и фактически ознаменовала прекращение непотизма в истории папства[264].

Иннокентий любил повторять, что бедняки — вот его настоящие племянники; он считал заботу о них своим главным делом после попечения о благе церкви. В 1692 году он превратил старый Латеранский дворец в приют не менее чем для 5000 безработных и бездомных, а в 1693 году взял под свой патронаж основанный родственниками Иннокентия XI приют для мальчиков-сирот Оспизио де Сан-Микеле на Рипа Гранде; он нанял архитектора Карло Фонтана[265], дабы тот реконструировал его так, чтобы вместо 30 человек, на которые первоначально был рассчитан приют, он мог принять 300 сирот. Эти два здания вместе с госпиталем Сикста V и еще одним приютом для подкидышей теперь составили единый комплекс Апостольской больницы, который папа препоручил трем кардиналам и дела которого отныне стали столь близки его сердцу, что подчас (как с сожалением говорили окружающие) он забывал обо всем остальном.

За годы понтификата Иннокентия Фонтана, его любимый архитектор, получил от него немало других заказов. Самым честолюбивым замыслом папы, который он приказал тому воплотить, стало завершение и перестройка Палаццо ди Монтечиторио, работу над которым начал сорок пять лет назад Бернини по приказу Иннокентия X: его предстояло использовать как огромный Дворец правосудия, под крышей которого папа хотел разместить все многочисленные римские трибуналы и суды. Осуществить первоначальный план так и не удалось (это потребовало бы астрономических сумм), но здание в том виде, каким мы знаем его сегодня, остается одним из великолепнейших образцов высокого барокко в Риме[266]. В соборе Святого Петра Фонтана также спроектировал баптистерий[267] и надгробный памятник королеве Кристине в правом приделе.

Иннокентий также решительно взялся за искоренение еще одного застарелого злоупотребления — продажи церковных должностей. В этом случае он столкнулся с активным противостоянием, так как эта практика приносила большие барыши; однако он компенсировал потери, урезав собственные расходы до минимума. Затем он обратил внимание на гавани в Чивитавеккье и Неттуно: чтобы увеличить объемы торговли зерном, он значительно расширил обе. Кроме того, он превратил Чивитавеккью в порт свободной торговли и подвел к ней великолепный новый акведук; в мае 1696 года он даже посетил город лично — став первым папой, появившимся здесь в течение последних ста лет с лишком.

Крупнейшим достижением папы в области дипломатии стал выход из тупиковой ситуации, в которую на протяжении более чем пятидесяти лет были втянуты Людовик XIV и Святой престол. Во-первых, папа утвердил все назначения на епископские кафедры, сделанные королем, в тех случаях, когда кандидаты не принимали участия в ассамблее 1682 года — той, которая приняла Декларацию галликанского духовенства. В свою очередь, Людовик дезавуировал заявление французских клириков, в соответствии с которым епископы были обязаны подписать Декларацию; также и епископы официально отозвали свои подписи. В целом удовлетворительное, это соглашение имело единственный, но серьезный недостаток: сама Декларация никак не затрагивалась, и церковь во Франции по большей части игнорировала распоряжения Ватикана как до Великой французской революции, так и после. Заключение мира, что неизбежно, породило подозрения со стороны империи. Иннокентий предпринял все возможное для улучшения отношений с императором Леопольдом (так же как и с королем Людовиком) и послал ему 80 000 скудо на борьбу с турками. Но неприкрытая враждебность и надменность сменявших друг друга императорских послов в Риме, по-видимому, имели прямую цель спровоцировать конфликт; более того, ожесточенная война между Францией и империей не позволяла Святому престолу наладить дружеские отношения с обеими сторонами сразу. Представители папства не прибыли на переговоры, завершившиеся заключением Рисвикского мира[268] в сентябре 1697 года, но каким-то образом добились включения в него статьи, согласно которой во всех странах, где по условиям договора устанавливалась власть протестантских правителей, католическая вера не должна была потерпеть никакого ущерба.

В начале ноября 1699 года восьмидесятичетырехлетний папа опасно заболел. Он так и не оправился полностью, однако нашел в себе силы в ознаменование наступления Нового года появиться на людях: он благословил тысячи паломников с балкона Квиринальского дворца[269] и даже посетил главные храмы города. Затем 1 августа он пережил тяжелый рецидив болезни. Прожив еще восемь недель, он умер ранним утром 27 сентября. За девять лет своего понтификата он добился многого: положил конец непотизму, примирился с Францией. Более того, он, можно сказать, определил будущее Испании: несмотря на свои разногласия с Людовиком XIV, он, несомненно, дал совет бездетному испанскому королю Карлу II предпочесть при выборе наследника не младшего сына императора Леопольда, Карла, а внука Людовика, Филиппа, герцога Анжуйского. 3 октября 1700 года — всего через неделю после смерти Иннокентия — Карл II изменил свою волю в соответствии с этим пожеланием. Сам он скончался месяц спустя.

Нельзя не отметить еще одну любопытную деталь, кое-что прибавившую к славе Иннокентия (хотя ему не суждено было узнать об этом). Примерно через 170 лет после его смерти его образ появился в произведении, вошедшем в классическую английскую литературу. Если кому-то из наших читателей доведется познакомиться с поэмой Роберта Браунинга «Кольцо и книга», они узнают Иннокентия в одном из двенадцати персонажей, в уста которых вложен бесконечный рассказ. На репутацию папы этот факт не влияет. Но к счастью, улучшать ее нет необходимости.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ.

Век разума

(1700-1748)

В конце XVII столетия престол Святого Петра занимали два очень старых человека. В начале XVIII столетия понтификом стал совсем молодой человек. Джанфранческо Альбани было пятьдесят один год. После долгих колебаний он согласился принять сан под именем Климента XI (1700-1721). Будучи кардиналом с 1690 года, он испытал на себе значительное влияние двух своих предшественников и являлся автором проекта буллы Иннокентия, направленной против непотизма. Благодаря его интеллекту, учености и ораторским дарованиям он давно считался papabile (достойным папского сана).

Решение Карла II Испанского, когда он уже лежал на смертном одре, назначить преемником Филиппа Анжуйского, как и следовало ожидать, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Поскольку Карл был последним мужчиной среди потомков императора Карла V, а испанскую корону теперь жаждали получить и заявили свои претензии на нее две наиболее могущественных династии Европы. Филипп III Испанский, царствовавший с 1598 по 1621 год, имел двух дочерей: старшая из них, Анна, вышла замуж за Людовика XIII, короля Франции, младшая, Мария, — за императора Фердинанда III Австрийского. Анна стала матерью будущего Людовика XIV, Мария — Леопольда I. Пришло время, и Леопольд женился на младшей сестре Карла II, Маргарите; а их маленький внук Иосиф Фердинанд стал, таким образом, претендентом со стороны династии Габсбургов[270]. Арена для борьбы была уже подготовлена. Когда в 1698 году Карл утвердил Иосифа Фердинанда в качестве своего наследника, вопрос еще можно было как-то урегулировать. Однако в феврале 1699 года юный принц неожиданно скончался. Причиной его внезапной смерти (по-видимому, без достаточных оснований) считают оспу: очень многие, в том числе и собственный отец мальчика, подозревали отравление и не стеснялись открыто говорить об этом. Во всяком случае, именно младший сын Леопольда эрцгерцог Карл стал теперь имперским претендентом на испанский трон.

Как и Иннокентий до него, Климент предпочитал видеть следующим королем Испании Филиппа Анжуйского. Дед Филиппа, Людовик XIV, возможно, имел свои недостатки, однако он был наиболее могущественным из поборников римского католицизма. Кроме того, в том, что касалось папских территорий в Италии, то испанцы причинили им огромный ущерб. Климент понимал, что папские земли находились бы в большей безопасности, если бы француз, а не испанец держал под контролем находившиеся в руках испанцев Неаполь, Милан и Сицилию. Однако едва ли приходилось ожидать того, что император Леопольд согласился бы с таким оборотом дел, и король Людовик, не теряя времени даром, отправив юного претендента в сопровождении группы французских чиновников в Мадрид, чтобы тот без промедления занял трон, в самом деле не сумел захватить все ключевые посты в правительстве. Людовик не мог знать, насколько долгой и отчаянной окажется назревавшая война и какова будет та цена, которую ему придется заплатить за корону внука.

И вот когда в феврале 1701 года, менее чем через три месяца после восхождения на престол папы Климента XI, а Филиппа Анжуйского приветствовали в Мадриде как короля Испании Филиппа V, французские войска почти одновременно оккупировали территорию Испанских Нидерландов. Почти никто не знал тогда, что Европа погружается в пучину войны за испанское наследство.

* * *

Император Леопольд отреагировал быстро. Если Испания из рук слабейшего монарха перейдет к сильнейшему, что мешает передать ее кому-то еще? Как того и опасался папа, Леопольд решил захватить все испанские владения в Италии, начиная с Милана, чтобы помешать их переходу под власть французов. Он нашел себе союзников в лице Англии и Голландии. Эти две морские державы получали огромные прибыли от торговли с Испанией. Некоторые английские и голландские купцы постоянно проживали в Кадисе и других испанских портовых городах. Большую часть XVII столетия обе страны находились не в лучших отношениях, однако теперь решили вместе с императором взяться за общее дело — остановить Францию. Так возник Великий альянс.

Что же касается папы Климента, то все знали о его профранцузских настроениях — он действительно отправил письмо с поздравлениями королю Филиппу в Мадрид, поэтому не стало неожиданностью, что от предложенного им посредничества отказались. Когда война началась, он почел за благо занять нейтральную позицию, хотя это было отнюдь не просто, особенно когда и Леопольд, и Филипп потребовали от него, чтобы он признал их права на Неаполь и Сицилию, где Филиппа уже провозгласили королем без каких-либо трудностей. Если верить венецианскому послу, папа опасался мощи, дерзости и гордыни Габсбургов и ветрености, самоуверенности и склонности к насилию Бурбонов, но при этом ни слова не говорил об их галликанских идеях. Его самым слабым местом всегда была нерешительность. Он и теперь колебался, отчаянно пытаясь выиграть время и тем самым противодействовать обеим партиям.

Апеннинский же полуостров, что было неизбежно, вновь стал ареной боевых действий. Сначала французы осадили и взяли Милан, но затем в 1706 году блистательный имперский полководец Евгений Савойский вытеснил их из Северной Италии. Годом позже австрийские войска Иосифа I, преемника Леопольда, вторглись на территорию Папской области и захватили Неаполь, угрожая самому Риму. Папе, единственным оружием которого было лишь его имя, пришлось принять условия Иосифа и признать захват им Неаполя, а также претензии младшего брата императора эрцгерцога Карла на испанский трон, что, конечно, привело к серьезным осложнениям в отношениях папства с Испанией.

Затем 17 апреля 1711 года Иосиф скончался в Вене в возрасте тридцати трех лет от оспы, и обстановка на европейской политической арене вновь быстро изменилась. Во время своего шестилетнего правления Иосиф активно поддерживал претензии Карла на Испанию; но теперь Карл стал уже не просто претендентом на испанский престол. Великий альянс был создан для того, чтобы воспрепятствовать чрезмерному усилению одной династии — Бурбонов. Если бы Карл унаследовал имперскую корону (как это и произошло, когда его избрали в следующем году императором), возникла бы угроза, что Габсбурги также станут слишком сильными, учитывая, что их владения оказались бы еще более консолидированными, чем во времена предка Карла, Карла V. Как и следовало ожидать, потребовалось много месяцев, прежде чем европейские державы договорились по поводу новой ситуации. Лишь в первый день 1712 года начались переговоры союзников с Францией в голландском городе Утрехте.

То, что известно под общим названием Утрехтского мира, являло собой, по существу, целую серию договоров после европейской войны, которая сотрясала континент одиннадцать лет. Франция и Испания предприняли новую попытку урегулировать свои отношения с соседями. Папа Климент, как обычно, повел себя индифферентно. Карл отказался от своих претензий на испанский престол в пользу Филиппа и получал за это Милан и Неаполь. Франция и Испания официально признавали герцога Виктора Амадея II Савойского, который приходился тестем королю Филиппу, королем Сицилии[271]. Ни в одном из этих случаев с папой не консультировались. Даже старинными папскими фьефами Пармой и Пьяченцей распорядились без его согласия.

Политический и дипломатический престиж Святого престола значительно снизился. Только в вопросах вероучения к мнению папы по-прежнему прислушивались, однако лишь до известной степени. Наиболее сложным вопросом являлся янсенизм во Франции (см. главу двадцать первую). К тому времени он уже полстолетия служил причиной волнений, и все усилия Людовика XIV справиться с ним терпели фиаско. Незадолго до этого они вспыхнули вновь, когда сорок докторов Сорбонны заявили, что католикам дозволено выслушивать осуждение янсенистов «в почтительном молчании». Это вызвало у короля новый прилив ярости. Теперь он потребовал, чтобы папа Климент, уже подвергший докторов критике, выпустил буллу, в которой объявил бы, что одного только пассивного согласия недостаточно; возмутительное учение должно быть прямо и недвусмысленно осуждено, где бы и когда бы оно ни поднимало голову. Климент так и сделал, однако последствия этого оказались отнюдь не такими, каких он ожидал. Во Франции немедленно последовало возмущение, вышедшее далеко за пределы янсенистских кругов. Тон в нем задавал один из наиболее родовитых священнослужителей, кардинал Луи Антуан де Ноайль, архиепископ Парижский. Людовик, разгневанный больше прежнего, начал настаивать на булле, в которой содержалось бы не какое-то частичное, а полное и безоговорочное осуждение янсенизма. И снова папа сделал так, как того желал король, обнародовав буллу «Unigenitus», где осуждалось 101 положение, взятое из недавнего и чрезвычайно популярного сочинения виднейшего янсениста по имени Паскье Кенель. Однако Ноайль и пятнадцать других епископов категорически отказались принять ее — галликанизм, как в этом предстояло убедиться, отнюдь не собирался умирать, — и патовая ситуация продолжалась вплоть до смерти короля в 1715 году.

Поскольку его правнуку и преемнику Людовику XV было только пять лет, регентство доверили Филиппу, герцогу Орлеанскому. Герцог не проявлял интереса к религии; он хотел лишь избавиться от любых проблем раз и навсегда. Он запретил дальнейшие дискуссии по поводу вызывавшей споры буллы и предоставил папе самому искать решение. В итоге Климент обнародовал третью буллу, сохранявшую в силе «Unigenitus» и отлучавшую от церкви всех, кто окажет неповиновение. Она также вызвала осуждение со стороны многих — не только де Ноайля, но и нескольких епископов, французских parlements[272] и Сорбонны. Это, естественно, встретило поддержку регента, но пока шли споры, они наносили все больший и больший ущерб и без того уменьшившемуся престижу папства во Франции, и полемика все еще продолжалась, когда 19 марта 1721 года папа умер после продолжительной болезни. Ему был семьдесят один год. Он занимал папский престол двадцать лет, и именно при нем Рим пережил два катастрофических наводнения, а в начале 1703 года столь ужасный ураган, что колокола звонили сами по себе. За этим последовала целая серия землетрясений, одно из которых разрушило три арки второго яруса Колизея.

Климента XI отличали многие добродетели. Он был человеком глубоко верующим, трудолюбивым, неподкупным, щедрым покровителем искусств. Его главным недостатком являлась нерешительность. Ему недоставало политического инстинкта, который ведет прирожденных лидеров, и потому он не мог утвердить свой престиж (не говоря уже о том, чтобы добиться исполнения своей воли) среди иноземной паствы. Он неохотно согласился принять папский сан и никогда не строил иллюзий относительно своих достижений. За несколько месяцев до смерти он продиктовал своему племяннику кардиналу Аннибале Альбани собственную эпитафию. Она гласила: «Климент XI, сначала священник, затем каноник этого собора, умер… после того как был понтификом … лет. Помолитесь за него».

* * *

По мере того как XVIII век продолжался, становилось ясно, что появился новый враг, с которым папству предстоит борьба: враг намного более коварный, нежели доктринальные различия, терзавшие христианство в течение тысячелетия. Ведь это был век разума. Для многих церковников даже еретики были предпочтительнее, чем скептики, агностики (до сих пор встречалось немного таких, кто осмелился бы сам назвать себя атеистом) или антиклерикалы.

Учитывая новый интеллектуальный климат, нелегко решить, какие меры мог бы предпринять Святой престол. Ясно одно — он их не предпринял. Два первых преемника Климента XI были достаточно благочестивы — оба отказались от герцогского титула ради служения церкви, однако они недолго правили (Иннокентий XIII, уже больной и необычайно тучный человек, пробыл папой менее трех лет, 1721-1724, Бенедикт XIII — менее шести, 1724-1730) и не пользовались особым влиянием в Риме. Правда, Иннокентий добился определенного успеха в разрешении трудных ситуаций. В 1721 году он снискал симпатии Людовика XV, сделав кардиналом его первого министра, распутного и буйного аббата Гильома Дюбуа, а в следующем году короновал неаполитанской и сицилийской короной Карла VI, сделав то, от чего всегда отказывался Климент IX.

Когда 29 мая 1724 года избрали (опять-таки против воли кандидата) преемника Иннокентия, Бенедикта XIII, последнему было уже семьдесят шесть лет, к тому же он страдал старческим маразмом. Не считая запрета священнослужителям носить парики, во всем остальном он отказался поступать как папа и иметь дело с Карлом, Людовиком и Филиппом, просто проигнорировав их. Сам он продолжал жить жизнью обычного приходского священника. Спал Бенедикт в маленькой побеленной комнате на верхнем этаже Квиринальского дворца (впоследствии он перебрался в Ватикан), слушал исповеди, посещал больных и давал наставления в вере. Несколько раз в неделю он появлялся за столом с тринадцатью нищими. Основную часть папских дел он поручил некоему Ник-колб Коша, с которым он познакомился в бытность свою архиепископом Беневенто и которого в 1725 году, несмотря на сильное сопротивление кардиналов, ввел в коллегию. Трудно себе представить менее удачный выбор. Коша был негодяем, глубоко порочным, который думал только о собственном обогащении, продавая церковные должности, принимая взятки, наполняя курию своими беневентскими дружками и опустошая папскую казну. Бенедикт же следовал всем его советам и слова поперек ему не говорил. Непотизм официально отменил Климент XI, однако теперь, выражаясь словами современного историка[273], «церкви достались все пороки непотизма и без племянников»[274].

Для Бенедикта было характерно проявлять твердость именно тогда, когда он отстаивал ошибочное мнение, и делать это в неподходящее время. Наглядным примером этой тенденции был случай, когда Жоан V Португальский заявил о своих претензиях предлагать кандидатов в Священную коллегию. Когда папа отказал, Жоан разорвал с ним дипломатические отношения, отозвал всех португальцев, проживавших в папских владениях, запретил любые сношения с курией и даже попытался воспрепятствовать отсылке милостыни из Португалии в Рим.

Из-за алчности Никколо Коши и детской доверчивости его хозяина Святой престол потерпел огромный ущерб — в отношении не только финансов, но также и политического престижа. Папа был уже слишком стар, чтобы учиться премудростям политики и управления государством, и слишком невинным, чтобы видеть порочность и двуличие тех, кто пользовался его доверием. Бенедикт умер 21 февраля 1730 года от старости — он это сделал не слишком рано.

Но в тот момент, когда Бенедикта опускали в могилу, римскую толпу охватила ярость. Несмотря ни на что, она любила старика — столь же сильно, сколь ненавидела Кошу и его дружков из Беневенто. Сам Коша, который жил в Ватикане куда более вольготно и роскошно, чем сам папа, бежал — его вынесли в закрытых носилках — и нашел убежище вместе со своим приятелем Маркезе Аббати в собственном доме на Корсо; однако его довольно быстро выследили. Дом окружили и едва не разнесли по камню. Вскоре после этого негодяя арестовали и предали суду. Ему долгое время удавалось затягивать процесс, но в апреле 1733 года состоялось вынесение приговора: его отлучили от церкви, осудили на десятилетнее заключение в замке Святого Ангела и обязали уплатить штраф в 100 000 скудо. Это был один из самых суровых приговоров, вынесенных в отношении члена Священной коллегии, однако никто не возразил ни словом.

* * *

Дряхлому Бенедикту XIII наследовал человек, который был всего тремя годами моложе его. Папа Климент XII (1730-1740), принадлежавший к числу богатых флорентийцев, достиг уже семидесятидевятилетнего возраста и, подобно многим его предшественникам[275], мучился постоянными болями из-за подагры. Он был интеллектуалом и ученым, который в прежние дни, подобно кардиналу Лоренцо Корсини, содержал салон в Палаццо Памфили на пьяцца Навона; однако за первые два года после вступления на папский престол у него настолько испортилось зрение, что он мог подписывать бумаги только в том случае, если его руки клали прямо туда, где надо было расписываться, и к августу 1736 года имперский посол граф Гаррах писал: «Он почти утратил свою удивительную память, которой когда-то обладал, а сам он стал столь бледен, что есть основания опасаться, не умрет ли он в течение этого года».

С другой стороны, папа Климент полностью сохранил свою юношескую энергию, и его действия отнюдь не были безуспешными. Он продемонстрировал жесткость и быстроту в деле Коши; в решительной попытке оживить папские финансы он возобновил государственную лотерею, которую Бенедикт XIII запретил, и одобрил выпуск бумажных денег. Понтифик также сделал свободным порт Анконы и аннулировал некоторые наиболее неуместные проявления великодушия со стороны Бенедикта. Однако хотя все эти меры принесли определенную пользу, они не смогли уменьшить огромное бремя долгов.

Более того, экономика папского государства продолжала клониться к упадку, то же можно сказать и о международном престиже папства. Когда в 1731 году, не оставив мужского потомства, скончался герцог Пармы и Пьяченцы Антонио Франческо Фарнезе и Карл VI вновь объявил о своем суверенитете над герцогством, он просто не обратил внимания на последовавшие протесты со стороны Климента. Подобное же бессилие папства обнаружилось спустя год, когда герцогство передали дону Карлосу, сыну испанского короля Филиппа V и его ужасной жены-итальянки Елизаветы Фарнезе[276]. В 1732 году дон Карлос, который благодаря матери был куда больше итальянцем, нежели испанцем, официально принял титул герцога Пармского и великого князя Тосканы. Позднее, в том же самом году папского нунция изгнали из Венеции. В 1733 году французы блокировали Авиньон, который в то время все еще оставался под папским контролем. Весной 1734 года папа наблюдал с бессильной яростью, как дон Карлос при поддержке Людовика XV двинулся на юг через Папскую область и с триумфом вступил в Неаполь. А к концу лета, несмотря на определенное сопротивление, которое оказали ему цитадели Мессины, Трапани и Сиракуз, он овладел всей Сицилией. В 1735 году князь уступил Парму империи в обмен на признание его королем Неаполя, а в 1736 году Испания и Неаполь разорвали дипломатические отношения со Святым престолом. Чтобы восстановить их, Клименту пришлось без всяких условий осуществить акт инвеституры в отношении дона Карлоса как неаполитанского короля.

Тем временем здоровье папы подавало все больше поводов для беспокойства. Его страдания увеличились из-за проблем с грыжей и мочевым пузырем. 28 января 1740 года он попросил совершить над ним последние обряды и 6 февраля скончался в возрасте восьмидесяти четырех лет. Учитывая то, какие мучения приходилось ему выносить, нельзя не удивляться его энергии, которая не покидала его почти до самого конца, и если столько его дипломатических инициатив потерпели фиаско, едва ли ответственность за это стоит возлагать на него. Обстоятельства были против него. Благодаря состоянию своей фамилии и доходам от лотереи он оставил Рим богаче и красивее, нежели принял его, — он возвел Музей античной скульптуры на Капитолии (первый общественный музей древностей в Европе), украсил собор Иоанна Латеранского фасадом и роскошной капеллой Кор-сини (и то и другое спроектировал Алессандро Галилеи), обустроил пьяцца ди Треви и поручил Николе Сальви соорудить знаменитый фонтан Треви[277]. Он также расширил и значительно пополнил Ватиканскую библиотеку, подарив ей примерно 200 этрусских ваз и более 300 античных медальонов. По меркам XVIII столетия это был впечатляющий рекорд.

* * *

Конклав, состоявшийся после смерти Климента XII, продлился более шести месяцев — самая большая продолжительность со времен Великой схизмы. В конце концов выбор остановился на совершенно неожиданной компромиссной кандидатуре — болонце Просперо Лоренцо Ламбертини. «Если вы хотите святого, берите Гутти; если государственного мужа — Альдовранди; если доброго малого, то меня», — пошутил он, как говорят, в последние дни конклава. Очевидно, кардиналы захотели доброго малого; Ламбертини был избран должным порядком и принял имя Бенедикта XIV (1740-1758) в честь папы, который ввел его в состав Священной коллегии. Он оправдал ожидания. Высокообразованный теолог, знаток церковного права, автор сочинения, до сих пор являющегося образцовым трудом по канонизации, он также был общительным и доступным, не лез за словом в карман и обладал отличным чувством юмора. Он больше всего любил запросто бродить по Риму, дружески беседуя с прохожими; для него не было ничего необычного в таком, например, что когда в 1744 году неаполитанский король наносил визит в Рим, он принял его не во дворце на Квиринале, а в соседней с ним кофейне[278].

Однако за внешней беззаботностью и обаянием скрывались серьезность и неутомимое усердие. Своей задачей Бенедикт XIV считал восстановление достоинства и влияния Святого престола, несмотря на то что на дворе стоял уже XVIII век. Однако всего через два месяца после принятия сана начался первый и крупнейший кризис за время его понтификата: в октябре 1740 года скончался император Карл VI. Карл позаботился о том, чтобы получить официальные гарантии от ведущих европейских держав в том, что они будут уважать права его двадцатитрехлетней дочери Марии Терезии на ее наследственную корону, если не империю, где монарха выбирали[279]. Папа и Венецианская республика, Англия и Голландия охотно согласились, Людовик XV, хотя не хотел уступать, все же был настроен дружелюбно и миролюбиво, тогда новый король Пруссии Фридрих II, позднее известный как Великий, даже обещал военную помощь, если она потребуется. Как вскоре выяснилось, он кривил душой. Мария Терезия еще не знала, что всего через два месяца, 16 декабря 1740 года, 30-тысячная прусская армия вторгнется в имперскую провинцию Силезию. Война за австрийское наследство началась.

Тело Карла еще не остыло, а Елизавета Фарнезе уже вынудила своего податливого мужа Филиппа V заявить претензии на все наследственные владения Габсбургов. Основания для них были шаткими, и она знала это. Ей нужны были земли в Италии, и у нее сразу появился союзник — ее сын дон Карлос, на этот момент король Неаполитанский Карл VII. За две недели часть испанской армии пересекла Пиренеи и проследовала с разрешения Людовика XV через Лангедок и Прованс; тем временем испанский герцог Монтемар, отплыв с другими армейскими частями к Орбетелло (близ нынешнего Порто-Эрколе), соединился с неаполитанскими войсками. В этот момент король Карл Эммануил Сардинский решил действовать заодно с Марией Терезией, так что теперь Австрия и Сардиния действовали вместе против двух королевств, которыми правили монархи из династии Бурбонов. У них нашлись и другие союзники: в августе 1742 года британская эскадра под командованием шестидесятилетнего адмирала Томаса Мэтьюза появилась в виду Неаполя и стала угрожать обстрелом города, если король Карл не выйдет из коалиции Бурбонов. Угроза подействовала; теперь Мэтьюз повернул эскадру против французских и испанских кораблей и перерезал морские коммуникации между Неаполем и Испанией.

В течение всего этого периода Святой престол занимал неопределенную позицию. Несмотря на все предшествующие гарантии с его стороны, папа откладывал официальное признание наследственных прав Марии Терезии до самого конца 1740 года. С другой стороны, империя оставалась государством, где правителя выбирали. Налицо было два серьезных кандидата: муж Марии Терезии герцог Лотарингский Франциск III и курфюрст Карл Альберт Баварский. Бенедикт втайне симпатизировал Карлу Альберту; поскольку Франциск уже был великим герцогом Тосканским[280] под именем Франческо II, его избрание привело бы к тому, что империя вышла бы на границы Папской области. Однако Бенедикт дал подробные инструкции своему легату во Франкфурте, где должны были проходить выборы, не проявлять свою позицию, но поддерживать кандидата, который мог и хотел бы защищать интересы церкви.

Когда 24 января 1742 года Карла Альберта единодушно избрали императором под именем Карла VII и через три недели состоялась его коронация, Бенедикт поспешил признать его. Мария Терезия со своей стороны проявила всю силу духа, на какую была способна, объявила выборы недействительными и отправила свою армию в Баварию. 13 февраля она вступила в Мюнхен, а в августе разгневанная королева объявила о конфискации всех церковных владений в Австрии. К этому времени Папскую область наводнили испанские, французские и неаполитанские войска. Понтификат Бенедикта XIV начался плохо.

Облегчением почти для всех, и не в последнюю очередь для папы, которого новый император сильно разочаровал, стала смерть Карла VII 20 января 1745 года в результате непродолжительной болезни, меньше чем через три года после его коронации. На сей раз сомнений в том, кто будет преемником, не возникало, и Великий герцог Тосканский был в октябре коронован с соблюдением всех церемоний и стал императором под именем Франца I Стефана. Несмотря на сильное давление со стороны Франции и Испании и подозрения, которые он испытывал сам, папа признал его. Однако оставались некоторые нерешенные вопросы. Прошел почти целый год, прежде чем Франц I Стефан совершил акт повиновения; однако путь для восстановления отношений был свободен, и обмен дипломатическими представителями совершился должным порядком.

Когда наконец через восемь лет война завершилась в 1748 году мирным договором в Экс-ла-Шапель, единственным настоящим победителем в ней оказался Фридрих Прусский, который, собственно, и развязал ее. Карл Эммануил удержал за собой Савойю и Ниццу; герцогство Парма и Пьяченца после двенадцати лет пребывания в составе империи перешло в руки младшего брата Карла III Филиппа Бурбона[281], который, таким образом, стал основателем династии пармских Бурбонов, существующей до сих пор. Мужа Марии Терезии официально признали в качестве императора Франца I Стефана. Многие люди наверняка считали, что война за австрийское наследство не стоила понесенных жертв.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.

Иезуиты и революция

(1750-1799)

И во время войны, и по завершении ее папа Бенедикт провел немало времени в переговорах с европейскими державами. По натуре своей будучи сторонником примирения, он не боялся идти на значительные уступки ради установления добрых отношений и, если можно так выразиться, бесперебойной работы церковного механизма. Что касалось Испании, он готов был пойти даже на переговоры о передаче в ведение короля назначений на двенадцать тысяч церковных должностей, оставив при этом себе лишь пятьдесят две. Когда курия пришла в ужас, Бенедикт просто заметил, что король Фердинанд почти наверняка присвоил бы себе эти полномочия в любом случае и что он, папа, вступив в переговоры, обеспечил получение Святым престолом 1 300 000 скудо в качестве компенсации.

Внимание понтифика также привлекла Португалия, с которой Святой престол разорвал дипломатические отношения при Бенедикте XIII[282]. Папа по собственной инициативе удовлетворил все требования короля Жоана и даже присвоил ему титул «Непоколебимого в вере» (Fidelissimus). Однако после смерти Жоана в 1750 году, с возвышением Себастьяна Жозе ди Карвалью-и-Мелу, более известного как маркиз де Помбал, Португалия стала источником серьезного беспокойства для папы. Новый король, Жозе I, оказался полным ничтожеством, не интересовавшимся ничем, кроме удовольствий, и вскоре маркиз стал самым могущественным человеком в королевстве. О страхе, который он вызывал, свидетельствует письмо папского нунция из Лиссабона, где говорилось, что более деспотичного министра не знала не только Португалия, но и вся Европа. Помбал полагал (как почти всегда оказывалось, ошибочно), что он лучше знает, что нужно для его страны, и не терпел, когда ему противоречили: тех, кто высказывал мнения, противоположные его собственному, или оказывался у него на пути, он бросал в тюрьму или казнил. Неудивительно, что он ненавидел церковь и всячески пытался взять ее под свой контроль. При этом особое отвращение он испытывал к наиболее активной церковной группировке — Обществу Иисуса.

Неприязнь к его членам возникла еще до этого и усиливалась с каждым годом. Основанное в 1534 году как скромный миссионерский орден, Общество теперь воспринималось как обширный круг высокомерных интеллектуалов, жадных до власти и чрезвычайно амбициозных; оно принимало активное участие в международных интригах и пользовалось любыми средствами для достижения своих целей. В течение многих лет янсенисты высмеивали его в своих памфлетах; Блез Паскаль в «Письмах из провинции» нападал на них как на бесстыжих лицемеров. Их винили во всевозможных проявлениях жестокости, во всех нарушениях закона. Кто еще, как не они, спрашивали люди, несет ответственность за убийство французских королей Генриха III и Генриха IV, за покушение на жизнь королевы Елизаветы и Якова I в Англии? И разве гражданская война в Англии не стала результатом иезуитского заговора?

В Португалии при дворе имелось пять духовников-иезуитов; школы и колледжи почти сплошь находились в руках Общества. Его власти следовало положить конец, и Помбал преисполнился решимости сделать это. В 1755 году (тогда же произошло Великое лиссабонское землетрясение) один иезуит был изгнан из страны за то, что произнес проповедь, где проявил нелояльность по отношению к престолу. (При этом никто из слушателей не заметил в ней ничего, что могло бы вызвать возражения короля.) Через два года иезуита, бывшего духовником королевской семьи, выселили из его жилья; на следующий день всех иезуитов удалили от двора и исключили из списков проповедников, выступавших в соборах. Помбал сообщил нунцию, что главной причиной стало поведение членов Общества в колониях: Парагвае, принадлежавшем Испании, и Бразилии, принадлежавшей Португалии, — где миссионеры-иезуиты якобы склоняли индейцев к мятежу. Почти в то же время португальский посол в Риме недвусмысленно намекнул папе Бенедикту, что, если тот не примет мер против Общества, король Жозе изгонит иезуитов из своих владений всех до одного.

Папа, как всегда, захотел пойти на компромисс. Ему не хотелось оскорблять короля, но позиция Помбала вызвала у него раздражение, поскольку тот требовал безоговорочного согласия Святого престола со справедливостью своих обвинений. Он вежливо ответил, что назначит одного из своих кардиналов провести расследование и, получив его доклад, обдумает свое решение и примет соответствующие меры. 1 апреля 1758 года — всего за месяц до смерти — он официально приказал кардиналу Франсишку де Салданья, португальцу, посетить и реформировать Общество Иисуса в Португалии.

Что касается отношений с Пруссией, Бенедикт также ослабил противостояние, признав протестанта Фридриха II, завоевание которым Силезии значительно увеличило число его подданных-католиков, королем (прежде Святой престол отказывал ему в этом титуле). С другой стороны, он категорически запретил королю перенести в Берлин кафедру кардинала-епископа Бреслау, викария-генерала всех католиков в его владениях, несмотря на то что король даже пообещал перестроить тамошний католический храм, превратив его в кафедральный собор. Папа понимал, что в результате в Пруссии фактически возникнет собственная церковь, полностью независимая от Рима, — а его это категорически не устраивало.

Другой серьезной проблемой стало тяжелое бремя долгов, унаследованных им. Во всех церковных департаментах он установил жесточайшую экономию, но это позволяло лишь покрыть ущерб, причиненный вражескими армиями, и это бремя оставалось невыносимым. Куда большего он достиг, реформируя богослужебные ритуалы и каноническое право. Он внес ясность в проблему межконфессиональных браков; христиане восточных конфессий, поддерживавших контакты с Римом, например, ливанские марониты и представители других униатских церквей Ближнего Востока, получили гарантии того, что могут продолжать исполнять свои религиозные обряды. Конгрегации Индекса (фактически — папская цензура) он велел не слишком усердствовать и толковать инструкции настолько вольно, насколько это возможно. (Тем не менее франкмасонство, а также труды Вольтера оставались под запретом, несмотря на то что французский философ недвусмысленно выражал свое восхищение папой[283].)

Как и следовало ожидать, Бенедикт XIV с энтузиазмом покровительствовал искусствам и наукам. В отличие от своего предшественника он не владел большими богатствами, и после его смерти не осталось выстроенных им зданий, которые увековечили бы память о нем. Тем не менее ему удалось основать кафедры математики, химии и физики в Римском университете и кафедру хирургии (вкупе с Институтом анатомии) в Болонском; также он значительно обогатил Ватиканскую библиотеку и Капитолийский музей. Во многом именно благодаря ему за те последние десять мирных благодатных лет, что продолжалось его правление, Рим стал не только религиозной, но и интеллектуальной столицей католической Европы. Именно в Риме Иоганн Иоахим Винкельман положил начало истории искусств; именно Рим через несколько лет вдохновил Эдуарда Гиббона на создание его труда «История упадка и разрушения Римской империи». Современник Гиббона Гораций Уолпол исчерпывающе точно охарактеризовал Бенедикта: «Священник, лишенный высокомерия и бескорыстный, владыка без фаворитов, папа без племянников». В Риме паства обожала его, и когда 3 мая 1758 года он скончался, весь город погрузился в траур.

* * *

«Кто бы мог подумать? — писал кардинал Карло делла Торрте Реццонико своему брату, узнав о своем избрании папой. — Я в полном замешательстве; [я готов признать это] перед Господом и людьми… Ты знаешь мои недостатки; если бы другие знали их, они бы никогда так не поступили…». Когда мать кардинала уведомили о случившемся, она умерла от потрясения.

Реццонико, принявший имя Климента XIII (1758-1769) в честь папы, возвысившего его до кардинальского сана, происходил из богатого венецианского рода, купившего дворянство за семьдесят лет до этого. Историк Джулио Чезаре Кордара, иезуит, хорошо знавший его, писал:

«Он обладал всеми добродетелями, коими [Господь мог] благословить князя и папу. Природная сердечная доброта, великодушие, непредвзятость, правдивость соседствовали в нем с отвращением к любому виду притворства или преувеличения. Он обладал живым умом, большой выносливостью и неиссякающей способностью к труду Получить доступ к нему не составляло труда; в общении он был добр, но знал меру; гордость и презрение к людям были совершенно чужды его натуре. Хотя судьба уготовила ему высочайшие почести, он преуспел в том, чтобы сохранить замечательную скромность и смирение».

Клименту не хватало лишь одного — уверенности в себе. Застенчивый и чрезмерно робкий, он не мог самостоятельно принимать решения. Вследствие этого он очутился в слишком большой зависимости от своего канцлера кардинала Луиджи Торриджани. Глубокое почтение последнего к Обществу Иисуса во многом повлияло на отношение самого папы к наступившему вскоре кризису

Проблемы, связанные с орденом иезуитов, не позволяли забыть о себе в годы правления Климента. В момент его восшествия на престол главным полем сражения оставалась Португалия, где маркиз Помбал продолжал преследовать их. Поручив расследование кардиналу де Салданья, Бенедикт XIV совершил роковую ошибку Де Салданья состоял в дальнем родстве с Помбалом, был обязан ему успехами своей карьеры и повиновался ему во всем вплоть до мелочей. 5 июня 1758 года, еще до истечения месяца с момента его назначения, он выпустил эдикт. В нем он объявил, что располагает достоверными сведениями о скандальных коммерческих сделках, осуществлявшихся во всех иезуитских колледжах, резиденциях, обиталищах послушников и монахов и иных учреждениях всех родов, находившихся во владении ордена и под протекторатом Португалии, где бы они ни располагались — в Европе, Азии, Африке, Америке. Вся торговая деятельность запрещалась под угрозой отлучения от церкви, все расчетные книги следовало сдать. Через два дня иезуитам официально запретили проповедовать и принимать исповедь.

Когда португальцы узнали о случившемся, их — как знать, так и простонародье — охватил ужас. В Риме, где еще продолжался конклав, реакция была во многом такой же. Нунцию апостольского престола в Лиссабоне поручили передать кардиналу Салданья, что доклад его превосходен во всем, кроме одного: в нем недостает свидетельств, а без них он представляет собой не более чем клевету. Далее отмечалось, что, хотя расследование официально начиналось 31 мая, постановление было отпечатано четырьмя днями ранее — 27 мая. В отношении запрета на деятельность иезуитов нунцию следовало указать, что подобная мера противоречила нормам канонического права: наложить запрет можно на деятельность того или иного члена ордена, но не ордена в целом. Затем выяснилось, что патриарх Лиссабонский подписал эдикт под принуждением. По опубликовании документа он удалился в свою загородную резиденцию; месяц спустя он скончался.

Случившееся, как оказалось, было только началом. В ночь на 3 сентября на короля Жозе было совершено покушение. Ответственность за это, как можно было предполагать почти с полной уверенностью, падала на группу недовольных представителей знати, двенадцать из которых публично казнили, но вскоре распространился слух, будто подстрекателями к убийству явились иезуиты, и Помбал получил прекрасный предлог, которого давно дожидался. Семь обителей иезуитов в Лиссабоне были окружены и подвергнуты обыску, а 5 января 1759 года все их имущество конфисковали — в том числе и запасы продовольствия, так что если бы над монахами не сжалились богобоязненные горожане, тем пришлось бы просить милостыню. 20 апреля король, к тому времени выздоровевший, обратился к папе Клименту с письмом, где повторял уже знакомые нам обвинения против Общества Иисуса и уведомлял Святой престол, что отныне изгоняет иезуитов из Португалии. Напрасно папа протестовал. Вскоре его нунций также подвергся изгнанию, и дипломатические отношения с Португалией прервались — примерно на тридцать лет.

Затем, если можно так выразиться, антииезуитская лихорадка перекинулась во Францию. В течение прошедших пятидесяти лет Франция Вольтера и Руссо, Дидро и его «Энциклопедии» являлась центром антирелигиозного мышления в Европе. «До тех пор, пока в мире живут мошенники и простецы, — писал Вольтер Фридриху Великому, — в нем будет существовать и религия. И не может быть никакого сомнения в том, что наша вера — самая смехотворная, абсурдная и кровавая из всех, что, подобно заразе, распространялись когда бы то ни было по земле». Папство презиралось, иезуиты же являлись самыми ярыми его защитниками. Кроме того, в их руках фактически находилось все образование; Общество Иисуса, по мнению отличавшихся свободомыслием французских философов, было главным оплотом реакции и обскурантизма. Неудивительно, что действия Помбала против него получили полное одобрение у многих французов. Коротко говоря, Франция представляла собой пороховую бочку, и, по иронии истории, фитиль ее зажег не кто иной, как иезуит — отец Антуан Лавалетт.

Отец Лавалетт был прокуратором миссии ордена на Мартинике, которая в 1753 году приобрела статус апостольской префектуры, то есть управления всеми поселениями иезуитов в Вест-Индии. Он, однако, был не только священником, но и деловым человеком и владел обширной плантацией на близлежащем острове Доминика, где трудилось примерно 500 рабов; продукцию он отсылал во Францию. Все было бы хорошо, если бы не Семилетняя война (1756-1763), в которой Британия и Франция сражались друг с другом. Англичане захватили неподалеку от Бордо два судна с ценным грузом, принадлежавшим Лавалетту, и французская торговля понесла ущерб в 1 500 000 ливров. Парижский парламент возложил ответственность за случившееся на Общество Иисуса, а затем объявил, что все его имущество подлежит конфискации, а самим иезуитам запрещено учить и принимать послушников в свой орден, пока его устав не пройдет тщательную проверку. Французское правительство посоветовало передать управление орденом викарию-генералу, независимому от Рима; папа тут же наложил вето, молвив: «Пусть остаются как есть — или пусть их не будет вообще». (По-латыни это звучало куда более веско: «Sint ut sunt aut поп sint».)[284] Французы выбрали второе, и 1 декабря 1764 года вышел королевский указ, согласно которому Общество упразднялось, а иезуиты изгонялись из Франции.

* * *

Теперь настал черед Испании, куда возвратился из Неаполя в 1759 году король Карл после смерти своего душевнобольного единокровного брата Фердинанда. Хотя католическая вера оставалась здесь куда более крепкой, нежели в соседней Франции, Испания, разумеется, оказалась затронута веяниями эпохи Просвещения. Многие приписывали общую отсталость страны именно влиянию католицизма; особенно часто упреки звучали в адрес иезуитов (как то было и в Португалии). Их обвиняли в беспорядках в Парагвае; те, в свою очередь, отрицали какую бы то ни было свою ответственность за них. Равным образом они были невиновны и в том, что послужило поводом к их изгнанию — уже третьему по счету, о котором идет речь в нашей истории.

10 марта 1766 года в Мадриде был обнародован декрет, запрещавший ношение традиционного длинного свободного плаща и шляпы-сомбреро с широкими полями во всех городах, где находились резиденции короля, а также в университетах и в провинциальных центрах. Вместо них мужчинам предписывалось носить короткие французские парики и треуголки. Запрещенная одежда, как утверждалось в декрете, являлась вовсе не испанской и годилась только для разбойников, которые могли с ее помощью оставаться неузнанными, скрывая лицо. Через две недели, в Вербное воскресенье, вспыхнули серьезные волнения (известные под названием «мятежей шляп и плащей»), направленные прежде всего против министра финансов Сквиллаче. Иезуиты не имели отношения к делу, но ответственность опять-таки возложили на них. 27 февраля 1767 года Карл III изгнал их из Испании и всех ее заморских владений. В ноябре того же года их попросту выдворили из Неаполя и с Сицилии, а в 1768 году — с острова Мальта (он по-прежнему находился в руках ордена иоаннитов), а также из герцогства Парма и Пьяченца (герцог Фердинанд, правивший здесь, был племянником Карла III).

Хотя это герцогство было создано как фьеф для незаконного сына папы Павла III, оно уже много лет назад перестало признавать сюзеренитет Святого престола. Вместе с тем папы один за другим продолжали предъявлять свои права на него. Если говорить о сравнительно недавних событиях, то папа Климент XIII вновь подтвердил упомянутые права, когда в 1765 году Филиппу наследовал его пятнадцатилетний сын Фердинанд. Но Парма — точнее говоря, премьер-министр герцога Гильом дю Тилло, маркиз Фелино — рвалась в бой. В течение нескольких месяцев, прошедших с момента вступления Фердинанда на престол, министр издал закон, в соответствии с которым церковная собственность облагалась громадными податями, а в январе 1768 года обнародовал новый, запрещавший ссылаться на диспуты в Риме и публиковать какие бы то ни было церковные постановления без дозволения герцога. Чаша терпения папы Климента переполнилась: он немедленно собрал конгрегацию кардиналов и епископов, дабы дать подобающий ответ. Результатом стало бреве, вновь подтверждавшее сюзеренитет Святого престола в отношении герцогства. Все пармские антиклерикальные законы объявлялись утратившими силу. На всякий случай папа Климент включил всех имевших отношение к появлению двух упомянутых законов в буллу «/я соепа Domini» («За трапезой Господней»), содержавшую список отлученных от церкви за отступничество от веры и морали (согласно многовековой традиции, она читалась в церквах ежегодно в Великий четверг).

