Жагель Иван

Страна игроков

Глава I

Самоубийство всегда некстати

1

Сообщение о том, что президент компании «Русская нефть» сорокапятилетний миллионер Андрей Лукин застрелился прошедшей ночью у себя на даче, Виктор Ребров услышал по радио, по дороге в редакцию.

Канал, на который Виктор настроил приемник своей старой, измученной московскими дорогами «Лады», был музыкальным, и поэтому весь обзор новостей продолжался не более минуты. Информация же о самоубийстве Лукина вообще заняла несколько секунд и в устах развязного, пошловатого ведущего больше походила на забавный эпизод из жизни богатых, чем на трагическую новость. Не придумав ничего лучшего, этот парень с радиостанции повторил банальную шутку, набившую оскомину в середине девяностых годов, в разгар экономических реформ в России, когда громадные состояния делались в течение нескольких месяцев и так же быстро проматывались: «У богатых – свои причуды!» Он явно упивался собственным остроумием.

Реброва едва ли можно было назвать слишком чувствительным человеком, и все же, услышав новость, он невольно притормозил, чуть не спровоцировав аварию. За спиной послышался визг тормозов, а затем яростные автомобильные гудки. Даже не обернувшись, он свернул к тротуару, вызвав новую какофонию звуков.

Во всей этой истории с самоубийством известного бизнесмена имелась одна существенная деталь: во вчерашнем номере газеты «Народная трибуна», где Ребров работал корреспондентом экономического отдела, была опубликована его громадная статья, посвященная именно компании «Русская нефть». Материал содержал немало интересных фактов, которые могли бы заинтересовать прокуратуру. Однако в смутные времена реформ вся жизнь в стране была настолько криминализирована, что представить себе, будто кого-то заставила застрелиться острая газетная публикация, было так же трудно, как поверить, что в середине девяностых деловую репутацию в России защищали на дуэли.

Тем не менее, несмотря на отсутствие прямой связи между самоубийством президента крупной компании и опубликованной статьей, ощущение грядущих неприятностей прочно засело в затылке у Виктора. И всю оставшуюся до редакции дорогу он размышлял о превратностях судьбы, каждый раз дающей человеку затрещину, как только он начинает воображать о себе слишком много.

Дело в том, что статья о компании «Русская нефть» была первой по-настоящему заметной публикацией Реброва за те полгода, что он работал в «Народной трибуне». Попав в редакцию в силу целого ряда случайностей и имея за плечами лишь опыт работы в районной газете, он долго пробавлялся небольшими заметками, гонялся за новостями по пресс-конференциям, искал свою тематическую нишу, которая позволила бы ему публиковаться часто и заметно. На сбор фактов о нефтяной компании он угробил почти месяц, надеясь, что эта статья будет для него переломной. «И, кажется, – подумал с иронией Виктор, – она и в самом деле станет для меня такой».

2

Редакция «Народной трибуны» располагалась в большом сером здании, в самом центре города. В этом были свои плюсы и свои минусы: с одной стороны, все необходимое для журналистов находилось под рукой – Дума, важнейшие министерства, Елисеевский магазин с его роскошным винно-водочным отделом, куда любили забегать сотрудники редакции, с другой – все труднее и труднее было находить в центре Москвы место для парковки. И автомобилей в городе становилось тем больше, чем слезливей были в газетах причитания о тяжелых последствиях для народа экономических реформ.

Редакционная стоянка, как всегда, была забита, и Виктору пришлось изрядно покрутиться по переулкам, прежде чем он сумел поставить машину. Пройдя через просторный вестибюль, всегда заполненный людьми, и показав охраннику журналистское удостоверение, он поднялся на лифте на шестой этаж, где находились экономические отделы «Народной трибуны».

Свой кабинет Виктор делил с обозревателем отдела экономики Игорем Стрельником, который был лет на пять моложе, но занимал в редакции прочное положение и считался одним из ее «золотых перьев». Да и в целом, если Ребров с большим трудом познавал хитросплетения взаимоотношений в столичной журналистике, то для Стрельника это была родная среда. Его отец уже много лет работал редактором крупной московской газеты, а мать была довольно известной поэтессой. Игорь вырос в доме, стоявшем в самом центре Москвы, с детства был знаком со многими литературными знаменитостями, а свои первые студенческие заметки публиковал не в университетской многотиражке, а в газетах многочисленных друзей отца – тоже маститых журналистов. К своим нынешним тридцати годам он представлял собой симпатичного, остроумного, циничного человека, за спиной которого было прекрасное образование, приличный стаж работы в столичных изданиях и короткая, бурная, но очень неудачная женитьба.

Когда Ребров зашел в комнату, Игорь просматривал газеты. Он всегда не читал их, а именно просматривал, не считая нужным тратить на это много времени.

– Интересную заметку я нашел, – не здороваясь, сказал он Реброву. – В рабочем клубе «Монолит» устроили благотворительный бал. По смыслу это такая же абракадабра, как «дворянское собрание Советского района». Очень забавный результат может получиться от совмещения дореволюционных придворных традиций с нашим еще крепким коммунистическим бытом. – Он смял газету, швырнул ее в корзину для бумаг и добавил: – Кстати, тебя искал Хрусталев. Загляни к нему.

– Хорошо, – кивнул Виктор.

Но прежде чем идти к своему начальнику – редактору отдела экономики Роману Хрусталеву, Ребров решил побольше узнать обо всем, что было связано с самоубийством президента компании «Русская нефть». Самым простым способом сделать это был бы звонок в саму компанию.

Помимо погибшего Андрея Лукина, Ребров общался там при сборе материала с начальником управления общественных связей Анной Игнатьевой – холеной, красивой стервой, всегда предельно вежливой, но, казалось, напрочь лишенной каких-либо эмоций. Во всяком случае, когда Ребров пытался с ней шутить, появлявшаяся на ее лице вежливая гримаса могла обозначать все, что угодно, только не чувства. Но потом Виктор пришел ко вполне резонному выводу: после вчерашней статьи в «Народной трибуне» и ночного самоубийства Лукина его звонок будет воспринят Игнатьевой, да и любым другим человеком в компании, мягко говоря, без энтузиазма. И то, что он сам мысленно связал эти два события – самоубийство и статью, – его очень разозлило.

Подумав немного, он решил позвонить Владимиру Медведеву – бывшему вице-президенту «Русской нефти», полгода назад перешедшему в небольшую торговую фирму, которая занималась оптовой поставкой в Москву куриных окорочков. На него Ребров вышел почти случайно: изучая документы компании годичной давности по экспорту нефти, он заинтересовался человеком, чья фамилия стояла в конце одного очень любопытного контракта. И когда Виктор разыскал Медведева, тот охотно пошел на разговор.

С первых же минут встречи Ребров понял причины такой открытости своего собеседника. Было ясно, что нефть на куриные окорочка Медведев поменял не по своей воле – то ли его выгнали из компании, то ли он сам вынужден был уйти под давлением каких-то неблагоприятных обстоятельств. И за это он хотел отомстить всему человечеству сразу. В каждом его слове чувствовалась злая ирония в адрес недавних коллег; казалось, экс-вице-президент сам напросился на встречу с журналистом, чтобы излить накопившуюся желчь.

Виктор хорошо помнил, как это было. Они встретились в тесном офисе Медведева, расположенном в маленьком двухэтажном особняке еще дореволюционной постройки в переулках Замоскворечья. Фундамент под одним углом здания начал оседать, отчего изнутри по штукатурке шли глубокие трещины, кое-где открывавшие крест-накрест прибитую дранку. Два маленьких окна, выходившие на глухую стену, перекосились и приобрели ромбовидную форму, как на картинах футуристов. И история, которую поведал хозяин кабинета, тоже была футуристической.

– Частная компания «Русская нефть» возникла на месте бывшего государственного внешнеторгового объединения, занимавшегося в том числе и экспортом нефти. Это объединение просто приватизировали, – рассказывал Медведев, прикуривая одну сигарету от другой.

Дым висел в комнате клубами и, только сдвинувшись к маленькой форточке, вытягивался в длинный язык, вылезавший на улицу.

– Фактически это была та же самая контора, что и прежде. Те же люди сидели в том же здании и отправляли нефть, мазут и еще много всяких вещей от тех же поставщиков тем же потребителям, – продолжал он. – Только деньги теперь шли не в государственный карман, а в частный.

– Чей?

Медведев усмехнулся и промолчал.

– Неужели это так просто было сделать? – спросил Ребров.

– Вы даже не представляете, как это было просто… В начале девяностых годов в стране царила такая неразбериха. Да и сейчас…

Излив душу, бывший вице-президент «Русской нефти» испугался и долго просил не ссылаться на него. Виктор так и сделал. Нигде в опубликованной статье фамилия специалиста по куриным окорочкам не встречалась. Так что он не мог обижаться или быть недовольным и наверняка поделился бы информацией о самоубийстве своего бывшего начальника, если бы она у него была.

Порывшись в записной книжке, Виктор уже собрался связаться с Владимиром Медведевым, но тут зазвонил внутренний телефон. Это был редактор отдела экономики Роман Хрусталев.

– Ты уже пришел? Тогда почему еще не у меня?! – рявкнул он.

3

Роман Хрусталев имел в редакции прозвище «чуткий грубиян». Он всегда защищал своих подчиненных, но в общении с ними был груб и часто использовал ненормативную лексику. Возможно, таким образом этот сорокавосьмилетний человек давал выход своим эмоциям, а их у него было не меньше, чем у десятилетнего мальчишки, бегающего на переменах по школьным коридорам.

Впервые редактор отдела экономики накинулся на Реброва примерно через неделю после его поступления на работу, и связано это было с тем, что Виктор забыл своевременно сдать статью собственного корреспондента газеты из какого-то сибирского города. Хрусталев ворвался в комнату и еще с порога заорал:

– Почему, твою мать, материал омского собкора до сих пор лежит у тебя на столе?!

Затем он понизил голос почти до шепота, но зато каждое слово сопровождал таким богатым набором жестов и ярко выраженной артикуляцией, словно Виктор был глухим.

– Пойми, – с ядовитой снисходительностью говорил Хрусталев, – любой собкор газеты – это тот же ребенок, только с более длинным членом. Он сидит в своей занюханной Вологде или Костроме и тешит себя надеждой, что мы его любим и только и думаем, как своевременно получить его заметку и поставить ее в номер. При этом собкор абсолютно беззащитен. Он не может прийти и дать тебе пинка, чтобы ты начал шевелиться. Поставь себя на его место…

Впрочем, скабрезности Романа всегда несли большую смысловую нагрузку и были чрезвычайно образными. Вот и после той взбучки Виктору надолго запомнилась не грубая форма накачки, а ее содержательная часть. С тех пор он стал гораздо внимательнее относиться к материалам собственных корреспондентов газеты из других городов, да и думать о них, как о беззащитных, требующих постоянного внимания мальчишках, только разве что с более крупными, чем у детей, гениталиями.

Кабинет редактора отдела экономики находился всего через несколько комнат, и спустя минуту Виктор уже был у него. Хрусталев сидел за своим необъятным, заваленным бумагами столом и, с типичной для холериков мрачностью надгробного камня, смотрел в окно.

С шестого этажа открывался вид на разжаренные июльским солнцем московские улицы. Где-то внизу еле передвигали ногами редкие прохожие, казалось, что они просто топчутся на месте, пытаясь вытащить ноги из расплавленного асфальта.

– Садись, – буркнул Хрусталев.

Сам же он встал и начал мерить шагами кабинет, стараясь не ступать на раскаленное солнечное пятно у окна. Его брови почти касались друг друга, и это был верный признак, что он в ярости.

Наконец он остановился перед Ребровым и, глядя в упор, спросил:

– Ты знаешь, что застрелился Лукин?

– Да, я уже слышал об этом. Не успел только выяснить подробности. Я этим сейчас займусь.

Несмотря на солидную разницу в возрасте и служебном положении, они были на «ты». Это предложил сам Хрусталев, не терпевший чинопочитания.

– А вот этого делать не надо, – как от зубной боли поморщился Роман. Хватит твоей статьи.

– А при чем тут она? Я что, исказил факты, оболгал кого-то?

– Как раз об этом спрашивал меня после утренней планерки главный редактор: мол, каким образом появилась эта статья, кто поручил тебе заняться этой темой?

Лицо Реброва покрылось пятнами.

– Проще говоря, – жалко ухмыльнулся он, – главный хотел узнать: заплатил ли кто-нибудь мне за этот материал или нет? Вопрос стоит так?! Я сейчас пойду к нему, и пусть он сам спросит меня об этом.

– Сиди! – одернул его Хрусталев. – Ты уже сделал свое дело. И не надо изображать из себя обиженную девочку… Поставь себя на место главного. Сейчас газету будут склонять все, кому не лень. Наши конкуренты только этого и ждали. К тому же главный уже полгода ведет переговоры, чтобы акционером «Народной трибуны» стала солидная западная издательская группа. Иначе газета не расплатится с долгами и не потянет новые проекты. Теперь все эти планы могут рухнуть в один момент. Ты же знаешь, с какой настороженностью смотрят за рубежом на Россию, а после этого скандала… Он походил по кабинету и, немного успокоившись, спросил: – Сам-то ты что думаешь по этому поводу?

– Не знаю… Я только уверен, что Лукин… этот сукин сын… Что из-за статьи…

– Перестань! Все-таки речь идет о покойнике… Мой тебе совет: не высовывайся пока. И поменьше болтай обо всем этом в редакции – ты же знаешь какая у нас публика… Ты меня понял?!

Помолчав, Виктор кивнул.

– Хорошо, – уже почти дружелюбно буркнул Роман, явно желая подбодрить подчиненного. – Давай посмотрим, как будут развиваться события.

4

Коллектив в «Народной трибуне», или просто «Трибуне», как называли свою газету сотрудники редакции, был и в самом деле очень специфическим. Здесь на каждом шагу встречались живые легенды журналистики, и порой было удивительно, как сильно отличается человек от того образа, который складывается у читателей на основе его публикаций.

Скажем, Виктор Ребров был поражен тем, что известный всей стране фельетонист Николай Тавровский, язвительный и беспощадный в своих материалах, в жизни оказался человеком мягким, доброжелательным. Он старался никогда и никому не мешать и даже по коридорам, словно мышь, пробирался вдоль стен, а при встрече с коллегами всегда здоровался первым, церемонно раскланиваясь еще издали.

Зато пожилая дама по фамилии Португальская, писавшая громадные слезливые очерки на семейно-бытовые темы и каждой своей строчкой надрывно призывавшая людей быть внимательнее и добрее друг к другу, оказалась вздорной бабой с гипертрофированным самомнением. Она царственно передвигалась по редакции, никого не замечая вокруг, и, когда Виктор здоровался с ней, с оторопью, не узнавая, смотрела на него так, словно он говорил ей что-то неприличное или даже хватал ее за толстый, расплющенный за написанием бесконечных материалов зад.

С опаской косясь на встречавшихся коллег, Ребров возвратился от Хрусталева в свою комнату и попытался заняться каким-нибудь делом, но у него опять зазвонил телефон. Это был журналист из «Труда», он хотел узнать побольше о президенте компании «Русская нефть» и о том, что могло стать причиной самоубийства.

Хотя в этом не было никакой необходимости, Виктор начал чуть ли не оправдываться, все больше погрязая в деталях, что самого его раздражало. Во время телефонного разговора он ловил ироничные взгляды Стрельника и, повесив трубку, вызывающе спросил:

– Ты уже знаешь?

– Все уже знают, старик, – лаконично заметил Игорь.

– И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что, как человек честный, ты тоже должен застрелиться.

Чувствовалось, что эта тема мало волнует Стрельника – во время разговора он продолжал барабанить по клавишам компьютера, сочиняя свой очередной материал. Его работоспособность всегда восхищала Реброва: в любом состоянии Игорь мог за полчаса состряпать двухстраничную заметку в номер или за ночь, после очередной командировки, – статью на половину газетной полосы. И это всегда было остро, свежо.

Ирония Стрельника немного охладила Виктора, хотя теперь телефон на его столе звонил почти непрерывно. Это были коллеги не только из других газет, но и из двух телекомпаний, желавшие взять у него интервью. И чем больше было звонков, тем грубее и короче становились ответы Реброва. В конце концов это надоело даже Игорю.

– Чувствую, надо ограничить доступ почитателей к твоему телу. Пойдем в буфет, выпьем кофе, – предложил он.

Буфет в редакции «Трибуны» был не просто местом, где ее сотрудники могли что-нибудь попить или перекусить, но и своеобразным клубом. Здесь можно было встретить кого угодно – от скромных героев газетных публикаций до скандальных политиков, крупных бизнесменов, иностранных дипломатов и бывших диссидентов. Здесь обменивались самыми последними новостями, непроверенными слухами, откровенными сплетнями и даже государственными секретами. Журналисты из других изданий приходили сюда, чтобы в бесконечном трепе найти новые темы, проверить на коллегах актуальность будущих материалов и точность, весомость предполагаемой аргументации. В редакционном буфете шлифовались характеристики персонажей, находились нетрадиционные объяснения многим явлениям, здесь вчерашних титанов с помощью двух-трех изящных пассов превращали в ничтожество, чтобы на следующий день опять возвысить до небес.

У стойки буфета томилась небольшая очередь. Перед Ребровым и Стрельником оказался спортивный репортер «Трибуны» Мухамадиев.

– Салют санитару экономических джунглей! – жизнерадостно приветствовал он Виктора.

– Да пошел ты, – огрызнулся Ребров.

– Сердишься, значит, совесть у тебя не чиста. Теперь тебе по ночам будет сниться, как ты вкладываешь в руку несчастному бизнесмену пистолет. Ха-ха-ха, – заржал Мухамадиев.

– Все это – бред собачий. Не переживай, – сказал Игорь, когда, взяв по чашке кофе, они сели за свободный столик в углу буфета.

– Ничего себе, не переживай! Сегодня главный выпытывал у Хрусталева: заплатил ли мне кто-то за статью? А теперь этот идиот пристает со своими шутками…

– Нашел на кого обращать внимание. Ты же знаешь, что для Мухамадиева самая большая драма, это когда нападающий «Спартака» с трех метров бьет мимо ворот. А смерть человека для него – всего лишь повод для доброй журналистской шутки.

Виктор потер пальцами виски:

– Я не могу понять только одного: почему это случилось именно со мной?!

– А что должны говорить себе люди, когда им на голову падает цветочный горшок? Если, конечно, они остаются в живых.

– В нашей газете ежедневно появляются десятки материалов, в которых нет разве что обвинений в каннибализме, – продолжал горячиться Ребров. Однако стреляется герой именно моего материала, на подготовку которого я потратил целый месяц рабского труда…

Стрельник оживился:

– А вот в этом как раз и заключается твоя главная проблема. Ты работаешь в крупной газете уже полгода и до сих пор не понял, что гораздо безопаснее обвинять кого-то в каннибализме – больше шума, внимания и меньше последствий, – чем в действительно серьезных преступлениях… И вообще, ты копаешь факты для своих материалов, как рудокоп. Ты посмотри, у тебя все лицо, все руки в грязи… А журналистика – это искусство. Статьи можно лепить из любых подручных материалов и даже из воздуха. Кстати, в связи с этим я вспомнил один случай…

Стрельник знал массу журналистских баек и был прекрасным рассказчиком. Его очередная история вначале немного развлекла Виктора, но затем он стал все больше и больше прислушиваться к тому, о чем говорили за соседним столом, в большой журналистской компании. Особенно выделялся резкий голос Португальской.

– Это какой-то кошмар! – с пафосом говорила она. – Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что после публикации в нашей газете застрелился человек. Ничего подобного не было за все те тридцать пять лет, которые я работаю в «Трибуне». Я теперь не смогу смотреть людям в глаза! Как сотрудник редакции я тоже чувствую вину… И кто конкретно написал эту, в прямом смысле слова, убийственную статью?

– Плюнь ты на нее, – Стрельник попытался остановить Реброва.

Однако было уже поздно.

– Это я написал, как вы говорите, убийственную статью, – громко произнес Виктор. – Да-да, это я. Вы сейчас смотрите на меня. Кстати, я работаю в газете уже полгода, и с вами мы встречаемся практически каждый день. Но вам, конечно, очень трудно запомнить своего коллегу, когда так болит сердце за все человечество.

– Теперь-то я вас уже точно запомню, – брезгливо разглядывая Реброва, сказала Португальская.

– Но на всякий случай я вам подарю свою фотографию. С дружеской надписью, – пообещал Виктор.

В свою комнату они возвращались молча. Наконец в лифте Игорь не выдержал.

– Ты проявил потрясающее остроумие, – съязвил он. – Теперь можешь быть уверен, что эта старая стерва будет тебе мелочно и долго мстить. А ее слово – не последнее в редакции, особенно когда оценивается качество материалов. Она может раздолбать на летучке любую твою статью!

– А ты, конечно, переживаешь, что, когда я сцепился с Португальской, ты был со мной. Господи, что о тебе могут подумать?! – картинно воздел руки Виктор.

Стрельник встал в позу, вполне подходящую для того, чтобы объявить о начале третьей мировой войны.

– Между прочим, она – очень известный человек. В отличие от тебя, у нее есть имя. В конце концов, она хорошо знает моих родителей, множество раз бывала у нас дома…

Вернувшись к себе, они оба попытались работать, однако телефон у Реброва снова стал звонить практически непрерывно. Всем было любопытно, почему же все-таки застрелился крупный бизнесмен. Виктор изощрялся в грубости, а Игорь время от времени бросал на него осуждающие взгляды из-за компьютера и слегка покачивал головой.

– Знаешь, на кого ты похож? – наконец спросил Ребров. – На гнусного, мерзопакостного учителя женской гимназии, который внушает своим воспитанницам всяческие добродетели, а сам является гнусным извращенцем и подсматривает за ними в душевой. Кстати, я уверен, заметка, что ты сейчас пишешь, – очередная гнусная инсинуация.

Он встал, взял свой портфель и пошел к двери.

– Журналист хренов! – крикнул ему вслед Стрельник. – Ты в двух предложениях три раза употребил слово «гнусный». Даже не можешь найти приличных эпитетов.

5

Жил Ребров вместе с женой в небольшой двухкомнатной квартирке в Бибирево – типичном спальном районе Москвы. Впрочем, слово «вместе» в данном случае не очень подходило, так как последние несколько месяцев они только сосуществовали под одной крышей.

Супруга Реброва – женщина энергичная, эмоциональная, которой очень не подходило кроткое имя Лиза, – положила немало сил на то, чтобы доказать свое превосходство над мужем. Она всячески подчеркивала, что сделала большое одолжение, пустив его, человека сугубо периферийного, в свою московскую квартиру. В первые месяцы их супружеской жизни подобные генеральские замашки были не так ярко выражены и казались разновидностью грубоватого интеллигентского юмора, однако вскоре они стали просто невыносимы.

Виктор начал серьезно подумывать об уходе, тем более что в последнее время Лиза повадилась регулярно исчезать по вечерам. Это не могло быть связано с ее работой – врача-терапевта престижной мидовской поликлиники. Чтобы после таких отлучек ничего не объяснять, жена использовала свой коронный прием – вообще прекращала разговаривать с Виктором, делая вид, что она на что-то смертельно обижена.

В этот вечер ее опять не было дома. Виктор поджарил себе яичницу и, ковыряя в тарелке, стал смотреть семичасовой выпуск новостей.

Программа, естественно, открылась сюжетом о самоубийстве президента «Русской нефти». Этакое главное событие дня. Впрочем, конкретной информации было не много – прокуратура пока отмалчивалась, – поэтому на экране долго показывали сначала здание самой компании, а потом громадный загородный дом Андрея Лукина, во дворе которого стояли милицейские машины и ходили какие-то люди в форме.

Корреспондент сообщил, что президент «Русской нефти» застрелился из принадлежавшего ему пистолета «ТТ». Самоубийство произошло ночью на даче, куда Лукин приехал один – без семьи и без охраны, что было ему не свойственно. В сюжете делалось предположение, что, возможно, это свидетельствует об интимной встрече или о переговорах с какими-то близкими деловыми партнерами. Впрочем, в доме не было обнаружено недавнего присутствия посторонних, а тем более следов борьбы. Не оставил Лукин и предсмертной записки, объяснявшей причины его трагического решения.

– Существует и еще одна версия случившегося, – сказал корреспондент. Его снимали теперь на фоне редакции «Народной трибуны» с газетой в руках. Буквально накануне была опубликована большая статья о компании «Русская нефть», где утверждалось, что Лукин и стоявшие за ним люди получали гигантские деньги, шедшие раньше в доход государства. Так вот, следователи пока не исключают, что эта публикация как раз и могла стать причиной самоубийства. К сожалению, автор статьи не захотел встретиться с нами, зато вот какой комментарий дали по этому поводу представители «Русской нефти».

На экране пошли кадры короткого интервью с одним из чиновников компании. Он заявил, что, без всякого сомнения, именно публикация в «Народной трибуне» подтолкнула Лукина к самоубийству. По его мнению, статья искажала реальные факты и вообще являлась спланированной акцией каких-то преступных групп, которые ни много ни мало хотят затормозить развитие рыночных реформ в России, – он не собирался мелочиться. В связи с этим, заметил чиновник, компания намерена привлечь журналиста к уголовной ответственности, а также заставить газету компенсировать громадный моральный и материальный ущерб. Впрочем, оговорился он, окончательное решение по этому вопросу будет принято на Совете директоров.

Словно мазохист, Ребров целый вечер переключал телевизор с канала на канал и смотрел выпуски новостей: все они начинались практически одним и тем же – сюжетом о самоубийстве главы компании «Русская нефть». В десять часов, когда началась большая информационная программа по каналу НТВ, пришла жена.

Открыв дверь своим ключом, Лиза бросила сумку на пол в прихожей, скинула туфли и босиком прошла в спальню. Всем своим видом она как бы говорила, что смертельно обижена и не собирается ни с кем в этой квартире разговаривать. За ней последовал шлейф запахов каких-то лекарств, вина и дорогих духов, которые Ребров ей не покупал.

Переодевшись в халат, Лиза уже направилась было в ванную комнату, но остановилась за спиной сидевшего в кресле Виктора – НТВ передавало свою интерпретацию главного события дня. К этому часу корреспондентам удалось раздобыть несколько фотографий Лукина, сделанных во время деловых встреч за рубежом, а также с десяток его семейных снимков, демонстрировавших, каким он был прекрасным мужем и отцом.

В отличие от других каналов, показывавших громадный загородный дом Лукина только снаружи, НТВ удалось достать пленку, снятую кем-то на месте самоубийства. Сначала камера прошлась по просторной гостиной. В эту комнатку очень органично вписывались овальный обеденный стол персон этак на двадцать и несколько пальм. А потом оператор задержался на кресле, в котором пришедшая рано утром уборщица обнаружила тело президента «Русской нефти». Рядом на полу мелом были обведены контуры пистолета.

Наконец, НТВ оказалось единственным каналом, сумевшим взять интервью у вице-премьера Владимира Шелеста, курировавшего в правительстве нефтяные отрасли. С его фамилией Ребров не раз сталкивался при подготовке своего материала, так как она стояла на многих важных документах. Но каждый раз эти документы носили самый общий характер: скажем, определяли условия конкурса, победитель которого получал право осуществлять поставки нефти за рубеж.

Другое дело, что чаще всего в таких конкурсах побеждала компания «Русская нефть», однако напрямую обвинить в этом Шелеста было трудно. Тем не менее во время сбора информации для статьи Ребров пытался встретиться с вице-премьером, но, узнав суть вопроса, помощник Шелеста вначале попросил перезвонить через пару дней, а затем отфутболил Виктора к какому-то второстепенному чиновнику.

На экране телевизора Владимир Шелест выглядел преуспевающим и очень уверенным в себе человеком, примерно одного возраста с Ребровым. Он был подтянут, хорошо подстрижен, на его лице постоянно присутствовала мягкая улыбка.

– Да, компания «Русская нефть» работала по ряду межгосударственных соглашений, – отвечая на вопрос корреспондента, вежливо сказал вице-премьер, – но это право она заработала, участвуя в открытых тендерах, предлагая правительству наиболее выгодные условия. Итоги конкурсов подводила специальная комиссия, так что я не вижу здесь никаких проблем, а тем более какого-то криминала.

– В то же время, – не отставал корреспондент, – из опубликованной в газете «Народная трибуна» статьи можно сделать вывод, что у частной компании, занимавшейся внешнеторговыми операциями, были мощные покровители в правительстве. Кстати, представитель «Русской нефти» уже заявил, что они подадут в суд и на газету, и на написавшего статью журналиста. А вы не будете требовать извинений, не считаете, что ваша честь задета?

Вице-премьер одарил всех зрителей еще одной потрясающе мягкой улыбкой. Он явно не хотел терять лицо, горячиться даже тогда, когда речь шла о противниках.

– Материал настолько непрофессионален, что, мне кажется, это как раз тот случай, когда газета высекла сама себя. Очевидно, что автор статьи человек молодой, горячий, и пусть воспитательной работой с ним занимается руководство «Народной трибуны». У меня на это, простите, нет времени…

За спиной у Реброва раздался какой-то невнятный звук.

– Тебе кажется это смешным? – спросил, поворачиваясь, Виктор.

– Насчет молодого человека – это и в самом деле забавно, – усмехнулась Лиза. – Мальчишке тридцать пять. Думаю, что тебе повезло. Если бы ты появился в кадре, то у тебя не было бы и этого оправдания.

В первый момент Виктор даже растерялся. А когда к нему вернулась способность говорить, он выглядел довольно жалко:

– Ты не считаешь, что твоя издевка – несправедлива и слишком жестока?

– А ты думаешь, мне приятно сознавать, что из-за статьи моего мужа застрелился человек?!

– Да не мог он застрелиться из-за этого, не мог! Понимаешь?! Все словно с ума сошли! – взорвался Ребров. – И, кстати, с чего это ты вдруг вспомнила, что у тебя есть муж?

Лиза страшно не любила, когда у нее перехватывают инициативу, и немедленно постаралась восстановить контроль над господствующими высотами.

– В самом деле, – сказала она, как бы вспомнив что-то мимоходом, скоро для меня это будет не актуально.

– Что ты имеешь в виду?

– Я ухожу от тебя. Думаю, я не буду здесь жить. Но так как квартира моя, попрошу тебя подыскать себе что-нибудь другое.

– Ты удивительно точно выбрала момент, чтобы сообщить мне об этом, усмехнулся Виктор. – Хорошо, дай мне немного времени разобраться со своими проблемами, и я куда-нибудь перееду.

– Конечно-конечно, – кротко прощебетала Лиза.

В эту ночь Реброву так и не удалось заснуть. Он ворочался на диване в гостиной, мысленно спорил со всеми на свете и проклинал душную июльскую ночь, которая так и не принесла огромному городу хотя бы немного прохлады.

Глава II

ВЫЗОВ В ПРОКУРАТУРУ

1

Ребров и Хрусталев уже около получаса сидели в приемной главного редактора «Народной трибуны» Михаила Семипалатинского. Ожидание затянулось, однако встать и уйти было нельзя – «на ковер» им приказали явиться немедленно! Но пока они спускались на третий этаж, где размещалось руководство газеты, к главному неожиданно нагрянули какие-то гости из Государственной думы, и Семипалатинский засел с ними в своем кабинете.

Секретарь отнесла им чай, что свидетельствовало о затяжном характере встречи. Вот почему на лице импульсивного Романа блуждали какие-то нервные гримасы, он беспокойно ерзал в очень низком кресле, и вообще у него был вид человека, созревшего для кошмарного преступления.

Хрусталев зашел за Виктором сразу после утренней планерки. Он не стал объяснять причины срочного вызова к начальству, но все было ясно и так. Только когда они уже выходили из лифта, Роман бросил:

– На планерке основной темой разговора была твоя статья об этой нефтяной компании… ну и реакция на нее в других газетах, на телевидении. Вся эта демократическая свора накинулась на тебя… Но ты не переживай, отобьемся…

«Сворой» резкий на оценки Хрусталев называл ближайшее окружение Семипалатинского, состоявшее из нескольких его замов и особо приближенных редакторов отделов. Роман любил повторять, что точно так же, как когда-то коммунисты не терпели малейшего инакомыслия, так сегодня демократы из редколлегии «Трибуны» – слово «демократы» он сопровождал ироничной ухмылкой – каленым железом выжигают в газете все, что им не нравится. «Это просто бездари, которые объединились, чтобы никого не подпускать к своей кормушке», – добавлял он.

Необузданный характер Романа заставлял его кичиться своей оппозиционностью, что часто оборачивалось для него серьезными проблемами. И, возможно, он давно бы лишился своей должности, если бы не работал в этой газете уже в течение двадцати лет, которые вместили и закат коммунистической системы, и перестройку, и начало экономических реформ в стране. В общем, он был одним из патриархов «Народной трибуны», и чтобы избавиться от него, нужны были достаточно веские основания.

Пока Роман и Виктор томились в приемной, в редакции наступала самая горячая пора: в секретариате начинали делать очередной номер «Трибуны». И кто хотя бы раз наблюдал за этим бедламом, то бишь за выпуском газеты, тот подвергался риску заразиться неизлечимой болезнью, называемой «журналистикой».

Тем более что в «Народной трибуне» – издании с историей, именем и традициями, где почитали за честь напечататься многие известные публицисты, политики и просто неординарные личности, – все достоинства и недостатки газетного дела проявлялись особо контрастно. Проблемы на ее страницах поднимали, как правило, очень крупные, юмор был тонким, заголовки придумывали емкие и из статей безжалостно выжимали воду. Ну а если газета начинала, скажем, критиковать правительство, то делала это тогда, когда все остальные им еще восхищались, и, наоборот, принималась защищать власть, когда средства массовой информации подвергали ее обструкции. Впрочем, иногда в «Трибуне» встречались и откровенные ляпы, очевидные глупости, но и они тоже были грандиозными.

Не случайно, прожив до тридцати четырех лет в затхлой атмосфере маленького, провинциального городка, Ребров в первые месяцы работы в редакции крупной столичной газеты был в эйфории от всего, что его окружало. Все здесь казалось Виктору воплощением личной свободы, которой так не хватало ему ранее. И даже брюзжание Хрусталева на редколлегию он воспринимал как еще одно проявление демократии. Только позднее, когда Ребров ко многому привык и во многом разобрался, он понял, что так же, как и везде, в редакции «Народной трибуны» самые благородные помыслы соседствуют с корыстью, добросовестность сосуществует с бездельем, а талант зачастую подменяется ремесленничеством.

Эхо подготовки очередного номера газеты доносилось и до приемной главного редактора. Сюда периодически заглядывали сотрудники разных отделов и, узнав, что Семипалатинский занят, с огорченными лицами убегали по другим своим делам.

Напрямую проходили в начальственный кабинет, даже не спрашивая, кто находится у главного, только его заместители и ответственный секретарь Николай Головко. За полчаса каждый из них хотя бы раз побывал у Семипалатинского, решая различные проблемы, появлявшиеся при выпуске газеты, – работа над очередным номером считалась в редакции настолько важным делом, что ради него можно было даже вломиться в спальню английской королевы. Однако все эти хождения только затягивали встречу главного редактора с визитерами из Госдумы и еще больше раздражали Хрусталева.

Наконец дверь кабинета распахнулась и Семипалатинский вышел в приемную вместе с двумя мужчинами. Он быстро и без особых церемоний попрощался с гостями, так как ему вообще была свойственна крайне сухая и даже резкая манера общения с людьми, сказал секретарю, чтобы через пятнадцать минут подали машину, и, возвращаясь к себе, кивнул Хрусталеву и Реброву, приглашая следовать за ним.

Кабинет у главного редактора «Народной трибуны» был похож на зал спортивной славы популярного футбольного клуба. В застекленных шкафах, на столах и даже на подоконниках здесь красовались различные вымпелы, кубки и другие призы, которые газета получила за свою долголетнюю историю и которые она сама учреждала для других.

Семипалатинский быстро прошел за свой рабочий стол и, как только Ребров и Хрусталев сели напротив него, без долгих предисловий обратился к Виктору:

– Вы, конечно, в курсе, какая шумиха поднялась сейчас вокруг нашей газеты?

– Да, – кивнул Ребров.

– Надеюсь, мне не надо объяснять, что всю эту кашу заварили именно вы?

– Думаю, что не все здесь так однозначно, – немедленно вступился за своего подчиненного «чуткий грубиян» Хрусталев.

– Не перебивайте, – спокойно осадил его Семипалатинский и еще раз повторил: – Эту кашу заварил именно он, и нам сейчас ее расхлебывать. Обычно, когда вокруг какой-нибудь публикации в нашей газете возникает скандал, я или увольняю ее автора, если он сознательно исказил факты, или поручаю ему написать еще одну статью, чтобы защитить честь редакции.

– Я готов… – начал было Ребров, однако Семипалатинский продолжал говорить своим резким, скрипучим голосом:

– К сожалению, в нынешней ситуации ни одним из этих вариантов я воспользоваться не могу. Если я вас уволю, все расценят это как признание газетой вины. Писать же новый разоблачительный материал после смерти героя вашей статьи, продолжать доказывать, что он – бандит, просто неприлично. Пусть теперь этим делом занимается прокуратура. Поэтому я требую, чтобы в ближайшее время вы не высовывались. Никаких публикаций на эту тему в других изданиях! Никаких интервью! Вы поняли? И еще, я не хотел бы от вас скрывать, что ваше положение в газете сейчас крайне шаткое…

Когда Хрусталев и Ребров поднялись на свой шестой этаж, Виктор зашел к Роману в кабинет. Редактор отдела экономики яростно потоптался по комнате, а потом сказал:

– Тебе надо на время куда-нибудь уехать. Причем срочно! Наблюдать всю эту вакханалию в газетах и на телевидении даже у меня не хватает сил…. В связи с этим есть одна идея. Может быть, ты улетишь из Москвы уже завтра утром. Зайди ко мне через час, а я пока кое-кому позвоню…

2

Открывая дверь своей комнаты, Ребров услышал, как трезвонит телефон на его столе. Он подумал, что, скорей всего, это кто-нибудь из коллег-журналистов, вознамерившийся еще больше расшатать его нервную систему. Памятуя отеческий наказ главного редактора даже под страхом смерти не давать никому интервью, Виктор вначале не хотел брать трубку, но потом решил все же узнать: кто это так настойчиво ему звонит?

– Нам нужно встретиться. И, пожалуйста, не называйте сейчас моего имени, – услышал Ребров сдавленную скороговорку.

Этот голос Виктор узнал сразу. Принадлежал он Владимиру Медведеву бывшему вице-президенту «Русской нефти», а ныне повелителю куриных окорочков, перемещавшихся по его воле из-за рубежа на бескрайние просторы России.

– Хорошо, – сказал Ребров, – если хотите, я могу к вам сейчас приехать.

– Вы что, с ума сошли?! – возмущенно зашипел Медведев.

– Тогда приезжайте ко мне, в редакцию.

Теперь последовало молчание, но оно было не менее красноречивое, чем предыдущее шипение.

– Вы помните, где мы с вами встречались в последний раз? – спросил Медведев. – Только не называйте это место, – поспешил добавить он. – Так вот, я там буду через двадцать минут…

Хотя разговор уже вроде бы закончился, однако трубку на другом конце провода все еще не опускали. Ребров ухмыляясь подумал, что обуянный подозрительностью Медведев сейчас попросит его быть осторожным и не привести за собой «хвост». Но после затянувшейся паузы все же раздались гудки отбоя.

В последний раз Виктор встречался с бывшим вице-президентом компании «Русская нефть» в баре «Карусель» на Тверской. Это было совсем рядом с редакцией «Трибуны», однако Медведев все равно оказался там первым.

Он сидел за столиком в глубине практически пустого в это время бара и в ожидании Реброва уже приканчивал порцию виски. Несмотря на дорогие костюмы, Медведев и раньше не выглядел особо элегантно, а сейчас он вообще расплылся по диванчику, словно все его мышцы были растворены спиртным и страхом.

– Хотите что-нибудь выпить? – вместо приветствия спросил он.

– Пожалуй, кофе, – сказал Ребров.

– После вчерашних сообщений по ящику я думал, что вы в том же состоянии, что и я, – словно оправдываясь, что пьет днем, пробурчал Медведев.

Он подозвал официанта и заказал еще одну порцию виски для себя и кофе для Виктора.

– Зачем вы хотели меня видеть? – спросил Ребров. – Боитесь, что и вас обвинят в самоубийстве Лукина? Мол, именно с вашей подачи я оболгал честного миллионера? Хотите сохранить репутацию незапятнанной?

– Какая, к черту, репутация?! – раздраженно посмотрел Медведев на Виктора, явно сожалея, что вообще связался с журналистом. – Уверен, что никакого самоубийства не было! Этого мерзавца просто прикончили! Он всегда воровал деньги, и у меня тоже. Кстати, это была одна из причин, почему я ушел из компании. А там, – он показал пальцем вверх, – таких шуток не прощают и, я думаю, решили его примерно наказать. Чтобы другим неповадно было.

– Вы что, смеетесь? Кто мог это сделать?!

Хотя Ребров был уверен, что его статья не могла подтолкнуть президента «Русской нефти» к трагическому шагу, однако он нисколько не сомневался в самом факте самоубийства. Услышав об убийстве, Виктор впал в прострацию. Он вдруг почувствовал, как шумно, упругими толчками побежала в голове кровь, словно внутри у него внезапно сорвало какой-то кран.

– Я прекрасно знаю, кто все это организовал, – криво усмехнулся Медведев. – Но, конечно, я не сумасшедший, чтобы говорить вам об этом… Слишком сильно на вас сейчас давят. Не дай бог, не выдержите всей этой шумихи, начнете оправдываться, защищаться и тоже назовете этих людей. Тогда мне точно крышка – прикончат, как и Лукина… – Он помолчал. – Кстати, вас еще не вызывал следователь?

– Нет. А вы думаете…

Бывший вице-президент «Русской нефти» многозначительно прикрыл глаза и покивал головой:

– Уверен, скоро вызовет. Так вот, я вас очень прошу, не говорите обо мне даже представителям правоохранительных органов. Я знаю, что все детали расследования будут через полчаса известны… – он замялся, – ну, в общем, тем, кто это убийство организовал.

– По-моему, вы уже сами себя запугали до смерти. Все-таки прокуратура – не проходной двор.

Медведев изучающе посмотрел на Виктора, и в этом взгляде была видна смертная тоска.

– Хотите, я вам заплачу? – сказал он. – Хорошо заплачу.

– За что?! – опешил Ребров.

– Чтобы вы мою фамилию никому, нигде и никогда не называли.

– Не надо мне ваших денег… Я обещаю, что никому о вас не скажу… Даю слово!

Медведев одним глотком допил свой стакан, сунул сигареты в карман, тяжело поднялся и, словно думая вслух, сказал:

– В принципе, я для них не опасен. Но если они почувствовали, что им сели на хвост, то могут начать мочить всех подряд. А может, они уже потеряли чувство меры, зарвались… Кстати, вы знаете, что новый вице-президент «Русской нефти», Георгий Дзгоев, он полгода назад сменил меня на этой должности, вчера куда-то исчез?

– Вы думаете, что и его?.. – ужаснулся Виктор.

– Нет, скорее, Дзгоев просто сбежал. Он-то уж точно знал, что Лукина застрелили…

Не успел Ребров появиться в редакции, как по внутреннему телефону с ним связался Хрусталев и сообщил о звонке старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры советника юстиции Рукавишникова, который вел дело о самоубийстве президента компании «Русская нефть». Следователь оставил номер своего телефона и попросил, чтобы Виктор как можно быстрее с ним связался.

– Придется желающих поговорить со мной выстраивать в очередь, буркнул Ребров. – А еще пару дней назад я думал, что никому в этой жизни не нужен.

– Свяжись со следователем, а когда освободишься, зайди ко мне, сказал редактор. – Завтра ты улетаешь в Сочи.

– Меня наградили профсоюзной путевкой в санаторий?

Хрусталев не отреагировал на шутку:

– Там будет съезд или слет… ну, в общем, какое-то сборище Союза молодых российских предпринимателей.

– Первый раз о таком слышу.

– Я сам о нем недавно узнал. Президент этого союза некто Большаков… – Роман, очевидно, сверился с бумажкой, – Алексей Большаков. Он звонил мне несколько дней назад и приглашал на съезд. Ему, конечно, нужна реклама своей организации, вот он и тащит за собой журналистов. Вначале я отказался от поездки, а теперь перезвонил Большакову и сказал, что вместо меня поедешь ты. Самолет вылетает завтра утром. У меня все записано – рейс, время вылета, где ты будешь жить в Сочи. Отдохнешь, покупаешься, ну и напишешь что-нибудь об этом сборище молодых предпринимателей. А главное, вырвешься на несколько дней из этой кутерьмы… В общем, разберешься с прокуратурой – заходи, я тебе все расскажу. А потом поедешь собирать вещи.

3

Советник юстиции Рукавишников оказался совершенно не таким, каким представил его Ребров после их разговора по телефону. Металлический голос, приказавший Виктору немедленно прибыть в следственное управление Генеральной прокуратуры, принадлежал щуплому человеку с крохотными ручками, в которых естественно смотрелся бы разве что пластмассовый детский пистолетик. Самой большой и заметной частью тела у следователя был кадык он то прятался за воротник, то с нескрываемым любопытством вылезал наружу.

Зато Рукавишникову очень подходил его крошечный кабинет. Когда-то просторное, старинное здание в центре Москвы, после того как оно отошло следственной части прокуратуры, было тонко нарезано внутри хлипкими перегородками, и пробраться между стеной и двумя столами, стоявшими в кабинете буквой «Т», мог только человек, жестоко отлученный от сладкого с раннего детства.

– Садитесь, – сказал советник, и было такое впечатление, что это звякнул, поднявшись и опустившись, его кадык.

Он открыл верхний ящик стола, достал оттуда самую обыкновенную бумажную папку с тряпичными тесемками и несколько минут молча изучал ее содержимое.

– Я прочитал вашу статью о компании «Русская нефть», – наконец произнес он и опять надолго погрузился в молчание.

За двадцать пять лет работы следователем этот прием Рукавишников отработал до совершенства: он никогда, если это было возможно, сразу не начинал расспрашивать приходивших к нему людей, так как всегда существовала очень большая опасность показать собеседнику, что до главного он так и не докопался. Рукавишников обозначал тему предстоящего разговора и брал многозначительную паузу. После этого в девяти случаях из десяти сидевшие с другой стороны стола люди начинали оправдываться, сразу затрагивая то, что было самым важным в их деле, что их волновало больше всего.

– Все вокруг словно помешались на моей статье. Это просто массовый психоз! – также сломался на паузе Ребров. – И вы считаете, что я виноват в случившемся?

– Пока следствие не закончено, я ничего не могу исключать, – напустил еще больше тумана Рукавишников.

– Может быть, вы и на меня заведете уголовное дело?! – воскликнул Виктор.

Обсуждать эту тему было бессмысленно, и советник юстиции взял очередную паузу, просматривая бумажки в своей папке. Но так как в этот раз его прием уже не сработал, он в упор посмотрел на Реброва и спросил:

– Откуда вы взяли, что чистая прибыль «Русской нефти» составила за прошлый год… – тут он сверился с папкой, – более пятидесяти миллионов долларов? И что эти деньги делили между собой всего несколько человек?

– У меня есть копии некоторых документов. Из них видно, сколько нефти компания поставила за последнее время своим иностранным партнерам и сколько она заплатила за это добывающим организациям, транспортировщикам. Официально часть прибыли была списана на какие-то фантастические расходы, но фактически вся она поступила в чей-то карман. Скажем, Андрея Лукина. Хотя, возможно, он был в компании лишь подставным лицом.

– Почему вы так думаете? – еще раз звякнул кадыком Рукавишников.

– Ну… такие деньги случайно «срубить» нельзя. Я написал в своей статье, что в свое время Лукин был крупным чиновником в государственной внешнеторговой организации, поставлявшей нефть и другое сырье за рубеж. Затем, когда в стране начались экономические реформы, он создал частную компанию, которая делала то же самое, что и его прежняя организация. Все это невозможно провернуть одному – должны быть мощные покровители… Вообще, он зависел от многих людей, и они хорошо понимали, о каких деньгах идет речь. Значит, ему надо было делиться.

– Вы сказали, что у вас есть копии некоторых документов… – опять задал тему следователь, не рискуя сразу влезать в детали.

– Да, но они носят самый общий характер. При желании их мог получить любой налоговый инспектор.

– Но вы же не налоговый инспектор, правда? – сухо уточнил Рукавишников.

Ребров кивнул головой.

– Тогда как и от кого вы их получили?

Виктор замялся:

– В соответствии с законом о печати я могу не раскрывать свои источники информации.

Выражение лица Рукавишникова и так не отличалось дружелюбием, а теперь стало вполне прокурорским – таким оно должно быть в тот момент, когда прокурор требует осуждения обвиняемого на максимальный срок.

– То есть вы не хотите помочь следствию! – уточнил он ситуацию. – Вы хорошо подумали?!

Вопрос был поставлен очень жестко, и Ребров заерзал:

– Я согласен вам помогать, но фамилию этого человека назвать не смогу…. Я ему это пообещал.

– Неужели вы не понимаете, что если мы найдем людей, способных подтвердить криминальный характер деятельности Лукина, то вам это будет только на руку?

В тесном кабинете Рукавишникова повисла напряженная тишина. Виктор вспомнил, как Медведев упрашивал его, предлагал деньги.

– Нет, я никого называть не буду, – тяжело вздохнул он. – Уверен, вам это ничего не даст.

Следователь в упор посмотрел на Реброва. Он, видимо, решил изменить тональность разговора и на глазах из злого следователя превратиться в рубаху-парня. По его губам скользнула ироническая улыбка:

– А вы не думаете, что вас просто использовали? Как раз те люди, которых вы прикрываете.

– Каким образом? – покраснел Виктор.

– Снабдили тенденциозно подобранными справками, «слили» вам вполне определенную информацию. То есть вы невольно стали участником кампании давления на Лукина, которая закончилась его смертью. Чего, возможно, кто-то как раз и добивался.

– Значит, вы тоже считаете, что у Лукина были враги? А если у него были враги, то, возможно, это… не самоубийство, – пробормотал Ребров, неприятно пораженный мыслью, что у него нет стопроцентной уверенности в порядочности Медведева.

– Что значит: тоже считаю? Кто вам говорил, что у Лукина были враги и что это не самоубийство? – быстро спросил Рукавишников.

– В общем-то никто, – попытался выкрутиться Ребров. – Такое предположение высказывал кто-то из моих коллег, когда мы обсуждали всю эту историю в редакционном буфете… Не многие верят, что Лукин мог застрелиться из-за статьи.

Следователь философски пожал плечами:

– К сожалению, люди накладывают на себя руки из-за чего угодно: из-за газетной статьи, семейных неурядиц, ошибочного диагноза. Поэтому, повторяю, до окончания следствия я ничего не могу исключать. В том числе и версию убийства. И если это действительно так, то вы, скрывая своих информаторов, можете попасть в весьма щекотливое положение.

– Простите, но больше я вам ничем не могу помочь…

– А вы знали вице-президента «Русской нефти» Георгия Дзгоева? поинтересовался Рукавишников.

– Практически нет. Я однажды встретился с ним, но Дзгоев категорически отказался отвечать на мои вопросы. Сказал, что он человек в компании новый… А с ним что, тоже что-то случилось? – делая вид, что ему ничего не известно о сбежавшем вице-президенте, задал вопрос Ребров.

– Нет, с ним все в порядке, – сказал следователь. – Ну хорошо, идите, но думаю, что мы с вами еще встретимся.

После прокуратуры Виктор заскочил на работу, чтобы расспросить Хрусталева поподробнее о поездке в Сочи, а потом отправился домой собирать чемодан. Он укладывал вещи, поглядывая в телевизор. Если вчера о возможной взаимосвязи статьи в «Народной трибуне» и смерти президента «Русской нефти» говорили только некоторые тележурналисты, то теперь упомянуть об этом считали необходимым абсолютно все.

За сборами с явным беспокойством наблюдала жена. Очевидно, Лиза думала, что он упаковывает чемодан для переезда на другую квартиру, и то, что он так быстро нашел себе новое жилье, ее очень разочаровывало. В конце концов, она не выдержала и прямо поинтересовалась, куда он собирается. Узнав же, что Виктор отправляется в командировку, Лиза обрела душевное спокойствие и, для полного самоутверждения, заявила, что, возможно, через два месяца в эту квартиру переедет ее тетка, так что после возвращения из поездки он должен срочно себе что-нибудь подыскать.

Глава III

МОЛОДЯЩИЕСЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ

1

Самолет в Сочи вылетал из аэропорта Внуково очень рано, и, чтобы не опоздать к своему рейсу, Реброву пришлось встать в пять часов.

Когда он мчался по Ленинскому проспекту, солнце только-только начинало подниматься над Москвой. Оно то скрывалось за домами, то выскакивало в промежутках между ними, и уже с утра было такое безжалостное, каким может быть разве что прожектор на вертолете убийц, преследующих свою жертву в голой степи.

Совсем недавно по проспекту прошли поливальные машины, и асфальт был еще мокрым. Но он высыхал прямо на глазах, а в воздухе, как после дождя, пахло озоном.

После двух дней нервотрепки Ребров впервые ощущал относительное душевное равновесие. Он уезжал из Москвы с таким чувством, словно ему уже никогда не надо будет возвращаться в этот громадный город, с его суетой, проблемами, постоянной борьбой за выживание, хотя, казалось, здесь всего и для всех было в избытке – жилья, еды, одежды, развлечений.

Не смог испортить Виктору настроение и представитель Союза молодых российских предпринимателей, вручавший в аэропорту билеты тем, кто собрался ехать на съезд в последнюю минуту. Этого молодого парнишку очень злило, что из-за каких-то разгильдяев ему пришлось встать ни свет ни заря, а потом тащиться чуть ли не на край света, и он не собирался скрывать свое недовольство.

Зато в самолете Ребров сидел рядом с двумя направлявшимися на съезд директорами каких-то сибирских предприятий, и в этих людях было столько приторного дружелюбия, что явно не хватало оставшегося в аэропорту кислого парнишки, чтобы не заработать диабет. Виктор опасался, что соседи, узнав, что он журналист, сразу перескочат на обсуждение совсем еще свежей истории – смерти главы компании «Русская нефть», однако, оторвавшись от повседневных дел, директора не собирались забивать себе голову грустными вещами.

Несмотря на утро, соседи попивали коньячок и трепались о женщинах, о рыбалке, об отдыхе на Средиземном море, который с началом экономических реформ в России и упрощением процедуры выезда за границу становился все более и более популярным среди состоятельных российских граждан. Иногда к ним подходили перекинуться парой словечек другие пассажиры. Виктор понял, что это тоже руководители каких-то предприятий, и все они были знакомы друг с другом по прежним подобным мероприятиям.

Через два с половиной часа самолет приземлился в Сочинском аэропорту. А еще через час всех участников съезда привезли на автобусах в гостиницу, расположенную в ста метрах от моря и утопавшую в буйной кавказской растительности.

Реброва поселили в небольшом одноместном номере с неновой мебелью и с многочисленными пятнами на ковре, креслах и даже стенах. Их происхождение определить было довольно трудно, но они почему-то навевали мысли о многочисленных человеческих пороках и слабостях. Зато вид из окна с лихвой компенсировал все недостатки его временного жилища.

Когда Ребров вышел на балкон, он увидел спокойное, ослепительно сверкавшее тысячами солнечных бликов Черное море. К воде круто спускались густо поросшие горные склоны, а если посмотреть влево, то взору открывалась засаженная цветами долина практически пересыхавшей в это время года речки. Прямо у ног Виктора, как кастаньетами, постукивали жесткими листьями две роскошные пальмы, чутко отзываясь на малейшее дуновение ветра.

На соседний балкон вышла высокая, стройная молодая женщина с короткой стрижкой. Ребров обратил на нее внимание еще в самолете. Она посмотрела на него и дружелюбно улыбнулась.

– Добрый день, – кивнул Виктор. – Если я не ошибаюсь, вы тоже приехали на съезд заблуждающихся в своем возрасте предпринимателей.

– Почему заблуждающихся? – засмеялась симпатичная соседка.

– Я знаю, что съезд проводит некий Союз молодых российских предпринимателей. Но большинство из тех людей, с кем я летел из Москвы, могут показаться молодыми только в сравнении с моей девяностолетней бабушкой.

– А вы раньше не сталкивались с этой организацией? – поинтересовалась женщина, которой, как прикинул Ребров, было лет двадцать семь-двадцать восемь.

– Нет.

– И Алексея Большакова вы тоже не знаете?

– Мне только говорили о нем, – сказал Виктор.

– Тогда все понятно… – покивала она, продолжая изучать Реброва с приятной улыбкой на лице. – Собственно говоря, Большаков все это дело и закрутил. В свое время он был крупным комсомольским функционером и с воодушевлением строил коммунизм. А когда комсомол приказал долго жить, он быстренько организовал под себя Союз молодых российских предпринимателей и стал строить капитализм. Чтобы его переход из комсомола выглядел прилично, он вставил в название союза слово «молодых», хотя Алексею, конечно, до лампочки, кто входит в его организацию. Для него важна сама структура, которая помогает ему находиться на плаву.

– Ценная информация. Спасибо… Кстати, меня зовут Виктор. Виктор Ребров. Я – журналист. Из «Народной трибуны».

– Маша Момот, – в свою очередь представилась соседка. – Мы – коллеги. Я из «Московских новостей».

Женщина протянула руку через перила. Несмотря на жару, ее узкая ладонь оказалась прохладной и твердой, как у манекена.

– Что касается молодых предпринимателей, то с ними здесь и в самом деле будет напряженка, – продолжала она вводить в курс дела Виктора. – Но людей влиятельных – с деньгами и связями – сюда приедет немало.

– Для чего все это нужно Большакову – понятно. Ну а остальным что здесь надо? Прорезалась тоска по комсомольским съездам? – усмехнулся Ребров.

Симпатичная соседка пожала плечами.

– У всех по-разному. Большинство прибывших сюда уже накопили кое-что на черный день, сделали неплохую карьеру. Им казалось, что они кое-чего достигли в этой жизни. А теперь эти люди вдруг поняли, что по-настоящему большие деньги в России можно сделать только с помощью большой политики. Но в другие общественные организации и партии их готовы принять только на роль шестерок. Поэтому они и пытаются создать что-нибудь свое. Алексею Большакову это как раз и надо.

В манере Маши Момот говорить и двигаться чувствовалась неуемная энергия. Было видно, что для нее эта беседа слишком затянулась. Она даже не очень вежливо посмотрела на часы.

– Вот именно, – попытался сохранить лицо Ребров, при столь явной потере интереса к нему со стороны красивой молодой женщины, – мы уже почти час в Сочи и до сих пор не поплавали. Если вы просто не знаете дорогу к пляжу, то я могу…

– Спасибо. – Маша Момот не переставала улыбаться, и хотя при этом слегка приоткрывались десны над верхними зубами, ее это не портило. – Мне еще нужно сделать пару звонков. Возможно, я присоединюсь к вам на пляже…

Море было дружелюбным и игривым, как трехмесячный щенок. Виктор долго плавал, наслаждаясь прозрачной водой, позволявшей четко просматривать каменистое дно, а также видом густо поросших деревьями и кустарником горных склонов. Из этого зеленого безобразия торчали белые прямоугольники отелей, похожие на остатки городов древних цивилизаций, уже почти поглощенных буйной растительностью субтропиков.

Затем Ребров полежал на берегу, раскинувшись на разогретой за день гальке. То ли во сне, то ли наяву он видел сквозь прикрытые веки какие-то яркие радужные картины, которые, как он теперь понимал, были непременной составляющей счастья. Сейчас он, пожалуй, мог бы абсолютно точно сформулировать, что значит находиться в состоянии нирваны. Однако русскому человеку, привыкшему изводить себя самокопанием и поиском смысла жизни, все эти буддистские штучки с полным расслаблением явно не шли на пользу. Виктор не заметил, как лицо и живот его прилично подгорели, и он был вынужден перебраться под парусиновый навес.

Маша Момот на пляж так и не пришла. Зато кругом было полно запутавшихся в своем возрасте директоров. Они резвились в воде, играли в волейбол, флиртовали с девушками, и только небольшая группа этих, как их раньше называли в коммунистической прессе, командиров производства, собравшись в кружок и подтягивая сползавшие с их круглых животиков плавки, ожесточенно спорила о глобальных экономических и политических проблемах.

– …Я все время работал по государственным заказам, у меня вся технология подогнана под выпуск танков. Теперь мне говорят: работай на рынок. Что же мне сейчас, танк для приусадебных участков выпускать?! сквозь полудрему слышал Ребров энергичный монолог.

На этом месте Виктор провалился в короткий, но глубокий и освежающий сон, какой бывает только на берегу моря и в океане свежего воздуха. И снилось ему при этом, что в дачном поселке его родителей все распахивают свои приусадебные участки маленькими танками.

2

Часов в шесть вечера, когда солнце зависло над морем и стало нежарким, а по пляжу побежали длинные тени от зонтиков, все, кто приехал на съезд, стали разбредаться по номерам, чтобы привести себя в порядок перед «торжественным ужином» – так это мероприятие было обозначено в программке, которую раздали еще в самолете.

В назначенное время Виктор спустился на первый этаж в гостиничный ресторан, снятый Союзом молодых российских предпринимателей на весь вечер. Это было обычное, похожее на множество других, приморское заведение, способное за сезон пропустить через себя сотни тысяч отдыхающих, оформление зала убогое, столы и стулья алюминиевые, а пища готовится не в кастрюльках, а в громадных чанах, куда продукты засыпаются ведрами.

Вдоль дальней от входа стены ресторана стояли столы с едой. Но все пока толпились со стаканами в руках неподалеку от стойки бара, обменивались шутками, приветствиями, словно и не виделись только что на пляже. В общем, была та приторная атмосфера, которую принято называть дружеской.

Ребров тоже решил что-нибудь выпить. К бару он подошел одновременно с высоким, немного тучноватым блондином в сером костюме, лет эдак слегка за тридцать. Его светлая кожа явно плохо переносила южное солнце, а нос и щеки вообще имели ярко выраженный свекольный оттенок.

– Сгорели на работе? – дружелюбно пошутил Виктор, дожидаясь, пока бармен исполнит его заказ. – По возрасту вы гораздо моложе всех этих предпринимателей. Скорее всего, вы тоже журналист. Я отгадал? Конечно, вряд ли нам есть смысл гробиться на этом слете «юных» бизнесменов, посещать все их мероприятия, но не стоит все же злоупотреблять солнцем.

– А вы из какой газеты? – поинтересовался блондин.

– Из «Народной трибуны».

– А-а, помню. Я звонил вашему редактору отдела экономики… – он пощелкал пальцами, вспоминая, – кажется, Хрусталеву и просил его прислать к нам на съезд какого-нибудь приличного журналиста. Кстати, я президент Союза молодых российских предпринимателей Большаков.