Это был предлог, которого так ждал дю Тилло. Не только Парму, но и три больших королевства, где правили Бурбоны — Францию, Испанию и Неаполь, охватила ярость. Отлучение папы, утверждали они, относится не только к герцогству, но в равной мере и к ним; Климент фактически освободил всех их подданных от обязанностей по отношению к своим сюзеренам. Бернардо Тануччи, премьер-министр Неаполя, дошел до того, что заявил, будто его хотят лишить всего имущества. Французский министр иностранных дел герцог Шуазель, всецело позабыв о дипломатических выражениях, писал:

«Папа — настоящий простофиля, а его помощник — первосортный дурак. Оскорбление нанесено не только герцогу Пармскому — оно нанесено всему дому Бурбонов. Это акт мести, репрессалия против тех монархов, которые изгнали иезуитов. Если не ответить на эту возмутительную меру, римский двор, возглавляемый человеком, не ведающим никакой меры [в своих поступках], не остановится ни перед чем. Монаршее достоинство и династическое соглашение не позволяют оставить оскорбление, нанесенное принцам дома Бурбонов, безнаказанным».

Шуазель полагал, что кризис разрешится наилучшим образом, если французские, испанские и неаполитанские короли, представители дома Бурбонов, отправят совместный меморандум папе, где выразили бы изумление по поводу письма герцогу Пармскому — столь же оскорбительного, сколь и несправедливого. По его мнению, Святому престолу следовало отозвать свое бреве. В случае отказа папы дипломатические отношения с Римом прервутся до тех пор, пока он будет оставаться на престоле. Как и следовало ожидать, Климент действительно ответил отказом, и в июне 1768 года французская армия вновь оккупировала Авиньон и Венессен, а также Беневенто близ Неаполя, являвшееся с XI века папским фьефом.

Тем временем не удавалось разрешить и другую проблему: что делать с несчастными изгнанниками? Считалось, что их следует разместить в Риме, но специальная конгрегация кардиналов большинством всего в один-два голоса решила не давать им разрешения поселиться в городе. Число изгнанников измерялось тысячами; у ордена не хватало ни обителей, чтобы их расселить, ни денег, чтобы платить за их проживание. Была сделана попытка отправить около 3000 иезуитов-испанцев на остров Корсика, но она обернулась катастрофой. Уже около сорока лет на острове бушевало восстание против генуэзских властителей; повсюду шли бои, и у местных жителей едва хватало пищи, чтобы прокормить самих себя. Прибывшим разрешили провести на острове не более месяца, причем им пришлось самим добывать себе пропитание у недовольного, а иногда и проявлявшего открытую враждебность крестьянства. Через пять месяцев шестнадцать членов ордена из Кастилии скончались.

Затем 15 мая 1768 года Корсика перешла под власть Франции. Изгнав всех иезуитов со своей территории четыре года назад, король Людовик, разумеется, не собирался разрешить им заселить его новые владения. Их вновь собрали, посадили на французские суда и высадили в Сестри-Леванте между Генуей и Ла-Специей; предполагалось, что оттуда они втайне, понемногу, небольшими группами переберутся в Папскую область. Но с того момента, как они ступили на землю Италии, отношение к ним изменилось. Жалостливые итальянцы ужаснулись, увидев сотни монахов без гроша в кармане и крыши над головой, оборванных и худых, физически и морально измученных, бредущих неведомо куда. Климент не мог более держать двери перед ними закрытыми. В итоге они наконец получили доступ на папскую территорию, хотя им запрещалось появляться в Риме без специального разрешения генерала ордена.

Однако в державах, где правили Бурбоны, власти не питали к иезуитам никакой жалости. Теперь они желали полного уничтожения ордена и не удовлетворились бы меньшим. 16 января 1769 года, в понедельник, испанский посол в Риме вручил папе сообщение своего правительства. Климент принял его, благословил посла и отпустил его. Лишь после этого он открыл письмо и не принимал посетителей в течение следующих двух дней, отменив все аудиенции. Он пережил сильнейшее потрясение и унижение, от которых так и не оправился. Назначив специальное совещание консистории на 3 февраля, накануне ночью он перенес тяжелый сердечный приступ и к утру скончался.

В годы правления на его долю выпало немало горестей: это время оказалось отравлено ненавистью дома Бурбонов к Обществу Иисуса, за что Климент, разумеется, не нес ответственности. Однако ему не хватало воображения, и он отличался узостью мышления — тем более удивительной для венецианца. Возможно, будь он великим папой и прояви больше уверенности в себе и решительности, то смог бы защищать Общество куда лучше, но даже в этом случае Климент вряд ли смог бы изменить ситуацию радикально. Причина коренилась в самой эпохе: можно сказать, Просвещение и папа питали друг к другу взаимную неприязнь. Папство утратило свой престиж, а с ним во многом и власть. Христианская Европа обязана была выказывать Святому престолу почтение на словах, но этим дело в основном и ограничивалось.

* * *

Климент XIII погиб, пытаясь в ходе отчаянной борьбы спасти орден иезуитов; Климент XIV (1769-1774) прикончил его. Лоренцо Ганганелли, францисканский монах весьма скромного происхождения, по иронии судьбы, в 1743 году написал книгу об основателе Общества Иисуса, святом Игнатии Лойоле. На конклаве, где после трех с половиной месяцев его наконец избрали папой, вопрос об иезуитах стоял с самого начала заседаний. Конклав также удостоил чести своим посещением император Австрии Иосиф И. Иосиф был императором со дня смерти своего отца Франца I Стефана, но почти не обладал реальной властью, во многом сосредоточенной в руках его матери, Марии Терезии. Отвечая на вежливые вопросы, он сказал следующее: мать его столь благочестива, что не станет предпринимать ничего для запрещения деятельности ордена, но и препятствовать запрету не станет и будет только счастлива, если это случится. Сам же он во многом придерживается того же мнения.

С самого начала конклава все понимали, что никто из открыто симпатизирующих иезуитам не станет папой, так как на его кандидатуру наложат вето одна или несколько католических держав; с другой стороны, победа на выборах, купленная ценой предварительно данного обещания прекратить деятельность ордена, имела бы, если так можно выразиться, привкус симонии. Вследствие этого Ганганелли решил проявить осторожность, избрав средний путь. Он дал понять, что рассматривает возможность полного запрета на деятельность иезуитов, но не более того. Возможно, сам он не являлся ни сторонником, ни противником иезуитов, однако, будучи честолюбив, твердо решил разыграть «иезуитскую» карту — правда, действуя исподволь, — чтобы добиться преимущества. 19 мая 1769 года в возрасте 64 лет конклав избрал его папой. Климент XIV обладал целым рядом качеств, достойных восхищения: умный, совершенно неподкупный, он держался дружелюбно, отличался скромностью и живым чувством юмора. Когда 26 ноября 1769 года новый понтифик принимал участие spossesso — процессии с участием толп народа, предшествовавшей официальной церемонии вступления нового хозяина в Латеран, — его лошадь, испугавшись приветственных криков, встала на дыбы и сбросила его. Позднее он выразил надежду, что если по пути на Капитолий он напоминал святого Петра, то в момент падения ему больше хотелось походить на святого Павла. Однако его, к сожалению, подводил недостаток политического опыта: он никогда не выезжал за пределы Италии и не занимал дипломатических постов за границей. Возможно, именно сознание им этого недостатка подрывало его уверенность в себе. По свидетельству некоего хорошо знавшего его современника, «ему недоставало смелости и твердости характера; принимая решения, он проявлял невероятную медлительность. Он обманывал людей красивыми словами и обещаниями, завлекал их в сети, очаровывал. Вначале он обещал им целый свет, но затем возникали трудности, и он, в типичной для Рима манере, откладывал решение… Тот, кто хотел добиться решения дела в свою пользу, должен был добиваться этого при первой же встрече с ним».

Кардинал де Берни, французский посол в Риме, писал:

«Климент XIV умен, но его познания ограничиваются теологией, церковной историей и несколькими анекдотами из придворной жизни. Он чужд политике, и его любовь к секретности значительно превышает умение хранить тайну; он обожает дружеские беседы и в разговоре выдает свои тайные помыслы. У него приятные манеры. Ему нравится быть приятным; обратное же пугает его больше всего на свете. Напрасно он храбрится: робость — главная черта его характера. Как правитель выказывает более доброты, нежели твердости; в финансовых делах церкви поддерживает порядок и экономию. Скромен и трудолюбив, хотя не отличается быстротой действий. Он веселый человек — и хочет прожить долгую жизнь, пребывая в мире».

Упомянутая любовь к секретности создала папе серьезные трудности в отношениях со Священной коллегией. Он не доверял своих замыслов кардиналам и даже не интересовался их мнением по тому или иному вопросу Они начали выражать сожаления по этому поводу; не получив ответа, они взяли дело в свои руки, бойкотируя церковные церемонии, в результате чего папе пришлось совершать богослужения практически в одиночку Более того, привычка Климента окружать себя людьми низкого звания вызвала значительное напряжение в отношениях между ним и римской знатью — вплоть до того, что всего через четыре месяца после его восшествия на Святой престол она отказалась являться на церемонии, что традиционно входило в ее обязанности. Особенное раздражение вызывал у нее личный секретарь папы, его любимец и товарищ по ордену Святого Франциска Бонтемпи, сын повара из Пезаро. Именно Бонтемпи, а не канцлер Папской области Орсино Паллавичини выполнял при папе роль конфидента.

Инстинктивное желание папы умиротворять все и вся привело к тому, что сразу же после своего вступления на престол он начал дискуссию с Португалией и державами, находившимися под властью Бурбонов. Разобраться с Португалией оказалось легко. После десяти лет ожесточения в отношениях все до одного жители Португалии искренне желали прекращения ссоры. Единственное исключение составлял Помбал, но после того как Климент утвердил все угодные ему кандидатуры на епископские должности и предложил красную шапку его брату, даже ужасный маркиз смягчился. Затем в 1770 году папа предпринял новый серьезный шаг. Он отменил ежегодное чтение буллы «In coena Domini», навеки положив конец традиции, восходившей самое позднее к началу XIII века, — той самой буллы, куда его предшественник включил герцога Пармского, что повлекло за собой ультиматум Бурбонов.

Эти и другие подобные им жесты отчасти улучшили отношения между сторонами, но Климент по-прежнему испытывал постоянное давление и хорошо понимал, что рану не удастся залечить, пока Общество Иисуса не будет распущено раз и навсегда. Он откладывал этот шаг до последней минуты. Но в 1773 году стало известно, что Бурбоны планируют решить проблему силовым методом, что почти наверняка должно было привести к полному разрыву — то есть к полному отказу наиболее могущественных европейских держав признавать авторитет Святого престола. Некоторые сомнения еще оставались в отношении габсбургской Австрии, поскольку Мария Терезия прежде благоволила иезуитам и доверила им образование своих сыновей. Но в апреле императрица, весьма надеявшаяся выдать свою дочь Марию Антуанетту замуж за французского дофина, будущего Людовика XVI, отправила письмо испанскому королю Карлу III, где подтверждала, что, несмотря на глубокое уважение, питаемое ею к Обществу, если папа сочтет целесообразным в интересах сохранения единства католического мира запретить его деятельность, она не станет чинить препятствий. Сохранились свидетельства нескольких людей, хорошо знавших ее, о том, что она сожалела об этом письме всю оставшуюся жизнь; ее сожаления были бы еще горше, узнай она о том, какая судьба ожидала ее дочь, ради которой она принесла в жертву Общество Иисуса.

После обнародования письма Марии Терезии у папы, можно сказать, больше не осталось карт. Итак, булла, содержавшая запрет деятельности ордена, «Dominus ас redemptor noster» («Господь и Спаситель наш»), подготовленная в канцеляриях курии, была выпущена 16 августа 1773 года. На следующий день генерала ордена Лоренцо Риччи препроводили в Английский колледж в Риме, откуда через месяц его перевезли в замок Святого Ангела. Тем временем кардиналы разделили между собой содержимое его винного погреба. Та же участь постигла большую часть коллекции предметов искусства, принадлежавшей иезуитам, хотя наиболее ценные из них попали в музеи Ватикана.

Кроме Риччи, в замок бросили его секретаря, пять помощников, ведавших делами ордена в Италии, Польше, Испании, Португалии и Германии, и еще семь человек. По приказу тюремщика, монсеньора Альфани, весьма одиозной личности и испанского посла в Риме, Хосе Монино, им запрещалось разговаривать друг с другом; окна в их камерах заделали досками, чтобы они не могли поддерживать никакой связи с внешним миром. В октябре им запретили участвовать в мессе; сумму, выделявшуюся на их пропитание, урезали вдвое. Затянувшееся изнурительное расследование не выявило ничего преступного в их действиях, однако их продолжали держать в заточении. Несмотря на неоднократные прошения в адрес Климента и его преемника, семидесятичетырехлетний Риччи скончался в 1775 году, по-прежнему находясь в замке Святого Ангела (правда, похоронили его все же в иезуитской церкви Джезу). После его смерти, однако, преследования его товарищей были приостановлены. Двое умерли раньше его; последнего заключенного освободили в феврале 1776 года.

Бесчеловечное обращение с этими людьми, состоявшими в сане священников, против которых не было найдено ни одного свидетельства, изобличавшего бы их в каких бы то ни было преступлениях, навеки оставило пятно на репутации Климента XIV, и без того уже запятнанной. Сам он не имел никаких претензий к иезуитам: в противном случае почему же он откладывал свои действия против них в течение трех лет? Однако он всегда понимал, что расформирование ордена — это цена, которую ему предстоит заплатить за избрание на Святой престол, и он был готов без малейших колебаний принести эту жертву. Он мог возразить, что на тот момент у него не было выбора и что Святой престол не мог надеяться возвратить себе уважение католических стран Европы, пока орден продолжал существовать. Увы, после его упразднения уважение к папству пострадало еще больше и его международный престиж упал так, как не падал ни разу со времен Средневековья.

Последние годы папа влачил жалкое существование. Мучительная кожная болезнь, от которой он страдал многие годы, внезапно значительно усилилась; вместе с тем он впал в глубокую депрессию. Терзаемый манией преследования, он пребывал в постоянном страхе за свою жизнь, боясь покушений, — настолько, что перестал целовать ноги изображения Христа на своем любимом распятии, думая, что иезуиты смазали их ядом. В течение нескольких месяцев его состояние ухудшилось до такой степени, что к августу, по словам Чентомани, агента Неаполя в Риме, «он исхудал и полностью утратил румянец; глаза его блуждали, из открытого рта капала слюна». Его смерть утром 22 сентября 1774 года стала облегчением для всех вокруг него — и, безусловно, для него самого. И даже тогда, увидев, как быстро истлевает его тело, нашлись многие, считавшие, что иезуиты все-таки в конце концов добились своего.

* * *

Джованни Анджело Браски, избранный в феврале 1775 года после продолжавшегося четыре месяца конклава и принявший имя Пия VI (1775-1799), происходил из старинной аристократической фамилии; помолвленный, он в последнюю минуту изменил свое решение и принял сан священника. Его понтификат продолжался почти двадцать пять лет — на тот момент он поставил абсолютный рекорд в истории папства[285]. К великому несчастью, в эти роковые четверть века церковь оказалась в руках совершенно беспомощного правителя.

Пий не обладал ни глубоким умом, ни подлинной духовной силой. Однако благодаря высокому росту и привлекательной внешности он пользовался любовью народа. В то время обычай посещать Францию, Италию, Швейцарию и другие страны для завершения образования был в большой моде, и папа с огромным удовольствием появлялся в роскошном облачении на всех торжественных церемониях в соборе Святого Петра перед молодыми путешественниками, стекавшимися в Рим, и раздавал благословения щедрой рукой. В других отношениях он тоже напоминал пап эпохи Ренессанса. Непотизм возродился с новой силой: папа выстроил на пьяцца Сан-Палантео Палаццо Браши для своего племянника Луиджи (этот дворец стал последним в истории, выстроенным папой для своей семьи) и многократно умножил богатства еще нескольких родственников за счет церкви. Он оказывал щедрое покровительство искусствам, воздвигнув в Риме еще три египетских обелиска и значительно расширив Музео Пио-Клементино в Ватикане. Он даже пытался — правда, без успеха — осушить Понтинские болота (и что характерно, передал значительную часть освободившихся земель в свободное владение своему племяннику).

Если два предшественника Пия вынуждены были вести борьбу с правителями из дома Бурбонов, то главным противником самого Пия стал император Иосиф II. При жизни своей матери, Марии Терезии, Иосиф не доставлял хлопот Святому престолу, но после ее смерти в 1780 году он резко изменил свое поведение. Церковь в Австрии, решил император, срочно нуждается в реформах, и в этих делах он более не готов слушаться распоряжений пап или их нунциев. Для начала следовало уменьшить число монастырей, которых, по его мнению, было слишком много — более 2000; 1300 он тут же закрыл. Что касается священства, то императору его кругозор представлялся слишком ограниченным: в будущем все семинарии предстояло перевести под контроль государства, студентам же предписывалось давать качественное светское образование наряду с религиозным. В октябре 1781 года император нанес ряд новых ударов по папству: так называемый Эдикт о веротерпимости фактически подчинил церковь государству, обеспечил свободу вероисповедания и равные возможности для католиков и протестантов, упразднял религиозные ордена, члены которых не занимались никакой специальной деятельностью, и передавал уцелевшие монастыри из-под юрисдикции папы в ведение местных епископов.

С точки зрения Пия, требовалось только одно: ему следовало лично отправиться в Вену. Он выехал туда ранней весной 1782 года и прибыл незадолго до Пасхи. Пий совершил смелый шаг (со времен Реформации ни один папа не покидал Италию), но надеяться следовало лишь на то, что влияние его личности и несомненное обаяние помогут переубедить императора. Его ожидало разочарование. Иосиф оказал ему радушный прием, поселил его в Хофбурге, окружив роскошью, и устроил несколько пышных церемоний, где красивая внешность и гордый вид папы произвели сильное впечатление на всех присутствовавших. Однако его долгие беседы с императором не привели ни к каким уступкам со стороны последнего. (Австрийский канцлер князь Кауниц позднее обронил, что подбил папе глаз.) На обратном пути в Рим Пий заехал в Баварию по приглашению ее правителя, курфюрста Карла Теодора. Здесь его также ожидал восторженный прием; повсюду, где бы он ни показался, раздавалось эхо приветственных возгласов, и никто не догадывался, что всего через четыре года собравшиеся на конгрессе в Эмсе поднимут (и едва не решат в положительном смысле) вопрос о создании Германской католической церкви, фактически независимой от Рима. В том же 1786 году в самой Италии, в Пистойе, при поддержке брата императора, Великого герцога Тосканского Леопольда, планировалось нечто весьма похожее, но на сей раз Пию удалось отстоять свою власть. Он сумел склонить на свою сторону наиболее активного участника собрания, вдохновлявшего всех прочих, — епископа Сципионе Риччи (по стечению обстоятельств — племянника несчастного генерала ордена иезуитов) и осудил все резолюции, принятые в Пистойе, в булле «Auctorem Fidei».

Установление равновесия между светской и духовной властью в государствах католической Европы могло стать важнейшим вопросом для обсуждения в будущем, и это обсуждение могло бы продолжаться многие годы, подчас вызывая ожесточенные схватки. Но во Франции уже сгущались тучи, и подобные вопросы оказались полностью забыты в ходе катаклизма, вот-вот готового разразиться. 5 мая 1789 года в Версале собрались Генеральные штаты.

* * *

Франция была банкротом — из-за непомерных налогов, которых требовала монархия, и ничем не ограниченной власти аристократии[286]. В первые дни революции хулы на церковь не прозвучало: ни Людовик XIV, ни Людовик XV не поддерживали дружеских отношений со Святым престолом, но по существу Франция оставалась католической страной. Последний принявший мученичество протестантский пастор умер в тюрьме в 1771 году; последние протестанты, попавшие на галеры, вышли на свободу совсем недавно — в 1775 году. Пост первого министра занимал архиепископ Тулузский, кардинал Этьен Ломени де Бриенн[287]. Но зияющей пропасти между аристократией и «третьим сословием» — народом — соответствовала точно такая же пропасть, существовавшая между знатными епископами и основной частью приходского священства, прозябавшего в такой бедности, что души едва не разлучались с телами. По мере того как гигантская волна революции набирала силу, церковь оказалась захвачена ею. Предложение передать всю церковную собственность «в распоряжение народа» прозвучало опять-таки из уст прелата — еще одного агностика, Шарля Мориса де Талейрана-Перигора, епископа Отенского. Через три месяца последовал запрет на деятельность всех религиозных орденов во Франции.

На тот момент церковная иерархия во Франции не претерпела изменений. Но в июле прошла ассамблея, утвердившая Гражданскую конституцию духовенства, революционную по самой своей сути. Пятьдесят две епископские кафедры упразднялись; отныне в каждом департаменте должен был быть свой епископ, названный «должностным лицом» и подчиняющийся власти избираемого епархиального совета. Отныне клириков предстояло избирать мирянам всех вероисповеданий; их именовали «граждане священники», кюре ситуайен. Разумеется, все эти предложения выдвигались без каких бы то ни было предварительных консультаций с папой, от которого, очевидно, ожидали, что он примет конституцию во всей ее полноте, без изъятий. В противном случае имелась значительная вероятность того, что Франция вновь аннексирует Авиньон (где революционная партия уже объявила аннексию свершившимся фактом), а также графство Венессен.

Когда в 1789 году Национальное собрание в одностороннем порядке отменило выплату церковной десятины в пользу Святого престола, папа Пий не высказал возражений. Учитывая, что никакой реакции Рима не последовало, 22 июля Людовик XVI дал свою предварительную санкцию в отношении конституции (хотя его и посещали дурные предчувствия). К несчастью, на следующий день он получил частное письмо от папы, написанное 10 июля, дабы предупредить, что конституция «ввергнет всю нацию в заблуждение, породит в королевстве раскол и, возможно, станет причиной жестокой гражданской войны». Не обнародовав письмо, король вступил в отчаянные переговоры с Пием, надеясь, что какого-то компромисса удастся достичь, — хотя, учитывая настроение участников Национального собрания, никак нельзя было рассчитывать на то, что они готовы принять в расчет те или иные требования или даже мнения папы.

Французское священство, ничего не знавшее о письме папы и по большей части отнесшееся к конституции с ненавистью, с тоской поглядывало в сторону Рима, ожидая, что оттуда прозвучит публичное заявление и им станет ясно, что делать. Однако клирикам предстояло пережить разочарование. Пий был готов писать королю частным образом, но благословить новое законодательство он не желал; если бы он открыто высказался против него, он рисковал вызвать в стране открытый раскол, как это случилось в Англии двумя столетиями ранее. По этим причинам он продолжал молчать, и у клириков по-прежнему отсутствовали какие бы то ни было инструкции, когда 27 ноября Национальное собрание распорядилось, чтобы все служители церкви принесли клятву соблюдать конституцию. Из приходских священников это сделали около половины, но из епископов — только семь (разумеется, включая Талейрана). Тех, кто уклонился, лишили занимаемых постов, но дозволили (по крайней мере теоретически) продолжать молиться, как им угодно. Однако время шло, революция набирала силу, и их стали считать предателями; многие подверглись депортации.

Именно случай с клятвой наконец заставил папу нарушить молчание. В марте 1791 года, опять-таки в апреле, он денонсировал конституцию как вызывающую раскол, объявил назначение государством новых епископов святотатством и запретил совершение службы всем прелатам и священникам, кто принес клятву. Церковь во Франции оказалась расколота до основания. Дипломатические отношения прервались, Авиньон и Венессен были вновь аннексированы. Наконец 10 августа 1792 года монархия перестала существовать, и началось кровопролитие[288]. В Лионе массовые казни привели к гибели более сотни священников и монахинь; избиения продолжались в Париже, Орлеане и некоторых других городах. Не менее семи епископов встретили смерть на эшафоте. Ломени де Бриенн наверняка оказался бы среди них, если бы он, если можно так выразиться, не перехитрил гильотину, отравившись в тюрьме. 21 января 1793 года французский король последовал на эшафот за сотнями своих подданных.

К этому времени преследованиям подвергались не только упорствовавшие священники — оказалось, террор направлен против христианства как такового. Около 20 000 человек расстриглось. Одни церкви стояли запертые, другие превратили в «храмы разума», в третьих почитались ложные святыни вроде «Плодородия» или «Верховного Существа», введенного Робеспьером. Публичные отправления христианского культа почти прекратились; к весне 1794 года лишь в 150 из всех приходов, существовавших до революции, продолжали служить мессу. Ситуация несколько улучшилась с падением Робеспьера, казненного в июле 1794 года, но три года спустя поднялась новая волна насилия, и преследования приобрели еще более ужасающий характер.

Находившийся в Риме папа Пий с содроганием наблюдал за происходившим. Прежняя Европа, знакомая ему с тех времен, когда в 1775 году он взошел на престол, радикально изменилась. Бурбонам во Франции пришел конец. Они по-прежнему правили в Испании, но Карл IV, взошедший на трон после своего отца Карла III в 1788 году, представлял собой полное ничтожество и не интересовался ничем, кроме охоты. Австрийский император Иосиф II скончался в 1790 году, а через два года за ним в могилу последовал его брат Леопольд II. Императорский трон теперь занимал сын Леопольда Франц II, и идеи Иосифа по поводу церковной реформы оказались забыты. При этом Австрия возглавила коалицию европейских держав, противостоявшую Франции. Пий не хотел присоединяться к ней: во-первых, существовала давняя традиция, согласно которой Святой престол сохранял нейтралитет в войнах между государствами, население которых исповедовало католицизм, и, во-вторых, он не хотел, чтобы Франция получила возможность оправдания своего вторжения на территории Папской области. Однако Святой престол вполне мог, оставаясь в стороне, оказывать коалиции всяческую поддержку.

Ни папа, ни кто бы то ни было другой не предвидели, что Европе предстояло пережить новую трансформацию, наиболее радикальную и драматичную со дней существования Римской империи. Приближались времена Наполеона Бонапарта.

* * *

Когда в 1795 году во Франции был установлен режим Директории, Бонапарта назначили заместителем командующего Внутренней армии; через пять месяцев, когда Директория приняла решение начать новую кампанию против Австрии, двинув войска через Италию, все сочли, что серьезный, тогда еще худощавый молодой корсиканец, говоривший одинаково хорошо и по-французски, и по-итальянски, — наиболее подходящая кандидатура на роль полководца. Никто — в том числе, вероятно, и сам генерал — не подозревал, каких успехов он достигнет и с какой головокружительной быстротой. Ближе к концу апреля 1796 года Франция аннексировала Пьемонт; король Карл Эммануил IV отрекся от престола и удалился в другое свое королевство, на Сардинию. 8 мая французы пересекли По, а 15 мая Наполеон торжественно вступил в Милан, где провозгласил республику. Согласно его приказу, папство — «средоточие фанатизма» — подлежало уничтожению, но в Ломбардии по-прежнему находилась австрийская армия, и Наполеон не захотел продвигаться слишком далеко на юг. Вместо этого он двинулся через легации (называвшиеся так потому, что ими управлял папский легат) — Равенну, Болонью и Феррару — и заключил перемирие с папой на чрезвычайно выгодных для себя условиях. Согласно им, он удерживал за собой легации, размещал гарнизон в Анконе и получал свободный доступ во все порты Папской области. Он также потребовал выплаты контрибуции в размере 21 миллиона скудо и выдачи в соответствии с его собственным выбором 500 древних манускриптов и 100 произведений искусства из папских коллекций. Со своей стороны папа предпринял попытку убедить всех французских католиков принять и соблюдать законы их страны, касавшиеся религии. В феврале 1797 года эти условия приобрели законную силу, будучи зафиксированы Толентинским договором. Кроме того, согласно ему Авиньон и Венессен навечно переходили во владение Франции вкупе с новой громадной контрибуцией и бесчисленными произведениями искусства. Через три месяца французская армия двинулась в сторону Венеции.

Тем временем старший брат Наполеона Жозеф вместе с генералом Леонаром Дюфо отправился в Рим в качестве посла. Оба получили инструкции сеять повсюду смуту и таким образом подготовить почву для свержения папской власти и замены ее Римской республикой. 22 декабря 1797 года они организовали вооруженную демонстрацию противников папы, в ходе которой, однако, Дюфо был застрелен папским капралом. Жозеф остался глух к объяснениям курии и сообщил Директории, что один из самых талантливых молодых генералов страны убит попами. В результате генерал Александр Луи Бертье получил приказ наступать на Рим. Не встретив никакого сопротивления, он занял город 10 февраля 1798 года. Через пять дней на римском форуме была провозглашена новая республика. С Пием, которому уже исполнилось восемьдесят, обошлись отвратительно — Кольцо рыбака силой сорвали с его пальца, а его самого увезли в Сиену; толпы народа под проливным дождем преклоняли колени, провожая его.

В мае в Сиене произошла серия землетрясений, и несчастного папу препроводили в картезианский монастырь неподалеку от Флоренции. К этому времени он так ослабел, что доктора боялись за его жизнь и стали решительно возражать, когда Директория приказала отправить его на Сардинию, но ему так и не дали отдохнуть. В марте следующего года, когда французские войска оккупировали Флоренцию и уничтожили Великое герцогство, он вновь отправился в путь — на сей раз во Францию. Практически полностью парализованного, его перевезли в паланкине через альпийские перевалы, где царил холод, в Бриансон, а оттуда в Баланс, где 29 августа 1799 года смерть положила конец его мученичеству.

Пий и впрямь был мучеником. За всю историю папства мало кто из понтификов страдал столь много — и столь напрасно. Мужество и сила духа, с которыми он переносил свои страдания, во многом послужили к восстановлению его репутации — ибо, в конце концов, на нем лежал груз ответственности за многое. Вряд ли он смог бы спасти католическую церковь во Франции от революции с ее яростью и бесчеловечностью, но факт остается фактом: он не сумел показать пример, когда от него ожидали этого. Напротив, он заколебался — и христианству во Франции едва не пришел конец.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Прогресс и реакция

(1799-1846)

Французы не задержались в Италии надолго. Наполеон отправился в экспедицию в Египет, откуда тайком ускользнул в августе 1799 года — ровно за неделю до смерти Пия VI — и отправился назад в Париж; Жозеф Бонапарт не смог удержать Рим; антифранцузские и пропапские восстания так называемых Sanfedisti — «верных Святой вере» разразились по всему полуострову, и французам пришлось поспешно отступить. Их армию, однако, тут же сменили другие оккупационные войска, на сей раз неаполитанские, и кардиналы сочли, что предстоящий конклав следует провести не в Риме, а в каком-нибудь другом городе, более безопасном и спокойном. Их выбор пал на Венецию.

«Серениссима» умерла: Наполеон положил конец ее существованию в мае 1797 года. На площади Святого Марка воздвигли «Древо свободы», увенчанное символическим алым фригийским колпаком, являвшим собой лишь слабое напоминание о corno — головном уборе дожа. Сам corno, а также другие символы власти дожа и Золотая книга, куда вписывали имена представителей всех знатных фамилий республики, были публично сожжены близ него. Но Наполеон удерживал Венецию всего пять месяцев; в октябре, согласно договору в Кампо-Формио, он передал ее Австрии. Вследствие этого конклав проводился при содействии австрийцев, и император Франц даже предложил оплатить связанные с ним расходы.

В качестве места встречи кардиналы выбрали монастырь Сан-Джорджо-Маджоре, расположенный на острове, и именно там в ноябре 1799 года открылся конклав. С самого начала все понимали, что задача предстоит нелегкая. Австрии более всего хотелось видеть на престоле папу, который поддержит монархическую контрреволюцию и не станет мешать планам — все более и более амбициозным — по укреплению ее позиций на территории Северной Италии; в особенности она жаждала закрепить свою власть над легациями — Равенной, Болоньей и Феррарой, которые папе Пию VI пришлось уступить Наполеону в Толентино. Члены Священной коллегии не разделяли революционных убеждений, но в отношении Легаций у большинства кардиналов имелось куда более решительное мнение, поскольку они считали эти земли неотъемлемой частью территорий Папской области. Лишь спустя четырнадцать недель из тупиковой ситуации нашелся выход: папой стал Барнаба Кьярамонти, епископ Имолы, принявший имя Пия VII (1800-1823).

Император Франц остался, мягко говоря, недоволен. Новый папа отличался добротой, деликатностью в обращении и подлинным благочестием, однако о нем было известно, что в 1797 году он, произнося проповедь на Рождество, приветствовал демократию (в революционном смысле) как христианскую добродетель; более того, поскольку он являлся уроженцем Папской области, от него вряд ли стоило ожидать, что он одобрит аннексию легаций австрийцами. Император с неохотой пригласил его в Вену для переговоров; папа отклонил его предложение, и император совершил в чем-то вздорный поступок — не дозволил ему использовать собор Сан-Марко для коронации. Вследствие этого церемонию пришлось проводить на Сан-Джорджо, маленьком островке, где не хватило места для шествия торжественной процессии. А вскоре неудовольствие императора проявилось еще более зловещим образом: опасаясь демонстраций в поддержку папы в легациях, Франц приказал Пию возвращаться в Рим морем. Судно, предоставленное в распоряжение папы, оказалось совершенно неприспособленным для морских путешествий, готовить пищу на нем было негде; путешествие превратилось в настоящий кошмар, продолжавшийся двенадцать дней.

Когда папа наконец достиг Рима в июле 1800 года, он обнаружил, что политическая ситуация вновь изменилась. Наполеон Бонапарт, ныне первый консул и фактически правитель Франции, разгромил австрийцев в битве при Маренго и вновь стал хозяином Северной Италии. Ожидала ли Пия судьба его предшественника — низложение и изгнание? Это казалось в высшей степени вероятным. Однако Наполеон, куда более умный, нежели члены Директории, понимал, что народ Франции утомлен и измучен эксцессами и крайностями революции, что наступила реакция и что люди желают возвратиться к старой вере. Одним из первых предпринятых им по достижении верховной власти шагов стало распоряжение провести торжественные похороны Пия VI со всеми подобающими покойному почестями (тело Пия, до сих пор не погребенное, находилось в Балансе)[289]. 5 июня 1800 года он обратился к клирикам Милана:

«Я убежден, что только католическая религия может дать счастье гражданам в стабильном обществе — и лишь с ее помощью можно заложить основы хорошего правления. Я всегда прилагал усилия, дабы защитить ее… Я намерен обеспечить публичное отправление ее обрядов во всей полноте… Очи Франции открылись благодаря страданиям: она узрела, что католическая религия — единственный ее якорь среди бурь».

Итак, первое сообщение, полученное Пием VII от Наполеона, оказалось куда более дружественным, нежели ожидал папа. Его уведомляли, что первый консул приветствует предложения по поводу заключения нового конкордата; более того, в послании прозвучал намек, что при благоприятном развитии событий папство сможет возвратить по крайней мере часть того, что оно утратило. Но последовавшие переговоры оказались долгими и трудными. Одной из наиболее тяжелых проблем стало назначение епископов. На тот момент во Франции существовало две группы священства, каждая со своей иерархией: одна — дореволюционная, другая — созданная согласно Гражданской конституции. В каждой имелись свои епископы, и примирить их между собой не представлялось возможным. Наполеон решил освободить от должностей многих из них и назначить новых самостоятельно, без консультации с папой; решение это повергло Священную коллегию в ужас. Другая проблема касалась целибата. Во время революции священники получили позволение жениться (более того, их побуждали к этому), и многие вступили в брак. Дополнительная сложность оказалась связана с персоной Талейрана, теперь ставшего министром иностранных дел Франции: бывший епископ Отенский, он женился на англичанке[290] — протестантке до мозга костей. Талейран по вполне понятным причинам решительно выступал за то, чтобы женатых священников оставили в покое и не принимали против них никаких мер.

Однако трудности оказались связаны не только с французской стороной. Для многих кардиналов Наполеон по-прежнему был олицетворением революции — той самой, что преследовала церковь, отобрала ее имущество, погубила множество священников, похитила папу римского и отняла у церкви светскую власть — в том числе возможность учить, лечить, помогать бедным. Пусть Наполеон мечет громы и молнии, думали они; пусть он угрожает расколом вроде того, что пережила Англия, или даже сделается кальвинистом и увлечет за собой Европу, но даже эти ужасы предпочтительнее сделки с Антихристом! В мае 1801 года переговоры едва не прервались, и французские войска во Флоренции начали готовиться к маршу на Рим. Лишь срочный приезд из Парижа в Рим кардинала Консальви, канцлера Папской области, спас ситуацию — и 15 июля стороны наконец подписали долгожданный конкордат. Но даже это не положило конец трудностям: ратификация договора едва закончилась и необходимые разработки законодательства еще продолжались, когда Наполеон в одностороннем порядке опубликовал свои семьдесят две «Органические статьи», еще более усилив хватку государства и дополнительно ограничив возможности вмешательства папы. Легации оставались в руках французов; то же касалось Авиньона и Венессена, церковь не получала назад ничего из своей прежней собственности. Стороны по-прежнему вели спор между собой, когда в мае 1804 года Наполеон провозгласил сам себя императором Франции. Вскоре после этого папа получил приглашение в Париж на коронацию.

Папа оказался в затруднительном положении. Европейские монархи, узнав о конкордате, пережили шок: они расценили случившееся как акт капитуляции. Если теперь папа отправится на коронацию этого корсиканского авантюриста, не говоря уже о том, что сам проведет ее, то репутация папства еще больше ослабеет. А император Франц, защищавший церковь в годы революции, как он отреагирует, увидев, как папа возлагает корону на голову его соперника — выскочки, безродного и невоспитанного? И в то же время папа понимал, что не может отвергнуть приглашение. Сказав себе, что по крайней мере само получение короны Наполеоном из его рук поднимет его престиж, он отправился через Альпы в сопровождении шести кардиналов.

По прибытии в Париж он обнаружил неожиданно открывшуюся возможность показать свою власть. Жозефина призналась ему, что они с Наполеоном до сих пор не обвенчаны, и папа наотрез отказался присутствовать на коронации, пока они не заключат церковный брак. Кардинал Феш, дядя Наполеона, совершил обряд — тайно, без свидетелей, и, к великому неудовольствию жениха, — накануне коронации. Но император отомстил папе. В день торжества 2 декабря 1804 года в соборе Парижской Богоматери он вначале заставил папу ждать целый час, а затем возложил обе короны сам, вначале на себя, а потом на Жозефину. Пию разрешили благословить короны, но этим дело и кончилось: в остальном он оказался низведен до роли простого зрителя. На великой картине Жака Луи Давида, посвященной описываемому событию, неудовольствие явно заметно на его лице.

Папа оставался во Франции еще четыре месяца. Несмотря на все усилия, ему не удалось добиться ни одной из главных целей, поставленных им перед собой: «Органические статьи» сохраняли силу. С другой стороны, он пользовался громадным успехом у населения. Стоило ему появиться на публике, а он не упускал ни одной возможности сделать это, как его приветствовали ликующие толпы, и люди рвались вперед, чтобы получить его благословение. Со времен революции маятник качнулся в другую сторону; Франция находилась на пороге католической реакции, и присутствие папы оказалось как нельзя более уместным. Когда наконец Пию пришло время возвращаться в Рим, вдоль его пути стояли еще более многочисленные толпы. Это путешествие ничем не напоминало его поездку в Рим из Венеции после избрания его папой — а ведь дело происходило всего пять лет назад.

* * *

Через год после коронации императора его 68-тысячная армия одержала победу при Аустерлице над объединенными русско-австрийскими силами, насчитывавшими 90 000 человек. Накануне Рождества 1805 года в Пресбурге (ныне Братислава) был подписан договор, по условиям которого Австрия передавала Франции все венецианские территории, приобретенные в 1797 году по миру в Кампо-Формио: к ним присоединялись побережья Истрии и Далмации, и на этих территориях создавалось новое подконтрольное Наполеону королевство Италия. Но для Наполеона это было только начало: он решил завладеть всем полуостровом. Он уже аннексировал папский порт Анкону, не поставив Пия в известность и вызвав его ярость и негодование; теперь 40 000 человек под командованием маршала Андре Массена двинулись через Папскую область в Южную Италию; Жозеф Бонапарт находился при этой армии в качестве личного представителя императора. Когда папа заявил протест (пожалуй, слегка нервный), Наполеон твердо поставил его на место: «Ваше Святейшество окажет мне то же уважение в делах преходящих, какое я питаю к нему, когда речь идет о делах духовных… Ваше Святейшество — владыка Рима, но я — император».

11 февраля 1806 года король Неаполитанский Фердинанд и его королева Мария Каролина (сестра Марии Антуанетты) бежали в Палермо, где им предстояло перенести тяготы зимы, а 14 февраля, под проливным дождем, французская дивизия вошла в Неаполь. Никто не оказал сопротивления. Неаполитанцы в молчании глядели, как на следующий день Жозеф Бонапарт торжественно прошествовал по городу и устроил себе резиденцию в королевском дворце. В том же году, согласно указу императора, он был провозглашен королем. Святой престол оказался окружен землями, находившимися под контролем Франции, и с этого момента отношения между Францией и папством начали стремительно ухудшаться до тех пор, пока в январе 1808 года сам Рим вновь не подвергся оккупации: папа, пребывавший в своем дворце на Квиринале, оказался пленником французов, и его непрерывно принуждали отречься от земной власти. Он продолжал упорствовать, и 10 июня 1809 года Рим был провозглашен «свободным городом империи»; над замком Святого Ангела подняли трехцветное знамя, заменившее папский флаг. Еще через три недели терпению французов пришел конец: отряд солдат вскарабкался на стены Квиринала по штурмовым лестницам и ворвался в кабинет папы, где тот вел беседу со своим секретарем кардиналом Пакка. В полном облачении их схватили, посадили в карету и повезли на север. Пакка задержали во Флоренции, но папу, соблюдая полную секретность, поспешно переправили через Альпы в Гренобль.

Узнав о похищении, Наполеон пришел в ярость. Его люди действовали безответственно, без приказа; куда больше его устроило бы, если бы Пий оставался у себя дома на Квиринале. С другой стороны, если бы он приказал тут же возвратить папу в Рим, то такой поступок выглядел бы глупо. Наконец он решил отослать несчастного понтифика в епископский дворец в Савону на Итальянской Ривьере. Здесь, окруженный комфортом, он тем не менее оставался пленником, полностью отрезанным от окружающего мира: ему не разрешали даже пользоваться пером и чернилами. Тем временем Рим превратился в мертвый город, и весь истеблишмент папства оказался полностью ликвидирован: кардиналов и лидеров религиозных орденов переместили в Париж, равно как и архивы и печати.

К тому моменту, однако, перед императором возникли две проблемы. Жозефина не смогла родить ему сына — наследника; теперь, когда ей исполнилось сорок шесть, она была явно стара для этого. Единственная надежда Наполеона заключалась в новом браке, но для этого следовало развестись, а папа, как он понимал, никогда на это не согласится. К счастью, его первая женитьба совершилась по принуждению и без свидетелей, и, учитывая эти обстоятельства, церковный суд в Париже принял решение аннулировать этот брак. В апреле 1810 года Наполеон женился на Марии-Луизе, дочери императора Австрии Франца I[291], при этом тринадцать кардиналов, оставшихся верными папе, отказались явиться на церемонию.

Вторая проблема заключалась в том, что Пий по-прежнему отказывался утвердить на постах епископов кого бы то ни было из назначенных Наполеоном лиц. К 1810 году в одной только Франции насчитывалось 27 мест без прелатов; в оккупированной французами Европе их было великое множество. Наполеон надеялся, что совет, составленный из уже назначенных епископов, не примет во внимание отказ папы, но те — даже несмотря на то, что ими руководил кардинал Феш, его дядя, не хотели и слышать об этом. Сам Пий ни о чем не догадывался до 9 июня 1812 года, когда его поспешно вывезли из Савоны и насильно доставили во Францию. Путешествие (значительная часть которого ради максимальной скорости и скрытности совершалась ночью) оказалось еще большим кошмаром, и папа мучился столь же сильно, сколь его предшественник; кроме того, к этому моменту он был тяжелобольным человеком и страдал от серьезной инфекции мочевых путей, из-за которой он был вынужден останавливать карету каждые десять минут. Несчастный находился на пороге смерти, когда после двенадцати ужасных дней прибыл в Фонтенбло, и лишь для того, чтобы узнать, что император только что отбыл для проведения военной кампании против России.

Наполеон оставался в России всего шесть месяцев. В декабре, узнав о попытке coup d'état (переворот), предпринятой в Париже[292], он покинул свою армию — так же, как когда-то в Египте — и покатил на санях на запад. Он возвратился в Фонтенбло в середине января 1813 года. К этому времени папа отчасти оправился от болезни. Но будучи человеком слабого здоровья и находясь в полном одиночестве, без поддержки хотя бы одного кардинала, он по понятным причинам, когда император начал запугивать его, в конце концов капитулировал и подписал набросанный на клочке бумаги проект официального конкордата, согласно которому он отказывался от всякой власти на земле. Отныне папству предстояло покинуть Рим: местонахождение Святого престола перемещалось во Францию. В случае отказа папы подтвердить назначение новых епископов в течение шести месяцев право закреплять за ними их посты передавалось архиепископам.