В выцветших глазах блондина не обозначилось никаких чувств – ни торжества, ни насмешки, ни злорадства, ни удовлетворения. Это, конечно, был высший пилотаж. Виктора давно уже никто так не ставил на место.

– К сожалению, ничего приличного под рукой у Хрусталева не нашлось и он прислал меня, – огрызнулся Ребров.

Он надеялся, что собеседник проглотит наживу и они еще немного подискутируют о приличных журналистах и юных предпринимателях. В таком случае дело легко можно было довести до прямой перебранки, в которой обе стороны в равной мере потеряли бы лицо. Однако предводитель подрастающих хозяев страны вдруг переключился на кого-то в толпе и, рассеянно кивнув Виктору, отошел от бара.

– Прекрасное начало, – процедил сквозь зубы Ребров. – Чувствуется, что мы понравились друг другу. Не удивлюсь, если это знакомство перерастет в крепкую мужскую дружбу.

Он залпом выпил свой стакан виски и, взяв еще одну порцию, побрел по залу. Вскоре он наткнулся на Машу Момот, оживленно болтавшую о чем-то с двумя директорами, что сидели рядом с Виктором в самолете. Глаза у этих жизнелюбивых мужчин горели недвусмысленным огнем, и было от чего. Маша надела на прием короткое черное облегающее платье, на него материи пошло не больше, чем на два мужских носовых платка. Бог и так не обидел ее ростом, но сейчас, в туфлях на высоких каблуках, она казалась на голову выше своих собеседников.

– Идите скорей сюда! – обрадовалась Маша, увидев Виктора. – Здесь нападают на нашу родную российскую прессу. Мне одной пришлось отбиваться от двоих.

– Если я правильно понимаю причину, по которой они на вас нападают, грубовато пробурчал Ребров, – то буду на их стороне.

Собеседники Маши рассмеялись, но это не остудило их пыл. Один из директоров, в массивных роговых очках, постоянно сползавших у него на кончик носа, фамильярно схватил Виктора за локоть и задал вопрос, вполне годившийся для многочасовой дискуссии:

– Скажите, вы тоже считаете, что наши газеты можно считать психически здоровыми?!

– Медицинскими темами я в общем-то не занимаюсь, – попытался вывернуться Ребров. – А почему вы так не любите моих коллег?

– Нет, это не мы журналистов, а вы нас не любите! В стране не осталось, наверное, ни одного руководителя более или менее крупного предприятия, которого бы не обгадили, пардон, в печати или на телевидении. С тех пор, как в России началась перестройка и экономические реформы, нас обвиняли во всех смертных грехах: начиная с того, что мы поделили между собой государственную собственность или просто разворовываем свои предприятия, и заканчивая тем, что мы поддерживаем коммунистов.

Неприятное чувство опять кольнуло Виктора. Он подумал, что теперь-то уж точно речь зайдет о смерти президента «Русской нефти», но и в этот раз обошлось.

– Признайтесь, что вы тоже не раз смешивали моих коллег с грязью, – не отставал директор.

– Я только собираюсь это сделать после вашего съезда, – отшутился Виктор.

– Вот, смотрите, в этом вся наша пресса! – победно заключил директор, в очередной раз передвигая свои массивные очки на переносицу. – Ни одного ответа в простоте. Любой журналист, только-только оторвавший свой зад от скамьи на факультете журналистики, – речь, конечно, не о присутствующих, считает, что он умнее всех, учит нас, как надо проводить экономические реформы. И этот юношеский снобизм выдается в России за свободу слова! Вы согласны со мной? – опять обратился он к Виктору.

– Вы пытаетесь втянуть меня в спор, который не имеет логического разрешения.

– Никуда я вас не втягиваю. Просто ответьте: вот вы, лично, знаете, как делать реформы в России?

– Давайте остановимся на том, что у нас нет ни хороших директоров, ни хороших журналистов. Мы вполне стоим друг друга, – все еще не оставлял надежду на компромисс Ребров.

– Демагогия! – заключил его собеседник. – Вы пытаетесь меня запутать.

– Нет, это я сказал, что наш спор не имеет логического разрешения. Единственное, в чем я с вами полностью согласен, так лишь в том, что главная проблема нашей страны – это российский снобизм. Причем я имею в виду не только журналистов. Все мы кичимся какой-то никому не понятной русской душой, рассуждаем о таланте русского народа, а сами никак не можем научиться, простите, смывать за собой в общественном туалете.

– Напрасно вы так говорите, – встрепенулся молчавший до сих пор другой директор. – Русский народ велик и талантлив.

– Господи! И вы туда же! – завопил Ребров. – Мне надо срочно что-нибудь выпить.

– Вы просто сбегаете, но учтите, что наш спор еще не закончен.

– Знаю я эти российские споры: пока не прикончите собеседника – не успокоитесь, – бросил Ребров. – Ну, хорошо, присылайте завтра на рассвете своих секундантов, и мы продолжим…

Вскоре началась официальная часть вечера. К установленному на невысокой эстраде микрофону подошел Алексей Большаков, и вся, уже порядком разогретая спиртным, толпа придвинулась к нему.

Президент Союза молодых российских предпринимателей выглядел явно моложе своей паствы, однако держался очень уверенно, его жесты, слова выдавали опытного функционера. Главный смысл произнесенной Большаковым речи заключался в том, что со дня предыдущего съезда прошел уже год, в течение которого сделано немало важных дел, а в организацию принято много новых членов. Поэтому возникла необходимость уточнить задачи, познакомиться.

– Все мы хотим жить в нормальной стране, – мягким баритоном выводил Большаков, – и для этого каждый из нас и все мы вместе должны что-то сделать. Хорошо уже то, что вы оторвали свои тяжелые директорские задницы от своих удобных кресел и приехали сюда, чтобы встретиться со своими единомышленниками, друзьями.

После еще свежих в памяти занудных коммунистических съездов и собраний, сопровождавшихся патетическими, насквозь лживыми речами, короткое выступление по существу, особенно упоминание тяжелых на подъем директорских задов, выглядело не банально, человечно и встречено было одобрительными возгласами, смехом, аплодисментами. Приятное впечатление оставляла и правильная речь Большакова: он не употреблял слов-паразитов, не увлекался сложносочиненными предложениями, и все его выступление легко можно было разбить на простые составляющие – первое, второе, третье и так далее. Так что, кроме небольшого излишнего веса, других бросающихся в глаза недостатков в предводителе юных предпринимателей Ребров не смог обнаружить, что его серьезно огорчило.

Он даже придрался к совершенно незнакомому человеку, без особого на то основания. Когда все уже выстроились в очередь к столам с едой, в ответ на шутку какого-то симпатичного мужчины лет сорока, что, кроме заливной осетрины и салата «оливье», в русских ресторанах ничего не могут готовить, Ребров ухмыльнулся:

– Представляю, что у вас должно твориться на душе: приехали на съезд, а здесь вас кормят самой банальной осетриной и купаться приходится в банальном Черном море.

Чтобы вернуть себе нормальное расположение духа после выступления Большакова, Виктору пришлось серьезно поупражняться со стаканами. К счастью, собравшаяся в зале российская деловая молодежь охотно составляла ему в этом компанию.

3

Когда Ребров подошел к бару в пятый или шестой раз, он опять столкнулся с Машей Момот.

– Ну как вам вечеринка? – спросил он. – Чувствуется, что родители присутствующих здесь молодых предпринимателей даже не догадываются, чем занимаются их чада.

– Да, их детки и пьют много, и нахальны не в меру. Сейчас я вынуждена была поклясться одному настойчивому господину, что выпью с ним вина. От этого хочется поступить так, как Анна Каренина. Кстати, вы говорили, что знаете, где здесь море. А где железная дорога?

– Давайте пойдем поищем, – предложил Ребров. – А можно просто погулять у моря. Вы, кажется, до него сегодня так и не добрались?

– Прекрасная идея! – обрадовалась Маша. – Вы меня похищаете, и я ничего не могу с этим поделать.

Спускаясь по ступенькам ресторана, она споткнулась, и удержалась на ногах только потому, что уцепилась за руку Виктора. Это небольшое происшествие вызвало у нее приступ смеха, и он почувствовал, что она прилично выпила.

После залитого светом ресторана южная ночь казалась особенно темной, а звезды своими размерами и ярким блеском напоминали солдатские пуговицы перед смотром. По обеим сторонам широкой аллеи, которая вела от гостиницы к берегу, росли магнолии, кусты олеандра и роз, и вся эта пышная растительность источала в это время суток одурманивающие ароматы.

Море сонно шуршало галькой, не обращая внимания на полную, нахальную луну. А по изогнутому побережью были рассыпаны огни других отелей, и откуда-то издалека доносилась музыка.

– Как в сказке. Что мы с вами делали в ресторане?! – с наигранной грубостью спросила Маша, словно Ребров был в чем-то виноват.

Она сняла туфли и пошла вдоль берега, но ступать по гальке босыми ногами было все же больно, и вскоре они присели на оставленные кем-то прямо у моря лежаки. Закрыв глаза, Маша несколько раз вздохнула полной грудью и опять засмеялась.

– Я сегодня весь вечер наблюдал за вами, – сказал Виктор.

– Как это расценивать? – проворковала она.

– Похоже, вы задались целью переговорить в ресторане со всеми и всех очаровать.

– В самом деле? Это было заметно?

– Да, – подтвердил Ребров.

– У меня голова пошла кругом от такого количества денежных мешков, откровенно призналась Маша.

– Все так банально?

– Смотрите, там запускают ракеты! – быстро заговорила она, словно не слыша, что сказал Виктор.

Какое-то время они молча смотрели, как где-то вдалеке над морем гроздьями рассыпались разноцветные огни.

– Вам когда-нибудь хотелось чего-нибудь так, ну хоть… задавись? наконец спросила Маша задумчиво.

– Да. Например, прямо сейчас.

Однако она была так увлечена своими мыслями, что не отреагировала на рискованную шутку или сознательно не заметила двусмысленности.

– У меня есть мечта. Я хочу издавать свою газету… или журнал, продолжила Маша. – Только надо найти приличного спонсора. И этот съезд хорошая возможность прощупать сразу целую кучу денежных мешков… Конечно, все они мерзавцы… Но я вытрясу из них деньги! – с упрямством не вполне трезвого человека добавила она.

При свете луны было видно, как у нее, совсем не по-женски, шевельнулись желваки.

– А что это будет за издание – экономическое, политическое? поинтересовался Ребров.

– Да хоть эротическое, – засмеялась Маша. – Почему бы и нет?! Буду устраивать на страницах журнала читательские дискуссии на тему: «Эрекция на всю ночь! Возможно ли это?» Или публиковать проблемные статьи под заголовком типа: «Что вы знаете о мастурбации?»

Она легла на спину, подложив под голову ладони, и, когда начала говорить опять, сразу перешла на «ты»:

– Извини, я немного выпила и болтаю всякую ерунду… Но насчет газеты или журнала – это правда. Я хочу выпускать много газет. А почему нет? Сейчас время неограниченных возможностей. На этом переломе люди за год делают миллионные состояния. Газеты плодятся как кролики. Если раньше ты должен был всю жизнь лизать задницу коммунистической партии, чтобы стать главным редактором какого-нибудь гнусного отраслевого журнала, то теперь можно все и сразу. Только… – она скорчила гримасу, – только надо найти эти проклятые деньги.

– Кстати, в последнее время у меня сложились не очень хорошие отношения с моим начальством. Не исключено, что придется уходить из «Трибуны». И если ты – потенциальный издатель, то, возможно, в расчете на будущее трудоустройство мне стоит приударить за тобой, – также перешел на «ты» Виктор.

– Ты собираешься ухаживать за мной из чисто меркантильных соображений, где-то даже пересиливая себя? – приоткрыв один глаз, строго поинтересовалась она.

– Говорить об этом женщине, конечно, неприлично, но опускаться до вранья я тоже не собираюсь.

Теперь уже ее смех был чувственным и немного загадочным. Ребров подумал, что ошибиться он никак не может, и, нагнувшись, поцеловал Машу. В отличие от рук, ее губы оказались совсем не такие, как у манекена, – они были горячие и влажные.

Он почувствовал, как откуда-то изнутри его вдруг вырвалось яростное желание. Оно было такое большое, что не помещалось в его теле и рвалось наружу. Почти не контролируя себя, Виктор больно сжал ее руками, однако она лишь слабо вскрикнула, не испугавшись этой силы, а поддаваясь ей всем телом.

Они занялись любовью прямо на берегу, не обращая внимания на то, что в свете яркой луны их было хорошо видно. Потом они купались голые в море, а когда продрогли от вдруг поднявшегося ночного бриза, пошли в гостиницу, пили на балконе у Виктора захваченный им еще из Москвы коньяк и делали массу всяких глупостей, только добавивших различных странных пятен в этом номере, перевидавшем всякое.

4

Проснувшись утром, Ребров обнаружил, что Маши Момот рядом с ним уже нет. Не ощущал он и присутствия в гостиничном номере отдельных частей своего тела. Зато его голова была именно здесь и назойливо напоминала о себе тупой болью.

Солнце стояло уже по-летнему высоко, и день обещал быть таким же жарким, как и вчера. Под балконом пальмы отстукивали своими жесткими листьями какие-то бодрые латиноамериканские ритмы, но Виктора это не очень зажигало.

Окончательно прогнала сон лишь мысль о том, что весь вчерашний день он не включал телевизор, хотя за это время могла появиться какая-нибудь новая информация, имевшая отношение к смерти президента «Русской нефти». Чтобы прояснить ситуацию, можно было бы и просто позвонить в редакцию Роману Хрусталеву. Однако Виктор решил в конце концов ничего не делать.

В соответствии с программой на текущий день, съезд должен был начать работу в десять часов утра. А до этого Ребров успел поплавать в море, побриться, постоять под душем, позавтракать и опять полюбить жизнь.

Ровно в десять он уже сидел вместе с другими участниками съезда под большим полотняным навесом, который был натянут на аккуратно подстриженной зеленой лужайке, недалеко от гостиницы, преисполненный решимости поработать в это утро с максимальной эффективностью.

После краткого вступительного слова Большакова и определения регламента, начались выступления участников. Вначале Виктор добросовестно пытался что-то записывать, но часа через два обнаружил в своем блокноте всего несколько неоконченных фраз, сложную геометрическую фигуру, рисунок парохода с дымящейся трубой и женский профиль с пририсованной к нему большой грудью.

Пока шло первое заседание съезда, недалеко от полотняного навеса официанты из ресторана поставили несколько столов, на которые водрузили подносы с чашками и термосы с чаем и кофе. И как только объявили перерыв, все дружно потянулись к столам.

Наливая себе кофе, Ребров увидел подходившую со стороны гостиницы Машу Момот.

– Привет! – окликнул он ее. – Тебе что-нибудь взять?

– Кофе, – хмуро буркнула она.

Взяв чашки, они отошли на край лужайки и укрылись в тени могучего платана.

– Было интересно? – спросила Маша, прихлебывая слишком крепкий и не очень горячий кофе.

– Удивительное дело, – почесал затылок Виктор, – с чего бы ни начинали выступающие на этом съезде, заканчивали они одним и тем же: рассуждениями о том, как пропихнуть человека из Союза молодых российских предпринимателей, а то и нескольких в парламент. По-моему, ничто другое их не волнует.

– А ты думал, что здесь будут обсуждать, как помочь молодому бизнесмену Пупкину из какого-нибудь Верхне-Уральска начать свое дело?

– Ну… хотя бы ради приличия…

Впечатления от первых часов работы съезда немного скрасил Большаков. После перерыва он своим прекрасно поставленным голосом подвел краткие итоги дискуссии, заявив при этом, что продвижение людей союза в Государственную думу – это не самоцель, а один из способов решения стоящих перед их организацией задач. Ведь влияя на работу парламента, можно будет провести необходимые законы, которые создадут в стране климат, благоприятный для предпринимательской деятельности, для реализации творческого потенциала молодых бизнесменов.

– Чувствуется бывший комсомольский функционер, – сказала Маша, объяснит все, что угодно. Даже почему я до сих пор не вышла замуж.

После перерыва она села вместе с Ребровым, но потом, шепнув, что ей надо переговорить кое с кем, стала переходить с места на место, продолжая прощупывать и охмурять директорскую братию. Впрочем, подолгу она нигде не задерживалась. Исключение составил лишь рыжеволосый, веснушчатый мужчина лет пятидесяти, который, как припомнил Виктор, был президентом крупного акционерного общества откуда-то из Подмосковья.

За одним столом с этим коренастым мужиком Маша сидела и вечером, когда всех участников съезда повезли ужинать в ресторан при форелевом хозяйстве, расположенном километрах в двадцати от города, на склоне живописных гор. Вместе они ехали и в автобусе, отвозившем подвыпившую, шумную публику назад в гостиницу. Поэтому Ребров очень удивился, когда около полуночи к нему в номер постучали. Открыв дверь, он увидел свою соседку.

– У тебя такой вид, словно я – твоя жена, а у тебя в номере – голая женщина, – пробурчала Маша, довольно бесцеремонно отодвигая Виктора в сторону и проходя сразу на балкон.

– Я просто попытался отгадать, кто бы это мог прийти ко мне сегодня вечером? Мои предположения простирались от американского президента до тебя. Но ты в этом списке была на последнем месте. – Ребров поплелся за ней на балкон, болтая всякую ерунду и пытаясь казаться развязным. – Приеду в Москву – сразу подам заявление об уходе. Какой я, к черту, журналист. Нисколько не разбираюсь в людях.

– Ты имеешь в виду меня? – спросила Маша.

– Нет, твоего рыжего кавалера. Я уже встречался с такими мужиками: улыбка у них деревенская, а зубы – как у бультерьера. Я был абсолютно уверен, что он вцепился в тебя мертвой хваткой. А ты приходишь целая и невредимая. Это, знаешь, удар по моему профессиональному самолюбию. Нет, я точно подам заявление об уходе.

– Не напоминай мне о нем, – поморщилась она. – У тебя осталось что-нибудь выпить?

– Представляю! – продолжал ёрничать Ребров, направляясь за остатками вчерашнего коньяка и стаканами. – Он, наверное, оказался похотливым мерзавцем, у которого в мыслях – только «одно». Конечно, где такому понять чувства чистой, восторженной, где-то даже наивной девчонки, которая…

– Перестань!

Маша взяла стакан и отхлебнула приличный глоток коньяка.

– У тебя что-то случилось? – уже серьезно спросил он.

– Ничего особенного, – махнула она рукой, – если не считать того, что я начинаю бросаться на каждого, кого хотя бы теоретически можно рассматривать как потенциального спонсора…

– Не переживай. Раскаяние тебя будет мучить до тех пор, пока ты не получишь деньги.

– В том-то и дело, что девяносто девять процентов этих мерзавцев, обещая помочь, нагло врут. Смотрят тебе в глаза, улыбаются, распускают свои ручищи… и врут! А я, прекрасно это понимая, тоже им улыбаюсь. Убила бы их всех!

В этот момент ей и в самом деле лучше было не давать в руки никакого оружия, включая пилку для ногтей.

– Это уже похоже на раскаяние, – заметил он.

– Возможно.

Они помолчали, наблюдая, как над морем на посадку заходит самолет, нервно мигая сигнальными огнями.

– Обидно только, что для покаяния ты выбрала именно меня, – с шутливым трагизмом вздохнул Ребров. – Похоже, в твоих глазах я – один из немногих мужиков, у которых нечего просить и которым можно только изливать свои грехи.

– Может, у тебя и нет мешка денег, но ты далеко не святоша, чтобы я тебе каялась. Уж я-то точно это знаю, – засмеялась она, запустив пятерню ему в волосы.

– Мне больно!

– Приятно слышать.

– Отпусти! Мне больно!

Ареной для борьбы они вскоре сделали кровать и остаток ночи провели практически так же, как и предыдущую.

5

На следующий день программой съезда была намечена работа по секциям. Однако к десяти часам все опять собрались на лужайке под полотняным навесом. Стало известно, что рано утром из Краснодара в Сочи примчался почетный председатель Союза молодых российских предпринимателей известный политик и бизнесмен Владимир Груднин. В снятом для него люксе он с дороги приводил себя в порядок и вот-вот должен был появиться перед народом.

Каждый раз, когда очередное правительство уходило в отставку – а в России это происходило чаще, чем приносит котят бездомная кошка, – Груднина называли в числе наиболее вероятных кандидатов на должность премьера. Только вот, чтобы занять этот высокий пост, ему все время чего-то не хватало. Пытаясь переломить ситуацию в свою пользу, он участвовал во всех заметных политических мероприятиях, забрасывал средства массовой информации программами переустройства российской экономики и с необычайной скоростью учреждал десятки новых партий, движений и объединений. Поэтому Большакову оказалось довольно просто уговорить его стать еще и почетным председателем Союза молодых российских предпринимателей.

Помимо активной деятельности в столице, Груднин успевал мотаться по регионам, заручаясь поддержкой местных властей и «промышленных генералов». А в последние дни он как раз совершал поездку по городам Северного Кавказа и на одни сутки специально заехал в Сочи на съезд.

В ожидании своего почетного председателя собравшиеся под полотняным навесом юные бизнесмены активно обсуждали карьерные перспективы Груднина и все сходились во мнении, что лучшую кандидатуру на пост главы российского правительства трудно себе и представить. Его даже называли здесь не иначе, как «теневой премьер-министр». И хотя в подобной формулировке существовала очевидная натяжка, возведение в премьеры почетного председателя Союза молодых российских предпринимателей обещало такие заманчивые перспективы для его членов, что удержаться от волнующих фантазий было трудно даже умудренным опытом и битым жизнью директорам.

Общая эйфория была настолько велика, что, когда Владимир Груднин наконец-таки появился, его встретили бурными аплодисментами и тут же окружили со всех сторон. «Теневой премьер» был невысок ростом, сухощав, широкоплеч, его слегка побитая оспинами кожа на лице туго обтягивала скулы, и внешне он больше был похож на комдива времен Гражданской войны, чем на экономического гуру в эпоху реформ.

Говорили, что еще совсем недавно он был бригадиром, затем начальником цеха и, наконец, директором небольшого завода стройматериалов. И в то время, когда руководители гигантских предприятий, всегда беспрекословно выполнявшие приказы министерских чиновников, с покорностью приговоренных к смерти ожидали, чем обернутся для них затеянные в стране реформы, Груднин чуть ли не первый в стране акционировал свой крохотный заводик и с лозунгами «Даешь частную собственность и рынок!», «Даешь народный капитализм!» бросился завоевывать политические высоты. Впрочем, в его судьбе отражались вековые российские традиции: в смутные времена лидеры всегда поднимались из низов.

– Скажите, – выкрикнул кто-то из плотно окружившей Груднина толпы, это правда, что вас приглашают занять должность первого вице-премьера в нынешнем правительстве?! И согласитесь ли вы на это?

– Разве я похож на человека, которому нравится находиться в одной компании с трупами, пусть и политическими?! – тут же парировал поднаторевший в публичных дискуссиях «теневой премьер». – Согласитесь, уважающему себя человеку находиться в такой компании просто неприлично…

Все одобрительно засмеялись, так как в России вряд ли можно было найти человека, довольного действиями властей, особенно с тех пор, как в стране начали проводить реформы.

– А какую экономическую программу вы будете осуществлять, если станете премьером?

– Прежде всего отмечу, что, в отличие от нынешнего правительства, у моей команды такая программа имеется. В двух словах о ней не расскажешь, но ее стержень – содействие структурной перестройке предприятий и прекращение разворовывания страны. Кстати, я думаю, что в будущем к разработке государственных экономических программ мы будем привлекать и специалистов вашего союза. Только, конечно, прежде всего мне нужно стать премьером, и здесь я надеюсь уже на вашу помощь.

По последовавшим за этим многочисленным одобрительным возгласам можно было понять, что такая помощь, конечно же, будет оказана, хотя никто не знал, в чем она должна заключаться.

Как раз в этот момент Ребров увидел Машу Момот, которая, двигаясь по кругу, искала возможность пробиться поближе к «теневому премьеру».

– Не советую, – дотронулся до ее руки Виктор, – затопчут почитатели.

– Что? – рассеянно повернулась к нему Маша, а когда до нее дошло, что он сказал, она попыталась отшутиться: – Ты же знаешь, что женское любопытство – хуже наркомании. Я собой уже не управляю… Позвольте! Своим хрупким плечом, как в масло, врезалась она в живую стену.

Владимира Груднина терзали в толпе вопросами еще минут десять, пока Большаков не придал этому коллективному выражению любви и обожания организованный характер, потребовав, чтобы все расселись по своим местам. Виктор придержал стул для Маши, но она села в первом ряду, прямо перед поймавшим вдохновение «теневым премьером», и бурно реагировала на все, что он говорил.

В следующий раз Ребров перебросился с ней парой слов только перед обедом. Он поймал ее за локоть, когда она, вместе с источавшим энергию Грудниным и еще несколькими его почитателями, проходила через холл гостиницы в сторону ресторана.

– Что за спешка? – шутливо начал Виктор. – Боишься, что юные предприниматели съедят все котлеты и выпьют весь компот?

Маша Момот затанцевала на месте, с нетерпением поглядывая вслед удалявшейся компании.

– Я уже почти дожала его, – как в бреду забормотала она. – Он может быть мне полезен больше, чем кто-либо другой. За ним – реальная сила, деньги. И он согласился со мной, что для реализации своих политических амбиций ему теперь нужна своя газета… Такой шанс! Правда глупо было бы его упустить? Ты как считаешь?

– Это было бы просто непростительно, – подтвердил Ребров, понимая безнадежность попыток убедить ее сейчас в чем-то другом.

– Увидимся вечером! – обрадовалась Маша.

Ребров и в самом деле увидел ее поздно вечером, когда вышел на балкон покурить. Маша подходила к отелю со стороны моря вместе с Грудниным, что-то оживленно рассказывая ему. Слова до Виктора не долетали, но по тому, как хохотал «теневой премьер», было понятно, что номер она отрабатывает без дураков.

Поздняя парочка зашла в отель. Виктор еще с полчаса стоял на балконе, прислушиваясь, не хлопнет ли дверь в соседнем номере. И за это время он испытал всю ту гамму чувств, которая знакома каждому мужчине, получавшему отставку у женщины.

Вначале он тешил себя дешевым философствованием на тему, что любую женщину можно купить – весь вопрос в цене. Однако вскоре ироничное презрение к Маше Момот сменилось у него отчаянием. Он с трудом удержался, чтобы не броситься искать ее. Но тут Реброву захотелось спать, и, уже лежа в постели, он вдруг с усмешкой подумал, что, несмотря на душевные страдания, он не забыл почистить зубы и завести будильник.

На следующий день все участники судьбоносного съезда разъезжались по домам. Раньше всех уехал Груднин, отправлявшийся куда-то в Сибирь, на региональную конференцию работников пищевой промышленности. Большая часть молодящихся предпринимателей летели одним рейсом в Москву, и, по мере готовности, их отвозили микроавтобусами в аэропорт.

Маша влетела в самолет последней, когда все уже сидели на своих местах и вот-вот должен был отъехать трап. Увидев Реброва, она лишь на мгновение замялась, а потом решительно плюхнулась рядом с ним на свободное место.

– Привет! – беззаботно прощебетала она и сразу же перешла в наступление: – Куда это ты пропал?!

– Когда? – поинтересовался Виктор.

– Ну-у-у… вчера вечером. И сегодня утром. Я тебя искала.

– В каком номере, если не секрет?

– Смотри, нас уже куда-то потащили. – Маша делала вид, что не слышит Виктора. – Да, помоги мне, пожалуйста, забросить наверх эту проклятую сумку…

Когда самолет взлетел, Маша Момот закрыла глаза и уронила голову на плечо Реброва. Уязвленное самолюбие не позволяло ему оставить голову Маши в таком положении, но, с другой стороны, подумал он, неприлично и демонстративно отталкивать ее. Поэтому Виктор несколько раз наклонялся вперед, делая вид, будто бы что-то ищет в кармашке впереди стоящего кресла, однако каждый раз щека Маши опять находила его плечо. В конце концов Ребров смирился с этим и лишь пробурчал достаточно громко, чтобы она услышала:

– Мерзкая девчонка!

В ответ Маша, словно во сне, улыбнулась и поудобнее устроила голову на его плече.

Глава IV

УРОК ЖУРНАЛИСТСКОГО МАСТЕРСТВА

1

– Это просто никуда не годится! – театрально воздел руки к небу Игорь Стрельник, с трудом дочитав статью Реброва. – Материал у тебя получился такой же интересный и содержательный, как меню в нашей убогой редакционной столовке.

Рабочий день только начинался, и жара еще не достигла того уровня, когда человеку становится очень трудно быть терпимым к окружающим. Однако Стрельник уже был колючим, как двухдневная щетина, и не желал идти на компромиссы.

– Что конкретно тебе не нравится? – полез в бутылку Виктор, хотя прекрасно понимал, что Игорь прав.

– Все! Мне абсолютно все не нравится в твоей так называемой статье. Это даже показывать кому-то неприлично.

– Ну конечно, гениальные заметки у нас пишешь только ты, – продолжал огрызаться Ребров.

Он прилетел из Сочи вчера после обеда, но не стал заезжать в редакцию, а отправился домой и сразу сел писать о съезде Союза молодых российских предпринимателей. Виктор чувствовал: если отложить это дело хотя бы на день, то он уже никогда не сможет заставить себя взяться за него снова.

Работа шла плохо, Ребров буквально вымучивал каждую строчку, постоянно отвлекался – то заваривал себе чай, то выходил на балкон выкурить сигарету. В какой-то момент он даже решил бросить начатое, но потом подумал, что, не отписавшись за командировку, поставит в трудное положение редактора отдела, который должен был как-то объяснить отсутствие Виктора в течение нескольких дней.

Часов в семь пришла Лиза, что в последнее время случалось с ней нечасто. Она явно была чем-то очень раздражена и весь вечер провоцировала Реброва на скандал, включая на полную громкость телевизор, хлопая дверями, затевая уборку в комнате, где он писал статью.

– Поссорилась со своим новым суженым? – поинтересовался Виктор.

– Не твое дело! – отрубила жена.

А так как он не стал втягиваться в перепалку, это были единственные слова, которыми они обменялись за вечер.

Ребров закончил материал уже поздно ночью. Он страдал от ощущения полной бессмысленности, ненужности проделанной работы. Ему очень хотелось, чтобы он ошибался, и именно поэтому на следующее утро, едва заявившись в редакцию, Виктор дал прочитать свою заметку Стрельнику, хотя отлично знал, что тот не любит дилетантизм и сантименты. Игорь и в самом деле не стал с ним церемониться.

– О чем ты хотел написать? О том, что какой-то доморощенный… – Игорь сверился с текстом, – Союз молодых российских предпринимателей… Господи, так у нас скоро появятся союзы предпринимателей-язвенников или предпринимателей-блондинов… так вот, этот доморощенный союз устроил свой доморощенный и никому не интересный съезд. Причем из твоего текста следует, что на этом мероприятии никого не убили, не изнасиловали в извращенной форме, не спланировали государственный переворот. И ты еще обижаешься, когда я тебе говорю, что статья – скучная и вообще плохая!

– Если хочешь, я выброшу ее в корзину! – психанул Ребров, не желая продолжать эту обидную для себя дискуссию.

– Зачем?! – искренне изумился Стрельник. – Материал нужно всего лишь немного переделать.

– Как?

– Не заставляй меня говорить банальности… Ну хорошо, – очень достоверно изобразил Игорь всех великомучеников одновременно, – судьба свела меня с тобой в одной комнате, и я должен нести этот крест. Понимаешь, если в статье дерьмо называется дерьмом, то это и читать никому не интересно. Законы жанра требуют, чтобы о посредственном ты писал только в превосходных тонах и, наоборот, о хорошем ты должен писать только плохо. Ты должен стукнуть читателя газетой по голове.

– Знаю я твои штучки! – скривился Ребров.

Теперь уже обиделся Стрельник.

– Что ты хочешь этим сказать? – ледяным тоном спросил он.

– Ничего, – попытался отвертеться Виктор.

– Нет, если начал, говори до конца, – настаивал Игорь.

– Я просто читал твой последний материал, опубликованный перед моим отъездом в Сочи.

– И чем он тебе не понравился? Так же как ты в своей нашумевшей статье смешивал с грязью президента компании «Русская нефть», так и я в своем материале раздолбал председателя Внешэкономбанка.

– Весь вопрос в аргументации…

– Ты можешь говорить внятно и по существу? – подстегнул Стрельник Виктора.

Разговор уже шел на повышенных тонах, при этом никто не собирался уступать.

– Например, ты пишешь, – стал пояснять свою позицию Ребров, – что, когда в семидесятых годах нынешний председатель Внешэкономбанка работал в советском посольстве в Бейруте, наша страна поставляла арабам через Ливан горы оружия.

– Ну и что тебя здесь смущает? По-моему, сильная деталь.

– Но ведь ты не приводишь ни одного доказательства тому, что между пребыванием этого человека в Бейруте и поставками советского оружия на Ближний Восток есть хотя бы малейшая связь!

– Не привожу, – подтвердил Стрельник, – потому что у меня таких доказательств нет. И если бы я написал, что этот долбаный банкир, которого ты непонятно почему защищаешь, напрямую участвовал в поставках оружия, он мог бы потащить меня в суд.

Ребров начал выходить из себя.

– Тогда зачем ты вообще упоминаешь эти два факта вместе – работу председателя Внешэкономбанка в Бейруте в семидесятых годах и поставки оружия арабам в то же самое время?! Ты же пытаешься бросить на него тень, не имея на это достаточно оснований.

– А почему журналисты, писатели любят упоминать, скажем, о том, что какой-то великий ученый и кошмарный убийца, кровавый насильник маленьких девочек, ходили в одну школу?! Или что известная актриса родилась в городе, где сто лет назад землетрясение разрушило все дома?! Никто же потом не утверждает, что скандальный характер этой примадонны порожден тем стихийным бедствием! – Игорь наконец заметил, что он слишком горячится, и, откинувшись на спинку стула, продолжил уже более спокойным тоном: – Чем больше подобных фактов в статье, тем интереснее ее читать. И настоящий профессионал всегда может дотянуть до приличного уровня даже самый скучный материал.

– В случае с банкиром ты просто передергиваешь, – упрямо повторил Ребров.

– Я передергиваю?! Неплохо! Сначала ты заставил меня читать свою занудную писанину, а потом начал оскорблять. И поучать, хотя тебя об этом никто не просил.

Выяснение отношений, впрочем, достаточно обыденное в этой комнате, прервал телефонный звонок. По внутреннему звонил Хрусталев. Он опять был не в духе и поэтому, услышав голос Виктора, просто буркнул:

– Зайди.

2

Когда Ребров открыл дверь кабинета своего начальника, тот заканчивал правку какого-то материала. Отношение к автору рукописи недвусмысленно отражалось на лице Хрусталева – он хмурил брови, мучительно морщился в поиске нужных слов, яростно черкал ручкой, насквозь прорывая бумагу, и вымарывал целые абзацы. Наконец Роман отложил изуродованную статью и поднял глаза на Виктора.

– С приездом. У меня две новости: плохая и очень плохая. С какой начать? – спросил он.

– Давай с плохой. Может быть, я сумею дожить до очень плохой.

– Хорошо. Вчера звонил твой следователь. Он был в ярости, узнав, что тебя нет в Москве. Требовал, чтобы я тебя срочно разыскал. Я ему пообещал, что как только ты сегодня появишься в редакции, то сразу ему позвонишь. У тебя сохранился его телефон?

– Да, – кивнул Ребров. – Я с ним сейчас свяжусь. А какая новость очень плохая?

– Все три дня, пока ты отсутствовал, газеты, телевидение раздували эту историю с самоубийством и с удовольствием вытирали о нас ноги. Зарубежные инвесторы, которые собирались вложить серьезные деньги в «Трибуну», официально сообщили, что замораживают переговоры. Понятно, они хотят подождать, пока шум не утихнет, и посмотреть, что будет дальше. Семипалатинский буквально потерял голову и хотел тебя немедленно уволить. Мне с трудом удалось уговорить его немного подождать… Я это говорю для того, чтобы ты четко представлял ситуацию. Один шанс из тысячи, что нам удастся тебя отстоять. Это будет нелегко. Сейчас ты кровь из носа должен выдать несколько по-настоящему классных публикаций. Кстати, – вспомнил Роман, – как съездил в Сочи?

– Ну, так… – неопределенно повел плечами Виктор.

– Что-нибудь напишешь?

Кошки заскребли у Реброва на душе. Он вспомнил, что говорил о его статье Стрельник, но в данной ситуации показалось неудобным сказать «нет».

– Сегодня сдам материал.

– Я сейчас ухожу на планерку, может быть, твою статью сразу и заявить в очередной номер? – спросил Хрусталев.

– Не знаю. Я тебе отдам ее, когда вернешься, а ты уж сам решай, что с ней делать…

До Рукавишникова Виктор дозвонился сразу и, услышав властный голос, еще раз поразился его несоответствию с миниатюрной внешностью старшего следователя по особо важным делам.

– Черт побери! Где вы были?! – рявкнул Рукавишников.

– В командировке.

– Кто вам разрешил уезжать?! Почему меня не предупредили, что куда-то собираетесь?!

– Вы мне об этом ничего не говорили.

Ребров сказал чистую правду, поэтому следователь несколько умерил свой пыл.

– Вы мне срочно нужны, – сказал он, – немедленно приезжайте в следственное управление. И учтите: слово «немедленно» я употребляю в буквальном смысле.

Повесив трубку, Ребров постарался собраться с мыслями. Поездка в Сочи немного расслабила его – он явно не был готов к такому богатому на события утру.

Уже выходя из комнаты, Виктор вспомнил о своем обещании сдать статью о сочинской тусовке и, вернувшись, сказал Игорю:

– Сделай одолжение, отдай мой материала Хрусталеву, когда он придет с планерки. Да, и скажи ему, что меня срочно вызвали в прокуратуру.

Стрельник, который как ни в чем не бывало уже строчил очередную статью, несколько секунд не отрывал глаз от экрана компьютера, словно решая, что ответить, а потом миролюбиво взглянул на Виктора.

– Поверь своему сокамернику, такой материал сдавать нельзя. Мы с тобой сидим друг напротив друга уже полгода, и я вижу, как ты бьешься, чтобы утвердиться в «Трибуне». А ведь это проще простого. Тебе лишь надо начать писать немного иначе, и вся твоя жизнь коренным образом изменится. Разреши мне переделать статью, и ты увидишь, какой будет от этого результат. Ну хотя бы для эксперимента. Согласен?

Было видно, что он искренне желает помочь.

– Делай с ней что хочешь, – обреченно махнул рукой Виктор.

3

Следственное управление Генеральной прокуратуры находилось всего в нескольких кварталах от редакции, и Виктор направился туда пешком. По дороге он пытался сообразить: что же так разъярило Рукавишникова? Фактически сразу же после их первой встречи Виктор уехал из Москвы и поэтому никак не мог наделать каких-то новых глупостей – за это время он не опубликовал ни одной строчки и никому ничего не рассказывал.

Самым вероятным казалось предположение, что следователь вышел на Медведева и тот, пытаясь отвести от себя обвинения в распространении ложной информации, в организации давления на Лукина, а может, просто окончательно свихнувшись от страха, наговорил о Реброве немало гадостей. Например, он мог признаться, что рассказывал газетчику о компании «Русская нефть», однако при этом заявить, что в своей статье Виктор многое исказил или вообще выдумал.

Увидев Реброва, Рукавишников мрачно кивнул на стул и сразу полез в ящик стола. Оттуда он достал уже знакомую Виктору картонную папку с тряпичными завязками и постучал по ней указательным пальцем.

– Вы даже не представляете, как влипли, – веско обронил он.

Ребров мысленно ругнулся. «Ну не томи!» – хотелось крикнуть ему. Однако он дал следователю доиграть спектакль под названием: «Предварительная подготовка свидетеля к допросу», понимая, что если прервет Рукавишникова, то запланированное представление все равно состоится, только займет гораздо больше времени.

Следователь не спеша открыл папку, вытащил оттуда две фотографии и несколько минут внимательно их рассматривал, словно видел в первый раз, и только потом положил перед Ребровым.

На верхнем снимке был запечатлен врезавшийся в дерево громадный черный джип – из тех, что в середине девяностых годов стали очень популярны у «новых русских». Передняя дверца со стороны водителя была распахнута, и рядом с машиной лежал окровавленный мужчина.

Фотография давала общий план места происшествия: были видны кусочек неширокой асфальтированной дороги, пологий, поросший травой откос и густая полоса лесонасаждения, куда, собственно говоря, и улетел джип. Мелкие детали, в том числе лицо убитого, разглядеть было трудно, однако Виктор уже все понял.

Его догадку подтвердил второй, более крупный снимок водителя джипа. Поразили удивленные мертвые глаза Владимира Медведева. По светлой рубашке бывшего вице-президента «Русской нефти» шли характерные, равномерно расположенные темные пятна. И одна пуля была всажена ему прямо в лоб.

– Когда это случилось? – словно заново учась говорить, спросил Ребров.

– Два дня назад, – сказал Рукавишников. – Насколько я понимаю, вы знали этого человека?

– Это – Медведев… Мы познакомились, когда я собирал информацию о «Русской нефти». Он когда-то был ее вице-президентом.

– Это его фамилию вы скрывали от меня?

– Да, – подтвердил Виктор, понимая, что данное Медведеву обещание уже не имеет смысла.

Рукавишников удовлетворенно кивнул и не спеша стал укладывать фотографии в папку, а потом убрал ее в ящик.

– Если бы вы сразу рассказали мне об этом человеке, думаю, он остался бы жив, – сказал наконец следователь, и в этих словах недвусмысленно прозвучало обвинение.

– А какая тут взаимосвязь?! – вскинулся Ребров.

– С вашей помощью мы скорее бы вышли на Медведева, и если у него и в самом деле имелась очень важная информация, опасная для его жизни – а, очевидно, так оно и было, – наши сотрудники смогли бы его защитить. К сожалению, так как он полгода назад ушел из «Русской нефти», то не попал сразу в круг людей, с которыми мы стали работать… Кстати, если вы и дальше будете скрывать что-то от следствия, может пострадать еще кто-нибудь… Вы сами-то не боитесь?

В глазах Рукавишникова промелькнула ирония, но в них не было сочувствия.

– Чего мне бояться? Вы что, пугаете меня?

– Ничуть, – усмехнулся следователь. – Я всего лишь пытаюсь предостеречь вас. Как журналисту, вам может показаться очень соблазнительным покопаться во всей этой грязи. Но поймите, все это – не шутки. Вы столкнулись с очень серьезными людьми… – Он постучал указательным пальцем по той части крышки стола, под которой лежала бумажная папка со страшными фотографиями. – Да-да! Медведева не просто пырнули ножичком в темном углу. Его догнали на машине, когда он ехал к себе на дачу, и обстреляли из двух автоматов. Ну а потом был сделан контрольный выстрел в голову. Ясно, что работали профессионалы.

– Вы кого-нибудь… или что-нибудь уже нашли? – по-прежнему с большим трудом выдавливая слова, спросил Виктор.

– Нет. Все случилось поздно вечером, на тихой дороге, которая ведет к дачному поселку. В будние дни, да еще поздно вечером, машин здесь бывает очень мало. Поэтому никто ничего не видел и не слышал. Труп обнаружил уже утром водитель грузовика… Ну так что, по-прежнему будете темнить и искать, простите, на свою задницу приключения?

Ребров добросовестно попытался вспомнить что-то, что могло бы и в самом деле заинтересовать следователя, но в конце концов лишь сокрушенно развел руками:

– Мне нечего добавить к тому, что я говорил вам раньше и что написано в моей статье. От вас я скрывал только фамилию Медведева. Но сам он не называл мне никаких конкретных имен. Он лишь объяснил схему, как на месте государственной внешнеторговой организации возникла частная, которой вдруг стали перепадать выгодные контракты в рамках различных межправительственных соглашений.

– Тогда почему вы так упорно скрывали его фамилию от меня?

– Потому что он сам просил меня об это. Хм, просил, – скривил губы в горькой усмешке Ребров, – буквально умолял… Он был уверен, что никакого самоубийства не было и в помине, а Лукина просто прикончили. И Медведев сказал мне, что если его фамилия попадет в материалы следствия, то это обязательно станет известно кому-то… ну кто представляет угрозу для него.

– Каким образом? Он допускал вероятность утечки информации из прокуратуры?

– Можно сказать и так, – замялся Ребров. – Я думаю, он считал, что ваша контора вообще подконтрольна этим людям.

– Каким людям?

Рукавишников был методичен и последователен, как говорящая машина.

– Ну не знаю я, честное слово, не знаю, – перешел на повышенные тона Виктор. – Я спрашивал его: кто эти люди? Однако Медведев сказал, что для меня будет лучше ничего не знать. Он боялся, что если на меня все набросятся, то я не выдержу и назову их в очередной статье. Тогда и ему, и мне будет крышка…

– А вы фамилию Медведева называли кому-нибудь?

– Нет! – решительно затряс головой Ребров.

– Вспомните. Может быть, случайно, вскользь? Скажем, когда обсуждали ситуацию вокруг «Русской нефти» с коллегами, с начальством или в каком-то телефонном разговоре? – не отставал Рукавишников.

– Я абсолютно уверен, что нет!

Они помолчали. Чувствовалось, что следователь все равно не доверяет своему собеседнику. Хотя, с другой стороны, это его профессиональная обязанность – не доверять даже своей бабушке.

– Могу я задать один вопрос? – спросил Ребров.

Рукавишников едва заметно кивнул.

– Значит, как и Медведева, Лукина все-таки тоже убили и между этими двумя преступлениями есть прямая связь?

– Я вам уже говорил, что следствие еще не закончено и пока ни о чем нельзя судить определенно.

Виктора разозлило, что Рукавишников не хочет подтвердить очевидную истину. В этом не было никакого смысла, и объяснить такое поведение можно было разве что ослиным упрямством следователя.

– Послушайте, вы ведь неспроста показали фотографии убитого Медведева именно мне. Фактически, вы сами уже объединили эти два преступления, попытался Ребров задавить собеседника логикой.

– Мы не исключаем ни одной версии. Но если вы что-нибудь по этому поводу напишете в своей газете, а тем более сошлетесь на меня, я привлеку вас к уголовной ответственности, – холодно заметил Рукавишников.

– По-моему, вы не в состоянии найти настоящих преступников, поэтому разряжаетесь на мне. Это, по крайней мере, несправедливо. Из-за того, что я не назвал фамилию Медведева, вы набрасываетесь на меня так, будто я главный мафиозо в этой стране. В чем вы меня подозреваете?

Следователь досадливо поморщился, словно он говорил с капризным, избалованным ребенком:

– Погибли уже два человека, на которых вы так или иначе выходили в процессе своей работы. Этого достаточно, чтобы подозревать вас в чем угодно. Именно вы, засовывая свой нос во все дырки, могли спровоцировать кого-то убрать свидетелей. Учтите, – добавил он, – я могу организовать вам большие неприятности. И если вы опять от меня что-то скрыли, они у вас точно будут.

Когда Ребров уже подошел к двери, следователь спохватился:

– Да, не смейте никуда уезжать, не предупредив меня, и ни в коем случае не выясняйте самостоятельно детали этих двух дел. Я вам это запрещаю! Вы поняли?!

4

Несмотря на предупреждение Рукавишникова, Ребров, выйдя из прокуратуры, сразу стал размышлять, кому можно позвонить, чтобы хоть что-то прояснить для себя. Вариантов было не так уж много, и в конце концов он решил поговорить с начальником управления общественных связей «Русской нефти» Анной Игнатьевой.

На следующий день после сообщения о самоубийстве Андрея Лукина Ребров так и не смог заставить себя позвонить ей. Честно говоря, ему просто не хотелось нарываться на откровенную враждебность. Еще собирая информацию для своей статьи, он чувствовал, что не вызывает у Игнатьевой особых симпатий. И вряд ли все, что случилось позднее, изменило ее отношение к нему в лучшую сторону.

Виктор убеждал себя, что ему на это наплевать, что его мало интересуют капризы заносчивых сучек. Однако даже по прошествии многих дней, вспоминая ледяную вежливость Анны Игнатьевой, он почему-то начинал раздражаться, терять над собой контроль, словно его мужское самолюбие было чем-то уязвлено. Он не понимал, что его злит, но точно знал: прежде ни одна женщина не действовала на него так, как она.

И в этот раз, еще роясь в записной книжке в поисках телефонного номера, а затем слушая длинные гудки в трубке в ближайшем телефоне-автомате, Ребров заранее весь внутренне ощетинился. Он словно готовился к выходу на ринг.

– Алло! Я вас слушаю! – раздался грудной, загадочный голос Игнатьевой.

После того как Виктор поздоровался и назвал себя, она замолчала, явно раздумывая: сразу прервать разговор или прежде сказать пару крепких слов.

– Анна Ивановна, пожалуйста, не кладите трубку, – торопливо попросил он. – Мне очень нужно с вами поговорить. Поверьте, это крайне важно.

– Вам мало того, что вы уже написали о нашей компании? – наконец обозначилась она на другом конце. – Или хотите, чтобы еще кто-нибудь застрелился?

Виктор подумал, что всегда очень трудно оправдываться в том, в чем ты не виноват.

– Я даже не знаю, что вам ответить… – Он старался не делать длинных пауз, чтобы не спровоцировать Игнатьеву бросить трубку. – Вы умная женщина и прекрасно понимаете, что я не имею к случившемуся с Лукиным никакого отношения. Моя статья и его смерть – всего лишь кошмарное совпадение. Те же, кто действительно виноват в гибели вашего шефа, скорее всего, использовали мою статью с целью отвести от себя подозрение. Для них она оказалась отличным подарком. И сейчас эти люди смеются над всеми, кто попался на их удочку. Мы в их глазах просто идиоты!

– Спасибо за комплимент, – сразу стала обострять разговор Игнатьева.

– Да подождите! И не кладите трубку, – Ребров сердился и одновременно пытался придумать что-нибудь такое, что могло бы ее заинтересовать. – Вы знаете, что случилось с Медведевым – вашим бывшим вице-президентом?

– Да.

– И вы не видите связи между его убийством и смертью Лукина?

– Нет, – с небольшим усилием произнесла она.

– Анна Ивановна, вы можете обманывать меня, но себя-то вам обмануть не удастся… Я встречался с Медведевым незадолго до его смерти. И он поведал мне в буквальном смысле убийственные вещи о вашей конторе, которые затрагивают в том числе и вас.

– Бред какой-то, – хмыкнула Игнатьева, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.

– Думаю, нам с вами есть о чем поговорить. И лучше не по телефону, попытался дожать ее Ребров. – Давайте встретимся.

Она некоторое время раздумывала, а потом раздраженно сказала:

– Ну хорошо… У меня сейчас дела в центре, но это ненадолго. Если хотите, можем встретиться через час на Тверском бульваре, ближе к Пушкинской площади.

– Буду ждать вас.

Возвращаться в редакцию смысла не имело, тем более что Виктору хотелось собраться с мыслями, обдумать предстоящий разговор. В ожидании встречи он побродил немного по старым переулкам, примыкавшим к Тверскому бульвару.

Реброва очень занимал вопрос: какую роль играет Игнатьева в компании «Русская нефть»? Во всяком случае, она была больше, чем просто начальник управления. Когда Виктор в первый раз позвонил в приемную Лукина, секретарь отослала его к Игнатьевой, отрекомендовав ее «референтом по всем вопросам». Такая должность предполагала наличие тесных контактов с руководством, и занимающая ее женщина должна была быть или любовницей самого президента, или просто очень большой умницей. Из этих двух вариантов Виктор так и не выбрал какой-либо один – Игнатьева была и умна, и красива.

5

К Тверскому бульвару Ребров подошел минут за пятнадцать до назначенного времени. Первые две скамейки со стороны Пушкинской площади были заняты, и он сел на третью, так что у него было достаточно времени, чтобы рассмотреть Анну Игнатьеву, пока она шла к нему по аллее.

На Игнатьевой был строгий темный костюм и черные туфли. Ее подчеркнуто деловой стиль нарушали, пожалуй, только дорогие солнцезащитные очки от Версаче, с крупными золотыми украшениями на дужках. Свои темно-каштановые волосы она собрала на затылке в строгий пучок и, очевидно, сделала это не только потому, что так комфортнее в жару. Прическа подчеркивала правильную форму ее головы и открывала длинную шею.

Как и любая другая красивая женщина, Игнатьева, конечно, знала, что нравится мужчинам. И Виктор вдруг подумал, что она не только хорошо знает себе цену, но и вряд ли уступит хоть копейку потенциальным покупателям.

Ребров встал навстречу и поздоровался. В ответ Игнатьева невнятно кивнула.

– Может быть, присядем? – сказал он.

– Что вы хотели мне сообщить? – никак не отреагировала она на его предложение.

– Допускаю, что я не самый замечательный и достойный человек, который встречался на вашем пути, и что журналистика – не самая благородная профессия, – вскипел Виктор, – но, насколько я знаю, ваша компания тоже занимается вовсе не выращиванием одуванчиков. Поэтому, может быть, не стоит общаться со мной с таким явным пренебрежением?

– Давайте перейдем к делу, – нетерпеливо перебила его Игнатьева. – Так какие же… как вы сказали?.. убийственные вещи сообщил вам обо мне Медведев?

Пикировка была не самым лучшим началом для серьезного разговора, поэтому Ребров немного помедлил, пытаясь снизить накал, а потом негромко, но твердо заметил:

– Простите, но вы искажаете смысл того, что я сказал вам по телефону. Медведев говорил не о вас конкретно, однако сказанное им затрагивает в том числе и вас.

– Ну хорошо, – усмехнулась она, – так о чем же он вам говорил, что касается в том числе и меня?

– Последний раз я его видел на следующий день после убийства Лукина…

– Вы хотите сказать, самоубийства? – мгновенно отреагировала Игнатьева.

– В том-то и дело, Медведев был абсолютно уверен, что вашего шефа именно убили… Он даже утверждал, что знает, кто это сделал, и страшно боялся этих людей.

– Он был трезв?

По тому, как был задан этот вопрос, чувствовалось, что Игнатьева не очень хорошо относилась к бывшему вице-президенту, даже когда тот не брал в рот ни капли.

– Ну… я бы сказал, что он не был пьян. Из его слов можно было сделать вывод, что вашу компанию контролирует чуть ли не мафия, которая сейчас прячет концы в воду, то есть убирает свидетелей. А как бывший вице-президент «Русской нефти», Медведев, безусловно, знал очень много. Кстати, именно он дал мне часть информации для статьи, которую потом назойливо стали выдавать за причину якобы самоубийства Лукина. Медведев считал такую версию чистым бредом. Более того, он боялся, что ему тоже не поздоровится, если кто-то узнает о его помощи мне. И я никому о нем не говорил, даже когда меня вызывали в прокуратуру, к следователю. Но ему это все равно не помогло.

Игнатьева на некоторое время погрузилась в раздумье.

– Допустим, все это – правда, – наконец сказала она. – Однако при чем тут я?!

– Что значит допустим?! – возмутился Ребров. – Смерть Медведева лучшее доказательство справедливости его слов о том, что вашу компанию контролировали какие-то бандиты. А вы, насколько я знаю, занимаете в «Русской нефти» не самое последнее место. Я не собираюсь вас ни в чем обвинять, но мне трудно поверить, что вы не догадываетесь, на кого намекал Медведев.

– Понятия не имею. А вам он никого не называл?

– Точно такой же вопрос мне сегодня задавал следователь. Придется повториться: нет, никаких фамилий в наших беседах не звучало.

У нее были большие карие глаза, и сейчас в них недвусмысленно читалась насмешка.

– Может быть, вы так хотели встретиться со мной именно для того, чтобы сказать об этом? Мол, вы никаких имен и фамилий не слышали. Вы что, тоже боитесь? И меня в том числе?

– Милая Анна Ивановна…

– Я вам не милая! – оборвала она его.

– Хорошо, просто Анна Ивановна. На мне уже так потоптались за последние несколько дней, что ваши попытки унизить меня вряд ли могут быть очень эффективными. К тому же ваш выпад я тоже могу расценить как довольно неуклюжую попытку уйти от ответа на вопрос: кто стоит за всеми этими убийствами?

– Вы уже нагородили здесь столько, что… я не вижу смысла продолжать этот разговор, – заявила она.

– Конечно, лучше выбросить весь этот бред из головы и продолжать спокойно работать в вашей почтенной конторе. – Ребров пытался быть ироничным. – Кстати, кто ею сейчас руководит? Медведев сказал мне, что после смерти Лукина ваш новый вице-президент Георгий Дзгоев куда-то исчез. Он еще не объявился?

– Нет, не объявился. Да и нашей, как вы говорите, конторы теперь уже не будет. Мы закрываемся. И вы к этому тоже приложили руку.

Она повернулась и, не прощаясь, пошла в сторону Тверской. Провожая Игнатьеву взглядом, Ребров вдруг вспомнил, чту ему напоминают ее густые темно-каштановые волосы, собранные на затылке. Года два назад он был в короткой и от этого суматошной туристической поездке в Лондон. Там в Национальной галерее, вместо того чтобы пробежаться по залам и получить хотя бы общее представление об экспозиции, Виктор целый час просидел перед картиной Веласкеса «Утро Венеры».

На полотне была изображена лежавшая на боку, спиной к зрителю, обнаженная молодая женщина, любовавшаяся собой в зеркале, которое держал перед ней амур. Виктор не мог оторвать взгляд от крутого, завораживающего изгиба ее бедра, от тончайшей талии и гибкой, девичьей спины. Лица Венеры не было видно – оно неясно отражалось в зеркале. Зато собранные на затылке густые, полные здоровья каштановые волосы открывали нежную шею и часть щеки.

Такие же волосы были у Анны Игнатьевой. И Реброва вдруг посетила забавная мысль: позировавшая великому художнику молодая женщина, несмотря на свою неземную красоту, также могла быть та еще штучка. Не исключено, что старик Веласкес натерпелся от нее с избытком.

Глава V

В ВОДОВОРОТЕ СВЕТСКОЙ ЖИЗНИ

1

После визита в прокуратуру и встречи с Анной Игнатьевой Ребров вернулся в редакцию и в вестибюле столкнулся с Игорем Стрельником. Сосед по комнате спешил в Государственную думу, чтобы, по его словам, «взять за вымя» главу бюджетного комитета.

Стрельник на бегу сообщил, что статья Виктора о сочинском съезде представителей юного, неспокойного племени подрастающих российских капиталистов уже не только сдана в секретариат, но даже поставлена «с колес» в очередной номер. Она заменила какой-то материал, снятый в последний момент главным редактором.

Подобная рокировка – обычное дело. Статья могла неожиданно попасть на газетные полосы и так же стремительно вылететь оттуда по любой причине: из-за телефонных звонков высокопоставленных особ, редакционных интриг, текущих политических событий и даже в зависимости от того, с какой ноги встали главный редактор или его жена. Не случайно блестящие, кровью и потом написанные заметки могли неделями дожидаться своей очереди, зато в номер нередко попадало нечто, слепленное без души, без творческих мук, а то и просто с похмелья.

– Много пришлось поработать с моей статьей? – успел спросить Ребров у проносившегося мимо Игоря.

– Так, пустяки, – эхом откликнулся тот. – Я всего лишь чуть-чуть изменил ей разрез глаз и вставил силиконовые груди. А вес и рост не трогал.

Его слова немного насторожили Виктора, и он решил сходить в секретариат, чтобы посмотреть на свою многострадальную статью в уже сверстанной полосе. Но тут его перехватил Хрусталев и отправил в Министерство финансов на пресс-конференцию, срочно объявленную в связи с только что закончившимися переговорами правительства и Международного валютного фонда.

Это и в самом деле являлось главной новостью дня. В середине девяностых годов за подобными переговорами, как правило, напряженно наблюдали многие российские граждане, приученные в коммунистические времена к иждивенчеству. Они ожидали, что их и при капитализме тоже кто-то будет кормить, только еще вкуснее и сытнее. И эти ожидания оправдывались. России вновь и вновь давали многомиллиардные кредиты, что для всей страны на неопределенный срок отодвигало грустную перспективу начинать жить по средствам, а для членов правительства – необходимость серьезно заниматься реформами, а не воровать.

Весь конец рабочего дня Ребров был занят изготовлением заметки об обрушившемся на страну золотом дожде. Так что статью о молодящихся предпринимателях он прочитал лишь на следующее утро, уже в свежем номере газеты, после чего ему стало плохо.

Фактически материал был переписан заново. Теперь его нельзя было назвать скучным, но тем более он не являлся объективным. Скромное содружество кокетливо скрывавших свой возраст бизнесменов было представлено Игорем Стрельником чуть ли не как тайное общество заговорщиков. Чего стоил один заголовок: «Российские предприниматели готовятся взять власть!»

А из текста следовало, что большая группа деловых людей, недовольных темпами политических и экономических преобразований в стране, организовала свою партию, скорее напоминающую масонскую ложу. Не случайно, мол, очередная встреча ее членов была организована вдали от Москвы, куда чуть ли не инкогнито приезжали известные российские политики. Кроме того, в статье делались намеки на каких-то могущественных покровителей предпринимательского союза, на его громадные финансовые возможности.

– Зачем ты надул этот мыльный пузырь?! – заорал Ребров, когда Стрельник появился в редакции.

Игорь с достоинством сел за свой стол, разложил какие-то бумаги и только после этого с подчеркнутой строгостью заметил:

– Я стану с тобой говорить только в том случае, если ты не будешь обрызгивать меня слюной и попытаешься не прожигать во мне дырки взглядом. Успокоился? Теперь изложи членораздельно: чем ты недоволен?

– Тем, что ты сделал с моей статьей!

– Ты хочешь сказать, что она стала хуже?

– Дело не в этом – хуже, лучше! У меня сейчас такое чувство, будто бы я вылизал президенту этого союза, Алексею Большакову, задницу. Ведь он готов из кожи лезть, только бы на его организацию обратили внимание, и ты ему в этом очень помог! – стукнул кулаком по столу Виктор.

– Я не ему помог, а тебе, – учтиво уточнил Стрельник.

– Может быть! Но ты сделал это вопреки моему желанию, понимаешь?!

– Даже пастух вынужден применять кнут, чтобы перегонять овец на более сочное кладбище, – менторски произнес Игорь.

Это прозвучало так неожиданно высокопарно, что оба на какое-то мгновение замерли, а потом Виктор упал в безудержном приступе хохота на стол. Игорь же, наоборот, покраснел и надулся.

– Хорошо, больше не буду тебе ничего объяснять, – обиженно сказал он. – Но учти, ты еще скажешь мне за эту заметку спасибо…

И как ни был зол Ребров на соседа по комнате, уже к вечеру он вынужден был признать: возможно, опубликованный материал – это как раз то, что ему нужно после недавнего скандала. Статья была достаточно забавной, где-то даже сенсационной, а главное, не ущемляла ничьих интересов.