Это был не официальный документ, а только его набросок, однако Наполеон немедленно провозгласил, что конкордат вступил в силу. Теперь кардиналы Пакка и Консальви, устрашенные новостями, наконец смогли получить доступ к своему господину. Перед ними был сломленный человек: уронив голову на руки, он с ужасом думал о том, как поначалу император мучил его, а затем обманул. Мало-помалу двум кардиналам удалось вдохнуть в него новую жизнь и надежду, и наконец он собственноручно написал Наполеону, отрицая «конкордат» на том основании, что он подписал только проект, причем под жестким давлением. Как и следовало ожидать, Наполеон не обнародовал письмо, но в тот момент его захватили более серьезные дела. После поражения, понесенного им в октябре под Лейпцигом, его империя начала рушиться: в январе 1814 года он написал папе, отказываясь от конкордата без всяких условий. Его Святейшество мог вернуться в Рим, как и когда ему заблагорассудится. Пий вначале отправился в Савону, а затем, в марте — в Святой город. Когда 24 марта он прибыл в Рим, его ожидал восторженный прием: из его кареты выпрягли лошадей, и тридцать молодых отпрысков знатнейших фамилий Рима торжественно внесли его в собор Святого Петра на руках.

* * *

1 ноября 1814 года открылся Венский конгресс, призванный переделать карту Европы (Наполеон находился в изгнании на острове Эльба). В качестве представителя Святого престола туда прибыл кардинал Консальви, благодаря превосходным дипломатическим способностям которого папство получило обратно почти все утраченные территории за исключением Авиньона и Венессена, на которые к тому моменту у Рима и так почти не оставалось реальных прав. Однако легации и Анконские болота (эти земли в 1798-1799 гг. вошли в состав Цизальпинской и Римской республик, а в 1808-1809 гг. — в состав наполеоновского королевства Италия) вновь вернулись под власть Святого престола.

Однако в преобразованиях нуждалась не только Европа, но и церковь. Священной Римской империи, основанной Карлом Великим более тысячи лет назад[293], в 1806 году пришел конец; власти великих князей-епископов в Германии пришел конец. Религиозные ордена оказались по большей части упразднены. По всему континенту епископские кафедры пустовали, семинарии закрывались, церковная собственность изымалась. При этом на всех территориях, где действовало французское революционное законодательство, разводы, гражданский брак и свобода вероисповедания к настоящему моменту глубоко укоренились, и отменить их было бы весьма трудно. Замыслив поистине геркулесов труд, в качестве первого шага Пий VII 7 августа 1814 года восстановил Общество Иисуса.

Папе к тому времени исполнилось 72 года, и в Европе его уважали более, чем когда-либо. Жестокости и крайности революции и наполеоновская мания величия вызвали волну реакции, главным символом которой стала церковь, преследовавшаяся в революционные годы и терпевшая дурное обращение со стороны Бонапарта. Пий же, понтификат которого оказался самым подверженным волнениям и трудностям за всю историю папства и которому довелось перенести множество страданий, воспринимался как воплощение противостояния, которое в конечном итоге привело к крушению и революции, и Наполеона. Уже никто не смотрел на папство как на анахронизм, полностью утративший свое значение (как это делалось в прошлом веке): его присутствие вновь обозначилось на карте Европы, и католические правители видели в нем не только высшую духовную власть, но и признавали его земные права. Вследствие этого папа сумел занять куда более прочную позицию на переговорах, и в оставшиеся девять лет своего понтификата он смог заключить более двадцати различных конкордатов с разными странами — включая православную Россию в 1818 году и протестантскую Пруссию в 1821 году, — урегулировав условия, на которых католическая церковь могла вершить свое дело в этих государствах. В большей части стран папа утратил право назначать епископов (один из самых больных вопросов в отношениях церковной и государственной власти в истории), но монастыри и семинарии вновь открылись и школьное образование вернулось под контроль церкви. Наряду с переменами к лучшему подчас происходило и обратное: в ряде случаев наблюдалось подавление демократии или вновь вводились цензурные запреты на книги. В Испании Фердинанд VII, безнадежный реакционер, даже возродил инквизицию. Но сам Пий предпринял все усилия, дабы приспособить папство к новым условиям в изменившемся мире, и когда 20 июля 1823 года он скончался (от последствий перелома бедра), перспективы папства выглядели более обнадеживающими, чем в течение прошедших пятидесяти лет.

* * *

На самом деле, как оказалось, это была лишь видимость. Кардинал Консальви, преданый папе канцлер и вдохновитель многих реформ, скончался через шесть месяцев после смерти своего господина. В результате Zelanti (усердные, ревностные) — наиболее реакционные кардиналы, ненавистники этих реформ, искавшие возможности установить консервативный режим, во главе которого стояло бы духовенство, руководствующееся отнюдь не соображениями прагматизма, — получили возможность выдвинуть одного из своей среды на папский престол. Их выбор пал на шестидесятитрехлетнего кардинала Аннибале Серматтеи делла Дженга, много лет состоявшего на дипломатической службе папства, пока Консальви не уволил его за грубые ошибки, в результате которых переговоры по вопросу возвращения Авиньона закончились катастрофой. Он принял имя Льва XII (1823-1829). Благочестивый, но лишенный широты взглядов, он вдобавок испытывал постоянные боли, причинявшиеся геморроем. Его правление ознаменовало возврат к господству ограниченности, столь характерной для XVIII столетия: он проклял терпимость, усилил цензуру, увеличил Индекс, вновь загнал евреев в гетто и обязал триста из них, проживавших в Риме, еженедельно посещать христианскую проповедь. В Папской области восстанавливалась старая аристократия и, как в прежние времена, вводились церковные суды. Папа взял образование под жесткий контроль, в поддержку морали вводились тысячи установлений, регулировавших различные мелочи. Играть в азартные игры по воскресеньям и в постные дни запрещалось под страхом тюремного заключения. Свободная продажа алкоголя оказалась под запретом. На месте просвещенного современного государства, на строительство которого Консальви потратил столько усилий, возник полицейский режим со шпионами и доносителями, напоминавший тот, что с такой точностью Пуччини изобразил в опере «Тоска»[294].

В первые месяцы после восшествия Льва на престол и в Риме, и за границей все опасались, что Лев положит конец всем примиренческим начинаниям Пия VII в политической сфере. К счастью, эти опасения оказались необоснованными. Пусть папа отличался нетерпимостью, но он прекрасно понимал преимущества, которые обеспечивали хорошие отношения с европейскими державами. Действительно, именно благодаря его вмешательству в дела османского султана Махмуда II армянские католики наконец получили автономию в 1830 году[295]. Но к тому моменту папа уже умер. Его понтификат, продолжавшийся пять с половиной лет, едва не обернулся настоящей катастрофой. Несомненно, намерения его были благими, но недостаток какого бы то ни было понимания современной ситуации сделал его объектом всеобщей ненависти в Риме и стал причиной того, что он во многом уничтожил блестящие результаты труда своего предшественника.

Поскольку судьба распорядилась так, что Франческо Саверио Кастильоне, взошедший после него на престол под именем папы Пия VIII (1829-1830), правил только двенадцать месяцев, кому-то может показаться, что он заслуживает лишь оценки «лучше, чем ничего». На самом деле он сыграл куда более важную роль. Этот храбрый человек твердых убеждений был приговорен к восьмилетнему тюремному заключению за то, что отказался присягнуть Наполеону Пий VII (чье имя он принял не случайно) восхищался им и надеялся, что он будет избран его преемником; вступив на трон, новый папа заявил, что будет продолжать дело своего великого предшественника. Полностью упразднить полицейский режим, установленный Львом, он не мог, но смягчил наиболее резкие его проявления и сделал жизнь рядовых римских жителей неизмеримо более сносной, чем прежде, и когда в 1830 году Франция низложила отличавшегося болезненным благочестием и чрезвычайно непопулярного Карла X, папа не замедлил признать Луи Филиппа французским королем и даровал ему традиционный титул «христианнейшего короля».

Через четыре месяца, однако, папа скончался. Его преемник, избранный после шестидесяти четырех дней работы конклава и восьмидесяти трех голосований, ранее был комальдульским монахом[296] в монастыре Сан-Микеле на острове Мурано в Венецианской лагуне. Его звали Бартоломео Альберто Каппеллари; взойдя на трон, он принял имя Григория XVI (1831-1846). Подобно тому как Пий VIII продолжил дело Пия VII, так Григорий XVI, увы, пошел по стопам Льва XII. Подобно последнему, он являлся ставленником Zelanti; кроме того, он пользовался поддержкой канцлера Австрии, князя Меттерниха. Тот возлагал свои надежды на папу — сторонника абсолютизма, который не поддастся тому, что Меттерних именовал «политическим безумием нашего века». Несомненно, князь получил именно то, чего желал.

Григорий взошел на трон в кризисный момент. С момента падения Бонапарта недовольство постоянно усиливалось на территории всего Апеннинского полуострова. Во многом его подпитывало обширное общество, отчасти носившее характер тайного и известное под названием «угольщиков», или карбонариев. В качестве главного требования карбонарии выдвигали, во-первых, политическую свободу и, во-вторых, объединение Италии. И кроме того (хотя мало кто знал об этом), одновременно шел процесс создания другой группы, единственной целью которой также являлось объединение страны. Группа называлась «Молодая Италия» («La giovane Italia»); ее основал в 1831 году находившийся в Марселе, в изгнании, молодой человек двадцати шести лет от роду — Джузеппе Мадзини.

В 1830 году в Папской области разразилось восстание, и несколько городов оказалось в руках мятежников. Григорию требовалось действовать быстро. Напуганный перспективой распространения беспорядков, он обратился к австрийскому императору с просьбой прислать войска для защиты Рима. Франца не пришлось просить дважды. Его решительные действия привели к быстрому восстановлению порядка в Папской области, но не послужили разрешению ни одной из фундаментальных проблем, вызвавших волнения. Со своей стороны, когда непосредственная опасность миновала, папа начал проводить репрессивную политику. Он открыто осуждал саму идею свободы совести или печати, а также отделения церкви от государства. Тех, кто поддерживал эти идеи, он подавлял беспощадно, причем его полицейские меры были еще более жесткими, нежели при режиме Льва XII. Вскоре папские тюрьмы оказались переполнены, а средства из казны растрачены на содержание шпионов и доносчиков.

Мысль о прогрессе была полностью чужда Григорию; то же можно было сказать о любых инновациях. Характерно, что он, среди прочего, запретил строительство железных дорог (он называл их chemin d'enfer, адскими дорогами[297]) на всех территориях Папской области. Не прошло и четырех месяцев после его восшествия на престол, как великие державы обратились к нему с требованием провести в его владениях радикальные реформы. Папа отказал; волнения вспыхнули вновь; он вызвал австрийские войска, а Луи Филипп поступил весьма неблагодарно — оккупировал Анкону В течение следующих семи лет Папская область была оккупирована иностранными войсками.

* * *

Однако крупнейшая неудача папы оказалась связана с Польшей. По условиям Третьего раздела Польши 1795 года она перестала существовать как государство: ее земли поделили между собой Россия, Пруссия и Австрия[298], и с момента своего восшествия на престол в 1825 году царь Николай I начал, как мог, усложнять жизнь католикам, находившимся под его властью, а поляки практически все исповедовали католичество. Он оказывал интенсивное давление на униатов (тех, кто, признавая главенство папы римского, совершал богослужение по православному обряду), понуждая их перейти в православие; те епископы (таких оказалось большинство), которые служили по латинскому обряду, оказались в ситуации, когда общение с Римом стало практически невозможным. Недовольство русскими непрерывно росло, пока в ноябре 1830 года поляки не восстали[299]. Неудачи следовали одна за другой, но все же восставшим удалось создать временное правительство, и когда в феврале 1831 года насчитывавшая 115 000 человек русская армия двинулась на Варшаву, поляки смогли дать ей отпор. Мощная волна полонофильских настроений прокатилась по Европе; со всего континента под польские знамена стекались энтузиасты, включая сотни офицеров из Великой армии Наполеона. Силы прибывали из Германии, Италии, Венгрии и Британии. Во Франции Луи Филипп произносил пламенные речи, обещая Польше военную поддержку, и Джеймс Фенимор Купер основал Польско-Американский комитет.

Увы, все эти усилия пошли прахом. 8 сентября Варшава вынуждена была капитулировать. Царь Николай страшно отомстил полякам. Руководителей восстания обезглавили[300], 350 человек приговорили к повешению, 10 000 офицеров отправили на каторгу. Имущество более чем 3000 семей подверглось конфискации. В провинции пылали целые деревни:

«[Николай] особенно старался унизить гордых, лишить знатности знатных, «переломить хребет». Князь Роман Сангушко, который вел свой род от Рюрика и мог рассчитывать на некоторое уважение в России, был приговорен к каторжным работам в Сибири и вынужден был проделать весь путь пешком, в кандалах, вместе с осужденными преступниками. Когда его жена, подруга и бывшая фрейлина императрицы, упала к ногам Николая и умоляла о милосердии, он ответил, что она может отправиться с мужем. Так она и поступила»[301].

В какой-то момент все ожидали, что Григорий XVI замолвит слово за свою паству, но он не сделал ничего подобного. Вместо этого в июне 1832 года понтифик опубликовал бреве, в котором категорически осуждал восстание и обвинял «тех, кто под предлогом [защиты] веры бунтует против законной власти [земных] правителей». Через два месяца в энциклике «Mirari Vos» («Удивляетесь вы») он пошел еще дальше, рассуждая об абсурдном и опасном заблуждении — учении, согласно которому свобода совести является неотъемлемым правом всех и каждого. Что до любых идей относительно обновления церкви, «то она основана на учении Иисуса Христа и его апостолов и в ней живет Дух Святой… Вследствие этого абсурдно и в высшей степени оскорбительно полагать, что церковь нуждается в возрождении и обновлении… как будто она может истощиться, деградировать или приобрести какие бы то ни было еще изъяны».

* * *

«Mirari Vos» была направлена персонально против священника по имени Фелисите-Робера де Ламенне, издателя газеты «L'Avenir» («Будущее»), на первой странице которой красовался девиз «Dieu et Liberté» («Бог и свобода»), и выразителя мнений либерально настроенных французских клириков. Ламенне настаивал на том, что церковь должна поддержать народ, а не его угнетателей. Священники, полагал он, должны быть на стороне польских католиков в их борьбе с царем Николаем и ирландских католиков в их борьбе с протестантским Вестминстером. Но как то недвусмысленно следовало из энциклики, папа Григорий и слышать об этом не хотел, и своим отказом (а возможно, и неспособностью) принять прогрессивные идеи он отрезал и самого себя, и папство как таковое от современной политической мысли. Позднее Ламенне яростно упрекал Рим, именуя его «ужаснейшей клоакой, зрелище которой когда бы то ни было представлялось глазу человека». Пожалуй, он несколько преувеличивал. Однако на свете найдется мало вещей, вызывающих более сильное раздражение, нежели сочетание ограниченности и фанатизма; папство же в тот момент являло собой столь вопиющий пример и того и другого, что Ламенне можно понять и посочувствовать ему.

Нельзя сказать, что все начинания Григория приносили один только вред. Он провел реорганизацию всех миссий за рубежом, установив над ними более жесткий контроль папства. Он создал около семидесяти новых епархий по всему миру, а также более 200 епископских кафедр в миссиях. Он решительно осудил рабство и работорговлю. Он основал Музей христианства на Лате-ране, а также Египетский и Этрусский музеи в Ватикане. Однако его действия во многом привели к прискорбной утрате доверия к церкви. Поэтому, когда 1 июня 1846 года после непродолжительной болезни он скончался, мало кто пожалел о нем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Пий IX

(1846-1878)

«C каждым днем папа являет себя все менее годным к практической жизни. Рожденный и воспитанный в либеральной семье, он прошел плохую школу; хороший священник, он так и не смог обратить свою мысль к делам правления. Добрый сердцем, но не слишком умный, он с самого момента вступления на престол дал завладеть своей волей и запутать себя в сети, из которых и поныне не знает, как выпутаться. И если события будут идти своим чередом, его изгонят из Рима».

Эти пророческие слова принадлежат перу канцлера Австрии, князя Меттерниха, писавшего своему послу в Париж в октябре 1847 года. Речь шла о Джованни Марии Мастаи-Ферретти, который годом ранее после конклава, продолжавшегося сорок восемь часов, всего лишь в возрасте пятидесяти четырех лет был избран папой под именем Пия IX. Невозможно вообразить себе большего несходства, нежели то, что существовало между ним и его предшественником: действительно, известно было его критическое отношение к режиму Григория, установленному тем в Папской области, равно как и к австрийскому присутствию в Италии. Григорий сделал его кардиналом, но не доверял ему: по его словам, даже кошки Ферретти и те были либералами.

Неизвестно, как отреагировали кошки на избрание своего хозяина папой, но либерально настроенные круги Италии, да и всей Восточной Европы, приветствовали новость с восхищением и радостью. Новый понтифик казался им человеком из их среды. В первый же месяц своего пребывания на троне он амнистировал более тысячи политических заключенных и изгнанников[302]. Через несколько недель он устроил празднества в садах на Квиринале для лиц обоих полов. Тем временем он активно поощрял разработку планов строительства железных дорог, столь ненавистных его предшественнику, и устройства газового освещения на римских улицах. Он обеспечил полную (или почти полную) свободу печати. Он начал реформу таможенных тарифов, ввел мирян в правительство Папской области и отменил нелепый закон Льва XII, обязывавший иудеев посещать христианские проповеди раз в неделю. Куда бы он ни отправлялся, его сопровождали целые толпы, и он пользовался большей популярностью, чем кто бы то ни было в Италии.

Но такая репутация таила в себе свои опасности. Какая бы ни проводилась демонстрация, умеренная или непримиримо революционная, участники требовали его поддержки; имя его появлялось на тысячах знамен, в том числе и в тех случаях, когда он оказывался решительным противником заявленных целей. Когда в 1848 году по Европе прокатилась революционная волна, захватившая Сицилию, Париж, Вену, Неаполь, Рим, Венецию, Флоренцию, Лукку, Парму, Модену, Берлин, Милан, Краков, Варшаву и Будапешт, его позиция стала еще менее прочной. Его имя превратилось в боевой клич: «Pio Nono! Pio Nono! Pio Nono!» — не умолкая, скандировали толпы, появляясь на улицах одного города за другим. Завершая одну из речей, папа промолвил: «Да благословит Господь Италию»; в его словах сразу же увидели одобрение лелеемой многими мечты об объединении полуострова и окончательном освобождении от австрийского владычества. (Нечего и говорить, что сам Пий не желал объединения Италии: помимо всего прочего, что тогда стало бы с Папской областью?) Короче говоря, он оказался в положении пассажира поезда без локомотива, несущегося на полной скорости. Единственное, что ему оставалось, — притормаживать, едва представится возможность.

Уже к концу января того судьбоносного года начался прямо-таки наплыв новых конституций. 29 января король Фердинанд даровал конституцию Неаполю; всего неделю спустя во Флоренции Великий герцог Тосканский предложил своему народу другую. 5 марта, после событий Парижской революции и бегства Луи Филиппа, король Карл Альберт Савойский даровал в Турине конституцию обитателям Пьемонта. Затем 13 марта настал черед Вены, и самому Меттерниху пришлось пойти на уступки. Из всех событий это стало наиболее важным, и новая надежда затеплилась в груди каждого патриота в Италии — причем опять-таки все глядели с надеждой на папу, ожидая, что он возглавит их. Но ничего подобного не произошло. 15 марта Пий даровал конституцию Папской области, введя в государстве избираемый кабинет министров. Либеральный характер этого правительства не следует преувеличивать: его первый министр, кардинал Джакомо Антонелли[303], позаботился об этом, да и просуществовал он недолго (о чем пойдет речь ниже), но все же он сослужил свою службу. Теперь Пия, на самом деле не желавшего возглавить европейское революционное движение, уже нельзя было упрекнуть в том, что он тащится в арьергарде.

Отречение и бегство Меттерниха повергло Австрию в хаос. Правительство осталось без главы, армия пребывала в замешательстве и не знала, кого поддерживать. Случившееся послужило безошибочно воспринятым сигналом для революционеров по всей Италии. В Милане в результате серьезных волнений, известных всем итальянцам как cinque giornate — «пять дней» (с 18 по 22 марта), — австрийцы были изгнаны из города и власть перешла к республиканскому правительству. В последний день, 22 марта, в Турине в газете «Il Risorgimento» («Воссоединение») на первой полосе появилась зажигательная статья, написанная издателем графом Камилло Кавуром. «Последний час пробил, — писал он. — Перед народом, правительством и королем лежит теперь лишь один путь — война!»

Через два дня король Карл Альберт провозгласил, что Пьемонт готов начать военное выступление против австрийских оккупантов. Великий герцог Тосканский Леопольд II отправил армию, куда входили как регулярные части, так и отряды волонтеров. Так же (что куда более удивительно) поступил король Фердинанд Неаполитанский, выдвинувший войско в 16 000 человек под командованием генерала Гульельмо Пепе, калабрийца огромного роста. В стратегическом отношении все эти приготовления, пожалуй, значили не слишком много. Однако они показывали, что, вне всяких сомнений, речь шла об общем для всех итальянцев деле. Встав плечом к плечу с пьемонтцами, правители — товарищи Карла Альберта почувствовали себя не союзниками, но соотечественниками.

24 марта генерал Джованни Дурандо вывел авангард папской армии из Рима, чтобы защитить северные границы Папской области от возможного наступления со стороны австрийцев. Эта мера задумывалась как чисто оборонительная, но сторонники войны отказались ограничиваться обороной. Они говорили, что Австрия объявила войну христианской Италии. Это угодная Богу война, крестовый поход, чья священная цель — изгнать захватчиков со священной итальянской земли. Папа пришел в ужас. Он ни за что не согласился бы попустительствовать агрессии, и менее всего — против католической державы. Для него важно было раз и навсегда четко определить свою позицию. Результатом стала его речь, произнесенная им 29 апреля 1848 года. Он объявил, что не просто не готов возглавить движение за объединение Италии — он является его решительным противником. Богобоязненные итальянцы должны забыть об идее объединения страны и поклясться в преданности правителям своих государств.

По всей стране истинные патриоты Италии восприняли новость с ужасом. Ситуация сложилась так, что дело объединения страны не потерпело никакого ущерба: оно набрало такую силу, что остановить его было уже невозможно. Пострадала лишь репутация самого Пия. До сего дня он оставался героем. Теперь же его воспринимали как предателя. Более того, его речь показала со всей возможной ясностью, насколько он бессилен повлиять на события. Его популярность испарилась за одну ночь. Теперь он оказался лицом к лицу с революцией. В течение последующих семи месяцев папа пытался держать ситуацию под контролем, но когда его первый министр, преемник Антонелли, граф Пеллегрино Росси, был зарублен у входа в здание Канчелляриа, он понял, что в Риме ему оставаться небезопасно. 24 ноября, заручившись помощью французского посла и баварского министра, переодевшись простым священником, он незаметно выскользнул из своего дворца на Квиринале через задние двери и бежал в Гаэту, где к нему присоединился кардинал Антонелли вместе с небольшой свитой. Король Фердинанд оказал ему теплый прием и поселил Пия в своем загородном дворце, где тот создал небольшую курию и продолжал вести дела Святого престола.

Поначалу пьемонтская армия добилась некоторого успеха. Однако вскоре, 24 июля, Карл Альберт потерпел поражение в битве под Кустоцей, в нескольких милях к юго-западу от Вероны. Он отступил к Милану, преследуемый старым австрийским фельдмаршалом Йозефом Радецким[304], буквально наступавшим ему на пятки. 4 августа ему пришлось просить о перемирии, по условиям которого ему предстояло отвести армию в пределы своих владений. Два дня спустя сдался Милан, и неукротимый старик-фельдмаршал вошел в город со своими солдатами. Первый этап войны закончился, и Австрия добилась в ходе его очевидного успеха. Она не только возвратила себе полный контроль над Венецией-Ломбардией. Неаполь заключил сепаратный мир; Рим капитулировал; Франция в лице ее министра иностранных дел, поэта Альфонса де Ламартина, опубликовала манифест республиканского содержания, полный громких слов в поддержку Италии, хотя и не предоставила ей материальной помощи. Контрреволюционные силы праздновали триумф по всей Италии.

Лишь в Венеции дела обстояли иначе. 22 марта 1848 года венецианский юрист Даниэле Манин и его сторонники заняли арсенал и забрали все хранившееся там оружие и снаряжение. Затем Манин с триумфом прошел по пьяцца, где официально провозгласил возрождение Венецианской республики, уничтоженной Наполеоном пятьдесят лет назад. Австрийский губернатор подписал акт о капитуляции, пообещав, что все австрийские войска немедленно покинут территорию республики. Но теперь Венеция осталась одна. Единственной ее надеждой был Манин, которому в августе она предложила принять диктаторские полномочия. Он отказался. Тем не менее Венецианская республика продолжала сражаться под его единоличным руководством всю зиму — храбрость венецианцев не слабела, но отчаяние усиливалось.

Для всех итальянских государств quarantotto[305] — 1848 год — имел очень важное значение. В стратегическом отношении ситуация изменилась мало. Австрия сохранила контроль над большинством своих территорий. Однако в политическом плане произошли серьезные изменения — иным стало настроение народа. В начале года большинство патриотически настроенных итальянцев думало об избавлении от австрийской оккупации; когда же год подошел к концу, главной целью — повсюду за исключением Венеции — стало уже объединение Италии. Ветер перемен ощущался всеми. Казалось, что давняя мечта итальянцев наконец готова осуществиться. Началась эпоха Рисорджименто.

* * *

Поспешный отъезд папы застиг Рим врасплох. Первый министр папского правительства Джузеппе Галлетти, старый друг Мадзини, который после амнистии возвратился в Рим и стал преемником убитого Росси (проявив при этом немалую смелость), первым делом отправил делегацию в Гаэту, чтобы убедить Пия IX вернуться. Лишь когда тот отказался дать посланцам аудиенцию, Галлетти объявил о созыве Римской конституционной ассамблеи в составе 200 выборных членов, которой предстояло собраться в городе 5 февраля 1849 года. Времени оставалось мало, но нужда в решительных действиях была велика, и 142 депутата в должном порядке явились во дворец Канчелляриа в назначенный день. Всего через четверо суток, в два часа ночи, ста двадцатью голосами при десяти против и двенадцати воздержавшихся было принято решение положить конец светской власти папы и установить в Риме республику. Наиболее влиятельной личностью в этой ситуации оказался авантюрист по имени Джузеппе Гарибальди, которому на тот момент исполнился сорок один год.

Родившийся в 1807 году в Ницце (этому городу предстояло войти в состав Франции только в 1860 году), Гарибальди, как и Мадзини, был пьемонтцем. Он начал свою трудовую жизнь в качестве моряка на торговом судне, а в 1833 году стал членом общества Мадзини «Молодая Италия». Будучи человеком действия, в следующем году он принял участие в неудачном восстании (в те годы раскрытие заговоров было повсеместным явлением); его едва не арестовали. Однако он сумел вовремя бежать во Францию; тем временем в Турине его in absentia[306] приговорили к смертной казни по обвинению в государственной измене. После недолгого пребывания на французском торговом судне Гарибальди присоединился к тунисскому бею, который предложил ему пост главнокомандующего. Гарибальди, однако, отказался. Наконец, в декабре 1835 года он отплыл в качестве второго помощника капитана на французском бриге в Южную Америку. Здесь он провел двенадцать лет. Первые четыре из них Гарибальди сражался на стороне небольшого, ныне позабытого государства, безуспешно пытавшегося освободиться от бразильского господства. В 1841 году он и его любовница, бразильянка Анита Рибей-ру да Силва, переселились в Монтевидео, где Гарибальди вскоре встал во главе уругвайского флота, а также принял командование над легионом итальянских изгнанников — первых из числа «краснорубашечников», с которыми впоследствии всегда ассоциировалось его имя. После победы в небольшой, но героической битве при Сан-Антонио-дель-Санто в 1846 году слава Гарибальди облетела всю Европу. К этому времени он стал, если можно так выразиться, профессиональным бунтовщиком, и его опыт партизанской войны сослужил ему хорошую службу в будущем.

Когда Гарибальди услышал о революциях 1848 года, он собрал шестьдесят человек из числа своих «краснорубашечников» и отплыл в Италию на первом же отправлявшемся туда судне. Вначале он предложил свои услуги папе, затем Пьемонту, но в обоих случаях его предложение отвергли — одной из главных причин отказа Карла Альберта стал смертный приговор, по-прежнему тяготевший над ним. Тогда Гарибальди прибыл в Милан, куда уже приехал Мадзини, и сразу же ринулся в гущу событий. Перемирие, которое заключил Карл Альберт после поражения при Кустоце, он попросту проигнорировал, продолжая самостоятельно вести войну против австрийцев до тех пор, пока в конце августа перед лицом превосходящих сил противника ему пришлось отступить в Швейцарию. Однако через три месяца, услышав о бегстве папы, он тотчас поспешил со своим добровольческим отрядом в Рим. Его избрали членом новой ассамблеи, и именно он официально внес предложение о том, чтобы отныне Рим стал независимой республикой.

* * *

18 февраля папа Пий обратился из Гаэты с официальным призывом о помощи к Франции, Австрии, Испании и Неаполю. Ни одна из четырех этих держав не осталась глуха к его призыву. Для ассамблеи, однако, наибольшую угрозу представляла Франция, чья реакция, очевидно, зависела от соотношения сил во вновь установленной там республике и в особенности от принца Луи Наполеона, недавно избранного ее президентом. Примерно за двадцать лет до того принц впутался в антипапский заговор и был изгнан из Рима. Он по-прежнему не испытывал особых симпатий к папству, понимая, однако, что позиции Австрии в Италии сильны более, чем когда-либо. Можно ли было смириться с тем, что австрийцы имеют возможность двинуться на юг и восстановить власть папы, диктуя всем свои условия? И Луи Наполеон не сомневался, что, если он ничего не предпримет, они поступят именно так.

Французский президент отдал соответствующий приказ, и 25 апреля 1849 года генерал Никола Удино, сын одного из наполеоновских маршалов, высадился во главе девятитысячного корпуса в Чивитавеккье и начал сорокамильный марш на Рим. С самого начала он находился во власти ложных представлений, считая, что республику установила кучка революционеров вопреки желанию народа и она скоро рухнет, а потому ожидал, что его и французскую армию встретят как освободителей. Удино распорядился не признавать официально триумвират и ассамблею, но занять город без применения военной силы — по возможности, без единого выстрела.

Его ждал неприятный сюрприз. Хотя шансов успешно защитить Рим от хорошо обученной и экипированной армии у жителей было мало, тем не менее они активно занялись подготовкой к сражению. Их силы состояли из регулярных папских войск, карабинеров (особых частей итальянской армии с полицейскими функциями), гражданской гвардии, насчитывавшей в своем составе 1000 человек, добровольческих отрядов Рима численностью в 1400 человек и самого населения, также представлявшего собой немалую силу, — с оружием у кого какое было. Однако в целом сил оставалось отчаянно мало, и все возликовали, когда 27-го числа Гарибальди вошел в город во главе 1300 легионеров, которых он набрал в Романье. Двумя днями позже прибыл полк ломбардских берсальеров, которые выделялись своими широкополыми шляпами и плюмажами из черно-зеленых петушиных перьев. Силы защитников Рима возросли, но противник по-прежнему имел значительный численный перевес, и они знали об этом.

Первая битва за Рим имела место 30 апреля. День закончился удачно для оборонявшихся по причине некомпетентности и недомыслия Удино. Он не взял с собой осадной артиллерии и штурмовых лестниц; только когда его колонна, продвинувшаяся к Ватикану и Яникулу, была встречена огнем орудий, Удино начал понимать всю серьезность ситуации. Вскоре легионеры Гарибальди отбросили его, за ними быстро последовали берсальеры. Шесть часов Удино и его солдаты сопротивлялись как могли, но с наступлением вечера им пришлось признать свое поражение и отступить в Чивитавеккью (причем путь был долгим). Они потеряли 500 человек убитыми, 365 попали в плен, но хуже всего было, видимо, постигшее их унижение.

В ту ночь в Риме устроили праздничную иллюминацию, но все понимали, что интервенты вернутся. Французы убедились, что Рим оказался гораздо более крепким орешком, чем они ожидали. Но несмотря ни на что, они собирались разгрызть его. Всего немногим более месяца спустя, когда Гарибальди со своими легионерами и берсальерами выступил на юг, где встретил вторгшуюся неаполитанскую армию и без труда изгнал ее с территории республики, Удино получил подкрепления, о которых просил, и с 20 000 солдат и значительно более мощным вооружением 3 июня двинулся на Рим во второй раз.

Поскольку он вновь наступал с запада, то его ближайшею целью стали прославленные в истории сооружения — Вилла Памфили и Вилла Корсини на вершине Яникульского холма. К концу дня обе оказались в его руках, и французские орудия установили на Яникуле. Рим был обречен. В течение месяца защитники города отчаянно сражались, но утром 30 июня Мадзини обратился к ассамблее. Существует, сказал он, три возможности: обороняющиеся могут капитулировать, продолжать сражаться и умереть на улицах города и наконец отступить в горы и продолжать борьбу. Около полудня появился Гарибальди, покрытый пылью, его красная рубашка пропиталась кровью и потом. Он огласил свое решение. Вопрос о капитуляции он, разумеется, даже не ставил; борьба на улицах, подчеркнул он, также невозможна. Когда Трастевере (район Рима к западу от Тибра) будет оставлен — а это придется сделать, — французские пушки могут просто разрушить город. Остается уходить в горы. «Dovunque saremo, cola sara Roma»[307], — сказал он собравшимся.

Теперь в Риме ожидали возвращения папы, но тот не очень-то спешил. Он понимал, что нормальная жизнь в городе восстановится лишь через несколько недель или даже месяцев. В любом случае какой политики следовало теперь ему придерживаться? В целом он был рад, что Луи Наполеон согласился оставить французский гарнизон (в самом Риме или поблизости от него, значения не имело): в нем могла возникнуть нужда. Однако он решил, что не позволит принцу-президенту диктовать ему дальнейшие действия. Ни в коем случае он не собирался возобновлять действие конституции 1848 года, собираясь лишь объявить весьма ограниченную амнистию и создать Государственный совет и Законодательную ассамблею. Только когда французы приняли эти условия, он согласился возвратиться в Рим; в свою очередь, его торжественный въезд в город состоялся лишь 12 апреля 1850 года. На сей раз, однако, он не захотел разместиться в Квиринальском дворце: с ним у него были связаны слишком несчастливые воспоминания. Вместо этого он направился прямо в Ватикан, где его преемники живут до наших дней.

* * *

Привели ли события quarantotto к серьезным переменам или нет? К началу 1850 года очевидным казалось второе. Пий IX возвратился в оккупированный французами Рим; австрийцы вновь укрепились в Венеции и Ломбардии; в Неаполе «король-бомба» Фердинанд II[308] разорвал в клочки конституцию и восстановил абсолютизм; во Флоренции, Модене и Парме, находившихся под австрийским протекторатом, установилось во многом аналогичное положение. На всем полуострове только Пьемонт оставался свободным, однако и здесь многое изменилось. Высокий, статный, идеалистически настроенный Карл Альберт умер. Его сын и преемник Виктор Эммануил II, низенький, толстый и необыкновенно уродливый, более всего интересовался (по крайней мере на первый взгляд) охотой и женщинами. Но он был гораздо умнее, чем казалось. Несмотря на природную застенчивость и неуклюжесть на публике, он не давал себя провести, когда дело касалось политики. Трудно представить Рисорджименто без него.

Однако даже Виктор Эммануил мог бы потерпеть неудачу, если бы не Камилло Кавур. Кавур стал премьер-министром Виктора Эммануила в конце 1852 года и пребывал у власти с короткими перерывами последующие девять лет — лет, ставших решающими для Италии. Внешность Кавура, как и его повелителя, была обманчивой. Невысокий, пузатый, с покрытым пятнами лицом, редкими волосами, носивший очень сильные очки, он ходил в поношенном платье и на первый взгляд не производил особого впечатления. Но ум его обладал остротой клинка, и едва Кавур начинал говорить, мало кто мог устоять против его обаяния. Внутри страны он продолжал осуществлять программу церковной реформы — зачастую вопреки мнению благочестивого короля-католика. Внешняя же политика его была направлена на осуществление мечты об объединении Италии вокруг Пьемонта. Но как достичь этого, когда Австрия удерживала под своим контролем Венецию-Ломбардию, а Папскую область охраняла французская армия? К началу 1866 года, когда он вместе с Наполеоном III[309] оказался за столом переговоров в Париже после Крымской войны, дабы обсудить условия мира, у Кавура появилась новая — и восхитительная — надежда на то, что, возможно, император готов содействовать в долгожданном изгнании австрийцев, несмотря на то, что в прошлом его политика никак не способствовала осуществлению этого замысла.

Удивительно, но причиной, заставившей Луи Наполеона принять окончательное решение по поводу того, чтобы оказать военную поддержку Италии, по-видимому, стал заговор итальянских патриотов, имевший целью его убийство. Покушение совершилось 14 января 1858 года, когда он и императрица направлялись в оперный театр и в его карету бросили бомбу. Ни монарх, ни его супруга не пострадали, хотя несколько охранников и прохожих получили ранения. Руководитель заговора, Феличе Орсини, был хорошо известен как республиканец, организовавший немало заговоров. Ожидая в тюрьме суда, он написал императору послание, которое было прочитано во время открытого суда и опубликовано во французской и пьемонтской печати. Оно заканчивалось словами: «Помните, что пока Италия не обрела независимости, мир для Европы и Вашего Величества остается лишь пустою мечтою… Дайте свободу моей стране, и двадцать пять миллионов ее жителей будут благословлять вас везде и всегда».

Хотя эти благородные слова не спасли Орсини от расстрела, они, похоже, хорошо запомнились Наполеону III, который в середине лета 1858 года окончательно пришел к мысли о совместной операции по вытеснению австрийцев с Апеннинского полуострова раз и навсегда. Однако он, что понятно, руководствовался не совсем идеалистическими мотивами. Правда, Наполеон искренне любил Италию, и ему нравилась мысль о том, что мир будет видеть в нем ее освободителя. Но он также знал, что на родине его престиж и популярность падают, и отчаянно нуждался в войне, и притом победоносной, чтобы восстановить их. Австрия являлась единственным потенциальным противником, над которым можно было одержать победу. Далее требовалось обсудить положение дел с Кавуром, и они тайно встретились в июле 1858 года на маленьком курорте Пломбьер-ле-Бен в Вогезах. Им удалось быстро прийти к соглашению. Пьемонт должен был затеять распрю с герцогом Моденским и ввести войска якобы по призыву населения. Австрия, обязанная помочь герцогу, объявит войну Пьемонту, который обратится за поддержкой к Франции, и французы помогут изгнать австрийцев из Италии и аннексировать Венецию-Ломбардию. В обмен она уступит ей Савойю и город Ниццу. Отказ от Ниццы — родного города Гарибальди — был горькой пилюлей для Кавура, но ее приходилось принять в качестве платы за освобождение.

Император высадился во главе армии численностью в 54 000 человек в Генуе 12 мая 1859 года, и 4 июня произошла первая решающая битва — сражение при Мадженте, маленькой деревушке примерно в 14 милях к западу от Милана. Французы одержали решающую победу над австрийцами, чье войско насчитывало около 60 000 человек. Обе стороны понесли тяжелые потери[310], которые могли бы стать еще больше, если бы пьемонтцы, задержавшиеся из-за нерешительности командующего, не прибыли уже после того, как сражение закончилось. Это досадное обстоятельство, однако, не помешало Луи Наполеону и Виктору Эммануилу устроить совместные торжества при вступлении в Милан через четыре дня.

После битвы при Мадженте к франко-пьемонтской армии присоединился Гарибальди, которому Виктор Эммануил предложил сформировать бригаду cacciatori delle Alpi — альпийских стрелков. Примерно за десять дней до событий при Мадженте Гарибальди одержал новую победу над австрийцами при Варезе. Затем армия и cacciatori предприняли совместное наступление и 24 июня встретились с главными силами австрийской армии при Сольферино, к югу от озера Гарда. Последовало сражение, в котором приняло участие более 250 тысяч человек — масштаб, невиданный со времен Лейпцигской битвы в 1813 году. Французы пустили в дело секретное оружие — нарезную артиллерию, которая значительно повысила точность и дальность огня их пушек. Однако сражение в значительной степени велось врукопашную, начавшись ранним утром и продлившись большую часть дня. Лишь вечером, после потери 20 тысяч своих солдат, в условиях проливного дождя, император Франц Иосиф отдал приказ отступать через реку Минчо. Но это была пиррова победа: французские и пьемонтские войска понесли почти такой же урон, что и австрийцы. После битвы началась эпидемия — вероятно, тифа, — которая унесла еще несколько тысяч жизней с обеих сторон. Сцена кровавого побоища произвела глубокое впечатление на молодого швейцарца Анри Дюнана, который находился там и организовал неотложную службу помощи раненым. Прямым следствием этого опыта стало то, что через пять лет он создал организацию «Красный Крест».

Луи Наполеон также испытал глубокое потрясение, и, безусловно, оно стало одной из причин того, что немногим более чем через две недели после сражения император заключил сепаратный мир с Австрией. Для этого имелось и другое основание: недавние события побудили население нескольких маленьких государств — прежде всего Тосканы, Романьи и герцогства Моденское и Пармское — сбросить своих правителей и присоединиться к Пьемонту. В результате могло бы возникнуть обширное государство, непосредственно граничащее с Францией, куда вошла бы вся Северная и Центральная Италия и которое со временем могло расшириться, включив в себя, частично или полностью, Папскую область и даже Королевство обеих Сицилии. Неужели за это отдали свои жизни доблестные французы, павшие при Сольферино?

И вот 11 июля 1859 года императоры Франции и Австрии встретились в Виллафранке близ Вероны, и будущее Северной и Центральной Италии решилось в одночасье. Австрия удерживала за собой Венецию, а также Мантую и Пескьеру — мощную крепость на озере Гарда; остальная Ломбардия отходила к Франции, которая должна была передать ее Пьемонту. Прежних правителей Тосканы и Модены надлежало восстановить на их престолах; почетным президентом вновь созданной Итальянской конфедерации предстояло сделать папу. Венето — включая саму Венецию — должна была стать членом последней, но при сохранении над ней австрийского суверенитета.

Легко представить себе ярость Кавура, когда он ознакомился с условиями соглашения в Виллафранке. Без Венеции, Пескьеры и Мантуи даже Венето-Ломбардия не высвобождалась полностью из-под иноземного владычества. Что же касается Центральной Италии, то она теряла свободу, толком не успев получить ее. После долгой беседы с Виктором Эммануилом, во время которой Кавур дал полную волю своему сарказму, он согласился подать в отставку. «Мы опять пойдем по пути заговоров», — писал он другу. Постепенно, однако, он пересмотрел свою оценку случившегося. По крайней мере в соглашении не было упоминания о присоединении Савойи и Ниццы к Франции, с которым он неохотно согласился в Пломбьере. И хотя не все его надежды осуществились, ситуация в настоящее время была значительно лучше, чем год назад.

Через несколько месяцев положение улучшилось еще больше, поскольку постепенно стало ясно, что некоторые из упомянутых выше небольших государств отказываются смириться с уготованной им судьбой. Они дали понять, что ничто не заставит их принять обратно своих прежних правителей. Во Флоренции, Болонье, Парме и Модене возникли диктатуры; все они выступали за слияние с Пьемонтом. Единственным препятствием был сам Пьемонт. Условия соглашения в Виллафранке вошли в состав договора, подписанного в Цюрихе, и генерал Альфонсо Ла Мармора, преемник Кавура на посту премьер-министра, без особого энтузиазма относился к акциям неповиновения. Но диктаторы были готовы ждать своего часа. Тем временем Флоренция оставалась независимой; Романья (включившая в свой состав Болонью), Парма и Модена объединились, создав новое государство, которое назвали Эмилией, поскольку римская Эмилиева дорога (via Aemilia) пересекала территорию всех трех.

Камилло Кавур с удовлетворением следил за развитием событий, и в январе 1860 года вернулся в Турин, чтобы возглавить новое правительство. Едва он занял прежнюю должность, как оказался втянут в переговоры с Наполеоном III, и вскоре они заключили договор, согласно которому Пьемонт аннексировал Тоскану и Эмилию, а Савойя и Ницца опять-таки отходили к Франции. Как и следовало ожидать, Гарибальди впал в ярость: первой его реакцией стал план захвата его родного города и передачи его Пьемонту. Но прежде чем он взялся за его выполнение, ему представилась другая, куда более заманчивая возможность — возможность не просто сражаться за благородное дело, но вершить историю.

* * *

4 апреля 1860 года началось народное восстание в Палермо. Оно окончилось неудачей: неаполитанские власти заранее получили тайные сведения о предстоящих событиях. Однако оно стало толчком к выступлениям на севере Сицилии, которые власти оказались бессильны подавить. Едва Гарибальди услышал о случившемся, он начал действовать. Кавур отказался предоставить ему бригаду пьемонтской армии, но тот менее чем за месяц собрал отряд добровольцев, который отплыл из маленького порта Кварто (ныне часть Генуи) в ночь на 5 мая и, не встретив сопротивления, высадился 11-го числа в Марсале на западе Сицилии. Среди людей Гарибальди были представители самых различных слоев итальянского общества. Половину отряда составляли люди умственного труда, такие как юристы, врачи и университетские лекторы, другую половину — люди труда физического. Некоторые до сих пор оставались республиканцами, но их предводитель дал им понять, что они сражаются не только за Италию, но и за короля Виктора Эммануила — причем на споры не оставалось времени.

Из Марсалы «тысяча» (так они теперь стали называться, хотя их в действительности насчитывалось 1089 человек) направилась в глубь острова. Войска Бурбонов оказывали им сопротивление, но без особого энтузиазма, и к концу мая Гарибальди овладел Палермо, а через два месяца — Мессиной. В середине августа он и его люди пересекли Мессинский пролив, и 7 сентября он въехал в Неаполь в открытой коляске (король Франциск II накануне бежал из города).

Неаполь был крупнейшим городом Италии и третьим по величине в Европе. Следующие два месяца Гарибальди управлял и им, и Сицилией как диктатор, одновременно планируя следующий шаг — поход в Папскую область и на Рим. Но он так и не предпринял его. Кавур, отлично понимая, что если он позволит Гарибальди продолжать действовать и это может привести к войне с Францией, решил во что бы то ни стало остановить его. Более того, Гарибальди стал теперь гораздо более популярен, чем сам Виктор Эммануил; пьемонтская армия завидовала его последним успехам; наконец, всегда сохранялась опасность того, что Мадзини, который прибыл в Неаполь в середине сентября, сможет убедить его отступиться от короля Пьемонта и поддержать дело республиканцев.

Неожиданно Гарибальди узнал, что против него выдвинуты две мощных армии — неаполитанская (король Франциск сумел собрать новые войска) и пьемонтская. Краснорубашечники оставили Неаполь, чтобы начать наступление на север, и вскоре столкнулись с 50 000 солдат, расположившихся вдоль берега реки Вольтурно. Здесь они понесли первое свое поражение со времени высадки на Сицилии. Близ небольшого города Каяццо, когда предводитель на какое-то время отлучился, один из его помощников, пытаясь переправиться через реку, потерпел неудачу, потеряв при этом 250 человек. Однако 1 октября Гарибальди взял реванш. Победа дорого обошлась ему: 1400 убитых и раненых осталось лежать в деревушке Сант-Анджело-ин-Формис и близ нее[311]; однако, пожалуй, она спасла Италию.

Тем временем пьемонтская армия также продвигалась на юг через папские владения в Умбрии и Марке. Кампания протекала не особенно впечатляюще, но успешно. Противостоявшие Кавуру папские войска состояли всего-навсего из интернациональной добровольческой бригады, набранной в католических общинах по всей Европе. Пьемонтская армия сломила активное сопротивление, которое ей оказали при Перудже, одержала небольшую победу над папской армией при деревушке Кастель-Фидардо близ Лорето и добилась куда большего успеха, овладев Анконой, где в плен попало 7000 человек, в том числе командующий папскими силами французский генерал Кристоф де Ламорисьер. Так пришел конец папской армии, и больше она не причиняла никому беспокойств.

Сам Виктор Эммануил в сопровождении своей давней любовницы Розины Верчелланы (рассказывают, что она была разодета в пух и прах) вновь прибыл для того, чтобы формально принять командование своей армией. С этого момента звезда Гарибальди начала клониться к закату. Сражение на берегах Вольтурно уже показало ему, что наступление на Рим более невозможно, и теперь, когда сам король встал на его пути, он понял, что его господству на юге вот-вот придет конец. Однако он уступил его с истинным изяществом. Он отправился на север с большой свитой навстречу королю, и 7 ноября оба прибыли в Неаполь, сидя бок о бок в королевской карете. Виктор Эммануил предложил ему чин полного генерала, а также превосходное имение, но Гарибальди отказался и от того, и от другого. Он остался революционером, и до тех пор, пока Венето находилось под властью австрийцев, а папа являлся светским властителем, удерживавшим в своих руках Рим, он был исполнен решимости сохранять свободу действий. 9 ноября он отплыл на свою ферму на маленьком островке Капрера близ побережья Сардинии. С собой он взял лишь немного денег — одолжив их, так как не сумел ничего скопить за те месяцы, что был у власти, — и сумку семян для своего сада.

В пятое воскресенье Великого поста, 17 марта 1861 года, Виктор Эммануил II был провозглашен королем Италии. Старый Массимо д’Азельо, предшественник и преемник Кавура на посту премьер-министра, по словам очевидцев, произнес, услышав эту новость: «L’Italia é fatta; restano a fare gli italiani».[312]

* * *

Менее чем через три месяца после объявления Виктора Эммануила королем Италии Кавур скончался. Последние недели своей жизни он провел в яростных спорах о будущем Рима — куда, следует отметить, ни разу не ступала его нога. Он доказывал, что все остальные крупные города Италии были независимы, в каждом осуществлялось самоуправление и каждый дрался за себя. Лишь Рим, средоточие церковной жизни, остался выше подобного соперничества. Но хотя папу могут и попросить отказаться от светской власти, независимость папства должна быть обеспечена любой ценой согласно принципу «свободная церковь в свободной стране». Он столкнулся с серьезным противостоянием. Наиболее резко выразил его Гарибальди, который прибыл с Капреры в апреле 1861 года, пришел на заседание ассамблеи в своей красной рубашке и сером южноамериканском пончо и обрушил потоки оскорблений на того, кто, негодовал он, продал половину его родины французам и сделал все от него зависевшее, чтобы предотвратить вторжение со стороны Королевства обеих Сицилии. Однако итогом его речи стало лишь одно: все лишний раз убедились, что каким бы Гарибальди ни был блестящим полководцем, в государственных делах он ничего не смыслит. Кавур с легкостью добился вотума доверия на последовавшем голосовании. Это была его последняя политическая победа: 6 июня он внезапно умер от обширного инсульта. Ему исполнилось всего 50 лет.

Если бы Камилло Кавур прожил всего на десять лет больше, он увидел бы, как последние две части пазла, который представляла собой территория Италии, очутились на своих местах. Что касается Рима, то папа Пий не уступал ни на йоту, ссылаясь на то, что в глазах всего католического мира он является правителем Папской области и клятва, произнесенная им при принятии сана, обязывает его передать эти земли своему преемнику. Напротив, Наполеон III постепенно все больше склонялся к тому, чтобы провести переговоры; по условиям документа, подписанного 15 сентября 1864 года и названного Сентябрьской конвенцией, он соглашался вывести свои войска из Рима в течение двух лет. Со своей стороны вновь созданное Итальянское королевство обещало гарантировать защиту Папской области против любого нападения и выражало согласие на перенос столицы из Турина во Флоренцию в течение шести месяцев. Конвенция, которая должна была оставаться в силе шесть лет, не улучшила перспективы включения Рима в новое Итальянское государство, но все же казалось, что она, по крайней мере временно, гарантирует status quo. С другой стороны, положив конец пятнадцати годам французской оккупации, она подготовила почву для новых шагов, какими бы они ни были; заморозив ситуацию в Риме, она позволила правительству обратиться к решению другого вопроса, в то время имевшего первоочередное значение: речь шла о возвращении Венето.

Но в тот момент, благодаря удаче, внезапно появился dens ex machina, бог из машины, которому суждено было фактически, если можно так выразиться, бросить обе желанные для Италии территории прямо к ней в подол. Благосклонная судьба приняла в высшей степени неожиданный образ прусского канцлера Отто фон Бисмарка, который в то время успешно воплощал в жизнь замысел объединения всех германских государств в целостную империю. Единственной помехой оставалась Австрия. Вследствие этого Бисмарк предложил Виктору Эммануилу военный союз: Австрия будет атакована одновременно с двух сторон, Пруссией — с севера, Италией — с запада. В случае победы наградой Италии станет Венето. Король согласился; не нашлось возражений и у Наполеона III. Подписание договора состоялось 8 апреля 1866 года, и 15 июня началась война. Через шесть недель она завершилась: ее исход определило одно-единственное сражение. Оно произошло при Садове, примерно в 65 милях к северо-востоку от Праги, и в ней приняло участие самое большое количество войск — около трети миллиона человек, — когда-либо собиравшееся на европейских полях сражений (разумеется, на тот момент). Пруссия одержала полную победу, и договор, подписанный в должном порядке, обеспечил передачу Итальянскому королевству Венето. Передача территорий подкреплялась плебисцитом, результат которого был предсказуем заранее. Венеция наконец стала итальянским городом, и Италия приобрела новый порт в Северной Адриатике, значение которого невозможно было переоценить.

Теперь дело оставалось лишь за Римом.

* * *

8 декабря 1864 года папа Пий опубликовал энциклику «Quanta cura». Поводом для нее стала речь, произнесенная либералом графом Шарлем де Монталамбером на Католическом конгрессе, состоявшемся в предыдущем году в бельгийском городе Мехельне. Пришло время, заявил Монталамбер, отправить на свалку истории уходящий корнями в глубь веков союз трона и алтаря, ныне представлявший собой лишь пустую формальность. Вместо этого он призвал изменить взгляд на церковь. Давайте примем новые, демократические принципы, покончим с Индексом запрещенных инквизицией книг и другими репрессивными институтами и откроем путь к свободным дискуссиям. С точки зрения Пия, слова графа могли иметь весьма опасные последствия. Монталамбер и архиепископ Мехельнский получили от него письма со строгим выговором, и началась работа над энцикликой; когда она вышла в свет, к ней оказался приложен так называемый Список заблуждений (так называемый Syllabus[313]). Именно этот документ — в большей степени, чем сама энциклика — вызвал всеобщий ужас: он представлял собой список не менее чем из восьмидесяти предложений, осуждавшихся папой. Некоторые не вызывали споров, но другие повергли верующих в состояние шока. Неужели папа и впрямь считает, что лицам, не принадлежащим к католической церкви, но живущим в католических странах, следует запретить исповедовать их религию? Неужели он всерьез осуждает мысль о том, что «римский понтифик может и должен примириться с идеями прогресса, либерализма и новейшими достижениями цивилизации»?

Пий IX не утратил своего добродушия и обаяния, живой улыбки, и чувство юмора по-прежнему не покидало его. Но все ясно увидели, что папа решил оказать поддержку одному из самых реакционных, нетерпимых и агрессивных движений в истории церкви, и доказательство (если в нем еще кто-то нуждался) было неоспоримым. Для ультрамонтанистов (как их впоследствии стали называть) папа являлся абсолютным владыкой, вождем, неспособным на ошибку; лидерство его принималось без каких бы то ни было оговорок. Не допускалось никаких дискуссий, ни даже намека на возможность двух точек зрения на тот или иной вопрос. Над римским католичеством нависла опасность перерождения в нечто напоминающее полицейский режим, с отсутствием свобод и разгулом фанатизма. Как с отвращением писал принявший англиканство Джон Генри Ньюман, «мы ушли в себя, сузили круг общения, дрожим, вспоминая о свободомыслии, и говорим на языке смятения и отчаяния о том, что нас ждет». Неудивительно, что представитель Британии в Риме Одо Рассел писал в донесении своему правительству, что папа «претендует на безграничное господство и полный контроль над телами и душами всех людей» и что он оказался «во главе гигантского церковного заговора против принципов, лежащих в основе современного общества». «Либерально настроенные католики, — писал он, — более не могут возвысить голос в ее (церкви. — Дж.Н.) защиту, не будучи обвинены в ереси».

Вскоре волна протеста прокатилась по Европе. Во Франции Syllabus запретили, в Неаполе — публично сожгли; Дюпенлу, епископ Орлеанский, писал, что «если нам не удастся сдержать безумие, исходящее из Рима, на ближайшие пятьдесят лет церковь в Европе прекратит свое существование». Папа Пий, однако, был непреклонен. Фактически заткнув рот оппозиции, он созвал Общий собор церкви, вошедший в историю под названием Первого Ватиканского собора и открывшийся 8 декабря 1869 года в соборе Святого Петра.

Он стал самым большим по числу участников за все время существования церкви: на нем присутствовало почти 700 епископов с пяти континентов (120 из них говорили по-английски). (Их оказалось бы еще больше, если бы католические епископы из России получили разрешение посетить его.) Согласно общему решению, слушания касались двух тем: веры и церкви. Установления веры, выработанные участниками, официально выражали сожаление в отношении пантеизма, материализма, имевших место на тот момент, и проблем почти не вызвали. С установлениями церкви оказалось связано куда больше каверзных вопросов. Изначально догмат о непогрешимости папы не рассматривался как главный вопрос, но по мере того как собор продолжал работу, он постепенно приобрел первостепенное значение. Дебаты оказались горячими и продолжительными, и формулировка, принятая в конце концов большинством в 533 голоса против двух (но при множестве воздержавшихся), разочаровала сторонников крайностей. Она подтверждала непогрешимость римского понтифика; его определения «не допускают изменений сами по себе, а не потому, что так судила церковь». Однако непогрешимость его ограничивалась лишь теми случаями, когда он «говорит ех cathedra, то есть выполняя свою обязанность Пастыря и Учителя всех христиан, в силу своей высшей апостольской власти определяет доктрину вероучения и морали, кою должна воплощать в жизнь Вселенская церковь».

Это постановление вышло в свет не слишком быстро — 18 июля 1870 года, на следующий день прозвучало объявление франко-прусской войны, и немедленный вывод из Рима французских войск (после чего итальянцы немедленно заняли город) положил отчасти внезапный конец собору.

* * *

Конец 1866 года застал Гарибальди за подготовкой марша на Рим; он даже выпустил прокламацию, призывавшую всех свободолюбивых римлян поднять восстание против папы. Так как Сентябрьская конвенция должна была оставаться в силе еще четыре года, у пьемонтского правительства не оставалось другого выхода, кроме как его арестовать и отослать назад в Капреру Но вскоре Гарибальди (к этому времени ему шел шестидесятый год) бежал, вновь собрал своих волонтеров и начал обещанный марш.

Однако он не принял в расчет французов. Наполеон III, отозвавший в 1866 году свои войска в соответствии с Сентябрьской конвенцией, теперь направил в Италию свежую армию, вооруженную новыми смертоносными винтовками системы Шасспо. Она высадилась в Чивитавеккье в последние дни октября. Волонтеры, уступавшие им в численности и качестве оружия и подготовки, были обречены. Самому Гарибальди удалось ускользнуть обратно через границу в Италию, где он попал в руки властей. Его вновь отправили в Капреру, где посадили под домашний арест (на сей раз взяв под усиленную охрану). Что касается его людей, то не менее 1600 попало в плен.

И вновь благодаря своей быстрой реакции император Наполеон спас светскую власть папства. Никто не мог ожидать, что менее чем через три года он станет орудием, вызвавшим ее падение. Первоначальный импульс вновь исходил от Бисмарка, который ловко втянул Францию в войну, угрожая посадить принца из прусского царствующего дома Гогенцоллернов на испанский трон. Эту войну Франция (а не Пруссия) объявила 19 июля 1870 года. Борьба оказалась нешуточной; Наполеону потребовались все его солдаты до единого для предстоявших сражений. К концу августа в Риме не осталось ни одного французского военного.

Папа Пий полностью осознавал, какая опасность ему угрожает. В качестве защитника у него оставалась лишь собственная маленькая наемная армия. Поражение Наполеона при Седане[314] 1 сентября и его капитуляция 2 сентября ознаменовали конец существования Второй империи и крах последних надежд папы. Единственный вопрос, над которым ломали голову члены итальянского правительства, был вопрос времени: следует ли направить в Рим армию и занять его немедленно (срок Сентябрьской конвенции подходил к концу, а с учетом того, что один из ее участников сошел со сцены, она и вовсе прекращала действие) или нужно подождать народного восстания.

Тем временем Виктор Эммануил направил специального посла, графа Густаво Понца ди Сан-Мартино, с последним обращением к папе, вложив в свое письмо, как он сам выразился, «сыновнюю привязанность, веру католика, верность короля и душу итальянца». Безопасность Италии и самого Святого престола, продолжал он, зависит от присутствия итальянских войск в Риме. Неужели Его Святейшество не примет этот непреложный факт и не даст благосклонного согласия на сотрудничество? Увы, Его Святейшество не сделал этого. Он заявил, что подчинится только насилию и даже в этом случае окажет по крайней мере формальное сопротивление. Он разрешил послу удалиться, заверив его напоследок, что Сан-Мартино и его товарищи никогда не войдут в Рим. Маркиз был уже на полпути к двери, когда папа окликнул его. «Это последнее утверждение, — молвил он с улыбкой, — возможно, не сбудется!» Тем не менее он сдержал слово. Когда итальянские войска утром 20 сентября 1870 года вошли в Рим через Порта Пиа, они столкнулись с ожидавшим их папским полком. Бой вскоре закончился, но не прежде, чем 19 убитых папистов и 49 итальянцев остались лежать на улице.

Через несколько часов итальянские войска наводнили Рим, за исключением Ватикана и замка Святого Ангела, над которыми теперь развевались белые флаги — знак капитуляции. Больше никто не оказал им сопротивления. В мае 1871 года правительство издало так называемый Закон о гарантиях, где подтверждало личную неприкосновенность папы и его исключительное право на Ватикан, Латеран и резиденцию в сельской местности — Кастель-Гандольфо. Все эти три объекта, однако, отныне объявлялись собственностью Итальянского государства; в качестве компенсации оно обязывалось ежегодно выплачивать папе три с половиной миллиона лир. Папский двор сохранялся в неприкосновенности, равно как и папская гвардия, а также дипломатическая служба верховного понтифика; при Святом престоле по-прежнему должен был быть аккредитован дипломатический корпус. Сообщение Его Святейшества с внешним миром должно было осуществляться с помощью ватиканской почты и телеграфа, пользующихся собственными штемпелями. Но Пий упорно отказывался признать свершившийся факт, а также принять денежную компенсацию. Он заявил, что, будучи «наместником распятого Господа», он полностью готов принять страдания. Но добровольно отдать наследие Петра — «хитон Иисуса Христа» — нет, такая мысль никогда не придет ему в голову.

Тем не менее одно из положений Закона о гарантиях он все-таки принял — право назначать всех епископов в Италии. С объединением Италии возможность назначать епископов (всего кафедр насчитывалось 237) оказалась в руках Виктора Эммануила; ее передача во власть Святого престола полностью изменила отношение итальянских епископов к папе и неизмеримо усилила власть понтифика над церковью. Вместе с тем это событие никак не повлияло на мнение папы об итальянском правительстве. Еще до того, три года назад, он выпустил декрет «Non Expedite («Не подобает»), который оставался в силе до окончания Первой мировой войны, где запрещал католикам выставлять свои кандидатуры, или голосовать на выборах, проводимых новым королевством, или как-либо иначе участвовать в его политической жизни. Теперь он добровольно удалился за стены Ватикана, где оставался последние восемь лет своей жизни. На плебисците, состоявшемся вскоре после этого, был зарегистрирован 133 681 голос в пользу включения Рима в состав Итальянского королевства и 1507 против. Рим стал частью Италии не в результате военных действий, но согласно воле его жителей. Только Ватикан оставался независимым суверенным государством.

Лишь 2 июля 1871 года Виктор Эммануил официально вступил в свою новую столицу. Улицы уже украшали в честь ожидавшегося события, когда он прислал телеграмму мэру, запрещая как бы то ни было праздновать его. Как благочестивый католик, он не только огорчился, но и ужаснулся, когда его отлучили от церкви. Фердинанд Грегоровиус, прусский историк, исследователь средневекового Рима, отметил в своем дневнике, что процессия двигалась «без помпы, оживления, не была пышной или величественной; и так оно и должно было быть, ибо сей день ознаменовал конец тысячелетнего правления пап в Риме». Днем короля настойчиво приглашали за реку, в Трастевере, где население, по большей части рабочие, подготовило некую церемонию. Он категорически отказался, прибавив на пьемонтском диалекте несколько слов, из которых почти никто из окружающих ничего не понял: «Папа всего в двух шагах отсюда, он расстроится. Я и так уже причинил бедному старику достаточно неприятностей».

* * *

В последний раз папа Пий проехал по Риму 19 сентября 1870 года. Целью его стал собор Святого Иоанна Латеранского, где он оставил карету и медленно, с мучительным трудом взошел на коленях по scala santa — священным ступеням. Достигнув верха, он помолился, а затем, поднявшись на ноги, благословил папские войска, сопровождавшие его. Затем он возвратился в Ватикан и более не покидал его до самой смерти, происшедшей через семь с половиной лет. Он пережил Наполеона III на пять лет, а короля Виктора Эммануила — на месяц. Одним из его действий незадолго до ухода стало снятие отлучения с короля, который без этого не смог бы причаститься перед кончиной. В последние недели его жизни его наиболее частым посетителем был архиепископ Вестминстерский, кардинал Генри Маннинг, ультрамонтанист до мозга костей. Перед смертью Пий отдал Маннингу свою фотографию — он выглядел на ней очень плохо — с нацарапанными внизу словами Христа, которые тот произнес, ступая по водам: «Это Я, не бойтесь»[315]. Трудно сказать, оценил ли Маннинг шутку

Пий скончался утром 8 февраля 1878 года. Согласно обычаю, кардинал Печчи (вскоре наследовавший Святой престол под именем Льва XIII) трижды легонько стукнул по его лбу маленьким серебряным молоточком и назвал его по имени, полученному при крещении, — Джованни Мария. Не услышав ответа, он обернулся к другим присутствовавшим кардиналам и произнес традиционные слова: «Истинно говорю, папа мертв». Тело в парадном облачении три дня лежало в капелле Святого Причастия, за решеткой. Ноги папы упирались в нее, так что желающие могли поцеловать их. Огромные толпы верующих три дня и три ночи стекались, чтобы отдать папе последнее целование.

Понтификат Пия оказался самым длинным в истории: он продолжался тридцать один год. С точки зрения самого Пия, в политическом отношении это была катастрофа. Однако далеко не всю свою жизнь папа посвятил укреплению светской власти Святого престола. Главной его заботой всегда оставалось здоровье и благосостояние самой церкви; здесь папа трудился гораздо больше и достиг куда более заметных результатов. Он основал более 200 новых епархий, в основном в Соединенных Штатах и Британской империи; он восстановил католические иерархии в Британии и Нидерландах; он заключил впечатляющее количество конкордатов с разными странами — в некоторых население исповедовало католицизм, в других — иные религии.

Были и другие достижения с более долговременным эффектом, хотя, возможно, не все они получили единодушное признание. Еще в 1854 году папа провозгласил доктрину Непорочного зачатия, согласно которой Пресвятая Дева (а не один лишь Иисус Христос, как полагают многие) была рождена без греха. То, как он провозгласил это, имело такое же (если не большее) значение, как и само утверждение; хотя Пий заранее проконсультировался с несколькими епископами, он осмелился на то, на что не осмеливался ни один папа до него, — выдвинуть этот догмат, подкрепив его лишь собственным авторитетом. В результате он в высшей степени способствовал развитию культа Девы Марии, набиравшему силу с годами. (Уже через четыре года явился знак божественного одобрения: в Лурде Дева явилась юной Бернадетте Субиру и обратилась к ней со словами: «Аз есмь Непорочное Зачатие».) Папа также стал вдохновителем другого культа — почитания Святого сердца Иисуса. Янсенисты XVIII века отвергли его, назвав «кардиолатрией», но папа твердой рукой отметил соответствующий постный день в церковном календаре. И не случайно церковь Сакре-Кер (Святого Сердца) в Париже была построена на Монмартре именно в годы его понтификата.

Всю жизнь папу попеременно то любили, то ненавидели, то уважали, то презирали — и в 1881 году, через три года после его смерти, маятник качнулся вновь. Было решено, что его тело должно найти последнее пристанище в старинной базилике Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура, однако так как Италия в то время бушевала, охваченная антиклерикальными настроениями, инспирированными премьер-министром Агостино Депретисом, то из соображений безопасности перевезти гроб решили ночью. К несчастью, известие о предполагаемых действиях каким-то путем достигло ушей римской толпы, в результате чего гроб едва не сбросили в реку. К тому моменту, как его доставили в Сан-Лоренцо, он покрылся вмятинами от камней и был густо заляпан грязью. Pio Nono, по-видимому, оставался в глазах людей противоречивой фигурой, как и при жизни. Такое отношение к нему сохранилось и в наши дни.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ.

Лев XIII и Первая мировая война

(1878-1922)

Конклав, который 20 февраля 1878 года после третьего голосования избрал кардинала Джоакино Винченцо Печчи папой Львом XIII (1878-1903), стал первым после того, как Святой престол утратил светскую власть. Через десять дней кардиналу исполнялось шестьдесят восемь лет, и было известно, что здоровье его оставляет желать лучшего. Однако тем, кто видел в нем не более чем промежуточный вариант, вскоре представился случай убедиться в том, что им стоит пересмотреть свое мнение о нем. Ему предстояло руководить церковью — и весьма эффективно — более четверти столетия.

Начало его карьеры никак не назовешь многообещающим. Пребывание на посту нунция в Бельгии закончилось катастрофой — позорным изгнанием по требованию короля Леопольда I. Следующие тридцать два года будущий понтифик провел на не слишком важном посту епископа Перуджи. В 1853 году Пий IX сделал его кардиналом, однако всесильный Антонелли не любил Печчи и не доверял ему, и только после смерти Антонелли в 1876 году его возвратили в Рим. Его назначили Camerlengo, кардиналом, который управлял делами церкви в период между смертью папы и избранием его преемника; однако даже это имело не столь большое значение, как можно было предполагать, поскольку по давно установившейся традиции Camerlenghi не становились папами.

В наследство от предшественника Льву достались тяжелейшие проблемы. В течение 70-х и 80-х годов XIX века, а особенно во время премьерства Агостино Депретиса и Франческо Криспи политика Итальянского королевства по отношению к папству была откровенно враждебной: закон о гарантиях постоянно нарушался. Лев даже не захотел благословить толпу из лоджии собора Святого Петра в соответствии с традицией после своей инаугурации. Вместо этого вся церемония должна была проходить в Сикстинской капелле с ее ограниченным пространством. В последующие несколько лет ситуация продолжала неуклонно ухудшаться. Процессии и службы за пределами помещений находились под запретом. Епископы страдали от непрерывного вмешательства со стороны правительства; десятину удерживали; священников забирали в армию, и в то же время все меньше и меньше их могло участвовать в делах образования. Католики, встревоженные началом того, что подозрительно напоминало гонения, уговаривали папу создать собственную парламентскую партию, чтобы напрямую оказывать воздействие на правительство. Однако Лев XIII остался непоколебим. Католики, если им угодно, могут выражать свои чувства на местных или муниципальных выборах; все, что выходит за рамки этого, означает признание итальянского государства, а об этом не может идти и речи.

С другой стороны, как верховный понтифик он мог высказываться от имени всей церкви, что он и делал регулярно и весьма энергично. Мнения, которые высказывал Лев, в целом были те же, что и у его предшественника, у Ватиканского собора и Syllabus, однако тон заметно отличался. Истерические нотки, звучавшие в столь многих заявлениях Пия IX в его последние годы, исчезли; Лев говорил голосом спокойным, рассудительным и печальным. Почему Итальянское королевство было настроено столь враждебно? Несомненно, церковь должна была быть другом, а не врагом. Разве она не вывела человечество из состояния варварства к просвещению? Почему же ее учение отвергалось? Всякий мог видеть, что подобное неприятие приводило лишь к беззакониям и раздорам. Если Италия вернется в лоно католической церкви, то все ее нынешние проблемы будут решены.

В отношении других наций Лев предполагал даже еще более мягкий подход. Франко-прусская война изменила религиозное лицо Европы. Теперь доминирующей силой стала вместо католической Австрии Пруссия с ее непримиримым протестантизмом, и новый расклад сил вызывал серьезные опасения за судьбу католических земель в Германии, особенно в Баварии. Syllabus Пия IX и определение непогрешимости возмутили германских протестантов, в то время как католики создали сильную политическую партию, которая причиняла много беспокойств в рейхстаге. Поэтому Бисмарк рассматривал их как весьма опасных соперников. С помощью одиозного доктора Адальберта Фалька[316], которого он назначил министром просвещения, Бисмарк начал кампанию, известную как Kulturkampf («борьба за культуру»), а та, в свою очередь, привела к изданию так называемых законов Фалька, в соответствии с которыми иезуиты и представители нескольких других религиозных орденов изгонялись, все католические образовательные учреждения подчинялись жесткому государственному контролю, а всякие дискуссии на политические темы в стенах учебных заведений запрещались под страхом тюремного заключения.

Заняв папский престол, Лев не стал тратить времени на поиски примирения. К счастью для него, Бисмарк уже утратил доверие вследствие своей антиклерикальной политики, которая продемонстрировала очевидную неэффективность. Она вызвала бурю протестов, раз или два случались серьезные беспорядки, доходило даже до кровопролития. Он был бы рад найти предлог, чтобы отказаться от нее, и инициативы папы дали ему прекрасную возможность сделать так, сохранив при этом лицо. Канцлер, конечно, не мог пойти на уступки слишком быстро: однако к концу 1880 года наиболее суровые из антиклерикальных законов были отменены, а к 1886 году Kulturkampf отошла в прошлое. Единственным важным исключением оказалось изгнание иезуитов, сохранявшее силу до 1917 года.

К несчастью, если Пруссия отказалась от своего антиклерикализма, то Франция вернулась к нему. За недавней войной последовали ужасы Парижской коммуны, во время которой архиепископ Парижский и несколько других высокопоставленных церковников были расстреляны; как и следовало ожидать, жестокость вызвала разгул правой реакции, продолжавшийся почти десять лет. К 1879 году она сошла на нет, и на политической арене Франции ведущее положение занял Леон Гамбетта, который за два года до того обозначил свою позицию словами: «Le cléricalisme, c'est Pennemi»[317]. В последний день 1882 года Гамбетта скончался в возрасте всего сорока четырех лет в обществе своей любовницы из-за «случайного» выстрела револьвера. Но политика, которой он придерживался, проводилась и после него. В 80-90-х годах XIX века во Франции вовсю вновь шла Kulturkampf. В соответствии с VII статьей Кодекса о народном образовании, принятого по инициативе левого радикала Жюля Ферри[318], равные условия существования для светских и церковных школ отменялись. Как и при Людовике XV, иезуиты изгонялись из их учреждений. Они, а также отцы-маристы и доминиканцы лишались права преподавания как в государственных, так и частных школах. Начальное образование стало исключительно светским. Отменили освобождение от военной службы для семинаристов. Впервые были созданы государственные женские средние школы для женщин — крупнейшая (и столь же шокирующая) реформа, поскольку воспитание девушек до сих пор оставалось прерогативой церкви. Наконец, впервые были узаконены разводы.

В условиях крайнего обострения отношений Третьей республики и церкви Лев делал все от него зависевшее. Он выпускал одну за другой энциклики, убеждая в них французское правительство положить конец вражде, от которой страдала душа Франции; церковь и государство, постоянно повторял папа, вполне могут уживаться и дополнять друг друга, а потому должны совместно трудиться на благо французского народа. Однако таким же образом обращался он и к правым, монархистам, католическим группировкам. Нет ничего аморального или незаконного, говорил понтифик, в принципе республиканизма как таковом; какие бы чувства их ни наполняли, долг всех добрых католиков — поддерживать установившуюся во Франции республику. Церковь может бороться с враждебным ей законодательством, но не должна противостоять конституции. Однако выступления папы мало что изменили. И то, что в 1888-1889 годах с трудом удалось избежать диктатуры чрезвычайно честолюбивого, в чем-то очень смешного генерала Жоржа Буланже, еще больше ожесточило правых католиков[319].

В 1893-1898 годах у власти во Франции находились более или менее умеренные министры, и, казалось, худшее для церкви осталось позади. В еще одной энциклике папа доказывал, что епископ может поддерживать кандидата-республиканца до тех пор, пока тот гарантирует обеспечение религиозной свободы. Это привело к созданию Католической республиканской партии, которая побудила парламентское большинство занять более центристскую позицию. Однако затем, в ноябре 1894 года, еврея полковника Альфреда Дрейфуса[320] осудили по обвинению в измене и приговорили к пожизненному заключению на Чертовом острове[321]. Вопрос о его виновности расколол Францию на два лагеря, и антисемитски настроенные правые католики выступили против Дрейфуса. (Из всех публикаций по его делу наиболее ядовитые и злобные печатались в журнале ордена Успения «La Croix», «Крест»[322].) Affaire[323] тянулось до лета 1906 года, когда Дрейфуса восстановили наконец в прежнем звании, затем повысили и наградили.

Однако к тому времени католицизму во Франции был нанесен тяжелейший удар. В 1902 году правительство возглавил Эмиль Комба, политик из провинции, который сам учился на священника, однако позднее преисполнился сильнейшей ненависти к церкви и всему, что за ней стояло. Массовое изгнание «анонимных» религиозных орденов поставили на поток. 19 апреля 1903 года целая монашеская община Гранд-Шартрез была силой изгнана двумя эскадронами драгун с примкнутыми штыками. К концу 1904 года закрыли более 10 000 католических школ. Тысячи священников, монахов и монахинь покинули Францию, чтобы избежать преследований. И в декабре 1905 года конкордат 1901 года был официально отменен, произошло полное отделение церкви от государства.

Это стало печальным днем для понтификата; к счастью для себя, Лев XIII не дожил до него.

* * *

Наиболее значительного успеха Лев достиг не на политической или дипломатической ниве, а в отношениях с обществом. Он первым из пап столкнулся с тем фактом, что мир вступает в индустриальную эпоху. Дело было не в том, что его предшественник не обратил внимания на появление многочисленного городского пролетариата в Италии; Пий IX в своих нападках на социализм, нигилизм и многое другое, в чем он видел зло своего времени, проявлял куда больше активности. С другой стороны, он не сумел как следует оценить тот факт, что этот огромный новый рабочий класс должен был стать сферой приложения сил со стороны церкви, которая, однако, в целом не придала сему необходимого значения. Именно Лев возобновил диалог с ними и ввел в действие социальные программы. Его «Opera dei Congressi e dei Comitati Catolici» поддержала проведение четырнадцати конгрессов за время этого понтификата. Он также способствовал созданию католических профсоюзов, которые достаточно успешно действовали вплоть до 1927 года, когда Муссолини объявил самовольный уход работников наказуемым деянием.

Важнейшим документом его правления стала, вероятно, энциклика «Rerum novarum» («О новых вещах»), обнародованная в мае 1891 года. По сути, это был до неприличия задержавшийся ответ папства на «Капитал» и «Манифест коммунистической партии», который позднее папа Иоанн XXIII назвал Magna charta[324]католического социального учения. Уже в ее преамбуле понтифик прямо формулировал свои взгляды. В современном индустриальном обществе, заявлял он, «считанные богачи могут держать множество бедных под игом, которое немногим лучше рабства… К нынешнему конфликту привели прогресс промышленности, развитие новых отраслей, изменившиеся отношения между рабочими и хозяевами, огромные состояния немногих и бедность многих, наконец — заметный упадок нравственности»[325].

* * *

Классы и неравенство, подчеркивал папа, существовали и будут существовать всегда; в то же время он горячо осуждал марксистскую теорию классовой борьбы. Главная проблема состоит в бездумной жестокости и жадности современного капитализма; каждый рабочий имеет право требовать достойной зарплаты и даже, если возникнет крайняя необходимость, устраивать забастовку Дело государства — обеспечить правильное составление договоров между нанимателями и работниками и их выполнение, а также регулирование вопроса о продолжительности рабочего времени, мерах безопасности на производстве и условиях работы. Однако само оно не должно пытаться устранить социальные язвы; это может быть достигнуто только с помощью христианского милосердия. Таким образом, религия оказывалась самым надежным средством достижения согласия в индустриальном обществе. Без этого мир погрузится в безбожную анархию. И в условиях убийств лиц высокого положения — французского президента Сади Карно в 1894 году, императрицы Елизаветы Австрийской в 1898-м, короля Италии Умберто в 1900-м, президента Соединенных Штатов Маккинли в 1901 году, казалось, начали сбываться самые мрачные его прогнозы.

Ничего особенно революционного в этом не было; в его речах звучала старая папская патерналистская риторика, и множество пассажей о естественном неравенстве людей, об обязанности бедных смириться со своим положением, будучи вырванными из контекста, могли быть использованы правыми апологетами в качестве доказательства того, что ничего всерьез не изменилось. Подлинное значение «Rerum novarum» состояло в том, что энциклика представляла образ мыслей первого папы XX столетия, преемника Пия IX. Отныне дорога для социалистов-католиков была открыта, они могли теперь развивать и пропагандировать эти идеи.

Папа Лев XIII скончался 20 июля 1903 года в возрасте девяноста четырех лет, оставаясь столь же здравомыслящим и почти столь же энергичным, как и прежде. Немногие папы столь энергично боролись за благополучие (можно сказать, даже за выживание) католической церкви в двух ведущих странах Европы, и об этом должно быть лучше известно, ведь в течение двадцатипятилетней борьбы он испытал немало неудач и разочарований. В его активе, однако, было одно впечатляющее достижение: он доказал, что папа, даже лишенный светской власти, даже оставаясь лишь «пленником Ватикана», может представлять собой серьезную силу в этом мире. Он придал папству новый имидж и обеспечил ему престиж больший, чем когда-либо за многие столетия.

* * *

Лев XIII пользовался уважением и почтением во всем мире. Однако его не любили. Ни один монарх не окружал себя таким церемониалом. Лев настаивал на том, что все его визитеры должны оставаться коленопреклоненными в течение всей аудиенции; члены его свиты обязаны стоять в его присутствии; сообщают, что за двадцать пять лет он ни разу ни словом не перемолвился со своим кучером. Не приходится удивляться, что после его смерти кардиналы захотели перемен. Джузеппе Сарто, принявший имя Пия X (1903-1914), происходил из селян — первый со времен Сикста V, занимавшего папский престол тремя столетиями ранее, сын деревенского почтальона и швеи из Венето. Восемь лет он был приходским священником, и, хотя позднее стал епископом Мантуи и патриархом Венеции, он, по существу, так и оставался приходским священником. В течение всего своего понтификата Пий X давал каждое воскресенье после полудня уроки катехизиса. Он был совершенно чужд роскоши или холодной чопорности его предшественника; новый папа представлял собой человека сердечного, доступного и прежде всего утилитарного.

Едва вступив на престол, он начал реформу церкви. Пий X упростил структуру курии, сократив тридцать семь различных ее департаментов до девятнадцати. Он перепроверил и рекодифицировал каноническое право. Он фактически переписал требник и катехизис. Он произвел очень значительные перемены в церковной музыке. В XIX столетии ее традиционно средневековый характер стал сдавать свои позиции под сильным влиянием итальянской оперы; «Реквием» Верди и «Маленькая торжественная месса» Россини — лишь наиболее очевидные примеры. Папа решительно выступил против этого, настаивая на возвращении к григорианским напеву и хоралу. Пий X также начал кампанию за то, чтобы все католики чаще принимали причастие. Всего несколько раз в год, подчеркивал он, делать это совершенно недостаточно. Добрые католики должны причащаться каждый день или по крайней мере хотя бы раз в неделю. Серьезные перемены коснулись первого причастия: прежде ребенок это делал в возрасте между двенадцатью и четырнадцатью годами; отныне он снижался до семи лет. Это положило начало традиции, которую мы наблюдаем теперь во всем католическом мире: маленькие девочки в белых платьях и вуалях, маленькие мальчики с их шарфами, подарки и, наконец, семейный праздник.

Пий X усердно трудился и многого достиг. Однако он не оказал никакого влияния на Европу и весь мир в тех сферах, где так ярко проявили себя Пий IX и Лев XIII. Он был слишком тихим, слишком скромным, слишком святым; и сама его святость мешала ему воспринимать оригинальные идеи. Католические богословы в Италии и Франции, Германии и Англии, которые прилагали все силы для того, чтобы освободить религию от пут средневековой схоластики и примирить веру с философскими идеями и потрясающими естественнонаучными, историческими и археологическими открытиями того времени, не просто не встретили у папы симпатии, а, напротив, нашли в нем энергичного и неумолимого врага. В 1907 году он обнародовал энциклику «Pascendi» («Необходимость пасти стадо») объемом не менее чем в девяносто три страницы, в которой осуждал то, что он называл «модернизмом» и «средоточием всех ересей». Современный историк прекрасно охарактеризовал это как «первый выпад, означавший начало не менее как царства террора»[326]. Папа и государственный секретарь Святого престола Рафаэль Мерри дель Валь (англичанин испанского происхождения) самолично одобрили создание организации под названием «Общество Святого Пия V», которая с успехом выполняла роль тайной полиции, оказывавшей давление на либеральные католические газеты, вскрывая письма, даже используя агентов-провокаторов для компрометации либералов. Руководил этой организацией один зловещий церковник монсеньор Умберто Бениньи. Среди жертв «Общества Святого Пия V» оказались архиепископы Парижа и Вены, а также вся доминиканская община Фрибура.

Несмотря на занятость делами церкви, во второй половине своего понтификата папа Пий X со всей очевидностью понимал, что европейские державы неуклонно движутся к катаклизму — к войне, в ходе которой католики неизбежно вступят в бой с католиками и которая, вероятно, принесет больше разрушений, чем какая-либо другая война в истории. Уныние, которое он испытывал в связи с этим, усугублялось сознанием собственного бессилия. Многие полагают, что начало войны в конце июля 1914 года ускорило его смерть: он скончался всего через три недели, 20 августа. Возможно, так и случилось, но папе уже исполнилось семьдесят восемь лет, его мучила подагра, а в прошедшем году он перенес тяжелый сердечный приступ — и, пожалуй, он в любом случае прожил бы лишь немногим дольше.

Даже в области теологии у Пия нашлись недоброжелатели, но никто не сомневался в доброте его сердца. После ужасающего Мессинского землетрясения 1908 года он наводнил Ватикан беженцами задолго до того, как итальянское правительство пошевелило хоть пальцем для них. Он не искал благ ни для себя, ни для своих родственников: его брат оставался почтовым служащим, три его сестры жили в Риме в весьма стесненных условиях; его племянник продолжал служить в качестве обыкновенного приходского священника. Вследствие всего этого он заслужил любовь, несравнимую с той, которую питали к двум его непосредственным предшественникам, и вскоре после его похорон толпы паломников стали стекаться к его могиле в крипте собора Святого Петра. В 1923 году, через двадцать лет после его восшествия на престол, начался длительный процесс его канонизации. Не все проходило гладко: государственный канцлер, кардинал Пьетро Гаспарри, засвидетельствовал, что папа «одобрил, благословил и вдохновил тайную ассоциацию шпионов, следивших за иерархами, а также ведших наблюдения вне церкви… нечто вроде франкмасонства в церкви — неслыханный случай в ее истории!». Но на подобные грешки не обратили внимания, и в 1954 году в присутствии толпы, насчитывавшей 800 000 человек, папа Пий XII официально провозгласил его святым. Он стал первым папой, удостоившимся подобного возвышения, начиная с Пия V, скончавшегося почти четырьмя столетиями ранее[327].

* * *

Последовало шестнадцать голосований по поводу избрания нового папы. Им стал генуэзский аристократ, имевший весьма подходящее имя — Джакомо делла Кьеза[328] (он назвался Бенедиктом XV и правил с 1914 по 1922 год). Ватикан тут же столкнулся с проблемой: появившись на свет значительно раньше срока, он был вопиюще мал ростом. Даже папское облачение наименьшего размера, хранившееся, дабы послужить новому владельцу, висело на нем как занавеска. Говорят, что он повернулся к ватиканскому портному и промолвил с улыбкой: «Caro[329], ты что, забыл меня?» В Болонье, где он занимал архиепископскую кафедру, его называли il piccoletto[330]. Однако тот факт, что его не включили в Священную коллегию сразу после того, как он стал епископом (обычно бывало именно так, но в его случае это назначение намеренно затянули), имел отношение не столько к его росту, сколько к недоверию, которое питали к нему Пий X и кардинал Мерри дель Валь. Наконец он все же получил кардинальскую шапку; это произошло немногим более чем за три месяца до его коронации. Вероятно, Кьеза даже не слишком удивился, когда одной из первых бумаг, попавших к нему на стол, оказался документ — донос на него самого, недавно подготовленный по просьбе его предшественника. Вступив на престол, он тут же уволил своего прежнего начальника, Мерри дель Валя, которому едва дал время собрать бумаги со стола. Затем он отстранил монсеньора Бенини от должности управляющего и ликвидировал его шпионскую сеть, после чего курия вздохнула свободнее.

Понтификат Бенедикта был обречен с самого начала: на него пала тень Первой мировой войны. В условиях, когда столь значительная часть его паствы сражалась по разные стороны фронта, Бенедикт мог занять лишь позицию строжайшего нейтралитета, порицая обе стороны за кровопролитие и прилагая все усилия, чтобы положить конец тому, что он называл «этой ужасающей бойней», путем мирных переговоров. Тем временем он делал все возможное, чтобы облегчить связанные с войной страдания: он открыл в Ватикане агентство по обмену раненых военнопленных (в конечном итоге число обмененных достигло 65 000); убедил Швейцарию принимать на лечение туберкулезных больных вне зависимости от того, в какой армии они прежде сражались; давал материальную помощь в таких масштабах, что Ватикан оказался на грани банкротства[331].

Но как ни пытался он сохранять беспристрастие, неизбежным результатом стало то, что обе стороны обвиняли его в предпочтении, оказываемом противнику. У Антанты было куда больше оснований для этого: так, например, в случае если Италия потерпит поражение, немцы заранее предложили ему свою помощь в восстановлении светской власти папства над Римом[332]. Бенедикта также ужасала перспектива победы русских, которая повлекла бы за собой широчайшее распространение православия на Западе. Однако после русской революции страх обернулся надеждой на примирение с православием, которое наконец-то удастся возвратить под власть папства. Уже в мае 1917 года он учредил конгрегацию, которая занималась делами Восточной церкви, а за ней создал в Риме Папский Восточный институт. Но его усилия ни к чему не привели. Ленин объявил войну религии и, получив власть, немедленно подверг как православную, так и римско-католическую церковь жестоким преследованиям.

Однако правительство Италии, вступившее в войну в 1915 году, убедило Антанту не поддерживать никаких отношений с папой, в результате чего, к его явному неудовольствию, он не принял участия в мирных переговорах 1919 года. Он смог лишь заклеймить правительство Италии как «мстительное» — что соответствовало истине. Последние годы жизни он провел, защищая и укрепляя позиции церкви в послевоенной Европе. В этом ему удалось добиться впечатляющих успехов. На момент его вступления на Святой престол в 1914 году насчитывалось всего 14 иностранных государств, поддерживавших дипломатические отношения с папством; когда в 1922 году его понтификат закончился, их было 27. В их число вошла и Британия; заметим, что она послала в Ватикан своего поверенного в делах впервые начиная с XVII века. В 1921 году отношения возобновились даже с Францией: французы значительно смягчили свою позицию после того, как папа совершил весьма тактичный поступок — канонизировал в 1920 году Жанну д'Арк. Правда, отношения Ватикана с правительством Италии по-прежнему складывались непросто, однако Бенедикт по крайней мере предпринял первые шаги для решения соответствующих проблем. Он благословил Итальянскую народную партию, основанную доном Луиджи Стуцго — отцом христианской демократии в Италии — в 1919 году, тем самым фактически отменив декрет «Non Expedite Пия IX[333]; через три года после этого она занимала в парламенте второе место по числу своих представителей. Затем, в 1920 году, он отменил запрещение на официальные визиты главы государства — католика в Квиринальский дворец (ставший с 1870 года резиденцией короля Италии). Смерть Бенедикта в возрасте шестидесяти семи лет, 22 января 1922 года (он заболел гриппом, внезапно перешедшим в пневмонию), застала Европу врасплох. В течение всего своего понтификата он оставался загадочной фигурой; недавно изданная его биография даже озаглавлена: «Неизвестный папа». Не одна война стала тому причиной: в отличие от двух своих непосредственных предшественников он не был хорош собой и даже в малой степени не обладал харизмой. «Фигура его не производит впечатления, лицо невыразительно, — писал американский журналист, — и он лишен величия, как духовного, так и земного». Секретарь британской дипломатической миссии выражается еще более решительно: «…теперешний папа — самая настоящая посредственность. У этого человека кругозор провинциального приходского итальянского священника, который ни разу не выезжал из своих владений; дела он ведет с черепашьей скоростью… Высоты не для него, он даже не способен контролировать повседневную работу своей администрации; он упрям, и у него весьма плохой характер».