Всегда бурно переживавший за своих подчиненных Роман Хрусталев сообщил Виктору, что его материал отметил на утренней планерке главный. «Хоть что-то свеженькое раскопали! – буквально сказал Михаил Семипалатинский. – А то все корреспонденты бегают по одним и тем же пресс-конференциям, и во всех газетах мелькают одни и те же новости, одни и те же события, одни и те же люди».

Не успел Ребров вернуться от Хрусталева в свою комнату, как ему позвонила Маша Момот.

– Виктор, я никогда не читала твои заметки, а может быть, просто не обращала на них внимания, – сказала она с присущей ей грубоватой прямотой, – но то, что ты выжал из этого тощего мероприятия в Сочи – просто класс! Я это понимаю лучше, чем кто-либо другой, сама там была. Помнишь, ты в шутку сказал, что ухаживаешь за мной, как за потенциальным работодателем? Так вот, если у меня будет газета, то я постараюсь забрать тебя к себе. Кстати, – тут ее голос стал томным и немного загадочным, – нам не помешало бы встретиться и поболтать. Немного раскручусь с делами и обязательно тебе позвоню…

2

Потом Реброву стали звонить почти так же часто, как после статьи о компании «Русская нефть». И, что самое интересное, среди звонивших было немало иностранцев. Первым на Виктора вышел московский корреспондент одной крупной английской газеты.

– Вы считает, что этот конгресс… о, нет, Союз русских предпринимателей имеет хороший перспектива на политический арена? – спросил он, путаясь в тонкостях чужого языка.

Объяснять, что его статью переписал другой человек, существенно исказив первоначальный смысл, было, конечно, глупо. Поэтому Ребров стал пространно рассуждать о том, что в целом для страны важны даже не перспективы конкретно этого Союза предпринимателей, а сам факт появления подобной организации. Это якобы однозначно свидетельствует, что российским деловым людям надоели игры политиков, диктующих, как и в недавние коммунистические времена, свои правила экономике, и они намерены восстановить здравый смысл.

– Очень интересно, – сказал вежливый англичанин и попросил дать ему телефон Союза молодых российских предпринимателей.

Следующей была первый секретарь экономического отдела американского посольства Кэрин Смит. Ее тоже очень заинтересовала статья о «партии русских деловых людей», и, чтобы поговорить об этом подробнее, она предложила Реброву вместе пообедать. «Черт побери, уже партия!» – ругнулся про себя Виктор, но так как американка была очень любезна, ему показалось неудобным отказать ей.

Кэрин Смит, видимо, еще забавляла русская экзотика, поэтому встречу она назначила в одном из ресторанчиков на Старом Арбате, довольно приторно оформленном в национальном стиле. В этом заведении все было явно рассчитано на толпы слонявшихся мимо иностранных туристов – официанты в косоворотках подавали блюда в глиняных горшочках, из которых было очень неудобно есть.

Реброва подобные упражнения раздражали, зато Кэрин Смит приходила от них в восторг. Тем более что ее, как истинную американку, мало заботили церемонии: она, если это было ей удобно, перекладывала вилку из одной руки в другую и чуть ли не засовывала в горшочек свой симпатичный, веснушчатый носик. А еще она постоянно чему-то удивлялась, что для ее где-то тридцати лет выглядело немного наигранно.

«Либо она использует свое милое удивление, чтобы потрафить моему мужскому самолюбию и разговорить, – думал Виктор, – либо и в самом деле является милой рыжей простушкой, которая сегодня же внесет все, что я здесь ей наплел, в свой ежедневный отчет в Вашингтон… Ну что ж, – философски подытожил он, – если, читая весь этот бред, хотя бы один вражеский чиновник сойдет с ума, уже в этом случае я могу считать свою тайную миссию выполненной».

– Есть ли в этой организации бизнесменов люди, играющие сейчас заметную роль в российской экономике, политике? – мило хлопала глазками мисс Смит.

– Конечно! Скажем, Владимир Груднин. Но я бы поставил вопрос несколько иначе, – уже привычно разглагольствовал Ребров. – На мой взгляд, для оценки перспектив этого союза важнее знать, есть ли в нем люди, потенциально способные подняться очень высоко, обеспечить дальнейшие преобразования в стране. России нужны качественно новые лидеры…

– Знаете, новые люди – это всегда черная лошадка.

– Темная лошадка, – поправил ее Ребров.

– Ах да, правильно по-русски: темная лошадка. – Кэрин Смит не уставала демонстрировать высокий уровень развития стоматологии в США. – Молодые политики, бизнесмены много обещают, но трудно предсказать, что из них реально получится.

– Я думал, у вас больше проблем с нашими известными политиками. Вам кажется, что это по-настоящему крупные фигуры, что они пришли во власть всерьез и надолго, и вы на них ставите. А через полгода этих людей съедают враги или друзья. Вспомните, сколько из них сломали себе шею, пройдя через мясорубку российского правительства. А ведь были высочайшие рейтинги, популярность, и где они сейчас?! Все потому, что за этими людьми не стояли никакие партии, объединения – они были сами по себе. Их породило бурное время российских реформ, но оно же их и съело…

– О да! Вы правы! – с преувеличенным энтузиазмом соглашалась американка.

Для каких бы целей Кэрин Смит ни использовала свои милые женские штучки, общение с ней оказалось вполне приятным. Уже прощаясь, она пригласила Реброва на небольшой прием, который должен был состояться завтра в американском посольстве.

3

На следующий день, соорудив дежурную заметку в номер об очередном повышении цен на бензин, Виктор засел в редакционной библиотеке. Прежде всего он просмотрел подшивки газет за те дни, пока был в Сочи. Его интересовало, как они отреагировали на убийство Владимира Медведева.

Об этом написали практически все издания, однако весьма кратко. Предпринимателей в нынешнее смутное время убивали так часто, а фирма, где работал Медведев, была такой маленькой, что газеты не копались в этой истории и обошлись перепечаткой сообщений информационных агентств.

Но особенно Реброва поразило, что нигде не упоминалось о недавнем прошлом Владимира Медведева, о том, что он был вице-президентом «Русской нефти», и никто не предположил, что его убийство как-то связано с загадочным самоубийством главы этой компании. Конечно, в более спокойное время редактор какой-нибудь газетки, специализирующейся на криминале, обязательно спустил бы с цепи своих репортеров, и те быстро откопали бы эти любопытные факты. Но жизнь в России подбрасывала все новые и новые захватывающие сюжеты, никому не давая передышки.

Уже на следующий день после смерти Медведева взорвался склад боеприпасов в одной из воинских частей на Дальнем Востоке, а в Минеральных Водах бандиты в очередной раз захватили для получения выкупа группу школьников – этот грязный бизнес становился все более популярным и даже обыденным на Северном Кавказе. Естественно, средства массовой информации сразу же переключились на освещение свежих событий, забыв о бесславной кончине оптового торговца куриными окорочками.

Когда с газетами было покончено, Виктор взял книгу о правилах хорошего тона и оставшееся до приема в американском посольстве время посвятил штудированию этого опуса. Из него он узнал множество безумно важных для повседневной жизни вещей, в том числе как едят за столом ананас, какими инструментами разделывают лобстера и какое вино подают к сырам. Однако вся эта информация оказалась для него такой же бесполезной, как и скупые сообщения о смерти Медведева.

Прием, на который Реброва пригласила Кэрин Смит, был организован на новой территории американского посольства. Расположенный здесь комплекс зданий прославился тем, что при его возведении советские спецслужбы насовали в стены огромное количество подслушивающих устройств. Главный корпус так и остался недостроенным – американцы опасались, что не полностью очистили его от «жучков». Естественно, извлечение шпионской аппаратуры сопровождалось шумной пропагандистской кампанией.

Стоит ли говорить, что вскоре работники советских спецслужб на специальной пресс-конференции показали общественности подслушивающие устройства, извлеченные из стен уже советского посольства в Вашингтоне. Но это был весьма жалкий ответный ход.

Дело в том, что о пресс-конференции с показом шпионских приспособлений ЦРУ газеты написали и забыли, а недостроенное здание на территории американского посольства в Москве много лет немым укором торчало в центре города. Его показывали туристам, о нем рассказывали своим детям москвичи. И в богатых Соединенных Штатах, тративших подчас сотни миллиардов долларов на реализацию лунных или марсианских программ, не находилось нескольких миллионов, чтобы достроить или разрушить всего один дом в России. В общем, здание из красного кирпича с пустыми глазницами окон оказалось для американской пропаганды поистине золотым.

Помимо него, на новой территории посольства США в Москве были построены еще жилые дома для сотрудников и офисы для работы различных служб. Как раз в одном из этих офисных помещений и проходил прием.

Он не был приурочен к какому-то национальному празднику или другому знаменательному событию, а являлся рутинным мероприятием, которые устраиваются во всех посольствах для создания иллюзии, что вокруг них кипит бурная общественная жизнь. И публика здесь собралась достаточно пестрая государственные чиновники средней руки, несколько примелькавшихся по телевизионным экранам экономистов, в эпоху реформ заменивших в России проповедников, бизнесмены, журналисты.

У входа в небольшой зал гостей встречали несколько сотрудников американского посольства, среди которых была и Кэрин Смит. Она явно чувствовала себя хозяйкой дома и, перекинувшись с Ребровым дежурными словами, пообещала найти его позднее, чтобы обсудить последние экономические новости, чем серьезно расстроила Виктора.

В центре зала стоял стол с закусками, а в углу бармен разливал напитки. В оставшемся пространстве толпились приглашенные. Как и в любой компании, здесь были свои затворники. Забившись во всякие укромные местечки, они мрачно поглядывали оттуда, потягивая из стаканов выпивку. И если им удавалось познакомиться друг с другом, то остаток вечера они проводили вместе, общаясь до отвращения, до тошноты.

Другие же гости неутомимо бродили по кругу, перебрасывались приветствиями, обменивались визитными карточками, тухлыми новостями и делали вид, что в их жизни не было более увлекательного занятия, чем приобретение новых знакомых, имена которых они не могли вспомнить уже спустя несколько минут.

Какой-то датчанин, – симпатичный, белокурый гигант, – курировавший в своем посольстве вопросы сельского хозяйства, долго не отпускал Реброва. Он вообще был немного приторным: вначале очень удивился встрече с русским журналистом, словно они находились не в России, а, скажем, в Южной Африке, а затем стал подробно излагать, как надо организовать сельское хозяйство на просторах бывшего Советского Союза.

С трудом вырвавшись из лап занудного датчанина, Виктор теперь уже сам чуть ли не до смерти замордовал подвернувшегося под руку немца, рассказывая о перспективах экономических реформ в России. Чрезвычайно смущенный этим обстоятельством, Ребров уже собрался было перейти в категорию затворников, но, отыскивая укромное местечко, он чуть не выбил стакан из рук высокого, худого мужчины лет тридцати пяти, умудрившегося к этому возрасту почти полностью облысеть. Не переброситься в такой ситуации парой фраз было бы просто невежливо.

– Пустяки, – принял извинения незнакомец. – Кстати, если не ошибаюсь, я вас видел на днях в Министерстве финансов? По-моему, во время пресс-конференции об итогах переговоров России с Международным валютным фондом… Или это было раньше…

Говорил он на правильном русском языке, и только легкий акцент выдавал в нем иностранца.

– В Министерство финансов я хожу как на службу, но деньги получаю в другом месте. Я – журналист, работаю в «Народной трибуне» и пишу, как правило, об экономических проблемах. – Виктор назвал свои имя и фамилию.

– Энрико Берлуччи, – слегка поклонившись, представился в свою очередь иностранец. – Пресс-атташе итальянского посольства. Кажется, недавно я читал вашу статью. Что-то о новой русской партии предпринимателей.

– О союзе… Эта организация называется «Союз молодых российских предпринимателей». Думаю, у него хорошее будущее… – уже привычно начал Ребров.

Итальянец заметно поскучнел.

– Бросьте, – с грубоватой и в то же время располагающей прямотой сказал он, – вы же говорите не со своим главным редактором. Я и сам многое придумываю, когда пишу отчеты в наше министерство иностранных дел. Дипломаты, как и журналисты, должны уметь создавать сенсации, если их нет. Иначе наше начальство будет думать, будто мы не способны доставать ценную информацию. Признайтесь, вы не очень сдерживали свою фантазию, когда писали об этом Союзе предпринимателей? А?

– Значит, я не очень вас разочарую, если не буду намекать, что нахожусь в приятельских отношениях со всеми членами правительства и знаю все важнейшие государственные секреты? – поинтересовался Ребров.

– Наоборот! Своей откровенностью вы меня даже заинтриговали, – с жаром заверил его Энрико Берлуччи. – Вот что, приходите ко мне в пятницу вечером в гости. Я иногда устраиваю у себя дома небольшие приемы.

– Надеюсь, на деньги посольства? – спросил Виктор.

– А есть какая-нибудь разница в том, на чьи деньги я угощаю?

– Да.

– Какая? – настороженно поднял брови итальянец.

– Если на деньги посольства, то тогда я смогу больше выпить, не опасаясь разорить вас.

– Давайте ваш телефон, – рассмеялся Берлуччи. – Я вам еще позвоню, чтобы подтвердить приглашение.

– А кто у вас обычно собирается? – на всякий случай решил поинтересоваться Ребров.

Впрочем, у него возникли и другие вопросы. Он никогда не бывал в гостях у иностранных дипломатов, поэтому не представлял, как туда стоит одеваться и надо ли брать бутылку вина, что он всегда делал, направляясь на вечеринку к друзьям.

– Кто у меня бывает? Да все люди простые… те же, что и здесь: дипломаты, чиновники, журналисты, – заверил его итальянец. – Самый непредсказуемый и опасный человек в моем доме – это домработница. В свое время мне ее навязали в вашем управлении дипкорпусом, которое распределяет жилье для иностранных дипломатов. И я подозреваю, – тут он перешел на театральный полушепот, – что она – старый агент КГБ. То есть теперь это называется у вас ФСБ – Федеральная служба безопасности.

– Почему же вы не смените домработницу? – удивился Виктор. – Ведь сейчас уже не советские времена и вы, наверное, можете подбирать людей по своему усмотрению.

Итальянец саркастически хмыкнул, давая понять, что на то существуют очень важные причины:

– Эта женщина обслуживала всех моих предшественников, которые жили в этой квартире и работали в итальянском посольстве. Она прекрасно изучила итальянскую кухню. Не исключено, что она даже проходила специальную кулинарную подготовку в КГБ. Как же можно бросаться такими специалистами?! Тем более что я люблю хорошо поесть.

Это признание в грехе чревоугодия как-то не очень вязалось с тощей фигурой итальянца.

– Значит, я могу быть уверен, что после посещения вашей квартиры я попаду под надзор ФСБ? – с надеждой спросил Ребров.

– Стопроцентной гарантии дать не могу, – начал оправдываться Энрико Берлуччи, – но вероятность очень большая.

– Вы соблазните кого угодно…

Уже поздно вечером, добираясь домой на своей «Ладе», давно заслужившей покой на какой-нибудь заросшей тенистыми деревьями загородной свалке, Виктор в очередной раз раздумывал о превратностях судьбы. «Еще две-три таких статьи, – усмехнулся он, – и мне в ближайшее время не придется ужинать в одиночестве». И еще его мучило чувство вины.

На следующий день, выбрав момент, он сказал Стрельнику:

– Вынужден признать, что ты был прав. После публикации переписанной тобою заметки я буквально пошел по рукам.

– Советую провериться на СПИД, – недружелюбно пробурчал его сосед.

– Меня просто затаскали по различным приемам.

– Зачем ты мне все это говоришь? – оскорбился Игорь. – Все равно теперь я еще не скоро поверю в людскую благодарность. Ступай лучше с богом… – всепрощающе махнул он рукой.

4

Энрико Берлуччи, как и обещал, позвонил Виктору в редакцию и, подтвердив приглашение, назвал свой адрес.

Итальянец жил на Кутузовском проспекте – там же, где и большинство других сотрудников иностранных посольств в Москве. Еще в конце шестидесятых годов в этом районе столицы построили несколько домов специально для дипломатического корпуса, которые, впрочем, выглядели достаточно убого, так как к этому моменту в советской архитектуре окончательно восторжествовал принцип социального равенства, безжалостно отвергавший любые излишества и украшательство.

Когда Ребров поднимался на лифте, он подумал, что подъезд иностранца ничем не отличается от подъездов в его доме. Для полной идентичности здесь не хватало только различных похабных надписей на стенах и запаха мочи.

Дверь Виктору открыла маленькая, строгая женщина, глаза у которой были такими же бледно-серыми, как и платье. Зато ее крохотный кружевной передничек сиял ослепительной белизной.

– Проходите, – слегка поклонившись, сурово сказала она, словно приглашая попрощаться с покойником.

Прихожая была узкой и тесной, зато гостиная оказалась очень просторной. Чтобы добиться привычных на Западе жилищных стандартов, здесь объединили несколько комнат из двух смежных квартир, о чем свидетельствовало множество выступов и ниш.

Впрочем, итальянцу удалось превратить этот недостаток в преимущество: изломанное пространство давало возможность создать в гостиной немало уютных уголков, украшенных различными оригинальными вещицами – гипсовой копией торса античной скульптуры, старым окованным железом сундуком, на котором стоял суперсовременный телевизор, креслом-качалкой, тремя различными по величине духовыми инструментами, очевидно украденными в каком-то заводском оркестре и проданными иностранцу по дешевке на Арбате, где все зарубежные гости российской столицы обзаводятся сувенирами. Во всем этом наборе симпатичных, неожиданных вещей чувствовался тонкий вкус, который нельзя воспитать, а который можно только впитать, посещая с раннего детства соборы с росписями Микеланджело и гоняя мяч вокруг фонтанов Бернини.

Плоский, как сушеная рыба, Энрико Берлуччи стоял с кем-то у окна, но, увидев нового гостя, извинился и направился к Виктору.

– Добрый вечер! – темпераментно поздоровался он. – Вы легко нашли мой дом?

– Да, и хотите, я вам открою секрет, как мне это удалось?

– Очень интересно!

– У домов простых российских граждан нет постов милиции.

В этот момент к ним приблизилась суровая домработница и спросила у Реброва, что он будет пить.

– Пиво, – сказал Виктор и, когда женщина отошла, поинтересовался: Это и есть ваш персональный агент ФСБ? Ну, которым вы меня пугали?

– Напрасно иронизируете, – не поддержал его веселья Энрико Берлуччи. Лично я и в самом деле ее очень боюсь. Недавно ко мне приезжала моя невеста – поверьте, божественное существо, – он закатил глаза, – я сам себе завидую. Однако домработница заявила, что в гостях у меня бывали женщины и получше.

Ребров усмехнулся:

– Скорее всего, она поняла, что это – серьезно, и пытается не допустить появления в доме другой хозяйки… Или она вас ревнует, как мать.

– Вы – добрый человек, – вздохнул итальянец. – И меня успокоили, и ее оправдали. Берите свою выпивку, – кивнул он в сторону подходившей домработницы, – и идем знакомиться с другими гостями.

Среди тех, кто пришел к Энрико Берлуччи в этот вечер, оказались депутат Государственной думы, коллега-журналист из газеты «Коммерсантъ», довольно известный художник с женой, годившейся ему в дочери, экономист, когда-то прославившийся своей статьей о российских реформах, пара человек из посольства Италии. А в самом углу на диване Ребров обнаружил предводителя всех подрастающих российских капиталистов Алексея Большакова.

От неожиданности Виктор немного растерялся, зато Большаков тут же поднялся и подошел к нему, как к старому, хорошему знакомому.

– Рад вас видеть! – протянул он руку.

Ребров машинально пожал ее и отметил про себя, что, в отличие от их первой встречи, в этот раз Большаков излучал максимальное дружелюбие и вообще казался простым, веселым парнем, с обгоревшим на солнце носом.

– А я как раз собирался позвонить вам завтра и поблагодарить за статью, – продолжал изображать радушие Большаков.

– Не стоит, это моя работа, – все еще находясь в небольшой растерянности, промямлил Виктор и подумал, что ответил, как герой плохого фильма, получающий медаль за храбрый поступок.

– Нет-нет, – настаивал Алексей Большаков, – статья сделана мастерски и с душой. Вам удалось уловить главную идею, объединяющую людей в нашем союзе. Честно говоря, я вас сразу недооценил… Теперь я ваш должник.

Эта готовность признавать свои ошибки разоружала. И Ребров, уже начавший было искать повод, чтобы свести счеты с самозваным предводителем отечественных предпринимателей, немного размяк.

Они перебросились еще несколькими фразами, но тут Энрико Берлуччи подвел к ним парня из «Коммерсанта». Разговор стал общим, и они так и стояли кружком в центре комнаты, со стаканами в руках, пока сотрудница Федеральной службы безопасности, по совместительству домработница, не пригласила гостей перекусить. Только спустя какое-то время Большаков опять подошел к Виктору и увел его в укромное место рядом с балконом.

– Знаете, у меня есть отличная идея, – заявил он, теребя пальцами уже обозначившийся второй подбородок. – Прочитав вашу статью, я подумал, что нам стоило бы работать вместе.

– Как вы это себе представляете? – не очень вежливо хмыкнул Ребров.

Большаков совершенно не обиделся. Он задумчиво прищурился, пытаясь четче сформулировать свою мысль:

– Я понял, что можно угробить кучу денег на организацию различных съездов, а результат будет нулевым – о нас никто так и не узнает. Зато ваша статья привлекла к союзу внимание очень многих людей. Понимаете, о чем я?

– Не совсем. Вы хотите, чтобы я писал о вас рекламные заметки?

– Безусловно, нет… Нам нужна постоянная интеллектуальная поддержка. – Большаков был само дружелюбие и терпение. – Это, конечно, может быть и оригинальная статья. Но постарайтесь посмотреть на проблему шире, ведь у вас хорошая фантазия… Нужны заметные акции, чтобы наш союз был постоянно на виду. То есть нужны свежие, яркие идеи.

– А почему это должно быть мне интересно? – Ребров уже все понял, однако оставшаяся с их первой встречи неприязнь к предводителю юных буржуев заставляла его капризничать.

– Потому что, во-первых, я предлагаю вам работать с нашей очень дружной, толковой командой, а это и перед вами открывает новые перспективы. Во-вторых, у вас появится возможность заниматься самым интересным для творческого человека делом – генерировать идеи. Все остальное – рутина и поденщина. Вы согласны со мной? Естественно, ваш труд будет должным образом вознаграждаться.

– Я подумаю над этим предложением, – неохотно пообещал Ребров.

Весь оставшийся вечер Виктор злился на себя за то, что был мил с Алексеем Большаковым, а не ответил на его сочинскую надменность чем-то аналогичным. Но еще больше его раздражало, что он никак не мог выбросить из головы предложение генерировать идеи для Союза молодых российских предпринимателей. Дьявол Большаков знал, чем искушать заблудшую журналистскую душу. При этом он был абсолютно уверен в себе и нисколько не сомневался: если понадобится, он втянет в свою орбиту любого.

Виктор знал немало людей, которые наверняка были и умнее, и талантливее бывшего комсомольского вожака, но ни от кого не исходили такая энергия, сила. У Большакова могло быть множество отрицательных качеств, но он являлся настоящим лидером, и сопротивляться ему было очень трудно.

Прежде чем покинуть вечеринку, Ребров обрушил свои чувства на Энрико Берлуччи.

– Вас, дипломатов, не поймешь, – с наигранной шутливостью заявил он, прощаясь. – Вы – как женщины: говорите одно, а делаете совершенно другое.

– Простите, не понял? – тревожно поднял бровь итальянец.

– То вы иронизируете по поводу моей заметки о Союзе молодых российских предпринимателей, то ищете с ним контакты…

– Вы имеете в виду появление у меня в доме господина Большакова?

Ребров кивнул.

– Мы, дипломаты, – несчастные люди, – вздохнул Энрико. – Мы только делаем вид, что разбираемся в этом безобразии, называемом «политикой». А уж что касается вашей страны… Считайте, что сегодняшний вечер – это моя добросовестная попытка узнать и понять Россию, чтобы потом как-то ей помочь.

Глава VI

ТВОРЧЕСКИЕ РАЗБОРКИ

1

Жена Реброва не посчитала нужным объявить, что окончательно уходит к другому мужчине, но ошибиться в ее намерениях было трудно: еще с вечера она начала демонстративно собирать вещи.

Посредине гостиной Лиза положила открытый чемодан, так что мимо него невозможно было пройти не ударившись или хотя бы не зацепившись, и стала сносить туда свои платья, белье и другое необходимое ей на первое время «приданое». Было такое впечатление, что в квартире возникла своеобразная «черная дыра», которая втягивала в себя и перемещала в какое-то другое измерение личные вещи, памятные обоим безделушки, да и вообще всю их недолгую совместную жизнь.

Не много нашлось бы женщин, способных на равных состязаться с женой Реброва в мастерстве устраивать эффектные семейные сцены. И этот громадный чемодан в центре квартиры являлся, конечно, большой находкой Лизы, одной из вершин проявления ее специфического таланта. Она сама понимала это и была очень раздосадована, что не имеет зрителей, способных по достоинству оценить представление, и что ее попытки придать своему уходу максимум драматизма не очень расстроили мужа.

В то время как Лиза упаковывалась, Виктор сидел за своим столом и в сотый раз просматривал документы, накопившиеся при подготовке статьи о «Русской нефти». За последние недели это стало для него своеобразным вечерним ритуалом.

Он не знал, что заставляет его каждый день перебирать знакомые от первой до последней строчки бумаги. А точнее, не хотел признаваться себе в этом, потому что каждый раз, когда Ребров пытался докопаться до причин своего бессмысленного занятия, в нем поднималась громадная волна обиды она перехватывала горло и заставляла учащенно биться сердце. Виктор боялся захлебнуться в этом чувстве несправедливости, ведь он нисколько не сомневался, что, подняв шум вокруг той злополучной статьи, его просто подставили. Причем подставили как полное ничтожество, которое не может постоять за себя.

Папка с материалами о «Русской нефти» пополнилась теперь вырезками из газет, где говорилось о самоубийстве Андрея Лукина и убийстве Владимира Медведева. Однако это не давало Виктору ключика к разгадке ребуса, который занимал его мысли в последнее время: кто стоял за спиной руководства внешнеторговой фирмы и кто же все-таки заварил эту кровавую кашу?

Отчаявшись найти хоть какую-то зацепку и понимая, что вряд ли ему в руки попадут документы, напрямую указывающие на организаторов и исполнителей двух преступлений, Ребров занялся построением логических схем. Он попытался прикинуть, кто хотя бы теоретически мог быть заинтересован в таком развитии событий.

Было очевидно: если президента компании «Русская нефть» все-таки убили, то наиболее вероятны три версии. В соответствии с первой, с Лукиным могли свести счеты обыкновенные бандиты – из тех, что пытаются установить контроль над всем легальным бизнесом. Возможно, они требовали денег, но не получили их или получили меньше, чем хотели.

На чистом листе бумаги Виктор написал: «Рэкет. Наказание за строптивость» – и обвел эти четыре слова неровным кружком. Затем чуть ниже перечислил несколько аргументов, свидетельствовавших как в пользу этой версии, так и против нее.

К числу железных «за» можно было отнести то, что к середине девяностых годов в России практически не осталось компаний, даже крупных, которые не имели бы «крыши», то есть не опекались бы преступными группировками, собиравшими за такую принудительную «защиту» солидную дань. Однако «против» версии наказания за строптивость выступала не менее железная статистика: чаще убивали не тех, с кого брали деньги, а тех, кому их надо было отдавать.

К тому же со смертью Лукина возникала опасность ликвидации компании, приносившей устойчивый доход. На это «крыша», естественно, не пошла бы. А после убийства Медведева версия наказания вообще превращалась в бессмыслицу – новообращенный торговец куриными окорочками уже полгода не имел дел с «Русской нефтью» и сводить с ним счеты за то, что фирма не платила дань, было глупо.

Вторая версия предполагала, что Лукина убрали конкуренты. В переживаемую Россией эпоху дикого капитализма и бандитского передела собственности это был очень распространенный способ разрешения экономических конфликтов: как говорится, нет человека и нет проблемы. Ребров написал на другом листочке: «Конкуренты расчищают рынок» – и практически сразу же отложил его в сторону. Если это их рук дело, то опять же непонятно, зачем надо было убивать все того же Медведева.

Зато его смерть делала весьма реальной третью версию, в соответствии с которой кто-то из тайных хозяев нефтяной компании, заметая следы, убирал ближайших соратников, становившихся тем опаснее, чем больше денег они наворовали вместе и чем больше всяких темных операций было на их общем счету. Да и Медведев намекал на каких-то влиятельных людей, недовольных тем, как велись финансовые дела «Русской нефти».

На листе бумаги тут же появились слова: «Уничтожение опасных соратников». Однако и в этой версии имелось множество нестыковок. Из нее следовало, что солидные покровители компании убрали Лукина и его бывшего зама с помощью профессиональных киллеров – об этом свидетельствовали контрольный выстрел в голову Медведева и очень правдоподобно организованное самоубийство президента. Понятно, что если эти профессиональные палачи имели отношение к организованным преступным группировкам – а «заказ» убийцам-одиночкам маловероятен, – то высокопоставленный заказчик навсегда попадал на крючок к уголовникам. Вряд ли подобную глупость могли совершить люди, стоявшие над Лукиным и Медведевым. Значит, между реальными хозяевами «Русской нефти» и профессиональными исполнителями убийств существовали какие-то другие связи. Или третья версия тоже была ни к черту.

«Кого же Медведев имел в виду, когда говорил, что эти люди имеют контроль даже над прокуратурой и лучше мне не знать их фамилии?» – с досадой подумал Ребров.

Он встал и, перегнувшись через стол, настежь распахнул окно – несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, жара продолжала изводить жителей столицы. Это создало маленький сквознячок, пошевеливший разложенные на столе бумаги, но уже через мгновение все вновь замерло.

В первые месяцы супружеской жизни Ребров, если надо было срочно написать какую-то статью, работал по вечерам на кухне. Потом он купил небольшой письменный стол, который в их крохотной квартире удалось приткнуть у окна в гостиной, почти на проходе из спальни в кухню. И, собирая чемодан, Лиза беспрерывно сновала за спиной Виктора, несколько раз сознательно или случайно задев его, однако он продолжал хранить молчание, занятый своими логическими построениями.

– Ты бесчувственный чурбан! – наконец не выдержала жена. – Я была абсолютно права, когда решила уйти. Для тебя твои бумажки – дороже всего.

Причину и следствие она явно путала, но Ребров промолчал. Тогда Лиза попыталась достать его с другой стороны. Спустя несколько секунд она подала голос уже из ванной комнаты:

– Ты же знаешь, что я очень не люблю, когда ты оставляешь бритву на умывальнике!

– Но ты же все равно уходишь. Какая тебе разница?! – все-таки не выдержал Ребров.

Лиза мгновенно появилась на пороге гостиной. У нее была самая боевая стойка из всех, которые знал Виктор: кулаками она уперлась в бока, а глаза и губы превратились в тонкие щелочки.

– Да, я ухожу, но это еще не повод, чтобы превращать МОЮ(!) квартиру в хлев!! – голосом чревовещателя произнесла она.

Ребров сосчитал до десяти, потом поднялся и ушел в спальню. Он взял газету, лег на кровать и сделал вид, что читает.

Через пару минут вошла Лиза. Некоторое время она рылась в платяном шкафу, а потом наконец выдавила из себя:

– Извини. Мне не так-то легко уходить.

– Представляю… – ёрнически посочувствовал Ребров.

– И нечего иронизировать! – В ее голосе появились истерические нотки, и скандал опять забрезжил на горизонте. – Неужели было бы лучше, если бы я тебе просто изменяла?!

Дальше последовала трогательная история о друге детства, которого, оказывается, Лиза всегда любила, но судьба их жестоко разлучила сразу после школы. Ребров в очередной раз удивился, как ловко его жена может доказать свою правоту и даже оправдать уход к другому, одновременно обвинив Виктора в том, что он черствый, бездушный человек и не может понять чувства несчастной женщины.

Ребров и раньше старался в таких случаях не спорить с женой, а сейчас вообще не видел какого-либо смысла в выяснении отношений. Однако если полчаса назад его молчание раздражало Лизу, то теперь оно, по одному богу известной причине, привело ее в состояние умиротворенности.

– В принципе ты можешь жить в этой квартире столько, сколько тебе необходимо, – сказала она.

– Я же говорил, что мне надо всего месяц-полтора перебиться, а потом я куда-нибудь перееду… А когда же и где ты встретила этого друга детства?

По лицу жены скользнула легкая улыбка, словно она собиралась рассказать романтическую историю подруге. Но тут же сообразила, что случай не тот, когда ее счастью будут сопереживать, и резко нахмурила брови.

– Я с ним встретилась три месяца назад, – сухо объяснила Лиза. Случайно. Он пришел на прием в нашу поликлинику…

– Надеюсь, болезни его не специфически мужские?

– Дурак! – обиделась она.

Это слово завершило их последний семейный вечер.

2

Ночью Ребров практически не спал. Он лежал на диване в гостиной, слушал, как в спальне ворочается жена, и пытался понять, каким образом все то в нем, чем так восхищалась Лиза в первые месяцы их знакомства, впоследствии она с такой же энергией стала ненавидеть. И как вообще он вляпался в эту семейную жизнь?

До тридцати четырех лет Ребров прожил в небольшом районном городке, расположенном километрах в двухстах от Москвы, и его автобиография легко помещалась на половине стандартного листа. Он работал корреспондентом местной газеты, печатавшейся на бумаге такого плохого качества, что фотографии в ней просто невозможно было разглядеть. Виктор был обладателем однокомнатной квартиры, имел рост чуть выше среднего, жесткие, черные, с легкой проседью волосы и волевой, нравившийся женщинам подбородок. Он считался в городе, где все друг друга знали, завидным женихом, и у него постоянно жил кто-то из местных красавиц, строивших далеко идущие планы. Но, отчаявшись дожать Виктора, они в конце концов уходили к другим мужчинам.

А в тридцать четыре года он неожиданно для всех уволился с работы, продал жилье и уехал в Москву. Это решение стало результатом каких-то смутных желаний, бессонных ночей, необъяснимого томления. Без преувеличения можно сказать, что Ребров был достойным сыном своей страны: как и всей России, ему хотелось перемен, но, как и Россия, он не знал каких. И это было хорошей основой для всяких необдуманных поступков, рискованных авантюр.

Оказавшись в Москве, Виктор поселился на пустующей даче своего университетского товарища. Половина вырученных за квартиру денег ушла на покупку подержанной «Лады» – надо было как-то добираться до города, а вторую половину он растратил, обивая пороги крупных московских газет. Иногда ему удавалось пристраивать статьи, кое-где даже давали какие-то задания, однако на постоянную работу брать не спешили.

На даче Ребров поселился в январе, а в мае сюда приехал университетский товарищ с большой компанией. Так Виктор познакомился с Лизой, у которой была двухкомнатная квартира в Москве. Вскоре Ребров переселился к ней. А год назад они поженились.

Возможно, их роман и не перешел бы во что-то серьезное, если бы не присущая Лизе экзальтированность, согревшая Виктора после прожитой в одиночестве зимы. Его новой пассии постоянно надо было кем-то восхищаться, одновременно убеждая всех, что она и сама очень счастливый, удачливый, живущий необыкновенно интересной жизнью человек. Ребров стал у Лизы чем-то вроде еще одного доказательства ее исключительности: представляя Виктора друзьям, она многозначительно подчеркивала, что он – журналист и вообще творческий, богемный человек. Понятно, что другие вокруг нее просто не водились.

Чрезвычайно восторженно Лиза воспринимала на первых порах и любой мало-мальский успех Реброва, каждую новую его газетную публикацию. Но вскоре после того, как они расписались, Лизу начало раздражать его многочасовое – иногда ночи напролет – писание заметок. Она стала относиться к этому как к чему-то абсолютно бессмысленному, что не способно принести ни славы, ни денег. И даже когда Хрусталев, что-то разглядев в Реброве и в тех статьях, которые тот носил в «Народную трибуну», взял Виктора в свой отдел, Лиза уже не изменила своего мнения о занятиях мужа.

Возможно, ее деятельная натура уже искала новые объекты для восхищения. Поэтому не было ничего удивительного в том, что подвернулся «друг детства». И если Лиза выбрала этого парня, то едва ли он мог устоять под ее напором.

Утром, когда Ребров собирался на работу, зазвонил телефон.

– Здравствуйте. Я могу поговорить с Елизаветой Антоновной? – спросил приятный мужской голос.

– Это меня! – подлетела жена. – Ты уже приехал? – заворковала она в телефонную трубку. – Я сейчас выйду.

Лиза попыталась сразу взять все приготовленные с вечера чемоданы и сумки, однако ей это не удалось, и она невинно посмотрела на Виктора.

– Я помогу, – предложил он.

У подъезда стоял роскошный серебристый «мерседес», а рядом топтался высокий, приятной наружности парень в дорогом, светлом костюме. С глупой улыбкой он бросился на помощь.

– Вижу, у вас есть все, – сказал Виктор, уложив сумки в багажник. – Не хватало только моей жены.

– Извините, – смутился «друг детства».

– Бог вам в помощь… – с сарказмом процедил Ребров, так как ничем другим отплатить сопернику он не мог.

По дороге на работу, подолгу простаивая в утренних пробках, Виктор размышлял над тем печальным фактом, что в последнее время близкие ему женщины уходят к другим мужчинам. Вначале Маша Момот легко разменяла его на вечно «теневого премьера» Груднина, а теперь и жена сбежала к неизвестно откуда взявшемуся долговязому «другу детства». В этот момент Ребров был настроен к своей персоне чрезвычайно критически и со злорадством констатировал, что явно проигрывает своим конкурентам – у него не было ни серебристого «мерседеса», ни даже гипотетической «теневой» власти.

Однако как только Виктор приехал на работу, ему позвонила Маша Момот и немного подняла настроение.

– Привет! Хорошо, что я тебя застала, – как всегда энергично начала она.

– Очевидно, тебя послал бог, чтобы вселить надежду, что еще не все женщины отвернулись от меня.

– Что случилось?! – В ее голосе послышалась тревога.

– Сегодня от меня ушла жена, – пояснил Ребров.

Маша хмыкнула:

– Понимаю, тебе не терпится растрезвонить всему свету, что ты стал холостяком. Это, конечно, суперновость. Я над ней еще подумаю, но сейчас хочу сказать о другом. Мы могли бы встретиться после обеда?

– Думаю, что да, – сказал Виктор.

– Тогда приезжай к трем часам на Чистые пруды. Буду ждать на бульваре, где-нибудь поближе к метро. Мне крайне нужна твоя помощь!

3

До обеда Виктор писал в номер небольшую заметку, в которой пытался популярно изложить только что полученную сводку Госкомстата, сообщавшую об итогах работы российской экономики за полугодие. Ему никак не удавалось сосредоточиться, так как Игорь Стрельник привел в их комнату двух смазливых девчонок с длинными, загорелыми ногами. Он познакомился с ними в какой-то турфирме, собирая данные для статьи о бурно развивавшемся в России туристическом бизнесе. Охмуряя девиц, Игорь рассказывал одну из своих бесчисленных журналистских баек о том, как, работая еще в молодежной газете, он для смеха стал вести рубрику «Огород на подоконнике».

Раз в неделю, собираясь с друзьями за пивом, Стрельник писал под эту рубрику небольшие заметки, где давал читателям рекомендации, как вырастить на подоконнике тыкву. Это была его любимая забава в течение нескольких месяцев, пока в редакцию не приехал читатель из Норильска, который привез большую тыкву. По его словам, он вырастил ее на подоконнике, пунктуально следуя советам Игоря. В это верилось с трудом, поэтому любителя-огородника пытали чуть ли не с пристрастием, но он продолжал утверждать, что вырастил оранжевое чудовище сам, на своем окне и именно благодаря мудрым советам журналистов.

И только когда в газете была опубликована фотография этой тыквы с дурацким комментарием Стрельника, гость из Норильска признался, что в Москву он приехал просто в отпуск, а тыкву купил на рынке. После этого рубрика «Огород на подоконнике» навсегда исчезла со страниц молодежной газеты.

Девчонки много курили и заразительно смеялись над историей Игоря. Так что Виктор даже обрадовался, когда его вызвал редактор отдела.

Хрусталев пребывал в отвратительном настроении, и было от чего. Вся редакция уже знала, что сегодня на утренней планерке он не только устроил грандиозный скандал, но и серьезно поругался с главным редактором.

Формальным поводом для демарша Хрусталева послужила публикация статьи обозревателя газеты Федора Щетинина о новой экономической программе президента России. Эту программу давно ждали, о ней ходило много слухов, и вот вчера она была представлена вниманию широкой общественности, вызвав многочисленные комментарии в средствах массовой информации.

Впрочем, несмотря на частную причину, спор на утренней планерке был отражением перманентного конфликта, который разворачивался с начала перестройки во всем российском обществе, где люди делились на три большие группы – на тех, кто ненавидел коммунистов, на тех, кто ненавидел реформаторов-демократов, и на тех, кто ненавидел и тех и других. В такой ситуации грызню могло вызвать все, что угодно, – президентская программа, размер налогов, время закрытия магазинов и даже график движения автобусов в самом северном поселке Чукотки.

Что касается Хрусталева, то он не любил демократов. Особенно тех, кто использовал демократические лозунги, чтобы взлететь повыше на волне осуществлявшихся в стране реформ.

Откровенно не любил Роман и коммунистов, хотя до перестройки не был ни диссидентом, ни даже тайным оппозиционером. Просто он всегда стыдился участвовать в шумных коммунистических мероприятиях. И в то время как многие коллеги-журналисты делали карьеру с помощью членства в компартии, обязательного в советские времена для достижения высоких должностей, он никогда не пытался в нее вступить.

И позднее, когда демонстративный выход из партии известные представители интеллигенции стали использовать, чтобы в очередной раз громко заявить о себе, Хрусталев опять был в стороне. Только иногда характер холерика подталкивал его к бурному выражению протеста, причем в самое неподходящее время и в самых неподходящих местах.

Выступление на утренней планерке также было спонтанным и резким. А все началось с заявления главного редактора о том, что опубликованная в последнем номере статья Федора Щетинина является образцом новой журналистики и всем надо пытаться делать что-то подобное.

– Чтобы выжить в рыночных условиях, без финансовой поддержки со стороны государства, – рассуждал Семипалатинский, – мы должны перестать жевать нашу традиционную жвачку, научиться находить, как это удалось Федору, совершенно новые повороты в привычных темах. Только в этом случае наша газета станет… – Он замолчал, пытаясь подобрать точное слово.

– Желтой! – закончил за него с другого конца стола Роман Хрусталев.

– Что? – не понял главный.

Все члены редколлегии посмотрели на Хрусталева – кто с недоумением, кто с интересом, кто с насмешкой, не веря, что он еще раз произнесет это слово.

– Желтой! – упрямо повторил редактор отдела экономики.

– Что вы этим хотите сказать?! – стараясь скрыть замешательство, поправил очки Семипалатинский.

– То, что статья Щетинина – позор для нашей газеты, в которой прежде считали за честь печататься лучшие российские публицисты.

– Я вас не понимаю… – все еще не мог прийти в себя главный.

– Федор вроде бы писал об экономической программе президента, – стал пояснять свою точку зрения Хрусталев. – На самом деле о сути этого документа в статье нет ни строчки. Зато подробно излагаются слухи о том, кто писал новую программу за президента и где это происходило… Там полно ёрничества и всяких глупостей, которые как раз и подходят для желтой прессы.

В статье действительно утверждалось, что так как президент в последнее время много болел, то работать над своей программой он не мог и за него это делали какие-то другие люди, собиравшиеся на подмосковных дачах.

– Но это же факт, что президент серьезно болен и в полную силу заниматься программой у него не было возможности, – перебил Семипалатинский все более и более горячившегося Романа.

– Можно подумать, что президенты других стран сами пишут свои экономические программы. Сидят по ночам и пишут. А на следующий день отсыпаются на официальных приемах, – огрызнулся Хрусталев. – Я никого не пытаюсь защищать. Речь идет всего лишь о здравом смысле. Как и при коммунистах, наша демократическая газета постоянно разжигает ненависть к власти, даже не попытавшись разобраться: есть ли в ее действиях хоть какая-то логика? А нашим соотечественникам только дай повод – они тут же устроят бунт… Может, хватит революций?!

По залу, где проходила утренняя планерка, прокатился встревоженный гул. Присутствующие переговаривались между собой, тихонько смеялись, скрипели стульями.

– Хватит! – хлопнул рукой по столу Семипалатинский. – Не знаю, почему вы, Роман, все время лезете на рожон, но мне надоели ваши выходки. В последнее время именно с отделом экономики у меня больше всего проблем, и я вас предупреждаю, что терпеть этого не буду!

Эта накачка получила совершенно неожиданное продолжение.

4

Когда Виктор зашел в кабинет редактора отдела, Хрусталев уже успокоился и даже впал в некоторую задумчивость. Прежде чем начать разговор, он покачался на задних ножках своего кресла, пожевал губами.

– Ты читал статью Щетинина? – спросил наконец Роман.

Виктор кивнул.

– Это мало просто читать. Ты должен учиться на таких статьях. Хрусталев покачал головой, давая понять, что он говорит вполне серьезно. Тебе нужно срочно соорудить нечто подобное, что «на ура» пройдет у Семипалатинского. Времени в обрез. Иначе наш отдел скоро просто разгонят.

– Но ведь на утренней планерке… – подал голос Ребров.

Хрусталев отмахнулся:

– Не напоминай. Я прекрасно знаю, о чем там говорил… Щетинин думает, что он большой оригинал. Хм, ему следовало бы лучше учиться в школе. В каком классе изучают роман Тургенева «Отцы и дети»? – поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Фактически наш Федор Щетинин – это тургеневский Базаров. Типичный русский интеллигент, который всегда отрицает не только власть, авторитеты, но и все, что только можно. Отрицание для таких людей – это форма самоутверждения… Базаровы – это проклятие для России. Они ломали вековые устои страны в девятнадцатом веке, они делали революцию в семнадцатом году, они вполне могут угробить Россию и сейчас… Просто чтобы доказать, что они умнее всех остальных…

– Зачем же мне тогда писать, как Щетинин? – хмыкнул Ребров.

– Зачем? – Хрусталев задумчиво посмотрел на Виктора. – Сейчас я тебе скажу одну вещь, которую, возможно, никогда больше не повторю… В общем, ты хороший парень. Даже научившись писать, как Федор, ты все равно не станешь таким, как он. Мне бы очень хотелось сохранить тебя в газете. Иначе эти псевдодемократы захватят здесь все… Здравомыслящих людей в этой стране не много, и мы должны поддерживать друг друга, объединяться. Понимаешь?!

Некоторое время они молчали: Ребров оттого, что ему было неловко, а Хрусталев – все еще погруженный в свои мысли.

– Знаешь что, – как обычно мгновенно переходя из состояния задумчивости в крайнее возбуждение, сказал Роман, – сооруди-ка ты быстренько интервью с каким-нибудь известным экономистом. Как раз и повод подходящий: президентская экономическая программа. Пусть этот экономист по ней потопчется. Такой материал можно сделать очень быстро. И он наверняка понравится Семипалатинскому. Чтоб он провалился! – ругнулся Хрусталев.

Задание и в самом деле было не очень сложным. Перестройка, экономическая реформа вывели на свет из кабинетов затхлых академических институтов широкие массы ученых-экономистов, пробавлявшихся еще недавно нищенским государственным довольствием и смехотворными гонорарами за публикацию статей в скучных специализированных журналах. Теперь же, пользуясь экономической неграмотностью рядовых граждан и руководителей государства, они стали предсказывать будущее страны, и, как всегда бывает в смутные времена, гадальные услуги пользовались бешеным спросом. С начала перестройки экономисты вытеснили с экранов телевизоров эстрадных звезд, их цитировали все газеты, и ни одно торжественное собрание, ни один прием не обходились без того, чтобы туда не пригласили кого-нибудь из новомодных экономических пророков.

Естественно, новым звездам разговорного жанра нужна была постоянная реклама, и они охотно раздавали интервью. Поэтому когда Ребров дозвонился до одного из известных экономистов – академика Серафима Мочалина, тот охотно согласился встретиться.

– Приезжайте завтра утром прямо ко мне домой, – сказал Мочалин. – Я сейчас работаю над новой книгой и на работу не хожу.

Виктор предупредил Хрусталева, что на следующий день с утра он поедет брать интервью у академика, значит, при необходимости интервью с ним можно планировать в следующий номер, а покончив с делами, помчался на встречу с Машей Момот.

5

Маша прилично опоздала, однако Ребров злился ровно до тех пор, пока не увидел ее. Сердиться на красивых молодых женщин трудно, а на очень красивых – просто невозможно.

У Маши была прекрасная фигура, и она не собиралась ее скрывать, одеваясь во все облегающее и открывающее. Казалось, если бы кто-нибудь попросил ее раздеться, то она не стала ломаться, и только потом поинтересовалась бы: для чего это надо?

Последний раз Ребров видел ее в аэропорту, когда они прилетели из Сочи. Прощаясь у автомобильной стоянки, где оба оставили свои машины, Маша заявила, что в самое ближайшее время по-соседски забежит к Виктору в редакцию. Но все ограничилось одним телефонным звонком после публикации его статьи о Союзе молодых российских предпринимателей. Теперь же она была неподдельно рада их встрече.

Маша расцеловала Реброва, а затем со старательностью маленькой девочки вытерла помаду с его щек.

– Я по тебе соскучилась, – жеманно сказала она, словно приехала с другого конца света, а не работала все это время в двух кварталах от него.

– Именно поэтому ты мне позвонила?

Явно с иронией заданный вопрос ее нисколько не смутил. Она даже не обратила на эту легкую издевку внимания. Присев на скамейку, Маша стала покусывать большой палец, раздумывая, с чего бы начать.

– Понимаешь, ты мне нужен, как… для того… – Она не могла подобрать точной формулировки. – В общем, сейчас я пойду к одному потенциальному спонсору, у которого можно достать деньги для газеты.

– А как же этот… «теневой премьер»… Груднин? Вроде бы у тебя там все было на мази?

Маша брезгливо поморщилась.

– Лучше не напоминай мне о нем. Дутая величина. И еще – похотливый мерзавец. Я послала его подальше…

– А к кому ты идешь сейчас? – поинтересовался Виктор.

– Это – глава крупной инвестиционной компании… Некто Соломатин. Вот за ним стоят реальные деньги.

Глаза ее загорелись уже знакомым Виктору мечтательным огнем. Она была неисправима.

– А зачем тебе нужен я?

– Ну-у-у, – замялась она в очередной раз. – Я боюсь, если пойду одна, опять нарвусь на какие-нибудь мерзкие предложения… Ты понимаешь… Ну, пожалуйста, сделай одолжение…

– Зачем же ты оделась так, будто собираешься его соблазнять? озадачился Ребров.

Маша раздраженно взмахнула руками, удивляясь его непонятливости:

– А ты бы хотел, чтобы я пришла к нему в парандже?! Я ему, конечно, должна понравиться, но его надо держать на дистанции.

– Каким образом ты его удержишь, если он, дай бог, будет давать тебе деньги?!

– Ну это уж моя забота, – отмахнулась она. – Так ты идешь?

Соломатин оказался симпатичным мужиком лет пятидесяти. Он слабо интересовался коленками Маши Момот, а еще меньше – ее планами по выпуску экономической газеты, в которой, как она с жаром рассказывала, акцент будет делаться на отражении инвестиционного климата в России, на деятельности инвестиционных компаний.

– Идея интересная, – промямлил он. – Надо над этим подумать.

Еще Соломатин напоил их чаем и вручил каждому по годовому отчету компании.

– Ну как ты считаешь, мне удалось его заинтересовать? А как тебе он сам? Что ты думаешь об этой конторе? – засыпала Маша вопросами Виктора, когда они уже шли по Мясницкой к центру.

– По-моему, встреча была неплохой. Он явно заинтересовался твоей… как ее… инвестиционной газетой, – не очень уверенно поддержал Ребров.

Они зашли перекусить в небольшое кафе.

– Теперь у меня точно все получится! Я дожму его! – вновь и вновь повторяла Маша, с аппетитом уплетая совершенно безвкусную бледную курицу.

От возбуждения у нее горели глаза и щеки, и, как всякая счастливая женщина, она была в этот момент очень красива. Они выпили немного вина и, чуть захмелев, решили поехать в новый ресторан на Большой Никитской, открытый кем-то из артистических знаменитостей. Там они еще пили и много танцевали.

Весь вечер Маша говорила о своих планах, и только по дороге к ее дому вдруг со смехом сказала:

– Я все о себе и о себе. Как ты? Кстати, Большаков, хотя бы ради приличия, связывался с тобой после статьи?

– Нет, но мы с ним случайно встретились на небольшом приеме… у одного итальянца. Большаков сначала рассыпался в комплиментах, а потом сделал мне деловое предложение… – Виктор постарался, чтобы его слова прозвучали иронично.

– Какое?

– Он хочет, чтобы я на него работал. Ну, не заметки писал, а как бы генерировал идеи, обеспечивающие союзу известность, привлекающие к нему внимание… Он всячески соблазнял меня, утверждал, что это – самое интересное, что может быть в жизни творческого человека.

– И что ты об этом думаешь? – спросила Маша.

– Хм, я лишь могу сказать, что теперь думаю об этом постоянно… Змей-искуситель…

Маша Момот жила со своей старшей парализованной сестрой в большом сером здании в арбатских переулках. Двухкомнатная квартира оказалась сильно запущенной, с кучей огромных коробок, лыжами и стеклянными банками на антресолях – типичное для Москвы жилище бедных людей, не способных заставить себя выбросить даже футляр от дешевого подарка. И было понятно стремление Маши получить все и сразу.

Прижав палец к губам, она провела Виктора в одну из комнат, где, очевидно, жила сама, и ненадолго вышла. Почти сразу же за стеной послышались приглушенные голоса. Потом раздался шум воды и звон посуды на кухне. Звуки переместились в ванную, и вскоре Маша впорхнула в комнату, осторожно прикрыв дверь.

– Ты еще не разобрал кровать? – спросила она и стала быстро раздеваться, словно они жили вместе уже сто лет.

Утром Маша напоила Виктора чаем, накормила бутербродами и тихонько выпроводила, пообещав позвонить на следующий день. Однако не сделала этого ни на следующий день, ни через неделю. Он сам звонил ей несколько раз, но она опять исчезла, словно провалилась сквозь землю.

Глава VII

ГЕНЕРАТОР ИДЕЙ

1

Академик Серафим Мочалин жил в огромном сталинском доме в районе Московского университета на Воробьевых горах. Несколько таких зданий – с большими, удобными, светлыми квартирами – было специально построено в пятидесятые годы для университетской профессуры, чтобы продемонстрировать всему миру, какой высокий уровень жизни у советской научной интеллигенции.

Ребров почему-то вспомнил, что подобные просторные жилища он видел в полных подросткового оптимизма советских кинофильмах пятидесятых годов. В то время половина населения разрушенной во время войны страны еще ютилась в подвалах, зато в киношных хоромах обитали добродушные композиторы, крупные хозяйственники, чудаки-ученые, обращавшиеся к окружающим со старорежимными «ну-с, батенька» или «простите, любезнейший».

Квартира Серафима Мочалина также оказалась большой и светлой – с высокими потолками, громадными окнами и дубовым, потемневшим от времени и мастики, паркетом. Известный ученый встретил Реброва более чем демократично – в мягких домашних брюках и в клетчатой рубашке с короткими рукавами. А еще он был очень приветлив.

В просторном кабинете, куда академик препроводил Виктора, одна стена была полностью занята стеллажами с книгами. Напротив стояли массивные кожаные диван и два кресла, а у окна – рабочий стол, покрытый зеленым сукном. На столе сразу бросались в глаза три фотографии. На одной Серафим Мочалин обменивался рукопожатием с Михаилом Горбачевым. На другой академик был запечатлен на фоне кремлевских соборов в составе небольшой группы вместе с бывшим президентом Соединенных Штатов Ричардом Никсоном. А на третьем снимке он, очень загорелый, сидел под пальмами на веранде какого-то зарубежного отеля в компании таких же загорелых и задорно смеющихся людей.

Все это Виктор успел рассмотреть, пока хозяин ходил на кухню заваривать чай, который подал потом в тончайших фарфоровых чашках.

– Интересуетесь моим паноптикумом? – усмехнулся Мочалин.

Хотя он говорил мягким, тихим голосом, его суждения были резки и безапелляционны. И еще он часто употреблял довольно забористые словечки. Очевидно, эта привычка осталась у него с советских времен, когда даже академики должны были иметь рабочие корни или хотя бы внешне быть ближе к народу, что делало очень модным использование ненормативной лексики.

– Так вы хотите знать, что я думаю об экономической программе президента, обнародованной два дня назад? – с ласковой улыбкой переспросил Мочалин, удобно устроившись на диване и прихлебывая чай. – Дерьмо цена ей по большому счету. Три копейки в базарный день… Будете писать, подберите другие выражения, но смысл оставьте тот же.

– Что конкретно вас в ней не устраивает?

– Все! Президент буквально молится на этих недоучившихся выскочек – я имею в виду так называемых молодых реформаторов, которые помогали ему писать программу. Эти мальчишки нахватались по книжкам различных западных экономических теорий и считают, что рынок сам вытащит из дерьма промышленность России. И президент, как попугай, за ними все это повторяет. Ни хрена нас никакой рынок не вытащит! – категорично подчеркнул академик. До тех пор пока не разработаем конкретную государственную программу поддержки наиболее важных отраслей промышленности и не поможем крупнейшим отечественным предприятиям приспособиться к новым условиям, российская экономика будет продолжать катиться в пропасть. Кстати, я мог бы принять участие в разработке этой программы, – на всякий случай вставил он.

Серафим Мочалин, как представитель старшего поколения отечественных экономистов, явно ревновал президента страны к находившемуся в фаворе научному молодняку.

– Но, выступая недавно по телевидению, президент привел цифры, свидетельствующие, что в ряде отраслей российской экономики сейчас отмечается рост… – попытался поспорить с академиком Ребров.

– Пусть он засунет все эти цифры себе в одно место, – излучая дружелюбие, мягко сказал Мочалин. – Те доли процента экономического роста, которые обнаружили ретивые президентские аналитики, вполне можно списать на погрешности счета. В стране полукриминальная экономика. Чтобы не платить налоги и дань бандитам, все скрывают свои объемы производства и свои доходы. О какой тогда реальной статистике идет речь?!

– А можете ли вы дать какой-либо прогноз развития ситуации в российской экономике?

– Прогноз очень простой, – с плеча рубанул академик. – Через год-полтора все эти мудаки в правительстве и президентской администрации окончательно разрушат даже те отрасли промышленности, которые сегодня еще кое-как работают!

Они говорили еще о многом: о шансах России стать цивилизованной страной, о психологии руководителей отечественных предприятий, о коррупции, насквозь поразившей все общество, начиная от инспекторов ГАИ и заканчивая членами правительства. А когда заговорили о политике и политических лидерах, Серафим Мочалин опять пришел в крайнюю степень возбуждения, выражавшуюся в том, что он нервно потирал сухие маленькие руки.

– До тех пор пока этот маразматик не уйдет из Кремля, ничего хорошего в нашей стране не будет, – заявил он.

– Вы имеете в виду президента?

– А кого же еще…

– Вы не слишком категоричны? – спросил Ребров.

– Нисколько!

– А я раньше думал, что ученым свойственно во всем сомневаться. Даже в себе.

Это было сказано в виде шутки, однако она явно застала Серафима Мочалина врасплох. Маститый академик как-то простовато улыбнулся, словно мужик на базаре, которого подловили на обвесе картошки, но уже в следующее мгновение взял себя в руки.

– Это как раз тот случай, когда сомневаться не приходится. Мудак наш президент, да и только!

2

Интервью с Серафимом Мочалиным Ребров писал дома. Материал получился большим, но он успел поставить последнюю точку еще до полуночи. Впрочем, мог бы закончить и раньше, однако дважды звонила Лиза, каждый раз по меньшей мере на полчаса выбивая его из работоспособного состояния.

Вначале она хотела узнать, когда они пойдут в загс подавать заявление о разводе.

– Извини, – трагическим голосом сказала Лиза, – как ни грустно, но мы должны сделать это как можно быстрее.

Без сомнения, она долго готовила свою реплику, может быть, даже репетировала перед зеркалом, и, как любую актрису, ее расстроило равнодушие зрителей.

– Хоть завтра, – буркнул Ребров. – С утра мне нужно пристроить в номер один большой материал, а часов с двенадцати я, скорей всего, буду свободен.

Повисла неловкая пауза.

– Ты так торопишься? – с осуждающим удивлением спросила жена. – Тебе нисколько не жалко того, что было между нами?

Виктор достаточно бесцеремонно прервал ее:

– Послушай, теперь ты можешь морочить голову своему новому мужу. Удивляюсь, как я до сих пор не попал в психбольницу.

– Завтра я не смогу пойти в загс, но позвоню тебе в самое ближайшее время, – явно обидевшись, Лиза повесила трубку.

Видимо, ее никак не могло устроить такое очевидное поражение, и через какое-то время, придумав новый повод, она позвонила опять.

– Я никак не могу найти свой институтский диплом, – невинно прощебетала она, – а мне завтра нужно отнести его в отдел кадров. Посмотри, пожалуйста, в среднем ящике стола… или нет, я точно помню, он должен быть в шкафу… за бельем, ну где обычно лежали наши документы… Нашел? Отлично! Положи его в спальне, на мою тумбочку. Я заеду и заберу… Кстати, ты складываешь белье в шкафу или оно лежит у тебя кучей?

– Ты считаешь, что я по этому поводу должен перед тобой отчитываться? – тут же огрызнулся Ребров.

– А почему ты со мной так разговариваешь?! – возмутилась Лиза.

– Потому, что ты ушла к другому мужчине и твои претензии ко мне выглядят по меньшей мере странно. Кстати, ты целый вечер звонишь мне, а где твой новый муж? Или он еще считается женихом?

– Он – деловой человек, – с гордостью произнесла Лиза, – и рано с работы не приходит. Ты же видел его машину. Чтобы заработать на такую, надо прилично покрутиться. А ты бы посмотрел на его квартиру…

Очевидно, у нее в самом разгаре был период создания себе нового идола.

– Я рад за тебя, – сказал Ребров. – Только раньше твой избранник каждый вечер, кажется, проводил с тобой. Ты все-таки поинтересуйся, что у него за дела по ночам.

Лиза опять бросила трубку. Ребров же долго курил на балконе, наблюдая, как гигантский окраинный район Москвы, сложенный из сотен кубиков безликих, многоэтажных зданий, отходит ко сну. И вид этого огромного муравейника, где тысячи людей умудрялись быть счастливыми в своих крохотных, поставленных друг на друга жилищах, окончательно испортил Виктору настроение. Ему понадобилось немало времени, чтобы заставить себя опять вернуться к работе над интервью с Серафимом Мочалиным.