Не все в этом отрывке правда. В конце концов, двадцать лет, проведенные в Ватикане, не прошли для Бенедикта бесследно; более того, его управление Болонским архиепископством (известным своими проблемами) носило образцовый характер. Что касается его внешности и манеры держаться на людях, то тут он ничего не мог сделать. Так же не мог он, в отличие от Льва и Пия, ежедневно принимая бесконечную череду паломников, производить на них впечатление: вследствие войны их поток почти совсем иссяк. Но факт остается фактом: несмотря на щедрую гуманитарную помощь обеим сторонам, Бенедикт произвел незначительное впечатление и на Италию, и на мир за ее пределами. В чем-то символично, что кроме надгробного памятника в соборе Святого Петра монумент ему воздвиг лишь один народ — турки. Он стоит во дворе собора Святого Духа в Стамбуле; надпись на постаменте гласит: «Великий Папа мировой трагедии… благодетель всех народов, вне зависимости от национальности и религии». Итак, нашлись и те, кто оказался способен на благодарность.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.

Пий XI и Пий XII

(1922-1958)

Избрание папы Пия XI (1922-1939), состоявшееся в результате четырнадцатого тура голосования, и то лишь потому, что требовалось преодолеть патовую ситуацию, сложившуюся на конклаве, в известном смысле оказалось неожиданным. 65-летний ученый, знаток средневековой палеографии, Акилле Ратти большую часть своего рабочего времени посвящал ремеслу библиотекаря, а основную часть свободного времени — альпинизму. В 1919 году Бенедикт XV направил его в качестве нунция в Польшу, которая незадолго до этого восстановила после 123-летнего перерыва свой государственный суверенитет. Это была непростая миссия: польская элита, видевшая в нем всего лишь агента прогермански настроенного папы, отнеслась к Ратти враждебно и с недоверием. Впрочем, за 14 месяцев с момента его приезда ситуация изменилась весьма драматичным образом. В Польшу вторглись большевики, которые летом 1920 года развернули наступление на Варшаву[334]. Если бы они ворвались в город, никакая сила не смогла бы их удержать от захвата всей Восточной Европы. Ни один иностранный наблюдатель не дал бы полякам и одного шанса в борьбе с большевиками, однако каким-то образом — многие и в стране, и за ее пределами сочли это не иначе как чудом — маршал Юзеф Пилсудский сумел предпринять массированное контрнаступление и в последний момент изменил ход событий.

Ратти легко мог бы уехать обратно в Рим, однако он категорически отказался покидать Варшаву. Много веков минуло с тех пор, когда папский посланник пребывал в рядах христианского воинства, оборонявшего родные рубежи, поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда опасность окончательно миновала, популярность Ратти резко возросла. Сам он навсегда запомнил те события, после которых до конца своих дней проникся убеждением, что из всех врагов, с которыми когда-либо сталкивалась христианская Европа, коммунизм, без сомнения, был самым страшным. Весной 1921 года Ратти вернулся в Италию, чтобы стать сперва кардиналом, а затем — в июне — и архиепископом Миланским. Впрочем, его архиепископское служение оказалось кратким: всего лишь семь месяцев спустя его избрали папой.

Ратти начал так, как намеревался действовать и впредь. Сообщив кардиналам имя, которое он выбрал, первым делом вновь избранный верховный понтифик заявил, что традиционное папское благословение «Городу и миру» он провозгласит с внешней лоджии собора Святого Петра. Это произошло впервые с 1870 года; тем не менее ни о совещаниях, ни о консультациях не шло и речи. Как очень скоро осознало его окружение, это был не его стиль. Пий XI точно знал, чего он хочет, и был полон решимости этого добиваться.

Его непреклонность — можно сказать, почти жестокость — в скором времени ярко проявилась в отношении Франции. Восстановление дружественных контактов началось еще при его предшественнике Бенедикте XV. Важной вехой на этом пути стала церемония канонизации Жанны д'Арк, осуществленная в присутствии приехавших из Парижа представителей французского правительства и не менее чем 80 депутатов парламента. Однако вскоре возникла проблема в лице правого движения «Аксьон Франсез», чья популярность вызывала опасения, и одноименной газеты, которую отличала псевдокатолическая, монархическая и ярко выраженная антисемитская направленность. Их основатель, малоприятный демагог по имени Шарль Моррас, давным-давно освободился от всякой веры, которая когда-либо у него была; однако он рассматривал церковь как оплот реакции, своему делу был предан фанатично и отнюдь не терзался сомнениями, когда использовал церковь для достижения собственных целей. Многие французы-католики, включая нескольких епископов, читали его газету и разделяли его взгляды, в том числе и неприятие Французской республики. В итоге папе Пию стало ясно, что никакого улучшения отношений с Францией не будет до тех пор, пока Моррас и «Аксьон Франсез» претендуют на поддержку Святого престола. В 1925 году он включил в Индекс запрещенных книг газету, а два года спустя объявил об отлучении от церкви всех приверженцев самого движения. Когда впоследствии 81-летний французский иезуит, кардинал Луи Билло, обратился в газету Морраса с письмом, в котором выражал ей сочувствие, папа вызвал его к себе и вынудил отказаться от алой шапки[335].

Еще более серьезным вызовом политическому искусству папы Пия явилось возникновение фашистской Италии. В конце октября 1922 года, менее чем через девять месяцев после избрания папы, Бенито Муссолини совершил свой «марш на Рим» и был назначен королем Виктором Эммануилом III на пост премьер-министра. В начале его правления, еще до того, как он стал дуче, Муссолини вполне можно было свергнуть благодаря парламентской процедуре. Социалисты вместе с Народной партией дона Луиджи Стурцо легко могли взять верх над 35 фашистскими депутатами; если бы они вступили в альянс друг с другом, то смогли бы гарантировать возврат Италии к демократии. Однако Пия XI это никоим образом не устраивало. Для него любое соглашение с социалистами было неприемлемо; кроме того, его все больше и больше беспокоили некоторые откровенно левые тенденции в Народной партии. В этой связи дон Луиджи был поставлен в известность о том, что Его Святейшество считает его, Луиджи, политическую деятельность несовместимой со своим понтификатом, после чего Стурцо покорно удалился в изгнание, сперва в Лондон, а затем в США (где во многом из-за конфликта с Ватиканом он продолжал заниматься политикой). В Италии его партия, бессильная без поддержки папы, незаметно сошла с политической сцены.

Напротив, мощь фашистской партии неуклонно возрастала. В 1923 году итальянское правительство приняло так называемый закон Ачербо, в соответствии с которым партия, набравшая 25% голосов, получала две трети мест в парламенте. Цель этого закона со всей очевидностью заключалась в том, чтобы обеспечить фашистам большинство, так что после выборов в следующем году уже ничто не мешало Муссолини установить свою диктатуру. К этому времени он умерил свой прежний антирелигиозный настрой и сделал ряд примирительных жестов по отношению к церкви, как то: возвращение религии в государственные школы и установление распятий в залах суда, сам же в 1927 году принял крещение по католическому обряду; в том же году он предложил заключить договор и конкордат, которые, после бесконечных споров и долгих трудных переговоров, в конечном счете были подписаны в Латеранском дворце самим Муссолини и статс-секретарем папы Пия, кардиналом Пьетро Гаспарри, 11 февраля 1929 года.

В соответствии с Латеранскими соглашениями папа вновь получал светскую власть (вернее, ее остатки). Как известно, территория, суверенным правителем которой он являлся, составила почти 109 акров — около 1/4 территории княжества Монако — с населением около 500 человек, однако Святой престол вновь занял свое место среди государств мира. Кроме того, в обмен на отказ от своих притязаний на бывшие папские земли папа получил компенсацию наличными деньгами и итальянскими ценными бумагами на сумму в 1 млрд. 750 млн. лир (на тот момент это составило около 21 млн. фунтов стерлингов). Антиклерикальные законы, принятые итальянским правительством с 1870 года, включая «закон о гарантиях», были объявлены «потерявшими законную силу».

Со своей стороны Ватикан обязался сохранять нейтралитет и не вмешиваться в сферу внешней политики и дипломатии.

Непосредственно конкордат был посвящен статусу католической церкви на территории Италии. Он объявлял римско-католическую веру единственной государственной религией, признавал каноническое право наряду с государственным, санкционировал изучение католицизма в государственных школах и признавал законными церковные браки. Римские катакомбы были переданы Святому престолу при условии, что Ватикан разрешит итальянскому правительству продолжать археологические раскопки и изучение данного объекта. Если судить с внешней стороны, то эту акцию папства можно было бы оценить в целом позитивно. Вместе с тем трудно отрицать, что таким образом фашизм получил от Ватикана молчаливое одобрение. Папа даже приветствовал Муссолини как «человека, посланного Провидением», а во время выборов 1929 года приходские священники агитировали свою паству голосовать за фашистов.

«Медовый месяц» не мог длиться долго. Конфликт начался с «Католического действия» — движения, основанного Пием X[336], — которое представляло собой нечто большее, чем всенародное объединение, чья задача заключалась в том, чтобы, как определил папа, «вернуть Иисуса Христа на Его место в семье, школе и обществе». Муссолини, который интуитивно не доверял какой бы то ни было национальной организации, если он не контролировал ее лично, считал, что «Католическое действие» выполняло политический заказ, обеспечивая прикрытие Народной партии к тому времени уже эмигрировавшего Стурцо. Гнев Муссолини еще более усилило движение католических скаутов: никто лучше его не осознавал всю важность «промывки мозгов» на раннем этапе жизни. Муссолини заявил: «Молодежь будет нашей». Поскольку эти и другие организации испытывали все возраставшее физическое давление со стороны фашистских головорезов, прибегавших к силе, чтобы разгонять их собрания или захватывать и изымать их документацию, папа возвысил свой голос в знак протеста. Его энциклика «Нам нет необходимости» («Non Abbiamo Bisogno»), опубликованная в июне 1931 года и написанная, что примечательно, на итальянском языке, начиналась с ответов на обвинения дуче, пункт за пунктом; однако далее автор подверг жесткой критике фашизм и его идеологию:

«…Что следует думать о формуле той присяги, которую обязаны принимать даже маленькие мальчики и девочки, — присяги в том, что они выполнят не рассуждая любой приказ власти, которая… может отдавать приказы, несовместимые с правдой и справедливостью?.. Те, кто приносит эту присягу, должны клясться в том, что они будут служить всеми своими силами, вплоть до пролития крови, делу революции, которая отторгает молодежь от церкви и Иисуса Христа и которая прививает приверженным ей молодым людям ненависть, насилие и непочтительность… Подобная присяга в том виде, в котором она существует, является незаконной… Мы не сказали, что желаем осудить [фашистскую] партию как таковую… Было объявлено, что «уважение к католической религии и ее Верховному главе остается неизменным»….Это уважение, которое проявилось в значительном расширении ненавистных полицейских мер, подготовленных в условиях глубокой тайны и осуществленных с молниеносной быстротой накануне нашего дня рождения… В том же контексте… лежит и упоминание о «защите и убежище», предоставленных уцелевшим противникам [фашистской] партии; «руководителям 9 тысяч отделений фашистской партии в Италии» было приказано обратить свое внимание на эту ситуацию… [Мы получили] печальные известия о результатах этих высказываний, этих измышлений и этих распоряжений, которые породили новое усиление ненавистного надзора, обвинений и запугиваний».

Интересно, что энциклика имела известный успех. Она получила широкую известность в Италии и за рубежом и во многом повлияла на вынужденное решение Муссолини ослабить давление на церковь. Ее должен был прекрасно знать и кардинал Эудженио Пачелли, который в феврале 1930 года стал преемником Гаспарри на посту статс-секретаря папы Пия. С самого начала Пачелли сосредоточил свои усилия на Германии. Он хорошо знал эту страну, поскольку работал нунцием в течение трех лет начиная с 1917 года в Мюнхене и в 1920-х годах в Берлине. Он любил немцев и свободно говорил на их языке, зачастую предпочитая его итальянскому. Кроме того, он знал, что в предвоенные годы Германия перечислила Святому престолу больше денежных средств, чем все остальные страны мира, вместе взятые. Разумеется, с формальной точки зрения Германия не являлась католической страной: в 1930 году католики составляли около трети населения, хотя к 1940 году, после гитлеровской аннексии Саара, Судетской области и Австрии, эта доля возросла до половины. Ни Пачелли, ни Пий XI не питали никаких иллюзий в отношении нацистов, к которым они относились немногим лучше, чем к обыкновенным бандитам; тем не менее они полагали, что национал-социализм есть мощный бастион против коммунизма, который представлялся им гораздо более опасным врагом.

Итак, 20 июля 1933 года в Риме был подписан конкордат с Германией; от имени Пия XI его подписал Пачелли, от имени Адольфа Гитлера — вице-канцлер рейха Франц фон Папен. Католическому духовенству и католическим школам в Германии были дарованы немалые привилегии — в обмен на полный уход католической церкви с ее многочисленными организациями и газетами из активной общественной и политической жизни. Этот уход подразумевал, как и в Италии, ликвидацию политической партии. Когда-то, надеясь обрести взаимопонимание с Муссолини, папа Пий ради этого пожертвовал Народной партией; теперь по настоянию Гитлера Пачелли заявил, что партия Центра (вторая по количеству депутатских мест в рейхстаге, партия, во главе которой стоял священник, монсеньор Людвиг Каас, и которая объединяла в своих рядах подавляющее большинство немецких католиков), насколько это зависело от Ватикана, прекращала свое существование. Дело было должным образом улажено, и монсеньор Каас, который к тому времени окончательно подпал под обаяние Пачелли и редко расходился с ним во мнениях, был вызван в Рим, где его назначили смотрителем собора Святого Петра[337].

Как и в случае с итальянским конкордатом, германский стал объектом серьезной критики в других странах. Католическая церковь могла встать в решительную оппозицию к национал-социализму; вместо этого, отказавшись от всех своих политических прав и морально обязав всех немецких католиков подчиниться нацистским вождям, Пачелли и Пий XI вдвоем расчистили путь нацизму с его отношением к евреям. Согласно записям в протоколе заседания кабинета министров, состоявшегося 14 июля 1933 года, Гитлер хвастливо заявил, что «конкордат предоставил Германии возможность и создал обстановку доверия, которая особенно важна в ходе все нарастающей борьбы против мирового еврейства»[338]. Весь мир обвинял папу в том, что он придал обоим режимам респектабельности и повысил их престиж, — и это он, говоря кратко, действительно сделал. Однако вскоре ему пришлось выразить еще большее недовольство нацистами, чем в случае с фашистами: в первые три года их пребывания у власти, между 1933 и 1936 годами, когда давление, оказываемое нацистами на церковь, постоянно нарастало, папа был вынужден направить германскому правительству не менее 34 нот протеста. Однако примечателен тот факт, что в связи с обнародованием Нюрнбергских расовых законов в 1935 году никакого протеста заявлено не было[339].

Окончательный разрыв последовал в Страстное воскресенье 1937 года, когда энциклику «С глубокой тревогой» («Mit brennender Sorge»), контрабандой доставленную в Германию, тайно напечатанную там на 12 различных типографских станках и распространенную на велосипедах или пешком, зачитали с каждой католической кафедры. Это должно было произойти еще тремя годами ранее; тем не менее даже теперь папа воздержался от обвинения напрямую Гитлера и национал-социализма. Однако смысл энциклики не мог вызвать затруднений — ведь написана она была по-немецки, а не на латыни, как обычно. В ней говорилось, что руководство рейха «посеяло плевелы подозрительности, раздора, ненависти, клеветы, тайной и явной вражды, питаемой из тысяч разных источников и использующей все доступные средства, по отношению к Христу и его церкви».

Особенно интересен 11-й[340] параграф энциклики, поскольку, хотя в нем и отсутствовало по-прежнему осуждение антисемитизма, его цель очевидна. Он подчеркивает значение Ветхого Завета, характеризуя его как «исключительно слово Бога и неотъемлемую часть Его откровения»: «Кто бы ни желал видеть изгнанной из церкви и школы библейскую историю и мудрые теории Ветхого Завета, тот хулит имя Бога, хулит замысел Всевышнего о спасении и делает ограниченной и узкой человеческую мысль, став судьей Божьих замыслов в отношении мировой истории».

Энциклики «Нам нет необходимости» и «С глубокой тревогой» ни у кого не оставили ни малейших сомнений относительно мнения папы о фашистском и нацистском режимах; поэтому никто не удивился, когда в марте 1938 года, во время официального визита фюрера в Рим, Пий XI демонстративно уехал в Кастель-Гандольфо. Однако он не остановился на достигнутом: спустя пять дней после обнародования второй энциклики папа опубликовал третью, при написании которой он обратился к традиционной латыни. Энциклика «Божественного Искупителя» («Divini Redemptions») была направлена в первую очередь против главного жупела, которым являлся коммунизм: «Эта современная революция… превосходит по размаху и масштабам насилия все, что было во время прежних гонений, направленных против церкви. Все народы оказались в опасности низвержения обратно в состояние варварства, еще более худшего, чем то, которое угнетало значительную часть мира на момент пришествия Спасителя. Эта столь близкая опасность… представляет собой большевистский и атеистический коммунизм, нацеленный на разрушение общественного порядка и на подрыв самых основ христианской цивилизации… Более того, коммунизм отнимает у человека его свободу, лишает человеческую личность ее достоинства и устраняет все моральные ограничения, которые сдерживают порывы слепой страсти… Впервые в истории мы стали свидетелями борьбы, циничной по своей цели и спланированной вплоть до самой последней детали, между человеком и “всем тем, что зовется Божеством”».

Этой ненависти к коммунизму оказалось достаточно для того, чтобы, когда в июле 1936 года разразилась гражданская война в Испании, папа немедленно поддержал генерала Франко, хотя после декларированного республиканским правительством в 1931 году решительного отделения церкви от государства (что привело к массовым нападениям на храмы и монастыри, а также к убийствам священников, монахов и монахинь) он едва ли мог поступить иначе. Тем не менее папа был неприятно удивлен, когда он увидел, что Франко одержал победу благодаря помощи двух диктаторов, в особенности же когда испанские фалангисты своими делами превзошли нацистский и фашистский режимы[341], которые Пий XI столь часто порицал.

Однако понтификат Пия, омраченный существованием в Европе тоталитарных режимов, безусловно, сыграл исключительную политическую роль. В это время количество католических миссионеров возросло более чем вдвое, и вместе с тем вновь образованные общины получили гораздо больший объем самостоятельности. В 1926 году папа лично рукоположил первых шестерых китайских епископов; число местных священнослужителей в Индии и на Ближнем Востоке выросло с 3000 до более чем 7000 человек. Большим разочарованием для папы стало то, что его усилия по воссоединению католической и православной церквей встретили весьма слабый отклик. (Они могли бы увенчаться большим успехом, если бы он не призывал церкви назад в овчарню столь же авторитарно, как если бы они были заблудшими овцами.)

По счастью, он всегда мог найти утешение в занятиях наукой. Пий XI был настоящим ученым — первым со времен Бенедикта XIV, жившего двумя столетиями раньше, — и не пытался это скрывать. Он модернизировал и расширил Ватиканскую библиотеку, основал Папский институт христианской археологии и Папскую академию наук, выстроил здание Пинакотеки для богатейшего ватиканского собрания картин и перенес старую обсерваторию из Рима в Кастель-Гандольфо. В 1931 году папа шокировал многих из консервативно настроенных верующих тем, что создал в Ватикане радиостанцию и стал первым понтификом, регулярно обращавшимся к миру по радио. Одно из наиболее важных радиообращений последовало во время Мюнхенского кризиса в сентябре 1938 года, когда британский премьер-министр Невилл Чемберлен прилетел в Мюнхен для встречи с Гитлером, тщетно пытаясь предотвратить надвигавшуюся мировую войну. Пий XI не испытывал большого уважения к Чемберлену, который, как он сразу же понял, не являлся для Гитлера серьезным противником; тем не менее папа выступил по радио с волнующим призывом к миру, услышанным во всех странах Европы.

К сожалению, к этому времени он был уже очень больным человеком и больше не мог поститься. Диабет быстро прогрессировал, и ноги папы покрылись ужасными язвами. 25 ноября с перерывом в несколько часов он перенес два сердечных приступа. Понтифик продолжал давать аудиенции — правда, теперь уже лежа в постели — и в январе 1939 года принял Чемберлена и министра иностранных дел лорда Галифакса, сделав все от себя зависящее, чтобы вселить в них мужество и решимость оказать противодействие притязаниям Гитлера. Однако папа ничего не добился и, как он понял, вряд ли смог бы добиться — говорили, что после их ухода папа пробормотал: «Это пара слизняков».

В это время он готовил свой самый мощный удар по тоталитарным режимам, приуроченный к собранию всех итальянских епископов, которое должно было состояться 11 февраля 1939 года. Папа просил своих докторов продлить ему жизнь, чтобы он успел выступить с речью, которую он считал самой важной в своей жизни, однако, увы, это им не удалось. Пий XI умер за день до намеченного выступления. Почти сразу же распространился слух, будто он погиб в результате происков фашистов, отравленный одним из своих докторов, Франческо Петаччи[342]. Факт заключается в том, что, со слов зятя Муссолини, министра иностранных дел Италии графа Джана Галеаццо Чиано, после смерти папы дуче очень хотел найти экземпляр этой речи и даже направил официального посла Италии при Святом престоле к Пачелли (в скором времени ставшему папой Пием XII) навести справки на сей счет. Пачелли заверил его, что текст речи передан в секретный архив, где тайна будет погребена навеки.

У Пия XI были свои недостатки. Он был автократом до мозга костей. Что касается взглядов папы на христианство, то здесь он выступал как не склонный идти ни на какие уступки фанатик и реакционер: с его точки зрения, лишь римско-католическая церковь была права, все остальные заблуждались. У него не было времени, чтобы уделить его зарождавшемуся экуменическому движению: по мнению папы, торг был неуместен, когда речь шла о Божественной истине, данной в откровении. «Энциклика 1928 года “Души людей”[343] показала, что суть экуменического призыва Ватикана к другим церквам достаточно проста и бескомпромиссна: “Подойдите медленно с поднятыми над головой руками!”»[344]. В начале своего понтификата из-за ненависти к коммунизму — ужасы которого, не будем забывать, он впервые наблюдал еще в Польше, — Пий XI был терпим к фашизму, а поначалу, вероятно, и к нацизму более, чем он мог бы быть, сложись обстоятельства иначе; однако его открытая и непримиримая враждебность по отношению к обоим режимам в последние годы снискала ему уважение и восхищение всего свободного мира.

Папа Пий XI умер 10 февраля 1939 года; папа Пий XII (1939— 1958) был избран 2 марта, в свой 63-й день рождения, после третьего голосования в самый первый день работы конклава. Это избрание оказалось самым скорым за последние 300 лет. По словам его сестры, Эудженио Пачелли «родился священником»; еще будучи ребенком, он надевал рясу и стихарь и изображал отправление мессы в своей спальне. Как только Пачелли достиг подходящего возраста, он окончил Григорианский университет и Колледж Капраника в Риме; ему было всего 23 года, когда в 1899 году он стал священником. Двумя годами позже Пачелли поступил на папскую службу и с этого времени неуклонно продвигался по карьерной лестнице, работая в качестве нунция сперва в Мюнхене, а затем в Берлине, в 1929 году став кардиналом, а в следующем году сменив Гаспарри на посту статс-секретаря. В этой должности Пачелли вел переговоры о заключении конкордатов с Австрией и — в июле 1933 года — с нацистской Германией. Хотя ни один статс-секретарь не был избран папой со времен Климента IX (1667), Пачелли являлся самым известным, опытным и образованным членом Священной коллегии кардиналов. Его предшественник высоко ценил Пачелли и по мере ухудшения состояния своего здоровья постепенно передавал статс-секретарю свои полномочия. Таким образом, избрание Пачелли было вполне предсказуемо.

Кардиналов называют «князьями церкви»; лишь немногие из них за последние 300 лет являлись «князьями» в большей степени, чем Пачелли. Когда 18 мая 1917 года он выехал из Рима в Мюнхен, его поезд включал дополнительный опечатанный вагон, спешно доставленный из Цюриха; в вагоне находилось 60 ящиков с провизией, поскольку в Германии рационы военного времени должны были раздражать хорошо известный всем изысканный вкус нунция. Его личное купе — роскошь, особым законом запрещенная во время войны, — пришлось специально затребовать у руководства итальянских железных дорог, а всем станционным смотрителям на пути от Рима до швейцарской границы приказали проявить повышенную бдительность. Шестью неделями позже аналогичным образом он совершил путешествие в Берлин, где обсудил мирный план папы Бенедикта сперва с имперским канцлером, Теобальдом фон Бетман-Гольвейгом, а затем с самим кайзером Вильгельмом. Неудивительно, что переговоры закончились ничем: никакого соглашения быть не могло, когда каждая из сторон надеялась на победу Пачелли вернулся в Мюнхен и вновь посвятил себя миротворческой деятельности.

Следует сказать, что на этом поприще он усердно трудился, посещая лагеря военнопленных, раздавая продовольственные пайки заключенным, подавая духовную помощь когда и где только мог. Лишь один эпизод оставляет гнетущее впечатление: когда Пачелли получил адресованную папе просьбу главного раввина Мюнхена употребить все свое влияние ради того, чтобы вызволить итальянскую партию пальмовых ветвей, в которых его паства нуждалась в преддверии праздника кущей, оказалось, что эти ветви были закуплены, но задержаны в Комо. Пачелли ответил, что, хотя он и направил просьбу раввина в Рим, тем не менее он опасается, что ввиду трудностей военного времени, а также из-за того, что у Святого престола нет дипломатических отношений с итальянским правительством, едва ли что-либо будет сделано вовремя. Однако Гаспарри он конфиденциально сообщил: «Мне кажется, что в этом деле следует оказать евреям особое содействие не в виде чисто практической помощи, подразумевая права человека и гражданина, общие для всех людей, но прямо и непосредственно в целях содействия им в отправлении их культа».

В апреле 1919 года во время неразберихи, последовавшей за заключением перемирия в минувшем ноябре, трое большевиков — Макс Левин, Эжен Левине и Товия Аксельрод — захватили власть в Баварии. Там на короткий срок установился террористический режим, при котором иностранные посольства подвергались непрестанным нападениям; в результате дипломатический корпус принял решение делегировать своих представителей к Левину, чтобы заявить свой протест. Пачелли, в то время нунций, писал Гаспарри: «Поскольку мне было бы совершенно неприлично явиться к вышеупомянутому господину, я отправил вместо себя аудитора [некий монсеньор Шиоппа]… Сцена, которая предстала перед ним во дворце, была неописуема. Повсюду полный хаос, грязь и отвратительный запах… и среди всего этого множество молодых женщин сомнительной наружности (все поголовно еврейки), расположившихся во всех без исключения кабинетах в вульгарных позах и с непристойными улыбками на устах. Возглавляла этот женский сброд любовница Левина, молодая особа из России, еврейка и разведенная, которая всем заправляла. Именно ей нунциатура была вынуждена засвидетельствовать свое почтение, чтобы добиться результата. Этот Левин — молодой человек лет тридцати или тридцати пяти, тоже еврей из России. Бледный, грязный, с глазами наркомана, с хриплым голосом, вульгарного вида, омерзительный человек с лицом одновременно и умным, и лукавым. Он соблаговолил принять монсеньора аудитора в корвдоре, в окружении вооруженных охранников, одним из которых был горбун — его личный телохранитель. Со шляпой на голове и сигаретой в зубах он слушал то, что ему говорил монсеньор Шиоппа, время от времени бормоча, что он спешит и что у него есть более важные дела»[345].

За последние годы было много чего написано о «глубокой любви» и «восхищении», которые Пий XII испытывал к еврейскому народу. Две приведенные выше цитаты свидетельствуют о том, что все те, кто писал на эту тему, пожалуй, в известной степени сгущают краски. С другой стороны, что касается расизма, никто никогда не предъявлял папе никаких претензий. В 1920 году Пачелли сообщил Гаспарри о том, что чернокожие солдаты французской армии регулярно насилуют немецких женщин и детей в Рейнской области. Эти обвинения (причем не допускалось даже мысли, что белые солдаты могли творить то же самое) армия, разумеется, категорически отвергала; однако Пачелли продолжал настаивать на своем и требовал вмешательства папы. Четверть века спустя, уже будучи папой, он запросил в британском министерстве иностранных дел гарантий того, что «в составе гарнизона, который разместят в Риме после вступления в него союзных войск, не будет никаких “цветных”».

В марте 1938 года нацистская Германия аннексировала Австрию. Ровно год спустя, поправ Мюнхенское соглашение, немецкие войска были сосредоточены на границе с Чехословакией. И вот 6 марта 1939 года, спустя всего лишь четыре дня после своего избрания, папа Пий XII собственноручно пишет письмо Гитлеру: «Его Высокопревосходительству Адольфу Гитлеру, фюреру и канцлеру Германской империи! В самом начале Нашего понтификата Мы желаем выразить намерение сохранить связывающие нас с вверенным Вашему попечению германским народом узы глубокой и искренней дружбы… Мы молимся о том, чтобы Наше горячее пожелание германскому народу процветания и прогресса во всех областях с Божьей помощью полностью осуществилось».

Это письмо было не только первым, адресованным новым папой главе другого государства; мы располагаем свидетельством монсеньора Альберто Джованетти, одного из официальных историков Пия XII, о том, что «по своему объему и выраженным в нем чувствам оно кардинальным образом отличается от других официальных писем, отправленных Ватиканом в то время».

15 марта 1939 года немцы оккупировали Чехословакию. Неделю спустя Диего фон Берген, германский посол в Ватикане, сообщал своему руководству: «Я узнал из хорошо осведомленного источника, что предпринимаются настойчивые попытки, особенно с французской стороны, убедить папу присоединиться к протестам демократических стран против присоединения к Германии Богемии и Моравии. Папа категорически отверг эти домогательства. Он дал понять своему окружению, что не видит причины вмешиваться в исторические процессы, до которых церкви с политической точки зрения нет никакого дела».

И даже это было только начало. 1 сентября 1939 года вермахт вторгся в католическую Польшу, а двумя днями позже Великобритания и Франция объявили войну Германии. В течение следующих пяти недель поляки потеряли около 70 тысяч человек. Однако из Ватикана, несмотря на настойчивые обращения британского и французского послов, не прозвучало ни слова сострадания или сожаления, не говоря уже об осуждении агрессии. Это оглушительное молчание продолжалось вплоть до третьей недели октября, когда папа опубликовал свою первую энциклику — «Верховного Понтификата» («Summi Pontificatus»). В ней Польша наконец удостоилась упоминания: «Пролитая кровь неисчислимых человеческих жертв, в том числе гражданского населения, вопиет к небесам, особенно кровь поляков, народа, очень дорогого Нам. Это народ, который обладает правом на человеческое и братское сострадание всего мира по причине своей преданности церкви и благодаря тому рвению, которое он выказал в деле защиты христианской цивилизации, поэтому его заслуги навеки запечатлены на скрижалях истории».

Нет ничего удивительного в том, что союзники приветствовали обнародование энциклики; французская авиация разбросала над Германией 88 тысяч ее экземпляров. Для германского МИДа суть дела была вполне ясна. «Пий XII, — уведомляло министерство своего посла при Святом престоле, — перестал сохранять нейтралитет». Впрочем, следует отметить, что нигде в тексте энциклики нет ни одного упоминания ни о Германии, ни о нацизме, ни о евреях.

В ноябре 1939 года произошел любопытный инцидент, когда папу тайно посетила группа немецких заговорщиков, попросивших его о помощи. Их план предусматривал свержение Гитлера и возврат Германии на путь демократии; однако перед тем как приступить к осуществлению своего плана, эти люди стремились заручиться гарантиями того, что западные державы не воспользуются ситуацией хаоса, который мог наступить в результате переворота, и не наложат на Германию обязательства столь же унизительные, как и те, что были наложены на нее после Первой мировой войны в Версале. Был ли папа готов выступить в качестве посредника, добиваясь от Великобритании и ее союзников согласия пойти на почетный мир?

Папа Пий ясно осознавал, что ему предлагали принять участие в заговоре. Очевидно, это означало огромный риск. Если бы стало известно о каком бы то ни было вмешательстве с его стороны, Гитлер почти наверняка обрушил бы свой гнев на католическую церковь в Германии; в свою очередь, Муссолини мог бы заявить о нарушении Латеранских соглашений и оккупировать папское государство или по крайней мере лишить его водоснабжения или подачи электричества. Нет ничего удивительного в том, что Пий XII попросил 24 часа на размышление. Он не консультировался ни с курией, ни даже со своим статс-секретарем; ответ, который он дал на следующий день, — что он готов сделать все от него зависящее во имя мира, — являлся решением его самого и никого другого.

Впрочем, означенное решение поставило папу в очень непростую ситуацию. Когда вскоре после этого британский посол при Святом престоле, сэр д'Арси Осборн, получил аудиенцию у папы, он сообщил о ней следующее: «Папа соблаговолил иметь со мной беседу [по поводу германских заговорщиков] исключительно с целью меня уведомить. Он не соизволил выразить ни малейшего одобрения или поддержки в их адрес. Выслушав мои замечания… он сказал, что, возможно, после всего сказанного не стоило продолжать разговор на данную тему, а потому он просил бы меня считать, что этой беседы не было. Однако на это я тут же возразил, сказав, что не желаю, чтобы этот груз ответственности Его Святейшество переложил со своей совести на мою».

В конечном счете вся эта история ни к чему не привела. Правительство Невилла Чемберлена настаивало на том, чтобы кабинету было предоставлено гораздо больше сведений, нежели заговорщики были готовы дать, и не допускало даже мысли о заключении какого бы то ни было мирного соглашения при сохранении в целости германской военной машины. Кроме того, англичане настаивали на том, чтобы поставить в известность французов, чего заговорщики не желали категорически. Возможно, у последних сдали нервы; какова бы ни была причина, заговор «потерял запал». Мы сочли необходимым упомянуть здесь о нем, чтобы показать, что в целом Пий XII отнюдь не симпатизировал нацистам; он имел мужество принять крайне опасное для себя решение и оказался в зоне огромного риска сразу же после того, как это решение было принято.

Здесь мы подошли к серьезной проблеме, которая бросает тень на понтификат Пия XII; речь идет о его отношении к холокосту. Заметная антисемитская составляющая всегда отличала католическое мировоззрение: разве не евреи убили Христа? Тридентская месса, одобренная Тридентским собором в XVI веке[346], на Страстной пятнице включала молитву за обращение «вероломных иудеев»[347], и католические партии правого толка во Франции, Германии и Австрии не делали тайны из своих антисемитских настроений. Стоит ли говорить, что подобным взглядам не было места в официальном учении церкви; однако приведенные выше цитаты позволяют понять, что молодой Пачелли — по крайней мере до известной степени — их разделял, и, похоже, в этом он был не одинок.

«Евреи, — заявил Гитлер в своем выступлении по радио 9 февраля 1942 года, — будут ликвидированы не менее чем на тысячу лет». В течение месяца был запущен процесс физического уничтожения не только в Германии, Австрии и Польше, но и на территории Венгрии, Хорватии, Словакии и французской Республики Виши. Все это было хорошо известно в Ватикане; об этом знали во всех странах Европы. 21 апреля сэр д'Арси Осборн написал своему другу Бриджету Макивену: «Вчера был день рождения Гитлера; утром я повязал черный галстук в память о тех миллионах людей, которых он убил и замучил». Папа вряд ли мог повязать черный галстук, однако у него была возможность выступить против продолжавшихся зверств. Несмотря на настойчивые просьбы Осборна, папа на это не пошел. 31 июля Осборн вновь написал Макивену: «Это крайне прискорбно. Факт состоит в том, что нравственный авторитет Святого престола, которому Пий XI и его предшественники придали всемирный масштаб, теперь рушится самым трагическим образом. Я подозреваю, что Е[го] С[вятейшество] надеется сыграть выдающуюся роль как миротворец и по крайней мере отчасти именно по этой причине пытается сохранять позицию нейтралитета между воюющими сторонами. Однако, как ты понимаешь, немецкие злодеяния не имеют никакого отношения к нейтралитету… Истина заключается в том, что молчание папы отдаляет от него его цель, поскольку сводит на нет его миротворческие устремления».

К этому времени начались массовые депортации; до конца года в один лишь Освенцим было доставлено 42 тысячи французских евреев. В сентябре президент Рузвельт направил папе личное послание, в котором просил его выступить с осуждением военных преступлений немцев; однако папа и тогда отказался это сделать. Статс-секретарю папы, кардиналу Мальоне, оставалось лишь в очередной раз заявить, что Святой престол делает все, что в его силах.

Это было не так, хотя бы потому, что когда 1942 год подходил к концу, в Ватикане явно были озабочены другой проблемой. Там опасались, что союзники начнут бомбить Рим. Несчастного Осборна едва ли не ежедневно приглашали в статс-секретариат и умоляли добиться от британского правительства твердых гарантий того, что воздушных налетов на Ватикан не будет. Тщетно он пытался объяснить, что Великобритания находится в состоянии войны, а Рим является вражеской столицей; кроме того, он прекрасно понимал, что даже если город будет решено пощадить, итальянцам вряд ли предварительно сообщат об этом решении. 13 декабря Осборн писал: «Чем больше я об этом думаю, тем больше меня возмущает, с одной стороны, учиненная Гитлером резня еврейского населения, а с другой — очевидная озабоченность Ватикана исключительно тем ущербом, который наносит Италии война, и вероятными авианалетами на Рим. Возникает такое ощущение, что все военные издержки теперь приходятся на долю Италии».

На следующий день он имел очередную беседу с кардиналом Мальоне: «Я настаивал на том, что Ватикан вместо того, чтобы переживать по поводу бомбардировок Рима, должен вспомнить о своем долге ввиду беспрецедентного преступления против человечества, каковым является гитлеровская кампания по истреблению евреев, в чем, по моему мнению, Италия является соучастницей как партнер и союзница Германии».

Наконец, в сочельник 1942 года Пий XII выступил с радиообращением к миру. Речь была длинной и по большей части удручающе пафосной. Лишь в самом конце, когда большинство его слушателей, вероятно, уже отключили свои радиоприемники по причине исключительной скуки, папа кое-как добрался до сути, призвав всех людей доброй воли принести торжественную клятву в том, что они «обратят общество к его центру притяжения, которым является Закон Божий». Далее он продолжал: «Человечество обязано принести эту клятву ради бесчисленных жертв, павших на поле боя. Отдав свои жизни во имя долга, эти люди принесли жертву во имя нового и более совершенного общественного строя. Человечество обязано принести эту клятву ради неисчислимого множества скорбящих матерей, вдов и сирот, которые увидели свет, утешение и опору в жизни, чего прежде они были лишены. Человечество обязано принести эту клятву ради тех бесчисленных изгнанников, кого ураган войны унес с их родной земли и забросил в чужие земли, кто может отнести к себе сетование пророка: «Наше имущество перешло к чужакам, наши дома достались врагу». Человечество обязано принести эту клятву ради тех сотен и тысяч людей, кто, не сделав ничего дурного, а иногда лишь по причине своей национальной или этнической принадлежности был обречен на казнь или на медленное умирание».

Вот и все. Вновь папа не упомянул ни о евреях, ни о нацизме, ни даже о Германии. Этнический характер холокоста он затушевал, добавив два осторожных слова «лишь иногда», а миллионы жертв — уже к Рождеству 1942 года — деликатно сократил до «сотен и тысяч». Прослушав выступление папы, Муссолини сказал Чиано: «Это набор банальностей, с которыми приходской священник из Предаппио[348] справился бы лучше». Пожалуй, он был не так уж и не прав.

Вплоть до того момента, по сравнению со своими собратьями в Центральной Европе, итальянские евреи жили относительно спокойно. Хотя более чем 8 тысяч человек, составлявшие еврейскую общину Рима, безусловно, в полной мере разделяли общее возмущение мягкотелостью понтифика, за все время пребывания дуче у власти евреев по большей части не трогали. Муссолини инициировал принятие ряда антисемитских законодательных актов, однако на деле они в большинстве своем не исполнялись. В июле 1943 года все изменилось. Союзники высадились на Сицилии и начали бомбить Рим. Муссолини и Кларетта Петаччи были расстреляны и повешены на автозаправке, а в Италию вторглись германские войска. 11 сентября Рим был оккупирован немцами, и фельдмаршал Альберт Кессельринг ввел в городе военное положение. 18 октября руководство СС отдало приказ об организации облавы на евреев.

Иудеи жили в Риме еще до того, как в нем появились христиане. Первые представители еврейской общины прибыли сюда в 139 году до н.э.[349] С появлением христианства для еврейской общины настали не лучшие времена; о некоторых из постигших евреев несчастий уже шла речь в предыдущих главах этой книги. Однако никогда еще за всю свою историю итальянские евреи не сталкивались с подобной угрозой. Уже в конце сентября от еврейской общины потребовали за 36 часов собрать 50 кг золота; выполнить это требование удалось лишь благодаря самоотверженности граждан — как иудеев, так и христиан, которые совместными усилиями собрали нужную сумму (После нескольких часов промедления Ватикан предложил евреям заем, однако предложение было вежливо отклонено.) Все полагали, что это золото было ценой безопасности; лишь когда на рассвете 16 октября длинная колонна военных грузовиков с открытым верхом въехала на территорию гетто, стало ясно, что ни о какой безопасности не могло идти и речи.

Как только грузовики сквозь пелену дождя потянулись в сторону сборного пункта, размещенного в Военном колледже (откуда человеческий груз предполагалось отправить в Освенцим), один за другим стали раздаваться голоса влиятельных людей с требованием остановить эту акцию. Некоторые из этих голосов принадлежали немцам: среди них оказались барон Эрнст фон Вайцзеккер, посол в Ватикане, и даже сам Кессельринг. К ним присоединился Альбрехт фон Кессель, германский консул в Риме. Все трое были убеждены в том, что если депортации будут продолжаться, в Италии может начаться всеобщее восстание против оккупантов. В этот момент папе следовало бы выступить с решительным протестом против нового акта насилия, развернувшегося прямо у него на глазах. Однако ничего подобного не последовало. Вайцзеккер написал своему коллеге, доктору Карлу Риттеру, в Берлин: «Несмотря на давление, которое оказывалось на него со всех сторон, папа не позволил втянуть себя в какую бы то ни было демонстрацию протеста против депортации римских евреев. Единственным проявлением этого протеста стал завуалированный намек в газете «Оссерваторе романо» от 25-28 октября, из которого лишь немногие могли узнать о позиции Ватикана по еврейскому вопросу». Так что депортация продолжалась.

Как объяснить это недостойное молчание Пия XII? Причина заключается, во-первых, в его патологическом антисемитизме, во-вторых, в его страхе перед коммунизмом, который и для его предшественника, и для него самого всегда оставался гораздо более страшным жупелом, чем германский нацизм. Как сам папа заявил во время беседы с американским представителем в Ватикане Гарольдом Титтманом, он полагал, что официальный протест спровоцирует конфликт с СС; он мог бы добавить — правда, не сделал этого, — что подобный конфликт вполне мог бы обернуться немецкой оккупацией Ватикана, а также арестом и заключением для него самого. Это, в свою очередь, сыграло бы на руку коммунистам. Сам он уже имел с ними дело в Мюнхене и прекрасно знал о тех зверствах, которые они чинили в отношении церкви в России, Мексике и Испании. В том состоянии хаоса, в котором пребывала тогда Европа, возможность захвата Рима коммунистами нельзя было сбрасывать со счетов; ради того, чтобы этого не случилось, даже депортацию римских евреев папа не считал слишком высокой ценой.

Казалось бы, этот довод сам по себе довольно трудно принять на веру; но даже если мы согласимся с тем, что молчание понтифика было оправданным, остается объяснить другой поразительный факт. После окончания войны понтификат Пия XII длился еще 13 лет, и за все это время папой не было произнесено ни слова оправдания или сожаления, не отслужено ни одной панихиды или мессы в память о тех 1989 депортированных из Рима евреях, которые встретили свою смерть в одном лишь Освенциме. Кроме того, многие удивлялись впоследствии, почему папа, которому ничего не стоило отлучить от церкви всех членов коммунистических партий во всем мире, даже не подумал сделать то же самое в отношении католиков-нацистов из числа военных преступников, в частности Гиммлера, Геббельса, Бормана и самого Гитлера.

Папа не стал осуждать и последнее зверство нацистов, учиненное ими накануне освобождения Рима. Это произошло 24 марта 1944 года[350], через день после того, как колонна немецких солдат была обстреляна во время следования по виа Раселла, причем 33 солдата погибли. Вечером следующего дня по личному распоряжению Гитлера 335 итальянцев, в том числе около 70 евреев, были загнаны в Адреатинские пещеры к югу от города и расстреляны[351]. Вновь из Ватикана не последовало никакого протеста, хотя два дня спустя в газете «Оссерваторе романо» была помещена статья, в которой выражалось сочувствие по отношению к жертвам нацистов и сожаление в связи с тем, что «320 [sic] человек были казнены вместо истинных виновников, которым удалось избежать ареста».

В тот же день, 23 марта, когда участники итальянского Сопротивления обстреляли немецкую колонну, германские войска оккупировали Венгрию, и Адольф Эйхман, гитлеровский «творец холокоста», приступил к «окончательному решению еврейского вопроса» применительно к проживавшим в стране 750 тысячам евреев. Теперь наконец-то Ватикан заявил протест: папский нунций в Будапеште, монсеньор Анджело Ротта, сделал несколько официальных заявлений, адресованных венгерскому правительству, — первый случай, когда это было сделано папским дипломатическим представителем. Впрочем, даже тогда использовались неожиданные формулировки: «Канцелярия Апостолического нунция… вновь просит венгерское правительство прекратить войну против евреев вне пределов, предписанных естественным правом и Божественными заповедями[352], и воздержаться от каких бы то ни было акций, против которых Святой престол и совесть всего христианского мира будут вынуждены протестовать».

Однако лишь 25 июня папа направил президенту Венгрии адмиралу Хорти[353] телеграмму, в которой просил его «употребить все возможное влияние, чтобы прекратить страдания и муки, которые претерпевает бесчисленное множество людей всего лишь из-за своей национальной или этнической принадлежности». И в этот раз евреи даже не были упомянуты — между тем президент Рузвельт в своей телеграмме, отправленной на следующий день, отбросил излишнюю деликатность и прямо пригрозил Венгрии ужасными последствиями.

Справедливости ради следует отметить, что в этот момент католическая церковь в Венгрии решительно и эффективно вмешалась в ход событий. Немало гонимых евреев нашли убежище в мужских и женских монастырях, в храмах, а зачастую и в католических семьях. Рассказывали, что осенью и зимой 1944 года «в Будапеште не было практически ни одного учреждения, так или иначе связанного с католической церковью, где бы не скрывались от преследований евреи». Множество жизней было спасено; тем не менее остается два вопроса. Эйхман приступил к своей мерзкой работе в марте; почему кампания по спасению евреев не могла начаться именно тогда, а развернулась лишь 4-5 месяцев спустя? И получила ли эта кампания папское благословение?

С приходом мира весной 1945 года папа Пий XII (после смерти в минувшем августе кардинала Мальоне он сам исполнял обязанности статс-секретаря) вновь оказался в состоянии конфронтации со своим старым и самым главным врагом — коммунизмом. Итальянская коммунистическая партия под руководством такого выдающегося лидера, как Пальмиро Тольятти, выступала в роли достойного противника фашизма, а в этом качестве — и законного его преемника у власти. По счастью, влияние коммунистов уравновешивалось американским соблазном, поскольку войска союзников наводнили Италию предметами обихода, порожденными капиталистическим обществом потребления. Обеим этим крайностям папа Пий противопоставил программу католического обновления, которое, в противоположность коммунизму или капитализму, было бы итальянским по сути своей; впрочем, если бы ему пришлось выбирать, несомненно, он считал американский материализм меньшим злом. 2 июля 1949 года папа зашел так далеко, что опубликовал декрет, в котором объявил: ни один католик не может быть членом коммунистической партии или каким бы то ни было образом содействовать ее делу; нарушивший этот запрет не допускался к причастию. Годом раньше папа — как и вся курия — решительно воспротивился созданию государства Израиль. Это никого не удивило; для папы Пия, как и для церкви на протяжении столетий, евреи оставались народом, убившим Бога.

К этому времени папе уже исполнилось 73 года. Физически он был все еще крепок, а его авторитаризм и самоуверенность год от года также крепчали. Прежний антисемитизм никуда не исчез: до самого смертного часа папа отказывался признать государство Израиль. Его кругозор отличался узостью; он все более и более замыкался в рамках старого и надежного догматизма, с ходу отвергая какие бы то ни было новые теологические доктрины. 2 сентября 1950 года папа опубликовал энциклику «Рода человеческого» («Humani generis»), которая парализовала теологическую мысль того времени и категорически осудила все новые и оригинальные богословские идеи. Впрочем, дело зашло еще дальше. Папские энциклики никогда не считались непогрешимыми; теперь же папа постановил, что в энциклике любой спорный вопрос решался раз и навсегда: «Очевидно, что данный предмет… более не может рассматриваться как вопрос, открытый для обсуждения среди теологов».

Затем последовало то, что сильно напоминало «царство страха», существовавшее при Пии X[354]. Американский иезуит Дэниэл Берриган писал: «При ближайшем рассмотрении я увидел, что блестящую теологическую мысль накрыла волна догматизма, как во времена большой сталинской чистки»[355]. Одной из главных жертв стал известный философ палеонтолог, иезуит Пьер Тейяр де Шарден: публиковать его труды было запрещено, а сам он в конечном счете был вынужден уехать в США. Другой жертвой оказался французский эксперимент с рабочими-священниками, ставший наиболее волнующей и, вероятно, наиболее успешной из всех попыток распространить христианство в рабочей среде. Участники эксперимента меняли сутаны клириков на рабочие робы и нанимались на работу в качестве лодочников, шахтеров или фабричных рабочих; миссионерская деятельность никогда прежде не осуществлялась в таких условиях, и ее успех был не лишен драматизма. Однако Пию XII этот опыт представлялся весьма опасным шагом навстречу коммунизму. Папа выказывал все большую настороженность по отношению к эксперименту и наконец в ноябре 1953 года полностью его прекратил.

С точки зрения дальновидных христианских мыслителей, это время было достойно сожаления; в каком-то смысле оно явилось отражением того, что происходило в США с подачи сенатора Джозефа Маккарти, когда красных «находили» под каждой кроватью. Ситуация не изменилась и после того, как 1 ноября 1950 года папа провозгласил ex cathedra — с кафедры догмат о Вознесении Пресвятой Девы Марии — другими словами, что тело Девы не подверглось тлену после смерти, но было немедленно взято на небеса. В этой доктрине не было ничего нового; в течение длительного времени Вознесение Мадонны являлось одним из наиболее популярных сюжетов в итальянской религиозной живописи (достаточно вспомнить хотя бы грандиозный алтарный образ кисти Тициана в церкви Фрари в Венеции), а его празднование 15 августа — одной из наиболее важных дат в христианском календаре. С другой стороны, этот догмат не был известен в ранней церкви и не находил подтверждения в Священном Писании; кроме того, остальные христианские церкви выражали свое негодование в связи с самонадеянностью папы, притязавшего на непогрешимость (впервые с момента провозглашения догмата о папской непогрешимости на Первом Ватиканском соборе в 1870 году), когда он провозгласил догмат веры, который они не могли принять в данный момент.

К середине 1950-х годов здоровье папы Пия стало причиной для беспокойства. Ухудшение состояния папы, по-видимому, во многом явилось следствием «забот» его окулиста, профессора[356] Риккардо Галеацци-Лизи, который взял на себя всю полноту ответственности за физическое самочувствие понтифика и которого все до единого — кроме самого папы Пия — считали шарлатаном и знахарем. Галеацци-Лизи был весьма плохим врачом, однако он рекомендовал папе еще двух эскулапов того же пошиба: первым был модный в то время швейцарский доктор Пауль Ниханс[357], который утверждал, что открыл секрет вечной молодости (речь шла об инъекциях пациентам клеток органов зародышей ягнят или обезьян), вторым — полоумный дантист, который прописывал папе в огромных количествах хромовую кислоту, вещество, которое в те времена использовали в основном для чистки духовых музыкальных инструментов. Считается, что именно это «лечение» стало причиной хронической икоты, мучившей папу в последние годы его жизни.

Он умер на рассвете в четверг, 9 октября 1958 года. Церемония погребения была долгой и впечатляющей; тело медленно пронесли по улицам Рима в открытом гробу, чтобы выставить его в соборе Святого Петра. К сожалению, бальзамирование было поручено Галеацци-Лизи, который заявил, что применит новую технологию[358], аналогичную той, что была применена к телу самого Иисуса Христа, — технологию, «которая сохранит тело в его естественном состоянии». Эта затея полностью провалилась. Время от времени слышались ужасные звуки (это трещал гроб), а зловоние было настолько сильным, что один из швейцарских гвардейцев, стоявших в почетном карауле, упал в обморок[359]. Все присутствующие испытали немалое облегчение, когда крышка гроба была наконец-то завинчена и тело папы Пия XII было опущено в крипту под собором, чтобы обрести свой последний приют всего лишь в нескольких футах от гробницы Святого Петра.

С сожалением приходится отметить, что по распоряжению одного из преемников Пия XII уже начата процедура его канонизации. Здесь достаточно будет сказать, что если современная мода на канонизацию всех пап в принципе продлится и впредь, то канонизация превратится в пародию на святость.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Второй Ватиканский собор и последующая история папства

(с 1958 года по настоящее время)

Анджело Джузеппе Ронкалли был избран верховным понтификом в результате двенадцатого голосования 28 октября 1958 года, менее чем за месяц до своего 77-летия. Полный, общительный и неизменно доброжелательный, обаятельный и остроумный человек, он располагал к себе всякого, с кем общался; в то время как папу Пия XII никто на самом деле не любил, папу Иоанна XXIII (1958-1963) не любить было нельзя. Тем не менее все считали, что он будет не более чем papa di passagio — «проходным папой». Действительно, его понтификат длился менее пяти лет, однако «проходным папой» Иоанна XXIII назвать никак нельзя. Напротив, он изменил мир.

Первым сюрпризом стало имя, которое он выбрал: Иоанн. Существовало 22 законных папы, носивших это имя, последний из которых правил в Авиньоне в начале XIV века[360]; лишь немногие из них были людьми выдающимися — так, Иоанн XII «прославился» как один из самых развращенных понтификов за всю историю папства[361]. Кроме того, существовал еще один Иоанн XXIII, антипапа, низложенный собором в Констанце в 1415 году[362]. Впоследствии папе пришлось объяснить, что одна из причин его выбора заключалась в стремлении очистить это евангелическое имя от скверны; однако в момент своего избрания он мотивировал выбор имени тем, что это было имя его отца, а также имя святого, которому были посвящены и тот скромный приходской храм близ Бергамо, где была крещена вся его большая семья в количестве 13 человек, и бесчисленные храмы по всему миру, включая собор Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме. Позднее, что характерно, папа привел еще одну причину: в истории папства понтификов с именем «Иоанн» было больше, чем носивших любое другое имя, и в большинстве своем они правили очень недолго.

Новый понтифик был ученым, автором пятитомного исследования, посвященного его любимому герою, святому Карло Борромео, знаменитому архиепископу Миланскому, жившему в XVI веке и являвшемуся одним из вдохновителей контрреформации[363]; этот труд самым естественным образом сблизил автора с библиотекарем Ватикана монсеньором Ратти, впоследствии ставшим папой Пием XI. Именно с его благословения в 1925 году Ронкалли начал свое дипломатическое служение, во время которого он побывал в Болгарии, Турции и Греции, где в период германской оккупации будущий папа неустанно заботился о евреях. В декабре 1944 года Ронкалли был назначен в Париж в качестве нунция, где он последовательно оказывал поддержку движению священников-рабочих. В 1953 году он стал кардиналом и патриархом Венеции, пребывая в этом сане вплоть до своего избрания папой. всего лишь через три месяца после его избрания, «Оссерваторе романо» сообщила, что у папы три больших проекта: созыв диоцезного синода в Риме, Вселенского собора в Ватикане и пересмотр Кодекса канонического права. Из всех этих замыслов второй, безусловно, являлся самым амбициозным; многим казалось странным, что папа сам не объявил о созыве Вселенского собора. На самом деле папа, по всей вероятности, проверял реакцию общественности. Время, проведенное им на Балканах, обогатило его бесценным опытом в области отношений с восточными церквями, поэтому он всячески стремился выяснить, — настолько деликатно, насколько он только мог, — их отношение к его инициативе. Если бы их реакция оказалась положительной, папа смог бы расширить состав собора за счет представителей восточных церквей; в противном случае участие в работе собора ограничилось бы одной римско-католической церковью.

«Старую гвардию» Ватикана охватил ужас. Папа Пий XII был убежденным автократом: он, и только он отдавал приказания; епископы и даже кардиналы существовали исключительно для того, чтобы воплощать их в жизнь. Теперь же вдруг последовало предложение собрать вместе всех епископов мира для свободного и лишенного какого бы то ни было контроля обмена мнениями. Даже либерально настроенный кардинал Монтини, архиепископ Миланский и будущий папа Павел VI, полагал, что новый папа «разворошил осиное гнездо». Однако папа Иоанн решился. Время папской автократии осталось в прошлом. Отныне церковь должна была стать коллегиальным органом, а папа и епископы должны были разделить ответственность между собой. Нельзя было и далее отворачиваться от реалий современной жизни. Aggiornamento, обновление — таков был новый лозунг — подразумевало возвращение церкви и ее вероучения к их истокам. Как сказал папа, настало время распахнуть окна церкви и впустить немного свежего воздуха.

Предстояло выполнить огромный объем предварительной работы, прежде чем смог состояться запланированный созыв собора. Диоцезный синод — что примечательно, первый в истории папства — был созван в Латеранском дворце в январе 1960 года; однако Второй Ватиканский собор (он являлся XXI Вселенским собором римско-католической церкви) открылся лишь по прошествии двух лет, 11 октября 1962 года. На открытии в соборе Святого Петра присутствовали 2450 делегатов, в основном епископы и главы церковных орденов, благодаря чему это собрание стало самым представительным за всю историю церкви. Почти половину делегатов составляли неевропейцы; 250 человек прибыли из Африки, примерно столько же — из Азии, тогда как из Латинской Америки — целых 600. Семнадцать православных и протестантских церквей прислали на собор своих наблюдателей. Приветственное обращение папы к собравшимся излучало оптимизм: «Мы полагаем, что нам не следует внимать тем пророкам тьмы, которые всегда предвещают беду, словно конец света уже на пороге… Церковь никогда не должна отступать от священного наследия истины, полученного от святых отцов. Однако в то же время она всегда должна следить за настоящим, за новыми условиями и новыми формами жизни, проникающими в современный мир, который открывает новые пути… Поэтому церковь не наблюдает безучастно за удивительным прогрессом познавательной деятельности человеческого гения… Собор, начинающий сегодня свою работу, озарил церковь подобно заре, предшественнице самого прекрасного света. Сейчас это только утренний рассвет. Но даже при этих первых лучах наступающего дня как много радости переполняет наше сердце! Все здесь дышит святостью и вызывает великую радость. Давайте же созерцать звезды…».

Менее чем через год, 3 июня 1963 года, после самого короткого понтификата за 200 лет[364], папа Иоанн XXIII умер от рака. Созыв Вселенского собора был его идеей и во многом результатом его усилий, и хотя большинство финальных соборных постановлений явились заслугой других, — и прежде всего преемника папы Иоанна, — с первого до последнего дня своей работы собор был проникнут его духом. Всего за пять лет папа Иоанн обратил церковь лицом к XX веку. Он протянул руку другим христианским церквям, а также евреям, по отношению к которым он всегда проявлял особые чувства. Будучи апостолическим делегатом в Турции во время Второй мировой войны, будущий папа спас жизни нескольких тысяч еврейских детей из Румынии и Болгарии, снабдив их бланками свидетельств о крещении; кроме того, в течение года после своего избрания папа Иоанн сделал то, что Пий XII отказывался даже обсуждать: он вычеркнул фразу про «вероломных иудеев» из чина богослужения в Страстную пятницу. Как-то раз во время своего проезда по улицам Рима ему довелось ехать мимо синагоги, из которой выходили верующие; папа велел остановить автомобиль и вышел, чтобы поговорить с этими людьми и благословить их. Неудивительно, что в ночь накануне смерти папы главный раввин Рима в сопровождении множества иудеев пришел в собор Святого Петра, чтобы помолиться.

В сущности, до самого назначения Джованни Баггисты Монтини в 1954 году архиепископом Милана вся его служебная карьера прошла в папском секретариате. Сын преуспевающего адвоката и депутата парламента, он уже в 1937 году в возрасте 40 лет был назначен помощником кардинала Пачелли, в то время государственного секретаря, в тени которого ему предстояло пребывать в течение следующих 17 лет. В 1953 году Монтини отказался от кардинальской шапки, понимая, что этот сан лишит его исключительно влиятельной должности; однако, по-видимому, вскоре после того случая его влияние, так или иначе, стало сходить на нет. Будучи относительным либералом, он почти открыто противостоял реакционно настроенной «старой гвардии», включая самого Пия XII, который начал им тяготиться; Монтини, разумеется, прекрасно понимал, что его назначение в Милан на деле являлось почетной отставкой. Еще одним знаком немилости (помимо решительных и неоднократных проявлений недовольства со стороны самих миланцев) стало то, что членство в Священной коллегии оставалось для него недоступным; между тем, не имея кардинальской шапки, он, разумеется, не мог рассчитывать на избрание (на что, в свою очередь, многие надеялись) следующим папой.

Авторитарным руководителям (а Пий XII был автократом как никто другой) свойственно мало либо вообще не думать о преемнике. Пожалуй, одним из проявлений авторитарной натуры папы Пия (поговаривали, что частенько он бормотал: «После нас хоть потоп») было то, что, по-видимому, он не доверял своим кардиналам и вообще на удивление мало ими интересовался. За 19 лет своего понтификата Пий XII провел лишь две консистории, а когда он умер, Священная коллегия, максимальная численность которой была установлена папой Сикстом V в количестве 70 человек, насчитывала в своем составе всего лишь 51 кардинала, половина из которых уже давно перешагнули 80-летний рубеж. Эта ситуация была исправлена папой Иоанном XXIII вскоре после его избрания. Уже на первой созванной им консистории, когда архиепископ Монтини наконец-то получил кардинальскую шапку, папа Иоанн отменил максимум папы Сикста, и к 1962 году Священная коллегия насчитывала в своих рядах не менее 87 человек.

Из них 80 кардиналов вечером 19 июня собрались на конклав. Являясь фаворитом, Монтини тем не менее был избран лишь после пятого голосования и принял имя Павла VI (1963-1978); по его словам, он хотел протянуть руку современным язычникам. Мало кто из понтификов принимал тиару с большим — или более искренним — нежеланием. Теперь, достигнув 65-летнего возраста, он знал, как никто, что значит быть папой: это не только ответственность, но и щемящее чувство одиночества. Он знал и то, что в его распоряжении лишь 100 дней, оставшихся до начала второй сессии Вселенского собора. Первая, в работе которой Монтини сыграл важную роль, не увенчалась безоговорочным успехом: тогда возникли ожесточенные споры по принципиальным соображениям, но еще больше было разногласий по личным мотивам. Впрочем, это было неизбежно, поскольку никогда еще в истории папства не было ни такой прямоты высказываний, ни столь безграничной свободы в выражениях: по словам Томаса Робертса, бывшего архиепископа Бомбея, дети Бога могут поскользнуться на лестнице в доме Господа.

Лишь с началом второй сессии собор приступил к делу, обещая стать наиболее революционным событием в истории христианства со времен Реформации. Он противоречил всему тому, что Пий XII высказал почти по всем главным проблемам (имеются в виду экуменизм, литургическая реформа, коммунизм, свобода вероисповедания и, наконец, иудаизм). Ключевым документом стало «Постановление о церкви» («Свет народов»)[365]. Пий XII возненавидел бы его — особенно тот раздел, где ни слова не было сказано о том, что римско-католическая церковь — это церковь Христа. Последний, как утверждалось, всего лишь «пребывал» в ней, «хотя многие элементы святости и истины обнаруживаются вне ее видимой структуры». На деле это означало, что католическая церковь могла «на равных» сосуществовать с другими церквями: отныне католицизм более не претендовал на монопольное владение Божественной истиной. Иными словами, «Постановление о церкви» подрывало доктрину папской автократии, подчеркивая значимость епископов и мирян. Теперь церковь выступала как церковь пилигримов, исполненная той же веры, что и паломники.

Среди других постановлений, принятых на соборе, было «Постановление о литургии», которое преобразовало римско-католическое богослужение, установив принцип расширения участия в мессе мирян за счет использования родного языка вместо латыни и требования к священнику стоять лицом к пастве, а не к алтарю. «Постановление об экуменизме» сделало поиск религиозного единства главной составляющей всей церковной деятельности. «Постановление о религиозной свободе» (это была прежде всего американская инициатива) провозглашало, что свободный выбор веры является краеугольным камнем человеческого самосознания. «Постановление о других религиях» («Наше время»)[366], встреченное в штыки Папской курией, в которой все еще преобладали антисемитские настроения, было особенно важным в плане определения отношения церкви к евреям: «Безусловно, иудейские власти и те, кто за ними шел, виновны в смерти Христа; тем не менее выпавшие на Его долю страдания не могут вменяться в вину ни всем тем евреям поголовно, которые жили тогда, ни тем евреям, которые являются нашими современниками. Хотя церковь являет собой новый Божий народ, евреев не следует представлять как отверженных или проклятых Богом людей, словно это вытекает из Священного Писания. Кроме того, всем надлежит принять во внимание, что во время катехизации или при восхвалении имени Божьего они не учат ничему такому, что не соответствовало бы евангельской истине или духу Христа. Более того, отвергая любые преследования в отношении всякого человека, а также памятуя о том наследии, которое она разделяет с евреями, и руководствуясь не политическими соображениями, но евангельским духом любви, церковь осуждает ненависть, преследования и проявления антисемитизма, направленные против евреев в любое время и кем бы то ни было».

Собор продолжал свою работу в течение более чем трех лет и наконец был официально закрыт папой Павлом VI 8 декабря 1965 года. Начиная с самых первых приготовлений и вплоть до закрытия собора его успешные результаты во многом являлись заслугой папы Павла. Все это время сопротивление «старой гвардии» не ослабевало, и едва ли папа Иоанн, если бы он был жив, сумел бы провести большинство соборных постановлений. Напротив, Павел VI, вся служебная деятельность которого прошла в недрах ватиканской бюрократии, обладал знаниями и опытом, позволявшими ему направлять работу собора твердой и уверенной рукой. Он одолел «старую гвардию», постановив, что епископ, достигший 75-летнего возраста, должен уйти на покой. Исключение было сделано лишь для самого папы как епископа Рима. Кардиналы были обязаны покинуть курию в возрасте 80 лет, после чего они лишались права принимать участие в конклавах — единственной привилегии, которую давал им их ранг. С другой стороны, численность Священной коллегии была резко увеличена за счет назначения множества новых кардиналов из стран «третьего мира»; после этого итальянцы навсегда потеряли в курии абсолютное большинство.

Церковь преобразилась до полной неузнаваемости. По мнению многих католиков, она наконец-то стала идти в ногу со временем; по мнению многих других, она разрушила сама себя. Конгрегации, даже на территории таких традиционных оплотов католицизма, как Испания и Сицилия, приходили в упадок. Священники отказывались от ношения воротничков, а некоторые монашеские ордены отменили свои старинные уставы, и монахини стали ходить в одеянии, больше напоминавшем униформу стюардесс. Особенно представителям старшего поколения оказалось трудно смириться с исчезновением привычной и любимой латыни; для некоторых это была душевная драма. Помимо присущей ей красоты, латынь играла роль языка международного общения; во всех странах мира мессу служили одинаково, и она была понятной. Теперь же — в то время когда появилась гражданская авиация и люди стали путешествовать больше, чем когда-либо прежде, — все верующие слишком часто были вынуждены слушать мессу на тех языках, на которых они не понимали ни слова.

Задача папы Павла заключалась в том, чтобы как-то согласовать друг с другом все эти противоречивые моменты. В целом ему удалось это сделать довольно успешно, хотя он и не смог предотвратить создание ярым консерватором архиепископом Марселем Лефевром «Общества святого Пия X»[367], которое ратовало за сохранение прежнего порядка, включая полный обряд Тридентской мессы. Павел VI убедил собор сделать шаг вперед, а когда его работа была завершена, убедил всех, что отступничества не было; впрочем, по остальным вопросам он сохранял последовательно консервативную позицию. Что касается проблемы целибата священников, здесь папа категорически отказывался что-либо менять; между тем позиция, которую он занял по вопросу контроля над рождаемостью, нанесла серьезный урон его репутации.

Вероятно, папа совершил ошибку, сочтя преждевременным выносить этот предмет на обсуждение собора; вместо этого он поручил его рассмотрение специальной комиссии, состоявшей из теологов, врачей, ученых и — в какой-то степени неожиданность! — супружеских пар. Эта комиссия вынесла решение, носившее рекомендательный характер, о том, что традиционная позиция церкви по данному вопросу должна быть изменена в части допущения искусственной контрацепции, по крайней мере при определенных обстоятельствах; все ожидали, что папа согласится с этой рекомендацией, которая уже получила одобрение большинства епископата. Увы, ничего подобного: обнародованная в 1968 году папская энциклика «Humanae vitae» («Человеческой жизни») всего лишь вновь подтвердила прежнюю позицию Ватикана. Энциклика вызвала огромное разочарование, а во многих случаях даже возмущение. Сотни священников отказались от сана — особенно в перенаселенных странах Латинской Америки; сотни других продолжали поощрять применение противозачаточных средств среди своей паствы, как они делали это и раньше.

Очевидно, папе Павлу следовало лично посетить Южную Америку; разумеется, он мог бы это сделать, поскольку стал первым папой, который много путешествовал, рассматривая это как часть своего пастырского долга. В 1963 году понтифик выступил с речью на заседании Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке, в 1964 году — на Международном евхаристическом конгрессе в Бомбее. В том же году Павел VI прибыл в Иерусалим, где он и вселенский патриарх Афинагор I совершили то, что явилось первым шагом на пути к прекращению Великого раскола, который разделял восточную и западную церкви с 1054 года[368]. В 1967 году Павел VI стал первым папой со времен османского завоевания, посетившим Стамбул, где он совершил обескураживающую ошибку, преклонив колени у входа в собор Святой Софии, тем самым дав повод радикальным исламистам для обвинений в свой адрес (якобы папа желает вновь превратить Айя-Софию в христианский храм[369]). В 1969 году папа принял участие в работе Всемирного совета церквей, на котором его присутствие было бы немыслимо до Второго Ватиканского собора (тогда из всех мест он посетил Женеву). В том же году Павел VI побывал в Уганде, став, таким образом, первым понтификом, чья нога ступила на африканский континент; а в 1970 году он посетил Филиппины (где ему едва удалось спастись от руки убийцы) и Австралию.

Однако уже к тому времени папа давал немногим своим ближайшим соратникам поводы для беспокойства. Бремя, которое он нес, становилось для него слишком тяжелым; Павел VI был глубоко несчастным человеком. Его одиночество и падавшая популярность (особенно после энциклики «Humanae vitae») наряду с нараставшими противоречиями внутри церкви (последствия Второго Ватиканского собора) со временем стали очевидны, разраставшийся международный терроризм и итальянские «Красные бригады» собирали свою кровавую дань и усиливали депрессию папы. В 1974 году даже пошли слухи о его возможном отречении. Наконец, в 1978 году похищение и последующее убийство его близкого друга, христианского демократа Альдо Моро (папе пришлось возглавить церемонию его похорон), нанесли понтифику такой удар, от которого он уже не оправился. В том же году Павел VI умер (от острого цистита, который повлек за собой обширный инфаркт) в своем летнем дворце в Кастель-Гандольфо. Это случилось воскресным вечером 6 августа, в праздник Преображения.

Кардинал Альбино Лучани был избран папой после четвертого голосования в первый и последний день конклава, 26 августа 1978 года. Он родился в бедной трудовой семье близ Беллуно, его отец большую часть своей жизни проработал сезонным рабочим (каменщиком и электриком) в Швейцарии. Альбино стал епископом Витторио-Венето, а в дальнейшем в течение 9 лет являлся патриархом Венеции; тем не менее он был мало известен за пределами Италии, поэтому такой сенсацией явилось то, что 111 голосовавших кардиналов, из которых только 27 были итальянцами, так быстро избрали именно его! Английский кардинал Бэзил Хьюм дал свое объяснение этому факту: «Редко когда я испытывал подобное ощущение Божественного присутствия… Я не отношусь к числу тех людей, кто провидит волю Святого Духа, и несколько скептически смотрю на это… Однако для меня он был кандидатом Господа».

Павел VI, как мы видели, принял свое избрание папой с большой неохотой; его преемник испытывал аналогичное чувство еще в большей степени. После предпоследнего голосования, когда Лучани стал безусловным фаворитом и лишь 7 голосов отделяли его от избрания папой, он, как потом рассказывали, проговорил: «Нет, пожалуйста, нет…» Многие из тех, кто знал его достаточно близко, полагали, что он вполне мог отказаться от избрания; однако с грустью и через силу Лучани тем не менее склонил свою голову Он принял имя Иоанна Павла I (1978) — первый случай принятия двойного имени в истории папства. В своей первой речи, обращенной к жителям Рима, папа так объяснил мотивы своего поступка: «Папа Иоанн пожелал собственноручно рукоположить меня здесь, в базилике Святого Петра. Затем я, недостойный, наследовал ему в соборе Святого Марка — в той самой Венеции, где все еще пребывает дух папы Иоанна… С другой стороны, папа Павел не только сделал меня кардиналом, но и за несколько месяцев до этого, на площади Святого Марка, заставил меня покраснеть от смущения перед лицом 20 тысяч человек, когда он снял с себя епитрахиль и возложил ее на мои плечи. Никогда прежде я не краснел так сильно… Вот почему я принял имя «Иоанн Павел». Знайте об этом. Я не обладаю мудростью сердца, присущей папе Иоанну. У меня нет подготовки и культуры папы Павла. Но я сейчас стою на их месте. Я постараюсь послужить церкви и надеюсь, что вы поможете мне своими молитвами».

Этот свободный и непринужденный тон наложил свой отпечаток на понтификат Иоанна Павла I. Ни один другой папа не был более доступным, чем он; ни у одного папы не было такой искренней и чарующей улыбки — улыбки, с которой он обращался к каждому, с кем встречался. Он был чужд помпезности. Безусловно, она была неразрывно связана с его саном, однако он свел ее к минимуму. Например, Иоанн Павел стал первым папой, отказавшимся от коронации; больше не было ни тиары, ни церемониального кресла, в котором его бы несли на плечах через толпу, ни колыхающихся страусиных перьев, ни королевского «мы». Он продолжал вести церковь назад, к ее истокам, к смирению и простоте, чистоте помыслов и бедности, присущим самому Иисусу Христу.

Но как этого добиться? Прежде всего предстояло выдержать сопротивление курии. В ней у Иоанна Павла не было врагов — пожалуй, в момент своего избрания у него вообще не было врагов.

Однако его отказ от коронации со всеми ее традиционными украшениями шокировал традиционалистов, а его решение урезать вдвое обычные праздничные выплаты в размере месячного оклада по случаю избрания нового папы не добавили ему популярности. Кроме того, Иоанн Павел вскоре обнаружил, что Ватикан представляет собой рассадник мелочной ненависти, соперничества и зависти. «Я не вижу ничего, кроме злобы, направленной против всего и каждого, — сокрушался папа. — Я также заметил, что здесь, как кажется, две вещи в большом дефиците: чистота помыслов и чашка хорошего кофе».

В подобной атмосфере его с неизбежностью неверно истолковывали и представляли в ложном свете. К примеру, в специальном выпуске «Оссерваторе романо», опубликованном в первые часы после избрания Лучани, сообщалось, что он был в числе первых епископов, распространявших в своих епархиях энциклику «Humanae vitae» и «настаивавших на том, что ее воплощение в жизнь не обсуждается». Это было неправдой. Известно, что в 1968 году Лучани, будучи епископом Витторио-Венето, направил своему предшественнику в сане патриарха Венеции конфиденциальный доклад, в котором высказал мнение, что церковь должна разрешить использование недавно появившихся противозачаточных пилюль; этот доклад, одобренный епископами-единомышленниками Лучани, был представлен Павлу VI. Как мы знаем, папа Павел его отверг; однако епископ Лучани не изменил своего мнения. В 1978 году он был приглашен выступить на Международном конгрессе в Милане по случаю десятилетнего юбилея энциклики «Humanae vitae», однако отказался приехать. В первые дни после своего избрания Иоанн Павел I согласился принять американского конгрессмена Джеймса Шойера, возглавлявшего Специальный комитет палаты по населению. «На мой взгляд, — заметил папа государственному секретарю кардиналу Виллоту, — мы не можем оставить ситуацию такой, какой она сложилась на сегодняшний день».

Проживи он подольше, этот спокойный, мягкий, улыбчивый человек вполне мог бы осуществить революцию в церкви — революцию еще более драматичную и глубокую, чем та, которую инициировал папа Иоанн созывом Второго Ватиканского собора.

Однако судьба судила иначе. Около 5 часов 30 минут утра в пятницу, 29 сентября 1978 года[370] папу нашли мертвым в его постели. Он был папой всего лишь 33 дня — самый короткий понтификат со времен Льва XI в 1605 году.

Был ли Иоанн Павел I убит? Безусловно, причины думать так были. Для человека в возрасте 67 лет он пользовался отменным здоровьем; вскрытия тела не производилось; члены курии пребывали в явном смятении и были уличены в мелкой лжи, когда они давали показания об обстоятельствах кончины папы и обнаружении его тела; и если, как считали многие, он намеревался предать гласности грандиозную финансовую аферу, в которой были замешаны Ватиканский банк и его глава, архиепископ Пол Марцинкус, существовали по меньшей мере трое международных преступников, — одного из них, Роберто Кальви, председателя правления банка «Амброзиано», впоследствии нашли повешенным под мостом «Черных монахов» в Лондоне, — которые готовы были пойти на все, лишь бы помешать папе сделать то, что он задумал. Кроме того, Ватикан представляет собой весьма удобное место для убийства. Это суверенное государство, не имеющее собственной полиции; итальянская полиция может попасть на его территорию только по вызову, которого тогда так и не было сделано.

Приводить доводы «за» и «против» теории заговора — дело долгое и непростое. Излагать их здесь — значит, посвятить 20 или 30 страниц папе, чей понтификат продолжался всего лишь месяц, что привело бы к безнадежному разрастанию книги, чей объем и так уже слишком велик. Тот, кто хотел бы изучить эти доводы (а они вполне заслуживают изучения), должен обратиться к двум книгам: «Во имя Господа» Дэвида Яллопа (аргументация в пользу теории заговора) и «Вор в ночи» Джона Корнуэлла (аргументы против). Что там произошло на самом деле, пусть каждый решает для себя сам[371].

Примечательно, что первого папу-поляка и первого папу — неитальянца со времен Адриана VI, избранного в 1522 году, избрали всего лишь на второй день голосования, получив 103 из 109 поданных голосов; однако Кароль Войтыла являл собой примечательную личность. Достигнув пятидесятивосьмилетнего возраста, он был издаваемым поэтом и драматургом, превосходным лыжником и альпинистом, бегло говорил на шести (некоторые утверждали, что на десяти) языках. Он учился в Краковском университете, однако после германского вторжения в Польшу 1 сентября 1939 года университет был закрыт. В дальнейшем Кароль сменил несколько видов занятости в качестве чернорабочего (включая работу в каменоломне) и, как говорят, имел любовную связь с местной девушкой, пока в возрасте двадцати двух лет (сравнительно поздно) не принял решение стать священником. После этого он сделал стремительную карьеру Прослужив всего лишь три года приходским священником, Войтыла вернулся в университет, чтобы изучать философию и читать лекции по социальной этике. Уже в тридцать восемь лет он стал епископом, а пять лет спустя Павел VI назначил его архиепископом Краковским.

Через два дня после избрания Иоанн Павел II (1978-2005) в своем первом важном выступлении в качестве папы подчеркнул свою международную роль как главы вселенской церкви. «Отныне, — заявил он, — особое положение страны, в которой я родился, для меня мало что значит». На самом деле, разумеется, ничего подобного не было. Польша, где он провел первые пятьдесят восемь лет своей жизни, оставалась для него духовным домом. Это чувство окрашивало всю его политику, все его решения, все его публичные заявления. За время своего понтификата папа побывал на родине не менее девяти раз — намного больше, чем в любой другой стране. Он слишком хорошо помнил Варшавское восстание и холокост. В «черное воскресенье», 6 августа 1944 года, гестапо устроило облаву в Кракове, жертвами которой стали 8 тысяч юных поляков; Войтыла спасся, спрятавшись в подвале, пока немцы искали наверху. После войны он почти полвека терпел коммунистический режим, а с 1980 года, когда коммунистический монолит начал давать трещины, он всячески поддерживал польское движение «Солидарность» и его лидера, Леха Валенсу, которому он, возможно, направлял финансовую помощь по секретным каналам архиепископа Марцинкуса и Ватиканского банка. Как однажды заметил Михаил Горбачев, «крах «железного занавеса» был бы невозможен без Иоанна Павла II».

Днем 13 мая 1981 года, когда папа во время общей аудиенции объезжал площадь Святого Петра в своем «папамобиле», турецкий террорист по имени Али Агджа произвел в него три выстрела практически в упор. Иоанна Павла II спешно доставили в больницу «Джемелли». Агджа был немедленно арестован и впоследствии заявил следователю, что является «националистом-атеистом» и ненавидит как католическую церковь, так и американский и русский империализм. Он добавил, что намеревался убить папу во время его визита в Турцию в ноябре 1979 года, однако тогда потенциальная жертва слишком хорошо охранялась. В Риме папа представлял собой удобную мишень. Кто стоял за спиной Агджи (если вообще кто-то стоял), выяснить так и не удалось, хотя под серьезным подозрением оказалось болгарское руководство[372]. После своего выздоровления Иоанн Павел II заявил, что прощает своего несостоявшегося убийцу; в 1983 году папа посетил его в тюрьме, после чего между ними возникло некое подобие «дружбы». В последующие годы папа давал аудиенции матери и брату Агджи.

После пятичасовой хирургической операции и потери трех четвертей крови его выздоровление шло медленно: лишь к октябрю здоровье папы полностью восстановилось. Однако к 1982 году (в это время папа уже стал чем-то вроде телевизионной суперзвезды) он смог вернуться к своему необычайно напряженному графику поездок, совершая ежегодно четыре или пять дальних путешествий в разные уголки мира. К концу своего 26-летнего понтификата он совершил в общей сложности 104 поездки, побывав в 129 странах. В мае — июне 1982 года, несмотря на Фолклендскую войну, из-за которой поездка папы едва не была отменена, Иоанн Павел II прибыл в Великобританию с шестидневным визитом (первым за всю историю папства), во время которого он молился в Кентерберийском соборе. В марте 2000 года папа был в Израиле; кое-кто удивлялся: что об этом подумал бы Пий XII?[373] В 2001 году в Дамаске Иоанн Павел II стал первым папой, молившимся в мечети. Единственное, о чем он сожалел, — это то, что ему так и не довелось побывать в России.

Впрочем, сегодня ясно, что в других вопросах Иоанн Павел II по своему образу мыслей был ближе к Пию XII, чем к Иоанну XXIII. Пожалуй, в целом это было неудивительно. Ведь в течение практически всей его сознательной жизни вплоть до переезда в Рим польская церковь оставалась прижатой к стене, борясь — сначала с немцами, затем с русскими, — за собственное выживание. Войтыла боролся за ту церковь, какой она была, а не за ту, какой она могла бы стать; когда он в пятьдесят восемь лет занял папский престол, ему было уже слишком поздно меняться. 14 выпущенных им энциклик изобличают папу, если угодно, как реакционера, упорно повторявшего прежние установки католической церкви в отношении эвтаназии, абортов, посвящения в духовный сан женщин, гомосексуализма и однополых браков. Те, кто надеялся, что его предшественник принципиально изменит политику церкви по вопросу о контроле над рождаемостью, санкционировав использование презервативов, хотя бы для того, чтобы предотвратить распространение СПИДа, слишком хорошо знали, что от Иоанна Павла II им не стоит ожидать ничего подобного. Чем он особенно удивил общественность, так это своей необдуманной политикой канонизации всего, что попадает в поле зрения: помимо 1340 мужчин и женщин, которых папа беатифицировал (первый шаг к святости), он канонизировал не менее 483 новых святых — больше, чем было канонизировано за предшествующие пять столетий.

К концу своего понтификата Иоанн Павел II был убежденным противником войны в Ираке. В своем выступлении «Состояние мира» в 2003 году папа предельно ясно обозначил свою точку зрения, провозгласив лозунг: «Нет войне!» «Война не всегда неизбежна, но она всегда является поражением для человечества». Впоследствии цитировались такие высказывания папы, как: «Войны в целом не решают тех проблем, из-за которых они ведутся, а потому они в конечном счете оказываются бессмысленными». Однако тогда он быстро терял силы. В 1991 году появились первые признаки болезни Паркинсона, хотя Ватикан, что характерно, пытался сохранить это в секрете на протяжении двенадцати лет, признав страшный диагноз лишь в 2003 году. К тому времени речь папы в значительной степени стала неразборчивой, а он сам был прикован к инвалидному креслу. Иоанн Павел II умер вечером в субботу, 2 апреля 2005 года, не дожив сорока шести дней до своего восьмидесятипятилетия. На заупокойной мессе, которую служили в память о нем шесть дней спустя, присутствовало свыше 4 миллионов человек — почти наверняка самое значительное в истории христианства единовременное паломничество.

Церемонией погребения папы Иоанна Павла II руководил кардинал Йозеф Ратцингер, в то время префект Конгрегации доктрины веры, прежде известной как Священная канцелярия, а еще ранее — как Священная инквизиция[374]. Его главной обязанностью было следить за тем, чтобы вероучение в различных католических учреждениях всецело соответствовало тем богословским доктринам, которые утвердил Рим. Несмотря на свою репутацию «ротвейлера Господа», на деле Ратцингер отличался мягкостью и скромностью; все считали его фаворитом на выборах. И хотя фавориты на конклавах часто оставались ни с чем, никто не удивился, когда после пятого голосования он действительно оказался избран — седьмой папа-немец, но первый с XI столетия.

Для высокообразованного теолога, каковым он, безусловно, является, Бенедикт XVI[375] оказался — на тот момент, когда писались эти строки, — не столь ловким, как можно было ожидать. Немногим менее чем за пару лет он умудрился оскорбить три мощных религиозных объединения: сначала мусульман, затем иудеев и, наконец, протестантов. Первый «неверный шаг» был сделан во время лекции, с которой папа выступил менее чем через 18 месяцев после своего избрания в Регенсбургском университете 12 сентября 2006 года. «Покажите мне, — сказал он, — что нового принес Мухаммед, и вы найдете лишь нечто злое и бесчеловечное, такое, как его приказ распространять мечом веру, которую он проповедовал».

Впоследствии выяснилось, что папа вовсе этого не утверждал, а всего лишь процитировал слова, якобы произнесенные византийским императором Мануилом II Палеологом в 1391 году; к сожалению, он не пояснил этого вовремя. В результате по всему мусульманскому миру прокатилась волна протестов, а на Западном берегу реки Иордан были сожжены два христианских храма. Позднее папа принес церемонные извинения, которые он повторил во время приема, специально организованного для 22 мусульманских дипломатов высокого ранга в Кастель-Гандольфо. Через два месяца он совершил официальный визит в Турцию. Возле стамбульского аэропорта были организованы демонстрации протеста, и для охраны папы пришлось принять особые меры безопасности; однако он помолился в Голубой мечети, и визит был сочтен вполне удачным.

Также без сколь-либо серьезной необходимости папа задел протестантов. Папская декларация, опубликованная 11 июля 2007 года, гласила: «Тем не менее трудно понять, как название «церковь» вообще может быть применено по отношению к [протестантским общинам], если учесть, что они не принимают теологическое определение церкви в католическом смысле и лишены тех элементов, которые считаются неотъемлемыми для католической церкви». На этот раз последовал шквал протестов. Президент Итальянской федерации евангелических церквей охарактеризовал декларацию как «огромный шаг назад», тогда как его французский коллега сделал зловещее предупреждение о каких-то «внешних отзвуках», хотя никто не был вполне уверен в том, что он имел в виду

Незадолго до этого папа Бенедикт XVI обратил свое внимание на евреев, многие из которых уже испытывали чувство негодования в связи с очевидным намерением церкви канонизировать папу Пия XII. Хотя сам Бенедикт не дал никаких оснований для обвинений его в антисемитизме, его решение 7 июля 2007 года вновь разрешить Тридентскую мессу — которая включает молитвенное обращение к Богу, чтобы он «поднял пелену», дабы иудеи «могли быть исторгнуты из их тьмы» — было плохо воспринято в еврейских кругах. Еще менее популярным стало последующее снятие отлучения от церкви четырех епископов-раскольников из созданного архиепископом Лефевром «Общества святого Пия X», среди которых был епископ Ричард Уильямсон, известный своим упорным отрицанием холокоста[376].

Это были подготовленные акции, которых было можно и нужно избежать. Однако гораздо более страшный скандал, в который в скором времени оказался вовлечен папа Бенедикт XVI, возник не по его вине. Этот скандал вначале разразился в Ирландии, сопровождаясь чудовищными разоблачениями многочисленных эпизодов совращения малолетних и частых случаев беспричинного физического насилия в католических школах и сиротских приютах. Едва ли не столь же предосудительными выглядели инстинктивные попытки замять дело: церковь предпочитала перевести провинившегося священника в другой приход, нежели немедленным лишением сана вызвать постыдную огласку. Папа мог бы заслужить репутацию человека, способного на быстрые и решительные действия, если бы он тут же сместил ирландского примаса, кардинала Шона Брэди, как только выяснилось, что тот в 1970-е годы был замешан в сокрытии подобных инцидентов; однако в то время, когда пишутся эти строки, Брэди по-прежнему остается на своем посту. Между тем скандал, связанный со священниками-педофилами, охватил всю Европу и США. Тогда в марте 2010 года папа написал послание, адресованное католикам Ирландии, в котором он извинялся за «греховные и преступные» дела, которые происходили на протяжении нескольких десятилетий. В этой связи опять-таки нельзя не удивиться тому, что папа адресовал свои извинения только ирландцам; в результате у католиков в Австрии, Нидерландах, Швейцарии, Италии и, наконец, в Германии с неизбежностью возникает ощущение, что случившееся в их странах заботит его меньше. Реагирование папы Бенедикта XVI является малоэффективным и запоздалым; в итоге скандалу не видно ни конца ни края.

Вот уже более полувека прошло с тех пор, как прогрессивные католики являются свидетелями того, как их церковь пытается «вписаться» в современную жизнь. Всякий раз с приходом нового понтифика в них воскресают надежды на то, что появится хоть какой-то прогресс в решении самых злободневных проблем: речь идет об отношении к гомосексуализму, противозачаточным средствам, посвящению в духовный сан женщин. И всякий раз их ожидало разочарование. Более того, порой церковь пытается идти вспять: не далее как 15 июля 2010 года она квалифицировала посвящение женщины в сан как «тяжкое преступление», сделав его одним из наиболее серьезных нарушений канонического права и фактически приравняв его к совращению малолетних[377].