Зато его усилия оказались не напрасными: материал, без обычных в таких случаях интриг и склок между отделами, поставили в очередной номер. Конечно, эта публикация вряд ли могла стать заметным событием в общественной жизни страны, но, с другой стороны, интервью заняло половину газетной полосы под рубрикой «Мнения» и его анонсировали на первой странице «Народной трибуны».

– Не переживай, что твой материал не отметили на планерке, – сказал Виктору Роман Хрусталев. – Ты же знаешь, эти шакалы из редколлегии хвалят только тех, кто входит в их свору. Но интервью с академиком никак не могло пройти мимо внимания Семипалатинского. Еще два-три таких материала – и вопрос о твоем увольнении окончательно будет снят.

Как всегда, редактор отдела экономики был переполнен эмоциями, в данном случае положительными, отчего ходил по своему кабинету из угла в угол, словно медведь в клетке. Как и для любого холерика, жизнь для него была постоянной борьбой, люди вокруг делились или на лучших друзей, или на заклятых врагов, а любой успех он превращал в грандиозную победу. Ничего среднего Роман не признавал.

А Виктора публикация интервью с Мочалиным ввергла в глубокую задумчивость. Он вернулся от Хрусталева и почти час просидел за столом, погруженный в свои мысли. Игорь Стрельник, сочинявший какой-то очередной материал, даже забеспокоился.

– Скажи папе, что ты натворил? – спросил он строгим, отеческим тоном, выглядывая из-за своего компьютера.

– Если честно, я думаю, как экономические прогнозы сделать источником личного обогащения, – признался Ребров. – Сегодня этим занимается полстраны, почему же я должен стоять в стороне?

Игорь всплеснул руками.

– Витенька, сынок, ты явно встал на путь возмужания! – закудахтал он. – На день рождения папа подарит тебе электробритву.

Размышления Реброва закончились тем, что он снял телефонную трубку и набрал номер с визитной карточки, уже несколько дней лежавшей на его столе. Она, как магнитом, притягивала внимание Виктора и в то же время раздражала. Он был уверен, что никогда не обратится к человеку, вручившему ему этот кусочек глянцевой бумаги, и тем не менее продолжал держать визитку на видном месте. Теперь, слушая телефонные гудки, он убеждал себя в том, что звонит просто из любопытства, чтобы проверить свою идею, а вовсе не из каких-либо других соображений.

– Союз молодых российских предпринимателей. Слушаю вас, – раздался в трубке слегка кокетливый женский голос.

Ребров представился и сказал:

– Я хотел бы поговорить с Алексеем Ильичом Большаковым.

– По какому поводу? – Голос секретарши сразу же сделался недружелюбным – она привычно встала на защиту спокойствия своего шефа.

– По какому поводу? Это довольно долго объяснять. Вы ему просто передайте, что с ним хочет поговорить Ребров из газеты «Народная трибуна».

– Хорошо, я сейчас посмотрю: на месте ли он? – применила она традиционную уловку всех секретарей, дававшую возможность, при нежелании начальника говорить, отыграть назад, сославшись, что тот куда-то вышел.

В трубке раздалась заполнявшая паузу музыка, но уже через несколько секунд ее перебил энергичный голос предводителя подрастающих российских буржуев:

– Привет, рад тебя слышать! – Большаков сразу начал на «ты», словно они были старыми друзьями. – Чем обязан?

Поздоровавшись, Ребров на мгновение замялся.

– Ты помнишь, о чем мы говорили в последнюю нашу встречу? – наконец спросил он. – Ну, в гостях у итальянца…

– Конечно. – Большаков произнес это с легкой усмешкой, словно удивляясь, как Виктор способен даже на секунду предположить, что он мог такое забыть. – Я предлагал тебе работать вместе. Стать генератором идей для нашего союза.

– Ну, генератором идей – это слишком громко… Впрочем, у меня есть одна мыслишка… Хотя, наверное, она…

– Не комплексуй, – смеясь, перебил Алексей. – Я уверен, что идея стоящая. Знаешь, будет лучше, если ты приедешь ко мне и расскажешь все подробно. Вообще это очень хорошо, что у тебя мысли работают сейчас в этом направлении. Как я понимаю, ты фактически уже принял мое предложение.

Ребров хотел возразить, что никакого предложения он еще не принимал, но было как-то неловко спорить в подобной ситуации – ведь он сам позвонил Большакову. Поэтому Виктор просто пообещал приехать прямо сейчас.

3

Союз молодых российских предпринимателей арендовал несколько комнат в научно-исследовательском институте, имевшем какое-то отношение к химии. И насколько помпезным серое здание этого учреждения было снаружи – большие окна, шесть круглых колонн перед главным входом, барельеф с еще советским гербом на фронтоне, – настолько жалко оно выглядело сейчас изнутри.

Реброву пришлось прилично попетлять, прежде чем он обнаружил в дальнем крыле института указатель с надписью: «Союз молодых российских предпринимателей». И на первой же за этим указателем двери висела внушительная табличка: «Президент».

Кабинет Алексея Большакова предваряла просторная приемная с навечно поселившимся здесь запахом каких-то химических реактивов. У большого окна стояли два стола, за которыми друг напротив друга сидели смазливая крашеная блондинка с большим бюстом и жгуче черноволосый мужчина в темном костюме. Виктор сразу же вспомнил этого человека – в Сочи он постоянно крутился рядом с Большаковым, выполняя то ли роль заместителя по всем вопросам, то ли просто денщика.

Ребров явно помешал этой сладкой парочке флиртовать. Блондинка скорчила недовольную гримасу и выдавила из себя:

– Что вы хотите?!

– Моя фамилия – Ребров. Мы договорились о встрече с вашим президентом. Он должен меня ждать.

– Минутку. – Секретарша не спеша встала из-за стола. Прежде чем зайти в кабинет Большакова, она сказала жгучему брюнету: – Левон, а что это Сивуха – так и пропал?

– Ты же знаешь, Люсенька, кто сегодня дежурит на складе, – игриво улыбнулся жгучий брюнет. – Значит, сегодня Сивуха уже не появится. Сто процентов.

Блондинка кокетливо повела глазами и исчезла за дверью, унеся с собой тайну исчезновения на каком-то складе какого-то загадочного Сивухи. Впрочем, через мгновение она появилась, крайне недовольная тем, что Большаков не заставил посетителя ждать.

– Заходите, – кивнула она Виктору, оставляя дверь открытой.

Если бы на месте рабочего стола Большакова стояли брусья или перекладина и на полу лежали гимнастические маты, а не ковер, то кабинет напоминал бы спортивный зал – примерно таких размеров он был в маленькой, провинциальной школе, в которой учился Ребров.

Глава Союза молодых российских предпринимателей, широко улыбаясь, шел к своему гостю. Однако только через какое-то время они пересеклись где-то на середине комнаты. Все это очень напоминало начало военного парада на Красной площади, когда два генерала долго движутся навстречу друг другу, чтобы отдать и принять рапорт.

– Я же говорил, что ты будешь работать в нашей команде! – энергично поздоровался за руку Большаков.

– Подожди с выводами, ты еще не знаешь, что я придумал, – слабо возразил Ребров.

Он ощущал небольшую неловкость оттого, что они общались на «ты». В этой фамильярности чувствовалась очевидная натяжка.

Большаков повел Виктора к окну, где вокруг низкого столика стояло несколько кресел. Он уже уселся в одно из них, но потом вскочил и, добежав до двери, велел секретарше принести чаю. Упав в кресло опять, Большаков некоторое время, улыбаясь, рассматривал гостя, явно выказывая ему расположение.

– Кстати, – встрепенулся он, – ко мне сюда приезжал наш итальянский друг – Энрико Берлуччи. И еще одна дама из американского посольства.

– Кэрин Смит?

– Ты ее знаешь?

– После моей статьи она звонила и интересовалась вашим союзом. А потом мы с ней даже обедали, – объяснил Виктор.

– И что ты ей о нас рассказывал?

– Естественно, все самое плохое.

– Прекрасно, прекрасно, – продолжал расплываться в улыбке Большаков. Так что, видишь, у нас все идет хорошо. За последнее время ряды союза существенно пополнились. Я думаю, количество должно в скором времени перерасти в качество. Ты приходишь в нашу команду как раз в тот момент, когда мы находимся на самом, так сказать, подъеме… Ну а что ты придумал? Давай выкладывай.

– Да все в общем-то достаточно просто, – начал Ребров, вдруг опять засомневавшись в своей идее и от этого ощущая необходимость закончить разговор как можно быстрее. – Я подумал: а почему бы вашей организации, то есть Союзу молодых российских предпринимателей, не создать что-нибудь… наподобие аналитического центра, который… учил бы всех жить?!

Большаков поставил домиком свои белые, как у всех блондинов, а теперь еще и выгоревшие на солнце брови. Кожа на его лбу наморщилась.

– Ты хочешь, чтобы мы учили всех жить? – удивленно переспросил он.

– Ну-у-у… этот аналитический центр мог бы заниматься составлением различных экономических прогнозов, оценивать текущую ситуацию на рынке…

– А смысл?

– Смысл… – Ребров слегка покраснел и, помогая себе руками, стал объяснять: – Если оценки и прогнозы вашего центра будут достаточно острыми, неожиданными, то средства массовой информации станут охотно их цитировать, ссылаться на них. Естественно, везде будет упоминаться и союз. А, как ты сам мне говорил, вы остро нуждаетесь в рекламе, в информационной раскрутке вашей организации.

Было видно, что Большаков уже ухватил идею.

– Это ты сам придумал? – спросил он и, спохватившись, тут же добавил: – Извини…

– Ничего, – усмехнулся Ребров. – Конечно, я не первый, кого посещают подобные мысли. Многие из тех экономистов, что заседают сейчас в парламенте, сделали себе имя на таких прогнозах. Они были как бы первопроходцами и в начале перестройки снимали все сливки… Потом на гранды различных западных фирм стали появляться первые российские негосударственные аналитические структуры. Вот где ребята махали шашками! Им надо было отрабатывать вложенные в них из-за рубежа деньги, и они буквально соревновались в категоричности оценок. Ну а в последнее время стали возникать аналитические центры, которые пытаются превратить экономические прогнозы в ходовой товар и продавать его, скажем, крупным компаниям. Но бизнес этот сейчас в России хилый – кто будет верить в экономический прогноз, если в стране нет политической стабильности?! Однако, я думаю, скоро все подобные центры приберут к рукам те, кому надо формировать общественное мнение, кто играет в крупные политические игры. Не мне тебе рассказывать, что честно заработать большие деньги в России пока нельзя, а прорваться к власти и наворовать – можно…

Большаков задумчиво покивал головой.

– Значит, у нас тоже может быть что-то вроде аналитического центра?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Виктор. – Можно назвать как-нибудь более звучно – скажем, академия рынка… Академия рынка при Союзе молодых российских предпринимателей!

– Ага, и нарядить всех ее сотрудников в черные мантии! – Эта мысль явно позабавила Большакова.

– Может, это и перебор, но излишняя скромность в таком деле – тоже ни к чему.

– Нет, академия – это точно перебор. Лучше… лучше, скажем, Институт рынка. А? По-моему, неплохо!

Ребров неопределенно кивнул.

– Решено! – Большаков довольно прихлопнул ладонью по колену. – У нас будет Институт рынка! Только не понадобится ли для этого много денег? вдруг забеспокоился он.

– Я думаю, всего-то надо будет собрать и натаскать человек пять толковых, не обремененных комплексами молодых парней – вот и весь институт.

– Уверен?

– Абсолютно! Конечно, придется купить им несколько компьютеров, установить два-три телефона… Да, безусловно, нужен будет факс, чтобы они могли рассылать по газетам приглашения на пресс-конференции… Ну и необходимо приличное помещение.

– Пару комнат мы сможем выделить и здесь.

– Для начала – вполне достаточно, – подтвердил Виктор.

– А кто возглавит всю эту структуру? – Идейный вождь молодых российских буржуев испытывающее посмотрел на Реброва. – Послушай, тебе и карты в руки. Ты же лучше всех представляешь, что надо делать. Думаю, тебе не придется даже уходить из редакции. Положим приличную зарплату. Конечно, в рамках разумного, – оговорился он. – А если появятся результаты, сообразим и кое-какие премиальные.

Ребров не очень убедительно поморщился, так как в этот момент в его голове непроизвольно мелькнула мысль, что теперь он, возможно, решит проблему с жильем.

– Вопрос не в деньгах. Мне интересно реализовать идею в принципе, осторожно начал он. – Хотя, конечно, если будет результат…

– Отлично! – перебил его Большаков. – Приступай. Я сейчас скажу Левону, – кивнул он в сторону приемной, – чтобы тебе показали несколько комнат в конце коридора. Там и разместится академия… тьфу ты, пристало… Институт рынка.

– А Левон – это кто? Тоже подрастающий капиталист, надежда российского предпринимательства?

– Нет, – засмеялся Большаков. – Левон – это дитя войны. Два года назад он без копейки приехал с Кавказа в Москву. Там у них война, работы нет, а у него где-то на родине – большая семья. Я нанял его охранять свою дачу. Потом давал всякие мелкие поручения. Он оказался просто незаменим и теперь работает моим помощником.

– А выглядит твоим начальником… Хорошо, мы посмотрим с ним комнаты, а завтра вечером я привезу общие прикидки бюджета института, его структуры. Постараюсь и переговорить кое с кем по поводу работы у нас. У меня тут есть одна мысль…

Но все ближайшие планы Реброва были серьезно нарушены уже буквально через час-полтора.

Глава VIII

ДОМ КАВКАЗСКОГО «ИКАРА»

1

Сразу несколько обстоятельств повлияли на то, что после встречи с Большаковым Ребров решил поехать в Серебряный Бор – самую известную и престижную зону отдыха на берегу Москвы-реки.

Во-первых, он покинул Союз молодых российских предпринимателей уже в шестом часу вечера, когда возвращаться в редакцию не имело смысла. Во-вторых, штаб юных капиталистов находился в районе Хорошевского шоссе, неподалеку от Серебряного Бора.

Но прежде всего Виктор решил поехать туда потому, что, в очередной раз перебирая свои архивы, связанные с компанией «Русская нефть», он обнаружил в старом блокноте любопытную пометку, которую сделал во время беседы с Владимиром Медведевым. На уже исписанном листе, сбоку, были добавлены и обведены кружочком несколько слов: «Дом в Серебряном Бору у пристани. С вертолетной площадкой на крыше». А в конце он поставил три восклицательных знака.

Ребров вспомнил, что записал это в одну из первых встреч с повелителем куриных окорочков. Все еще болезненно переживавший свой уход из «Русской нефти» Медведев со злой иронией называл недавно пришедших туда людей не иначе как бандитами, словно сам занимался разведением роз. Особенно его раздражал новый заместитель Лукина Георгий Дзгоев, являвшийся якобы «ставленником кавказской мафии».

– Я не понимаю, как Лукин мог взять на работу и приблизить к себе человека, который раньше занимался подпольным разливом водки! – возмущался Медведев. – Это же просто неприлично! Кстати, у этого Дзгоева есть дом в Серебряном Бору, рядом с пристанью. Хм, дом – целый замок. А на крыше вертолетная площадка. Ясно, что никакие вертолеты туда никогда садиться не будут. Просто он так выпендривается… Тоже мне, Икар нашелся! Чтобы построить такой дом, надо иметь не крылья, а птичьи мозги…

После этого эмоционального пассажа как раз и появилась пометка в блокноте. Для статьи она не пригодилась, но теперь, когда никакой новой информации о расследовании трагических случаев с Лукиным и Медведевым не было, а Дзгоев пустился в бега, запись на полях никак не шла из головы Реброва.

Несколько раз он подумывал над тем, чтобы смотаться в Серебряный Бор и попытаться найти там родных, знакомых, челядь исчезнувшего «ставленника кавказской мафии», но путь был не близкий – в другой конец Москвы, а толку от такого «следственного эксперимента» вряд ли могло быть много. И только оказавшись в десяти минутах езды от этого места, Виктор, без особых колебаний, направился искать дом Георгия Дзгоева.

Серебряный Бор представлял собой фактически искусственный остров, с трех сторон окруженный петлявшей Москвой-рекой, а с четвертой – каналом. Еще до войны здесь стали строить дачи представители советской элиты. И хотя со временем этот – когда-то загородный – район поглотила бурно разраставшаяся столица, однако он сохранил за собой славу самого престижного дачного места, только все больше домов здесь скупали и строили заново «новые русские».

Оказавшись в Серебряном Бору, Ребров остановился на обочине и еще раз сверился с дорожной картой. В соответствии с ней искусственный остров имел три пристани: одну – на юге и две – на севере. Но Виктор знал, что в южной части жилых построек было гораздо меньше. Московским властям удалось сохранить здесь приличный участок хвойного леса – с сухими, пыльными тропинками и толстой подушкой из сосновых иголок под деревьями, – за которым шли широкие пляжи. А в соответствии с пометкой в блокноте дом должен был находиться рядом с пристанью.

Зато в северной части Серебряного Бора дачные участки подходили практически к самой воде, оставляя под пляжи узкую полоску земли. И начинать поиск жилища Георгия Дзгоева логично было именно отсюда.

Бросив свою «Ладу» на обочине, Виктор отправился дальше пешком – ему хотелось все внимательно рассмотреть. На первом же перекрестке он свернул направо – в соответствии с дорожной картой эта улица вела прямо к одной из пристаней. И вскоре Ребров очутился у пустого деревянного причала, в обе стороны от которого шла узкая полоска пляжа.

Кое-где на полотенцах, а то и просто на траве расположились отдыхающие. Их было немного – скорей всего, сюда приходили лишь жители близлежащих домов. Виктор подумал, что ему придется выбирать, в какую сторону пойти; однако, поднявшись по пандусу на причал и оглядевшись, сразу понял, что уже нашел то, что искал.

Справа от него, в ряду стоявших вдоль берега домов, высилось нечто невообразимо громадное и уродливое. Это сооружение казалось пародией на средневековый замок. По четырем углам торчали круглые башни с черепичными крышами, но еще выше поднималась какая-то гигантская труба с плоской площадкой наверху. Именно на нее, очевидно, и должны были садиться вертолеты.

Вокруг этого псевдозамка была отгорожена довольно большая территория, но из-за высокого забора она просматривалась плохо. Хозяева дачного участка явно не хотели, чтобы соседи совали нос в их дела.

С видом праздношатающегося человека, который не знает, как убить время, Ребров не спеша побрел по пляжу. Напротив нескромной обители Георгия Дзгоева рос старый тополь с вылезшими на поверхность корнями, похожими на изуродованные подагрой руки старика. Виктор присел под деревом, закурил и стал лениво смотреть по сторонам.

Метрах в двадцати от него расположились четверо мужчин средних лет они были в плавках, а их одежда, обувь, какие-то сумки, пакеты как попало лежали рядом. Мужчины пили пиво и играли в карты, постоянно взрываясь смехом. Возможно, они работали где-то поблизости и после окончания трудового дня заскочили в Серебряный Бор искупаться и позагорать.

Чуть ближе к Виктору на большом розовом полотенце сидела молодая женщина в купальнике, а рядом с ней стояла детская коляска. В одной руке женщина держала журнал, а в другой – веточку. Не отрываясь от чтения, она помахивала веточкой, отгоняя мух и комаров от спавшего в коляске ребенка.

С другой стороны дерева две девицы лет по восемнадцать загорали без лифчиков. Их маленькие дерзкие грудки очень привлекали и в то же время вгоняли в краску двух таких же молодых парней, которые то шумно плескались в воде, то выбегали на берег, маскируя свое смущение бодрым, жеребячьим гоготом. Они явно хотели познакомиться с девушками, но не решались подойти к ним.

Ребров просидел минут двадцать, выкурил две сигареты, но так и не заметил, чтобы кто-то входил или выходил из ворот, за которыми высился дом с вертолетной площадкой над крышей. Наконец он встал и, словно разминая затекшие ноги, подошел к забору.

Слева от ворот в забор было вмонтировано переговорное устройство с кнопкой. Виктор огляделся по сторонам – никто не обращал на него внимания. Приободренный, он нажал на кнопку, однако из переговорного устройства не донеслось ни гудков, ни даже шума.

Тогда Ребров попытался заглянуть в щель между воротами и столбом, на который они навешивались. Эта щель была совсем небольшой, но она позволила разглядеть кусок дороги, подходившей к дому, редкие деревья и большую лужайку перед крыльцом. Людей не было видно. Хозяева, скорей всего, отсутствовали, но вряд ли такой большой дом может оставаться без присмотра, подумал Виктор. Наверняка здесь должен жить кто-то из прислуги или хотя бы сторож.

Азарт охватил Реброва. Он еще раз оглянулся на занятых своими нехитрыми делами отдыхающих, потом подпрыгнул, ухватился за край ворот и, подтянувшись, перемахнул на другую сторону. Неровная верхняя кромка оставила на его ладонях несколько глубоких порезов, но, главное, он все сделал достаточно быстро и тихо. Подув на пальцы, Виктор глянул в щель, теперь уже наружу. На пляже ничего не изменилось, только у другого берега реки широкий вираж закладывала неизвестно откуда взявшаяся моторная лодка.

Сначала он хотел спрятаться за росшими у ворот деревьями, чтобы немного оглядеться, но тут же подумал, что если за ним кто-то наблюдает, то этому человеку вряд ли понравятся его маневры, и пошел по дороге совершенно открыто. По мере приближения к дому он все больше поражался дешевой помпезности и даже уродливости этого недавно построенного здания – башни из красного кирпича, пластиковые окна, окованная железом деревянная дверь. Эту дикую смесь можно было сравнить разве что с коктейлем из пива и мороженого.

Ребров отыскал кнопку звонка у входа в дом, нажал на нее и опять никаких звуков не услышал. Он подождал, позвонил еще раз и даже постучал костяшками пальцев по деревянной двери. Полная тишина. Тогда Виктор решил обойти дом – если кто-то из прислуги все же живет здесь постоянно, то вход в отведенные ей помещения находится где-то с тыла, предположил он.

С обратной стороны дома и в самом деле имелись две небольшие двери, но обе оказались закрыты. На стук никто не вышел. Виктор продолжил свой обход по кругу и обнаружил еще одну дверь. Даже на расстоянии было видно, что кто-то взломал ее обыкновенной фомкой – из доски у замка вырвали куски дерева, на дверной коробке остались глубокие вмятины.

Ребров опять постучал на всякий случай и, не дождавшись ответа, легонько потянул за ручку. Дверь открылась. Сразу за ней начиналась небольшая лестница. Виктор поднялся по ступенькам и очутился в полутемной комнате с маленькими окошками. Очевидно, это была кладовка – на стеллажах лежали какие-то коробки, ящики, стояли стеклянные банки.

Из кладовки он попал в просторную кухню, соединенную арочным проемом со столовой и гостиной.

– Есть здесь кто-нибудь?! – крикнул Виктор.

И вдруг ясно осознал, что зашел слишком далеко. Но остановиться уже не мог.

Из гостиной куда-то вверх вела широкая лестница с деревянными перилами, и Ребров поднялся на второй этаж. В обе стороны шел коридор с многочисленными дверями. Виктор на несколько секунд замялся, решая, куда идти, и вдруг услышал, как внизу, в только что оставленной им гостиной, кто-то неловко сдвинул стул. Там кто-то был.

2

Ребров понял, что влип, и быстро спустился по лестнице.

В гостиной стояли два высоких, крепких парня, на вид лет по двадцать пять – двадцать семь. Виктор почему-то сразу подумал, что это – охранники, присматривавшие за домом. В их позах чувствовалось напряжение, хотя, похоже, парни нисколько не удивились, обнаружив незнакомца. Возможно, они видели, как он входил в дом или даже перелезал через забор.

– Ради бога, извините меня! – начал оправдываться Ребров. – Я пытался звонить, стучать, но мне никто не отвечал. И тут я увидел эту взломанную дверь. Я подумал: что-то случилось, возможно, кому-то нужна помощь, поэтому и зашел. Честное слово, вы имеете дело не с грабителем. Я – журналист. Недавно я написал статью о «Русской нефти» и даже как-то беседовал с хозяином этого дома. Георгий Дзгоев ведь здесь живет? Мне нужно было задать ему еще несколько вопросов. Вот и все. А вы, наверное, охранники?

Виктор, весь красный от смущения, почти вплотную приблизился к ним. Он глупо улыбался.

Парни переглянулись.

– У вас есть какие-нибудь документы? – спросил один из них.

У него была короткая стрижка и сломанный нос, смотревший куда-то в сторону.

– Конечно-конечно, – засуетился Ребров.

Он достал удостоверение сотрудника редакции газеты «Народная трибуна». Парень со сломанным носом взял документ и внимательно изучил его, не забыв сверить имевшуюся там фотографию с оригиналом.

– В самом деле журналист, – сказал он напарнику, лицо и руки которого были густо покрыты крупными веснушками.

Было видно, что напряжение собеседников Реброва резко пошло на убыль.

– Я же вам говорил. Зачем мне врать?! – тоже с облегчением вздохнул он.

Веснушчатый ответил ему дружелюбной улыбкой и повернулся к парню со сломанным носом.

– Он нас видел, – произнес он тоном, каким обычно констатируют, что светит солнце или на лугу растут цветы.

Еще до конца не осознав смысл этих слов, Виктор стал пятиться, словно рак, которого пытаются поймать на мелководье. Причем несколько последующих секунд показались ему вечностью, и все, что уложилось в этот крохотный отрезок времени, происходило как в очень замедленной съемке.

Казалось бы, Виктор упирался ногами изо всех сил, но его передвижение в пространстве было чрезвычайно незначительным. Во всяком случае он не успевал опередить руку веснушчатого, который откинул полу куртки и стал вытаскивать из-за пояса тускло блестевший пистолет.

В этот момент действия Реброва определялись не разумом, а пронизавшим его с головы до ног страхом. Он не кричал, не звал на помощь, а просто пятился, хотя это был самый неэффективный способ передвижения. Даже когда рука с пистолетом поднялась и круглое, темное отверстие уставилось ему прямо в грудь, он не попытался отпрыгнуть в сторону, присесть, укрыться за чем-нибудь, а продолжал пятиться. Он четко видел, как начал сгибаться палец на спусковом крючке, и реакцией на это стало последнее сумасшедшее усилие правой ноги. Но как раз в этот момент он добрался до края тонкого шелкового ковра, и хорошего упора не получилось – нога вместе с ковром заскользила по идеально отшлифованному, покрытому лаком деревянному полу, и Виктор упал навзничь.

Это его и спасло. Падая, он почувствовал упругую волну воздуха от пролетевшей буквально в нескольких миллиметрах от лица пули. Второго выстрела не последовало, так как Виктор упал за маленький диванчик, и веснушчатый его уже не видел.

– Да прикончи ты его! – раздраженно крикнул громила со сломанным носом.

Эти слова как-то сразу вернули Реброву способность соображать. Он понял, что для спасения у него есть всего несколько секунд или даже долей секунды. И если прежде все происходящее вокруг он воспринимал в замедленном темпе, то теперь события закрутились с сумасшедшей скоростью.

Из-за диванчика Виктор звериным прыжком метнулся влево, за обеденный стол, и тут же рванул вправо, на лестницу, которая вела на второй этаж. За эти несколько мгновений веснушчатый успел выстрелить три раза. Первая пуля скользнула по поверхности стола и рикошетом, с противным завыванием ушла вверх, вторая – вдребезги расшибла деревянные перила на лестнице, что свидетельствовало о внушительном калибре пистолета, а третья – прорвала Реброву штанину.

Взлетев на второй этаж, Виктор бросился по коридору туда, где был виден дневной свет. Он не сделал и двух шагов, как снизу раздался властный крик:

– Стоять! Бросай оружие!

И тут же все звуки утонули в грохоте выстрелов. Это была грандиозная перестрелка, в ней участвовало несколько человек – три, четыре, а может, и больше.

Коридор на втором этаже заканчивался небольшим холлом, где стояли пара кресел и кадка с фикусом. Ребров сразу понял, что выбраться отсюда он может единственным способом – через окно. Однако на раме не было ни шпингалетов, ни ручки – очевидно, она открывалась специальным ключом, – и пока он лихорадочно размышлял над тем, чем высадить окно, снизу раздался звон разбитого стекла, и выстрелы переместились на улицу.

Взглянув в окно, Ребров увидел, что к воротам бежит тот коротко стриженный парень со сломанным носом. Он петлял из стороны в сторону видно, пример Виктора оказался заразителен, – и наугад стрелял назад из пистолета.

Его преследовали два человека, отстав метров на тридцать. У них в руках также были пистолеты, и они тоже стреляли, явно пытаясь попасть убегавшему в ноги, так как рядом с ним поднимались фонтанчики пыли. В конце концов им это удалось: уже у самого забора громила со сломанным носом вдруг заковылял. Очевидно, он сообразил, что перемахнуть через ворота ему не удастся, поэтому выстрелил несколько раз в замок, а потом с разбега всем телом навалился на створки. Ворота распахнулись, и он выпал наружу.

На пляже перед особняком уже никого не было. Побросав свои вещи, немногочисленные отдыхающие разбегались в разные стороны. Зато прямо напротив ворот, метрах в пяти от берега, болталась лодка, которую Ребров заметил раньше на другой стороне реки. В ней стоял человек с автоматом, махал рукой и что-то кричал убегавшему, видимо призывая его поднажать. Но тому было трудно – он припадал на одну ногу и чуть не падал.

Тогда человек в лодке дал очередь из автомата. Это в какой-то степени помогло: преследователи залегли, но зато теперь они явно стреляли на поражение. Когда кривоносый уже прыгнул в воду, на его спине появились два темных пятна, и он упал на борт, согнувшись пополам.

Его товарищ, не переставая поливать из автомата берег свинцовым дождем, попытался одной рукой втащить безжизненное тело в лодку. В конце концов ему это удалось. Но он потерял слишком много времени и сам подставился: одна пуля задела ему плечо, и он выронил автомат. А следующее ранение, видимо, оказалось более серьезным, и он упал на дно, скрывшись за бортом.

Тем не менее он все еще был жив, так как мотор взревел и, оставляя за собой пенный след, лодка пошла к другому берегу. Казалось, ее уже не достать, но вдруг она подпрыгнула от сильного взрыва – очевидно, пуля попала в бензобак.

Столб огня поднялся метров на десять над поверхностью воды. На мгновение показалась охваченная пламенем фигура, однако тут же исчезла. Впрочем, бензин быстро выгорел и огненный столб огня резко уменьшился в размерах. Теперь вверх потянулись жирные, черные клубы дыма – горела краска и еще что-то. Лодка же проплыла по инерции несколько метров, а потом безжизненно закачалась на мелкой волне.

Ребров завороженно, в каком-то оцепенении наблюдал из окна второго этажа за этим фейерверком, как вдруг почувствовал, что в затылок уперся твердый, холодный предмет.

– Не шевелись! – негромко, но очень убедительно прозвучал голос за его спиной. – Иначе вышибу тебе мозги!

Ему быстро и больно заломили за спину руки, надели на них наручники, а потом профессионально обшарили рубашку и брюки. После этого грубо развернули.

Ребров сразу узнал стоявшего перед ним человека с пистолетом в руке. Это был один из тех мужчин, что играли на пляже в карты. Тогда он много балагурил и смеялся, но теперь его лицо было жестким и холодным.

– Кто ты, сукин сын, такой?! – играя желваками, спросил он Виктора.

3

– Сукин ты сын! – заорал следователь Рукавишников, когда охранник ввел Реброва в небольшую комнату в следственном изоляторе, специально предназначенную для допросов. – Я так и знал, что ты будешь путаться у меня под ногами! Ах ты сукин сын! – повторил он.

– Ко мне уже обращались недавно так же изысканно, – тяжело садясь на подвинутый ему стул, сказал Виктор. – И, представьте, какое совпадение это тоже был человек из органов…

Последние два часа Ребров провел в маленькой, пропахшей запахами всех возможных человеческих выделений одиночной камере. За это время он почти полностью отошел от стресса, парализовавшего сознание после первой в его жизни перестрелки. Спасительное для организма состояние заторможенности сменилось на какое-то время крайним нервным возбуждением. Он опять слышал свист пуль, мышцы непроизвольно сокращались, и мозг с ужасающей четкостью осознавал, что у него была почти стопроцентная возможность оказаться сейчас в морге. Но потом ушло и возбуждение, уступив место непомерной усталости.

Поэтому, когда его повели на встречу со следователем, Виктор едва передвигал ноги. Увидев же Рукавишникова, он немного оживился. Тонизирующее воздействие оказало и приветствие, которым он был встречен.

Комната для допросов в следственном изоляторе представляла собой тесное прямоугольное помещение, где из мебели были стол и два стула. Маленькое, зарешеченное окошко, грязный плафон под потолком и темно-синие стены – все это в совокупности давало какое-то специфическое освещение, похожее на рассвет в хмурое зимнее утро. В комнате не за что было зацепиться взгляду, и попадавшим сюда людям невольно приходилось выбирать такое малоинтересное занятие, как смотреть в глаза следователю.

– Меня чуть инфаркт не хватил, когда я узнал, что задержали именно тебя! – продолжал бесноваться, окончательно переходя на «ты» и тем самым выказывая крайнюю степень презрения, Рукавишников. – Теперь-то я тебя уж точно посажу! – злорадствуя, добавил он.

– За что? – устало поинтересовался Ребров.

– За то, что ты меня достал!.. Наши люди несколько недель пасли этот дом в Серебряном Бору, и что мы имеем на сегодняшний день? Три трупа! Причем два из них обгорели так, что их невозможно даже идентифицировать… Благодари еще бога, что никто из наших не пострадал. Это просто чудо!

Это и в самом деле казалось чудом. Когда Реброва в наручниках вели со второго этажа на улицу, он увидел незабываемую картину. В гостиной было разбито и перевернуто почти все, что только можно было разбить и перевернуть. А ведь на то, чтобы устроить такой кавардак, понадобилось не больше минуты. На полу беспорядочно валялись стулья, цветы в кадках, книги, посуда, а у выбитого окна в месиве из стеклянных осколков и крови лежал тот веснушчатый громила, который стрелял в Виктора.

– Насколько я понимаю, независимо от того кто пришел бы в этот дом: я или кто другой, – попытался поспорить Ребров, – ваши люди все равно схлестнулись бы с этими бандитами. Так в чем же вы меня обвиняете?! В том, что я подставился, рисковал жизнью, чтобы помочь вам засветить киллеров?

– В том, что ты спутал нам все карты. Ждали не тебя. И когда ты поперся туда, это для всех стало полной неожиданностью. Пришлось срочно менять план, на ходу выпутываться из ситуации.

– И под какую статью уголовного кодекса подпадает то, что я совершил? – с явной издевкой спросил Ребров.

Рукавишников запнулся, словно хватанул стопку спирта, а его внушительный кадык от такой наглости спрятался за воротник.

– Хочешь показать свое остроумие?! – наконец выдохнул он. – Думаешь, нельзя подобрать подходящую статью для человека, забравшегося в чужой дом?!

– Но ведь хозяин дома в Серебряном Бору не заявлял на меня в милицию?!

– Откуда тебе это известно? Или ты с ним недавно встречался? Знаешь, где он, что делает? Только в том случае у тебя появится шанс выбраться из дерьма, если ты мне скажешь, где сейчас находится Дзгоев!

Из всех приемов, которые Рукавишников использовал в разговорах с Ребровым, этот выглядел самым дешевым. Очевидно, и сам следователь понял это, так как перешел на откровенную грубость.

– Учти, – угрожающе заявил он, – если будешь мне врать, я обещаю, что тебя не только посадят, но еще и отрежут яйца.

Ребров впервые видел, чтобы Рукавишников так плохо контролировал себя.

– Каждый раз, когда мы встречаемся, вы меня подозреваете, по меньшей мере, в сотрудничестве с бандитами, – сокрушенно развел руками Виктор. – Ну не знаю я, где сейчас вице-президент «Русской нефти»! Когда я последний раз видел Медведева, он сказал, что Георгий Дзгоев сбежал после смерти Лукина и прячется где-то у себя на родине, на Северном Кавказе…

– Почему же ты поехал в Серебряный Бор и вломился в его дом?

– Не знаю. Честно… Интуиция.

Следователь скептически закивал:

– Странная у тебя интуиция. Она все время помогает тебе искать на свою задницу приключения! – Он походил из угла в угол тесной комнаты, а потом грохнул рукой по столу. – Ты меня что, за идиота считаешь?! Кто тебя туда послал? Давай говори!

– Кто меня мог туда послать?! – возмутился Ребров.

– Есть много людей, которые хотели бы свести счеты с Дзгоевым.

– Где же логика?! Если вы считаете, что я послан бандитами, то почему они хотели меня пристрелить? – искренне удивился Ребров. – Или это были другие бандиты?.. Вы не перетрудились на своей следовательской работе?

Рукавишников сел за стол и начал раздраженно листать свои бумаги.

– Эти головорезы… ну, которые на тебя напали, что им было надо?

– Понятия не имею… Они спросили, кто я такой, а потом почти сразу стали палить в меня… Скорей всего, они не хотели оставлять свидетеля.

– Стреляли в тебя оба?

– Нет, только тот, рыжий, которого ваши люди убили в доме.

– А другого, сгоревшего в лодке – ты хорошо запомнил?

– Думаю, что да.

– Завтра, – он посмотрел на часы, – нет, уже сегодня попробуешь с нашим сотрудником составить фоторобот. – У него вдруг опять запрыгали желваки. – Зачем ты вообще туда пошел?! Ты можешь это сформулировать четко? Учти, если сейчас соврешь, то, просидев месяц-другой в камере, все равно скажешь правду!

– Месяц-другой?! – возопил Виктор.

Этот крик отчаяния явно доставил Рукавишникову удовольствие. Ухмыляясь, он не спеша достал пачку сигарет.

– А ты сколько думал? – спросил он одной половинкой губ, одновременно прикуривая. На его лице отразилось искреннее любопытство. – Ах, так ты думал, что все это – детские игры?

– Я вам клянусь, что пошел туда совершенно случайно. У меня в блокноте осталась запись о том, что сбежавший вице-президент «Русской нефти» имеет громадный особняк в Серебряном Бору, и я решил поискать его близких, знакомых… В конце концов, я хотел просто прогуляться…

– Так-так-так! – саркастически запричитал следователь, выпуская дым в лицо Реброва. – Вполне банальная история: человек идет собирать одуванчики, а потом незаметно для себя залезает в чужой дом и нарывается на перестрелку. С кем такого не бывало?

– Как я вам могу доказать, что говорю правду?

С лица Рукавишникова сползла ухмылка, и оно окаменело.

– Я не верю ни одному твоему слову! – не выпуская зажатой во рту сигареты, произнес он. – Отправляйся в камеру. Я сгною тебя здесь!

4

Несмотря на страшную усталость, Виктору так и не удалось заснуть в эту ночь. Он лежал в одиночной камере следственного изолятора и пытался услышать хоть какие-нибудь звуки. Это было очень странно для большого города: ни шума машин, ни шороха дождя, ни даже противного карканья ворон абсолютная тишина. Она так же ударяла по ушам, как если бы под ним кто-то пробивал пол отбойным молотком.

Ребров ворочался на жесткой, скрипучей железной кровати, постоянно перекладывая еще лет сто назад окаменевшую ватную подушку, и давал себе клятвы, что, начиная с этого дня, он больше никогда в жизни не будет заниматься делами, имеющими хотя бы отдаленное отношение к истории с компанией «Русская нефть», к ее живым и мертвым сотрудникам. А если ему когда-нибудь удастся попасть домой, то первое, что он сделает, – это разорвет на мелкие кусочки, а потом сожжет все документы из своей заветной папки и развеет пепел над Москвой.

Утром принесли завтрак – чай, хлеб и какую-то кашу. Из всего этого Виктор смог влить в себя только чай, а потом стал ждать. Больше всего раздражало то, что он не знал, как будет складываться его день, когда вызовут на допрос и вызовут ли вообще. Он представлял, как сотрудники прокуратуры приходят на работу, делятся новостями, рассказывают анекдоты, курят, пьют кофе, и ему хотелось закричать так, чтобы они услышали: ну когда же вы займетесь мной? Однако в этих казематах кричать было так же бессмысленно, как и строить планы на ближайшее будущее.

Первый раз за Ребровым пришли только часов в двенадцать. Его отвели в комнату, где висел небольшой экран и стоял проектор. С помощью этих приспособлений составлялся фоторобот преступников, а иногда и их жертв.

Симпатичная молодая женщина в форме проецировала на экран фрагменты человеческих лиц, и в конце концов из мешанины носов, ушей, глаз, бровей и подбородков Виктору удалось довольно точно создать портрет того парня с короткой стрижкой и перебитым носом. Когда дело было сделано, в голову пришла довольно мрачная шутка: так как оригинал сильно обгорел и, возможно, личность его не будет установлена, то на надгробном памятнике вполне можно использовать рукотворное изображение.

Потом Реброва опять отправили в камеру и вскоре принесли обед. Он состоял из рассольника с перловкой, отвратительно пахнувшего огурцами прошлогоднего засола, разваренной гречневой каши с коричневой подливкой, которую только под гипнозом можно было принять за мясную, и бледно-фиолетового киселя. В этот раз Виктор съел уже несколько ложек каши и выпил полстакана киселя.

После обеда к нему ненадолго заскочил Рукавишников. Он был по-прежнему мрачен, и его интересовали всего лишь некоторые детали. В частности, в каком контексте упоминал Медведев об исчезновении Георгия Дзгоева.

– Он убеждал меня, что Лукина именно убили. Я не верил. И тогда Медведев как раз и сообщил мне о бегстве Дзгоева, тоже, мол, опасавшегося за свою жизнь, – пояснил Ребров.

– Можно ли было понять Медведева так, что все руководство «Русской нефти» в чем-то замешано? Ну, например, скрыли деньги от партнеров, нарушили какие-то договоренности? Может, не сейчас, а раньше…

– Похоже на то, – неопределенно кивнул Виктор.

– А может, он имел в виду каких-то бандитов? Может, это – обыкновенное вымогательство?

Рукавишников словно читал записи Виктора с разработанными им тремя версиями.

– Я думаю, что речь идет о ком-то более солидном. Это не просто уголовники… Хотя действуют они, как отморозки. Это-то и смущает…

Следователь задумчиво покивал головой.

– Попытайтесь еще раз вспомнить, – он опять обращался к Виктору на «вы», – не говорил ли Медведев конкретно, в каком месте на Северном Кавказе скрывается Дзгоев?

– Нет. Точно, нет.

– Ну хорошо. – Рукавишников поднялся. – Больше нет вопросов.

– Вы долго еще будете меня здесь держать?

– Сколько надо, столько и будем, – флегматично отпарировал следователь.

– Я требую адвоката! – сорвался на фальцет Ребров.

– Всему свое время…

– Позвоните хотя бы мне на работу, редактору отдела экономики Хрусталеву, – попросил Виктор. – Вы ему звонили раньше, когда разыскивали меня после смерти Лукина, да и Медведева. Ведь он решит… что я запил, что меня убили… Может быть, он уже обзванивает морги…

– Вы не преувеличиваете значения своей персоны? Прямо-таки все кинулись искать. Вы у нас всего-то сутки… Ладно, позвоню вашему начальнику, – неохотно пообещал Рукавишников.

Вторую ночь в камере Ребров проспал как убитый. Теперь кровать и подушка уже не казались ему такими жесткими. Не мешала и тишина.

Следующим днем была суббота, и Виктор решил, что выходные ему уж точно придется провести в следственном изоляторе. Однако часов в двенадцать дня лязгнул железный засов и охранник хорошо поставленным голосом гаркнул:

– На выход!

В комнате с деревянным барьером пожилой лейтенант, насмотревшийся всякого и поэтому никак не реагировавший на глуповатую улыбку Реброва, выдал ему отобранные при водворении в камеру ремень, бумажник, ключи и еще всякую мелочь. Виктор расписался за что-то, и ему указали на дверь.

На улице он сразу увидел Романа Хрусталева и Игоря Стрельника. Они стояли под деревом, метрах в пяти от входа в приемную следственного изолятора. Хрусталев бросился Виктору навстречу и заключил его в восторженные объятия.

– Ну как ты? Как?! – несколько раз повторил он.

Зато Стрельник всего лишь снисходительно пробубнил:

– Поставишь мне бутылку. Чтобы тебя выпустили сегодня, пришлось звонить отцу. А кому уж он звонил – одному богу известно…

– Вымогатель, – счастливо рассмеялся Ребров.

– Кстати, – сухо заметил Игорь, – я на машине и могу подвезти. Это тебе тоже будет стоить недорого.

– Если можешь, подбрось меня в Серебряный Бор, – попросил Виктор, там осталась моя машина.

– Я поеду с вами, по дороге поговорим, – заявил Хрусталев.

У Игоря был хотя и подержанный, но все же классный двухдверный спортивный БМВ. Он очень любил свою машину и притворно жаловался, что она не позволяет ему проявлять интеллект: мол, любая девчонка, лишь немного покатавшись с ним, сразу прыгает в его постель.

Пока они неслись в Серебряный Бор, Ребров вкратце рассказал, что произошло с ним за последние два дня.

– Ты упрямый, как сто ослов!! – подытожил его историю Игорь. – Когда видишь, как человек пытается пробить головой стенку, это порядком раздражает.

– Газеты писали об этой перестрелке, – задумчиво произнес Хрусталев, но твое имя нигде не упоминалось. Представляю, что было бы, если бы Семипалатинский узнал о твоих приключениях… Скажи спасибо следователю. Скорей всего, он не хочет тебя подставлять.

– Чтоб он лопнул! – беззлобно ругнулся начавший оттаивать Ребров.

– В общем, так! – перебил Роман. – Дело принимает совсем уж хреновый оборот. Отстреливают всех, кто имеет хоть какое-то отношение к этой компании. И милиция пока здесь бессильна. Послушай, – он повернулся с переднего сиденья назад, где расположился Виктор, – если я узнаю, что ты продолжаешь заниматься этим делом, то сам тебя прикончу! Понял?!

– Можешь не беспокоиться. Теперь меня об этом не надо просить, заверил Ребров.

Его машина стояла там же, где он ее припарковал. На прощание Хрусталев традиционно поныл, что отдел стал работать совсем плохо, и приказал всем как штык выйти в понедельник на работу. Потом они с Игорем уехали, а Виктор сел в свою родную «Ладу», разбитую практически так же, как сейчас и он сам.

5

По дороге домой Ребров строил нехитрые, но приятные планы: как он приедет, побреется, примет душ, выпьет чего-нибудь крепкого, а потом завалится спать. Однако, оказавшись у своей квартиры, он вдруг с удивлением обнаружил, что кто-то врезал в дверь другой замок.

– Что-то эти шутки с чужими домами начинают мне надоедать, пробормотал Виктор.

Он оглянулся, дабы убедиться, что не ошибся ни этажом, ни подъездом. Все было правильно: соседняя дверь обита ядовито-красным дерматином – такой еще нужно поискать, а на стене напротив красуется рисунок мужского полового органа.

В полной растерянности Ребров спустился на лифте вниз, залез в свою машину и порылся в бардачке. Ему удалось отыскать клочок бумаги с номером телефона, который Лиза сунула ему в руки, уезжая с «другом детства».

Отыскав телефон-автомат, Ребров дрожащими руками набрал номер. Ему было не очень уютно от мысли, что он может нарваться на «друга детства». К счастью, ответила сама Лиза. Узнав Виктора, она сразу перешла в наступление:

– Куда ты исчез?! – В ее голосе пробивались интонации директора школы. – Почему я не могла тебя найти?!

На какое-то время Ребров потерял дар речи.

– Не понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь, – наконец совладал он с собой. – Где бы я ни был – это мое, понимаешь, мое личное дело! Ответь мне только на один вопрос: это ты сменила замок в двери?

– Да! – гордо подтвердила Лиза. – Сегодня утром я приехала с рабочими и сменила замок. А что мне было делать, если ты отсутствовал двое суток?! Я искала тебя и на работе, и дома, чтобы подать заявление о разводе. Звонила и в четверг, и в пятницу, и сегодня утром… Я подумала, что ты где-то таскаешься со своими друзьями… или с девицами и ключи от квартиры могут теперь быть у кого угодно…

Ребров, по своему обыкновению, досчитал до десяти, выпустил из легких воздух и только после этого сказал:

– Пожалуйста, ничего мне больше не рассказывай о том, чем ты руководствовалась, меняя замок. Я этого все равно не пойму. Ты дашь мне ключи от квартиры? Ведь там лежат мои вещи.

– Хорошо, приезжай. – Теперь она говорила голосом глубоко оскорбленной женщины.

– Куда?

Она назвала адрес, и Виктор повесил трубку.

По пути он никак не мог успокоиться, руки у него дрожали, и пришлось даже остановить машину. Оказалось – в неположенном месте, и его оштрафовал дорожный инспектор. Помятый вид Виктора и его двухдневная щетина заставили подозрительного милиционера с особой тщательностью проверить документы и даже обследовать багажник.

Квартира «друга детства» находилась на пятом этаже нового дома с подземным гаражом и вестибюлем, отделанным мрамором. Такие дома повырастали в Москве сразу же, как только на волне экономических реформ появились люди, сделавшие огромные деньги.

Дверь открыл первый заместитель Реброва по супружеской жизни, одетый по-домашнему – в голубые джинсы и майку.

– Входите, входите, – засуетился он.

Из прихожей был виден просторный холл со светлым паркетом. Оттуда, цокая когтями, вышел громадный черный дог. Для порядка он грозно заворчал, но, среагировав на окрик хозяина, спокойно разлегся на полу.

– Что же вы стоите? Проходите, – с максимальным радушием повторил приглашение «друг детства».

– Я только на секунду, – не уступая сопернику в благородстве и дружелюбии, расплылся в улыбке Виктор. – Мне нужна Лиза.

– Сейчас, сейчас… – Он крикнул в глубь квартиры: – Лиза!

Появилась жена – в халате, с полотенцем на голове. Очевидно, она недавно приняла ванну, что ужасно разозлило Виктора. В вытянутой руке Лиза несла ключ, зажав его между пальцами с только что накрашенными ногтями.

– Простите, у меня дела… – ретировался «друг детства».

Ребров молча взял ключ и собрался уйти, но все же не вытерпел.

– Чего ты добиваешься? – кивнул он в сторону роскошной квартиры. Неужели тебе опять скучно?

Глава IX

ИНСТИТУТ ПСЕВДОНАУЧНОЙ ВОРОЖБЫ

1

Четыре пары преданных глаз смотрели на Виктора Реброва так, словно он должен был донести слово Божье или объявить шесть выигрышных номеров очередного тиража «Спортлото». Виктор впервые проводил общее собрание коллектива Института рынка при Союзе молодых российских предпринимателей таким было полное название этого загадочного научного учреждения. Глядя на своих четырех бойцов, он думал о том, что нынешняя его авантюра, пожалуй, будет даже покруче, чем посещение дома находившегося в бегах вице-президента «Русской нефти» Георгия Дзгоева.

После того как Реброва выпустили из следственного изолятора, ему понадобилась всего неделя, чтобы собрать эту команду. Двух будущих экспертов-рыночников он нашел, не выходя из редакции «Народной трибуны». Эти молодые люди, Андрей Точилин и Марат Баль, недавно закончили факультет журналистики Московского университета и слонялись по редакционным коридорам, безуспешно пытаясь пристроить свои заметки. Они порядком уже всем надоели, в том числе и Виктору.

В принципе они были неплохими ребятами – не уроды, с хорошим чувством юмора. Но вот материалы их не выдерживали никакой критики. Это еще раз подтверждало банальную истину о том, что на факультете журналистики можно было научиться чему угодно: курить, пить вино, трахать девчонок, но никак не писать заметки – последнее, как и в любой творческой профессии, от Бога.

Отчаявшись не только получить работу, но и хоть что-то опубликовать, недавние выпускники журфака мучились от комплексов, заискивали перед каждым человеком в «Трибуне». Они подолгу просиживали в буфете или в кабинетах сердобольных сотрудников редакции, рассказывая о своих университетских успехах, о проявившейся у них еще в детстве тяге к журналистике, о чем якобы свидетельствовали их статьи в школьных стенгазетах.

Впрочем, как только Точилин и Баль услышали о работе в Институте рынка и, главное, о том, что там они будут получать больше, чем им светило бы в случае приема в «Народную трибуну», они тут же предали свою юношескую мечту: нести людям доброе, вечное через пачкающие руки типографской краской газеты. Однако Ребров расценил это как вполне положительное качество, как проявление здорового прагматизма, просто необходимого для людей, собирающихся составлять прогнозы о состоянии неокрепшей российской рыночной экономики.

Еще один сотрудник новорожденного института – Вячеслав Кузьмянков был подобран на руинах разорившейся брокерской конторы. Ребров познакомился с ним, готовя статью о кризисе на Московской фондовой бирже. Неудавшемуся брокеру было уже под тридцать, что позволяло поднять средний возраст сотрудников Института рынка до уровня, выходившего за пределы детсадовского. Кроме того, Кузьмянков довольно бойко оперировал такими словами, как «маржа», «варрант», «листинг» и совсем уже загадочным для русского уха термином «индоссамент». Все это могло оказаться чрезвычайно полезным при подготовке аналитических материалов о состоянии российской экономики.

В свою очередь экс-брокер привел на смотрины старого друга – Максима Ивакина, ранее служившего в каком-то банке. Реброву так и не удалось разобраться в умственных способностях этого парня: на все вопросы тот отвечал односложно, предварительно надолго впадая в раздумье. Зато на прежней работе Ивакина приучили носить темные костюмы и галстуки, что выгодно отличало его от двух принятых в Институт рынка журналистов, не снимавших затертые джинсы. Виктор решил, что иметь в коллективе прилично одетого человека, которого не стыдно посадить в президиум, будет совсем не лишним. А говорить могут и другие.

Правда, размышляя о сильных и слабых сторонах каждого члена набранной команды, Ребров иногда приходил к выводу, что их так называемые достоинства – всего лишь плод его собственного больного воображения. Или, по крайней мере, эти достоинства он сильно преувеличил.

Не развеяло сомнений даже то, что эксперты-рыночники успешно справились с первым своим заданием – вымыть две комнаты, выделенные для института в Союзе молодых российских предпринимателей, расставить там мебель, подключить телефоны, факсы и компьютеры. Он почему-то вдруг подумал, что умение сотрудников таскать столы еще не является гарантией высокого качества интеллектуальной продукции всего научного учреждения.

Опасения Реброва, к сожалению, подтвердились сразу же, как только эксперты-рыночники перешли к моделированию работы института. Проще говоря, они попытались на основе собранной за пару часов информации из различных агентств составить какое-то подобие обзора ситуации на финансовом рынке и в отдельных отраслях российской экономики. Получилось у них скучно, длинно и очень предсказуемо. Именно поэтому Ребров и устроил первое общее собрание всего коллектива.

– Поймите, – сказал он, пытаясь обнаружить интеллект в поедавших его глазах. – Информацию мы собираем не для того, чтобы ее просто пересказывать. Это – скучно. Вполне обыденные факты вы должны подавать так, чтобы мороз шел по коже. Чтобы людям хотелось застрелиться, лишь бы не увидеть предсказанного вами завтрашнего дня.

Один из несостоявшихся журналистов подобострастно заржал.

– И учтите, если будете принимать мои слова за шутку, – от отчаяния Ребров слишком сурово одернул мальчишку, – то очень скоро опять отправитесь безуспешно обивать пороги редакций.

Он еще долго развивал мысль о том, как нужно готовить обзоры о состоянии различных отечественных рынков, при этом ощущая легкий стыд за дословное цитирование Стрельника. Если бы Игорь мог наблюдать за тем, что происходило в стенах новорожденного института, то наверняка от души бы повеселился.

К счастью, эксперты-рыночники оказались способными ребятами, они буквально ловили на лету мысли Реброва. Им понадобилось всего несколько тренировок, чтобы набить себе руку в составлении блестящих экономических некрологов. Уже через пару дней на основании всего двух-трех фактов они убедительно предсказывали загнивание, а то и скорую мучительную кончину различных предприятий и целых отраслей российской экономики. Причем делали это с воодушевлением, весело, проявляя бездну выдумки и изобретая множество нестандартных ходов.

Несмотря на успехи, Ребров, вначале волновавшийся, что ему не удастся добиться от собранной наспех команды необходимого результата, стал испытывать какой-то дискомфорт. Он долго не мог понять, с чем это связано, ведь дела шли все лучше и лучше, но потом его озарило: так же неловко должны чувствовать себя взрослые, научившие детей чему-то плохому.

Особенно преуспел в составлении апокалиптических экономических прогнозов неудавшийся брокер Вячеслав Кузьмянков. Из-под его пера буквально лилась кровь и удушливо несло мертвечиной. Он даже выписал на отдельный листок слова, которые могли ему понадобиться, типа «крах», «кризис», «срыв», «провал», «неудача», «крушение», «катастрофа», «разорение», «фиаско», «гибель» и даже «апокалипсис».

– Научный подход? – поинтересовался Ребров.

– Да, – явно рассчитывая на похвалу, подтвердил Кузьмянков.

– Молодец, – кисло процедил сквозь зубы мудрый, но очень расстроенный наставник.

Когда эксперты совсем уж расшалились, состязаясь друг с другом, Виктор не удержался и прикрикнул на них:

– Спокойно, друзья, спокойно! Я понимаю, что, предсказывая скорый и мучительный конец своей стране, вы просто не можете врать соотечественникам, извращать реальное положение дел. Для ученых правда дороже родного сына. Но, простите, нельзя же так откровенно радоваться кончине любимой Родины. Это просто неприлично!

После нескольких дней напряженных тренировок Ребров пришел к выводу, что все готово к открытию Института рынка, тем более что их подгонял Большаков.

– Ты что, филиал Сорбонны открывать собираешься? – недоуменно вопрошал Алексей.

Наконец Виктор собрал своих орлов и объявил:

– Час пробил! Настало время бросить комья нелицеприятной правды в лицо российской общественности. На следующую среду назначаю первую пресс-конференцию нашего славного Института рынка. Теперь все мы садимся за телефоны, за факсы и начинаем скликать гостей.

2

Многочасовые упражнения с цифрами и фактами, с помощью которых Ребров натаскивал экспертов-рыночников, благотворно сказались и на его собственных аналитических способностях. Как-то поздно вечером, когда он в очередной раз перебирал заветную папку с материалами о компании «Русская нефть» – по возвращении из следственного изолятора Виктор немедленно забыл свои клятвы сжечь все эти бумаги, – ему пришла в голову одна интересная идея.

В тот момент он как раз перечитывал краткую биографию вице-премьера Владимира Шелеста. Обычно информационные агентства веером рассылали такие справки по редакциям после утверждения нового состава правительства. Страничка текста об основных этапах жизненного пути высокопоставленного чиновника уже давно лежала в столе у Виктора, но в один прекрасный день он переложил листок в свою особую папку.

На это имелись достаточно веские основания. Прежде всего, Владимир Шелест курировал в правительстве топливно-энергетический комплекс, а именно здесь были сосредоточены основные интересы компании «Русская нефть». Уже в силу этого формального признака справка о вице-премьере должна была лежать в заветной папке.

Однако Ребров держал Шелеста в поле зрения и по другой причине. Он не мог забыть телеинтервью вице-премьера, показанное на следующий день после смерти Лукина. В нем статья Виктора была названа непрофессиональной, оговаривающей честных людей, и невольно напрашивался вывод, что именно из-за нее застрелился крупный бизнесмен. Конечно, многие могли заблуждаться в отношении «Русской нефти», иметь о ней неверную информацию, но только не Шелест. И то, что он сознательно искажал факты, заставляло присмотреться к нему особенно внимательно.

Многократное штудирование биографии вице-премьера прежде давало Реброву не больше, чем повторение таблицы умножения. Но вот теперь, занимаясь препарированием различной информации с экспертами-рыночниками, он вдруг подумал, что было бы очень интересно посмотреть подшивки газет именно за те дни, когда Владимир Шелест совершал очередной прыжок в своей карьере. Наверняка в эти периоды о нем что-то писали, и здесь можно было найти какие-то любопытные факты.

Что же касается краткой биографической справки, то из нее следовало, что еще в начале девяностых годов, когда экономические реформы в России только начинались, Шелест работал в одном из академических институтов. В тридцать лет он успел защитить докторскую диссертацию, тем не менее будущее его оказалось бы очень скучным, если бы молодой ученый не поменял свою научную карьеру на политическую. В общем, типичный молодой реформатор – так в России называли тех, кто на волне недовольства прежней экономической системой пришел во власть и, пользуясь огромным доверием не разбирающихся в рыночной экономике людей, успел наломать немало дров.

Впервые имя Владимира Шелеста стало известно широкой публике после того, как он принял участие в разработке одной из радикальных экономических программ. На самом деле эти программы не имели практического значения, так как реализовать не только долговременные, но и вообще какие-либо планы в условиях существовавшего тогда полного хаоса было просто невозможно. Они играли, скорее, роль своеобразного знамени реформ, инструмента политической борьбы или приманки, с помощью которой отбирали голоса избирателей у политических противников.

Новым российским властям, победившим коммунистов на выборах как раз за счет обещания быстро построить капиталистический рай, очень нужны были люди с радикальными взглядами и без комплексов, и вскоре молодой ученый становится заместителем министра экономики. А уже через год, в новом составе правительства, Шелест перепрыгивает на должность вице-премьера. Вначале он отвечает за какие-то второстепенные вопросы, но в результате очередных перестановок начинает курировать топливно-энергетический комплекс и превращается в одну из самых влиятельных фигур кабинета. Безусловно, на таком стремительном пути наверх нельзя было не оставить заметных следов.

На следующий день, где-то часов в шесть вечера, Ребров засел в редакционной библиотеке, обложившись подшивками. По просьбе Виктора заведующая библиотекой Леночка Свинцова – женщина без возраста, относившаяся к пожелтевшей бумаге с большим вниманием, чем к своей личной жизни, – отыскала целую кучу газет за указанные им периоды. Именно в это время в жизни Шелеста происходили крутые перемены.

В подшивках оказалось много пыли и смешных по прошествии времени страстей. Обо всех перестановках в правительстве писали довольно подробно, но Владимир Шелест в подобных материалах выглядел всего лишь одним из многих – рядовым, если можно так сказать о крупном правительственном чиновнике, членом команды.

Неудивительно, что Ребров вскоре выдохся. Надежда найти что-то особое сменилась апатией, и он уже почти машинально продолжал перелистывать пожелтевшие страницы.

Самые старые из газет, совпадавшие по времени с назначением Шелеста на должность заместителя министра экономики, Виктор пробегал уже наискосок. Поэтому он вряд ли смог бы выловить что-то интересное, если бы не наткнулся на небольшую фотографию.

Она была врезана в статью о первой пресс-конференции нового замминистра, на которой только что назначенный чиновник рассказывал о перспективах экономических реформ в России. Под фотографией не было никакой подписи, но Ребров сразу узнал в светловолосом молодом человеке Владимира Шелеста.

А рядом с ним, перед жидким частоколом из микрофонов, сидела будущий начальник управления общественных связей компании «Русская нефть» Анна Игнатьева. Тогда у нее еще был наивный взгляд и очень открытая улыбка. Когда Виктор с ней общался, он уже такого простодушного выражения лица не наблюдал.

В тексте не разъяснялось, какую роль играет Анна Игнатьева при молодом заместителе министра экономики. Но, скорее всего, она являлась или его помощником, или пресс-секретарем. И по фотографии было видно, что ей доставляет громадное удовольствие вести эту пресс-конференцию под прицелом теле– и фотокамер.

В первый момент Виктор даже растерялся и долго не мог собраться с мыслями. Чтобы успокоиться, он вышел из редакционной библиотеки в коридор и выкурил сигарету. Только после этого в его голове стали выстраиваться какие-то логические цепочки.

Во-первых, было очевидно, что между Игнатьевой и Шелестом существуют давние и, возможно, особые отношения, которые тянутся с тех пор, когда вице-премьер был еще заместителем министра экономики, а может, и до того. Во-вторых, ее появление в «Русской нефти» свидетельствует об особых отношениях с этой компанией самого Владимира Шелеста. Ведь своих людей куда попало не пристраивают.

Впрочем, не исключен и еще один вариант: уже перешедший из Министерства экономики на должность вице-премьера Владимир Шелест просто избавился от своей надоевшей любовницы, пристроив ее на приличное, хлебное место. Но с такой же вероятностью можно и предполагать, что Анну Игнатьеву как особо доверенное лицо специально послали в «Русскую нефть» контролировать все, что там происходит. В таком случае она не могла не знать, кто реально руководил компанией, какие враги были у Лукина и Медведева и почему сбежал Дзгоев.

Виктор подумал, каким же идиотом он выглядел в глазах Игнатьевой, когда рассказывал ей о визите в прокуратуру и о своих подозрениях, что за компанией «Русская нефть» стоят очень влиятельные и опасные люди. Она наверняка знала гораздо больше, но притворялась простушкой.

И уже совсем неловко стало Реброву после того, как он выдрал из подшивки газетную страницу с фотографией. Застыдился он вовсе не потому, что считал такое обращение с библиотечными фондами предосудительным. Просто собирание собственного дешевого журналистского архива показалось ему детской и совершенно никчемной забавой. Особенно по сравнению с делами реальных хозяев компании «Русская нефть».

3

Хотя весь коллектив Института рынка трое суток непрерывно рассылал по факсам приглашения на свою первую пресс-конференцию, накануне Ребров сам обзвонил редакции всех крупных газет. Понятно, что это была чистой воды рефлексия.

Факт получения приглашения в редакциях, как правило, подтверждали, однако на просьбу Виктора назвать фамилию корреспондента газеты, который придет на пресс-конференцию, в лучшем случае раздраженно отвечали, что этот вопрос еще не решен и, вообще, все будет зависеть от того, найдутся ли свободные журналисты. А в худшем – Реброва просто посылали подальше. Впрочем, многие любопытствовали: что представляет собой этот, неизвестно откуда взявшийся, Институт рынка?

– Мы организованы при Союзе молодых российских предпринимателей, энергично объяснял Ребров. – Вы что, не слышали о таком? Странно… Все равно приходите. Не пожалеете…

Тем не менее все эти жалкие интриги оказались не очень эффективными. На первую пресс-конференцию Института рынка собралось всего с десяток человек, и только трое-четверо из них представляли более или менее заметные издания.

Алексей Большаков, по совместительству генеральный директор института, решил сам провести встречу с журналистами. Причем он всячески затягивал начало пресс-конференции в надежде, что придет кто-нибудь еще. Но ожидания не оправдались. Когда тянуть уже не было смысла, решили все же начинать.

В президиуме расположились Большаков, неудавшийся брокер Кузьмянков и выделявшийся безупречным черным костюмом экс-банкир Ивакин. Ребров же и остальные эксперты-рыночники присоединились к журналистам.

Было интересно наблюдать, как преображается на публике Алексей. Он подождал, пока все расселись и угомонились, что-то тихо сказал сидевшим рядом Кузьмянкову и Ивакину, словно рефери, спрашивающий, готовы ли обе стороны к битве, а потом широко улыбнулся в зал:

– Добрый день, уважаемые господа! Сегодня мы начинаем важное для всей России дело. – Своим хорошо поставленным голосом он веско ронял тугие, как мячик, слова. – Никто не может отрицать того факта, что в нашей стране уже появились здоровые предпринимательские силы, значительную часть которых составляет молодежь. Естественно, эти энергичные, обладающие громадным творческим потенциалом и горячей любовью к Родине люди не могут безучастно наблюдать за происходящими вокруг переменами. Это – их страна, им в ней жить, им ее перестраивать. Именно поэтому Союз молодых российских предпринимателей и решил создать Институт рынка. Он будет осуществлять мониторинг темпов и качества российских экономических реформ и, естественно, предлагать свои коррективы…

О роли молодежи в перестройке и экономических реформах в стране Алексей говорил еще минут десять. Виктор про себя отметил, что, за исключением небольших переборов типа «горячей предпринимательской любви к Родине», самозваный предводитель молодых буржуев очень точно расставлял акценты, как всегда был убедителен и приятен.

После окончания вступительной речи вопросов к генеральному директору Института рынка было немного. Правда, попытался показать зубы один худощавый, белобрысый и от этого похожий на мальчишку журналист в затасканном свитере.

– Вы серьезно считаете, что ваш институт кому-то нужен? – с ухмылкой, вальяжно развалившись на стуле, спросил он.

– Да, мы уверены, что наша информация будет интересна как широкой общественности, так и правительству.

– По-моему, вы переоцениваете и себя, и особенно наше правительство, защищающее интересы кого угодно, но только не предпринимателей, – хмыкнул белобрысый.

– Конечно, мы не претендуем на какую-то особую роль. Вера в собственную исключительность свойственна разве что подросткам, – мягко осадил его Большаков. – Но наши оценки темпов и путей экономических реформ, которые, надеюсь, получат отражение и в ваших статьях, увеличат критическую массу общественного недовольства медлительностью, непоследовательностью властей, повлияют на характер преобразований в нашей стране.

Потом Большаков представил сидевших рядом с ним сотрудников института, и началась основная, информационная часть пресс-конференции. Вести ее было доверено Кузьмянкову. Неудавшийся брокер явно волновался, однако довольно сносно пересказал экономическую страшилку, подготовленную за последние два дня с помощью мозговой атаки всех экспертов-рыночников.

Прогноз о скором крахе российской экономики впоследствии положили в основу своих публикаций многие из присутствовавших на пресс-конференции журналистов. Кое-кто даже не поленился процитировать слова Большакова о роли молодых российских предпринимателей, денно и нощно страдающих от неуемной любви к Родине.

Впрочем, опубликованные по итогам пресс-конференции заметки были в основном небольшие по размерам – так, расширенные информации. Но когда Ребров собрал их все вместе, вырезал и наклеил на белые листы бумаги, то получилась достаточно пухлая папка.

Легли в нее и две странички текста, которые Виктору удалось пристроить в «Народной трибуне». Эта затея, конечно, была довольно рискованная, так как, узнай Семипалатинский, что Ребров фактически сам же и руководит новоиспеченным Институтом рынка, ему точно пришлось бы оставить работу в газете. К счастью, единственный, кто обратил внимание на заметку, был редактор отдела экономики Роман Хрусталев.

– Это институт того самого Союза молодых российских предпринимателей, который проводил съезд в Сочи? – спросил он. – Узнаю бывших комсомольских функционеров. Опять они на виду. Ты с ними, знаешь, поосторожнее – можно сильно замараться…

В свою очередь Большаков отнесся к публикациям, даже к самым маленьким, очень серьезно. Возможно, потому, что никто и никогда такого массового внимания на его организацию не обращал. Он перелистал все вырезки и хотя бы по диагонали перечитал каждую. Затем аккуратно сложил все листочки в стопку, подравнял края и задумчиво спросил:

– Ты считаешь, от этого будет толк?

Ребров неопределенно повел плечами.

– Это, конечно, приятно, что нас упоминают, цитируют, – пояснил свои сомнения Большаков, – но, согласись, появление нашего института… как бы это сказать, сенсацией явно не стало.

– А ты хотел бы проснуться утром знаменитым? – не очень уверенно усмехнулся Ребров. – Так бывает только в кино… Не стоит комплексовать, все идет нормально. Плод должен созреть…

Глава X

НАИВНАЯ ЮНОСТЬ

РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА

1

В середине девяностых годов возрождаемый в России капитализм был еще таким молодым, а люди – такими наивными, что они без всякого душевного трепета могли доверить свои последние деньги банку, открывшемуся всего три месяца назад. О «присутствии компании на рынке в течение года» в то время считалось приличным сообщать в рекламных объявлениях. Ну а если какой-то фирме или финансовому учреждению исполнялось три-пять лет, то по этому поводу закатывались грандиозные торжества.

Причем подобные корпоративные праздники обязательно включали вывешивание над Тверской улицей приветственного транспаранта, оповещавшего о радостном событии москвичей и гостей столицы, а также банкеты в самых шикарных ресторанах города. Одним словом, эти микроюбилеи отмечались, как будто в последний раз, что, впрочем, нередко так и было.

Нескончаемые ресторанные утехи поражали своей роскошью и бессмысленным расточительством. И, конечно, на таких празднествах можно было встретить весь столичный бомонд. Да и чему тут удивляться: ведь, несмотря на юный возраст, какой-нибудь всего несколько лет существующий банк мог входить в число десяти-пятнадцати крупнейших в стране и ворочать гигантскими деньгами. С ним искали дружбу политики, нуждавшиеся в средствах на очередную предвыборную кампанию, его обхаживали обнищавшие во времена реформ деятели искусств, мечтающие снять новый фильм или поставить спектакль, к нему присматривались высокопоставленные чиновники, денно и нощно ломавшие голову, как прокрутить государственные средства с выгодой для себя.

Как раз на один из таких приемов, который должен был состояться в центральном ресторане гостиницы «Метрополь», Виктор Ребров и получил приглашение в последних числах сентября. Свой микроюбилей отмечала известная всей стране финансовая компания. Недели две назад Виктор упомянул ее в обзоре российского финансового рынка, и руководство компании, а может быть, просто сотрудники пресс-службы посчитали необходимым включить его в число гостей, безусловно рассчитывая на дальнейшую дружбу с влиятельной газетой.

Именное приглашение, доставленное Реброву в редакцию, было на два лица. Стрельник тут же заявил, что без сомнения «второе лицо» – конечно же, он.

– Ты можешь сделать благое дело, как следует накормив и напоив своего ближнего, который за последние три дня не ел ничего лучше холостяцкой яичницы, – назидательно заявил Игорь. – А ведь в нашей журналистской жизни не так-то много возможностей для богоугодных поступков.

2

В «Метрополь» друзья пришли где-то в восьмом часу вечера. Прием был уже в самом разгаре. Под огромным стеклянным куполом главного зала ресторана стоял сплошной гул голосов, почти заглушавший струнный квартет, расположившийся на небольшой сцене.

«Метрополь» всегда славился своей кухней, и банкет давал еще одну возможность убедиться в этом. Столы ломились от яств: блины с черной и красной икрой, горы раков и креветок, еще пышущие жаром крохотные пирожки с рыбой и печенью, грибные и куриные жульены, курносые осетры и невинно убиенные молочные поросята – такого младенческого возраста, что после экзекуции над ними души их, безусловно, сразу попали в свой свинячий рай.

Ребров потолкался немного у мраморного фонтана в центре ресторана, а когда обнаружил, что Игорь Стрельник куда-то исчез, сам пошел по кругу, выискивая знакомых.

Вначале он перекинулся несколькими словами с президентом одного банка, у которого недавно брал интервью в связи со свистопляской курса рубля на валютном рынке. Даже здесь за ним слонялся телохранитель – громадный детина, подозрительно наблюдавший за всеми, кто приближался к его хозяину.

Зато сам банкир был маленьким, толстеньким, лысым и внешне очень добродушным. Казалось, попроси у него тысячу-другую – и он тут же полезет в карман за деньгами. Но те, кто, поддавшись этому обманчивому впечатлению, искали у банкира сострадания, уходили от него ровно с тем же, с чем приходили.

Затем Виктор присоединился к небольшой группе коллег из других газет. Среди них как столб возвышался рослый ведущий одной популярной телевизионной информационной программы. Маститый тележурналист рассеянно посматривал поверх голов, на самом деле проверяя, как много внимания окружающих он привлекает, и терпеливо дожидался момента, когда его попросят подытожить общий треп. Он мог позволить себе постоять в толпе, но участвовать в общем разговоре было ниже его достоинства.

Темой довольно оживленной дискуссии собравшихся журналистов были сказанные президентом России всего несколько часов назад, на каком-то официальном приеме, и тут же растиражированные информационными агентствами слова о том, что все еще лежащее в Мавзолее на Красной площади забальзамированное тело большевистского вождя Владимира Ленина должно быть, наконец, предано земле.

Все журналисты сходились во мнении, что вывезти мумию с главной площади страны – дело просто нереальное. Коммунисты по-прежнему играли важную роль в жизни России и легли бы, так сказать, костьми, чтобы предотвратить захоронение останков. В общем, ничего, кроме грандиозного скандала, из этой затеи не вышло бы.

– Скорей всего, наш всероссийский папа опять вчера позволил себе лишнего, – намекая на известное всем пристрастие президента, сказал знакомый Виктору журналист из «Известий». – С похмелья он всегда начинает чудить. А ведь только-только в стране запахло спокойствием.

Тема вроде бы была исчерпана, и, словно желая найти этому подтверждение, все посмотрели на присутствующую телезвезду.

– Как раз в этом спокойствии и заключается вся проблема, – негромко, заставляя коллег прислушиваться, сказал телевизионный журналист. Коммунисты сидят в парламенте, выступают с трибуны, и всем уже начинает казаться, что это – нормальная партия, что она вполне вписывается в рамки создаваемой в России демократической системы. Они даже начинают вызывать симпатии. Поэтому президент бросает им наживку, и, как только коммунисты с пеной у рта бросаются защищать труп, всем становится понятно, что эти люди ничуть не изменились.

Процедив свое резюме, звезда побрела по ресторану. Журналистская компания распалась, но не успел Виктор сделать и нескольких шагов, как его кто-то окликнул:

– Здравствуйте, господин Ребров!

Повернувшись, он увидел приятную улыбку и громадную блестящую лысину пресс-атташе итальянского посольства Энрико Берлуччи.

– Сколько лет, сколько зим! – показал итальянец хорошее знание идиом русского языка.

– Добрый вечер! – церемонно поклонился Виктор. – Продолжаете изучать моих соотечественников? Пришли посмотреть на новых русских бизнесменов?

– В том числе… Только… На месте ваших властей, – помялся Энрико, я бы выпустил специальный указ, запрещающий приглашать иностранных дипломатов на такие вот… – он пощелкал пальцами, подбирая точное русское слово, – мероприятия.

– Почему?

– После подобных роскошных и дорогостоящих приемов нам как-то трудно убеждать свои правительства, что России и в самом деле нужны те деньги, которые она все время просит за рубежом… Вы лично не испытываете здесь какого-то дискомфорта? – Он неопределенно повел рукой.

– Как раз наоборот! – горячо заверил его Ребров. – Мне очень приятно сознавать, что наше правительство, бизнесмены пропивают и проедают… ну, в общем, швыряются занятыми за рубежом деньгами. Причем, скорее всего, мы их никогда вам так и не отдадим. Не надейтесь. Чтобы не выглядеть глупо, вы потом сами спишете нам долги. И осознание такой перспективы резко повышает мой аппетит.

Этот обмен мнениями доставил обоим немалое удовольствие.

– Ваша откровенность всегда очень подкупает, – любезно сказал Энрико. – Кстати, а вы, по-моему, стали активно сотрудничать с господином Большаковым? Часто пишете о делах его союза…

– В общем-то да, – не очень охотно подтвердил Виктор.

– А помните, как вы меня ругали, когда я пригласил его в гости?

Ребров тяжело вздохнул и пожал плечами, словно жалуясь, что судьба сильнее человека.

– Может, на днях пообедаем вместе? – предложил итальянец. – Помогите мне разобраться в последних решениях вашего правительства. Я совсем в них запутался. А вы все время крутитесь среди чиновников…

– С удовольствием, – пообещал Виктор.

– Тогда я вам позвоню. До свидания.

– Аривидерчи! – помахал рукой Ребров.

3

Все эти разговоры, а также два бокала вина пробудили у Виктора зверский аппетит. Он взял громадную, величиной с поднос тарелку, прошелся по столам, и только нацелился вилкой в бок полутораметрового осетра, как его руку твердо отвели назад.

– Мой друг! – трагическим голосом произнес невесть откуда взявшийся Игорь Стрельник. – Оставь это гнусное дело. Пойдем, я лучше покажу тебе в соседнем зале женщину, которая даже из такого пошляка, как ты, может сделать романтика.

– А можно я на нее посмотрю после того, как что-нибудь съем? взмолился Виктор.

Игорь укоризненно покачал головой, словно видел перед собой совсем пропащего, опустившегося человека.

– Безусловно, нет! – твердо сказал он. – Я обещал, что выбью из тебя всю эту провинциальную дурь и деревенщину? Обещал! Тогда поставь тарелку и молча иди за мной.

Соседний зал ресторана был поменьше, и здесь оказалось гораздо тише. Сюда забредали спокойно перекусить или поговорить о чем-нибудь серьезном.

– Справа, в углу, – кивнул Игорь.

Там, куда он указал, стояли молодая женщина и двое мужчин. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять эмоции любвеобильного Стрельника.

Густые каштановые волосы женщины находились в том живописном беспорядке, который стоит безумных денег и минимум двух часов напряженной работы парикмахера. Одета она была в черное вечернее платье – явно штучный товар из очень дорогого магазина. В таких платьях удивительным образом сочетаются простота и изысканность, и их единственным недостатком является то, что они подходят только обладательницам идеальной фигуры.

Прежде Виктор видел эту женщину в деловых костюмах и со строгой прической, однако он сразу узнал начальника управления общественных связей компании «Русская нефть» Анну Игнатьеву. Один из стоявших с ней мужчин Реброву не был знаком, зато другого он не спутал бы ни с кем. Это был вице-премьер Владимир Шелест.

– Ну и что ты о ней думаешь? – прихлебывая из бокала вино, спросил Игорь, явно рассчитывая на самые громкие эпитеты.

Ребров прищурился, словно оценивая габариты коробки, которую ему надо было внести в дом, и сказал:

– Прежде всего, я думаю, что это очень закаленная женщина. Если бы я ходил с открытыми плечами и спиной, то давно схватил бы воспаление легких и умер…

– И заметь, тебя никому не было бы жалко, – брезгливо пробубнил Игорь. – Посмотри на эту женщину внимательно и запомни на всю оставшуюся жизнь: такой у тебя никогда не будет.

– Это уж точно, упаси меня Бог! – с показным испугом перекрестился Виктор. – Ты даже не представляешь, что это за штучка.

– Ты ее знаешь?!

– Хочешь, я тебя с ней познакомлю? – вопросом на вопрос ответил Ребров.

Широко открытые глаза Стрельника вместили весь огромный ресторан со всеми его залами, мраморным бассейном, витыми бронзовыми светильниками в виде колонн и струнным оркестром.

– Да, я могу это сделать, – подтвердил Виктор. – Только надо дождаться, когда от нее отвалит почетный эскорт. К тому же мне нужно задать ей пару нескромных вопросов…

Незнакомый мужчина ушел почти сразу, а Шелест стоял с Игнатьевой еще минут десять. Со стороны их беседа вовсе не походила на фривольный треп мужчины с красивой женщиной. Даже наоборот: вице-премьер что-то достаточно жестко говорил, помогая себе правой рукой, так как в левой держал бокал, а Анна Игнатьева внимательно его слушала. Иногда она вставляла какие-то замечания, на что следовал очередной энергичный монолог Шелеста.

– Он что, инструктирует ее перед заступлением в наряд по кухне?! – не выдержал Стрельник. – Когда же у них закончится это производственное совещание?

– Забавная мысль… – усмехнулся Ребров.

Это замечание Игоря еще больше укрепило подозрения Виктора, родившиеся у него при изучении фотографии четырехлетней давности, где Игнатьева была снята вместе с Шелестом.

Через какое-то время Ребров и Стрельник не выдержали и пошли за очередной порцией спиртного. Когда они толкались возле бара, Игнатьева появилась в большом зале ресторана «Метрополь», одна. Она остановилась перед сценой, с любопытством прислушиваясь к тому, что играет струнный квартет.

– Пойдем, пойдем, надо ловить момент, – зашипел Ребров, буквально волоча удивленного Стрельника за собой. – А то опять к ней кто-нибудь прилипнет.

Они приблизились к Игнатьевой сбоку, так что она, увлеченная музыкой, до последнего момента их не видела.

– Добрый вечер, Анна Ивановна, – сказал Виктор.

Она повернулась к ним и, после некоторой паузы, слегка кивнула, словно так и не решив: стоило ей здороваться или нет? Надо было быть опытным физиономистом, чтобы обнаружить на ее лице хотя бы легкие оттенки дружелюбия.

– Позвольте представить вам моего коллегу Игоря Стрельника, – немного развязно продолжил Ребров.

Игнатьева, даже не взглянув на Стрельника, холодно заметила:

– Одного знакомого журналиста, я имею в виду вас, мне оказалось более чем достаточно.

Игорь выпучил глаза и слегка кивнул в сторону: мол, пора отваливать. Однако Виктор уже почувствовал то взведенное состояние, которое всегда появлялось у него при встрече с этой женщиной.

– Да, я обратил внимание, что вы предпочитаете заводить знакомства не с журналистами, а, скажем, с правительственными чиновниками, – сказал он. Простите, не с вице-премьером ли Владимиром Шелестом я сегодня вас видел?

– Ну и что?

– Конечно, ничего. Просто я недавно обнаружил в газетных архивах любопытную фотографию. На ней вы запечатлены вместе с Шелестом в его бытность замминистра экономики. Оказывается, вы знакомы уже много лет.

– Вы что, шпионите за мной?! – вспыхнула Игнатьева.

– Ни в коем случае! – запротестовал Ребров. – Просто я все еще пытаюсь разобраться, что же реально произошло в компании «Русская нефть». Вот наши пути и пересекаются. И, думаю, еще долго будут пересекаться.

– И что же новенького вы здесь откопали? – презрительно усмехнулась она. – Весьма любопытно.

– Если вам интересно, могу поделиться своими последними наблюдениями, выводами, – покладисто кивнул головой Виктор. – Я все больше и больше убеждаюсь, что кто-то высоко наверху дергал за нитки в «Русской нефти». Но этому кому-то нужны были свои люди в компании – так сказать, глаза и уши. Чтобы ребятки не очень шалили, то есть не очень много воровали. У вас есть какие-нибудь соображения: кто бы мог быть подобным доверенным лицом? Неужели никаких мыслей на этот счет?! И еще один вопрос: вы сами попросили Шелеста устроить вас в компанию «Русская нефть» или он вас туда командировал?

– Вам надо лечиться! – громко произнесла Игнатьева, вызвав удивленные взгляды окружающих.

Она хотела еще что-то добавить, но потом передумала и, круто развернувшись, пошла к выходу из ресторана.

– Кстати, классное у вас платье, – бросил ей вслед Ребров. – Купили на распродаже в ГУМе?

Когда Игнатьева скрылась из виду, Стрельник, в течение всей этой пикировки не произнесший ни слова, озабоченно почесал затылок и сказал:

– Возможно, я что-то не понимаю или не уловил каких-то деталей, но если кто-то в правительстве, напрямую связанный с мафией, и в самом деле контролировал твою любимую компанию и если эта заносчивая дама работает на них, то ты вел себя чрезвычайно глупо. Стоит ей сообщить своим друзьям о твоей дурацкой выходке, и сразу осуществится моя давняя мечта: сидеть в нашей комнате в редакции одному. О чем ты думаешь?! Тебе что, не терпится лечь в гроб? Давно не попадал в перестрелку? Зачем ты вообще устроил этот допрос с пристрастием?!

– Я специально провоцировал ее, чтобы она выдала себя. И, по-моему, мне это удалось. Ты видел, как она занервничала?! – Виктор все еще находился в состоянии крайнего возбуждения. – Теперь у меня нет никаких сомнений, что она вместе с ними…

– Камикадзе, – иронично хмыкнул Стрельник. – Ты посмотри на себя: грудь вперед, глаза горят… Ради чего столько эмоций?!

Внезапно в глазах Игоря мелькнула догадка. Он нахмурился и хлопнул себя по лбу ладонью:

– Слушай! Как же я сразу не понял! Ты к ней неравнодушен! – Это открытие настолько его взбудоражило, что он расплескал вино из бокала, но, вытирая платком руку, продолжал настаивать: – Да ты просто втюрился в нее! Да-да! И пытаешься ей доказать, что ты такой же крутой, как и ее друзья. Господи, верни этому человеку разум! Ты просто потерял голову, если думаешь, что у тебя что-то выгорит. Не будь идиотом, не играй с огнем! Я всегда пытался помочь тебе избавиться от провинциализма и всяких комплексов, но сейчас ты впадаешь в другую крайность – манию величия. Поверь, эта женщина не для тебя!

– Да пошел ты! – ругнулся Ребров. – Опять ты лезешь со своим психологическим анализом!

Их очередной джентльменский обмен мнениями закончился тем, что они опять поругались. Пытаясь поднять окончательно испортившееся настроение, Виктор налегал на спиртное и к концу приема был прилично пьян, тем не менее домой добрался за рулем своей славной «Лады», громко распевая: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто-о не жела-ет!»

Дома он постоял под холодным душем, а потом сел за рабочий стол, включил настольную лампу и долго рассматривал выдранную им из старой подшивки газетную страницу с фотографией, на которой были запечатлены Шелест и Игнатьева.

Фотограф поймал момент, когда Владимир Шелест, очевидно, сказал что-то смешное. На его губах застыла скептическая, но сдержанная ухмылка – он не был простофилей, чтобы смеяться во весь рот, да еще своим же шуткам. Зато Анна Игнатьева улыбалась широко и открыто. Она была явно горда за своего шефа. Ей, без сомнения, нравилось быть рядом с ним, в его команде.

И это состояние счастья на лице молодой женщины просто бесило Реброва. Бесило, во-первых, потому, что это чувство вызвал не он. А, во-вторых, что его вызвал ненавистный ему человек.

4

На следующий после приема в «Метрополе» день Виктор проспал часов до десяти и приехал в редакцию очень поздно, в связи с чем Роман Хрусталев устроил грандиозный скандал. Впрочем, в последнее время он устраивал скандалы по поводу и без повода.

Да и в целом обстановка в отделе экономики была гнетущая. Что-то тягостное висело в воздухе – словно черная грозовая туча вот-вот обрушит гром и молнии на головы всех его сотрудников. А ощущение скорого краха происходило оттого, что взаимоотношения Хрусталева с руководством газеты все более и более накалялись.

Со времени той его нашумевшей на всю редакцию стычки с Семипалатинским из-за статьи Федора Щетинина Роман не пропускал ни одного повода для новых конфликтов, в чем проявлялся его упертый, порой невыносимо тяжелый характер. Было очевидно, что, даже несмотря на двадцатилетний стаж работы в «Народной трибуне» и немалые заслуги перед газетой, главный редактор и редколлегия выносят Хрусталева уже с большим трудом. Развязка была близка, и это нервировало всех.

– Чего он добивается? – как-то риторически спросил Игорь у Реброва. Неужели не понимает, что из-за него страдает весь отдел… И эта его маниакальная идея, что русская интеллигенция повинна во всех бедах своей несчастной страны… Он ею задолбал, кажется, уже всех.

– Но, может быть, у человека есть принципиальная позиция и он ее отстаивает, – попытался защитить своего начальника Виктор.

– Какая, к чертям собачим, принципиальная позиция?! – ругнулся Стрельник. – Хрусталев со своими принципами все больше напоминает вздорную бабу, которая мстит соседке всю жизнь за какую-то пустяковую обиду. Причем за какую – она давно забыла… Честно говоря, я думал о нашем шефе гораздо лучше…

Редактор отдела экономики и в самом деле постепенно превращался в объект насмешек и злословия всей редакции. И, что было хуже всего, он без всякого чувства самосохранения портил отношения со многими коллегами. Только на прошедшей неделе Хрусталев дважды выступал на утренних планерках с резкой критикой материалов, опубликованных на страницах «Народной трибуны». И каждый раз это заканчивалось безобразной перепалкой с Семипалатинским.

Вначале Хрусталев зацепился за, казалось бы, вполне невинную статью, опубликованную на полосе «Культура». В ней речь шла о планах столичного правительства реконструировать несколько кварталов города с исторической застройкой. Автор – какая-то рефлексивная дама – с трагическими интонациями писала, что как только эту часть старой Москвы реконструируют и отремонтируют, то сразу пропадет ее очарование. Мол, исчезнут старинные особняки, уютные московские дворики, а на их месте возникнет лубочная картинка для туристов.

На следующий день Роман попросил слова на планерке и, тыча указательным пальцем в лежавшую перед ним газету, сказал:

– Я совсем уже запутался в том, что, с ведома редколлегии, попадает у нас на полосы. Ровно неделю назад в «Трибуне» была статья, говорившая, что историческая часть Москвы приходит в упадок, разрушается, что у правительства нет денег на ее ремонт. Теперь же мы льем крокодиловы слезы из-за того, что столичные власти пытаются хотя бы один район привести в порядок.

– Вы против, чтобы на страницах нашей газеты высказывались разные точки зрения?! – с плохо скрытым раздражением спросил Семипалатинский. Хотели бы, чтобы у всех, как раньше, была одна позиция – партийная?!

– Вы же прекрасно понимаете, что я выступаю не против публикации разных точек зрения, – продолжал спорить Роман. – К сожалению, пропуском для любого материала на газетную полосу у нас стало не наличие в нем здравого смысла, а отрицание всего, что делается вокруг. То есть хотят ремонтировать дома – плохо, не хотят – еще хуже. Причем все это пишется с истеричными интонациями, с надрывом. Каждому хочется быть не просто журналистом, а совестью нации.

Демарш Хрусталева закончился тем, что из очередного номера газеты главный снял, под какими-то надуманными предлогами, две статьи сотрудников отдела экономики. Однако через день Хрусталев нашел новый повод для выяснения отношений с редколлегией. К тому же в этот раз еще более пустяковый, чем прежде.

Протест Романа вызвала статья о том, что в связи с падением курса рубля резко сократились объемы импорта сигарет. Ему не понравилась даже не сама статья, а ее заголовок: «Грозит ли российским курильщикам никотиновый голод?»

– Почему – голод?! – задал Хрусталев вопрос на очередной планерке. Конечно, некоторые люди не могут обходиться без табака, но зачем в данном случае нужна патетика?! Зачем наша газета разжигает страсти?! Разве речь идет о последнем куске хлеба?!

– Вы уже переходите всякие границы! – вскипел Семипалатинский, теряя всю свою интеллигентность. – Превращаете планерки в базар, спорите по всяким пустякам!

– Как можно говорить о пустяках, если мы внедряем в сознание наших соотечественников, что им грозит какой-то голод?! – упрямился Роман. Когда читаешь родную газету, то кажется, что вокруг нас – холод, болезни, разруха, а главное, что при прежнем, коммунистическом режиме было лучше.

За всеми этими дрязгами у Хрусталева руки не доходили до руководства отделом. Вместо того чтобы читать заметки своих подчиненных, он штудировал «Народную трибуну» от корки до корки, выискивая очередные примеры, как он говорил, «самоутверждения российской интеллигенции с помощью мазохизма и нигилизма». Он развивал эту тему на планерках, в буфете, в кабинетах своих коллег, не замечая, что его все уже начинают избегать.

Ребров, переживая за своего начальника, как-то попытался дипломатично убедить Хрусталева выбросить из головы дурацкую затею доказать что-то редколлегии. Однако только нарвался на грубость.

– Знаешь, – сказал Роман, – когда на тебя все накинулись после публикации той статьи о компании, торговавшей нефтью, и смерти ее президента, я встал на твою сторону, потому что думал, ты совсем другой. Но теперь вижу: ты хорошо вписываешься в славный коллектив редакции «Трибуны», стал здесь почти своим! А эти твои шашни с Союзом молодых предпринимателей… Ты оказался живуч и изворотлив…

Как и всякий холерик, Хрусталев через полчаса остыл и, вызвав Реброва, попытался смягчить свою грубость. Он говорил, что не хотел обижать Виктора, что вообще имел в виду совсем другое. Потом оба делали вид, что между ними ничего не произошло, но никогда их взаимоотношения уже не были такими доверительными, такими дружескими, как прежде.

Глава XI

ФЛИРТ С ВЛАСТЬЮ

1

Уже через три-четыре недели после официального открытия Института рынка при Союзе молодых российских предпринимателей работа этого весьма специфического научного учреждения стала напоминать отлаженный конвейер. Дружная команда экспертов-рыночников с неутомимостью пчел снимала информационную пыльцу с факсов, телетайпов, экранов компьютеров и готовила на такой основе крутое варево экономических страшилок, способных удовлетворить самый изощренный и даже извращенный журналистский вкус.

Чаще стали проходить и пресс-конференции института – минимум два раза в неделю. И на каждой из них выносилось несколько, не подлежащих обжалованию, смертных приговоров, как-то: российскому машиностроению, национальной денежной единице, мясомолочной отрасли сельского хозяйства, золотодобывающей и чулочной промышленности, производству древесностружечных плит в Сибири и кустарным промыслам в селе Великая Белозерка Псковской области.

По наблюдениям Виктора Реброва, примерно половина журналистов, посещавших их пресс-трибуналы, делала это не более одного-двух раз. Но были и такие, кто обосновывался в Институте рынка «всерьез и надолго», находя здесь бездонный источник информации, которую затем надо было всего лишь более или менее связно изложить.

Короче говоря, работа этого микроучреждения приобретала устойчивый и даже рутинный характер, что, впрочем, позволило Реброву переложить многие обязанности по руководству институтом на плечи неудавшегося брокера Кузьмянкова, все более и более выбивавшегося в лидеры в их небольшом коллективе. Однако в скучных буднях случались и приятные неожиданности.

Однажды на очередную пресс-конференцию в буквальном смысле слова прилетела Маша Момот. Ребров увидел ее еще в коридоре. Она шла так быстро, что за плечами у нее, словно от ветра, развевался повязанный на шее легкий шарф. Виктор вспомнил, что именно такой он видел Машу в холле сочинской гостиницы, когда она неслась за «теневым премьером» Грудниным.

Заметив Реброва, Маша взвизгнула от восторга и бросилась ему на шею. Затем оттащила в сторону от собиравшихся журналистов и без всяких дипломатических подходов в упор спросила:

– Я слышала, что именно ты заварил всю эту кашу? Правда? – Она кивнула в сторону комнаты, перед входом в которую висела табличка с надписью «Институт рынка».

– Кто тебе сказал? – ушел от прямого ответа Виктор, понимая, что рано или поздно она вытянет из него все.

– Один мой корреспондент. Он регулярно пасется на ваших пресс-конференциях. И я решила сама посмотреть, что это за Институт рынка и с чем его едят.

– Твой корреспондент?!

– Так ты еще ничего не знаешь?! Теперь у меня есть своя газета! воскликнула она.

– Поздравляю! – искренне обрадовался Ребров. – Значит, этот, из инвестиционной корпорации… ну, к которому мы ходили, все-таки дал тебе деньги на издание газеты?

– Ты имеешь в виду Соломатина? – презрительно уточнила Маша. – Хо-хо! Этот даст… Знаешь, не люблю мужиков, похожих на студень. Если Груднин хотел, но не мог… достать деньги на газету, то Соломатин вообще ничего не хочет. У него нет чувств. Это человек без эмоций – рыба, медуза! Его нельзя зажечь…

– Кто же тебе помог?

– Есть классные мужики из московского правительства! Мне просто повезло, что я их встретила! – Ее лицо опять загорелось восторженным огнем, хотя несколько секунд назад, вспоминая ни в чем не повинного Соломатина, она брезгливо кривила губы.

– А что за газета? – заинтересовался Ребров.

– Она называется «День столицы». Еще не видел? Массовое издание, рассчитанное на обывателя…

– Ты же хотела делать экономическую газету… хотя в последний раз ты говорила о какой-то инвестиционной… Если, конечно, может быть такая, слегка подколол ее Виктор.

Маша никак не отреагировала на его иронию:

– Знаешь, я поняла, что начинать надо с массового издания, рассчитанного на десятки, сотни тысяч читателей. Только такое быстро окупится и начнет приносить прибыль, вот тогда можно будет наладить выпуск и экономических, и политических, и других газет.

Ее уверенность в том, что когда-нибудь она станет газетным магнатом, была такой же сильной, как вера в Бога монаха, похоронившего себя в монастыре в неприступной скалистой пустыне под Иерусалимом.

На пресс-конференции Маша сидела в первом ряду и задавала много вопросов. Своей любознательностью, а больше красивыми ногами она вконец извела экс-брокера Кузьмянкова, который все время похотливо улыбался, рассказывая о трагическом положении российской экономики.

– Если ваша знакомая придет еще раз, – пожаловался он потом Реброву, я потребую прибавку к зарплате за работу в экстремальных условиях.

После пресс-конференции Момот потащила Реброва в редакцию «Дня столицы». Она очень хотела похвастаться своим детищем, и отказать ей было невозможно.

Поехали на машине Маши. У нее была подержанная «тойота» со множеством вмятин и царапин на кузове, что было совсем не удивительно, так как Маша бросала свой автомобиль в малейший просвет, появлявшийся в сплошном потоке машин. При этом она горячо обсуждала очередную, только что родившуюся и уже полностью захватившую ее идею.

– Думаю, будет гениально, если мы наладим сотрудничество между твоим институтом и моей газетой! – с жаром сказала она и тут же в окно крикнула какому-то водителю: – Козел! Смотри за дорогой.

– Сотрудничество в какой форме? – осторожно поинтересовался Ребров.

– Да в какой угодно! – горячилась Маша. – Мы соединим ваши аналитические возможности с нашими информационными. Хотите, мы введем в газете рубрику «Экономический прогноз» и вы будете печатать под ней свои обозрения различных рынков. Через нас Большаков, его союз и ваш институт могут получить такую рекламу!.. – закатила она глаза.

Виктор подумал, что вряд ли перспектива постоянно светиться на страницах только что появившегося и никому не известного издания покажется Большакову столь уж соблазнительной, а вслух произнес:

– Если материалы института мы будем регулярно печатать у вас, под специальной рубрикой, тогда к нам потеряют интерес другие газеты.

Маша некоторое время молча смотрела на дорогу, а потом воскликнула:

– Есть идея получше! Можно совместно наладить, так сказать, комплексное обслуживание политических партий. Не смейся, я говорю серьезно… По их заказам вы, как независимая аналитическая группа, будете готовить нужную им экономическую информацию, иначе говоря – тенденциозно ее формировать, а мы будем излагать все это в объективных аналитических статьях и ссылаться на вас. На этом можно хорошо заработать. Надеюсь, деньги-то Большакову нужны? На вашем институте, уверена, он прилично подрастратился…

Момот была просто неистощима на выдумку и излучала не меньше энергии, чем средних размеров вулкан. В конце концов Ребров подумал, что, может быть, в таком объединении сил в самом деле есть неплохая перспектива, и решил обсудить этот вопрос с Большаковым.

2

К идее сотрудничества Маша возвращалась в этот день еще не раз. Устроив Реброву обстоятельную экскурсию по своей редакции, она время от времени говорила:

– Неплохая комната, да? Здесь вполне разместились бы твои ребята… А здесь можно проводить ваши пресс-конференции…

Так как соучредителями «Дня столицы» были московские правительственные структуры, то под редакцию газеты отдали пол-этажа в одном из административных зданий на Петровке. И хотя стены здесь были обклеены давно уже потерявшими свой первоначальный цвет обоями, пол прогибался, а окна от многолетних наслоений краски закрывались далеко не на все шпингалеты, свободного места и в самом деле оказалось много – хозяева города не пожадничали.

В просторных комнатах сидели молодые люди с бледными лицами, измученные безостановочным курением и тем крайне огорчительным фактом, что им стукнуло уже по двадцать три – двадцать четыре года, а в России их еще никто не знает. Последнее обстоятельство заставляло пока не признанных гениев глубоко философски обобщать все свои заметки, даже когда они писали о перебоях подачи горячей воды в каком-нибудь районе города или о закрытии общественного сортира.

Еще не открытые самородки встречали Реброва презрительным взглядом, однако Маша быстро ставила их на место.

– Стас! – прикрикнула она на очкастого молодого человека, задумчиво покачивавшегося на задних ножках стула. – Когда ты должен был сдать материал о том, что федеральное правительство пытается запустить руку в дорожный фонд Москвы?! Забыл? Молодец! Ты что, не знаешь, кто нас кормит? Чтоб завтра утром статья была у меня на столе. И если сломаешь стул – вычту деньги из зарплаты.

Три девчонки, собравшиеся в одной из комнат попить чаю и поболтать, были разогнаны Машей без всяких церемоний:

– Чаевничать станете, когда не надо будет переписывать за вас заметки. И вообще, что вы торчите в редакции, как будто кто-то принесет вам свежую информацию на блюдечке…

– Хорошо помогают в таких случаях еще и удары палкой по голым пяткам, – сказал Виктор.

– С ними иначе нельзя, – засмеялась Маша. – Молодежь. Пришлось набрать прямо с факультета журналистики. Кто еще пойдет в совершенно новую газету да на гроши?! Опытных людей удалось найти только на должности редакторов отделов… Ну и, конечно, мой первый зам – настоящий журналистский волк.

Этот волк оказался очень облезлым: маленький, тощий мужичок, с огромной плешью со лба до затылка. Одет он был в помятый серый костюм и грязные туфли со стоптанными каблуками. Заместитель главного редактора «Дня столицы» несколько раз заходил в кабинет Маши Момот, пока там сидел Виктор.

– Если Маша подбивает вас на какое-то грязное дельце, – сказал журналистский волк, – то лучше сразу согласиться. При желании, она даже папу римского заставит писать заметки в нашу газету. Я уже не раз видел, как она применяет на живых людях свои бесчеловечные приемы, запрещенные конвенцией ООН. Не дай бог… Советую вам соглашаться на любое ее предложение. Дешевле будет…

Эта не сильно замаскированная лесть явно пришлась Маше по душе.

– Мой заместитель – грубиян, – с довольной улыбкой пояснила она, когда облезлый волк вышел из кабинета, – но это единственный человек, на которого я могу оставить газету.

Был уже конец рабочего дня. Они пили чай с коньяком, купленным Виктором в магазине напротив, и обсуждали планы возможного сотрудничества. Скоро редакция совсем опустела, они закрылись в кабинете и целовались у окна, что выходило на вечно забитую машинами Петровку. На город уже опустился сырой октябрьский вечер, снаружи на стеклах висели капли дождя, отчего огни автомобилей казались размытыми и улица походила на рождественскую елку.

Потом они занимались любовью прямо на рабочем столе Маши, сминая сданные в очередной номер материалы.

На следующий день Виктор несколько раз звонил в редакцию «Дня столицы». Он хотел согласовать с Машей время встречи с Большаковым, чтобы обсудить совместные планы, но так ее и не застал. В конце концов он позвонил журналистскому волку.

– Не знаю, когда она будет, – сказал ироничный зам. – Чтобы за ней угнаться, вам надо проглотить пять батареек «энерджайзер»… Кажется, Маша сейчас в мэрии. Там какое-то совещание руководителей крупнейших предприятий города. Она опять ищет спонсоров. Так что сегодня можете ей не звонить. Пустая трата времени…

3

Глава Союза молодых российских предпринимателей Алексей Большаков являлся лидером по натуре, и прагматизм перевешивал у него все остальные человеческие качества. Именно поэтому ему было абсолютно все равно, в каком месте, в какое время года и при каком общественном строе делать карьеру. Он просто ее делал.

Опять же, по чисто прагматическим соображениям, Большаков не верил ни в какие догмы, в том числе коммунистические, но в советские времена придерживался их, хотя бы внешне, более жестко, чем идейные борцы за светлое будущее всего человечества. Для него это были не какие-то там обременительные постулаты, а необходимые правила карьерного роста, благодаря которым он мог добраться, не попав в аварию, из пункта «А» в пункт «Б». А попасть в пункт «Б» было смыслом его жизни.

Родился и вырос Алексей в крупном областном городе на Волге. К тому времени, когда он поступил в институт, лучшим способом для молодого человека проявить себя было участие в студенческих строительных отрядах. В ответ на призыв партии помочь сельскому хозяйству страны молодежные бригады в массовом порядке стали выезжать во время летних каникул в колхозы и совхозы. Это был типичный коммунистический подход в решении экономических проблем – брать количеством, а не качеством.

Большаков никогда не верил, что таким образом можно помочь селу, но абсолютно точно знал: так можно помочь себе, и вскоре он возглавил один из стройотрядов своего института. Через год он уже руководил штабом стройотрядовского движения при обкоме комсомола, а еще через два года оказался в ЦК ВЛКСМ и окончательно переехал в столицу. Здесь он буквально за несколько месяцев прослыл одним из самых стойких идейных бойцов молодежного резерва партии.

Когда началась горбачевская перестройка и пошли первые робкие разговоры о том, что России надо перенимать все лучшее на Западе, Большаков опять же одним из первых занялся созданием в различных институтах Москвы видеоклубов, где показывали крутые американские боевики и «клубничку». В те годы видеомагнитофоны были еще большой редкостью, и видеоклубы всегда были до отказа забиты студентами, что приносило солидный доход.

А когда видеоаппаратура стала доступной каждому, Алексей переключился на организацию дискоклубов. С присущей ему энергией он доказывал, что молодежные организации не должны стоять в стороне от сексуального воспитания подрастающего поколения и что от ханжества в этом вопросе надо решительно избавляться. Так что уже вскоре в подконтрольных ему клубах по вечерам стриптизили девчонки.

Но потом стало очевидно, что в страну не просто допущены отдельные элементы западной культуры и рыночной экономики, а в России окончательно рушится существовавший в течение семидесяти лет коммунистический строй, погребая под своими руинами все прежние властные структуры, в том числе и комсомольские молодежные организации. И Большаков срочно переключился на строительство Союза молодых российских предпринимателей, который позволял ему опять быть на плаву.

В этом своем бесконечном стремлении вперед он напоминал человека, перебегающего реку во время ледохода: только-только начинает опасно крениться под ним льдина, как он уже перепрыгивает на другую. И если какое-то из начинаний Большакова не приносило быстрого успеха, то он тоже терял к нему интерес и переключался на что-то другое. Так получилось и с Институтом рынка.

Хотя Алексей по-прежнему без разговоров утверждал и оплачивал все расходы, представляемые в конце каждой недели Ребровым, однако он все реже интересовался, сколько людей приходит на пресс-конференции и как часто о Союзе молодых российских предпринимателей пишут в средствах массовой информации. А подборки газетных вырезок с упоминанием Института рынка он вообще перестал просматривать.

Теперь Реброву приходилось подолгу просиживать в приемной Большакова, чтобы получить доступ к телу начальника и решить какой-нибудь пустяковый вопрос. Он пропускал перед собой вереницу директоров различных предприятий, приезжавших со всех концов страны лично познакомиться с президентом союза и узнать, насколько им может быть полезна эта структура.

Правда, у Большакова в союзе был заместитель: высокий чернявый парень в тяжелых роговых очках, фамилию которого Виктор никак не мог запомнить то ли Мохов, то ли Лохов, но он никаких принципиальных или финансовых вопросов не решал. Все было сосредоточено в руках Алексея. Фактически он был воплощением целой организации.

Виктор чувствовал, что скоро их шарашка будет закрыта, и стал даже строить планы на будущее. Но вот однажды глава Союза молодых российских предпринимателей сам позвонил ему в редакцию поздно вечером.

В тот день Ребров засиделся на работе, дописывая какую-то статью. Ему не хотелось идти домой, так как Лиза опять стала доставать его телефонными звонками, требуя скорее освободить квартиру: теперь она собиралась срочно ее продавать. И когда зазвонил телефон в редакции, он подумал, что Лиза нашла его и здесь.

Но это оказался Большаков. Даже не поздоровавшись и не спрашивая, занят Ребров или нет, Алексей потребовал, чтобы он немедленно приехал в союз.

– У тебя что-то срочное? – попытался отвертеться Виктор.

– Да! Приезжай немедленно! – В голосе Большакова послышались какие-то необычные ноты.

4

В Москве уже стояла глубокая осень, с темными промозглыми вечерами, и когда Ребров шел через небольшой сквер к мрачному зданию химического института, он не заметил глубокую лужу и промочил ноги. Это испортило ему и так никудышное настроение.

Во всем здании окна светились только у вахтера на первом этаже и в комнатах Союза молодых российских предпринимателей, и Ребров подумал, что никогда не интересовался: женат Большаков или нет? Во всяком случае, тот ни разу не упоминал о своей супруге или детях при Викторе. Если Большаков и был на ком-нибудь по-настоящему женат, то только на собственной карьере.

В приемной президента союза сидел Левон. Он пил чай и безропотно ждал, когда освободится его хозяин. Как всегда, он был похож скорее на министра, случайно заглянувшего в комнату подчиненного, чем на помощника по всем вопросам, готового при необходимости сбегать за продуктами в магазин или прогреть для шефа сауну.

Когда Ребров зашел в кабинет Большакова, тот стоял у окна и смотрел в темноту ночи. На стук двери Алексей повернулся и быстро пошел навстречу Виктору. Было видно, что он крайне возбужден и ему не терпится немедленно что-то говорить, делать.

– Есть новость! – сказал он. – Приятная.

Они присели у окна. Ребров еще раньше заметил, что с текущими проблемами глава союза обычно расправлялся за своим рабочим столом. Но вопросы серьезные, стратегические любил обсуждать здесь, в мягких креслах.

Несколько секунд Большаков сосредоточенно массировал переносицу, очевидно снимая накопившуюся за день усталость и размышляя, с чего бы начать, а потом почти скороговоркой выпалил:

– Полтора часа назад мне позвонили из аппарата правительства! – и замер, наблюдая за произведенным эффектом.

Виктор удивленно поднял брови.

– Через два дня премьер хочет провести что-то вроде совещания с представителями российских деловых кругов, – продолжал Большаков, убедившись, что его сообщение оценено по достоинству. – Всего на этой встрече будет человек десять-двенадцать: банкиры, руководители крупных компаний… В том числе приглашают и меня – и как президента предпринимательского союза, и как главу Института рынка.

– А цель? Зачем премьеру все это надо? – спросил Ребров.

Большаков усмехнулся:

– Ты же знаешь, сейчас на правительство нападают все, кому не лень. Газеты пишут, что реформы буксуют. Оппозиция в парламенте кричит, что экономика страны на грани полного краха. В общем, все, мол, плохо. Видимо, премьер хочет показать, что он советуется с банкирами и предпринимателями и что они его поддерживают.

– Тогда наверняка вокруг этой встречи попытаются создать как можно больше шума – нагонят ребят из газет, телевидения, – сказал Виктор. – В этом, конечно, стоит поучаствовать.

– Это еще не все… – Алексей с трудом сдерживал торжествующую улыбку, и такое отсутствие контроля над собой было ему совсем не свойственно. Меня, как главу нашего Института рынка, попросили подготовить коротенькое, минут на семь-десять выступление о проблемах российской экономики. Конечно, слово дадут не мне одному, но все же…

– Вот это по-настоящему классно! – вырвалось у Виктора. – Это хороший шанс, чтобы нас заметили.

– И мы должны использовать его на сто процентов! – веско подчеркнул Большаков. – Так что завтра с утра собирай своих орлов, и на ближайшие двое суток забудьте о сне. Подготовьте несколько вариантов текста моего выступления – на три, пять, семь, десять минут. И чтобы все цифры и факты были точными. Если опозорюсь – голову оторву!

– Один вопрос! – поднял палец Виктор. – Мы должны принципиально критиковать или не менее принципиально поддерживать правительственные экономические реформы?

Алексей был так поглощен мыслями о будущей встрече с премьером, что юмора не понял и вполне серьезно ответил:

– В своем выступлении я должен быть резок, даже где-то радикален, но, безусловно, лоялен к правительству. Понятно?

5

Встреча у премьера по-настоящему удалась. На ней было сказано много слов о необходимости ускорения экономических реформ, о поддержке отечественных производителей. Взволнованный горячим одобрением правительственного курса, а может быть, просто хорошо играя перед телезрителями заранее выученную роль, премьер чуть ли не со слезами на глазах дал твердое обещание с этого момента советоваться с бизнесменами буквально по всем вопросам. А так как сентиментальность – вещь чрезвычайно заразительная, то немало слюнявых глупостей наговорили и другие из присутствовавших на встрече.

В тот же вечер большие репортажи о братании премьера с предпринимателями прошли по всем телевизионным каналам. И было любопытно наблюдать за внезапно подружившимися и чрезвычайно довольными друг другом солидными мужчинами, которые в повседневных делах не доверяли даже родной маме. Хотя, возможно, каждый из них получил от этого мероприятия то, что хотел.

Как и предполагалось, Алексею Большакову, в числе нескольких других участников встречи, дали возможность изложить собственную точку зрения на положение дел в российской экономике и путях выхода из кризиса. Каждому отвели не более пяти минут, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы после совещания всех этих людей растерзали телевизионщики.

Особым спросом пользовался Большаков. Во-первых, его выступление было наиболее содержательным, насыщенным цифрами и фактами из различных отраслей промышленности и вызвало активную реакцию премьера. А во-вторых, глава Союза молодых российских предпринимателей был благообразен, говорил четко и образно и хорошо смотрелся в кадре. Не случайно в телевизионных репортажах о прошедшей встрече он появлялся почти так же часто, как сам премьер.

Но это были еще не все дивиденды, снятые с образцово-показательного мероприятия. Пытаясь убедить страну, что консультации с предпринимателями и банкирами теперь будут проходить регулярно, премьер предложил организовать при правительстве так называемый общественный экономический совет и включить туда всех участников встречи. И хотя было ясно, что практического значения это непонятное образование иметь не будет, однако появляющиеся у членов нового совета возможности для саморекламы трудно было переоценить.

Во всяком случае это звучало: «советник премьера», «член экономического совета при правительстве», а слово «общественного» всегда можно было опустить. Не случайно в течение нескольких дней после встречи Большаков был похож на человека, выигравшего главный приз в лотерею.

Важно было и то, что новый статус, новые общественные обязанности Алексея повышали как его собственный авторитет, так и имидж возглавляемого им по совместительству Института рынка. А это, в свою очередь, автоматически отодвигало на неопределенный срок закрытие славного научного учреждения. Когда на следующий день после знаменательной для России встречи бизнесменов и банкиров с премьером Ребров заглянул во вверенный ему институт, то застал он там довольно живописную картину.

Эксперты-рыночники, тщательно скрывавшие ранее свои порочные пристрастия, открыто распивали шампанское, заливая им рабочие столы и бесценные для страны бумаги с экономическими прогнозами. От табачного дыма нельзя было продохнуть.

Появление Виктора наглая ученая поросль встретила одобрительными возгласами и топотом ног.

– Восьмое марта уже давно прошло, а Новый год еще не скоро – что мы празднуем?! – с напускной строгостью спросил Ребров. – Надеюсь, вы знаете, что бывает за распитие спиртных напитков на рабочих местах.

– Шеф, мы вам тоже нальем, но чуть позднее, – осклабился неудавшийся брокер Кузьмянков, так счастливо нашедший себя на скользкой ниве псевдонаучной экономической ворожбы. – А сейчас вам надо сходить к Большакову. От него уже два раза приходил Левон. Не иначе как вам будут цеплять орден на грудь. Вспомните тогда нас в ответной речи…

Счастливый Большаков стоял в приемной и травил какой-то анекдот своему бесцветному заму в роговых очках, симпатичной секретарше Люсе и Левону. У него было явно нерабочее настроение. Увидев Виктора, вождь подрастающих буржуев сразу увел его в свой кабинет и приказал Люсе никого к нему не пускать.

– Может, по чуть-чуть? – спросил Алексей и, не дожидаясь ответа, подошел к громадному, с дверцами от пола до потолка, шкафу, доставшемуся ему от прежних хозяев.

Поколдовав там немного, Большаков принес и поставил на журнальный столик два пузатых бокала, в которых масляно колыхалась золотисто-коричневая жидкость. Он первый протянул свой бокал, чтобы чокнуться, а потом пригубил.

Ребров тоже глотнул немного – коньяк был по-настоящему классный. Благородный напиток мгновенно разбежался по всему телу, расслабляя и веселя.

Какое-то время сидели молча. Большаков, прищурившись, с легкой улыбкой смотрел на Виктора, словно обдумывая что-то, – точно такой же дружелюбный взгляд был у него, когда Ребров впервые появился в этом кабинете с предложением создать Институт рынка. А потом Алексей решительно встал и пошел уже к другому шкафу, где у него был вмонтирован в стену сейф. Вернулся он, держа в руке пачку новеньких стодолларовых банкнот.

– Возьми, ты заработал их, – сказал Большаков, небрежно бросив деньги на стол перед Виктором. – Я хочу, чтобы ты знал, как я ценю людей, с которыми работаю. Конечно, это – и много, и мало, – он кивнул в сторону пачки. – Мало потому, что ты сделал дело на миллион долларов. А много – так как я сам беден как церковная мышь.

Ребров не спеша допил коньяк. Ему впервые таким образом давали деньги, и он даже немного растерялся. Пытался сообразить, что делать, но в голове крутилась дурацкая мысль о том, что церковные мыши пьют неплохие напитки.

– Бери-бери, ведь мы договаривались о возможных премиальных, подбодрил его Большаков. – Ты очень крупно помог мне уже во второй раз. Чего я только не делал, чтобы меня заметили в правительстве, а все решила какая-то ерунда – твой институт… Не обижайся, что я так говорю. Ты же сам знаешь цену своим… как их… экспертам и их прогнозам.

Раньше Ребров, может быть, и проглотил бы это замечание, но только не теперь:

– Между прочим, именно они помогли тебе. Будь объективен…

– Не они, а ты. Мы с тобой прекрасно знаем, что на место этих ребят можно было бы взять говорящих попугаев. Но попугаи не носят галстуки, и в президиум их на пресс-конференции не посадишь. Так что бери деньги. Ты их заслужил. И не вздумай разыгрывать здесь спектакль про бедного, но честного журналиста. Через полчаса я могу уже передумать.

Ребров еще никогда не держал в руках пачку стодолларовых банкнот. В жизни плотная стопка тоненьких зеленых бумажек выглядела довольно банально, и было удивительно, как в ней может помещаться голубое море, красивые женщины, новый костюм, комплект шин для его потрепанной «Лады». Но главное, Виктор вдруг явственно представил небольшую, уютную квартиру, которую он теперь может снять, навсегда избавившись от склочных телефонных звонков бывшей жены.

– Спасибо, – сказал Ребров и взял со стола пачку долларов, а потом небрежно засунул ее в боковой карман пиджака.

Большаков с плохо скрытым интересом наблюдал за колебаниями Реброва. И когда Виктор все же взял деньги, на лице предводителя юных буржуев промелькнуло почти физическое удовольствие.

– Если думаешь, что стал свидетелем того, как я продал душу дьяволу, то ты ошибаешься, – спокойно заметил Ребров. – Это я сделал не сейчас, а пару месяцев назад, когда согласился работать с тобой.

Замечание Виктора еще больше развеселило Алексея. В этот день ничто не могло омрачить его хорошего настроения. Он был по-настоящему счастлив и любил все человечество в целом и каждого человека в отдельности.

Глава XII

ВИД НА КРЕМЛЬ

1

Молодой человек, который сопровождал Реброва, был таким тощим и нескладным, что мог вызвать жалость даже у палача. Зато имя у него было редким и вычурным – Радомир. Очевидно, родители этого парня, прозорливо предвидя бесцветное будущее и заурядную внешность своего сына, заранее постарались хоть чем-то привлечь к нему внимание, выделить из толпы.

– Если вам и эта квартира не подойдет, то тогда я уже не знаю, что и делать, – с горестным вздохом сказал Радомир, когда они поднимались по эскалатору на станции метро «Арбатская», и его слова прозвучали так, словно Виктор был повинен в чудовищных издевательствах над ни в чем не повинным человеком.

Получив круглую сумму от Большакова, Ребров забросил все дела и занялся поиском нового, более или менее приличного жилья. В газете рекламных объявлений, брошенной ему в почтовый ящик, он выбрал первую попавшуюся риэлторскую фирму и заключил с ней договор. Однако все, что пока ему показывали, могло приглянуться разве что человеку, год до этого просидевшему в карцере.

Ко всем прочим неприятностям, риэлторская фирма приставила к Реброву этого, постоянно чем-то расстроенного, двадцатидвухлетнего парня, который вот уже две недели водил его по сдававшемуся в аренду жилью. Ребров давно бы подыскал других посредников, но боялся, что еще одного удара от жизни Радомир не перенесет. Поэтому продолжал ходить по домам и смотреть квартиры, но все с меньшим энтузиазмом.

Виктор и Радомир вышли из метро, пересекли Воздвиженку и углубились в кривые московские переулки. В них было столько же логики, сколько и во всей жизни в этой стране. Заезжий человек, а тем более иностранец, задумавший пересечь этот район, мог пойти по любому из них, но в результате оказался бы еще дальше от конечной цели путешествия, чем тогда, когда он только начинал свой путь.

Дом, в котором сдавалась квартира, находился с тыльной стороны Московской консерватории и совершенно выпадал по стилю из всего, что его окружало. Точнее, он вообще был лишен какого-либо стиля – среди старых доходных домов торчало что-то серое, прямоугольное, построенное уже после войны.

Радомир сверился со своими записями, они поднялись на лифте на самый верхний этаж и позвонили в грязно-коричневую дверь. Открыл им невысокий старик с длинными, густыми и белыми как снег волосами. Хотя в квартире было тепло, он кутался в заношенный вязаный жакет, но это все равно не могло растопить старческий холод в его глазах.

– Вы по поводу квартиры? – спросил он. – Тогда проходите…

Квартира состояла из двух небольших комнат, маленькой кухни и крохотного санузла, где с трудом помещалась сидячая ванна. Везде было чистенько и уютно. Но самым замечательным в этой квартире был вид из окна гостиной. Отсюда просматривался весь Кремль, с ослепительно сверкавшими золотыми луковками церквей и острыми шпилями башен.

Бросалось в глаза и множество антикварных вещей: два кресла красного дерева, столик на бронзовых львиных лапках, несколько женских статуэток хорошие копии роденовских скульптур, изящный хрустальный графин в серебряной оправе, старинные книги. А все стены были увешаны фотографиями в рамках. Они запечатлели людей, одетых в костюмы царей и пастухов, леших и рыцарей, комедиантов и римских патрициев. Одни из них, видимо, что-то пели, другие просто стояли в картинных позах, соответствующих образу.