Итак, хотя визит Бенедикта XVI в Великобританию в сентябре 2010 года, вопреки ожиданиям многих, оказался исключительно успешным, нынешний понтификат производит откровенно неважное впечатление. На англиканскую иерархию было оказано мощное давление с тем, чтобы она не выражала негодования в связи с недавним предложением папы принять в ряды католического священства тех женатых членов протестантского духовенства, которые покинули собственную церковь в знак протеста против возведения женщин в сан епископа. Однако понтификат еще не завершен, а потому пока мы не можем делать окончательных выводов. Все, что сейчас можно сказать, это то, что папа Бенедикт XVI будет лучше многих своих предшественников и хуже других; и что по прошествии почти двух тысячелетий и несмотря на ту атмосферу агностицизма, которая преобладает сегодня в большинстве стран мира, римско-католическая церковь с ее двумя миллиардами членов[378], составляющими практически половину всех христиан и около 1/6 всего населения планеты, несмотря ни на что, находится на таком подъеме, на каком она не была никогда прежде. Если бы святой Петр мог ее видеть сегодня, он мог бы с полным основанием ею гордиться.

БИБЛИОГРАФИЯ

About E. La question romaine. Paris, 1859

Aland K. A History of Christianity / Transl. J. L. Schaaf. Vol. 1-2.

Philadelphia, 1985 Aston N. Religion and Revolution in France. London, 2000 Avelling J.C.H. The Jesuits. London, 1981

Baring-Gould S. Curious Myths of the Middle Ages. London, 1897

Batraclough G. The Medieval Papacy. London, 1968

Bede. Ecclesiastical History of England / Transl. and ed. A. M. Sellar. London, 1907

Bury J.В. History of the later Roman Empire from Arcadius to Irene. Vol. 1-2. London, 1889

Cambridge Medieval History. Vol. 1-8. Cambridge, 1911-1936

Cambridge Modern History. Cambridge, 1902-1910

Carrington P. The early Christian Church. Vol. 1-2. Cambridge, 1957

Chadwick O. Britain and the Vatican during the Second World War. Cambridge, 1986

Chamberlin E.R. The Bad Popes. London, 1970

Cheftham N. Keepers of the Keys: The Pope in History London, 1982

Clarke C.P.S. A Short History of the Christian Church. London, 1929

Clement St. The epistles of St Clement of Rome and St Ignatius of Antioch / Transl. and ed. J. A. Kleist. London, 1946

Collins P. Papal Power. London, 1997 Cooper A.D. Talleyrand. London, 1932

Cornwell J. Hitler's Pope: The Secret History of Pius XII. London, 1999

Cornwell R. Good's banker: An Account of the Life and Death of Roberto Calvi. London, 1984

Creighton M. History of the Papacy during the Period of the Reformation. Vol. 1-6. London, 1903-1907

Cullman O. Peter: Disciple — Apostle — Martyr. London, 1953

Dictionnaire d'histoire et la géographie ecclésiastiques / Ed. A. Baudrillart. Paris (in progress)

Dictionnaire de théologie catholique / Ed. A. Vacant, E. Mangenot.

9 vols in 15.1926-1950

Döllinger J.J.L Fables Respecting the Popes of the Middle Ages / Transl. A. Plummer. London, 1871

Dudden F.H. Gregory the Great: His Place in History and the Thought. Vol. 1-2. London, 1905

Duffy E. Saints and Sinners: A History of the Popes. New Haven, 1997

Eggenberger D. A Dictionary of Battles. London, 1967 Enciclopedia Italiana. Vol. 1-36. Roma, 1925-1936

Eusebius, Bishop of Caesarea. Ecclesiastical History / Transl. С. Е Cruse. London, 1894

Falconi C. The Silence of Pius XII / Transl. B. Wall. London, 1970

Frildlander S. Pius XII and the Third Reich. Transl. Fullman. London, 1966

Gascoigne B. The Christians. London, 1977

Gibbon E. The History of the Decline and the Fall of the Roman Empire / Ed. J. B. Bury. Vol. 1-7. London, 1896

Gilley S. Newman and His Age. London, 1990

Greeley A. The Making of the Popes. London, 1979

Grigorovious F. History of the City of Rome in the Middle Ages. London, 1895

Gregory, Bishop of Tours. The History of the Franks / Transl. О. М. Dalton. Vol. 1-2. Oxford, 1927

Grisar H. History of Rome and the Popes in the Middle Ages. London, 1911-1912

Guicciardini F. History of Italy / Ed. and transl. S. Alexander. New York, 1969

Hale J.R. The Civilization of Europe in the Renaissance. London, 1993

Hales E.E.Y. Pio Nono. London, 1954

Hales E.E.Y. Pope John and His Revolution. London, 1965

Hebblethwaite P. John XXIII, Pope of the Council. London, 1984

Hebblethwaite P. Paul VI: First Modern Pope. London, 1993

Hebblethwaite P. The Year of the Three Popes. London, 1978

Hook J. The Sack of Rome. London, 1972

Hughes P. Pope Pius the Eleventh. London, 1937

Jameson Mrs A. Sacred and Legendary Art. Vol. 1-2. London, 1896

Johnson M. The Borgias. London, 1981

Johnson P. A History of Christianity. London, 1976

Jones A.H.M. The Later Roman Empire, 284-602: A Social Economic and Administrative Survey. Vol. 1-3. Oxford, 1964

Kantorowicz E. Frederick the Second / Transl. E. O. Lorimer. London, 1931

Katz R. Black Sabbath: A Journey through a Crime against Humanity. London, 1969

Kung H. The Catholic Church. London; New York, 2001

Lacey R. The Life and Times of Henry VIII. London, 1972

Le Roy Ladurie E. Montaillou: Cathars and Catholics in a French Village, 1294-1324 / Transl. Barbara Bray. London, 1978

Levillain P. Dictionnaire historique de la papauté. Paris, 1994

Lewy G. The Catholic Church and Nazi Germany. New York, 1964

Liudprand, Bishop of Cremona. Works / Transl. F. A. Wright. London, 1930

Lowe J. Saint Peter. Oxford, 1956

Macnutt F.A. A Papal Chamberlain. London, 1936

Mallett M. The Borgias: The Rise and Fall of a Renaissance Dynasty London, 1969

Mann H.K. Lives of the Popes in the Early Middle Ages. London, 1902

Martines L. April Blood: Florence and the Plot against the Medici. London,1965

Masson G. The Companion Guide to Rome. London, 1965

Masson G. Frederick II of Hohenstaufen: A Life. London, 1957

Maurois A. A History of France / Transl. H. L. Binsse and G. Hopkins. London, 1960

Migne J.F. Patrologia Latina, 587

Mollat G. The Popes at Avignon. London, 1963

Moorhead J. Gregory the Great. London, 2005

Mullins E. Avignon of the Popes: City of Exiles. Oxford, 2007

New Catholic Encyclopedia. Washington, DC, 1967

New Encyclopedia Britannica. 15th ed. Vol. 1-32. Chicago, 1998

Noel G. The Renaissance Popes. London, 2006

Norwich J.J. Byzantine: The Early Centuries. London, 1988;

Norwich J.J. Byzantine: The Apogee. London, 1991

Norwich J.J. Byzantine: The Decline and Fall. London, 1995

Norwich J J. The Normans in the South. London, 1967

Norwich J.J. The Kingdom in the Sun. London, 1970

Norwich J.J. Venice: The Greatness and the Fall. London, 1981

Origo I. The Merchant of Plato: Francesco di Marco Datini. London, 1957 Oxford Dictionary of Popes / Ed. J. N. D. Kelly. Oxford, 1986

Pardoe R. and D. The Female: The Mystery of Pope Joan: The First Complete Documentation of the Facts behind the Legend. Wellingborough, 1988

Pastor L. von. History of Popes from the Close of the Middle Ages. Vol. 1-40. London, 1891-1953

Petrarch F. Petrarch at Vaucluse: Letters in Verse and Prose / Transl. E. H. Wilkins. Chicago, 1968

Pius II, Pope. Memoirs of a Renaissance Pope. The Commentaries of Pius II / Transl. F. A. Gragg. London, 1960

Platina B. The Lives of the Popes / Ed. and transl. W. Benham. London, 1888

Pollard J.F. The Unknown Pope: Benedict XV (1914-1922) and Pursuit of Peace. London, 1999

Pollard J.F. The Vatican and Italian Fascism, 1929-1932: A Study in Conflict. Cambridge, 1985

Pope-Hennessy J. Fra Angelico. London, 1952

Powell J.M. (ed.) Innocent III. Washington, DC, 1994

Ranke L. von. History of the Popes in the 16th and 17th Centuries. London, 1947

Renouard Y. The Avignon Papacy. London, 1970

Rhodes A. The Vatican in the Ages of the Dictators, 1922-1945. London, 1973

Rhoidis E. Pope Joan, a Romantic Biography/Transl. L. Durrell. London, 1954

Richards J. The Popes and the Papacy in the Early Middle Ages. London, 1979

Royal R. The Pope's Army: 500 Years of the Papal Swiss Guard. New York, 2006

Runciman S. The eastern Schism. Oxford, 1955

Runciman S. History of Crusades. Vol. 1-3. Cambridge, 1951-1954

Rustici C.M. The Afterlife of Pope Joan: Deploying the Popess Legend in Early Modern England. Ann Arbor, 2006

Selwyn E.G. The First Epistle of St Peter. London, 1946

Spanheim F. Histoire de la Papess Jeanne / Transl. J. Lenfant. T. 1-2. The Hague, 1720

Stanford P. The She-Pope: A Quest for the Truth behind the Mystery of Pope Joan. London, 1998

Thomas G., Morgan-Witts M. Pontiff. London, 1984

Tillmann H. Pope Innocent III / Transl. W. Sax. Amsterdam, 1980

Toynbee J.M.C., Ward-Perkins J. The Shrine of St Peter and the Vatican Excavations. London, 1956

Trease G. The Condottieri: Soldiers of Fortune. London, 1970

Tuchman B. The March of Folly: From Troy to Vietnam. New York, 1984

Ullmana W. The Growth of Papal Government in the Middle Ages. London, 1962

Ullmana W. The Origins of the Great Schism. London, 1948

Ullmana W. A Short History of the Papacy in the Middle Ages. London, 1972

Zamoyski A. The Polish Way. London, 1987

Ziegler P. The Black Death. London, 1969

СПИСОК ПАП И АНТИПАП

Имена антипап даны курсивом. Время понтификатов для двух первых столетий дается приблизительно; все заключительные даты обозначают конец правления пап, а не их смерть или отстранение или добровольную отставку.

Понтифики (Имя) …… Время понтификата

I. Святой Петр

Петр (Симон/Симеон) …… ? — ок. 64

Лиин …… 67-76

Анаклет …… 76-88

Климент I …… 88-97

Эварист …… 97-105

II. Защитники города

Александр I …… 105-115

Сикст I …… 115-125

Телесфор грек …… 125-136

Гигин …… 136-140

Пий I …… 140-155

Аникет …… 155-166

Сотер …… 166-175

Элевтерий …… 175-189

Виктор I …… 189-199

Зефирин …… 199-217

Каликст …… 217-222

Ипполит …… 217-235

Урбан I …… 222-230

Понтиан …… 230-235

Антер …… 235-236

Фабиан …… 236-250

Корнелий …… 251-253

Новациан …… 251

Луций …… 253-254

Стефан I …… 254-257

Сикст II …… 257-258

Дионисий …… 260-268

Феликс I …… 269-274

Евтихиан …… 275-283

Гай (Кай) …… 283-296

Марцеллин …… 296-304

Марцелл I …… 308-309

Евсевий …… 309/310

Мильтиад (Мельхиад) …… 311-314

Сильвестр …… 314-335

Марк …… 336

Юлий I …… 337-352

Либерий …… 352-366

Феликс II …… 355-365

Дамасий I …… 366-384

Урсин …… 366-367

Сириций …… 384-399

Анастасий I …… 399-401

Иннокентий I …… 401-417

Зосим …… 417-418

Бонифаций I …… 418-422

Евлалий …… 418-419

Целестин I …… 422-433

Сикст III …… 432-430

Лев I (Великий) …… 440-461

Гиларий …… 461-468

Симплиций …… 468-483

Феликс III (II) …… 483-492

Геласий I …… 492-496

Анастасий II …… 496-498

Симмах …… 498-514

Лаврентий …… 498-499, 501-506

Ормизд …… 514-523

III. Вигилий

Иоанн I …… 523-526

Феликс IV (III) …… 526-530

Диоскор …… 530

Бонифаций II …… 530-532

Иоанн II …… 533-535

Агапит I …… 535-536

Сильверий …… 536-537

Вигилий …… 537-555

Пелагий I …… 556-561

Иоанн III …… 561-574

IV. Григорий Великий

Бенедикт I …… 575-579

Пелагий II …… 579-590

Григорий I Великий …… 590-604

Сабиниан …… 604-606

Бонифаций III …… 607

Бонифаций IV …… 608-615

Деусдедит I (Адеодат I) …… 615-625

Бонифаций V …… 619-625

Гонорий I …… 625-638

Северин …… 640

Иоанн IV …… 640-642

Теодор I …… 642-649

V. Лев III и Карл Великий

Мартин I …… 649-655

Евгений I …… 654-657

Виталиан …… 657-672

Адеодат II …… 672-676

Дон …… 676-678

Агафон …… 678-681

Лев II …… 682-683

Бенедикт II …… 684-685

Иоанн V …… 685-686

Конон …… 686-687

Сергий I …… 687-701

Теодор …… 687

Пасхалий …… 687

Иоанн VI …… 701-705

Иоанн VII …… 705-707

Сизинний …… 708

Константин …… 708-715

Григорий II …… 715-731

Григорий III …… 731-741

Захарий …… 741-752

Стефан II …… 752-757

Павел I …… 757-767

Константин I …… 767-768

Филипп …… 768

Стефан III …… 768-772

Адриан I …… 772-795

Лев III …… 795-816

Стефан IV …… 816-817

Пасхалий I …… 817-824

Евгений II …… 824-827

Валентин …… 827

Григорий IV …… 827-844

Иоанн …… 844

Сергий II …… 844-847

Лев IV …… 847-855

VI. Папесса Иоанна

Иоанна ……?855-857

Бенедикт III …… 855-858

Анастасий …… 855

VII. Николай I и порнократия

Николай I (Великий) …… 858-867

Адриан II …… 867-872

Иоанн VIII …… 872-882

Марин I …… 882-884

Адриан III …… 884-885

Стефан V …… 885-891

Формоз …… 891-896

Бонифаций VI …… 896

Стефан VI …… 896-897

Роман …… 897

Теодор II …… 897

Иоанн IX …… 898-900

Бенедикт IV …… 900-903

Лев V …… 903

Христофор …… 903-904

Сергий III …… 904-911

Анастасий III …… 911-913

Ландон …… 913-914

Иоанн X …… 914-928

Лев VI …… 928

Стефан VII …… 928-931

Иоанн XI …… 931-935

Лев VII …… 936-939

Стефан VIII …… 939-942

Марин II …… 942-946

Агапит II …… 946-955

Иоанн XII …… 955-964

Лев VIII …… 963-965

VIII. Схизма

Бенедикт V …… 964

Иоанн XIII …… 965-972

Бенедикт VI …… 973-974

Бонифаций VII …… 974, 984-985

Бенедикт VII …… 974-983

Иоанн XIV (Пьетро Канепанова) …… 983-984

Иоанн XV (Джованни Крешендо) …… 985-996

Григорий V (Бруно из Каринтии) …… 996-999

Иоанн XVI (Джованни Филагато) …… 997-998

Сильвестр II (Герберт Орильяк) …… 999-1003

Иоанн XVII (Джованни Сикконе) …… 1003

Иоанн XVIII (Джованни Фазано) …… 1003-1009

Сергий IV (Пьетро Буккапорка) …… 1009-1012

Григорий VI …… 1012

Бенедикт VIII (Теофилакт II Тускулумский) …… 1012-1024

Иоанн XIX (Романо Тускулумский) …… 1024-1032

Бенедикт IX (Теофилакт III Тускулумский) …… 1032-1045, 1047-1048

Сильвестр III (Иоанн Сабинский) …… 1045

Григорий VI (Иоанн Грациан) …… 1045-1046

Климент II (Свидгер Бамбергский) …… 1046-1047

Дамасий II (Поппо Бриксенский) …… 1048

Лев IX (Бруно Эгисхеймский) …… 1049-1054

IX. Григорий VII и норманны

Виктор II (Гебхард Дольнштейн-Хиршберг) …… 1055-1057

Стефан IX (Фридрих Лотарингский) …… 1057-1058

Бенедикт X (Джованни Минчо) …… 1058-1059

Николай II (Жерар Лотарингский) …… 1058-1061

Александр II (Ансельм ди Баджо) …… 1061-1073

Гонорий II (Пьетро Кадало) …… 1061-1064

Григорий VII (Гильдебранд) …… 1073-1085

X. Иннокентий и Анаклет

Климент III (Гвиберто да Равенна) …… 1080, 1084-1100

Виктор III (Дезидерий Монтекассино) …… 1086-1087

Урбан II (Од де Лажери) …… 1088-1099

Пасхалий II (Раньеро ди Бьеда) …… 1099-1118

Теодорик …… (1100-1101)

Альберт (Алерик) …… 1101-1102

Сильвестр IV (Маджинульфо) …… 1105-1111

Геласий II (Джованни Каэтани) …… 1118-1119

Григорий VIII (Морис Бурдан) …… 1118-1121

Каликст II (Гвидо Бургундский) …… 1119-1124

Гонорий II (Ламберто Сканнабекки) …… 1124-1130

Целестин II …… Теобальдо …… 1124

Иннокентий II (Григорио Папарески) …… 1130-1143

Анаклет II (Пьетро Пьерлеони) …… 1130-1138

Виктор IV (Грегорио Конти) …… 1138

XI. Папа-англичанин

Целестин II (Гвидо ди Кастелло) …… 1143-1144

Луций II (Герардо Каччанемичи) …… 1144-1145

Евгений III (Бернардо Пиньятелли) …… 1145-1153

Анастасий IV (Конрад Римский) …… 1153-1154

Адриан IV (Николас Брейкспир) …… 1154-1159

XII. Александр III и Фридрих Барбаросса

Александр III …… Орландо Бандинелли …… 1159-1181

Виктор IV …… Оттавиано ди Монтичелли …… 1159-1164

Пасхалий III …… Гвидо да Крема …… 1154-1168

Каликст III …… Джованни ди Струми …… 1168-1178

Иннокентий III …… Ландо ди Седзе …… 1179-1180

Луций III …… Убальдо Алючинголи …… 1181-1185

Урбан III …… Уберто Кривели …… 1185-1187

Григорий VIII …… Альберто ди Мора …… 1187

Климент III …… Паоло Сколари …… 1187-1191

Целестин III …… Джиачинто Бобони …… 1191-1198

XIII. Иннокентий III

Иннокентий III …… Лотарио ди Сеньи …… 1198-1216

XIV. Конец Гогенштауфенов

Гонорий III …… Ченчио Савелли …… 1216-1227

Григорий IX …… Уголино Сеньи …… 1227-1241

Целестин IV …… Гоффредо да Кастильони …… 1241

Иннокентий IV …… Синибальдо деи Фиески …… 1243-1254

Александр IV …… Ринальдо Сеньи …… 1254-1261

Урбан IV …… Жак Панталеон …… 1261-1264

Климент IV …… Ги Фульке …… 1265-1268

Григорий X …… Тебальдо Висконти …… 1271-1276

Иннокентий V …… Пьер де Тарантез …… 1276

Адриан V …… Оттобоно Фиески …… 1276

Иоанн XXI …… Педро Хулиани …… 1276-1277

Николай III (Джованни Гаэтано Орсини) …… 1277-1280

Мартин IV (Симон де Бри) …… 1281-1285

Гонорий IV (Джакомо Савелли) …… 1285-1287

Николай IV (Джироламо Маски) …… 1288-1292

Целестин V (Пьетро дель Мурроне) …… 1294

Бонифаций VIII (Бенедетто Каэтани) …… 1294-1303

XV. Авиньон

Бенедикт XI (Никколо Бокказино) …… 1303-1304

Климент V (Бертран де Го) …… 1305-1314

Иоанн XXII (Жак Дюэз) …… 1316-1334

Николай V (Пьетро Райнальдуччи) …… 1328-1340

Бенедикт XII (Жак Фурнье) …… 1334-1342

Климент VI (Пьер Роже) …… 1342-1352

Иннокентий VI (Этьен Обер) …… 1352-1362

Урбан V (Гильом де Гримор) …… 1362-1370

Григорий XI (Пьер Роже де Бофор) …… 1370-1378

XVI. Laetentur Coeli!

Урбан VI (Бартоломео Приньяно) …… 1378-1389

Климент VII (Робер Женевский) …… 1378-1394

Бонифаций IX (Пьетро Томачелли) …… 1389-1404

Бенедикт XIII (Педро ди Луна) …… 1394-1417

Иннокентий VII Козимо Джентиле деи Мильорати) …… 1404-1406

Григорий XII (Анджело Коррер) …… 1406-1415

Александр V (Пьетро Филарги) …… 1409-1410

Иоанн XXIII (Бальдассаре Косса) …… 1410-1415

Мартин V (Оддоне Колонна) …… 1417-1431

Климент VIII (Гиль Санчес Минос) …… 1423-1429

Бенедикт XIV (Бернар Гарнье) …… 1425-?

Евгений IV (Габриэле Кондульмер) …… 1431-1447

Феликс V (Амадей VIII Савойский) …… 1439-1449

XVII. Возрождение

Николай V (Томмазо Парентучелли) …… 1447-1455

Каликст III (Алонсо де Борха (Борджиа)) …… 1455-1458

Пий II (Эней Сильвий Пикколомини) …… 1458-1464

Павел II (Пьетро Барбо) …… 1464-1471

Сикст IV (Франческо делла Ровере) …… 1471-1484

Иннокентий VIII (Джамбаттиста Чибо) …… 1484-1492

XVIII. Чудовища

Александр VI (Родриго де Борха (Борджиа)) …… 1492-1503

Пий III Франческо Тодескини-Пикколомини) …… 1503

Юлий II (Джулиано делла Ровере) …… 1503-1513

XIX. Двое Медичи

Лев X (Джованни деи Медичи) …… 1513-1521

Адриан VI (Адриан Флоренс Дедал) …… 1522-1523

Климент VII (Джулио деи Медичи) …… 1523-1534

XX. Контрреформация

Павел III (Алессандро Фарнезе) …… 1534-1549

Юлий III Джованни Мария Чокки дель Монте) …… 1550-1555

Марцелл II (Марчелло Червини) …… 1555

Павел IV (Джанпьетро Карафа) …… 1555-1559

Пий IV (Джованни Анджело Медичи) …… 1559-1565

Пий V (Микеле Гислиери) …… 1566-1572

Григорий XIII (Уго Бонкомпаньи) …… 1572-1585

Сикст V (Феличе Перетти) …… 1585-1590

Урбан VII (Джамбаттиста Кастанья) …… 1590

Григорий XIV (Никколо Сфондрати) …… 1590-1591

Иннокентий IX, (Джованни Антонио Факинетти) …… 1591

Климент VIII (Ипполито Альдобрандини) …… 1592-1605

XXI. Рим эпохи барокко

Лев XI (Алессандро деи Медичи) …… 1605

Павел V (Камилло Боргезе) …… 1605-1621

Григорий XV (Алессандро Лудовизи) …… 1621-1623

Урбан VIII (Маттео Барберини) …… 1623-1644

Иннокентий X (Джованни Баттиста Памфили) …… 1644-1655

Александр VII (Фабио Киджи) …… 1655-1667

Климент IX (Джулио Роспилиози) …… 1667-1669

Климент X (Эмилио Альтьери) …… 1670-1676

Иннокентий XI (Бенедетто Одескальки) …… 1676-1689

Александр VIII (Пьетро Оттобони) …… 1689-1691

Иннокентий XII (Антонио Пиньятелли) …… 1691-1700

XXII. Век разума

Климент XI (Джованни Франческо Альбани) …… 1700-1721

Иннокентий XIII (Микеланджело деи Конти) …… 1721-1724

Бенедикт XIII (Пьетро Франческо Орсини-Гарвина) …… 1724-1730

Климент XII (Лоренцо Корсини) …… 1730-1740

Бенедикт XIV (Просперо Лоренцо Ламбертини) …… 1740-1758

XXIII. Иезуиты и революция

Климент XIII (Карло делла Toppe Реццонико) …… 1758-1769

Климент XIV (Лоренцо Ганганелли) …… 1769-1774

Пий VI (Джованни Анджело Браски) …… 1775-1799

XXIV. Прогресс и реакция

Пий VII (Барнаба (Грегорио) Кьярамонти) …… 1800-1823

Лев XII (Аннибале делла Дженга) …… 1823-1829

Пий VIII (Франческо Саверио Кастильоне) …… 1829-1830

Григорий XVI (Бартоломео Альберто Каппеллари) …… 1831-1846

Пий IX (Джованни Мария Мастаи-Ферретти) …… 1846-1878

XXVI. Лев XIII и Первая мировая война

Лев XIII (Джиоакино Винченцо Печи) …… 1878-1903

Пий Х (Джузеппе Сарто) …… 1903-1914

Бенедикт XV (Джакомо делла Кьеза) …… 1914-1922

XXVII. Пий XI и Пий XII

Пий XI (Акилле Рати) …… 1922-1939

Пий XII (Эудженио Пачелли …… 1939-1958

XXVIII. Второй Ватиканский собор и последующая история папства

Иоанн XXIII (Анджело Джузеппе Ронкалли) …… 1958-1963

Павел VI (Джованни Баттиста Монтини) …… 1963-1978

Иоанн Павел I (Альбино Лучани) …… 1978

Иоанн Павел II (Кароль Войтыла) …… 1978-2005

Бенедикт XVI (Йозеф Ратцингер) …… 2005 —

Примечания

1

Трактат, известный под названием «Пастырь Гермы», был написан в Риме в начале II в. н.э. В нем постоянно говорится о «руководителях церкви» или о «старейшинах, которые руководят церковью». Трудно сказать, кто был первым настоящим папой, или верховным епископом; но соответствующий процесс, как представляется, полностью завершился ко времени Аникета (155-166), хотя вплоть до III столетия христианская община Рима находилась под угрозой раскола.

2

В синодальном переводе соответствующее место читается так: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне…»; а в общем примечании к переводу, предваряющем Первую Книгу Моисея, сказано, что «курсивом набраны слова, добавленные переводчиками “для ясности и связи речи”». Таким образом, слово «церковь» домыслено переводчиками и не может считаться свидетельством существования церковной организации в Риме уже во времена Петра. Сам автор пользовался американской стандартной версией перевода, где тоже нет слова «церковь» (“church”): “She that is in Babylon… saluteth you” (ASV. 1 Peter 5:13). — Примеч. пер.

3

Позднее, как по крайней мере гласит легенда, Климента изгнали в Крым, где он принял мученичество, подвешенный к якорю и брошенный в море.

4

Речь, конечно, об иерархах церкви, а не обычных верующих. — Примеч. пер.

5

Матфей, Марк и Лука, чьи Евангелия очень близки друг другу. Евангелие от Луки будто бы было написано первым и использовалось как основа для двух первых. Евангелие от Иоанна, созданное позднее, радикально отличается от них по содержанию, стилю и взглядам автора.

Большинство исследователей полагают, что Евангелие от Луки было создано позже Евангелий от Матфея и Марка, но раньше Евангелия от Иоанна.

6

1 Кор 9:5. Уместно вспомнить, что все первые последователи христианства состояли в браке и продолжали оставаться в нем.

7

В действительности с 98 года, так как в 96-98 годах императором был Марк Кокцей Нерва, который усыновил и сделал своим преемником Марка Ульпия Траяна. — Примеч. пер.

8

Именно при Деции принял мученическую смерть первый со времен святого Петра глава церкви — папа Фабиан (236-250), который умер в результате жестокого обращения в тюрьме. Несколько лет спустя, при Валериане, за ним последовал папа Сикст II (257-258), арестованный в катакомбах и обезглавленный вместе с сопровождавшими его диаконами.

9

На деле малярия уносила жизни множества римлян и в лучшие времена Рима, а следов былого величия в Вечном городе хватало и позднее, о чем свидетельствует хотя бы рассказ Аммиана Марцеллина (XVI. 10.13-17) о визите Констанция II в Рим в 357 году — император был в восхищении от памятников старины. — Примеч. пер.

10

В действительности слово «Византия» появилось лишь в XVI веке. — Примеч. пер.

11

Это название происходит от старинной римской фамилии Латеранов (Laterani), которая первоначально построила его.

12

Константин инициировал этот проект, чтобы отпраздновать успешное завершение Никейского собора в 325 году. Однако дополнительный импульс ему был придан матерью императора, святой Еленой, которая вознамерилась отправиться в Иерусалим в возрасте семидесяти двух лет (с описанным выше результатом).

13

«Мы оказываем ему слишком много чести, когда считаем его отцом религиозной музыки в христианской церкви» (Dictionnaire de theologie catholique, статья «Арианство»). Тем не менее мы такую честь ему окажем.

14

Империя распадалась на две части еще до Феодосия, но уже после смерти Константина, — после смерти Иовиана в 364 году власть над Западом принял Валентиниан I, над Востоком — его брат Валент. Говоря «вновь», автор, видимо, имеет в виду раскол империи в годы гражданских войн III — начала IV века. — Примеч. пер.

15

Ныне Монте-Пинчо. — Примеч. пер.

16

Константинополю же было суждено существовать без собственного патриарха вплоть до 451 года (до Халкидонского собора, см. ниже). — Примеч. пер.

17

Глава большого мужского монастыря. — Примеч. пер.

18

Грузинская церковь вместе с армянской сначала не приняла решений Халкидонского собора, но в 607 году все же приняла их, порвав с армянами, и теперь является православной церковью.

19

Следует отметить, что именно в Халкидоне епископы Константинопольский и Иерусалимский получили статус патриархов — в дополнение к римскому, александрийскому и антиохийскому Константинополь, таким образом, подтвердил свое положение второго по старшинству города после Рима.

20

Также сообщается о его распоряжении о том, что «монахиня не должна получать отпущение грехов, если она не удостоверила, что осталась девственной в шестьдесят лет» — к тому времени она должна была наверняка заслужить его.

21

В действительности уменьшительной формой является лишь «Августул» (что-то вроде «августенок»). — Примеч. пер.

22

Скиры были одним из многочисленных небольших германских племен, сыгравших очень незначительную роль в истории.

23

Разумеется, лишь частично. — Примеч. пер.

24

По другим данным, в 541 году. — Примеч. пер.

25

С кафедры (лат.), т.е. публично.

26

«Законное суждение» (лат.).

27

Их письмо можно найти в «Патрологии» Ж. П. Миня: Migne J.P. Patrologia latina. Vol. LXIX. Col. 113-119.

28

«Определение, установление».

29

Разумеется, с точки зрения Юстиниана. — Примеч. пер.

30

Диптихи представляли собой двустворчатые книжечки, в которых были записаны имена всех тех христиан, живых и мертвых, о которых полагалось возносить во время богослужений особые молитвы. Изъятие имени из диптиха могло, таким образом, восприниматься как знак отлучения от церкви.

31

В измененном на итальянский лад варианте — Ломбардия. — Примеч. пер.

32

Агилульф не был преемником Альбоина, он наследовал своему двоюродному брату Аутари, тот своему отцу Клефу, а уж Клеф непосредственно Альбоину, хотя и не был его кровным родственником. — Примеч. пер.

33

Досл. «защитники» (лат.).

34

Впоследствии они также были убиты по приказу Фоки. — Примеч. пер.

35

В подлиннике Romans, «римляне», но мы предпочитаем переводить это принятым в русской литературе их греческим наименованием «ромеи». — Примеч. пер.

36

В действительности Фока начал террор еще при жизни Григория, который, таким образом, вполне мог получить истинное представление о том, с кем имеет дело. — Примеч. пер.

37

Для того времени было в общем типичным случаем, что ее сестра Галсуинта, вышедшая замуж за Хильперика I, короля западных франков и единокровного брата Сигеберта, была впоследствии убита своим мужем по наущению его любовницы.

38

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. II. 7. Стародавняя цитата «не англы, но ангелы» (non Angli, sed angeli), несмотря на свое латинское происхождение, увы, не является подлинной. Кроме того, Григорий, согласно Беде, добавил к первому каламбуру еще два и того худших, так что мы не будем отвлекать на них внимание читателя.

39

Статуи Этельберта и Берты были торжественно открыты в Кентербери в 2006 году.

40

«Свод пастырских правил» (лат.).

41

Одному путешественнику в эпоху «темных веков», торговцу из Дуэ, рассказывали, что акведуки «в былые времена использовались для доставки масла, вина и воды из Неаполя».

42

Упадок (фр.).

43

Неизвестная земля (лат.).

44

В действительности сражение на р. Ярмук произошло в 636 году. — Примеч. пер.

45

Имеется в виду знаменитая битва при Пуатье. — Примеч. пер.

46

Подразумеваются последние из представителей династии Меровингов. — Примеч. пер.

47

Англосакс Винфрид был архиепископом Майнца Бонифацием («апостолом всех германцев»). — Примеч. пер.

48

По иронии судьбы, неуклонный рост напряженности в отношениях между папством и Византией начался именно при папах-греках. Из двенадцати пап, избранных в период между Иоанном V в 685 году и Стефаном в 752 году, только Григорий II был латинянином. На шестом Вселенском соборе, состоявшемся в Константинополе в 680-681 годах, вся папская делегация состояла из греков.

49

Иногда его называют Стефаном III. С нумерацией пап под этим именем произошла некоторая путаница, поскольку Стефан, избранный 23 марта 752 года, скончался через два дня и не успел пройти обряд посвящения в сан. Поэтому всерьез его считать одним из пап нельзя. В этой книге всегда будет использоваться меньшее порядковое число.

50

Т.е. это было повторное помазание. — Примеч. пер.

51

Имеется в виду Салическая правда — франкский свод обычного права, составленный на рубеже V-VI веков. — Примеч. пер.

52

Собор начал свою работу еще 1 декабря, и решение о том, что с папы будет довольно торжественной клятвы в своей невиновности, было принято еще перед тем, как он ее произнес. — Примеч. пер.

53

После 476 года, когда пала Западная Римская империя, и до коронации Оттона I Великого в 962 году (см. ниже). — Примеч. пер.

54

Государственный переворот (фр.). — Примеч. пер.

55

Императрица Ирина скончалась в 803 году в возрасте 51 года.

56

Империя Карла Великого сохранит свое единство в течение почти тридцати лет со времени его смерти в 814 году до Верденского договора 843 года о разделе империи между его тремя внуками. — Примеч. пер.

57

Оба этих папы существовали на самом деле. Поскольку все согласны с тем, что Иоанну не следует учитывать, на нумерацию она не повлияла. Но репутация выдающегося Иоанна VIII (872-882) — беспощадного папы, который обнес укреплениями Рим в ходе борьбы с сарацинами, основал папский флот и умер насильственной смертью, забитый насмерть после того, как провалилась попытка отравить его, — тяжко пострадала: в 1530 году была опубликована книга под названием «Puerperium Johannis Papae» («Роды папы Иоанна [VIII]»). Он заслужил лучшей участи.

58

Досл. «выдай роды папессы» (Betray the Childbirth of the Woman Pope). Таков общепринятый вариант перевода этой фразы и на другие языки. Однако в действительности это несогласованный набор слов (в нем отсутствует сказуемое), который может иметь смысл только в том случае, если вместо причастия «prodito» читать «prodite», т.е. «выдайте», «предайте», но и здесь не обходится без несообразностей, поскольку обращение к святым на «вы» противоречит общепринятым нормам. — Примеч. пер.

59

Продырявленное кресло (фр).

60

«Диалог об утонченности и неотесанности» (лат.).

61

Миланский историк Бернардино Корео именно так и думал. В заключение своего рассказа о коронации Александра VI, свидетелем которой он был, Корео пишет: «Наконец, когда обычные ритуалы в sancta sanctorum (святая святых. — Примеч. пер.) и мужские органы были освидетельствованы, я возвратился во дворец».

62

Находится ли оно там по-прежнему? «Когда мы справились о нем в Лувре, его представитель ответил нам, что в музее трон понтифика не хранится («ne conserve pas de trone pontifical»)» (Stanford P. The She-Pope, a Quest for the Truth behind the Mystery of Pope Joan. London, 1998. P. 50).

63

Фотий был патриархом дважды — с 858 по 867 год и вторично с 878 по 886 год.

64

В XVIII веке существовала популярная карточная игра «папесса Иоанна». А в 1972 году по этой легенде был снят фильм с Лив Ульман в главной роли (с участием Тревора Ховарда и Оливии де Хэвилэнд).

65

Современные историки благодарны Фотию не за богословские розыгрыши, а за то, что по его инициативе был составлен огромный свод извлечений из трудов античных и раннесредневековых авторов, многие из которых только в виде этих выписок и сохранились до нашего времени. — Примеч. пер.

66

Эти убийства, по сути, являлись делом рук Элевтерия, кузена Анастасия. Второе отлучение было вскоре снято, и нам известно, что Анастасий присутствовал на шестом Вселенском соборе в Константинополе в 869-870 годах, когда он безуспешно пытался договориться о браке Эрменгарды, дочери императора Запада Людовика II, и сына византийского императора, Василия I.

67

По-видимому, это все, что знает автор об Иоанне VIII, в пример которому он ставит Адриана. Между тем на деле все обстоит ровно наоборот — при Иоанне VIII папское государство расширилось благодаря поддержке французов, император отказался от вмешательства в выборы пап, удалось, хотя и с трудом, отбить нападения арабов и местных князьков. Причиной убийства Иоанна стала борьба между профранцузской (к ней принадлежал сам папа) и прогерманской группировками. — Примеч. пер.

68

Речь идет о Григории, одном из самых состоятельных римлян. — Примеч. пер.

69

Обращает на себя внимание повышенный интерес автора к таким сальным подробностям в ущерб более важным фактам (как, например, успехи Иоанна). — Примеч. пер.

70

Или, точнее, второго преемника; однако бывший папой перед Стефаном Бонифаций VI, которого дважды лишали духовного сана за безнравственное поведение, всего через две недели умер от подагры.

71

Очевидная хронологическая ошибка — речь идет о 897 годе. — Примеч. пер.

72

Процесс был устроен в угоду так называемой сполетанской группировке (Стефан являлся ее ставленником), которая придерживалась прогерманской ориентации в противовес профранцузской. — Примеч. пер.

73

Пальцы были отсечены, что, возможно, представляло собой отголосок древнего римского обычая, когда покойнику, если его тело подвергалось кремации, один палец отсекали, ибо хоть какая-то часть тела, как считалось, должна была предаваться земле. — Примеч. пер.

74

Стоит добавить, что впоследствии тело Формоза чудесным образом обнаружил отшельник, который привел его в порядок и перезахоронил в прежней гробнице.

75

Приап — бог плодородия у древних римлян, одним из атрибутов которого был огромный фаллос. — Примеч. пер.

76

Не была ли она прототипом папессы Иоанны? Трудно отделаться от этого впечатления.

77

Альберих I был убит в Орте между 924 и 926 годами.

78

Он был лишь вторым папой, который так поступил, Иоанн II был первым (в 533 году). Его настоящее имя было Меркурий, он не имел особого выбора. Иоанн XII, по сути, продолжал использовать свое прежнее имя, которое он носил, будучи еще светским правителем Рима.

79

Речь идет о венграх («Huns» в английском означает и венгров, и гуннов). Это сражение более известно в отечественной литературе как битва на реке Лех. — Примеч. пер.

80

Чрезвычайно занимательная «Хроника царствования Отгона» Лиутпранда включает в себя подробный рассказ о его поездке в Рим, однако к этому, как и ко всему тому, что написано им, следует относиться более чем осторожно.

81

Лиутппранд. Хроника царствования Отгона. Гл. XI.

82

Его останки были возвращены в Рим Отгоном III в 988 году.

83

Считалось, что Феофано — дочь императора Романа П. Только после ее прибытия выяснилось, что она была просто родственницей полководца Иоанна Цимисхия, племянника императора, и никоим образом не «порфирородной», как думали. Оттон решил было отослать бедную девушку обратно в Константинополь; к счастью, более мудрые советники взяли верх, и, когда через два года Иоанн Цимисхий сам стал императором, проблема разрешилась.

84

С 1904 года Бонифаций был официально признан антипапой, хотя его имя встречается в старых официальных списках пап и следующий папа, принявший такое же имя, значится как Бонифаций VIII.

85

Осторожно заметим: если мы проигнорируем антипапу (а это, без сомнения, нужно сделать), то получится, что первый француз на папском престоле унаследовал его непосредственно от немца.

86

Роберт II Благочестивый вторым браком был женат на Берте Бургундской, которая приходилась ему родственницей в одной из тех степеней родства, в которых брак запрещен каноническими законами. Еще предшественник Сильвестра II папа Григорий V объявил этот брак недействительным.

87

Польша и Венгрия в это время только приняли христианство. — Примеч. пер.

88

Эта корона, хотя и была изготовлена в Грузии в IV веке, является древнейшей из сохранившихся до наших дней. Не менее пятидесяти пяти королей Венгрии короновались ею.

89

Пятиградье (греч.).

90

Имеется в виду отец Карла Великого Пипин Короткий. — Примеч. пер.

91

Имеется в виду юг Италии. — Примеч. пер.

92

Кнуд был королем Норвегии и Дании.

93

Слух о том, будто он был отравлен Бенедиктом IX, почти наверняка лишен оснований. Когда его могилу вскрыли 3 июня 1942 года, были обнаружены свидетельства его смерти от отравления свинцом. Однако наиболее вероятной причиной кончины папы является все же малярия.

94

Первый среди равных (лат.).

95

Этим монахом был Никита Стифат, в свое время, между прочим, отстаивавший права папы. — Примеч. пер.

96

Гумберт обозвал Никиту Pectoratus, что можно перевести как «ползающий на брюхе». Однако, даже несмотря на эту грубую выходку, император заставил Никиту принести извинения кардиналу. — Примеч. пер.

97

Runciman S. The Eastern Schism. Oxford, 1955 (см.: Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998. С. 45). Соответствующий параграф цитируется также в моей книге «Византия: эпоха расцвета»: Norwich J.J. Byzantium. The Apogee. London, 1991. P. 321.

98

См. главу двадцать восьмую.

99

Тезис о равной ответственности патриарха и кардинала представляется не вполне верным — Гумберт вел себя настолько вызывающе, что это не идет ни в какое сравнение с реакцией Михаила, которого можно обвинить лишь в том, что он позволил себе поддаться на грубую провокацию, чего делать все-таки не следовало. — Примеч. пер.

100

Город Галерия был оставлен жителями в 1809 году, однако его руины можно видеть с дороги на Витербо, примерно в двадцати милях от Рима.

101

Слово «кардинал» происходит от латинского cardo, «петля», «звено». Это наименование впервые было дано приходским священникам двадцати восьми титулярных церквей Рима, которые также служили папскими храмами (соборы Святого Иоанна Латеранского, Святого Петра, Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и Санта-Мария-Маджоре). Они были, таким образом, «звеньями», соединявшими папу с его приходами. Постепенно кардиналы составили коллегию, членство в которой делало их князьями Рима, выше которых стоял только сам папа. В коллегии существовало три ранга: кардиналы-священники, кардиналы-диаконы и с XVIII столетия — кардиналы-епископы. Всех их назначал лично папа.

102

В литературном переводе — «Хитроумный». Ср. с англ. wiseacre.

103

Серый кардинал (фр.).

104

Гильдебранд, или Гильдепранд, — обычное в Ломбардии имя. Имя его отца, Бонидзо, представляет собой сокращенное «Бонипарт», которое семь столетий спустя мы встречаем в форме «Буонапарте». Наполеон также был ломбардского происхождения. Между ним и Гильдебрандом немало общего.

105

Это произошло в 1071 году в сражении при Манцикерте. Император Роман IV Диоген попал в плен к туркам-сельджукам (это был первый случай пленения василевса иноземцами в истории Византии). — Примеч. пер.

106

Иерусалим находился в руках мусульман со времени захвата его халифом Омаром в 638 году, однако большую часть последующего периода христианские паломники имели свободный доступ к своим святыням. Турки-сельджуки захватили город в 1077 году

107

Неточность автора. Праздник Успения в католической церкви приходится на 15 августа. — Примеч. пер.

108

Автор не уточняет, что это был уже Генрих V, сын Генриха IV. — Примеч. пер.

109

На самом деле Франджипани избил папу еще до заключения в замок. — Примеч. пер.

110

Время от времени в его адрес звучали обвинения со стороны таких авторитетных прелатов, как Манфред Мантуанский и Арнульф из Лизье (он даже написал книгу под названием «Инвективы»), в том, что он соблазнял монахинь, спал со своей сестрой и т.д. Однако все это не следует принимать в расчет, поскольку речь шла об обычной здоровой церковной полемике времен схизмы.

111

Неточность автора. Рожеру I в 1101 году наследовал его старший сын Симон, и только после его смерти в 1105 году титул графа Сицилийского перешел к его младшему брату Рожеру II.

112

Неточность автора. Лотарю было 62 года (1075-1137). — Примеч. пер.

113

Вильгельм I (Злой) — король Сицилии, наследовавший своему отцу Рожеру II в 1154 году.

114

Нападение на архиепископа Лундского Эскиля совершил один из бургундских сеньоров, а не шайка лесных разбойников, что теоретически облегчало задачу Фридриха по восстановлению справедливости. — Примеч. пер.

115

Стоит отметить, что имущество папских легатов подверглось обыску,, после чего их выслали за пределы империи. — Примеч. пер.

116

Сумятица; стычка (фр.).

117

К концу совещания из его участников осталось, возможно, только двадцать девять; согласно Арнульфу из Лизье, епископ Имар Тускулумский, известный своим эпикурейством, оставил собрание, поскольку отказался пропустить обед.

118

Достаточно странно, что уже во второй раз именно это имя выбрал себе антипапа. См. гл. десятую.