– До пенсии я работал в Большом театре, – сказал старик Реброву, которого привлекли фотографии. – Роли были маленькие, а чаще пел в массовках, но… в Большом! Вот это я, вот, вот и вот там тоже…

Виктор подумал, что приличия ради стоило бы задать старику пару вопросов о Большом театре, но эти снимки в первый момент почему-то произвели на него гнетущее впечатление. Они походили на надгробные фотографии, сделанные в память о прожитых на сцене человеческих жизнях.

– Сколько вы хотите за квартиру? – спросил Ребров.

Пожевав свои бледные, невкусные губы, старик назвал цену. Она оказалась гораздо меньшей, чем ожидал услышать Виктор.

На лице Радомира появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Он вытаращил глаза и стал из-за спины старика гипнотизировать Реброва.

Некоторое время все молчали, и было слышно, как по соседству упражняются на скрипке.

– Большинство жильцов нашего дома музыканты, – словно извиняясь, пояснил старик. – Все мы когда-то получали квартиры через один профсоюз. Помните, как это было раньше?

– Вы знаете, что в этом районе Москвы можно сдать квартиру и подороже? – спросил Виктор.

Радомир тихонько ахнул и откинулся на спинку стула, словно сраженный сердечным приступом.

Хозяин квартиры погладил ладонью бордовую бархатную скатерть, кое-где траченную молью и временем. Точно из такого же материала у него были сделаны и шторы на окнах, что придавало квартире богемно-ресторанный вид.

– Из всей нашей когда-то большой семьи сегодня остались живы только моя сестра и я. – В голосе старика вообще отсутствовали эмоции. – Сестра тоже уже на пенсии, что по нынешним временам, как вы понимаете, означает нищая. Живет в Подмосковье, примерно в такой же квартире… Мы решили одно из наших жилищ сдавать и жить на эти деньги. Ее квартира слишком далеко от центра и никому не нужна. Значит – остается моя… Только у меня нет ни средств, ни сил, чтобы вывезти дорогие мне вещи. Да и некуда… Поэтому я решил сдать квартиру недорого, но приличному человеку. Ведь откуда у приличных людей сегодня могут быть деньги…

– Спасибо, – сказал Виктор. – А когда я могу переехать?

– На следующий день после того, как заплатите за месяц вперед. А лучше – за два… Мне ведь только собрать белье…

Ребров достал деньги и, отсчитав нужную сумму, протянул старику:

– Это – за два месяца.

– Значит, завтра можете и переезжать. Только… вы позволите мне иногда приезжать за книгами или за какими-то вещами? Я обязательно буду предварительно предупреждать вас по телефону о своем визите.

В комнате повисла какая-то неловкость.

– Конечно-конечно, – поспешил заверить его Ребров.

Потом старик водил Виктора по квартире, показывал, где перекрывается газ, вода, как ставить на место постоянно отпадающую дверцу платяного шкафа и что делать, если будет гаснуть лампочка в торшере у дивана. Квартира и все вещи в ней состарились вместе с хозяином, и он знал болезни и нравы каждой из них. В самом конце этой грустной экскурсии старик показал свою коллекцию пластинок, оказавшуюся настоящим кладом.

– Вы можете слушать их, только, прошу вас, будьте осторожны. Давайте я вам покажу, как включается проигрыватель.

Он достал пластинку. На конверте была большая фотография Сергея Рахманинова.

Ребров любил этого композитора и неплохо знал. В юношеские годы Виктор учился в музыкальной школе, во всяком случае до тех пор, пока не умер отец и семья могла оплачивать занятия. А так как учитель сольфеджио в его классе был страстным почитателем Рахманинова, то он часто ставил для своих учеников записи романсов, сонат, опер, фортепьянных концертов одного из самых великих русских композиторов. Но то, что Ребров услышал сейчас, было неожиданным и очень волнующим.

Старик опустил иглу на вращающуюся пластинку. Несколько секунд было тихо, лишь слегка потрескивало в динамиках, а затем комнату стало наполнять что-то тревожное. Это было похоже на раскаты приближающейся грозы, которые ты еще не слышишь, но уже чувствуешь. Волнующий звук постепенно нарастал, и Виктор понял: поет хор.

– Это – Рахманинов. Его Литургия Иоанна Златоуста, – вздохнул старик и с грустным видом уставился в окно.

– Послушайте, – сказал Виктор, – если вы жалеете, что вынуждены сдавать квартиру, то скажите об этом прямо. Я уйду. Вы можете даже оставить себе деньги… ну те, что я вам дал. Но через какое-то время вам все равно придется решать свои проблемы. Жить-то вам не на что…

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли, – засуетился хозяин. – Я ни о чем не жалею. Просто, этот вид… плюс Рахманинов… Грустно! Я подумал о нашей прекрасной, но безумной стране. Удивительно, как могли люди, создавшие такую великую архитектуру, такую великую музыку, так легко принести все это в жертву, поверив коммунистическим вождям?! Как мы можем жить без Бога в душе, без любви к своей стране до сих пор?!

На следующий день Ребров по пути на работу завез на свою новую квартиру пару сумок с вещами. Ключ он взял у старика еще вчера, но на всякий случай позвонил в дверь. Ему никто не ответил, и он открыл ее сам. Пустые полки в платяном шкафу подтвердили, что старик уже уехал. На столе в гостиной лежала записка, а в ней всего три слова: «Желаю Вам счастья!»

2

Часов в восемь вечера Ребров позвонил Лизе. Набирая номер, он размышлял о громадном количестве условностей, доводящих до абсурда и без того достаточно бессмысленное человеческое существование.

Формально Лиза все еще продолжала оставаться его женой, хотя уже давно жила с другим мужчиной. И чтобы ликвидировать этот очевидный нонсенс, нужно было пройти через неприятные, длительные административные процедуры, на которые у современного человека просто не хватало времени. Виктор подумал, что, наверное, проще было бы принять мусульманство, чтобы потом выйти с Лизой на перекресток и дружно сказать три раза: «Он мне не муж, она мне не жена!» Таким образом они сэкономили бы уйму времени.

Ребров специально подгадал так, чтобы «друга детства» еще не было дома, а жена уже пришла с работы. Его расчет оказался верен.

– Алло?! – прозвучал в трубке слегка запыхавшийся голос Лизы.

Как когда-то, в нем послышались дружелюбие, улыбка, ожидание. Но лишь только она узнала, кто звонит, все светлое и радостное в ее голосе мгновенно погасло.

В свое время Ребров мучительно пытался понять, почему с тех пор, как начались исчезновения жены по вечерам, она стала относиться к нему так, будто он в чем-то виноват. Наконец Виктора осенило, что Лиза просто пытается переложить свою вину за их несложившиеся семейные отношения на него. Это, конечно, было глупо, и вначале он что-то доказывал ей, спорил, говорил, что нет никакого смысла оставлять за собой руины, даже если кто-то в чем-то виноват. Ведь было же в их жизни и что-то хорошее. Однако потом он просто замкнулся, стараясь не реагировать на обидные выходки жены.

И сейчас, услышав деревенеющий голос Лизы, Виктор поспешил перейти к делу.

– Я нашел себе новое жилье, – сказал он. – И уже фактически перевез туда все свои вещи. Так что нам надо как-то пересечься, чтобы я отдал тебе ключи от твоей квартиры.

На другом конце провода возникла напряженная тишина.

– Хорошо, – наконец выдавила Лиза голосом человека, не сомневающегося, что ему подложили свинью, но он еще не понял какую.

– Кстати, тебя не смущает, что мы до сих пор не подали заявление о разводе? – поинтересовался Ребров. – Люди мы, конечно, занятые и без предрассудков, но все же… И как к этому относится твой «друг детства»?

– Я тебе много раз предлагала сходить в загс, – перешла в наступление Лиза, – но у тебя то времени нет, то еще что-то…

– Да, здесь есть и моя вина, – покорно согласился он. – Но давай все-таки решим наши проблемы поскорее. Ты не могла бы, скажем, завтра найти для этого время?

– Для этого я, безусловно, время найду, – изображая высшую степень удовлетворения, подтвердила она.

Договорились встретиться на следующий день в двенадцать часов дня у районного загса. Виктор пришел пораньше, чтобы не дать поводов для новых обвинений, и стал свидетелем торжественного прибытия Лизы на уже знакомом ему серебристом «мерседесе». Только теперь за рулем сидел не «друг детства», а какой-то другой мужчина – очевидно, шофер.

Сухо поздоровавшись, они молча вошли в здание. При этом Лиза изображала женщину, которая идет спасать свою честь. Однако ее потрясающую игру опять некому было по достоинству оценить: длинный коридор со множеством пронумерованных дверей оказался в этот момент абсолютно пуст, а для работницы загса, принявшей от них заявление, развод супругов был такой же обыденной процедурой, как для повара – чистка картошки. Даже Виктору показалось, что эта дама с рыбьими глазами могла хотя бы для приличия слегка улыбнуться и поинтересоваться, насколько серьезно они подумали над своим ответственным шагом.

Как и всем парам, не имевшим детей и материальных претензий друг к другу, им назначили стандартный трехмесячный испытательный срок. А значит, окончательный развод должны были оформить уже в январе.

– Если мы так разумно начнем следующий год, он может получиться для нас очень неплохим, – довольно рискованно пошутил Виктор, когда они уже вышли на улицу. – Да, вот ключи от твоей квартиры. Спасибо, что позволила мне там пожить.

В обмен на ключи он получил взгляд, полный презрения, – Лиза сразу не нашлась, что ответить на шутку об их блестящих перспективах на следующий год, и явно была этим очень огорчена.

Она ушла с гордо поднятой головой, показывая, что стойко выдержит все удары судьбы. А Ребров решил, что этим маленьким, но талантливым спектаклем и закончится сегодняшнее общение с женой. Однако он глубоко заблуждался.

Не успел он появиться в редакции, как у него зазвонил телефон. Это была Лиза.

– Я сейчас заехала к себе на квартиру, – шершавым, как наждак, голосом сказала она. – Бог с ним, с тем бардаком, который ты здесь оставил. Но куда девались пять тысяч долларов, лежавшие за постельным бельем в платяном шкафу?!

От неожиданности Ребров чуть не свалился со стула на пол.

– К-к-какие пять ты-тысяч?! – вдруг начав заикаться, переспросил он.

– Я прятала в шкафу, в конверте пять тысяч долларов на черный день.

– Какой, к черту, у тебя может быть черный день?! – взбесился Ребров. – Это только у людей, которые с тобой общаются, могут быть черные дни и даже черная жизнь!!

– Ты украл у меня пять тысяч американских долларов, и я заставлю тебя их вернуть! – заявила она, четко выделяя каждое слово.

– Прекрасно! Обращайся в милицию, в суд! Флаг тебе в руки!

– Нет, мой милый, в милицию я не пойду, – зловеще произнесла она. – Я просто скажу Максиму, и он с тобой разберется.

– Кого ты сюда еще приплетаешь? Кто такой этот сукин сын Максим?!

– Максим Стражко – мой новый муж. Ты даже этого не знаешь!

– Если твой Максим попадется мне на глаза, я переломаю ему руки и ноги!! – завизжал Виктор и бросил трубку.

3

После телефонного разговора с Лизой Ребров никак не мог прийти в себя. Мысли прыгали, руки тряслись. Наблюдавший за всей этой фантасмагорической сценой Стрельник с неподдельным любопытством поинтересовался, кем является нынешний сожитель бывшей жены Виктора. А узнав, что тот – довольно-таки крупный бизнесмен, сделал свое авторитетное заключение:

– Для решения спорных вопросов такие люди нанимают или киллера, или, в лучшем случае, хулиганов, которые делают из человека котлету.

Через полчаса телефон на столе Реброва зазвонил еще раз.

– Здравствуйте! – послышался в трубке мягкий баритон. – Меня зовут Максим Стражко. Мы с вами уже пару раз встречались. Ваша бывшая жена и я… мы… – Он не знал, как определить свое отношение к Лизе.

– Знаю! – перебил его Виктор.

– Думаю, нам с вами необходимо встретиться.

– Может быть, это вам надо, а мне – нет! – возразил Ребров.

– Послушайте, давайте говорить как деловые люди. Возник конфликт, его следует побыстрее разрешить. Позвольте, я все-таки к вам сейчас приеду, вежливо, но достаточно твердо сказал «друг детства», который, очевидно, уже привык так же неукротимо дожимать своих соперников в бизнесе.

– Хорошо, – согласился Виктор и подумал, что если и объяснять этому парню, что его сожительница, а возможно, будущая жена – просто взбесившаяся сучка, то лучше не по телефону. – Но только не мечтайте, что получите какие-нибудь деньги, – добавил он.

Стрельник проявил максимум благородства и отваги. Он заявил, что вступит в бой на стороне Виктора, если дело дойдет до рукопашной. Но даже если обойдется простым разговором, заметил Игорь, то ему все равно есть смысл при этом присутствовать – как свидетелю, чтобы потом никто ничего не мог переврать.

Однако Виктор попросил его посидеть у кого-нибудь из коллег или сходить в буфет, так как, по его словам, свидетели только помешают ему разбираться с этим вымогателем.

Впрочем, заявившийся вскоре «друг детства» вовсе не был похож на бандита. Даже приличный рост этого парня не придавал его облику ничего угрожающего. Да и на лице нового избранника Лизы читались не коварные замыслы, не садизм, не злоба, а бесконечная усталость.

Он долго расшатывал стул, на который ему предложил присесть Виктор, и наконец выпалил:

– Хотите, я дам вам пять тысяч долларов? Без возврата.

Ребров на какое-то время потерял дар речи.

– Зачем?! – с трудом выдавил он.

– Вы отдадите их Лизе и таким образом этот дурацкий конфликт будет исчерпан, – пояснил светловолосый гигант.

– Но я не брал эти чертовы деньги!

– Я знаю, – печально покачал он головой.

– Тогда почему вы предлагаете такой странный вариант? – окончательно растерялся Виктор.

– Потому, что он единственно возможный. Лиза, конечно, сморозила глупость. Думаю, она на вас очень сильно разозлилась. Но теперь ни за что не признается, что все выдумала сама. Умрет, но не признается! И эта дурацкая история с украденными пятью тысячами долларов превратится в сплошной кошмар – глупый и пошлый. А мне надо заниматься делами. Да и вам, наверное, тоже. Давайте будем умнее…

На то, чтобы так глубоко понять Лизу, этому парню понадобилось гораздо меньше времени, чем Реброву. Хотя, справедливости ради, тут же постарался выгородить себя Виктор, общий стаж изучения «предмета» включал у «друга детства» еще и школьные годы.

Он даже почувствовал к Максиму Стражко какую-то симпатию, граничащую с состраданием. И еще ему почему-то пришло в голову, что, несмотря на привлекательную внешность, этот симпатичный молодой мужик не имеет отношения к шоу-бизнесу. Скорей всего, он – технарь.

– У вас свое дело? – решил проверить себя Ребров.

– Да, с одним моим старым другом мы владеем фирмой. Не очень большой человек сто. Но бизнес идет неплохо.

– А чем вы конкретно занимаетесь?

– Разрабатываем и устанавливаем клиентам компьютерные системы. Любых размеров, для любых целей: бухгалтерский учет, планирование и тому подобное. И еще монтируем телефонные станции. – Он вдруг нахмурил брови и весь сосредоточился. – Кстати, вашей редакции ничего из этого не надо? Мы могли бы предложить солидные скидки… – И тут же обмяк. – Ах да, простите…

Они немного посидели молча.

– Послушай, – перешел на «ты» Ребров, – во всей этой истории есть несколько неприятных для тебя моментов. Я не хотел бы вбивать между вами клин… но, по-моему, Лиза уже села тебе на шею, раз она не стесняется говорить, что прятала деньги. Если подумать, она прятала их от тебя.

– Но реально она же их не прятала, – возразил Максим.

– Она ведь не догадывается, что ты об этом знаешь. Что никаких пяти тысяч долларов в природе не существовало.

– Полагаю, как раз наоборот: ей прекрасно известно, что я в курсе ее выдумки.

– Стоп, стоп, стоп! – затряс головой Ребров. – Сейчас мы оба сойдем с ума. То есть ты хочешь сказать, она послала тебя ко мне выколачивать эти гнусные доллары, нисколько не сомневаясь, что ты знаешь: я ничего у нее не брал?!

– Именно! – подтвердил очевидную для него истину «друг детства».

Виктор задержал на несколько секунд воздух в легких, шумно выдохнул и подвел итог:

– Тогда твое положение еще хуже. Она не просто села тебе на шею, а уже начинает вить из тебя веревки. Со мной это случилось гораздо позднее… Да, кстати, ты в курсе, что сегодня мы с Лизой подали заявление о разводе?

– Да, – без особого энтузиазма кивнул Максим.

Реброву стало жаль своего заместителя по супружеской жизни, и он попытался хоть чем-то ему помочь.

– Слушай, – предложил он, – ты ведь можешь сам отдать эти пять тысяч Лизе и сказать, что деньги – от меня. Она же посылала тебя ко мне именно за ними! Придумай что-нибудь этакое: что ты бил меня, выкручивал руки, пытал…

– А если она проверит?

– Так и быть, подтвержу, что деньги дал я.

– Я боюсь, у тебя не получится сыграть убедительно, – вдруг разволновался незадачливый вымогатель.

– Ну все, хватит! – решительно оборвал его Виктор. – Сейчас мы точно свихнемся из-за одной проклятой бабы. Поверь, я все сделаю хорошо.

– Спасибо тебе огромное! – искренне обрадовался Максим. – Ты снял с моей головы такую боль. Если будут какие-нибудь проблемы – звони.

Он энергично потряс Реброву руку и пошел к выходу, но от двери вернулся и положил на стол листок бумаги.

– Это – прайс-лист, – пояснил он. – Цены на услуги нашей фирмы. Так, на всякий случай…

После ухода Максима Стражко Виктор впал в состояние, близкое к эйфории. Во-первых, он понял, сколь многим обязан этому парню, избавившему его от Лизы. А во-вторых, порадовался за всю страну. Прежде Ребров только в американских фильмах видел предпринимателей, которые даже во время свадьбы или похорон пытаются заниматься своим бизнесом. И то, что такие же свихнувшиеся люди появились в новой России, вселяло большие надежды на скорое экономическое возрождение страны.

4

Переезд из спального района в самый центр Москвы существенно изменил жизнь Виктора. Если раньше он и дня не мог обойтись без своей потрепанной «Лады», то теперь, как правило, оставлял машину у дома с музыкально одаренными жильцами и отправлялся на работу пешком. Выходило гораздо быстрее, чем если бы он ехал на автомобиле. Ведь чтобы пересечь Тверскую или Бульварное кольцо, нужно было прилично покрутиться и позагорать у светофоров. А потом еще потратить уйму времени на поиск места на вечно забитой редакционной стоянке.

К тому же Реброву нравилось бродить по лабиринтам старых московских переулков, и, иногда, направляясь в редакцию, Виктор так до нее и не доходил. Очнувшись от своих мыслей, он вдруг обнаруживал себя на лавочке где-нибудь на Патриарших прудах или на Суворовском бульваре.

Да и большого смысла появляться на работе теперь не было. Отдел экономики явно доживал последние дни. Ему грозила, по меньшей мере, серьезная реорганизация, так как конфликт Романа Хрусталева с руководством газеты вступил в завершающую стадию.

Михаил Семипалатинский уже слышать не мог фамилию Хрусталева, а тот, в свою очередь, открыто утверждал, что главный редактор «Народной трибуны» ведет против него целенаправленную кампанию, и даже, мол, приказал ответственному секретарю под любыми предлогами не печатать материалы сотрудников отдела экономики, чтобы потом уволить их всех за профнепригодность.

Так это было или нет, но в последнее время статьи подчиненных Хрусталева публиковали и в самом деле очень редко, за исключением, конечно, небольших оперативных заметок на злобу дня. Впрочем, серьезный кризис чувствовался в работе всей редакции. Как и другие российские печатные издания, газета резко теряла тираж. Если в начале перестройки он доходил до восьми – десяти миллионов экземпляров, что для других стран было просто немыслимым, то к середине девяностых упал раз в двадцать.

Необходимо было срочно что-то предпринимать, поэтому Семипалатинский решил провести расширенную летучку или, проще говоря, собрание, на котором журналисты «Народной трибуны» должны были все вместе определить: куда им идти дальше и о чем теперь следует писать? Мероприятие долго готовилось, на него пригласили даже собственных корреспондентов газеты из различных городов страны. Наконец, день этого судьбоносного собрания всего коллектива редакции настал!

5

Летучка началась в четыре часа. В конференц-зал людей набилось до отказа. Как правило, такие мероприятия в газете проходили подчеркнуто демократично: члены редколлегии размещались вперемешку с рядовыми сотрудниками, а во главе стола находились только главный редактор и человек, которому поручалось вести протокол. И в этот раз традиции не были нарушены.

Когда все расселись, в зал стремительно вошел Семипалатинский. Он сразу же, с присущей ему прямотой, сказал:

– Я хотел бы, чтобы мы сегодня обсудили наши творческие планы. А так как газета наша – общественно-политическая, то решать творческие вопросы невозможно без оценки общей ситуации в стране. Думаю, определяющим для нашей долгосрочной стратегии, для выбора тем и расстановки акцентов в публикуемых материалах является тот очевидный факт, что демократы оказались таким же дерьмом, как и коммунисты!

Последующая его речь развивала эту благодатную тему и, как оказалось, нашла горячий отклик в сердцах сотрудников редакции. В развернувшейся затем дискуссии было сказано много слов о продажности власти, о забвении ею демократических ценностей. Но как только перешли к выработке каких-то конкретных рекомендаций, наступило некоторое замешательство.

Борьба с нынешней властью предполагала, что тем самым газета будет лить воду на мельницу находившихся в оппозиции коммунистов, ведь все их политические кампании как раз и строились на дискредитации президента и правительства. Это был очевидный тупик, поэтому ни до чего путного на летучке так и не договорились. Зато Роман Хрусталев получил очередную возможность выяснить отношения с руководством газеты.

Когда все уже выдохлись, слово попросил он.

– Это очень показательно, что теперь наша газета начинает бороться с демократами, – иронично осмотрел присутствующих Хрусталев. – Ничего другого и не могло быть. Потому что российской интеллигенции любая новая власть нужна только для того, чтобы немедленно начинать с ней бороться. Пусть в этой борьбе будут жертвы, пусть будет кровь, главное, что таким образом можно самоутвердиться и доказать, что никого умнее и талантливее интеллигенции в этой стране нет. К сожалению, руководство нашей газеты также рассматривает демократию не как сложную систему общественных взаимоотношений, которую надо старательно улучшать, а как сообщество назвавших себя демократами людей, с которыми надо бороться!

– Вы говорите о руководстве газеты так, словно вы сами не входите в редколлегию! – оборвал его Семипалатинский.

– Теперь уже нет! Потому что, выслушав все, что здесь говорилось, нормальный человек должен уйти! Что я как раз сейчас и сделаю. Заявление об увольнении я вам принесу…

Последние слова Хрусталев произнес, уже пробираясь между стульями по направлению к выходу.

– Слава богу! Наконец-то! – сказал ему вслед Семипалатинский и уже в зал бросил: – Спокойно, спокойно! Давайте продолжим…

Однако после выступления Романа дискуссия вообще сбилась на частности. Одни сотрудники обвиняли секретариат редакции в предвзятом отношении к их статьям, другие сетовали, что в «Трибуне» существуют запретные темы.

Ребров уже давно привык к подобному выяснению отношений между коллегами, и поэтому особо не прислушивался к их словам. Не очень взволновал его и демонстративный уход Хрусталева – это когда-нибудь должно было случиться. Зато все мысли Виктора занимал сейчас человек, сидевший чуть впереди.

Это был собственный корреспондент «Народной трибуны» по Северному Кавказу Казбек Кадзати. Его корпункт находился в столице Северной Осетии городе Владикавказе, но писал он о событиях во всем регионе и делал это очень неплохо.

Ребров знал Кадзати, но не близко. Их как-то представили друг другу в коридоре, и пару раз они в кругу коллег пили чай в редакционном буфете. Виктор вдруг подумал, что этот очень спокойный и даже флегматичный парень с густыми, черными усами и смуглой кожей может оказать ему неоценимую помощь.

После летучки Ребров подошел к нему в коридоре.

– Привет. Мне нужно с тобой поговорить. Ты мог бы зайти ко мне минут на пять?

Кадзати кивнул.

Пока они поднимались на шестой этаж, в комнату Реброва, Казбек молчал. На его лице не проявилось даже легкого любопытства. Казалось, если бы сейчас Виктор, так ничего и не объяснив, попытался выпроводить Кадзати из своей комнаты, тот и в этом случае не выразил бы никакого удивления.

– Месяцев пять назад я написал статью о компании «Русская нефть», предложив коллеге сигарету и закуривая сам, стал рассказывать Ребров, когда они уселись в креслах у окна. – А на следующий день президент компании якобы покончил жизнь самоубийством. Вокруг материала был большой скандал, а у меня – большие неприятности. Говорили, что статья – заказная. Меня даже вызывали в прокуратуру… Возможно, ты слышал об этой истории?

– Да, – односложно ответил Казбек, видимо не считая нужным разбрасываться словами.

– Прекрасно, – продолжил Виктор. – Так вот, после этого произошло много событий. Бывшего вице-президента «Русской нефти» вскоре застрелили. А еще один вице-президент, которого зовут Георгий Дзгоев, до сих пор где-то скрывается… Как мне удалось узнать, этот Дзгоев родился и вырос в твоем родном Владикавказе. И, говорят, сейчас он прячется где-то на Северном Кавказе, может быть даже у вас, в Северной Осетии.

– Нет, не в Северной, а в Южной, – невозмутимо поправил его Кадзати.

Ребров поперхнулся дымом и закашлялся.

– Ты это точно знаешь? – наконец недоверчиво спросил он.

– Об этом у нас весь город знает. Братья Георгия – очень известные бизнесмены во Владикавказе. Эта семья – всегда на виду…

– Почему же тогда следователи не могут добраться до Дзгоева, если всем известно, что он скрывается в Южной Осетии? Я знаю, что люди из российской прокуратуры ищут его с тех пор, как он исчез.

– Потому, что Южная Осетия входит в состав Грузии, а не России, и российские следователи не могут туда поехать.

– Но ведь российская прокуратура может попросить грузинские власти, чтобы те разыскали Дзгоева, так? – спросил Виктор.

– Нет, – невозмутимо покачал головой Кадзати. – Грузинские власти ничего не могут делать в Южной Осетии, так как она всегда хотела объединиться с Северной, а значит, войти в состав России. Поэтому российские власти выражают недовольство, когда Грузия распоряжается в Южной Осетии, как у себя дома.

Эти логические построения явно казались Кадзати совершенно очевидными, но у любого другого человека, далекого от проблем Северного Кавказа, они способны были повредить разум.

– Значит, раз Дзгоев прячется в Южной Осетии, то он недоступен ни русским, ни грузинским властям и, вообще, добраться до него невозможно? уточнил Ребров.

– Почему? – удивился Казбек. – Георгий часто бывает во Владикавказе.

– Тогда почему следственная бригада не может приехать к вам в город и перехватить его там? – начал выходить из себя Виктор.

– Потому что старший брат его жены работает в милиции и Георгий всегда знает, когда за ним приезжают. Кстати, его двоюродный брат тоже какой-то милицейский начальник.

– А ты не мог бы поговорить с Дзгоевым?

– Нет, – решительно покачал головой Кадзати.

– Послушай, я сейчас на себя наложу руки! – взмолился Ребров. – Все знают, где находится человек, но поговорить с ним никак нельзя!

– Почему нельзя?! Можно. Но если он сам этого захочет. Я не могу его найти, но могу сказать братьям Георгия, что ты хочешь с ним поговорить. Они передадут об этом Георгию, и он уже сам решит: надо ему встречаться с тобой или нет?

– Тогда ты обязательно должен это сделать! – Ребров схватил Казбека за руку.

Глава XIII

ВО ВРАЖЕСКОМ СТАНЕ

1

В смутные времена экономических реформ правительственных чиновников в России меняли почти так же часто, как ценники в магазинах. Поэтому, когда появились сообщения об освобождении от занимаемой должности вице-премьера Владимира Шелеста, это вызвало в средствах массовой информации меньший резонанс, чем первый снег, в одну ночь заваливший московские улицы уже в середине ноября и ставший причиной множества дорожных аварий.

Правда, некоторые газеты попытались покопаться в этой истории с увольнением поглубже, найти здесь что-нибудь скандальное, но ничего, кроме неясных слухов и бездоказательных домыслов, выжать им не удалось. К тому же премьер заявил, что он всего лишь удовлетворил просьбу Владимира Шелеста, а сам Шелест в одном из интервью прокомментировал событие следующим образом: устал и после многих лет на государевой службе хотел бы попробовать себя еще где-нибудь.

В общем, историю спустили на тормозах. Тем более что трагедии для страны в уходе с работы всего одного чиновника не было никакой, ну а о личной драме смешно было даже говорить: бывшие члены правительства всегда устраивались очень неплохо. Как-то так получалось, что к моменту увольнения с государственной службы, даже если она продолжалась всего полгода – год, чиновники уже успевали создать под себя частный банк, финансовую компанию или, на худой конец, какой-нибудь фонд.

Поэтому никто не удивился, когда газеты сообщили, что уже через неделю после своей отставки Владимир Шелест занял должность президента банка «Московский кредит». Не удивился этому и Ребров, но серьезно расстроился. Он вспомнил, что уже встречал фамилию бывшего вице-премьера и название банка вместе, а значит, если бы раньше уделил этому факту больше внимания, то давно смог бы узнать что-то новое об интересовавшем его человеке.

Ребров наведался в редакционную библиотеку, порылся в газетных подшивках и нашел небольшую заметку двухлетней давности, в которой говорилось, что Владимир Шелест почтил присутствием собрание акционеров «Московского кредита». Факт, на первый взгляд, обыденный. Руководство крупных банков всегда старалось затащить на подобные мероприятия правительственных чиновников, чтобы показать акционерам свои большие возможности. Но теперь все это смотрелось совершенно иначе.

Поломав голову над последними новостями, Ребров решил обсудить их с начальником отдела общественных связей Ассоциации российских банков Борисом Завадским, которому не раз звонил по делам и с которым имел неплохие отношения. Во всяком случае при встрече они обязательно останавливались перекинуться парой слов.

– Хочешь поговорить? Приезжай! Если смогу – с удовольствием помогу, сразу же заявил пухленький, добродушный Завадский, уже прилично поднаторевший в своей конторе во всяких закулисных интригах и потому не любивший обсуждать серьезные вопросы по телефону.

Ассоциация российских банков квартировалась в трехэтажном особняке недалеко от Никитских ворот. У Завадского здесь была маленькая комнатка, в которой непрерывно звонили сразу три телефона. Тем не менее хозяин кабинета не терял хорошего расположения духа и, жонглируя телефонными трубками, подробно отвечал на вопросы Реброва.

– Что собой представляет банк «Московский кредит»? – переспросил Завадский. – Типичный выкормыш правительственных чиновников. Он появился-то… дай вспомнить… всего три года назад, а потом начал расти как на дрожжах. Туда вдруг дружно стали переводить свои счета нефтяные компании, таможенные службы. Такое вот внезапное и в то же время массовое проявление любви. Да! Слушаю вас! – бросил он в телефонную трубку.

– Ты думаешь, это Шелест постарался? – продолжил расспросы Ребров, выбрав момент между телефонными звонками.

– Очень похоже. А кто же еще?! Я и раньше кое-что слышал, а его нынешний переход в «Московский кредит» ставит все на свои места. Вице-премьер готовил себе запасной аэродром и сгонял в банк крупных клиентов. Причем не только государственные компании, но и частные. У него в руках было все необходимое, чтобы ставить их по стойке смирно: госзаказы, лицензии, экспортные квоты…

– Получается, чем крупнее начальник, тем больше он ворует и нахальнее действует?

– Абсолютно точно! – весело подтвердил Завадский.

– Но ведь есть же прокуратура, милиция…

– Есть. Но всех их можно купить сейчас за три копейки… Да, кстати, в «Московском кредите» есть своя служба безопасности, которая заткнет за пояс любую милицию.

Виктор Ребров насторожился:

– Подожди-подожди, о какой службе безопасности ты говоришь?

Завадский снял все телефонные трубки, чтобы им не мешали, и стал терпеливо объяснять:

– У каждого банка есть своя служба безопасности. Ну а как же иначе?! Деньги-то им доверяют немалые… Как раз службы безопасности и занимаются тем, что проверяют надежность заемщиков, ищут должников, выбивают у них деньги, охраняют и перевозят ценности… Впрочем, некоторые нанимают для этого милицию. А в «Московском кредите» служба безопасности не только обслуживает своих, но по договору делает это и для многих других. Ее возглавляет какой-то крутой мужик – бывший заместитель председателя КГБ. Его фамилия то ли Кроль, то ли Крок… – Завадский порылся в бумажках на столе. – Нет, сейчас не найду, где он у меня записан… Банк перекупил этого мужика с госслужбы, и он целую армию создал. Об этом писали, но больше намеками, мол, есть опасность, что в рамках банковских охранных служб в России легально создаются вооруженные организации, которые могут заниматься рэкетом, убийствами. Ну и все такое…

– Такую информацию достать самостоятельно практически невозможно, усмехнулся Виктор. – Скорей всего, журналистам ее кто-то «слил».

– Похоже, – согласился Завадский. – Возможно, конкуренты… А может быть, сидят сейчас бывшие коллеги этого Кроля или Крока и кусают себе локти: как же это мы первые не подсуетились?! Были бы сейчас в крупном банке, гребли бы денежки, которые на государевой службе и не снились… Вот они и утешаются тем, что сливают компромат.

– А ты сам сталкивался с этим банком?

– Практически нет. Он не член нашей ассоциации. Все свои проблемы его хозяева могут, очевидно, решить и без нас. Этот банк вообще ни в каких шумных тусовках не участвовал… И рекламы никогда не давал. Представляешь?! Да и зачем она ему? Клиентов туда и так сгоняли.

– А какие-нибудь телефоны банка у тебя есть?

– Сейчас посмотрю. – Завадский опять покопался в бумажках и вытащил несколько листочков, скрепленных вместе. – Это список московских банков, которые не входят в нашу ассоциацию. Телефоны приемных… Вот, записывай… – Он продиктовал несколько номеров. – Хотя здесь могут оказаться и старые… Но ничего другого по «Московскому кредиту» у меня больше нет. Извини.

– Ты и так уже мне помог. Даже больше, чем я ожидал, – заверил его Виктор, направляясь к двери. – Совершенно неожиданным может быть теперь поворот темы. А я опять полон планов и всяких дурацких идей.

– Эй! – окликнул его Завадский. – Только учти, я тебе ничего не говорил. Не знаю, почему ты интересуешься этим банком и его службой безопасности, но будь осторожен. Люди туда пришли из различных спецслужб, из того же ФСБ… Это тебе о чем-нибудь говорит?! Они не только играючи могут прослушать твой телефон, но и узнать на расстоянии, какого цвета у тебя сегодня трусы…

2

Реброву уже хорошо было знакомо это ощущение нетерпения и азарта. В подобном состоянии, даже если разум удерживал его от каких-то поступков, руки и ноги сами делали то, что он задумал. В последний раз это чувство было у него месяца три назад в Серебряном Бору, перед воротами дома с вертолетной площадкой на крыше: он понимал, что предпринимает что-то очень рискованное и даже противозаконное, но все равно полез в нескромную обитель сбежавшего Дзгоева искать приключения.

Впрочем, то, что он задумал предпринять сейчас, наверняка не грозило ему ни автоматной стрельбой, ни камерой следственного изолятора. И все же вряд ли можно было назвать разумным человека, решившего из чистого любопытства подразнить собаку палкой. А что-то похожее хотел сделать и он.

От плана Реброва за версту несло авантюрой еще и потому, что он был подготовлен наспех и имел много изъянов. Когда Виктор набирал номер телефона, который сообщил ему Борис Завадский, он больше полагался не на точную, проверенную информацию, а на интуицию. Но совладать с собой ему было трудно. Тем более что страшно хотелось проверить одно свое предположение.

Ответили ему практически сразу.

– Банк «Московский кредит», приемная председателя, – сказал приятный женский голос. – Слушаю вас.

– Добрый день! – Виктор попытался изобразить замотанного делами человека. – Вам звонят из Ассоциации российских банков. Начальник отдела общественных связей Завадский. У меня на днях была ваша новая сотрудница Анна Ивановна Игнатьева. Я ничего не путаю, она у вас работает?

Произнеся эти слова, он замер в напряженном ожидании.

– Да, все правильно, – подтвердили на другом конце провода.

Реброву с трудом удалось подавить торжествующее восклицание. Хотя остатки здравого смысла без всякого энтузиазма подсказали, что теперь ему придется влезать в эту авантюру еще глубже.

– Вы не могли бы дать ее телефон? – попросил он. – Она забыла у меня папку с бумагами. И наверняка не помнит, где ее оставила.

– Пожалуйста, записывайте, – сказала женщина и продиктовала номер.

– Да, кстати, у нас скоро будет семинар по вопросам безопасности банков. Хотим пригласить и ваших специалистов. Как мне позвонить начальнику службы безопасности господину Кро…

– Кролю, – подсказали ему, – Рудольфу Иосифовичу Кролю. Записывайте телефон его секретаря…

Затем Ребров позвонил Маше Момот и, как ни странно, застал ее. Но она тут же зачастила:

– Ты по делу? Говори быстрее, мне надо убегать.

Маша была в своем амплуа, она, наверное, повергла бы всех своих знакомых в шок, если бы сказала, что у нее есть свободные пять минут.

– Ты могла бы сделать мне удостоверение сотрудника твоей газеты? спросил Виктор.

– Никаких проблем. А зачем тебе?

– Мне нужно встретиться с одним человеком, и если я скажу, что работаю в «Трибуне», боюсь, это вызовет ко мне предвзятое отношение. Или, по крайней мере, нездоровое любопытство, – пояснил Ребров. – Хотя, может быть, я просто дую на воду… Но лучше перестраховаться.

– Позвони моему заму, я его предупрежу. Только тебе надо будет подвезти фотографию.

– Через двадцать минут буду у вас.

– Но… если ты подставишь мою газету, я оторву все выступающие части твоего тела! – пригрозила Маша. – Да, кстати, с тех пор как ты побывал у меня в кабинете, я все время думаю, что использую свой рабочий стол не по назначению. Помоги мне разобраться в мыслях, – сказала она и повесила трубку.

Гораздо труднее оказалось дозвониться до начальника службы безопасности банка «Московский кредит». На это ушло два дня. Секретарь Рудольфа Кроля успела выложить ему весь набор причин, по которым обычно не соединяют с начальником: идет совещание, принимает посетителей, уехал, еще не приехал, обедает. Виктору не удалось застать Кроля разве что спящим. И каждый раз секретарь записывала его фамилию и телефоны. Наконец она вдруг сказала: «Подождите, я узнаю, может ли он с вами поговорить». А еще через несколько секунд в трубке послышался низкий, раскатистый голос:

– Я вас слушаю.

Ребров представился корреспондентом газеты «День столицы» и сказал, что очень хотел бы встретиться с господином Кролем и взять у него интервью.

– А что вас конкретно интересует? – пророкотал Кроль, а потом раздался сухой, с легким присвистом, кашель.

Очевидно, он курил, и курил прилично.

Из своей журналистской практики Виктор отлично знал: если человек сразу не соглашается на встречу и начинает детально выяснять, для чего она понадобилась, то, скорей всего, он либо вообще откажет, либо, в лучшем случае, отошлет к своим помощникам. В такой ситуации ни в коем случае нельзя жевать словесную жвачку, а надо немедленно выкладывать самые крупные карты.

– Я готовлю статью о службах безопасности частных банков, – сказал Ребров. – Вокруг этого вопроса в последнее время очень много спекуляций. Иногда вас представляют чуть ли не как вооруженных до зубов головорезов, которых власти просто не способны контролировать. Конечно, здесь все не так однозначно. Поэтому хотелось бы самому во всем разобраться и написать о реальном положении дел, дать возможность руководителям охранных структур высказаться, чтобы защитить и себя, и своих сотрудников…

– А почему вы обратились именно в наш банк? Простите, как, вы сказали, ваша фамилия?

Ребров еще раз назвал себя и добавил:

– Я собираюсь встретиться с руководителями служб безопасности и других банков. Но вы, насколько я знаю, занимали высокие посты в КГБ, у вас большой опыт, и ваша точка зрения на эту проблему особенно интересна.

– Откуда-то я вас помню… – пробурчал Кроль.

Разговор начинал принимать нежелательный оборот. На этот случай Виктор припас одну домашнюю заготовку, преследовавшую далеко идущие цели.

– Кстати, мне не раз приходилось встречаться с сотрудницей вашего банка Анной Игнатьевой, – сказал он. – И у нее, по-моему, не было потом претензий. Вы можете расспросить ее обо мне.

Виктор довольно примитивно блефовал, но неожиданно Кроль согласился:

– Хорошо, я отвечу на ваши вопросы.

– Когда? – не веря, что у него все получилось так легко, спросил Ребров.

– Можете приезжать хоть сейчас. Вы знаете, где мы находимся? поинтересовался Рудольф Кроль.

– Нет.

– В районе Павелецкого вокзала. Точный адрес даст мой секретарь. Я вас сейчас переключу на нее.

– Буду через тридцать минут, – еще не положив трубку, вскочил на ноги Ребров.

3

Служба безопасности «Московского кредита» размещалась в трехэтажном кирпичном здании с уродливыми, массивными решетками на окнах. К нему прилегала довольно большая территория, огороженная бетонным забором с колючей проволокой. Рядом виднелись какие-то заводские корпуса, а за ними железная дорога, по которой почти непрерывно проезжали электрички.

На входе в здание два охранника в темно-синей форме, с яркой, подковообразной нашивкой на рукаве, тщательно изучили удостоверение и содержимое портфеля Реброва и только после этого пропустили его.

– Вам – на второй этаж, – вежливо, но сурово сказал один из них. Первая дверь направо.

Секретарь Кроля – немолодая, с тяжелыми ногами женщина – сразу же пошла докладывать шефу о приходе Реброва. Буквально через пять секунд она опять появилась в приемной и, оставив дверь открытой, пригласила Виктора в кабинет.

Рудольф Иосифович Кроль оказался очень полным мужчиной лет пятидесяти с непропорционально худым, почти мальчишеским лицом. У него были коротко подстриженные черные волосы и внимательные, близко посаженные глаза. Приемы карате и владение холодным оружием точно не являлись его сильной стороной. Более того, было очевидно, что он не любит сам процесс движения и большую часть времени проводит в кресле.

В кабинете начальника службы безопасности Виктор не увидел ничего такого, что как-то говорило бы о его специфической деятельности. Все здесь, скорее, напоминало рабочее место какого-нибудь бухгалтера, воспринимающего жизнь сквозь многочисленные, аккуратно расставленные в шкафах, толстые папки с документами. А самыми заметными предметами на столе были вместительная серебряная пепельница в виде ладьи и громадная, обтянутая кожей настольная зажигалка – этими вещами Кроль, видимо, пользовался часто и с удовольствием.

Он поздоровался кивком и указал Реброву на стул перед столом. При этом движение совершили только его правая рука и плечо. Туловище же вместе с креслом продолжали оставаться чем-то монолитным. Тем самым Рудольф Кроль невольно напомнил Виктору памятник Карлу Марксу напротив Большого театра верхняя часть тела была схвачена в движении, а нижняя осталась необработанной глыбой гранита.

– Легко нас нашли? – поинтересовался Кроль.

– Не очень, – признался Ребров. – Зато, я вижу, у вас здесь есть где разгуляться.

– Да, у нас большое и хлопотное хозяйство, – согласился он. – Гараж для инкассаторских машин, тир, оружейная комната, зал физподготовки, помещения для занятий, банковское хранилище…

– Можно сказать, что вы сидите на деньгах.

Начальник службы безопасности отреагировал на шутку вежливой улыбкой, но глаза его продолжали оставаться холодными. Они перебросились еще несколькими общими фразами, пока наконец Ребров не перешел к главному.

– Да, – охотно подтвердил Кроль, – я был заместителем председателя КГБ. Но в зигзагах моей служебной карьеры нет ничего удивительного. Многие ответственные работники из милиции, военной разведки, да и из моего бывшего ведомства сейчас перешли в коммерческие структуры.

– Что их там привлекает, деньги? – с видом праздно любопытствующего человека спросил Виктор.

– И это тоже.

Как человек умный, Рудольф Кроль не собирался врать по мелочам.

– Но ведь масштаб деятельности совсем другой. Вам лично не скучно?

– Масштаб деятельности зависит не от того, сколько человек сегодня работает под твоим началом, а от того, какие цели ты перед собой ставишь, усмехнулся начальник службы безопасности.

– И какие цели ставите перед собой вы? – тут же среагировал Ребров.

Кроль не спеша достал из ящика стола сигареты, с удовольствием, как это делают завзятые курильщики, прикурил от своей громадной зажигалки и только после этого ответил:

– Обеспечить сохранность денег клиентов банка, в том числе частных граждан… Вы сами сказали по телефону, что сейчас вокруг наших служб ведется много разговоров. Из нас искусственно делают бандитов. Но, скажите, что плохого в том, что безопасностью коммерческих структур будут заниматься профессионалы? – Он поднял свои сдвоенные, рачьи глаза на Виктора. – Всем это пойдет только на пользу. Эту мысль нужно постоянно доносить до общественности. Именно поэтому я охотно встречаюсь с журналистами и стараюсь давать ответы на все их вопросы.

Он и в самом деле не скрывал практически ничего, подробно рассказывал, как отбираются люди в службу безопасности, как они готовятся, как вооружены.

– Говорят, что вы занимаетесь также проверкой клиентов, сбором информации о них? – спросил Ребров.

– На это у нас уходит даже больше времени, чем на охрану ценностей, помещений. Мы проверяем тех, кто желает взять деньги в банке, и разыскиваем тех, кто их не отдает вовремя.

– У вас, очевидно, обширное досье?

– Ну конечно, кое-какая информация у нас накапливается.

– На компании или частных граждан?

– И на тех, и на других, – спокойно произнес Кроль.

– И на журналистов?

Вопрос прозвучал иронично, хотя Ребров был уверен: если Рудольф Кроль уже давно связан с Шелестом, он не мог не отслеживать все то, что происходило вокруг компании «Русская нефть», включая нашумевшую статью Виктора. А уж если он эту кровавую бойню сам и организовывал, то тем более должен был держать ситуацию под контролем. Но спрашивать его об этом напрямую было глупо.

– На журналистов мы собираем информацию только в том случае, если они являются клиентами банка, – так же невозмутимо подтвердил начальник службы безопасности. – Но при этом мы готовы, чтобы нас хорошо контролировали.

– Кто? Ваши же друзья из органов? Сейчас в России не могут наладить контроль даже за пересечением ее границ. И вы верите, что в таких условиях можно эффективно контролировать частные охранные структуры?

– Я верю только в одно: если вы положите свои сбережения в наш банк они останутся в целости и сохранности!

– Вы заставили меня серьезно задуматься над тем, где хранить свои деньги, – засмеялся Виктор.

Прощаясь, Рудольф Кроль так и не сдвинулся с места. Он не привстал, не протянул руки, а, как и при встрече, лишь кивнул. Поэтому для Виктора осталось загадкой, что же представляет собой нижняя часть тела начальника службы безопасности «Московского кредита»: живая, жирная плоть или муляж, к которому приделана умная, хитрая голова?

И еще Ребров так и не смог понять: звонил ли Кроль Игнатьевой, чтобы выяснить, что Виктор за штучка? Ответ на этот вопрос, мучивший его в течение всего разговора с Кролем, он получил, лишь вернувшись в редакцию.

4

Когда Ребров зашел в комнату, Игорь проявил совсем не свойственную ему суетливость. Он вскочил с кресла, потом опять сел и, даже не поздоровавшись, выпалил:

– Тебе уже четыре раза звонила некто Игнатьева.

– Есть!! – невольно вырвалось у Виктора, и он даже ударил кулаком по ладони. – Получилось! Я достал ее!

– Насколько я понимаю, это та самая дама с голой спиной, с которой ты не очень вежливо разговаривал в «Метрополе»? – на всякий случай уточнил Игорь и, получив подтверждение, потрясенно развел руки. – Коллега, на твоем месте я бы не медлил ни секунды. Она оставила свой номер.

– Эти женщины бывают такими надоедливыми, – раздраженно поморщился Ребров. – Сколько можно мне его сообщать?!

Пока Стрельник отходил от этой наглости, Виктор взял с его стола бумажку с номером и уселся за телефон.

Игнатьева была на месте и, видимо, ждала его звонка.

– Здравствуйте, Виктор… простите, забыла ваше отчество… Владимирович. Как хорошо, что вы позвонили, – сказала она деревянным голосом. – Мне очень нужно с вами встретиться.

Она разговаривала очень скованно, было такое впечатление, что рядом с ней кто-то находится или она боится, что ее телефон прослушивается.

– В любое время… – обронил слегка озадаченный Ребров.

– Вы сегодня в шесть часов свободны? Тогда приходите на Тверской бульвар, туда, где мы с вами уже встречались. Помните? Прекрасно! Значит, до встречи.

– Что-то не так? – поинтересовался Игорь, когда Ребров повесил трубку.

Виктор пожал плечами:

– Не знаю… Я вообще-то ожидал, что она мне скажет два-три крепких слова…

– Не беспокойся, у тебя, возможно, все еще впереди.

Ехидный Стрельник как в воду глядел. На Тверском бульваре Анна Игнатьева подошла к Виктору с такой решительностью, словно намеревалась сразу же влепить ему пощечину. В шесть часов вечера в ноябре было уже совсем темно, однако света уличных фонарей вполне хватало, чтобы понять, что она буквально кипит от ярости.

– Зачем вы все это делаете?! – выпалила Игнатьева, от избытка чувств сжимая кулачки и топчась на месте, словно она босиком стояла на раскаленных углях. – Каждый месяц-полтора, в самые неожиданные моменты, вы вторгаетесь в мою жизнь так же бесцеремонно, как… как работники домоуправления, которые отключают у меня горячую воду! – Видимо, вспомнила о наболевшем. Это переходит всякие границы! Я впервые встречаюсь с такой наглостью…

Дальше могло последовать что-то еще более крепкое, забористое, поэтому Ребров быстро произнес:

– Я просто пытаюсь помочь вам преодолеть раздвоение личности.

Эту фразу он приготовил заранее, и она произвела необходимое впечатление. Игнатьева словно наткнулась на невидимую стену. Пытаясь понять смысл сказанных им слов, она нахмурилась и даже потерла пальцами лоб.

– Преодолеть раздвоение личности? Что за чушь вы несете?! – продолжала кипятиться она. – Вы можете более или менее внятно объяснить, зачем вы сказали Кролю, что мы с вами чуть ли не старые друзья?! Вы же подставили меня! Я либо должна была сообщить этому пауку, что вы – тот самый человек, который пять месяцев назад вывалял в грязи компанию «Русская нефть» и всех, кто там работал, либо скрыть это… Да, можете радоваться, я ничего Кролю не стала о вас рассказывать! Но теперь неприятности могут быть у меня!

– А если бы вы ему все обо мне рассказали, то, насколько я понимаю, неприятности были бы уже у меня, так? – усмехнулся Виктор. – Причем неприятности настолько серьезные, что вы, очевидно, не захотели чувствовать себя в этом замешанной. Даже косвенно. Даже несмотря на все ваше отвращение ко мне. Таким образом, сейчас вы фактически признали: ваши друзья имеют отношение к той давней истории. Они – бандиты, и связываться с ними опасно.

– Никакие они мне не друзья! – отмахнулась она.

– Хорошо, не друзья, а коллеги, начальники. Но все равно – бандиты! Кстати, вы и встречу-то эту назначили, потому что боитесь, что ваши телефоны прослушиваются. Я не ошибаюсь? Правда, вы считаете, что ко всей этой мерзости не имеете никакого отношения. Но тут уж вы глубоко ошибаетесь! – Виктор поставил ногу на скамейку и сбил перчатками прилипшие к носку ботинка мокрые желтые листья. – Вы прекрасно все знаете и продолжаете на них работать… Поэтому я и говорю, что пытаюсь помочь вам преодолеть раздвоение личности. Для этого вам нужно только сказать своим… коллегам, что тот самый надоедливый журналист, который уже доставил им немало неприятностей, опять сует нос в их дела. Ну а они переломают мне ребра… После этого вы полностью и окончательно станете членом этой команды.

– Господи! – воздела руки Анна. – Зачем ты меня наказал встречей с этим человеком?! Неужели вы не можете понять, что я работала раньше во внешнеторговой компании и работаю сейчас в банке только потому, что это позволяет мне общаться со многими интересными людьми, использовать мои знания, иностранные языки, наконец, хорошо зарабатывать… Я не член мафии! Я не умею стрелять! – Она увидела саркастическую улыбку на лице Виктора и опять разъярилась. – Нет, вы все-таки мерзавец!! Вы подставили меня и еще заставляете оправдываться!

– А вы хотите убедить меня в том, что, зная Владимира Шелеста много лет, переходя за ним с одного места работы на другое, вы ничего не подозревали о его грязных делишках?! Вы – чистенькая? Вашему старому другу мало того, что он наворовал на государственной службе, так он теперь завел еще боевиков, которых боитесь даже вы! И может быть, на его совести уже не одна смерть…

Интуиция подсказывала Виктору, что он недалек от истины.

– Вы можете весь этот ваш бред доказать? – перебила его Игнатьева.

Ребров какое-то время молчал, прикрыв глаза и пытаясь успокоиться.

– Пока нет, – уже почти совсем равнодушным голосом сказал он. – И вероятно, вообще никогда не смогу это сделать. Но я все равно не дам вашему Шелесту покоя.

– Да вы просто мстите ему! Вами движет какая-то обида. Очевидно, у вас ничего не получается, и вы избрали меня в качестве человека, на котором удобно разряжаться.

– Если вы от меня устали, то пойдите к своему шефу и скажите ему об этом. Он вас быстро избавит от меня.

Виктор развернулся и пошел по бульвару в сторону Никитских Ворот.

– Я вас ненавижу! – громко сказала Игнатьева ему вслед.

– Я вас тоже! – бросил он через плечо.

Хотя Виктор изображал праведный гнев, он, по большому счету, притворялся. Когда Анна призналась, что ничего не рассказала о нем Кролю, у него появилась надежда, что она и в самом деле не имеет никакого отношения к тому, что творилось в компании «Русская нефть». И это давало ему шанс, что все еще может быть…

Глава XIV

НАУЧНО-СЛЕДСТВЕННЫЙ ОРГАН

1

Еще на подходе к секретариату редакции Ребров понял, что в стране произошло что-то особенное. Количество выбегающих из кабинета ответственного секретаря «Народной трибуны» Николая Головко и вбегающих туда журналистов явно превышало среднедневную норму. И это так же однозначно свидетельствовало о наличии суперновостей, как ударившие в Москве двадцатиградусные морозы – об окончательном приходе зимы.

Виктор зашел в кабинет и увидел за длинным, как командировка в провинциальный город, столом все руководство газеты, начиная от главного редактора и заканчивая редакторами отделов. А вдоль стен на стульях сидели рядовые «журналистские штыки», готовые в любой момент броситься в бой и добыть во славу любимой редакции необходимую информацию.

В этом бардаке на появление Реброва никто не обратил внимания. Оглядевшись, он подсел к одному из лучших репортеров «Трибуны» Гаязу Ситдикову, тоскливо дожидавшемуся очередного невыполнимого задания типа «Срочно дозвонись до министра внутренних дел и спроси его…» или «До подписания газеты выясни номера счетов, открытых в швейцарских банках нашими коррумпированными чиновниками…».

– Привет, – поздоровался Виктор. – Хочешь, с двух раз отгадаю, что случилось?

Ситдиков без особого энтузиазма кивнул головой.

– Кто-то проворовался в родном российском правительстве?

Теперь много повидавший на своем веку репортер покачал головой из стороны в сторону.

– Тогда… кого-нибудь убили. Скорей всего, крупного бизнесмена…

Предположение оказалось верным.

– Кого? – не отставал Ребров.

– Нашего алюминиевого короля… – Ситдиков назвал фамилию директора одного из крупнейших в стране металлургических комбинатов, который во времена ударно проведенной приватизации государственного имущества успел передать крупный пакет акций предприятия подконтрольным ему же финансовым структурам.

– Снайпер?

– Нет. Два бойких паренька поджидали директора во дворе его московской квартиры – сидели за мусорными баками. И когда он вчера поздно вечером приехал домой, эти ребята всего лишь с помощью автоматов искромсали два новехоньких «мерседеса». В одном ехал директор, а в другом – охрана. Жалко…

– Ты его знал? – поинтересовался Виктор.

– Я о машинах, – грустно уточнил огрубевший на своей работе душой Ситдиков. – Каждая из них стоила тысяч по сто баксов.

– Ну да, – попытался Ребров подлизаться к репортеру. – Как будто эти идиоты не могли выйти из машин и построиться перед киллерами, чтобы «мерседесы» остались в целости и сохранности…

Обычно такого рода события сталкивали с первой, а то и нескольких последующих газетных полос множество вполне приличных материалов, а коллектив редакции делился на две группы. Одни журналисты просиживали в буфете за чашкой кофе, так как что бы они сейчас ни писали, было работой на корзину. Другие же почти в буквальном смысле слова рыли землю в поисках информации, которая если и не проливала свет на убийство, то позволяла хоть в чем-то обскакать конкурентов.

– А ты чего сюда пришел? – потеплевшим голосом поинтересовался Ситдиков в благодарность за то, что Виктор также не одобрял расстрела «мерседесов».

– Хотел пристроить заметку на экономическую тему, – вздохнул Ребров.

– Интересную?

– Ну… смотря для кого.

– Понятно. Если в твоей заметке никого не убивают, тогда повесь ее на гвоздик в туалете и иди пить кофе, – дружелюбно посоветовал бывалый репортер.

2

Ребров послонялся по редакции, а потом и в самом деле поплелся в буфет. Но и там все разговоры вращались вокруг главного события дня. На этой почве даже серьезно поспорили два признанных редакционных авторитета редактор отдела культуры Ольга Трубина и маститый публицист Игнат Дробинкин, известный тем, что его мнение никогда не совпадало с мнением других.

– Самое страшное, что эти убийства уже стали совершенно обыденным явлением в России! – восклицала маленькая, незаметно для себя самой состарившаяся Трубина.

Не признавая современного искусства, она, как и тридцать лет назад, продолжала писать о состарившихся вместе с ней немногих титанах театра и кино. На их фоне Трубина все еще чувствовала себя молодой, что отражалось в ее когда-то легкомысленных, а теперь смешных нарядах, в прическе, в излишнем жеманстве привыкшей к обожанию галантных поклонников женщины.

– Вас потому страшит пусть и уродливая, но реальная жизнь, что вы привыкли к театральным мелодрамам и искусственным чувствам, – подначивал ее Дробинкин. – Поймите, страна переходит от коммунизма к примитивным формам капитализма, а это не может быть без крови. Я бы даже сказал, без большой крови… Идет колоссальный процесс передела собственности, и именно он, а не ваши театральные постановки определяет сегодня нравы людей.

– Игнат Федорович, побойтесь Бога! – изображая предынфарктное состояние не хуже актеров МХАТа, откинулась на спинку стула Трубина. Оказывается, теперь не моральные устои, не традиции и не воспитание определяют взаимоотношения между людьми, а какой-то процесс… этого вашего передела собственности. Значит, и вы, если вам пообещать кусок пожирнее, тоже пойдете убивать?!

– Не знаю, не знаю. Человек слаб… – дурачился публицист.

– Конечно, чего можно ждать, если вместо Бога нашим соотечественникам подсовывают ваш пресловутый рынок. Мол, молитесь на него, а он сам все отрегулирует, в том числе и взаимоотношения между людьми. И самое страшное, что эти бредовые идеи поддерживаете вы – человек умный, образованный, – с горьким сарказмом бросила Трубина.

– Может, я и молюсь на рынок, зато вы молитесь на иконы из папье-маше и на церкви, нарисованные на кулисах! – парировал Дробинкин.

– Попомните мое слово, Игнат Федорович, меркантильность скоро опять будет не в моде! Тем более в православной России. Сделав ставку на золотого тельца, вы и ваши единоверцы погрузили все наше общество в атмосферу коррупции, страха и… пошлости. Фу! – брезгливо сморщилась Трубина. – Ваши же единомышленники засели в правительстве, в парламенте, но скоро их всех оттуда повыбрасывают и люди на руках принесут туда тех, кого нельзя купить. Это только поначалу ваши молодые реформаторы могли заморочить людям головы своим экономическим экстремизмом. Теперь же опять в почете становятся люди благородные, высоконравственные, способные пожертвовать собой, чтобы защитить других…

Из буфета Виктор возвратился в свою комнату, сел за стол и надолго погрузился в задумчивость. Он чувствовал, что какая-то новая, интересная идея вот-вот должна посетить его, и почти физически ощущал ее присутствие где-то здесь, рядом. Однако она постоянно ускользала.

Ему не давала покоя та дискуссия, свидетелем которой он стал в буфете. При всей ее эпатированности и избытке эмоций, при всей гипертрофированности суждений и категоричности выводов, без чего люди, давно работающие в журналистике, просто не могли обойтись, там было и что-то по-настоящему ценное. Как раз это главное он и пытался выделить, выкристаллизовать, сформулировать.

Помучившись, Ребров взял лист бумаги и написал сверху слова, сказанные Трубиной: «Благородные люди». Подумав еще немного, он дописал: «Защитники общественных интересов». Дальше со словами было туго, зато на листе появилось множество геометрических фигур – квадратов, прямоугольников, ромбов. Размышляя, Виктор всегда что-то рисовал. Наконец, когда практически весь лист бумаги был заштрихован и только в самом низу оставалось совсем немного места, он медленно вывел: «Защита интересов предпринимателей с помощью общественного расследования». И поставил несколько жирных восклицательных знаков.

После этого он взялся за телефон.

К счастью, Алексей Большаков оказался на месте. Поздоровавшись, Виктор прямо спросил:

– Тебе еще нужно, чтобы я генерировал идеи для твоего Союза не очень молодых предпринимателей?

Большаков, не ожидавший такого вопроса, коротко хохотнул:

– Да, конечно.

– Тогда нам надо срочно встретиться. У меня есть очередная идея. Пожалуй, она даже поинтереснее, чем идея создания Института рынка. Во всяком случае внимания к твоему союзу может привлечь гораздо больше. Только действовать надо немедленно!

3

Через полчаса Ребров примчался в союз, переговорил с Алексеем Большаковым и остаток дня провел в страшной запарке, занимаясь сразу несколькими делами, в которых ему помогали уже немного разленившиеся эксперты-рыночники.