119

Неточность автора. Виктор происходил из семьи графов Тускулумских. — Примеч. пер.

120

Смысл существования (фр).

121

Немцы подожгли церковь Санта-Мария-ин-Турри. — Примеч. пер.

122

Имеются в виду папские владения в Италии, захваченные Фридрихом. — Примеч. пер.

123

Католический гимн «Тебя, Бога, хвалим».

124

Парафраз заключительных слов притчи о блудном сыне — ответа отца старшему сыну, возмущенному тем, что ради блудного младшего тот заколол жирного тельца: «А о том надо радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк 15:32). — Примеч. пер.

125

В действительности в 1184 году никто еще не мог предвидеть, что у Вильгельма II, вступившего в брак, не будет детей, а стало быть, помолвка Генриха и Констанции еще ничего подобного подразумевать не могла, хотя влияние империи в Сицилийском королевстве, конечно, усиливала. — Примеч. пер.

126

Вильгельм Добрый наследовал своему отцу, Вильгельму Злому, в 1166 году

127

В современной Турции Селевкия называется Силифке, тогда как Каликадн известен теперь под менее благозвучным названием Гексу.

128

Ричард Львиное Сердце.

129

Стоит заметить, что Задар был не только христианским городом, но и являлся владением венгерского короля Имре, также принявшего крест. — Примеч. пер.

130

Дело, очевидно, не в пристрастности, а в целесообразности такой меры — отлучение от церкви всех участников похода могло перессорить папу с весьма влиятельными феодалами и поставить под вопрос успех всего похода. — Примеч. пер.

131

Имя императора полностью — Исаак II Ангел.

132

Около двух столетий — в том случае, если вести отсчет от 1261 года, когда произошло восстановление Византийской империи. — Примеч. пер.

133

В современной научной литературе не раз указывалось, что именно с 1204 года можно всерьез говорить о расколе восточной и западной церквей, тогда как схизма 1054 года была в целом преодолена. — Примеч. пер.

134

«Совершенные» (лат.).

135

Термин «нищенствующие ордена», если говорить о францисканцах, в сущности, не совсем точен. Святой Франциск советовал им жить плодами трудов своих, а милостыню просить лишь в крайнем случае.

136

Т.е. формально речь, таким образом, не шла о создании нового ордена. — Примеч. пер.

137

По крайней мере согласно его биографу Хелене Тильман (Tillman H. Pope Innocent III. New York, 1980), которой я обязан этим параграфом. Она цитирует «Историю Перуджи от ее возникновения до 1860 года» Луиджи Бонацци (Bonazzi L. Storia di Perugia dalle origini al 1860. Vol. I. Dalle origini al 1494. Perugia, 1865). Я не нашел этой книги; и что более удивительно, я не обнаружил следов этой церкви, которой нет в путеводителях по городу.

138

Осада еще более осложнилась из-за неожиданного прибытия Франциска Ассизского, который добился аудиенции у султана и пытался обратить его в христианство. Эта затея также закончилась неудачей.

139

Отремер — буквально — «за морем», «Заморье» — название, данное крестоносным государствам Леванта, образовавшимся после Первого крестового похода.

140

Именно из рук Уголино Фридрих в свое время принял крест. — Примеч. пер.

141

В статье о Григории IX в «Новой католической энциклопедии», несмотря на очевидные свидетельства обратного, принимается эта точка зрения. Там сказано: «8 сентября собрался огромный флот. Но, притворившись больным, Фридрих приказал ему возвращаться в Отранто». Однако болезнь не была притворной, и флоту не отдавался приказ о возвращении.

142

Все восточные патриархи сохраняли свои места при мусульманской оккупации — как это имеет место и до сих пор.

143

Было высказано правдоподобное предположение, что его восьмиугольная форма могла послужить моделью для великолепного сооруженного Фридрихом в Апулии «охотничьего домика» — замка Кастель-дель-Монте.

144

Откровение Иоанна Богослова 13:1.

145

Вариант фамилии Анжу. — Примеч. пер.

146

Иннокентий V (1276) занимал престол пять месяцев, Адриан V (1276) — пять недель. Иоанн XXI (1276-1277), великолепно образованный португалец, пробыл папой восемь месяцев, когда потолок его кабинета во дворце в Витербо обвалился ему на голову. По причине своей жадности и непотизма Николай III (1277-1280) удостоился от Данте чести подвергнуться вечным мучениям в аду, втиснутый вверх ногами в расщелину (тогда как ноги его лижет огонь. — Примеч. пер.); после тридцати трех месяцев отчаянного противостояния Карлу он скончался от инсульта.

147

Карл купил этот титул в 1277 году у принцессы Марии Антиохийской, внучки короля Амальрика II Иерусалимского.

148

Между прочим, Гонорий оказался последним из числа пап, который был женат до рукоположения в сан.

149

Ошибка автора. Султан Калаун (именно так) умер в 1290 году Акру завоевал в 1291 году его сын аль-Ашраф Халилы. — Примеч. пер.

150

Папа родился в 1215 году, значит, в 1292 году ему было 77 лет. — Примеч. пер.

151

Карл II был сыном Карла Анжуйского. После «сицилийской вечерни» арагонцы захватили Сицилию, а анжуйский дом сохранил за собой лишь Неаполь.

152

Che fece per viltade il gran rifiuto (Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. III. 60). В переводе М. Л. Лозинского — «кто от великой доли / отрекся в малодушии своем». Предлагались и другие варианты идентификации безымянного героя «Божественной комедии», которого отождествляли с библейским Исавом и Понтием Пилатом. — Примеч. пер.

153

Если Каэтани родился ок. 1235 года, в 1294 году ему было скорее 59 или 60 лет. — Примеч. пер.

154

Уменьшительное от итал. fratelli, «братья». — Примеч. пер.

155

Согласно легенде, Ногаре ударил папу по лицу, не снимая железной перчатки, за что получил прозвище Железная Рука. — Примеч. пер.

156

В действительности во время своего епископата в Бордо Бертран де Го (Климент V) был подданным английского, а не французского короля. Бордо перешел под власть последнего лишь в 1453 году в результате Столетней войны. — Примеч. пер.

157

Берега соединялись построенным в XII веке мостом Сен-Бенезе, последним мостом через Рону перед ее впадением в Средиземное море. Изначально он имел двадцать две арки. К несчастью, после наводнения 1680 года уцелело только четыре. Память об этом мосте сохранилась в старинной песне, хотя существует теория, согласно которой пляска происходила под мостом, а не на нем, на небольшом острове Бартелас. (По-видимому, имеется в виду пляска, совершавшаяся под эту песню.) — Примеч. пер.

158

В действительности Людовик IX попал в плен во время Седьмого крестового похода в 1250 году. — Примеч. пер.

159

Если де Моле был сожжен вечером того же дня, когда он окончательно отказался от своих признаний, то этот отказ, как и казнь произошли не 14, а 18 марта 1314 года.

160

Две неточности автора. Филипп V Длинный наследовал своему племяннику Иоанну I Посмертному, сыну Людовика X Сварливого, и не в мае, а 20 ноября 1316 года. — Примеч. пер.

161

В какой-то момент возникла неопределенная идея переезда в Болонью, однако от нее почти сразу отказались.

162

Один из этих дворцов, Petit Palais, или Маленький дворец, до сих пор стоит в ста ярдах к северо-западу от кафедрального собора. Его выдержанный в ренессансном стиле фасад был достроен в конце XV столетия по распоряжению легата Джулиано делла Ровере, будущего папы Юлия II.

163

Все это не помешало Петрарке искать место секретаря при курии — впрочем, безуспешно. — Примеч. пер.

164

«Новый замок папы» (фр.).

165

Британский центнер — это 50,8 кг, т.е. примерно 153 кг.

166

Mullins Е. Avignon of the Popes: City of Exiles. Oxford, 2007. Эта ужасная история в подробностях рассказана Эмманюэлем Ле Руа Ладюри в «Монтайю». (Полное название книги Ладюри «Монтайю, окситанская деревня (1294— 1324)». — Примеч. пер.

167

Удивляться не приходится, если учесть, что Филипп вел в то время тяжелую войну с Англией. — Примеч. пер.

168

Как писал каноник Генри из Найтона Лейчестерского в конце столетия, «и никто не заметил». «В Марселе, — добавляет он еще более сурово, — из ста пятидесяти францисканцев ни один не выжил, чтобы поведать о случившемся, — тоже ничего себе дельце».

169

Имеется в виду буквальный смысл этого латинского слова, т.е. «одетый в белое». — Примеч. пер.

170

На самом деле Константина крестили в Никомедии, когда он уже лежал на смертном одре. См. главу вторую. — Примеч. пер.

171

Ныне известный как Шартрез-дю-Валь-Бенедиксьон, он жестоко пострадал во время Великой французской революции. Однако его двойной неф можно видеть до сих пор, и там находится могила папы Иннокентия.

172

Неточность автора. Золотая булла была принята на сеймах в Германии в 1386 году, т.е. после посещения Карлом Рима; избирались не германские короли, а германские императоры. — Примеч. пер.

173

С 1370 года Бертран дю Геклен занял высший пост во французской военной иерархии Франции, став коннетаблем Франции. Проявив себя как грамотный военачальник, он сыграл важнейшую роль в освобождении почти всей страны от англичан к 1380 году — Примеч. пер.

174

Ее не следует путать с другой христианской святой, Бригиттой Шведской, которая требовала того же от Урбана V и является ныне (с 1999 года) святой покровительницей Европы.

175

Это верно лишь отчасти, ибо в основном как поэт и мыслитель Данте сложился, конечно, еще в предшествующем, XIII столетии. — Примеч. пер.

176

Точнее, и других гуманистов, ибо Петрарка и Боккаччо также относятся к их числу. — Примеч. пер.

177

«Даже святые путались в вопросе о том, кто прав, а кто нет в этой ситуации. Святая Екатерина Сиенская поддержала Урбана, святой Винсент Феррарский выступил за Климента» (Duffy E. Saints and Sinners. New Haven. 1997).

178

Обстоятельства его избрания и последующего низложения привели к тому, что его не включили в канонический список пап. Тем не менее стало несколько неожиданным, что кардинал Анджело Ронкалли принял то же самое имя после своего избрания папой в 1958 году.

179

Оказалось, что Сигизмунд прислал лишь обычную подорожную грамоту, но Ян Гус все равно поехал в Констанц. — Примеч. пер.

180

Во-первых, не Людвиг III, а Людвиг VII Бородатый (1413-1447), во-вторых, Баварское герцогство стало курфюршеством только по Вестфальскому миру 1648 года. — Примеч. пер.

181

В действительности в Западной Европе шли прямо противоположные процессы, а именно становления и укрепления абсолютной монархии. — Примеч. пер.

182

Разумеется, речь о католических правителях. — Примеч. пер.

183

Этот дворец XIII столетия, бездушно отреставрированный в 1860-х годах и в связи с событиями позднейшей истории известный как Фондако деи Турки, до сих пор стоит на изгибе Большого канала напротив станции vaporetto (речных трамваев) Сан-Маркуола.

184

См. главу восьмую.

185

В действительности делегаты собора из католических стран, помимо родного, владели также латинским. — Примеч. пер.

186

Автор путает: до постановления Второго Ватиканского собора (1962-1965) причащение мирян в католической церкви было под одним видом (т.е. только хлебом), а священнослужителей под двумя (и хлебом, и вином); греки никак не могли сетовать на причащение под двумя видами, поскольку так всегда делалось в греческой (православной) церкви. — Примеч. пер.

187

Никто на Западе не мог предвидеть, что ко времени возвращения императора в Константинополь в феврале 1440 года «Laetentur coeli!» станет мертвой грамотой, отвергнутой тремя оставшимися в живых патриархами, те, кто подписал его, подвергнутся осуждению как предатели веры, самих их будут поносить по всей столице, а кое-кого из них даже изобьют.

188

Фра Беато Анджелико (1400-1455) — итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканский монах.

189

Расцвет Возрождения еще не означал исчезновения «остатков Средневековья», поскольку в первом случае речь идет о культуре, а во втором — и о социальных отношениях, которые сохранялись в Италии еще много веков. — Примеч. пер.

190

Пио из Пьетрельчины, широко известный как падре Пио (1887-1968) — священник и монах итальянского происхождения из ордена капуцинов, прославлен как католический святой. Знаменит стигматами и совершением чудес. Канонизирован в 2002 году.

191

Фридрих был племянником своего тезки, герцога Австрийского Фридриха, покровителя антипапы Иоанна XXIII (см. главу шестнадцатую).

192

Автор ведет отсчет от 331 года, когда Константинополь стал столицей Римской империи, хотя более уместно считать таковым 395 год, когда произошло окончательное разделение последней на Западную и Восточную империи. — Примеч. пер.

193

В то время еще не было печатных книг. Изобретение книгопечатания трудно датировать каким-то конкретным годом, но 1450 год для этого вполне подходит. (Обычно изобретение книгопечатания датируют 1445 годом. — Примеч. пер.)

194

Джорджо Вазари рассказывает, что она была разрушена, когда Павел III вставил новую лестницу Единственное из дошедших до наших дней творений — это его капелла. На фреске, сюжетом которой является рукоположение святого Лаврентия, изображение папы Сикста II (III в.) представляло собой, как говорят, портрет самого Николая.

195

Слейс находится во Фландрии. — Примеч. пер.

196

Шотландцев, Скоттия — Шотландия, см. ниже. — Примеч. пер.

197

Во многом его стихи испытали на себе влияние поэта Франческо Филельфо, которому папа Николай V поручил написать книгу рассказов, о которой позднее говорили, что это «самое зловонное сочинение, которое включает в себя все мыслимые непристойности и мерзкие фантазии». Николаю, как говорят, оно очень нравилось.

198

«Благочестивый Эней» (лат.) — так постоянно называет Вергилий героя своей эпической поэмы «Энеида». — Примеч. пер.

199

Энрике IV был королем Кастилии и Леона. — Примеч. пер.

200

Инквизиции (то есть расследования) имели место и в прежние времена — например, так называемая папская инквизиция, которая стерла с лица земли в XIII веке катаров. Но масштабы деятельности испанской инквизиции были совершенно иными.

201

Для Джованни крупные церковные должности были не внове. В восемь лет он стал аббатом; в одиннадцать его выдвинули на пост настоятеля огромного бенедиктинского монастыря на Монтекассино. Впоследствии он занял папский престол под именем Льва X.

202

Написание Сет принято в современном турецком языке. Имя произносится «Джем».

203

Итальянские войны продолжались, если быть точным, 65 лет (1494-1559). — Примеч. пер.

204

Повод к войне (лат.).

205

Не следует смешивать его с Фердинандом Испанским, мужем Изабеллы.

206

Сладостное ничегонеделание (ит.).

207

Серый кардинал (фр.).

208

Савонарола провозгласил Христа королем и сеньором Флоренции. — Примеч. пер.

209

Речь об обряде расстрижения. Проводивший его епископ Вазона настолько волновался, что неправильно произнес положенную формулу: «Отлучаю тебя от церкви воинствующей и торжествующей». Савонарола поправил его: «Воинствующей, но не торжествующей, ибо последнее не в твоей власти». — Примеч. пер.

210

Их повесили на веревках на одной перекладине, которая вместе с вертикальным столбом напоминала своей формой крест, а затем уже мертвые тела подвесили на металлических цепях и разожгли под ними костер (см. Виллари П. Джироламо Савонарола и его время. М., Астрель. 2002. С. 572).

211

Вид камзола. — Примеч. пер.

212

Т.е. кардинальскую. — Примеч. пер.

213

Неточность автора. В 1503 году Гонсало было уже 50 лет.

214

Отец семейства (лат.).

215

Это произошло 21 января того самого года, когда была создана швейцарская гвардия — постоянный корпус наемных солдат, охранявших папу. Во время понтификата Юлия они, вне сомнения, честно отработали свое жалованье.

216

Имеются в виду земли на континенте, принадлежавшие Венеции и после битвы при Аньяделло захваченные ее врагами. — Примеч. пер.

217

Речь идет о Петре Веронском, доминиканском монахе, инквизиторе Ломбардии, убитом в 1252 году еретиками. — Примеч. пер.

218

О, какое несчастье приключилось с нами! (ит.)

219

Имеется в виду Фердинанд II Арагонский Католик (1452-1516) — король Кастилии и Арагона, супруг и соправитель королевы Изабеллы Кастильской. В 1503 году стал королем Сицилии и Неаполя (под именем Фердинанда III), свергнув своего родственника Федериго, сына неаполитанского короля Фердинанда I.

220

Его настоящее имя — Донато д'Анжело Лаззари. Его прозвали Браманте (слово bramante на итальянском означает «выпрашивающий») потому, что он постоянно искал себе работу в Италии.

221

Именно Браманте предложил центрическое сооружение с планом в виде вписанного в квадрат равноконечного (греческого) креста с мощным сферическим куполом над средокрестием. Проект не был осуществлен, потому что после его смерти строительство возглавил Рафаэль, вернувшийся к традиционной форме латинского креста (с удлиненной четвертой стороной).

222

Насмешливое прозвище «Mastro ruinante» (Мастер-разрушитель) Браманте получил после того, как снес древнюю базилику Святого Петра; здесь еще игра слов «Браманте — Ruinante».

223

«Повешение, потрошение и четвертование» (англ. [to be] hanged, drawn and quartered) — особый вид смертной казни, возникший в Англии в правление короля Генриха III (1216-1272).

224

Нынешние исследователи сообщают, что Лютер никогда не прикреплял его к двери, но распространил обычным путем. Что ж, если им угодно — пусть!

225

Курфюрсты — семь германских правителей, имевших право избирать императора Священной Римской империи. — Примеч. пер.

226

Сокращение Fid. Def. (или инициалы F. D.) чеканятся на британских монетах и в наши дни.

227

Каждому прочитавшему этот трактат понтифик обещал отпущение грехов. — Примеч. пер.

228

Предшественника Франциска Людовика XII за проведение судебных реформ, имевших целью улучшить судопроизводство, снижение налогового бремени, великодушие и сердечность называли «отцом народа» (фр. le Pére du peuple). — Примеч. пер.

229

См. главу шестнадцатую.

230

Общие потери французской армии в битве при Павии составили около 10 тысяч человек, то есть примерно половину от ее численности.

231

Надежда (фр.).

232

Монета, имевшая хождение в Папской области. — Примеч. пер.

233

Старинная английская золотая монета. — Примеч. пер.

234

Некоторые историки, однако, высказали предположения, что он был сыном самого Климента.

235

Через 14 лет его родственница стала королевой Франции. Второй брак оказался менее удачным: в 1537 году Алессандро погиб от руки своего дальнего родственника Лоренцино.

236

Здесь разворачиваются события второго акта оперы Пуччини «Тоска»; в наши дни в нем размещается посольство Франции.

237

В 1535 году Павел отправил Пьерлуиджи ко двору императора Карла V. Пьерлуиджи в особенности был доволен тем, что во время пребывания там воздерживался от содомии.

238

См. главу девятнадцатую.

239

В соответствии с духом Реформации членам театинского ордена запрещалось владеть имуществом и просить милостыню. Им было суждено сыграть важную роль в контрреформации. «В жизни они придерживались строжайшего аскетизма, и их обычаи отличались от обычаев белого духовенства лишь тем, что они носили белые носки» («Оксфордский словарь христианской церкви»).

240

Duffy E. Saints and Sinners: A History of the Popes. New Haven, 1997.

241

См. главу девятнадцатую.

242

Итальянское имя «Инноченцо» означает «Невинный» или «Непорочный».

243

Теперь, когда Рим разросся, вилла оказалась в черте города. В ней размещается Национальный музей Вилла Джулиа, где представлено собрание памятников этрусского искусства.

244

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (1525 или 1526-1594) — выдающийся итальянский композитор Позднего Возрождения.

245

По иронии судьбы, в создании одной из книг, которой оказалось суждено попасть в Индекс, принимал активное участие сам Павел IV. То был доклад комиссии, созданной Павлом III для расследования главных злоупотреблений, имевших место в церкви.

246

Это было сформулировано в виде принципа «Чья власть, того и вера» (cuius region eius religio). — Примеч. пер.

247

Карл V отрекся от престола в 1556 году и удалился в монастырь Юсте в Эстремадуре.

248

Дело не столько в Филиппе, сколько в прочности позиций католицизма в Испании в целом. — Примеч. пер.

249

Речь идет об Антонио Поссевино (1534-1611), первом иезуите, побывавшем в Москве: с разрешения Ивана Грозного он провел публичные диспуты о вере. В порыве ярости Иван Грозный чуть было не убил посланца папы.

250

Полное название Кьеза дель Сакро Номе ди Джезу («Церковь во святое имя Иисуса»).

251

Соборы Святого Петра, Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме, Санта-Мария-Маджоре, Сайта-Кроче-ин-Джерусалемме, Сан-Паоло-фуори-ле-Мура, Сан-Лоренцо-фуори-ле-Мура и Сансебастьяно-фуори-ле-Мура.

252

Площадь Святого Петра, или пьяцца Сан-Пьетро, была разбита перед базиликой Святого Петра в Риме по проекту Джованни Бернини только в 1656-1667 годах.

253

Карло Борромео (1538-1584) — кардинал и святой католической церкви; один из самых видных деятелей контрреформации, инициатор реформы монашеских орденов. Филиппо Нери (1515-1595) — католический святой, основатель конгрегации ораторианцев.

254

Joyeuse — веселый (фр.).

255

Заговор, устроенный католиками, планировавшими убить короля и взорвать парламент 5 ноября 1605 года. Злоумышленники были разоблачены, и заговор провалился.

256

Когда речь идет о соборе Святого Петра, выстроенном с нарушением канонов церковной архитектуры, согласно которым главный алтарь должен располагаться на востоке, следует учитывать, что, если так можно выразиться, обозначения сторон света подразумеваются в противоположных значениях: восток — это запад, а запад — это восток (см. первую главу).

257

Его коллекция была передана на виллу Боргезе только в 1891 году; до этого она размещалась в Палаццо Боргезе, которое папа купил в 1605 году, когда взошел на трон.

258

Замечу, что, если быть точным, он правил год и четыре дня.

259

К этому времени императору вместе с королями Франции и Испании постепенно удалось добиться права вето на любую кандидатуру при избрании папы, которая их не устраивала.

260

Теперь более принято другое название — Вилла Дориа Памфили. Не следует путать ее с Палаццо Дориа Памфили, где также имеется выставочная галерея — в начале Корсо, к северу от пьяцца Венеция.

261

Впоследствии она переселилась в Палаццо Риарио (выстроенное племянником Сикста V), ныне именуемое Палаццо Корзини. Здесь разместилась ее потрясающая коллекция предметов искусства, а также Аркадская академия, где изучали искусство, литературу, философию; она существует в Риме до сих пор.

262

Папа оказался недалек от истины: Людовику наследовал его правнук.

263

Россия вступила в антитурецкую коалицию не под влиянием папства, а исходя из защиты своих интересов на Украине, на которую султан также имел виды — юго-западные ее районы он на некоторое время отторг у Польши по Бучачскому договору 1672 года. — Примеч. пер.

264

Тщательное расследование обнаружило, что племянники Павла V получили 260 000 скудо, племянники Урбана VIII — 1 700 000, племянники Иннокентия X — 1 400 000, Александра VII — 900 000, Климента X — 1 200 000, а Александра VIII — 700 000 от одного только папского казначейства. Наибольшую часть средств приносил значительный доход от разнообразных вакантных должностей.

265

Разумеется, не следует путать его с Доменико Фонтана, жившим в XVI в. Насколько известно, они не состояли в родстве.

266

С 1871 года там находится палата депутатов Италии.

267

Бытует предание, что гигантская купель из порфира была извлечена из мавзолея Адриана, а позднее украшала могилу императора Священной Римской империи Отгона II.

268

Договор означал прекращение Девятилетней войны (в отечественной историографии эта война получила название «войны за Пфальцское наследство» между Францией и Аугсбургской лигой. — Примеч.ред.), в ходе которой Франция сражалась со странами Великого альянса — империей, Англией, Испанией и Объединенными Провинциями (Нидерландами).

269

Квиринал был главной резиденцией пап со времен Климента VIII и до 1870 года (время Пия IX).

270

В 1660 году Людовик женился на испанской инфанте Марии Терезии, которая приходилась родной племянницей его матери Анны Австрийской и старшей единокровной сестрой испанского короля Карла II (они были детьми Филиппа IV от разных браков).

271

В 1720 году ему пришлось отказаться от Сицилии в пользу императора, получив взамен имевший сравнительно небольшое значение остров Сардинию. Вплоть до 1861 года, когда его непрямой потомок Виктор Эммануил II стал первым королем единой Италии, он и его наследники носили титул короля Сардинии, хотя они продолжали править, находясь в столице своих предков Турине.

272

Parlements — провинциальные парламенты во Франции при старом режиме, т.е. до Великой французской революции.

273

Duffy E. Saints and Sinners. A History of the Popes. New Haven, 1997.

274

Игра слов: слово «непотизм» происходит от латинского nepos — племянник; внук. — Примеч. пер.

275

Столь многим, что можно удивляться, не было ли в те времена слово «подагра» словом, за которым скрывались и ревматизм, и артрит, и, вероятно, многие другие болезни.

276

Елизавета обосновывала свои права тем, что с момента своего создания в 1545 году герцогство являлось фьефом незаконнорожденного сына папы Павла III, Пьерлуиджи.

277

Строительство фонтана началось в 1732 году и было завершено после 1751 года Джузеппе Паннини. Открытие его состоялось в 1762 году при Клименте XIII.

278

Существует прекрасное изображение этого события, выполненное Паннини и хранящееся в музее Каподимонте.

279

Мария Терезия стала по наследству эрцгерцогиней Австрии, королевой Венгрии и Богемии, а императором был ее муж Франц I Стефан. — Примеч. пер.

280

По требованию императора, который хотел возместить бывшему королю Польши Станиславу Лещинскому (тестю Людовика XV) потерю трона, он получил Тоскану в 1736 году в обмен на свое бывшее герцогство Лотарингское.

281

Сын Филиппа V Испанского Карл станет королем Испании Карлом III только в 1759 году, а в 1748 году он был королем Неаполя и Сицилии Карлом VII.

282

См. предшествующую главу.

283

Вольтер даже посвятил папе Бенедикту свою трагедию «Магомет».

284

Обычно эти слова приписываются генералу ордена иезуитов Лоренцо Риччи. — Примеч. пер.

285

Но с тех пор его «побили» три папы: Пий IX, Лев XIII и Иоанн Павел II.

286

Это отнюдь не так, и революция началась во многом именно как выступление знати против сильной королевской власти. — Примеч. пер.

287

«Фактически он не был христианином. Подобно многим другим клирикам, ведущим скорее светский образ жизни, он, вслед за Вольтером, отрицал открытое исповедание Бога. Когда прозвучало предложение повысить де Бриенна, переведя его в Париж, Людовик XVI отказал — на том основании, что архиепископ Парижский “должен хотя бы верить в Бога”». Эту цитату, равно как и многие сведения, упомянутые в данном разделе, я почерпнул из книги Э. Даффи «Святые и грешники» (с. 119-200).

288

Имеются в виду так называемые «сентябрьские убийства», когда возбужденные толпы устраивали импровизированные суды над заключенными. Не все приговаривались к смерти, но все же не менее 1000 человек погибло в одном только Париже. Этим бесчинствам потворствовал министр юстиции Жорж Дантон. — Примеч. пер.

289

В 1802 году его привезли в Рим и погребли в соборе Святого Петра.

290

Стоит отметить, что он сделал это по приказу Наполеона. — Примеч. пер.

291

Бывшего Франца II — императора Священной Римской империи, которая, однако, прекратила свое существование после Аустерлица. В 1804 году император создал новую Австрийскую империю и взошел на ее трон под именем Франца I. За это он получил прозвище Doppelkaiser, «дважды император» (единственный случай такого рода в мировой истории).

292

Ее предпринял бригадный генерал К. Ф. Мале, республиканец, в свое время заключенный в тюрьму за заговор против Наполеона. В октябре 1812 года он бежал, с помощью своих сторонников выправил поддельные документы, объявил о смерти Наполеона и создании временного правительства, однако был разоблачен и расстрелян вместе с группой соучастников. — Примеч. пер.

293

Неточность автора. Священная Римская империя (с 1512 года — Священная Римская империя германской нации) была основана в 962 году восточнофранкским королем Отгоном I Великим.

294

Правда, в «Тоске» изображаются события 1800 года, однако типологическое сходство с режимом Льва XII, пожалуй, оспаривать не приходится. — Примеч. пер.

295

До этого армянские католики находились в юрисдикции константинопольского патриарха. Однако решающую роль в предоставлении им автономии сыграло вмешательство не папы, а французского правительства. — Примеч. пер.

296

Комальдульские братья представляли собой ответвление бенедиктинского ордена; правила его отличались строгостью и требованиями аскетизма. Братья проводили в монастыре лишь часть жизни, и все остальное время жили отшельниками.

297

Игра слов: железные дороги — chemin de fer.

298

В результате польских разделов 1772,1793 и 1795 годов Россия получила земли на Правобережной Украине, в Белоруссии и Литве. Значительная часть собственно Польши отошла к России по решению Венского конгресса, образовав царство Польское. — Примеч. пер.

299

В действительности Николай I вел себя по отношению к полякам достаточно лояльно, менее гибок был наместник, старший брат императора Константин Павлович, однако в любом случае главной причиной восстания были не притеснения со стороны русских властей (не столь уж значительные), сколько желание польских верхов вернуться ко временам независимости. Стоит отметить, что положение польских земель под властью России было значительно лучше, чем тех ее областей, которые находились в составе Австрии. Основная масса населения Польши в восстании не участвовала. — Примеч. пер.

300

Очевидное искажение действительности — этот вид казни в России давно уже не применялся. Рассуждения автора о жестокости Николая при подавлении польского восстания сильно преувеличены, при подавлении революций в Неаполе, Пьемонте, Испании несколькими годами ранее каратели действовали ничуть не мягче. — Примеч. пер.

301

Zamoyski A. The Polish Way. London, 1987. P. 275.

302

«Господь не амнистирует, — ворчал Меттерних, — Господь дарует прощение».

303

Во многом именно благодаря Антонелли папство удерживало земную власть, если так можно выразиться, до последнего. Блестящий политик, он обладал безграничным обаянием и вел чрезвычайно активную интимную жизнь (подтверждением чему стали его бесчисленные незаконные дети). «Когда в салоне его внимание привлекала хорошенькая женщина и он останавливался и приближался к ней, чтобы побеседовать, касаясь ее плеч и заглядывая ей за корсаж, в нем нельзя было не увидеть лесного разбойника, и вы с ужасом вспоминали о почтовых каретах, лежащих вверх колесами на обочине дорог» (About E. La question romaine. Paris, 1859).

304

Радецкий принял участие в самой первой австрийской кампании против Наполеона более пятидесяти лет назад и возглавлял штаб во время битвы при Лейпциге в 1813 году. Он сражался в семидесяти кампаниях, семь раз был ранен; под ним было убито девять лошадей.

305

сорок восемь (ит.).

306

Заочно (лат.).

307

Где будем мы, там будет и Рим (ит.).

308

Фердинанд II (1810-1859) — король обеих Сицилии. Получил прозвище «король-бомба» за то, что, расправляясь с повстанцами, подверг бомбардировке в 1848 году Мессину

309

Луи Наполеон возродил империю своего дяди и принял титул императора 2 декабря 1852 года.

310

Стоит отметить, однако, что французские потери были вдвое меньше (4,5 тыс. чел. против 10 тыс. у австрийцев). — Примеч. пер.

311

Как ни странно, церковь в Сант-Анджело не была разрушена. Это крупнейший памятник во всей Кампании. В ней находятся фрески XI века, дошедшие до нашего времени в отличном состоянии. — Примеч. пер.

312

«Италия создана; теперь нам нужно создать итальянцев» (ит.).

313

Точнее, Syllabus errorum. — Примеч. пер.

314

Говорят, что папа заметил, обращаясь к представителю Франции в Риме: «Франция потеряла свои зубы». [Игра слов основана на созвучии слов «Седан» и «ses dents» — зубы (фр.). — Примеч. пер.] Пий IX был известен своими неудачными каламбурами, но этот оказался плох даже для него.

315

Мф. 14:27.

316

А. Фальк являлся одиозной личностью для католиков, по отношению к которым нередко чинил произвол, однако следует отметить, что он немало сделал для развития германской системы образования, увеличив число школ, улучшив материальное положение преподавателей, во многом оградив их от вмешательства со стороны государства. — Примеч. пер.

317

«Клерикализм — [наш] враг» (фр.). Леон Гамбетта вошел в историю не только как враг клерикализма, но и как патриот Франции, много сделавший для отпора пруссакам в 1870-1871 годах. — Примеч. пер.

318

Премьер-министр Франции в 1880-1881 (одновременно — министр народного просвещения и изящных искусств) и 1883-1885 годах. — Примеч. пер.

319

Буланже вплотную подошел к совершению военного переворота, однако у него сдали нервы. Он бежал в Брюссель и позднее застрелился на могиле своей любовницы. По словам журналистки Каролины Реми, которая писала под псевдонимом «Северин», «он начал как Цезарь, продолжил как Каталина, а закончил как Ромео».

320

Неточность автора. Дрейфус был в чине капитана французского Генерального штаба, а после своего оправдания в 1906 году был произведен в майоры.

321

Остров в 13 км от побережья Французской Гвианы. — Примеч. пер.

322

«Civilta Cattolica», журнал иезуитов в Риме, продолжал настаивать на виновности Дрейфуса даже после его помилования — издатель журнала брат Рафаэлле Беллерини утверждал, что евреи «купили все газеты и совесть всех людей в Европе, чтобы оправдать его». (Стоит заметить, что помилование означает освобождение от наказания, а не признание невиновности. — Примеч. пер.) За несколько лет до этого, в 1881 и 1882 годах, тот же журнал заявлял, что общий закон «держит в узде совесть всех евреев», требует крови христианских детей. Каждый год евреи убивают ребенка, который «должен умереть в муках» (Cornell J. Hitler's Pope: Secret History of Pius XII. London, 1999. P. 280).

323

Дело (фр.).

324

По аналогии с Magna charta libertatum — Великой хартией вольностей 1215 года. — Примеч. пер.

325

Пер. В. И. Рабиновича. В подлиннике фрагменты, приведенные в цитате, идут в обратном порядке. — Примеч. пер.

326

Duffy E. Saints and Sinners: A History of the Popes. New Haven, 1997. P. 250.

327

В наши дни канонизация в римско-католической церкви представляет собой исключительно политическую акцию; о том, насколько далеко зашло дело, свидетельствует канонизация этого самого папы Пием XII в 1954 году и причисление Пия XI к лику блаженных в 2000 году Еще совсем недавно Ватикан разрешал доступ в архивы инквизиции только к документам, датируемым не позднее 1903 года, то есть до восшествия на престол Пия X; это показывает, насколько сильно люди боятся правды (The Revd Hans Küng. The Catholic Church. London; New York, 2001).

328

Фамилия «делла Кьеза» значит «церковный».

329

Дорогой (ит.).

330

Малютка, коротышка (ит.).

331

Согласно итальянскому историку Нино ло Белло, статс-секретарю кардиналу Гаспарри пришлось пойти на заем у Ротшильда, чтобы оплатить расходы на конклав 1922 года.

332

Отношения между папством и Германией также чрезвычайно улучшились после 1917 года благодаря усилиям нунция — искусного дипломата монсеньора Эудженио Пачелли (будущего Пия XII).

333

Декрет 1868 года, запрещавший католикам принимать участие в политической жизни Италии (см. главу двадцать пятую).

334

Автор позволяет себе некорректное умолчание — наступление советских войск на Варшаву стало ответом на вторжение польской армии на территорию Украины и Белоруссии. — Примеч. пер.

335

«Поддержка Морраса была достаточно серьезной среди отцов французского ордена Святого Духа, один из которых являлся ректором французской семинарии в Риме, где в студенческой среде сформировалась мощная группировка “Аксьон Франсез”. Пий вызвал к себе престарелого, убеленного сединами главу ордена и велел ему отправить ректора в отставку Старик ответил: “Да, святой отец, я посмотрю, что можно сделать”. В ответ на это папа схватил его за бороду и закричал: “Я не просил тебя смотреть, что ты можешь сделать, я велел тебе его выгнать!”» (Duffy E. Saints and Sinners: A History of the Popes. New Haven, 1997. P. 256-257).

336

По-видимому, автор имеет в виду Католическую ассоциацию за свободу церкви, основанную в 1865 году при папе Пии IX (1846-1878). Термин «Католическое действие» применительно к такого рода организациям появился в официальных материалах Ватикана лишь в 1902 году, т.е. еще до понтификата Пия X (1903-1914). — Примеч. пер.

337

Именно монсеньору Каасу мы обязаны обнаружением древней гробницы, которая в настоящее время считается могилой Святого Петра. Она была найдена, когда Каас проводил работы в крипте собора Святого Петра, чтобы разместить там могилу Пия XI.

338

Католические священники в Германии получили инструкции — и в большинстве случаев, как кажется, охотно им следовали — об уведомлении властей (через местных регистраторов браков и крещений) о деталях, связанных с «чистотой крови». Кроме того, конкордат принуждал церковь признать гитлеровский закон «О предотвращении наследственных болезней в потомстве», принятие которого обернулось стерилизацией около 350 тысяч человек, в большинстве случаев без согласия их самих или их семей.

339

Между прочим, не последовало даже слова осуждения по поводу «Хрустальной ночи» — первого крупного еврейского погрома в Германии (9-10 ноября 1938 года), в ходе которого 91 еврей был убит, около 30 тысяч арестовано и отправлено в концентрационные лагеря. Было сожжено более 200 синагог, разграблены тысячи домов и частных предприятий.

340

В действительности 16-й. — Примеч. пер.

341

Отождествление Испанской фаланги и франкистов является распространенным заблуждением — хотя и те и другие являлись врагами республики, они находились отнюдь не в безоблачных отношениях друг с другом. — Примеч. пер.

342

По стечению обстоятельств дочь Петаччи, Кларетта, была любовницей Муссолини; спустя шесть лет ее повесили рядом с ним (точнее, ее труп — см. ниже. — Примеч. пер.).

343

Mortalium Animos, изд. 6 января 1928 года. — Примеч. пер.

344

Duffy E. Saints and Sinners: A History of the Popes. New Haven, 1997. P. 262.

345

Подробнее см.: Cornwell J. Hitler's Pope: The Secret History of Pius XII. London, 1999. P. 70, 74-75.

346

См. главу восемнадцатую.

347

Впоследствии эту фразу убрали по распоряжению папы Иоанна XXIII (см. главу двадцать восьмую).

348

Деревня, в которой он родился.

349

На самом деле в 139 году до н.э. произошло изгнание евреев из Рима по постановлению римского сената (наиболее ранняя из известных нам репрессивных акций, предпринятых в Древнем Риме по отношению к евреям). Следовательно, евреи проживали в Риме еще до 139 года до н.э. — Примеч. пер.

350

Эту дату можно считать лишь весьма относительным кануном — союзники вступили в Рим лишь 6 июня 1944 года. — Примеч. пер.

351

В отместку за гибель 33 солдат батальона военной полиции войск СС Гитлер приказал в течение 24 часов расстрелять 10 итальянцев за каждого убитого немца. Список приговоренных к расстрелу был составлен шефом гестапо Рима Гербертом Капплером. В ходе массовой казни в Адреатинских пещерах под руководством двух офицеров СС, Эриха Прибке и Карла Хасса, были убиты 335 человек, в том числе 75 евреев (во время расправы выяснилось, что 5 убитых были лишними и не значились в списке). — Примеч. пер.

352

Курсив автора.

353

Миклош Хорти был не президентом, а регентом Венгрии, которая в 1920-1944 годах официально оставалась королевством. — Примеч. пер.

354

Очевидно, автор имеет в виду непримиримую борьбу Пия X против модернизма, этой «новой ереси», когда папа обратился к методам инквизиции. — Примеч. пер.

355

См.: Cornwell J. Hitler's Pope: The Secret History of Pius XII. London, 1999.

356

Это звание Галеацци-Лизи присвоил. — Примеч. пер.

357

Изобретенный П. Нихансом способ омоложения назывался «клеточной терапией», или «симпатической магией лечения подобного подобным»; созданная им в Швейцарии клиника Ла Прери функционирует по сей день. Среди знаменитых пациентов Ниханса, кроме папы Пия XII, были У. Черчилль, Ш. де Голль, К. Аденауэр, С. Моэм, Т. Манн. — Примеч. пер.

358

Т.н. «метод ароматизации». — Примеч. пер.

359

Во время церемонии прощания фоб треснул и развалился, а пространство собора наполнилось трупным запахом. Стремительно разлагавшееся тело почившего папы спешно погребли, а спустя несколько дней разразился громкий скандал: в одной газете появилась фотография умирающего папы, заснятого Галеацци-Лизи. В результате самозваный «профессор» лишился всех своих титулов, и впредь ему было запрещено появляться в Ватикане. — Примеч. пер.

360

В XIII веке в папском списке произошел «сбой»: избранный папой в сентябре 1276 года Пьетро Юлиани ошибочно решил, что среди его предшественников был папа Иоанн XX, и принял имя Иоанна XXI. Кроме того, в список законных пап опять-таки в результате ошибки попал антипапа Иоанн XVI (997-998). Таким образом, к 1958 году законных пап с именем Иоанн насчитывалось 20, а не 22, как пишет автор. Что же касается Иоанна XXII, то Папа Иоанн XXIII производил на окружающих впечатление человека, который вечно куда-то спешит. 26 января 1959 года, его понтификат (1316-1334) приходится не на начало, а на первую треть XIV века. — Примеч. пер.

361

См. главу седьмую.

362

См. главу шестнадцатую и комментарий Гиббона: «Наиболее скандальные обвинения решили не предавать огласке; наместник Христа на земле был обвинен всего лишь в пиратстве, убийстве, изнасиловании, мужеложстве и инцесте».

363

См. главу двадцатую.

364

Ошибка автора. Самым кратким за указанный период был понтификат Пия VIII (1829-1830). — Примеч. пер.

365

Полное название: «Догматическая конституция о церкви». — Примеч. пер.

366

Официально оно называлось так: «Декларация Второго Ватиканского собора “Об отношении Церкви к нехристианским религиям”». — Примеч. пер.

367

Официальное название организации — «Священническое братство святого Пия X». Основанное в 1970 году, это общество объединило не согласных с нововведениями Второго Ватиканского собора католиков-традиционалистов. В 1988 году архиепископ Лефевр был отлучен от церкви папой Иоанном Павлом II как раскольник; впоследствии анафема была снята папой Бенедиктом XVI. — Примеч. пер.

368

См. главу восьмую.

369

Собор Святой Софии служил мечетью в период османского владычества, а в 1935 году Кемаль Ататюрк объявил его музеем.

370

На самом деле это случилось в четверг, 28 сентября. — Примеч. пер.

371

Будучи убежден в течение многих лет, что папа был в действительности убит, теперь я, заново изучив доводы «за» и «против», изменил свою точку зрения. Убийца — если он существовал на самом деле — должен был каким-то образом получить доступ в папские покои среди ночи. Если один или оба папских секретаря (либо одна или несколько монахинь из состава того немногочисленного персонала, который отвечал за приготовление пищи и уборку в апартаментах) не были вовлечены в заговор, — во что я с трудом могу поверить, — я не представляю, как убийца мог сделать это.

372

Было арестовано трое болгарских и трое турецких граждан по обвинению в причастности к покушению, однако суд признал виновным лишь Агджу (кстати, бежавшего из турецкой тюрьмы). — Примеч. пер.

373

По крайней мере он мог бы утешиться тем, что даже в мемориальном центре холокоста «Яд Вашем» Иоанн Павел II не стал извиняться за молчание Ватикана в прошлом.

374

Это учреждение не раз меняло название: Верховная священная конгрегация римской и вселенской инквизиции (1542-1908), Верховная священная конгрегация священной канцелярии (1908-1965), Священная конгрегация доктрины веры (1965-1983), Конгрегация доктрины веры (с 1983). — Примеч. пер.

375

Бенедикт XVI стал первым за почти 600 лет главой католической церкви, ушедшим на покой до своей кончины. Новым папой стал в 2013 году аргентинец Хорхе Мария Бергольо под именем Франциска I.

376

Визит в Израиль в мае 2009 года, во время которого папа Бенедикт XVI последовал примеру Иоанна Павла II, посетив мемориальный центр холокоста «Яд Вашем», немало сделал для того, чтобы «подправить забор».

377

«Тайме», пятница, 15 июля 2010 года. Справедливости ради следует отметить, что в последующих выпусках эти сведения были с негодованием опровергнуты католическими активистами.

378

Существенная неточность автора. По данным на 2012 год, в мире насчитывается около 1,2 млрд. католиков (из 2,1 млрд. христиан). — Примеч. пер.

Content

Джон Норвич
ИСТОРИЯ ПАПСТВА

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Святой Петр (1-100)

ГЛАВА ВТОРАЯ. Защитники города (ок. 100-536)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Вигилий (537-555)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Григорий Великий (590-604)

ГЛАВА ПЯТАЯ. Лев III и Карл Великий (622-814)

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Папесса Иоанна (?855-857)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Николай I и порнократия (855-964)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Схизма (964-1054)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Григорий VII и норманны (1055-1085)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Иннокентий и Анаклет (1086-1183)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Папа-англичанин (1154-1159)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Александр III и Фридрих Барбаросса (1159-1198)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Иннокентий III (1198-1216)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Конец Гогенштауфенов (1216-1303)

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Авиньон (1309-1367 и 1370-1376)

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Laetentur Coeli! (1378-1447)

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Возрождение (1447-1492)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Чудовища (1492-1513)

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Двое Медичи (1513-1534)

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Контрреформация (1534-1605)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Рим времен барокко (1605-1700)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Век разума (1700-1748)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Иезуиты и революция (1750-1799)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Прогресс и реакция (1799-1846)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. Пий IX (1846-1878)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. Лев XIII и Первая мировая война (1878-1922)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. Пий XI и Пий XII (1922-1958)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. Второй Ватиканский собор и последующая история папства (с 1958 года по настоящее время)

БИБЛИОГРАФИЯ

СПИСОК ПАП И АНТИПАП

Примечания