Неудавшемуся брокеру Кузьмянкову и его флегматичному другу экс-банкиру Ивакину было поручено собрать информацию обо всех нашумевших убийствах последних лет, где жертвами стали крупные бизнесмены. Другая половина сотрудников Института рынка, состоявшая из несостоявшихся журналистов Точилина и Баля, рассылала по редакциям факсы с приглашениями на экстренную пресс-конференцию.

Как следовало из написанного Виктором текста, Союз молодых российских предпринимателей собирался сделать важное сообщение по поводу убийства директора алюминиевого комбината. Никаких других подробностей в факсе не содержалось, и всем экспертам-рыночникам было строго-настрого запрещено давать по телефону какую-нибудь дополнительную информацию.

Пресс-конференцию назначили на двенадцать часов следующего дня. Впрочем, после беседы с Ребровым Большаков хотел организовать ее немедленно, но потом согласился отложить это мероприятие на сутки. Виктор убедил его в том, что за несколько часов вряд ли можно собрать много журналистов. Тем более что сразу после подобных громких и наглых убийств репортеры обивают пороги милиции, прокуратуры в надежде найти сногсшибательные факты. Но, как правило, им перепадают лишь крохи, которых явно не хватает, чтобы соорудить что-то вкусненькое. И вот когда журналистская братия окончательно изголодается по новостям, заманить ее на пресс-конференцию можно будет даже не конфеткой, а фантиком от нее.

Расчет оказался абсолютно точным. На следующий день в двенадцать часов дня самая большая комната из тех, что арендовал в химическом институте Союз молодых российских предпринимателей, была забита до отказа. Все журналисты выпытывали друг у друга: что за сообщение о нашумевшем убийстве должно быть сделано? А так как никому ничего не было известно, звучали самые фантастические предположения. Кто-то даже распустил слух, что сейчас будут названы имена организаторов и исполнителей преступления, и это до предела возбудило собравшихся.

Перед этой бурлящей толпой полукругом стояли штативы телевизионных камер, образовывавшие такой густой частокол, что попавший внутрь человек только по наивности мог надеяться вырваться на свободу прежде, чем журналисты полностью удовлетворят все свои, в том числе самые низменные, интересы.

Алексей Большаков вошел в этот магический полукруг с не меньшей решительностью, чем дрессировщик входит в клетку к тиграм. Он был абсолютно спокоен, а его твердый взгляд мог пригвоздить к месту даже катящийся с горы грузовик со сломанными тормозами.

Предводитель подрастающих российских капиталистов дождался, пока утихнет шум, и начал негромким, трагическим, полным скорби голосом, уничтожившим последние шорохи в зале:

– Все вы знаете, что немногим более суток назад в Москве убили директора крупнейшего алюминиевого комбината. Это уже не первый подобный случай. Вот цифры и факты! – Большаков помахал перед телекамерами справкой, подготовленной Ребровым и его командой. – Только за последний год в России были расстреляны, взорваны, зарезаны, отравлены и даже замучены до смерти тридцать шесть известных предпринимателей. Я подчеркиваю, известных! Речь идет о наиболее нашумевших случаях. И самое ужасное заключается в том, что ни одно из этих преступлений не было раскрыто. Вдумайтесь: ни одно! Именно поэтому…

Тут Алексей сделал продолжительную паузу. Он обвел своим честным, открытым взглядом всех присутствующих, и было удивительно, как много боли и страданий за все человечество могут вместить эти глаза.

– …Именно поэтому Союз молодых российских предпринимателей решил провести собственное расследование этого трагического случая! Наша организация была создана для того, чтобы помогать инициативным людям нормально работать. Но сегодня, когда один за другим гибнут наши товарищи, мы считаем своим долгом защитить их от захлестнувшего страну насилия! Теперь это главная, я бы даже сказал, первостепенная наша задача!

Когда Большаков закончил свою краткую вступительную речь, по комнате прокатился рокот возбужденных голосов. Все стали оживленно обмениваться мнениями об услышанном.

– Скажите, а как практически будет проходить расследование? – задал вопрос один из тележурналистов, перекрикивая шум и подсовывая ближе микрофон. – Кто конкретно этим займется?

– У нас сформирован специальный штаб. Как раз он и будет заниматься сбором всей возможной информации по этому делу. Кроме того, практически в любое время суток мы будем по телефону принимать сообщения от людей, которые что-то видели или, возможно, что-то знают о сокрытых пока от общественности причинах смерти известного предпринимателя. Вот номера «горячей линии»! – Большаков показал журналистам листок с крупно отпечатанными телефонными номерами. – Я буду вам очень благодарен, если вы сообщите их своим читателям, зрителям. Убежден, нам помогут десятки, сотни наших сограждан. И только так, объединившись, мы можем поставить заслон на пути преступников.

– А как отнесутся к этой затее милиция, прокуратура? Вдруг в ваши руки попадут какие-то важные сведения? – донеслось из угла комнаты. – Нет ли здесь повода для конфликта с правоохранительными органами?

– Мы не собираемся скрывать те документы, которые попадут к нам, замалчивать какие-то факты. Наоборот, всю поступившую в штаб общественного расследования информацию мы будем систематизировать и передавать в Генеральную прокуратуру.

– Тогда зачем нужны вы? – крикнул кто-то.

Эти слова вызвали смех в зале.

– Вопрос очень правильный. Так сказать, в самую точку, – одобрительно кивнул Большаков. – Я абсолютно уверен, что все ранее совершенные преступления, о которых здесь говорилось, не были раскрыты не из-за нехватки информации или отсутствия необходимых свидетельских показаний. Их всегда больше чем достаточно. Просто, как правило, важнейшие улики скрываются коррумпированными чиновниками – естественно, не бескорыстно. Эти люди и здесь сделали себе кормушку. Уверен: если бы не коррупция, то хотя бы двадцать, десять процентов преступлений раскрывалось бы. Сегодня же этот показатель равен нулю! Абсолютному, круглому нулю! – еще раз подчеркнул он. – Вот почему так важно поставить расследование только что совершенного убийства под общественный контроль, чтобы ни один факт, ни одна деталь не были уничтожены, спрятаны. И в этом средства массовой информации могут оказать неоценимую помощь. Хотел бы сообщить вам, что штаб общественного расследования будет ежедневно проводить пресс-конференции. На них вы сможете получать самую свежую информацию об этом деле.

– А если вы все-таки не найдете убийц? – последовал еще один вопрос.

Именно это больше всего смущало Большакова, когда вчера вечером они с Ребровым обсуждали целесообразность начала новой шумной кампании. Алексей боялся, что общественное расследование окажется большим мыльным пузырем, который, лопнув, забрызгает его предпринимательский мундир.

«Я был бы просто смешон, если бы стал убеждать тебя, что у нас есть хотя бы малейший шанс найти убийц и превратиться в народных героев, сказал тогда Ребров. – Однако тебе это и не надо».

«Но когда-то же мы должны будем признать, что у нас ничего не получилось», – сомневался Большаков.

«Никогда! – решительно отверг его страхи Виктор. – Абсолютно все генеральные прокуроры, которые были в России с начала перестройки, раз в неделю сообщали журналистам о том, что следствия по самым нашумевшим делам успешно продвигаются вперед, что есть уже конкретные подозреваемые и что кого-то уже даже арестовали, но это так ничем и не заканчивалось. Поверь, ты сможешь рекламировать свой союз столько, сколько будет интерес к этому делу в обществе. А потом все умрет само собой. Зато набранные тобой очки останутся навсегда!».

И сейчас, отвечая на вопрос, смогут или не смогут они поймать преступников, Большаков не проявил даже малейшего сомнения.

– Мы абсолютно уверены в успехе общественного расследования! – сказал он. – Иначе никогда бы не взялись за него.

4

Если об открытии Института рынка сообщили в свое время не более десяти газет, то информация о начатом Союзом молодых российских предпринимателей независимом расследовании убийства алюминиевого магната прошла практически по всем средствам массовой информации.

Алексей Большаков раздавал интервью налево и направо, заставляя завистливых конкурентов кусать локти. Лидеры других общественных объединений, партий и всяческих ассоциаций, пытаясь перехватить инициативу, при каждом удобном случае вылезали со своими комментариями и клялись, что они тоже не позволят продажным властям оставить преступников безнаказанными. Однако на фоне набиравшего обороты общественного расследования их потуги вызывали разве что жалость. Да и как можно было угнаться за наглыми, самозваными защитниками предпринимательских интересов, если уже на старте они обставили всех на целый круг.

Вся основная работа в так называемом штабе легла на плечи Реброва и его команды. В связи с этим Институт рынка на время был закрыт, а эксперты-рыночники срочно переквалифицировались в следователей, что их порядком забавляло. Хотя веселиться особо было некогда – дел навалилось выше головы.

Виктор даже не предполагал, какой широкий отклик его идея найдет в сердцах обычных российских граждан. Каждый день в штаб звонило множество людей, которых можно было разделить на три большие группы.

В первую входили якобы очевидцы убийства. Как правило, они говорили, что в тот день находились где-то рядом с местом преступления и видели каких-то подозрительных мужчин, с визгом отъезжавшую машину или, в конце концов, просто слышали выстрелы. Такого типа активисты не доставляли много хлопот: им достаточно было сказать, что «свидетельские показания» зафиксированы, что они являются чрезвычайно важными, и после этого можно было вешать телефонную трубку.

Вторая категория звонивших была более многочисленной, и общаться с ними оказалось неизмеримо сложнее. Эта группа сплошь состояла из экзальтированных граждан, склонных к политическим дискуссиям и страдающих от отсутствия благодарных слушателей. Ничего конкретного об убийстве алюминиевого короля они не знали, но абсолютно все выражали уверенность, что, мол, при нынешних президенте и правительстве другого нельзя было и ожидать. «Как же у нас не будут убивать, когда у власти в стране стоят бандиты?!» – вопрошали они, и прервать их монологи было так же трудно, как остановиться после третьей кружки пива.

Но больше всего хлопот доставляла третья группа добровольных помощников следствия. Эти энтузиасты считали своим долгом лично прийти в штаб, и выпроводить их было практически невозможно. Реброву иногда казалось, что некоторые «свидетели» кошмарного расстрела двух «мерседесов» по несколько дней, как призраки, слоняются по бесконечным темным коридорам приютившего союз института – уже примелькавшиеся лица он встречал на лестничной клетке, в приемной Большакова, в туалете. Понятно, что эти люди отнимали больше всего драгоценного времени, которого и так было немного.

Разделавшись с делами в редакции «Народной трибуны», Виктор каждый вечер мчался в штаб, чтобы переработать в единый отчет все, что было собрано его командой следователей за день. Он отсеивал откровенный бред, политические декларации, доносы на соседей и коллег, а все остальное служило основой для ежедневных интервью Большакова средствам массовой информации. А так как работники милиции и прокуратуры не могли сказать журналистам ничего путного, то оперативные сводки штаба, сдобренные красноречием вожака молодых российских капиталистов, расходились как горячие пирожки. И такая активность какой-то общественной организации не могла, конечно, не раздражать официальные органы.

5

Как-то в конце первой недели расследования, осуществлявшегося с помощью обыкновенного телефона и шариковой ручки, Ребров сидел в штабе и просматривал поступившие за день сообщения, когда к нему кто-то деликатно постучал и открыл дверь. Полагая, что это очередной добровольный информатор, допоздна проблуждавший в их коридорах, Виктор недовольно поднял голову, уже собираясь выпроводить нежданного гостя, и вдруг увидел знакомое лицо старшего следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры Рукавишникова.

Последний раз они встречались в следственном изоляторе, где Ребров в течение двух суток проходил курс психологической реабилитации после перестрелки в доме с вертолетной площадкой на крыше. И за прошедшие несколько месяцев ничего в облике следователя не изменилось: он не стал выше и не уменьшился его громадный кадык.

Оба некоторое время удивленно рассматривали друг друга.

– Вы что, уже не работаете в прокуратуре? – наконец нарушил молчание Ребров.

– Почему вы так решили?

– А разве ваши коллеги стучат при входе?

– В самом деле, – сокрушенно затряс головой Рукавишников. – Чувствую, я совершил что-то такое, за что хочется извиниться. Ну а вы-то здесь как оказались? – перехватил он инициативу. – Мне сказали, что в этой комнате я найду руководителя так называемого штаба общественного расследования. И вот встречаю вас! Никогда не думал, что наше знакомство оставит в вашей душе такой глубокий след и вы, как говорится, будете лепить жизнь с меня.

– Мне нет нужды вам подражать. Вы когда-нибудь слышали о такой вещи, как журналистское расследование? – начал позорно юлить и выгораживать себя Ребров.

– Как же, как же! – юродствовал Рукавишников. – Я слышал, что вообще для журналиста менять профессию – это обычное дело. Сегодня он может быть сталеваром, а завтра влезает в шкуру… скажем, того же следователя… А в женщину вам не приходилось переодеваться? – полюбопытствовал он.

– К сожалению, нет. А чем это мы обязаны визиту такого дорогого гостя? – постарался не отстать в любезности Виктор.

– Меня включили в состав группы, расследующей убийство директора алюминиевого комбината. И коллеги послали меня посмотреть: кто это собирается утереть нам нос? Теперь вижу, что конкуренты у нас серьезные.

– Как же я забыл! – всплеснул руками Ребров. – Вы же – старший следователь по особо важным делам. Ваших коллег еще называют «важняками». То есть это те люди, которым поручают самое-самое. Значит, порасследовали немного дело, связанное с «Русской нефтью», а теперь взялись за это…

Было видно, что Рукавишникову начинает надоедать состязание в остроумии и, будь он не в гостях, а у себя в прокуратуре, он давно бы осадил Реброва.

– Давайте перейдем к делу, – сказал он. – Значит, это вы всем здесь заправляете или над вами еще кто-то есть?

– Посидите у меня, я сейчас, – буркнул Виктор и пошел к Большакову.

Самозваный вождь и защитник отечественных предпринимателей, узнав о приходе следователя Генпрокуратуры, поморщился, но отступать было некуда, и он согласился поговорить с Рукавишниковым.

Встреча прошла очень церемонно и весьма позабавила Реброва. И Большаков, и Рукавишников не знали, чего им ждать друг от друга, присматривались, сопровождая знакомство потоком не очень убедительных заверений в симпатиях. В общем, все было похоже на прием послов с вручением верительных грамот.

Объясняя причины общественного расследования, Большаков опустил слова о продажности милиции и прокуратуры, на которых делал акцент во время первой пресс-конференции. Наоборот, он решительно заявил, что возглавляемый им Союз молодых российских предпринимателей имеет единственную цель помочь героическим работникам следственных органов.

А еще он долго и живописно рассказывал, как сотни людей выразили готовность оказать им содействие и якобы именно это массовое проявление гражданской ответственности лучше всего свидетельствует, что, несмотря на трудности переходного периода, Россия еще не умерла. В конце концов Большаков сам так обалдел от всей этой галиматьи, что признался, будто бы в детстве тоже хотел стать следователем.

В свою очередь Рукавишников не менее горячо заверил Большакова, что прокуратура с благодарностью примет любую помощь в расследовании нашумевшего убийства, внимательно рассмотрит всякую дополнительную информацию. И добавил: если бы у них было больше таких добровольных помощников, то с преступлениями в России они давно бы уже покончили.

После обмена любезностями, следователю ничего не оставалось, кроме как принять от Большакова толстую пачку отчетов, подготовленных в штабе. Однако по его кислому лицу было видно, что он выбросит всю эту макулатуру в ближайшую урну.

Виктор пошел провожать гостя до лифта. Рукавишников, вырвавшись на сквозняки длинных коридоров химического института, постепенно начал приходить в себя.

– Не думал, что вы будете заниматься такой ерундой, – наконец сказал он.

– А от ваших расследований больше толку?

Они помолчали, прислушиваясь к тарахтению старого лифта, уходившего куда-то вверх.

– Кстати, я слышал, что дело об убийстве… или самоубийстве президента «Русской нефти» закрыто, – поинтересовался Ребров.

– За отсутствием состава преступления. Но я уже опасаюсь вам что-либо говорить.

Виктор засмеялся:

– Если на всех следователей напала куриная слепота, значит, на вас надавили очень серьезные люди… А вы не интересовались, как идут дела у бывшего вице-премьера Владимира Шелеста, который очень хорошо разбирался в делах компании «Русская нефть»? Вы знаете, он недавно перешел работать в банк «Московский кредит». Не интересовались, как он прижился на новом месте? Может, человеку помочь чем-то надо?

Рукавишников резко повернулся к Реброву:

– Я вам настоятельно советую не совать нос в дела этого человека! Это может быть очень опасно. И запомните: я вам ничего не говорил!

– Спасибо, – серьезно поблагодарил Виктор. – Я ваш должник.

Ему хотелось задать следователю еще несколько вопросов, но тут подошел лифт.

– Ну да, как только заработаете кучу денег на этой вашей афере с общественным расследованием, так сразу и отдадите свой должок, – сказал Рукавишников, заходя в кабину и дружелюбно помахивая на прощание рукой.

Глава XV

КОНСПИРАТИВНАЯ ВСТРЕЧА В ГОРАХ

1

Во Внуково не было посадочных рукавов, позволявших пройти в самолет сразу из здания аэропорта, и к трапам пассажиров подвозили на автобусах. По воздуху надо было пройти всего тридцать – сорок метров, но и этого хватило, чтобы жуткий мороз, сопровождаемый порывистым ветром, насквозь пронизал Реброва.

К тому же у трапа стюардесса устроила затор, еще раз проверяя посадочные талоны. Это окончательно добило Виктора, который уже второй день чувствовал себя очень плохо. У него была высокая температура, и он при каждом удобном случае пил шипучий аспирин.

В сумеречном свете позднего декабрьского утра самолет сиял иллюминаторами, из открытого входного люка вырывались клубы теплого воздуха, и казалось, нет большего счастья, чем попасть внутрь этой старой, обшарпанной, многое повидавшей на своем веку машины. Подобное ощущали, очевидно, все пассажиры, так как после проверки посадочных талонов строгой стюардессой они чуть ли не бегом поднимались по трапу.

Место Реброва оказалось в начале второго салона у иллюминатора. Эта пустячная деталь очень обрадовала его: если попадутся беспокойные соседи, не нужно будет никого пропускать мимо себя, – а даже простейшие движения давались Виктору сейчас с большим трудом. Он забросил тощую сумку с минимумом необходимых для короткого путешествия вещей на полку и, не снимая пальто, упал в кресло.

Самолет летел во Владикавказ, и большинство пассажиров были выходцами из Северной Осетии. Они шумно переговаривались, мешая русскую речь со своим языком.

Еще вчера утром Ребров даже не подозревал, что полетит на Северный Кавказ. Перед обедом он сходил на пресс-конференцию в Белый дом, где премьер лично представил журналистам уточненный вариант бюджета на следующий год, который никак не хотела принимать Государственная дума.

Как следовало из слов главы правительства, он в жизни не видел ничего лучше, чем этот, разработанный под его руководством, финансовый документ. Своими эмоциями премьер явно пытался компенсировать недостатки своей же финансовой политики. Однако до новогодних праздников оставались считанные дни, и было очевидно, что правительству все равно не удастся продавить парламент, так что по уже сложившейся во времена экономических реформ традиции Россия начнет новый год без утвержденного бюджета.

Обо всем этом Виктор успел написать заметку в очередной номер «Трибуны» и, несмотря на валивший его с ног грипп, уже собрался было ехать в Союз молодых российских предпринимателей, чтобы посмотреть, чем занимаются его непутевые следователи, но тут ему позвонил из Владикавказа собкор газеты Казбек Кадзати.

Они не общались с тех пор, как Кадзати приезжал в Москву на общередакционную летучку, и Виктор уже перестал надеяться, что Казбек поможет ему встретиться с прятавшимся где-то на Северном Кавказе бывшим вице-президентом «Русской нефти».

Поздоровавшись, Кадзати флегматично произнес:

– Все в порядке. Если ты хочешь поговорить с Георгием, то приезжай.

Это было сказано так, будто речь шла о банальном интервью с каким-нибудь местным чиновником, а не о встрече с человеком, которого уже полгода разыскивают не только Генеральная прокуратура, но и какие-то бандиты.

– А если я прилечу завтра? – осторожно, словно боясь спугнуть удачу, поинтересовался Ребров.

– Хорошо, – согласился Казбек, – только я должен знать это точно.

– Я тебе через пару часов перезвоню, – пообещал Виктор.

Отбросив все дела, Ребров поехал на аэровокзал и купил билет на самолет во Владикавказ, вылетавший на следующее утро. Сообщив об этом Кадзати, он бросился искать Игоря Стрельника, которого пару дней назад назначили исполняющим обязанности редактора отдела экономики.

Стрельник сидел в буфете с каким-то старым другом-журналистом, явно претендовавшим на роль властителя дум – у того была густая борода и он важно курил трубку. На просьбу Реброва отпустить его на пару дней, Игорь лишь перекрестил Виктора, крикнув вдогонку, что лучше бы эти два дня он полежал дома.

Зато Алексей Большаков, услышав ту же просьбу, устроил небольшой скандальчик:

– Сейчас самое горячее время! Люди продолжают звонить в твой штаб общественного расследования, ко мне журналисты ломятся каждый день. И именно сейчас ты хочешь уехать?! В конце концов не забывай, я плачу тебе хорошие деньги!

Это была чистая правда. Большаков пока регулярно платил всем работавшим на него людям. А когда стало ясно, что кампания с расследованием убийства алюминиевого короля может принести Союзу молодых российских предпринимателей неплохие дивиденды, он вручил Виктору еще один конверт. В этот раз сумма вознаграждения оказалась гораздо скромнее той, что была выплачена за раскрутку Института рынка, но вряд ли можно было обвинять Алексея в скупости.

Большаков уступил только тогда, когда понял, что Ребров, находившийся мыслями уже где-то далеко, в любом случае уедет. Будучи прагматиком в квадрате, вождь юных буржуев из двух возможных вариантов, а именно: лишиться ценного члена команды на два дня или потерять его навсегда, выбрал первый. Хотя было видно, что он затаил обиду. Но Виктору было абсолютно на все наплевать: возможность прояснить хоть что-то в истории с компанией «Русская нефть» сделала его просто невменяемым.

Добравшись из союза к себе домой уже поздно вечером, Ребров сразу лег в постель, укрылся двумя одеялами и всю ночь провел в горячечном бреду. Когда он на короткое время приходил в себя, то в падавшем из окна лунном свете видел развешанные на стенах фотографии артистов Большого театра, наряженных в костюмы нищих, царей, леших, крестьян и благородных рыцарей, и это было как бы продолжением его кошмаров.

Рано утром, разбуженный будильником, Ребров громадным усилием воли заставил себя встать, побрился, принял душ и поехал в аэропорт. В самолете он опять впал в какое-то полубредовое состояние. Последнее, что он видел, была серая бетонная взлетная полоса, через которую мело снег, и всполохи сигнальных фонарей на крыле самолета. А потом он погрузился в тяжелый сон.

2

Проснулся Ребров от ощущения резкой боли в ушах. Самолет шел на посадку, и были уже хорошо видны частные дома, окруженные вспаханными на зиму участками земли, черной и жирной. Деревья стояли голые, но на пригорках зеленела трава и в безоблачном небе ярко светило солнце.

Утром Виктор выходил из дома в двадцатиградусный мороз, поэтому надел на себя почти все имевшиеся у него теплые вещи. И теперь в пальто, в теплом свитере, обмотанный шерстяным шарфом, он проснулся насквозь мокрый, так что его одежду можно было выкручивать. Но зато он почувствовал, что температуры уже нет – остались только слабость и легкое головокружение. Когда он спускался по трапу, ему даже пришлось схватиться за поручни, чтобы не упасть.

Температура во Владикавказе была нулевой или чуть выше, снега не было и в помине. Казалось, уже пришла весна. Во всяком случае, в Москве такая погода обычно устанавливается где-то в конце марта, и тогда хочется сесть где-нибудь в парке на еще влажной лавочке, подставить лицо ласковым солнечным лучам и забыть о времени.

Первый человек, которого Ребров увидел, войдя в здание аэропорта, был Казбек Кадзати. Собственный корреспондент «Народной трибуны» стоял сразу у входа – там, куда встречающих не пускали. Очевидно, среди работников аэропорта у него были хорошие знакомые. Он улыбнулся и подхватил у Виктора сумку.

– Пойдем, – сказал он, – машина на стоянке.

Они пересекли здание аэропорта и вышли на небольшую площадь, где ждала редакционная черная «Волга».

– Куда мы сейчас поедем? – спросил Ребров, когда они выехали на дорогу, ведущую к городу.

– Ко мне домой.

– А какая программа дальше?

– Пообедаем у меня, а в три часа, за городом, тебя должны забрать и отвезти на встречу с Георгием, – невозмутимо сообщил Кадзати.

– Куда?

– Не знаю.

Ребров про себя усмехнулся: настоящие джигиты, люди гор не любят болтать, но все же не удержался, чтобы не задать еще один вопрос, мучивший его уже второй день:

– Как тебе удалось договориться об этой встрече?

Казбек немного подумал и спокойно ответил:

– Отец моей жены работает у братьев Дзгоевых. Я попросил передать им, что корреспондент газеты «Народная трибуна» хотел бы встретиться с Георгием. А позавчера тестю сказали, что ты можешь приезжать.

– Ты называл мою фамилию? – поинтересовался Виктор.

– Да, конечно.

Очевидно, в изложенной им схеме Казбеку все казалось настолько логичным и естественным, что он не счел нужным еще как-то это комментировать.

Кадзати вместе с женой и маленькой дочкой жил в крохотной двухкомнатной квартире в обычном пятиэтажном доме. Его жилище было обставлено точно так же, как и у миллионов других людей по всему бывшему Советскому Союзу: забитая книгами и посудой стенка, напротив – диван и два кресла, а у окна – раздвижной стол с шестью стульями.

Жена Кадзати, Залина, оказалась очень симпатичной черноволосой женщиной с большими темными глазами. Она была бы просто красавицей, если бы не широковатые скулы. Трехлетняя дочка очень походила на нее, только щечки у девочки были по-детски пухлыми, похожими на два теннисных мячика.

Смущаясь незнакомого человека, девочка несколько раз перебежала из кухни в спальню, топая ножками в толстых шерстяных носочках. Наконец, освоившись, она подошла к Виктору, сидевшему на диване, похлопала его крохотными, мягкими ладошками по щекам и сказала, старательно выговаривая слова:

– Ах ты мой хомячок!

– Это мой папа так ее называет, – засмеялась Залина. – И она точно так же выражает свое расположение к людям. Значит, вы ей понравились.

Жена Казбека легко летала из кухни в гостиную, накрывая на стол, и с улыбкой прислушивалась к разговору мужчин. Сама же она задала всего два-три вежливых вопроса типа «как долетели?» или «как погода в Москве?».

Стол был накрыт скромный, но все оказалось очень вкусным: цахтон отварная баранина в сметане с чесноком, олибах – еще горячие, тающие во рту лепешки с сыром, и много-много зелени. Под эту вкусную и плотную еду Ребров выпил три рюмки водки, однако после болезни и этого было достаточно, чтобы его немного разморило.

Устроившись в углу дивана, он рассказывал о делах в редакции. Но вдруг поймал себя на мысли, что все нюансы взаимоотношений членов редколлегии, все их дворцовые интриги выглядят здесь, за тысячи километров от Москвы, чем-то бессмысленным и бесконечно скучным.

Положение Казбека Кадзати и его симпатичной жены нисколько не зависело от того, кто приближался к Михаилу Семипалатинскому или отдалялся от него и насколько прочными были позиции самого главного редактора «Трибуны». И наоборот, никто из сотрудников газеты в Москве не претендовал на место собкора во Владикавказе. В регионе постоянно шла война, а писать из «горячих» точек, лезть в пекло, как это делал Кадзати, несмотря на молодую жену и маленькую дочь, мечтали не многие.

В половине третьего они вышли на улицу, опять сели в редакционную «Волгу» и поехали из города на запад. Виктор впервые был во Владикавказе, но практически ничего не замечал вокруг. Ему все еще не верилось, что встреча с бывшим вице-президентом «Русской нефти» состоится, и он вновь и вновь спрашивал себя: почему Георгий Дзгоев захотел его увидеть? В конце концов Виктор спросил об этом Кадзати.

Казбек, чрезвычайно серьезно относившийся к любому вопросу, надолго задумался, а потом сказал, не отрывая глаз от дороги:

– Значит, ему это очень надо…

За городом их уже ждали. У дорожного знака с надписью «Владикавказ» стоял громадный черный джип с затемненными стеклами – любимая машина «новых русских» времен экономических реформ, которая создавала иллюзию защиты и безопасности. Но Ребров сразу вспомнил, что именно такая была у повелителя куриных окорочков Медведева, когда его расстреляли по дороге на дачу.

Из джипа вышли двое мужчин: один лет тридцати, другой – лет на пять постарше. На мужчинах были похожие черные куртки из толстого сукна, а на голове – большие, плоские фуражки. Они обменялись рукопожатием с Ребровым и Кадзати, потом перебросились с Казбеком тремя-четырьмя фразами на осетинском языке.

– Они отвезут тебя на встречу с Дзгоевым, – сказал Кадзати. – А в восемь часов вечера я заберу тебя здесь же.

Ребров попытался улыбнуться хмурым незнакомцам, но у него получилось это как-то не очень убедительно. В последнее время людей на Северном Кавказе похищали сотнями, позднее они, как правило, оказывались в Чечне, и за них требовали сумасшедший выкуп. Сейчас это был самый ходовой бизнес в регионе. И если даже деньги отдавали, не было никакой гарантии, что человек вернется домой живым и невредимым, а не исчезнет навсегда. Буквально на днях по всем газетам прошла фотография пяти отрезанных голов сотрудников какой-то международной миссии, которые были похищены недалеко от этих мест.

Казбек, видимо, понял его настроение.

– Это люди надежные, – шепнул он на ухо Виктору. – В восемь часов вечера ты будешь здесь…

3

Уже около получаса они ехали от Владикавказа на запад. На землю начали опускаться ранние декабрьские сумерки, но слева на фоне светлого неба еще четко просматривались силуэты гор. Тяжелая машина шла плавно, практически не реагируя на неровности дорожного покрытия, и эта монотонность движения слегка укачивала Реброва.

Он сидел на заднем сиденье джипа, пытаясь мысленно составить перечень вопросов, которые ему нужно будет обязательно задать бывшему вице-президенту «Русской нефти». Хотя, конечно, у Георгия Дзгоева наверняка были какие-то свои планы, и разговор он, конечно, построит так, как это надо ему самому.

Спутники Виктора разместились впереди, за руль сел младший. Практически всю дорогу они молчали, лишь изредка перебрасывались короткими фразами на своем языке. Но, видимо, водителю это показалось неудобным. Посматривая на Реброва через закрепленное над передним стеклом зеркало, он спросил:

– В Москве сейчас, наверное, холодно? – и после того, как Виктор подтвердил это кивком, добавил: – У меня там брат живет.

Эти слова вызвали недовольство второго мужчины, который не только по возрасту, но и по положению был, очевидно, здесь старшим. Он что-то резко сказал по-осетински своему товарищу, но почувствовав неловкость, достал пачку сигарет и протянул ее Виктору:

– Закуривайте.

Они раскурили свои сигареты, словно трубку мира, и старший извиняющимся тоном произнес:

– Вам придется завязать глаза. Встреча состоится в доме одного совершенно постороннего человека, но лучше, если вы не будете знать где. Чтобы потом не отвечать на всякие дурацкие вопросы. Меньше знаешь – крепче спишь, – рассмеялся он своей бородатой шутке.

А еще через пару минут он протянул Реброву повязку и тот послушно завязал себе глаза. Вскоре Виктор почувствовал, как джип съехал с асфальта и запрыгал по грунтовой дороге. Скорость резко упала, и иногда водитель вообще чуть ли не останавливался, чтобы мягко переехать какую-то выбоину или кочку.

Вдруг послышался лай собаки, потом еще одной – очевидно, они заехали в селение. Машина сделала резкий поворот и замерла. Водитель открыл дверь и негромко крикнул что-то. В ответ раздался скрип открываемых ворот, джип проехал еще несколько метров и окончательно остановился.

Реброву сказали, что он может снять повязку и выйти из машины. Они находились во дворе какого-то большого двухэтажного дома, окруженного высоким деревянным забором. Уже стало совсем темно и трудно было разглядеть все подробно. К тому же Виктора ослепил яркий фонарь, висевший над входом в дом. Еще одна лампочка горела в углу двора под навесом, где парила недавно освежеванная баранья туша. Там же какой-то мужчина разводил огонь в мангале.

Человек, закрывавший за приехавшими ворота, не назвав себя, поздоровался со всеми и сказал Виктору:

– Проходите в дом.

Реброва провели в большую комнату на первом этаже, в которой имелось все, что в провинции могло считаться символом благополучия. В двух сервантах напоказ были выставлены столовые и чайные сервизы, чуть ли не до пола свисала громадная хрустальная люстра, а еще здесь было по меньшей мере штук десять ковров – они лежали на полу, висели на стенах, покрывали диваны и кресла.

На какое-то время Виктора оставили одного, но ждать пришлось совсем не долго.

4

Вскоре в коридоре раздались энергичные шаги, дверь распахнулась, и в комнату вошел Георгий Дзгоев в сопровождении того, кто закрывал за джипом ворота. Дзгоев подошел к Реброву, поздоровался за руку и, видимо, продолжая начатый еще за дверью разговор, сказал своему спутнику:

– Минут через пятнадцать можно начинать готовить шашлык, – потом спросил у Виктора: – Полчаса нам хватит для беседы? Впрочем, если что, продолжим за ужином.

Ребров слегка смутился:

– Так это ради меня зарезали барана?

– Кавказское гостеприимство! – пародируя местный акцент, произнес Дзгоев, садясь на диван напротив Виктора, и уже нормальным голосом добавил: – Я подумал, не дело побеседовать где-то в темном углу и разбежаться. Лучше устроить дружеский ужин. Кстати, этот баран мне обошелся раз в десять дешевле, чем если бы я пригласил вас в Москве пообедать где-нибудь в «Балчуге» или в «Национале».

Несколько секунд они внимательно рассматривали друг друга. Ребров встречался с Дзгоевым всего один раз, да и разговор был коротким, но он хорошо запомнил этого щеголеватого человека примерно одних с ним лет. И сейчас бывший вице-президент «Русской нефти» выглядел отлично: модная и совсем недавно сделанная стрижка, дорогой темный костюм. Единственной неряшливой деталью оказались забрызганные грязью носки туфель.

Перехватив взгляд Реброва, Дзгоев хмыкнул:

– Не столица. Бороться с грязной обувью здесь совершенно невозможно. Тем более зимой.

– Вы помните нашу встречу в Москве? – спросил Виктор, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Честно говоря, нет, – признался Дзгоев. – Тогда я на вас даже внимания не обратил. Мало ли журналистов приходило в нашу компанию. По-моему, я вас отправил к какому-то другому сотруднику. Да? Только позднее, когда появилась эта статья в «Народной трибуне», буквально перед смертью Лукина, я запомнил вашу фамилию.

– Вы тоже считаете, что Лукин застрелился из-за нее?

Дзгоев аккуратно разгладил складку на брюках, помолчал немного, словно раздумывая, начинать все же серьезный разговор или нет, а потом, вздохнув, сказал:

– Ну, конечно, статья здесь ни при чем. Лукина, да и Медведева просто убрали. И кто это сделал – знают все… Знают даже в нашей родной милиции.

– Так кто же это сделал?

Виктор затаил дыхание. Наконец-таки он должен был узнать то, что так долго мучило его.

– Кроль и Шелест… Ну, точнее, боевики Кроля. Вся его служба охраны это сплошные головорезы. Но там у него есть еще человек десять, так те вообще отморозки – могут или сами убить, или провернуть любое подобное дельце через подставных лиц… Они просто маньяки, которые упиваются своей силой…

– Простите, – перебил Ребров. – Я могу включить диктофон?

– Конечно, нет, – криво усмехнулся Дзгоев, словно Ребров сказал какую-то бестактность.

– Почему?

– Потому, что я хочу жить.

– А какая разница: запишу я ваши слова или нет? Все равно, насколько я понимаю, они за вами охотятся, – искренне не понял раздражения собеседника Виктор.

– Разница большая, – сухо пояснил Дзгоев. – Меня не находят только потому, что пока я недоступен для прокуратуры. Как только я стану давать показания, меня найдут и здесь.

– Хорошо, – миролюбиво поднял руки Ребров. – Обойдемся без диктофона. Но почему все-таки стали убивать всех руководителей компании?

Дзгоев еще немного недовольно подулся, прежде чем продолжил:

– Потому, что Лукин стал воровать. Воровать по-крупному. Речь идет о десятках миллионов долларов. – Виктор вспомнил, что то же самое ему говорил покойный Медведев. – Хотя каждый участник этой истории считал, что прав именно он… В общем, когда реформы только начинались, Лукин, возглавлявший тогда государственное внешнеторговое объединение, через каких-то общих знакомых вышел на Шелеста и предложил ему создать частную компанию, которая занималась бы в том числе экспортом нефти. Не знаю, на каких условиях им удалось договориться, однако Лукин всегда считал, что он в компании хозяин, а все остальные – нахлебники. Впрочем, без Шелеста у него, конечно, ничего бы не получилось… Кто сбрасывал компании контракты, кто прикрывал?! И когда Шелест пообтесался в правительстве, он перестал терпеть вольности Лукина. Он уже к тому времени создал под себя банк, пригласил на работу Кроля. Тот как раз и раскопал, что деньги в компании уходят налево. Тогда убрали Лукина, стали косить и других знающих людей… Сейчас я думаю, что лавочку в любом случае собирались прикрывать. Слишком много за ней числилось…

– Не верится, чтобы Шелест – человек из академических кругов – был таким кровожадным. Что-то здесь не стыкуется, – сказал Ребров, вспомнив Анну Игнатьеву.

– Там, конечно, всем заправляет Кроль. Но вы ошибаетесь, если думаете, что он мог бы так действовать без молчаливого согласия Шелеста. А возможно, Шелест уже сам боится начальника службы безопасности своего банка, вышедшего из-под всякого контроля.

– А вы-то как попали в компанию?

– Меня пригласил Лукин, когда отношения с Кролем и Шелестом обострились. Он думал, что я смогу его защитить.

– Вы что, очень влиятельный человек? Или тоже связаны с какими-то бандитами? – Ребров провоцировал Дзгоева на бурное выражение чувств.

Но тот остался совершенно спокоен:

– Я не бандит, но у меня – большие связи. В Москве я мог решить многие вопросы… И со многими людьми на Северном Кавказе был в деловых отношениях. Думаю, когда Лукин понял, что его скоро уберут, он стал искать себе защиту, и ему порекомендовали меня.

– А зачем же вы пошли в «Русскую нефть»?

– Потому что это – нефть! – подумав немного, сказал Дзгоев. – Мне… и, конечно, тем людям, которые за мной стояли, это показалось очень соблазнительным. Раньше нашим основным бизнесом было производство водки. Из Грузии в Северную Осетию ввозился дешевый, без всяких таможенных пошлин, спирт, мы делали из него водку, разливали по бутылкам, а потом продавали по всей России. Но в последнее время власти через таможню начали нас зажимать, вот мы и стали искать что-то новенькое… Получилось, ухватили слишком большой кусок и подавились, – засмеялся он, но, увидев прищуренный взгляд Реброва, спросил: – Вас что-то в этой истории смущает?

– Если честно, я никак не могу понять: зачем вы мне все это рассказываете? – признался Виктор. – И вообще, меня второй день мучает вопрос: почему вы согласились на эту встречу?

– Почему? Все очень просто. Мне надоело здесь прятаться! Я – в безвыходном положении! Я не могу вернуться к делам, пока в Москве сидят Шелест и Кроль. Бороться с ними невозможно.

Дзгоев поднялся и, засунув руки в карманы брюк, заходил по комнате.

– Может быть, вы преувеличиваете их силу? Ведь Рудольф Кроль давно ушел из ФСБ, да и Шелест уже не в правительстве…

– Запомните, из Федеральной службы безопасности не уходят. Побывавшие там остаются на боевом посту вечно! – опять кого-то пародируя, с наигранным пафосом заметил Дзгоев. – Тем более бывший заместитель председателя этой конторы. Кроль по-прежнему использует людей, информационную базу, технические возможности службы. И у Шелеста полно друзей в правительстве, которые обделывают с ним свои делишки. Я по сравнению с ними – пустое место.

– Но тогда, может быть, вам удастся договориться с ними, откупиться, в конце концов?

– О чем вы говорите?! – отмахнулся собеседник Виктора. – Это раньше, когда реформы в стране только начинались, чиновников можно было купить за рубль. Тогда они были нищими и кланялись даже тем, у кого имелась продуктовая лавка или дешевое кафе. Но вскоре государственные чиновники поняли, что все в их руках. Понаделали себе банков, пустили через них государственные деньги. Теперь им мои жалкие копейки не нужны… Конечно, они могут сделать вид, что я их уговорил, но потом все равно меня прихлопнут. Потому что я в курсе их дел. Зачем же им оставлять свидетелей? Тем более что Кроль не признает других способов решения проблем…

– Так что же вы от меня хотите? – в упор спросил Ребров, хотя уже все понял.

– Я знаю, что вы – прекрасный журналист, – начал откровенно льстить Георгий Дзгоев, – и вам не безразлично, кто реально управляет страной. Поэтому я и решил рассказать вам, что собой представляют Шелест и Кроль. Фактически мы с вами – по одну сторону баррикад. В такой ситуации мы должны быть вместе, должны помогать друг другу.

До этого момента бывший вице-президент «Русской нефти» выглядел вполне интеллигентным человеком, с хорошим чувством юмора, но теперь из него полез мелкий делец, привыкший быть не очень честным со своими партнерами и изначально не уважающий их. Ребров подумал, что висевший под навесом освежеванный баран – вот та цена, которую давал за него Дзгоев.

– То есть вы хотите, чтобы я написал статью и тем самым помог бы зарыть Шелеста и Кроля? – с туповатой простотой уточнил Ребров, с удовольствием наблюдая, как ерзает на своем месте Дзгоев.

– Ну почему зарыть?! – запротестовал тот. – Нам обоим неприятно жить в стране, где всем правят бандиты. Давайте говорить о восстановлении справедливости.

– Хорошо, я, конечно, мог бы написать такую статью, но, чтобы ее опубликовали, нужны железные факты, документы. Дайте мне их. Или хотя бы запишем ваш рассказ на пленку.

– Нет, исключено! – решительно заявил Дзгоев. – Я вообще должен остаться в стороне.

– Тогда где я возьму эти проклятые факты?! – уже довольно резко, не особо церемонясь с собеседником, спросил Виктор.

Было видно, как Дзгоев разрывается между двумя желаниями: с одной стороны, как можно больше насолить врагам, а с другой – ни в коем случае не дать им понять, откуда исходит информация, решить свои проблемы чужими руками. При этом его не особенно волновало, что, отводя подозрение от себя, он, вероятно, ставит в трудное положение другого человека.

– Я подготовил вам копии трех контрактов… – Он залез в боковой карман пиджака и достал несколько свернутых пополам листов. – По ним в принципе можно понять, каким образом и сколько зарабатывал Лукин. Вот, например: в начале девяностых с подачи Шелеста компания работала по межправительственному соглашению о поставках нефти из России в Индию. Как известно, прямого нефтепровода между нашими странами нет, поэтому была выбрана схема, по которой поставки делались куда-то в Европу. На вырученные деньги нефть закупалась уже на Ближнем Востоке и танкерами доставлялась в Индию. Ну а индийцы расплачивались не живыми деньгами, а товарами – тогда, как вы помните, в стране не хватало даже самого необходимого, и правительство готово было брать за нефть чем угодно, лишь бы бросить народу кость и усидеть в Кремле. Схема получалась настолько запутанная, что частные компании буквально сражались за участие в ней. Ведь чем больше таких перевалок, тем больше можно наварить.

– И как я докажу, что на этом межправительственном соглашении кто-то грел руки?

Дзгоев оживился. Ему показалось, что Ребров уже согласился помочь ему.

– Очень просто, – сказал он. – Надо выяснить, какой была реальная мировая цена на нефть в то время, и сравнить, по каким ценам она поставлялась в Европу и закупалась для индийцев на Ближнем Востоке. Интересно и то, какие товары и по какой цене были доставлены из Индии в Россию. Здесь наверняка будут очень любопытные несовпадения.

– Бросьте! – махнул рукой Ребров, ему уже начали надоедать эти детские аргументы насмерть запуганного человека. – Тут работы – для целой команды ревизоров.

Но Георгию Дзгоеву очень не хотелось расставаться с надеждой, что на его сторону встанет вся российская пресса. И Виктор все же пообещал покопаться в прошлом «Русской нефти».

Вскоре пришел человек, которому Дзгоев отдавал распоряжения насчет шашлыка, и сообщил, что все готово. Потом они ели превосходное мясо, запивая его сухим красным вином, и только теперь Дзгоев перешел к еще одной волновавшей его теме:

– Да, кстати, зачем вы разгромили мой дом в Серебряном Бору?! Я знаю, что вы там были. С кого мне теперь брать деньги на ремонт, с милиции?

Он подробно расспросил, что и как было разбито, при этом хватался то за сердце, то за голову.

В начале восьмого Виктора опять посадили в знакомый джип, завязали глаза и повезли туда, где его уже ждал честный, добрый и до неправдоподобия невозмутимый Казбек. Когда Ребров сел в его «Волгу», он не стал ничего спрашивать, а просто завел двигатель и тронулся с места.

Ночь Виктор провел на раскладушке в квартире Кадзати, а на следующее утро улетел в Москву.

5

Дома Ребров первым делом принял душ, пообедал традиционной яичницей с колбасой, а потом, заварив себе большую чашку чаю, сел записывать на бумагу все, что говорил ему бывший вице-президент «Русской нефти». Иногда, вспоминая детали той беседы, он подолгу смотрел в окно, за которым валил густой снег.

Крупные снежинки набивались снаружи в углы оконной рамы, и постепенно стеклянные прямоугольники превратились в неправильные овалы. За белой пеленой просматривались зубчатые стены и разные по величине и форме башенки Кремля. В обрамлении пушистой снежной рамки все это было похоже на рисунок в книжке сказок для детей дошкольного возраста. Ребров усмехнулся: сколько еще забавных и страшных историй скрывается за стенами этого сказочного города.

Ближе к вечеру позвонил Стрельник.

– Ты уже приехал? – спросил он.

– Нет, – ответил Виктор.

– Понятно, – с обидой произнес Игорь. – Кстати, мог бы и сам позвонить. Все-таки я сейчас твой начальник.

– Не начальник, а исполняющий обязанности начальника… – уточнил Ребров.

– Ты знаешь, какой завтра праздник? – поинтересовался Стрельник.

– Да, Новый год.

– Если ты ничем не занят, то приезжай вечером ко мне на дачу. Будут две совершенно потрясающие девчонки.

– Спасибо за приглашение. Я постараюсь, – сказал Виктор.

Он уже бывал на этой даче. Она принадлежала родителям Игоря и представляла собой громадное серое двухэтажное здание с четырьмя колоннами, на которые опирался просторный балкон, больше похожий на открытую веранду. А родителям Стрельника этот особняк достался от его деда – крупного советского государственного чиновника, участвовавшего до войны в создании металлургической промышленности страны.

Еще в студенческие годы Игорь приезжал сюда со своими подружками повеселиться, и эту привычку он сохранил до сих пор. Ребров появился на даче около десяти вечера тридцать первого декабря. Компания собралась довольно большая, дом гудел от музыки и топота танцующих. Причем здесь и в самом деле оказались две потрясающие бесхозные девчонки.

Когда на следующий день Ребров проснулся, он обнаружил одну из них рядом с собой и с трудом вспомнил, как в новогоднюю ночь они пили под елкой шампанское на брудершафт, жгли бенгальские огни и запускали на улице ракеты. Его веселая подружка еще спала, и Виктор не стал ее будить.

На кухне среди гор немытой посуды пил кофе Игорь. Ребров сказал, что уезжает.

– Что-то случилось? – Игорь дрожащей с похмелья рукой поднес чашку к губам и с наслаждением втянул в себя душистый горячий напиток.

– Ничего.

– Не ври младшим, это – плохой пример. Ты вчера был какой-то взведенный. Это все твоя поездка?

Ребров неопределенно скривился.

– Ну давай, облегчи душу, – поощрил его Стрельник.

– Да что тут рассказывать. Я узнал, кто на самом деле убивал руководителей компании, о которой писал полгода назад. Более того, оказывается, многие это знают, но нет никаких шансов посадить преступников за решетку. В связи с этим в последние дни у меня появилось такое чувство, что я живу по уши в дерьме. И ничего не могу с этим поделать.

– Тогда привыкай, – флегматично заметил Игорь.

Глава XVI

РЕБРОВ ХЛОПАЕТ ДВЕРЬЮ

1

Общественное расследование, проведенное Союзом молодых российских предпринимателей, дало потрясающие результаты, если, конечно, не считать одной пустяковой детали: заказчики и исполнители убийства директора алюминиевого комбината так и не были установлены. Однако со дня первой пресс-конференции, на которой Алексей Большаков объявил тотальную войну преступникам, количество показанных по различным телеканалам сюжетов с его участием перевалило за полсотни, не говоря уже о многочисленных газетных публикациях.

Из специального отчета, подготовленного подручными Реброва, следовало, что в первую страдную неделю общественного расследования глава союза появлялся не телеэкранах двадцать восемь раз, во вторую – шестнадцать, а в третью – семь. Правда, большинство сюжетов, где Большаков клялся найти убийц своего кровного брата-предпринимателя и намекал, что у него уже есть очень интересные свидетельские показания, были короткими и шли в программах новостей. Но ни один из телевизионных каналов не обошел эту тему.

Тем не менее время брало свое, и постепенно новые события и проблемы вытесняли из памяти людей то, что еще недавно потрясало воображение, что, казалось, навсегда изменит жизнь, как ампутированные нога или рука. А новогодние праздники и последовавшее затем православное Рождество заставили на какое-то время забыть о грустном, да и вообще отодвинули убийство алюминиевого магната в далекий прошлый год. И вся страна начала жизнь как бы с чистого листа. Зато популярность Союза молодых российских предпринимателей и его президента возросли, по меньшей мере, на порядок.

Конечно, было бы большим преувеличением говорить, что теперь лицо Алексея Большакова стало в России таким же узнаваемым, как изображение Бенджамина Франклина на стодолларовых банкнотах, служивших основным средством накопления и сбережения капиталов во ввергнутой в экономический и политический хаос стране. Но к вождю молодых буржуев уже вполне подходил термин «раскрученная фигура».

Теперь интервью у Большакова брали не только в связи с кампаниями, организуемыми самим союзом, но и по любому другому поводу – когда падал или поднимался курс рубля, происходили перемены в правительстве или случалась очередная склока в парламенте. Впрочем, тема не имела никакого значения, ибо он готов был говорить всегда, обо всем и много.

Именно в этот период стремительного роста своей популярности Большаков опять стал носиться с давней, заветной идеей: любым путем протолкнуть представителя союза в Государственную думу. И вскоре эти как бы дискуссионные предложения были преобразованы жесткой рукой вождя отечественного бизнес-молодняка в конкретные планы.

2

Как-то в конце рабочего дня Ребров заехал в союз, чтобы подбодрить свою команду, бившую баклуши с тех пор, как общественное расследование было фактически свернуто, а работу Института рынка так и не возобновили. Впрочем, и у самого Виктора настроение было не самым лучшим: утром он окончательно оформил развод с женой и все еще находился под впечатлением от встречи с непривычно тихой Лизой. Их семейная жизнь сложилась далеко не образцово, но последний ее официальный день они оба постарались прожить по-человечески.

Ребров нашел несостоявшихся экспертов-рыночников, не по своей воле вынужденных участвовать в сомнительном следственном эксперименте, в унынии, и было от чего: им впервые не выплатили зарплату за полмесяца. Картина полного упадка в этом еще совсем недавно процветающем научно-следственном учреждении разорвала Виктору сердце, и он немедленно направился выяснять отношения с Большаковым. Тогда-то он и узнал о новых, наполеоновских планах главы Союза молодых российских предпринимателей.

Рабочий день давно закончился, но Алексей сидел у себя в кабинете со своим бесцветным замом. Заявив обладательнице красивого бюста секретарше Люсе, что он только на минутку, Виктор без доклада зашел к шефу и наткнулся на его холодный вопросительный взгляд.

– У тебя что-то срочное? – поинтересовался Алексей.

– Да, – сказал Ребров. – Мне надо с тобой поговорить, и лучше сейчас.

– Хорошо, заходи, – пригласил Большаков, всем своим видом показывая, что делает большое одолжение.

Его зам тут же поднялся и стал прощаться. Как только он вышел, Алексей кивнул Виктору на один из стульев, стоявших у его рабочего стола. Раньше они обычно беседовали у окна, сидя в мягких креслах, и тем самым хозяин кабинета как бы подчеркивал дружеский характер их отношений. Но с тех пор как Ребров против воли шефа уехал во Владикавказ, бросив общественное расследование на своих подручных, Большаков стал общаться с ним подчеркнуто сухо.

– Что у тебя? – спросил Алексей.

– Мои орлы не получили зарплату за последние две недели, – с вызовом произнес Виктор, сразу давая понять, что ни на какие компромиссы в этом вопросе он не пойдет.

Большаков задумчиво побарабанил кончиками пальцев по своим губам.

– Но ведь они ничего и не делали в течение этих двух недель, – наконец сказал он.

Его типичные для блондинов бледные глаза в этот момент напоминали экран банкомата, без всяких чувств сообщающего клиенту, что денег на его счету нет.

– Согласен, во время новогодних праздников и после них в наш штаб практически никто не звонил, но зато мои ребята день и ночь пахали, когда кампания с расследованием только начиналась, – возразил Ребров. – Ты можешь не заплатить мне – за то, что я не загрузил их работой, – но они-то тут при чем?! Честнее было бы уволить их раньше, а не держать полмесяца, а потом сказать: я вам ничего не должен! Это просто не по-людски. И вообще, если ты решил от нас избавиться, лучше сказать об этом прямо!

– Ну ладно, не лезь в бутылку, – осадил его Большаков. – Сейчас у них… у всех нас будет много работы. Мы начинаем одно большое дело…

– Какое?

Президент союза откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок.

– Я готов на многое, но на мокрое дело не пойду! – сказал Виктор.

Алексей засмеялся, но сдержанно, все еще не желая укорачивать ту дистанцию, которая возникла между ними.

– Вчера собирался наблюдательный совет нашей организации, – тщательно взвешивая слова, начала он. – Ты знаешь, что это высший орган союза. Обсуждался только один вопрос. Он не новый… Мы давно хотели иметь нашего представителя в парламенте, и сейчас есть возможность попытаться туда попасть. Умер депутат одного из московских избирательных округов. Будут проводиться дополнительные выборы, и мы решили выставить на них своего кандидата…

– Человек, конечно, достойный?

Большаков опять несколько секунд подумал, прежде чем ответить:

– Совет единодушно проголосовал, чтобы на выборы была выставлена моя кандидатура.

– Голосование, надеюсь, было открытым? Без всяких там буржуазных штучек с тайным выражением собственного мнения? – не удержался от подколки Ребров.

И эту шутку Алексей сопроводил вполне благожелательным хмыканьем, но тут же жестко произнес:

– Ты можешь предложить какую-то более достойную кандидатуру?

– Я же не враг себе! – запротестовал Виктор. – А чего ты хочешь от нас? Чтобы, закрыв штаб общественного расследования, который вот-вот должен был схватить грязных убийц, мы организовали штаб твоей избирательной кампании?

Этот вопрос, очевидно, был для Большакова очень не простым, потому что он серьезно сказал:

– Я еще до конца не решил, каким будет мой избирательный штаб. Одно очевидно: на всю эту кампанию понадобится уйма денег. Надо будет искать спонсоров…

– А руководители предприятий, которые входят в твой союз?

– Кое-чем помогут и они, но у них сегодня с деньгами не густо. С этими экономическими реформами все предприятия перебиваются с хлеба на воду. Самое выгодное сейчас в России – это финансовые спекуляции, поэтому основные деньги у банков. Кстати, некоторые директора одновременно состоят членами наблюдательных советов ряда банков. Они нас могут рекомендовать это необходимое, но недостаточное условие получения денег. Дальше все будет зависеть от нас самих. Мы должны убедить банкиров, что на выборах меня надо поддержать материально.

– То есть надо попытаться со многими банками подружиться? – уточнил эту мысль Ребров.

Рассеянно глядя куда-то вдаль, где, возможно, перед ним уже открывались безбрежные горизонты депутатского будущего, Большаков задумчиво вытянул губы трубочкой и покачал головой:

– Банкиры плевать хотели на нашу дружбу! Бедных родственников нигде не любят. А вот защита им нужна. Они боятся потерять свои деньги и правильно делают – это же Россия. На этом и надо сыграть… Подумай со своими экспертами, какие аргументы могут убедить банки дать деньги на мою предвыборную кампанию. Кто из них потенциально заинтересован в защите со стороны парламента, в протаскивании туда своих людей. Оформи все это в виде короткой справки-памятки, которую мы могли бы всем показывать и стращать ею…

– А что сказать моим орлам в отношении зарплаты?

– Завтра-послезавтра им все отдадут, – буркнул Большаков.

3

Весть о скорой зарплате так вдохновила подопечных Виктора, что уже через три дня они подготовили аналитическую записку о грустных перспективах развития российской банковской системы. Любой ознакомившийся с ней человек рисковал получить инфаркт от переживаний за беспросветное, нищее будущее банкиров.

Аналитическая записка строилась на основе недавно обнародованной Центробанком программы, предусматривающей решительное укрупнение кредитных организаций в стране. И действительно, эта проблема стояла очень остро.

В середине девяностых банки в России плодились, как кролики. В этом не было ничего удивительного, ведь по существовавшим в то время правилам, на их создание денег надо было меньше, чем на лимузин представительского класса. Эти крохотные кредитные учреждения использовались для отмывания денег, ухода от налогов, прокручивания в личных целях бюджетных средств. Можно даже сказать, что каждый крупный чиновник и каждый крупный бандит, помимо прочих игрушек – дорогого автомобиля, дачи, дома за рубежом, считали необходимым организовать и свой персональный банк.

Оппозиция требовала от властей положить конец этим безобразиям, и Центробанк, чтобы отсечь финансовых однодневок, принял постановление о поэтапном увеличении уставного капитала кредитных организаций. Ну а те, кому не под силу было найти деньги, должны были лишиться лицензий. На основании этого документа эксперты Реброва как раз и соорудили свою аналитическую записку, а также построили леденящий душу график ликвидации банков на ближайшие три года.

В заключение делался вывод: только принятие специальных законов может гарантировать будущее небольшим кредитным организациям. Каждый здравомыслящий банкир должен был понять, что глупо жалеть деньги на продвижение своих людей туда, где эти законы принимаются, то есть в парламент.

Подручные Реброва, зачерствевшие душой в ходе следственных забав, приняли участие и в поиске первой жертвы для шантажа. Из списка банков, руководству которых Большакова могли предварительно порекомендовать серьезные люди, была отобрана контора с трудно выговариваемым названием «Стройжилкомбанк». Выбор определило сложное аналитическое исследование, и его смысл Виктор объяснял так:

– Начинать поиск спонсоров с крупных банков – глупо. Они и так уже скупили половину членов правительства и депутатов, поэтому денег на твою предвыборную кампанию могут и не дать. Значит, остаются середняки и всякая пузатая мелочь. Их можно разделить на две группы. В первую входят банки со звучными названиями, типа: «Корвет», «Фрегат», а то и «Корсар». Ясно, что их хозяева – люди, воспитанные на воровской романтике. Банки они организуют, как правило, для того, чтобы отмыть грязные деньги или собрать их у клиентов и смыться на какие-нибудь экзотические острова. Подбросить кое-что на парламентские выборы эти люди, конечно, могут, но связываться с ними очень опасно. Потом не отвяжешься от такой братвы… – В этом месте Алексей кивнул, показывая, что с бандитами ему связываться не хочется, и Виктор с воодушевлением продолжил свой анализ: – Вторую группу середняков образуют банки со сложными производственными названиями типа «Энергомашкредит» или «Магистральводоканалбанк». Это свидетельствует, что созданы они выходцами из бывших советских министерств и ведомств. Руководители таких банков – люди уже не молодые, обремененные квартирами, дачами, семьей, а иногда и не одной, и бежать куда-то им совершенно не хочется. Вот они-то как раз и могут увидеть что-то интересное в наших предложениях. Я бы считал разумным начать сбор денег именно с них. И «Стройжилкомбанк» полностью соответствует критериям второй группы.

Эти доводы показались Большакову убедительными, и он утвердил выбор своих аналитиков. Тем не менее, когда настало время ступить на скользкий путь шантажа, Алексей, чувствуя себя не очень уверенно, отправился на встречу с руководством «Стройжилкомбанка» вместе с Виктором. К тому же решился он на это только после обнадеживающих закулисных переговоров.

Большаков и Ребров взяли «вольво», принадлежавшее Союзу молодых руководителей предприятий, и оба сели на заднее сиденье, чтобы по пути еще раз обговорить план действий. «Стройжилкомбанк» находился в районе Таганки, и водитель поехал через центр Москвы, что очень разозлило Большакова. Он боялся застрять в пробках и вообще немного нервничал.

Приближался конец рабочего дня, над магазинами, кафе, ресторанами потихоньку начинала зажигаться реклама. Вдоль всей Тверской улицы уже стояли проститутки – они отпрыгивали в сторону, когда проезжавшие близко от бордюра машины обрызгивали их месивом из снега, соли и воды. На Охотном Ряду у Государственной думы митинговала толпа сторонников партии «Трудовая Россия» – в основном пенсионеры, на фоне их темных, потрепанных пальто многочисленные красные флаги смотрелись особенно ярко. А к «Метрополю» подруливали шикарные лимузины – у новой русской элиты намечался очередной прием. Два милиционера регулировали здесь движение, но от этого как раз и возникла пробка, начинавшаяся от Думы.

– Ну точно опоздаем! – буркнул Большаков и, уже обращаясь к Реброву, добавил: – Я сам поведу беседу, но если запутаюсь в этих банковских проблемах, ты давай подбрось что-нибудь из своей аналитической записки. Она ничего у вас получилась.

– Хорошо, – покорно ответил Виктор, но это почему-то разозлило Большакова.

– А вообще-то ты мне нужен, чтобы вовремя пнуть меня ногой: вдруг я начну просить деньги, вместо того чтобы требовать! – резко сказал он.

4

Председателем правления «Стройжилкомбанка» оказался тучный мужчина лет пятидесяти пяти, с короткой, рыхлой шеей, сильно перетянутой воротничком рубашки, отчего щеки, казалось, лежали на плечах. Близко посаженые к переносице глаза и оставшийся на лысой макушке клочок растительности придавали его голове грушевидную форму. При взгляде на кислое лицо банкира невольно думалось о болезнях, о необходимости платить налоги и о прочих неприятных вещах.

Он принял гостей без особого восторга, хотя Большакову передали, что принципиальное согласие на финансовую поддержку от руководства банка получено. Все довольно сухо поздоровались, расселись, секретарь принесла чай. Алексей сразу перешел к делу.

– Думаю, вам не надо представлять нашу организацию – Союз молодых российских предпринимателей… – весомо начал он.

– Надо, – хмуро буркнул банкир. – Хотя… в последнее время вас довольно часто показывают по телевизору.

Большаков изобразил крайнее удивление, но делать было нечего, и он завел свою обычную пластинку о том, что его организация ставит своей целью защищать интересы деловых людей, что у нее прочное положение и широкие связи во властных структурах – не случайно он сам входит в общественный экономический совет при правительстве. Но вот без создания влиятельной фракции в парламенте, состоящей из профессионалов, реально улучшить правовое поле, в котором работают банкиры и предприниматели, невозможно. И именно эту задачу сейчас решает союз, естественно опираясь на многие предприятия, банки, получающие вместе с избранием Большакова в Думу возможность влиять на процесс законотворчества в стране.

После того как он закончил, повисло тягостное молчание. По лицу хозяина кабинета было видно, что он не верит ни одному слову своих гостей и считает их молодыми гнусными выскочками. Однако так же ясно в его глазах отражались страх, чувство одиночества, желание найти хоть какую-то опору в полностью изменившемся за последние годы мире, где карьера и состояния делались уже не с помощью долгой и скучной чиновничьей службы, как это было раньше, а за счет бесконечной наглости и самоуверенности.

Сам председатель полжизни отдал тому, чтобы пройти все должностные ступени в отраслевом министерстве – от инженера до заместителя министра. Ему пришлось множество раз унижаться, предавать друзей, льстить, выполнять самые бредовые поручения начальствующих особ, сидеть допоздна на работе, изображая неуемное трудолюбие. И только через двадцать пять лет, став далеко не последним человеком в министерстве, он наконец смог, используя смутные времена и благосклонность министра, создать для себя банк, собрав в качестве его учредителей подведомственные предприятия. И все же будущее страшило его.

Он видел, как вокруг, словно после страшного подземного толчка, рушились десятилетиями складывавшиеся иерархические структуры. А люди в правительстве теперь менялись так часто, что он не успевал их запоминать. Но хуже всего то, что с ними невозможно было наладить контакты – занимавшие важные посты в правительстве мальчишки не хотели общаться со старой чиновничьей гвардией, предпочитая вертеть грандиозные, миллиардные дела со своими однокашниками.

От всего этого председатель «Стройжилкомбанка» не мог спать по ночам. Он никому уже не верил, но сейчас, прекрасно понимая, что пришедшие к нему молодые люди, предлагающие защиту в обмен на деньги, обязательно его обманут, принял парадоксальное решение: дать им то, что они хотят! Ему показалось чрезвычайно соблазнительным получить пусть даже не саму защиту, а иллюзию защиты – так доконало его чувство одиночества.

Это были первые средства, поступившие в копилку избирательной кампании Большакова. И на следующий день Ребров убедил своего шефа истратить стартовый капитал на дополнительные аналитические исследования.

– Теперь нам ясно, что деньги давать будут, – сказал Виктор. – Но уже вчера, когда мы были в «Стройжилкомбанке», тебе задали вполне резонный вопрос: а каковы шансы на победу? Не будет ли спонсорская помощь выброшена на ветер? Думаю, об этом станут спрашивать все, к кому мы будем обращаться. Поэтому надо срочно заказать исследование у каких-нибудь социологов, которое однозначно показывало бы высокий уровень твоей популярности среди избирателей, твою, так сказать, проходимость в парламент.

Большаков согласился с этими аргументами и деньги на дополнительные аналитические исследования дал. Более того, работу поручили сразу двум социологическим агентствам.

– Это необходимо для того, чтобы убедить даже врожденных скептиков, пояснил Ребров. – А то, что результаты будут приличные, сомневаться не приходится. Музыку-то заказываем мы…

Однако даже он не ожидал, что исследования твердо вставших на рыночные рельсы социологов окажутся настолько неприличными. Оба агентства единодушно отдали предводителю молодых российских капиталистов первое место среди самых популярных отечественных политиков новой волны.

– Мне самому нравятся деньги, но нельзя же так прогибаться, чтобы их получить, – возмутился Большаков, просмотрев отчеты социологов, и, обращаясь к Реброву, с беспокойством добавил: – Это никому не показывай. Засмеют. Мне вполне достаточно было бы оказаться где-нибудь в середине списка. Как ты думаешь, это можно сделать?

– Легко, – заверил его Виктор. – Чтобы переместить тебя в середину списка самых популярных молодых политиков, я ровно вдвое урежу гонорар социологам.

Впрочем, деньги уже перевели и выцарапать их назад было невозможно. Но руководители агентств мгновенно поняли, что от них требуется, и, сославшись на вкравшиеся в их расчеты досадные ошибки, переместили Большакова в середину своих рейтингов.

Исследования социологов тут же были включены в подборку документов, которые передавались потенциальным спонсорам. А со временем инструментарий шантажистов пополнился и собственными исследованиями. Так, неудавшийся брокер Кузьмянков, серьезно заболевший статистикой, подсчитал, что деньги на избирательную кампанию давал каждый четвертый из подвергавшихся плотной обработке банков. На этой основе он умудрился подготовить справку, что Большакова поддерживает примерно четвертая часть электората.

Правда, перекуривая в кругу друзей на лестничной площадке, он признал, что широкие массы банкиров нельзя отождествлять со всем народом. Более того, он заявил, что «эти жирные, грязные пиявки так боятся за свою шкуру, что поддерживают деньгами понемногу всех – от коммунистов до правых радикалов».

Постепенно технология выбивания денег на избирательную кампанию была доведена до совершенства и превратилась в такую рутинную процедуру, что на некоторые предварительные переговоры Большаков посылал уже одного Виктора. Это отнимало много времени, но скоро у Реброва его стало более чем достаточно: он уволился из «Народной трибуны».

5

Причиной скоропалительного ухода Виктора из газеты стали две его статьи, опубликованные в «Трибуне» буквально одна за другой. Первая появилась на свет после звонка в редакцию пресс-атташе итальянского посольства Энрико Берлуччи.

В последний раз они виделись месяца два назад, когда итальянец пригласил Реброва пообедать в свой любимый ресторан «Артистико» в Камергерском переулке, чтобы заодно расспросить о реальности намерений российского правительства создать государственное казначейство. Энрико продолжал внимательно следить за ходом экономических реформ, и в тот раз его внимание привлекла одна из самых серьезных проблем, существовавших в России в середине девяностых годов.

Дело в том, что бюджетные средства на зарплаты госслужащим, на пенсии, направляемые правительством через частные банки в различные регионы страны, туда не доходили или прибывали с большим опозданием. За это время деньги несколько раз успевали прокрутить в различных коммерческих проектах банкиры и местные чиновники. Ситуацию особо осложняло то, что шахтеры Кузбасса, уже много месяцев не получавшие зарплату, объявили бессрочную забастовку и к тому же перекрыли движение по Транссибирской железной дороге. А это могло парализовать работу всей экономики страны, что как раз и вызывало пристальное внимание иностранцев.

Ситуация находилась на грани абсурда: в Москве утверждали, что бюджетные долги перед шахтерами погашены и деньги им давно отправлены, но в Кузбасс они так и не дошли, словно растворились в пути. Поэтому правительство, чтобы успокоить недовольных, и объявило о своем решении создать казначейство, через которое перечислялись бы все государственные средства.

Но именно потому, что казначейство могло значительно усложнить воровство крупных сумм, возможность его появления в ближайшее время в России Виктор в ту встречу с итальянцем отверг категорически. И не ошибся.

Теперь же Берлуччи позвонил Реброву, чтобы пригласить на встречу итальянских бизнесменов с одним из высших чиновников московского правительства.

– Должно быть очень интересно, – сказал Энрико. – В Москву приехали представители многих наших крупных фирм. Они хотели бы вложить деньги в экономику России и конкретно столицы.

– А как возникла идея этой встречи? – поинтересовался Виктор.

– Ее организовало наше посольство, – пояснил итальянец.

– Значит, вы хотите, чтобы инициатива посольства получила достойное отражение в российской прессе? А вырезки с моей статьей об этой встрече вы потом пошлете в свое министерство иностранных дел как отчет о проделанной работе?

Берлуччи, обычно положительно реагировавший даже на самые рискованные шутки, в этот раз откровенно обиделся, тем самым подтвердив простую истину: когда наступаешь человеку на больную мозоль, он теряет чувство юмора.

– Это как похоже по-русски, – холодно процедил пресс-атташе, впервые за все время знакомства с Ребровым неправильно построив фразу на чужом языке. – Мы хотим помочь вам получить миллионы долларов инвестиций, а вы над этим насмехаетесь…

Встреча с итальянцами была организована в небольшом бизнес-центре недалеко от Патриарших прудов. Пока ждали запаздывающего столичного чиновника, Энрико познакомил Виктора с некоторыми из прибывших в Москву предпринимателей.

Публика подобралась солидная, все больше представители по-настоящему крупных фирм. Но все вместе итальянцы были похожи на рыночных торговцев, одетых в дорогие костюмы и модные галстуки. Проявлялся южный темперамент: они говорили очень громко, но главное – одновременно. Поэтому конференц-зал бизнес-центра в самом сердце Москвы стал похож на рынок где-нибудь в Неаполе, каким его показывали в фильмах великих итальянских неореалистов. Казалось, эмоции у этих людей преобладают над разумом, и было непонятно, как с такой манерой поведения можно проворачивать большие, серьезные дела.

Но все встало на свои места, когда встреча началась. Более того, как написал потом Виктор Ребров в своей статье: «…выступавший перед итальянскими бизнесменами московский чиновник был похож на наперсточника, убеждавшего слушателей, что предлагаемая им игра под очень крупные ставки простая и беспроигрышная, тогда как присутствующие докучали ему всякими неприятными вопросами типа: какие гарантии защиты инвестиций дает столичное правительство, какие льготы предоставляются инвесторам и, вообще, можно ли серьезно относиться к покупке предприятий, если земля под ними остается в государственной собственности?» Короче, материал Виктора получился комплиментарным для прибывших с Апеннинского полуострова деловых людей и разгромным для отечественных чиновников.

Реакция на эту публикацию была немедленной и зубодробительной. Семипалатинский впал в состояние трудно контролируемой ярости. Суть его претензий передал Виктору Стрельник, который по-прежнему исполнял обязанности редактора отдела экономики и ходил теперь на все утренние планерки.

Вернувшись с очередной из них, Игорь тяжело сел за стол, словно только что получил известие о безвременной кончине всех своих родных и близких, и трагически выдохнул:

– Ну и ляпнули мы с тобой!

– Что случилось?! – спросил Виктор, встревоженный мрачным видом своего друга, а теперь еще и начальника.

– Как же у меня выскочило из головы, что Семипалатинский ведет переговоры о приватизации здания редакции?! – сокрушенно взмахнул руками Стрельник.

– Ну и что из этого?! – еще больше озадачился Ребров.

– Как это – что?! В статье об этих итальянских бизнесменах ты долбишь московские власти. А под ними ходит Москомимущество. Понимаешь?! Достаточно одного звонка из мэрии в комитет – и вопрос о приватизации нашего здания зависнет на неопределенный срок. За то, что я пропустил этот материал, главный вставил мне на планерке большую дыню!

Ребров саркастически ухмыльнулся:

– Неплохо! Наш великий демократ за жирный кусок собственности готов лизать задницу властям!

– Неужели ты не понимаешь: пытаясь приватизировать это здание в центре Москвы, Семипалатинский отстаивает интересы всей редакции, и твои в том числе! – возмутился Игорь.

– Ты знаешь, я как-то не уверен, что мне придется всей этой недвижимостью долго пользоваться – слишком уж легко вышвыривают у нас людей на улицу. Зато фигура Семипалатинского представляется незыблемой. Удивительная вещь, – зло прищурился Виктор, – насколько я знаю, еще на заре перестройки наш прогрессивно настроенный коллектив избрал его главным редактором вместо прежнего – прожженного коммуниста – именно для защиты демократических ценностей в газете. А сейчас Семипалатинский как-то незаметно стал диктатором…

– Я не собираюсь идеализировать нашего главного, – перебил Игорь, все мы люди и у каждого есть свои недостатки. Но думаю, в основе твоих претензий к нему лежит прежде всего личная неприязнь. Будь объективным… Все, прекратим дискуссию! – повысил он голос, увидев, что Виктор пытается что-то возразить. – Как исполняющий обязанности редактора отдела, я запрещаю тебе в ближайшее время долбить московское… да и федеральное правительство, – перестраховался он. – Во всяком случае, до тех пор, пока не закончится вся эта катавасия с приватизацией.

Но буквально через день Семипалатинский вновь накинулся на Реброва. И их взаимная неприязнь достигла таких масштабов, что уход Виктора из газеты стал неизбежен. А поводом для очередного конфликта послужил банальный грипп, который подхватил… министр финансов.

6

Как это всегда бывает в Москве зимой, в середине января по городу гулял грипп. И главный финансист страны, словно какой-нибудь обыкновенный бухгалтер в затертых черных нарукавниках, который ездит на работу не в персональном автомобиле, а в переполненном по утрам метро, где все тебе стараются дышать именно в лицо, подцепил злосчастный вирус.

Он не появлялся на работе несколько дней, была даже отменена его заранее объявленная пресс-конференция, и одна из популярных московских газет склепала хилую сенсацию: якобы министр целую неделю скрывается на даче вовсе не из-за болезни, а так как уже решен вопрос о снятии его с должности. Теперь, мол, идет отчаянная закулисная борьба вокруг кандидатуры преемника на один из ключевых постов в правительстве.

По законам жанра автор статьи ссылался на достоверные, но конфиденциальные источники. Кроме того, он с нескрываемой издевкой обращал внимание читателей на тот факт, что предыдущий глава Минфина перед снятием с должности также неделю просидел на даче с якобы простудой. Это был один из тех блестящих аргументов, который ничего не доказывал, но который невозможно было опровергнуть: и в самом деле, предшественник нынешнего министра перед уходом тоже болел.

На следующий день редакции всех газет, раздосадованные тем, что упустили такое очевидное совпадение с болезнями министров, бросились наверстывать упущенное. Причем отставку крупного чиновника изображали как уже свершившийся факт. Появились и многочисленные комментарии специалистов: с одной стороны, они объясняли причины, повлиявшие на перестановки в правительстве, а с другой – делали самые смелые прогнозы.

Короче говоря, в обычно скудное на события начало года, когда быстро привыкшие к горнолыжным курортам российские предприниматели и депутаты еще не все вернулись из Австрии, Швейцарии и Франции, в средствах массовой информации был поднят приличный шум. И «Народная трибуна» не осталась в стороне.

В самый разгар скандала Реброва вызвали в секретариат газеты, где кипела работа над очередным номером. Как обычно по утрам, там было накурено и многолюдно – словно в сторожке лесника перед началом коллективной охоты. Главный редактор «Трибуны» сидел во главе длинного стола, на котором, как штабные карты, были разбросаны макеты газетных полос и гранки материалов, предлагаемых редакторами отделов в номер.

Семипалатинский оторвался от чтения какой-то статьи, посмотрел на Виктора поверх очков и с нескрываемой неприязнью спросил:

– Вы в курсе всей этой истории с министром финансов?

– Да, – ответил Ребров.

– В следующий номер нам нужна свежая информация о его предполагаемой отставке. Поэтому сегодня, до подписания газеты, соберите как можно больше фактов на эту тему, мнений специалистов, других известных людей. И, конечно, необходимо хоть что-то, исходящее из самого правительства. Вам все ясно?

Получив задание, Виктор пошел в свою комнату и начал рыться в записной книжке. Он искал то, что могло помочь ему быстро достать уникальную информацию, а именно номер телефона государственной дачи, занимаемой министром.

Этот номер появился у Реброва еще прошлым летом, когда глава финансового ведомства давал интервью для «Трибуны» о проекте бюджета на следующий год. В конце разговора выяснилось, что нужно уточнить пару важных цифр, и министр попросил Виктора позвонить ему на дачу.

Впрочем, за полгода любой важный чиновник мог поменять казенную дачу, а уж тем более телефон. Но когда Ребров нашел номер и позвонил, ему, как ни странно, ответил сам министр.

– Да, я вас помню, – сказал он сиплым голосом. – Хотите со мной встретиться? Не думаю, что это возможно. Во-первых, я болен, а во-вторых, просто устал от всей той галиматьи, которую публикуют газеты.

– Но если вы будете молчать, то всяких глупостей напишут еще больше, попытался переубедить его Ребров. – На мой взгляд, для вас вопрос состоит не в том: давать интервью или нет, а кому его давать? Вы должны быть уверены, что ваши слова не переврут.

По зависшему в трубке молчанию было ясно, что аргументы Виктора заронили в душу министра сомнения.

– У меня с вами, кажется, и в самом деле не было проблем, – наконец буркнул он. – Ну хорошо, приезжайте, – решился министр и объяснил, как к нему доехать.

Правительственные дачи находились на Рублевском шоссе. Ребров ездил по нему редко, и в глаза бросилось, что, в отличие от других московских дорог, эта трасса была очень ухожена, а на каждом перекрестке стояли милицейские посты.

Зато дача министра совсем не впечатлила Реброва. Здесь было просторно, но от всего, что находилось внутри – от мебели, штор, люстр, красных ковровых дорожек, – тянуло казенщиной. Ни одна из вещей не говорила о характере, пристрастиях, вкусах, слабостях, чувствах людей, которые здесь обитают, и нужно было быть карьеристом до мозга костей, чтобы получать удовольствие от того, что ты живешь именно на правительственной даче.

Министр ходил по дому в спортивном костюме с пузырями на коленях и, видимо, чувствовал себя так плохо, что ему было абсолютно наплевать на то, как он выглядит. Его нос был цвета отваренной свеклы, и он постоянно сморкался в огромный клетчатый платок, им же вытирая набегавшие на глаза слезы.

Разговор получился не очень интересным, так как глава Министерства финансов, опровергнув слухи о своем уходе с высокой должности, все остальное время сыпал уже известными цифрами и фактами, подтверждающими, по его мнению, блестящую работу подведомственного ему учреждения. Реброву еще надо было успеть соорудить об этой встрече заметку до подписания номера, поэтому он не очень вежливо перебил хозяина дома и уехал в редакцию.

Материал едва успели поставить на первую полосу, и видел его до выхода газеты только дежурный редактор. А когда увидели все, у Реброва опять начались неприятности.

7

Первой, еще с утра, позвонила Маша Момот. Даже не поздоровавшись, она трагическим голосом сказала:

– Я прочитала твою заметку!

– Что-то я не ощущаю в связи с этим энтузиазма, – сказал Ребров.

– Ты сам на себя не похож. Зачем тебе это было надо?!

– Что – это?! – раздражаясь уже на ее тон, с ледяной вежливостью поинтересовался Виктор.

– Быть адвокатом министра. Ты – единственный человек, который взял его под защиту и вывалил в своей статье все, что он тебе наговорил.

– Я сделал обычную журналистскую работу. Более того, я сделал ее хорошо: мне удалось получить доступ к больному телу министра и добросовестно изложить его точку зрения. А он считает, что слухи о его отставке – чистый бред!

– Ты как будто не знаешь, что чиновники могут лгать! – хмыкнула Маша. – А если его завтра все же уберут? Как ты и твоя газета тогда будете выглядеть со своими версиями?! Абсолютно все средства массовой информации говорят об отставке министра, как о деле решенном, и только тебе показались убедительными его бредни.

– Чего ты добиваешься?! – вышел из себя Ребров.

– Ты для меня – совсем не посторонний человек, и я хотела тебе напомнить, что в журналистских кругах могут в два счета прилепить какое-нибудь дурацкое клеймо на твою репутацию. Не удивляйся потом, если в приличном обществе вокруг тебя вдруг образуется пустота.

– Ты хочешь меня предупредить, что тебе будет неловко появляться со мной в так называемом приличном обществе?

– Дурак! – сказала Маша и повесила трубку.

А после утренней планерки Реброва вызвал к себе Семипалатинский. Со времени скандала, связанного с компанией «Русская нефть», Виктор еще ни разу не был в кабинете главного редактора и понял, что лучше бы этот визит состоялся как можно позже. Семипалатинский был не в духе и не считал нужным скрывать свое раздражение.

– Вам что поручили сделать?! – резко сказал он. – Собрать как можно больше информации о возможной отставке министра. Мнения политиков, специалистов. А вы фактически бросились его защищать.

– Я подумал, что лучше всего будет добраться до самого министра. А на сбор остальной информации у меня просто не хватило времени… – стал оправдываться Ребров.

– Не знаю, где вы работали прежде, но все равно вам стоило бы знать, что даже в коммунистические времена, когда «Народная трибуна» была партийным органом, наши лучшие журналисты старались критически относиться к власти. А вы сделали нашу газету рупором правительства. К сожалению, вам не понятно, что существуют демократические ценности, которые невозможно купить ни за какие деньги. И в этом вы очень похожи на своего бывшего начальника, Хрусталева. Вы оба – что-то чуждое, инородное для нашего коллектива.

Отступать было уже некуда. Виктор понял, что в любом случае его карьере в газете «Народная трибуна» пришел конец, и ему захотелось на прощание хлопнуть дверью.

– Сейчас вам не нравится, что я сделал «газету рупором правительства». А ровно два дня назад вы были недовольны тем, что я критиковал действия московских чиновников, – сказал он. – Получается, что, с одной стороны, вы не желаете, чтобы вас заподозрили в сотрудничестве с властью, а с другой хотите получить от нее максимум возможного. Но ведь это неприлично. Складывается впечатление, что незапятнанный имидж демократа вам нужен для того, чтобы подороже себя продать.

Щеки, шею, уши Семипалатинского залила краска. Не поднимая головы и не отрывая глаз от лежавших на его столе бумаг, он тихо сказал:

– Вон!

Собирал вещи Ребров под укоризненным взглядом Игоря. Их оказалось не так много: блокнот с номерами телефонов, англо-русский словарь, несколько папок с документами по тем материалам, которые он писал.

– И чего ты добился? – спросил Игорь.

– Пожалуйста, не надо читать мне нотации! Сегодня почему-то все только этим и занимаются.

– Хорошо. Однако если ты человек объективный, то должен согласиться, что Семипалатинский – прав! Ты уже не первый раз подставляешь и его, и всю редакцию.

– Подставляю?! – замер Виктор со стопкой бумаг в руках.

– Согласись, что наш главный – заметная фигура не только в журналистике, но и вообще в политических кругах страны. И для его авторитета особенно болезненным является каждый промах газеты.

– Знаешь, ты скоро уже не будешь исполняющим обязанности редактора, сказал Ребров.

– Почему? – недоуменно нахмурился Игорь.

– Потому, что ты станешь редактором отдела! – Хлопнув дверью, Виктор вышел из комнаты.

Самой неожиданной оказалась реакция на публикацию интервью с министром финансов у Алексея Большакова, который все больше и больше погружался в свою предвыборную кампанию. Узнав об уходе Реброва из газеты и о причинах этого, предводитель юных буржуев почесал уже начинавшую обозначаться у него лысину и поинтересовался, нельзя ли как-то использовать знакомство Виктора с министром.

– Как ты это себе представляешь? – съехидничал Ребров. – Попросить министра финансов включить расходы на твою предвыборную кампанию в государственный бюджет?

– Ты думаешь, это возможно? – поинтересовался обычно не страдавший отсутствием чувства юмора Большаков.

Глава XVII

СУДЬБА – НЕ ВЫДУМКА АСТРОЛОГОВ

1

Ребров сидел в приемной Союза молодых российских предпринимателей, пил чай, приготовленный пышногрудой секретаршей Люсей, и болтал о всяких пустяках с приторно услужливым Левоном. Виктор явился по вызову начальства, но в кабинет Большакова уже успел кто-то заскочить, и теперь он дожидался своей очереди. Да и торопиться было особенно некуда: с тех пор, как он ушел из «Народной трибуны» и избавился от необходимости бегать по пресс-конференциям, каждый день писать что-то в газету, времени у него было навалом.

В отличие от других – больших и маленьких – комнат в этом здании, где люди порой терпели друг друга лишь по служебной необходимости, в приемной царила волшебная атмосфера любви и обожания. Здесь на глазах у всех разворачивался восхитительный служебный роман между Люсей и Левоном – такой же замысловатый и непредсказуемый, как в телевизионных сериалах.

Возможно, вне работы у каждого из них существовала совсем другая жизнь и даже другие семьи, но никакие события за пределами приемной не способны были вторгнуться в их нежные отношения. Причем Люся играла в этой мыльной опере роль светской львицы, очарованной своим поклонником, но все еще не решившейся ему уступить. Левон же изображал верного рыцаря, совершающего множество подвигов во имя любви – начиная от покупки в соседнем магазине всяких канцелярских мелочей для своей принцессы и заканчивая практически ежедневными подношениями букетиков цветов, сладостей и прочей симпатичной ерунды.

В первые недели работы в союзе Виктора немного раздражал этот, всегда одевавшийся с иголочки, подобострастный брюнет. Но потом он понял, что помощник Большакова по всем вопросам обладает и острым умом, и чувством юмора. Ну а что касается безмерной услужливости Левона, то она была сродни бурному проявлению чувств подобранной на помойке дворняги, которая, как правило, гораздо умнее породистых, с длинной родословной собак, но вынуждена лебезить перед хозяином, притворяться глуповатой простушкой, лишь бы ее не выгнали на улицу.

В союзе всем было хорошо известно, что Левон несколько лет назад приехал с Кавказа, где постоянно происходили военные конфликты и не было никакой работы. В столице он жил на полулегальном положении, снимал однокомнатную квартирку в подмосковных Мытищах и содержал семью где-то в Армении.

У него больше, чем у кого бы то ни было, имелось поводов для плохого настроения, нервных стрессов и грубости, но он никогда не позволял себе ничего подобного или просто не мог этого позволить. Левон с благодарностью принимал любой подарок судьбы и терпеливо ждал, когда она преподнесет ему деньги, собственный дом и любовь секретарши Люси.

Однако именно потому, что он не имел ни дома, ни денег, ни престижной машины, внести окончательный перелом в свой служебный роман, добиться благосклонности симпатичной секретарши у него почти не было шансов. Хотя, с другой стороны, самоотверженные ухаживания Левона не могли оставить ее равнодушной, и она флиртовала с ним весь рабочий день.

Впрочем, как настоящая женщина, Люся напропалую кокетничала и с другими мужчинами. Даже Реброву, не по своей воле засевшему в приемной, она из чисто спортивного интереса продемонстрировала весь набор своих смертельных штучек.

Заваривая чай, доставая из шкафчика чашки, сахар, печенье, Люся несколько раз выставляла на всеобщее обозрение свою туго обтянутую тонкой черной юбкой аккуратную попку, идеальность форм которой можно было проверять хоть циркулем, хоть специальными лекалами. Зная свои «сильные стороны», она даже зимой носила кофточки с глубоким вырезом, и Виктору несколько раз была предоставлена возможность заглянуть туда, где скрывалось нечто ослепительно белоснежное, душистое, пышное, похожее на сахарную вату, продающуюся у входа в Московский зоопарк.

– Никто не может заварить чай так, как это делает наша Люсенька, словно признаваясь в любви, сказал Левон.

Этот комплимент помощника по всем вопросам, вынашивавшего тайные сексуальные планы, Люся приняла за чистую монету, хотя чай был в пакетиках и особого мастерства для его приготовления не требовалось. С томной улыбкой она уселась за свой стол и стала по телефону отшивать очередного дозвонившегося до союза периферийного предпринимателя.

– Я смотрю, работа у вас здесь – на износ, – фальшиво посочувствовал Ребров, помешивая чай.

Как бы подтверждая это, Люся сокрушенно вздохнула, зато проницательный Левон ехидно блеснул глазками из своего угла и тут же запустил обратный шар:

– Недавно прочитал исследование твоего Института рынка… Или как вы теперь называетесь? Я имею в виду вашу записку о кошмарных перспективах российской банковской системы. Какой колоссальный труд, как глубоко вы копаете! – Он явно издевался, маскируя иронию восхищенными интонациями. После этого хочется перевести все свои накопления в какую-нибудь твердую валюту и зашить ее в трусы.

– В самом деле, Виктор, посоветовали бы, куда девать деньги?! серьезно подхватила Люся. – Ведь вы же в этом деле уже специалист.

– Вложите в избирательную кампанию своего шефа, – предложил Ребров. А когда он станет депутатом или даже спикером парламента, он положит вам зарплату в пять раз больше, чем сейчас. Ни в одном банке такой процент по вкладам вы не получите.

Симпатичная секретарша Большакова разочарованно сморщила носик и ответила на очередной телефонный звонок. Очевидно, это была одна из Люсиных подружек, потому что на этот раз разговор протекал живо и дружески.

– Как ты думаешь, Алексей Ильич выиграет выборы? – обратился Левон к Виктору.

Даже за глаза он называл Большакова по имени-отчеству.

– А ты что, не веришь в своего шефа?! – строго спросил Ребров.

– Кто – я?! – Левон покраснел и посмотрел на закрытую дверь кабинета начальника. – Ну что ты! Просто интересно, что говорят твои социологи.

– По их мнению, у Большакова один из самых высоких рейтингов в его избирательном округе.

– Еще бы! – важно выпятил губы Левон.

Ему очень не хотелось, чтобы его заподозрили в нелюбви к своему начальнику. От дальнейшей дискуссии на эту скользкую тему помощника спасла Люся.

– Левончик, – сказала она, положив телефонную трубку и изобразив страшную неловкость, – ты не мог бы кое-что сделать для меня? Будь любезен, по пути домой, в Мытищи, заскочи к одной моей подруге и забери небольшой сверток!.. Это совсем рядом с тобой. Извини, я тебя всегда о чем-то прошу…

– Конечно, – счастливо просветлел Левон, явно жалея, что дама сердца не попросила его спрыгнуть с крыши химического института.

Ребров подумал, что если есть на свете справедливость, то рано или поздно помощник по всем вопросам должен быть допущен к Люсиным прелестям. Ведь никто не сможет оценить этот дар более высоко, чем он.

Удостоверившись в безграничной верности своего раба, Люся стала рассказывать, где живет ее подруга. Но Виктор так и не успел узнать, насколько велика будет очередная жертва Левона на алтарь любви. Дверь в кабинет Большакова распахнулась, и появился Алексей в сопровождении какого-то громадного мужика в помятом темном костюме. Они распрощались, изображая крайнюю степень удовольствия от общения друг с другом. Выпроводив гостя, Большаков повернулся к Виктору.

– Хорошо, что тебя нашли, – сказал он. – Заходи. Есть одно важное поручение.

Алексей всегда был энергичным человеком, даже несмотря на свой немалый рост и излишний вес, но в последнее время он буквально летал, так как дела с избирательной кампанией шли все лучше и лучше, и открывающиеся перспективы кружили ему голову. И сейчас он чуть ли не бегом возвратился к своему рабочему столу, с явным нетерпением ожидая, пока Ребров доплетется вслед за ним.

– Я познакомился с одним очень интересным человеком, – поделился Большаков, когда Виктор уселся на стул. – За ним стоят большие дела и большие деньги. Впрочем, деньги не просто большие, а – громадные! Возможно, он станет нашим стратегическим партнером.

– Ты можешь сказать: кто это?

Алексей подумал.

– Пока нет… Называть его сейчас просто нет смысла. Думаю, вопрос о нашем сотрудничестве окончательно решится в ближайшие три-четыре дня… Тогда и узнаешь. Но к этому моменту мы должны быть во всеоружии! Теперь, что требуется от тебя. Подготовь всю документацию, которую мы передаем потенциальным партнерам – мои рейтинги, справку о союзе, ну и все остальное. За этим человеком стоит один крупный банк. Необходимо убедить его акционеров, что с нами не только можно, но и нужно сотрудничать. Впрочем, все вопросы в банке этот бизнесмен решает сам, но форма должна быть соблюдена…

По интонации начальника Ребров почувствовал, что речь и в самом деле идет об очень перспективном сотрудничестве. А кого конкретно Большаков хотел заполучить в качестве стратегического партнера, Виктор узнал уже через несколько дней, заполненных предвыборной суетой и значительными переменами в Союзе молодых российских предпринимателей.

2

Если в начале своей предвыборной кампании Большаков обходился силами аппарата союза и командой Реброва, то теперь он сформировал настоящий избирательный штаб. Его возглавил некто Ринат Садиров, когда-то работавший вместе с Алексеем в ЦК комсомола.

Это был прожженный аппаратчик, чувствовавший себя в различных бюрократических структурах как рыба в воде и хорошо изучивший все тонкости подковерной чиновничьей борьбы. Именно поэтому он начал свою деятельность на новом месте с укрепления собственных позиций.

Садиров быстро набрал в избирательный штаб пять-шесть уже служивших под его началом, преданных ему сотрудников. И эти люди как-то сразу заполнили все свободное пространство в Союзе молодых российских предпринимателей. Более того, в соответствии с распоряжением Большакова, им была передана самая просторная комната из принадлежавших когда-то Институту рынка и штабу общественного расследования.

Верные сатрапы Садирова оказались удивительно похожи на своего начальника: они носили темные, хорошо выглаженные костюмы, стриглись каждую неделю и имели маниакальное пристрастие к толстым календарям-ежедневникам, куда записывали каждый свой шаг, словно их прошлое, настоящее и будущее представляло громадную ценность для потомков. И еще им были свойственны наглость в решениях и самоуверенность в поступках.

Первым делом люди Садирова занялись сбором подписей избирателей, что было необходимо для регистрации Большакова в качестве кандидата в депутаты Государственной думы. Это мероприятие они провели как хорошо запланированную страду, но оно съело кучу денег.

Не доверяя рейтингам популярности Большакова и не надеясь на самопроизвольный душевный порыв избирателей, садировцы покупали подписи за наличные, методично прочесывая все дома и предприятия избирательного округа. Причем если закорючки пенсионеров обходились в копейки, то руководителям всяческих контор выплачивались по-настоящему крупные суммы, но зато в подписные листы попадали практически все их подчиненные естественно, из тех, кто в этом же районе и проживал.

Следующей грандиозной затеей садировцев стало изготовление и расклейка наглядной агитации. Приглашенный откуда-то патлатый дизайнер, снисходительно убеждавший всех, что он не делает халтуру, разработал плакат, на котором дружелюбно осклабившийся Алексей Большаков протягивал избирателю руку для крепкого мужского рукопожатия. Над его головой незавершенным нимбом шли слова: «Россия, демократия, свобода предпринимательства», а фоном служил развевающийся на ветру трехцветный российский флаг.

Душевно опустошенный после совершения творческого подвига дизайнер был поддержан приличным гонораром. Но, несмотря на всеобщее восхищение созданным шедевром, Алексею хватило вкуса и ума, чтобы приказать убрать плакат из приемной – Левон повесил его на самом видном месте.

Избирательный штаб находился рядом с маленькой комнаткой, куда в полном составе теперь переселился знавший лучшие времена коллектив Института рынка. И когда эксперты-рыночники проходили мимо логова садировцев, до них доносились резкие обрывистые фразы Рината, инструктировавшего свою гвардию: «Завтра два человека с утра едут в типографию, один остается на телефоне, а еще двое работают с наглядной агитацией в этом микрорайоне, в этом и в этом…» – затем слышалось постукивание указки по большой карте избирательного округа.

На фоне бурной деятельности этой нахальной братвы подопечные Реброва чувствовали себя изгоями, тем более что Большаков урезал им зарплаты и совсем перестал выдавать разовые премии. Первым не выдержал такого пренебрежительного отношения к себе неудавшийся брокер Кузьмянков.

Заявив, что «в эпоху всеобщей политической проституции никому нет дела до большой науки», он ушел в очень темную компанию, которая продавала несуществующие квартиры в несуществующих домах. Для привлечения клиентов эта компания возила по городу на специальной платформе макет роскошного дома, укрытого стеклянным куполом, обещая на собранные деньги построить что-то подобное в течение года.

Кузьмянков был лидером в команде Реброва, и его пример оказался заразителен. Вскоре перешли в какую-то новую, только что созданную газету Андрей Точилин и Марат Баль, видимо опять почувствовавшие непреодолимую тягу к журналистике. А экс-банкир Максим Ивакин просто перестал ходить на работу.

Освободившись от бремени ответственности за других, Виктор стал вести почти праздную жизнь. Но именно тогда Большаков как раз и назвал ему своего таинственного стратегического партнера, которого он так усердно обхаживал в последнее время. С этого момента у Реброва опять начался в жизни очень напряженный и интересный период.

А все случилось так: после одной из утренних планерок, вошедших в систему с началом предвыборной катавасии, Алексей попросил Виктора задержаться на минутку. Когда все вышли из кабинета, он порылся на своем столе и вытащил бумажку, где было записано несколько слов.

– Ты помнишь, я просил тебя подготовить документы, которые мы обычно предоставляем нашим потенциальным спонсорам? – озабоченно спросил Большаков. – Так вот, ты должен отвезти все это в банк «Московский кредит». Знаешь такой?

Виктор сделал вид, что он что-то припоминает.

– Кажется, в этот банк перешел бывший вице-премьер… как его, – он пощелкал пальцами, – Владимир Шелест.

– Да, – подтвердил Большаков. – Как раз с этим человеком я недавно познакомился. По-моему, у нас налаживаются неплохие деловые контакты, и я хочу перевести их в долговременное сотрудничество. Но, как я тебе уже говорил, ему нужна хотя бы формальная информация о нас для акционеров банка. Надеюсь, запрашивая ее, он не морочит мне голову…

– Если бы ты его не интересовал, он мог бы просто послать тебя… заметил Ребров.

– Раз ты знаешь этого человека, мне не надо говорить, о каких деньгах и связях идет речь, – устало вздохнул Большаков. -Документы передай некоему Ситичкину. Здесь его телефоны, – он протянул бумажку, – это один из замов Шелеста. Насколько я понял, он будет непосредственно с нами работать. Ответь на его вопросы и обеспечь всем, что еще ему может понадобиться… Я могу на тебя надеяться?

– Тебе не надо просить меня дважды, чтобы я наладил контакты с «Московским кредитом», – заверил его Виктор.

Замотанный Большаков благодарно кивнул и взялся за телефон, но окликнул Реброва уже у двери:

– Кстати, ты не обижаешься на меня за то, что руководителем избирательного штаба я назначил Рината?

– Я все равно не смог бы делать то, что делает он. Мы разные люди.

На лице Алексея промелькнуло какое-то теплое чувство, но он сразу же нахмурился:

– Займись «Московским кредитом» как можно быстрее!

– Я займусь им немедленно, – успокоил его Ребров.

А про себя подумал, что тянуть в этом вопросе ему нет никакого смысла – все последние недели он угробил на то, чтобы исподволь вывести Большакова на «Московский кредит» и таким образом самому поближе подобраться к Шелесту. Это оказалось очень нелегко. Чтобы добиться необходимого результата, ему понадобилось все его упрямство и хорошее знание механизмов принятия решений в союзе.

Обычно поиск спонсоров для избирательной кампании Большакова происходил следующим образом: Ребров и его команда составляли списки банков, которые хотя бы теоретически могли быть заинтересованы в сотрудничестве, и передавали свои разработки заместителю Алексея. А тот в свою очередь через членов союза и другие каналы вел предварительные переговоры, искал подходы к толстосумам.

Так вот, во всех четырех списках банков, что легли на стол большаковского зама, в числе первых стоял «Московский кредит».

3

До Владлена Ситичкина Ребров дозвонился с огромным трудом, и еще больших усилий ему стоило уговорить капризного до неприличия зампреда «Московского кредита», чтобы их встреча состоялась сегодня же, а не «завтра-послезавтра». Так как до конца рабочего дня оставалось совсем немного времени, Виктор помчался в банк, рискуя окончательно загнать свою старушку «Ладу», бесстрашно пробивавшуюся сквозь грязную, перемешанную с солью снежную кашу.

По дороге Ребров думал о том, что судьба – это не выдумка астрологов и не литературный образ, а такая же реальность, как, скажем, очередной платеж за квартиру. Он только не мог решить однозначно: зачем она помогает ему вновь и вновь выходить на людей, организовавших компанию «Русская нефть», банк «Московский кредит» и собравших банду головорезов во главе с Рудольфом Кролем? Самым логичным показалось предположение, что судьба таким образом хочет сломать ему шею.

Банк размещался в старинном здании в стиле модерн, расположенном в переулках между Пречистенкой и Сивцевым Вражком. Представший взору Реброва особняк был так похож на тот, который занимала в свое время компания «Русская нефть», что Виктор оторопел. Приятно было сознавать, что утонченные вкусы некоторых людей не изменяют ни грандиозные социальные, ни еще более грандиозные экономические катаклизмы и что в этой стране есть хоть что-то стабильное.

Ребров поднялся по небольшому, тщательно очищенному от снега крыльцу, слегка изогнутому в соответствии со стилем всего здания, миновал двойные двери и оказался в просторном теплом вестибюле. В глаза сразу бросились широкая, застеленная ковровой дорожкой мраморная лестница на второй этаж и хорошо сохранившаяся лепнина на потолке.

– Вы к кому? – строго спросил стоявший у входа охранник в уже знакомой Виктору темно-синей форме с подковообразной нашивкой на рукаве, которую он видел, посещая вотчину Рудольфа Кроля у Павелецкого вокзала.

– К вашему зампреду Ситичкину, – ответил Ребров. – Мы договаривались о встрече. Он сказал, что закажет мне пропуск.

Охранник взял у Виктора паспорт, внимательно пролистал его, затем заглянул к себе в журнал и кивнул: мол, все в порядке.

– Вас проводят, – сказал он и, подозвав другого охранника, коротко пояснил: – К Ситичкину.

Еще разговаривая с Ситичкиным по телефону, Виктор решил, что заместитель председателя «Московского кредита» – зануда, но при встрече с ним понял, что ошибался, – тот был занудой в квадрате. На тощем, покрытом бледно-коричневыми веснушками лице этого человека без возраста было написано, что он сомневается во всем, даже в дате своего рождения. На стандартный вопрос Реброва от двери: «Господин Ситичкин?» – Ситичкин зябко повел плечами и в свою очередь спросил: «А вы кто такой?» И только выведав у Виктора половину его биографии, неохотно признался, что это он и есть.

Потом бегло пролистал принесенные ему бумаги, посмотрел на Реброва поверх узких, состоявших из двух прямоугольных стеклышек очков и сказал:

– Полагаю, нам теперь придется плотно с вами работать. – Он был явно огорчен этим обстоятельством. – Во всяком случае, я так понял нашего президента. Специалисты банка посмотрят ваши бумаги, и потом мы вам сообщим: надо нам что-либо еще или нет. Непосредственно контакты будете поддерживать с одной моей сотрудницей. Пойдемте, я вас с ней познакомлю…

Ребров был почти уверен, кто это будет. Еще со студенческих лет, когда ему доводилось с друзьями по общежитию ночи напролет играть в преферанс, он хорошо знал: если карта пойдет, то идет она долго, пока, наконец, ты не проигрываешь все сразу.

Виктор не ошибся. В небольшой комнате, куда завел его Ситичкин, за столом у окна сидела Анна Игнатьева.

За время, что они не виделись, Игнатьева слегка изменила прическу, сделала ее короче, – и в каштановых волосах появился медный оттенок, особенно хорошо заметный на фоне окна. Она немножко похудела, хотя, возможно, в тусклом свете зимнего дня все черты ее лица казались острее.

– Анна Ивановна, это представитель Союза молодых российских предпринимателей, – сказал Ситичкин. – Я вам говорил об этой организации и о планах Шелеста. Проверьте бумаги, которые принес… м-м-м… коллега, и обменяйтесь с ним координатами для дальнейшего сотрудничества…

После этой короткой речи зануда Ситичкин ушел так быстро, словно боялся подцепить здесь какую-то инфекцию.

Не меньше минуты Игнатьева и Ребров молча смотрели друг на друга. Виктор даже успел подумать: он предпочел бы, чтобы красивые женщины смотрели на него как-нибудь иначе. И еще он испугался, что сейчас произойдет какая-нибудь нехорошая, шумная сцена, и постарался прервать затянувшуюся паузу:

– Хотите – верьте, хотите – нет, в этот раз наша встреча – чистая случайность. – Он помолчал, но, так как Игнатьева продолжала смотреть на него широко открытыми глазами, добавил: – И вообще, я уже не работаю в «Народной трибуне». Сейчас я – один из сотрудников аппарата Союза молодых российских предпринимателей. Вот меня к вам и прислали.

– Ну да! – с ледяным сарказмом констатировала Анна. – В Москве десять миллионов человек, а с пригородами – все пятнадцать, а ко мне случайно присылают именно вас. Никогда не выигрывала ни в какие лотереи, но теперь, кажется, удача вернула мне все свои долги.

– В мире миллиарды людей, но кого-то из них судьба все равно сводит постоянно, и некоторые даже остаются друг с другом навсегда, – довольно рискованно для такой ситуации пошутил Ребров.

Однако Игнатьева пропустила эти слова мимо ушей.

– Вы сказали, что ушли из газеты, – уточнила она. – Значит ли это, что вы перестали заниматься историей смерти Лукина и что я уже не вхожу в число подозреваемых вами людей?

– Вас я теперь ни в чем не подозреваю, – подтвердил он.

– Ах, теперь! – с недоброй иронией передразнила она его. – Ну, спасибо! А когда же настало это «теперь»?

– Когда вы скрыли от Кроля, что я тот самый журналист, который писал о «Русской нефти».

– Но, амнистировав меня, вы собираетесь продолжать свое расследование?

– Да, собираюсь… Я понимаю, что это может звучать смешно. Как клятва любить вечно. Хотя… – он словно раздумывал, стоит говорить об этом или нет, – у меня уже есть некоторые успехи: недавно мне удалось найти вашего бывшего вице-президента Георгия Дзгоева. Он мне сообщил немало интересного и назвал фамилии людей, которые убрали Лукина и Медведева.

Игнатьева удивленно посмотрела на Виктора, но потом нахмурилась:

– Зачем вы сказали мне о Дзгоеве? Вы что, опять меня проверяете? Побегу я кому-то докладывать об этом или нет?

– Да нет же! Я просто хотел, чтобы вы знали: то, чем я занимаюсь, не так уж бессмысленно… К тому же, мне кажется, вам было бы полезно узнать, что говорил мне Дзгоев.

Игнатьева немного подумала, нервно вращая в своих длинных, ухоженных пальцах карандаш.

– Хорошо, я вас слушаю, – согласилась она.

– Не думаю, что здесь лучшее место для таких разговоров. Сейчас уже конец рабочего дня. Давайте я вас подожду в своей машине – она стоит в переулке – и подвезу домой. По пути все и обсудим, – предложил Ребров.

– Я на машине…

– Тогда… дойдите после работы до Старого Арбата. От банка это – две минуты пешком. Я буду ждать вас у театра Вахтангова. Немножко с вами прогуляемся, если, конечно, вы не против.

– Хорошо, я буду там через полчаса, – сказала она.

4

Ребров спускался по широкой мраморной лестнице со второго этажа, где находились кабинеты Игнатьевой и Ситичкина, как вдруг входная дверь распахнулась и в вестибюль вместе с клубами морозного воздуха стремительно вошли четверо крепких молодых мужиков. Очевидно, это был кто-то из своих, так как охранники уважительно посторонились.

Эти люди явно только что выскочили из машины – они были без пальто. У них были одинаковые темные костюмы и удивительно похожие пестрые, безвкусные галстуки. У Виктора даже мелькнула мысль, что получили они эту деталь своего гардероба на каком-то вещевом складе, где выдаются также сапоги и портупеи.

Двое из вошедших остались у двери, а двое других прошли вперед. Они довольно бесцеремонно отодвинули Реброва в сторону.

– Подождите минутку! – негромко, но очень убедительно сказал ему один из этих, не обиженных здоровьем ребят.

Было понятно: если Виктор попытается продолжить свой путь к выходу, с ним особо церемониться не будут.

На несколько секунд в вестибюле установилась мертвая тишина: возникло ощущение, что вот-вот должно произойти что-то значительное и это ни в коем случае нельзя пропустить. А потом входная дверь распахнулась и на пороге появился президент банка «Московский кредит» Владимир Шелест.

«Явление Христа народу, – с иронией подумал Ребров. – Живой олигарх!»

С тех пор как в России начались экономические реформы, немало людей успели сколотить приличные состояния, но не более чем за десятком из них закрепилось это прозвище – олигарх. Оно было запущено кем-то из оппозиционно настроенных политологов и мгновенно укоренилось в средствах массовой информации. Тем самым, в полном соответствии с основами политэкономии, подчеркивалось, что деньги сделаны не просто большие, а огромные и что эта когорта избранных имела теснейшие связи с властью.

Ребров никогда лично не встречался с бывшим вице-премьером, хотя довольно часто брал интервью у других членов правительства и чуть ли не через день ходил на пресс-конференции в различные министерства и ведомства. Он лишь видел Владимира Шелеста издалека или на экране телевизора и сейчас поразился холеной коже его лица и рук, мягким манерам, особенно бросавшимся в глаза на фоне мощных ребят из службы безопасности. Этот человек словно специально подчеркивал, что он владеет более мощным оружием, чем грубая физическая сила.

На губах Шелеста гуляла улыбка, какая бывает у людей, не сомневающихся в своей власти. Его серо-голубые глаза скользнули по вестибюлю и на секунду задержались на Реброве, однако только потому, что Виктор был здесь единственным посторонним человеком. Но уже в следующее мгновение взгляд Шелеста перебежал куда-то вперед, и он поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, беззвучно ступая блестящими черными туфлями по красной ковровой дорожке.

5

Анна пришла к театру Вахтангова, как и обещала, спустя полчаса. За это время Виктор, одетый не по сезону – в тонкое пальто и кепку, – успел превратиться в большой кусок льда.

– Давайте куда-нибудь зайдем, – сжалилась она над ним.

Ближе всего оказался ресторанчик в американском стиле с дурацкими красными кожаными диванчиками и громадными фотографиями несравненной Мэрилин Монро. Они устроились в углу, у окна, и к ним тут же подошел парнишка-официант.

– Пожалуйста, чай, – сказала Игнатьева.

– Хотите что-нибудь съесть или выпить? – спросил Виктор.

– Нет, спасибо, – отказалась она.

– Может быть, десерт? – поднял брови официант.

– Нет.

– Тогда – два чая, – сделал окончательный заказ Ребров.

За соседний столик сели две юные парочки. Точнее, не сели, а упали, побросав как попало свои куртки, шапки и рюкзаки. Всем им было лет по восемнадцать, и они успевали одновременно смеяться, целоваться, обижаться и говорить, перебивая друг друга. Посмотрев на них, Игнатьева слегка улыбнулась, но когда она перевела взгляд на Реброва, ее глаза опять стали холодными.

– Кстати, если мы будем говорить о Георгии Дзгоеве, – сказала она, то хотела бы вас предупредить, что никогда не была очень высокого мнения об этом человеке… А если еще точнее: на нем пробы негде ставить! Поэтому, что бы он вам ни говорил, я вряд ли поверю его словам.

– Зачем же вы тогда вообще пришли?! – усмехнулся Ребров. – Думаю, вы прекрасно знаете, о чем говорил мне ваш бывший вице-президент. Вы боитесь услышать это и заранее ищете возможность опровергнуть его слова.

– Это уже не смешно, – не собиралась сдаваться Игнатьева. – Помните, полгода назад вы попросили меня встретиться с вами, чтобы рассказать о каком-то своем сенсационном разговоре с Медведевым? Но ничего, кроме намеков, я тогда не услышала. Думаю, сейчас будет то же самое…

– Да, покойный Медведев – пусть земля ему будет пухом – побоялся назвать какие-то фамилии, но Дзгоев был очень конкретным.

Тут им принесли чай, и они на какое-то время замолчали.

– Так вот, – продолжил Ребров, когда официант ушел, – я встречался с Георгием Дзгоевым примерно полтора месяца назад в… ну, в общем, это не важно – где. В одном месте на Северном Кавказе. По его словам, он прячется там из-за боязни, что его уберут так же, как Лукина и Медведева.

– Кто уберет? – уточнила она с видом человека, которому сейчас должны были сделать болезненный укол.

– Ваш лучший друг Владимир Шелест и его правая рука – Рудольф Кроль. Именно эти люди, по словам Дзгоева, полностью контролировали компанию «Русская нефть». А когда выяснилось, что Лукин спрятал… или украл несколько десятков миллионов долларов, они решили этот вопрос очень просто – инсценировали его самоубийство. А потом стали избавляться от тех, кто знал об их делах. В прошлую нашу встречу я говорил вам все это в качестве предположения. Теперь же Дзгоев мои догадки подтвердил.

– Не знаю, зачем вам все это говорил Дзгоев… – пытаясь выиграть время и собраться с мыслями, протянула Анна.

– Потому, что у него нет другого выхода. Ваши друзья ему не по зубам, вот он и хватается за соломинку…

На лбу у Игнатьевой обозначились две вертикальные складки. Очевидно, она принимала непростое для себя решение.

– Да, я очень давно знаю Шелеста, – наконец решительно заявила она, в упор глядя в глаза Виктору. – Знаю с тех пор, когда он заведовал кафедрой в институте. Он был одним из самых молодых докторов наук, а я была у него аспиранткой. И когда его назначили заместителем министра экономики, он предложил мне пойти с ним. Предложил, так сказать, войти в его команду. Могу даже добавить, что знаю его очень хорошо… – она немного замялась, и на щеках у нее выступили два красных пятна, – впрочем, сейчас многое изменилось… Так вот, у Шелеста, конечно, есть масса недостатков… Но я никогда не поверю, что он замешан в этих убийствах, что он способен на такое.

– Может быть, что-то личное не позволяет вам объективно посмотреть на него? – осторожно поинтересовался Ребров.

– Послушайте, я сейчас уйду, – раздраженно откинулась на спинку диванчика Игнатьева. – Уж что-что, а моя личная жизнь вас точно не касается…

– Извините, – поспешил успокоить ее Виктор. – Но уверены ли вы так же в Кроле?

Было видно, что одно лишь это имя вызвало у нее раздражение. Своими длинными тонкими пальцами Анна несколько раз провернула чашку на блюдце.

– Я его близко не знаю. Но, думаю, от этого человека можно ждать всего, чего угодно. Понимаете, – вдруг засуетилась она, словно опасаясь, что ее слова выглядят бездоказательно, – он сидит у себя в офисе у Павелецкого вокзала безвылазно, как паук, но его присутствие ощущаешь везде… Я понимаю, что в банке должна быть хорошая служба безопасности, но он… это просто маньяк. Он, по-моему, считает нормальным, когда люди следят друг за другом, прослушивают телефоны, собирают компромат… А его боевики чуть ли не кладут тебе ноги на стол… На них натыкаешься везде…

– Но если Кроль устраивает президента вашего банка, значит, он сам ничуть не лучше?!

Игнатьева утомленно вздохнула.

– Послушайте, мне, возможно, было бы проще с вами общаться, если бы я поняла, почему вы преследуете Шелеста. Кстати, я вас уже спрашивала об этом. Вам что, не дают покоя его успехи? Вы ему завидуете?

– Нет, я его ненавижу! – уточнил Ребров.

– У вас есть на это основания?

– Думаю, что да.

– И давно?

– С тех пор как я написал статью о «Русской нефти» и убили Лукина… Я хорошо помню телевизионные интервью Шелеста, в которых он говорил, что мой материал вполне мог стать причиной трагедии… А ведь он прекрасно знал, кто реально это сделал, может быть, даже сам отдал распоряжение Кролю. Он меня подставил… – Ребров горько усмехнулся. – Причем, я уверен, в душе у него в тот момент ничто не шевельнулось. Ему в голову не пришло задуматься, кто я и какие проблемы у меня могут в связи с этим возникнуть. Шелест сделал это походя – так, небольшой экспромт на лету. Но главное, он был абсолютно уверен в своей безнаказанности. Вы думаете, ваш начальник не спал потом ночью, мучился: правильно он обвинил человека или нет? – Виктор залпом допил чай. – Возможно, вы хорошо относитесь к этому человеку, но для него сломать чью-то жизнь – пара пустяков. Для него люди – ничтожества, букашки. Для него не существует моральных устоев и законов – он сам себе и устои, и закон. И этим он абсолютно не отличается от Рудольфа Кроля…

– Вы можете как угодно относиться к Кролю и Шелесту, но я об этом ничего не желаю слышать. – Игнатьева начала завязывать на шее шарфик, показывая, что собирается уходить. – Кроме того, еще в прошлый раз мы вроде бы выяснили, и сегодня вы подтвердили, что не считаете меня ни наемным убийцей, ни членом бандитской группировки. Но я не собираюсь быть для вас источником информации. Поэтому продолжать эти разговоры со мной совершенно бесполезно!

– Ну как же, корпоративная солидарность. Понимаю…

Анна стремительно встала, надела свою норковую шубку, которую в начале разговора сбросила на диванчик позади себя, но потом опять села и, наклонившись вперед, зло спросила:

– Зачем вы ко мне пристаете?! Зачем натравливаете на Шелеста?!

– Возможно, я хочу вас просто обезопасить, уберечь от неприятностей.

– Какого черта, простите за грубое слово?! Я вам что – младшая сестра?

Ребров задумчиво почесал лоб, а потом сказал:

– Это для меня тоже загадка. Впрочем… вы помните на приеме в «Метрополе», примерно полгода назад, я познакомил вас со своим коллегой Игорем Стрельником? В тот раз мы с вами тоже не на шутку схлестнулись. Так вот, после этого Игорь высказал предположение, что я к вам неравнодушен.

На лице Анны промелькнула широкая гамма чувств, начиная от удивления и заканчивая выражением подозрительности, при этом самой подвижной частью ее лица были тонкие черные брови, то становившиеся домиком, то взлетавшие своими кончиками куда-то вверх, то сдвигавшиеся к переносице.

– Весьма своеобразная форма признания! – констатировала она. – Или это очередная ловушка для меня? Вы постоянно пытаетесь меня на чем-то поймать! Думаете, я поверю хотя бы одному вашему слову?! Смешно!!

– Конечно, вы меня раскусили: это – очередная коварная ловушка для вас, – устало подтвердил Ребров. – Да и стал бы я признаваться в любви человеку, который не способен на ответное чувство. Вы ведь что-то вроде красивой, но холодной машины. Я пытался вас расшевелить, показать, что реально представляют собой люди, с которыми вы работаете, но вы четко просчитали наиболее выгодную для вас линию поведения и ни на миллиметр не отступаете от нее. Вы не женщина, вы – калькулятор! Еще в одну из наших первых встреч мне пришла в голову мысль, что вы с точностью до третьего знака высчитали себе цену и вряд ли уступите кому-нибудь хотя бы копейку! Вам не свойственны безумные поступки, страсть – возможно, бессмысленная, но присущая настоящим женщинам! Из плоти и крови!

– Значит, мне не свойственны безумные поступки?! – прошипела она.

– Нет!

– Тогда получай! – Игнатьева выплеснула остатки чая ему в лицо, встала и быстро пошла к выходу.

Сидевшая за соседним столом шумная четверка оторопела. Одна из девчонок с измазанной кетчупом верхней губой так и застыла с открытым ртом, держа в руке нарезанную соломкой картошку, обильно политую соусом.

– Нормальная семейная сцена, – сказал им Виктор, поднимаясь и бросая деньги на стол. – Этот урок был дан специально для вас. Что-то вроде факультатива. Обидно будет, если вы его не усвоите.

Глава XVIII

СТРАТОСФЕРА РАСПОЛАГАЕТ К ОБЩЕНИЮ

1

Чем ближе были выборы в Государственную думу, тем нахальнее становился руководитель большаковского избирательного штаба Ринат Садиров. Его влияние на Союз молодых российских предпринимателей распространялось так же стремительно, как расползаются чернила на промокашке или капля жира на галстуке. А ежедневные утренние планерки, которые Ринат вначале ввел лишь для сотрудников штаба, очень скоро охватили весь аппарат союза.

Эти неприкрытые бюрократические оргии, безобразные вакханалии, устраиваемые впавшим в раж администратором, безропотно сносил даже Большаков. Он лично присутствовал на утренних планерках и, прислушиваясь к словам Садирова, лишь хмурил для солидности свои белесые брови.

Более того, когда Ребров категорически выступил против многочасовых совещаний и особенно против того, чтобы вести ежедневник и заносить туда план работы, Большаков стал позорно мямлить, что «Садиров – один из лучших специалистов по избирательным технологиям», что «в его словах есть смысл» и прочую ерунду.

Вообще в этот предвыборный период гордый предводитель юных российских буржуев, не терпевший ранее даже малейшего посягательства на свой авторитет, стал похож на ученика слесаря, который внимательно выслушивает, в какой руке держать разводной ключ и как контрить гайку. Неадекватное поведение Большакова можно было объяснить разве что его нестерпимым желанием попасть в парламент. Не случайно, даже на откровенную грубость Виктора, заявившего, что, мол, он никогда не подозревал, каким занудным делом окажется воплощение чужой мечты, Алексей отреагировал лишь виноватой улыбкой.

Ринат Садиров не мог не ощущать флюиды неприязни, исходившие от Реброва, и отвечал ему излучениями в том же самом частотном спектре. Как бывший директор славного Института рынка и руководитель штаба общественного расследования Виктор представлял потенциальную угрозу для нового фаворита Большакова. На самом деле эта угроза существовала лишь теоретически, но опытный чиновник выживает любых конкурентов с таким же упрямством, как волк изгоняет соперников с помеченного им участка леса. Именно поэтому Садиров, активно привлекая Реброва на различные совещания, тщательно изолировал его от практической работы, где можно было хоть как-то проявить себя.

За прошедшую неделю Виктор всего лишь пару раз съездил в банк «Московский кредит», чтобы отвезти дополнительные документы о союзе и снять возникавшие вопросы. Оба раза он заходил к Игнатьевой. Анна делала вид, что с трудом узнает его, словно это не она несколько дней назад выплеснула ему в лицо полчашки чая, и Виктору не оставалось ничего другого, как пытаться, будто какому-то английскому лорду, доканывать ее своей холодной учтивостью.

Короче, практически на всех фронтах дела у Реброва складывались неважно, поэтому он даже обрадовался, когда Большаков попросил его съездить в небольшой сибирский городок Заборск.

– Туда отправляется целая команда из банка «Московский кредит». Тебе придется поехать с ними, – сказал Алексей.

Из дальнейших объяснений следовало, что Виктору уготовано судьбой стать свидетелем, а может, и участником решающего сражения двух финансовых групп за находившийся в Заборске металлургический комбинат. Крупный пакет акций этого промышленного гиганта принадлежал «Московскому кредиту», но примерно такой же удалось собрать руководству предприятия при поддержке местной мафии. Силы оказались фактически равны, и вопрос о том, кто будет контролировать комбинат, предполагалось решить через неделю на собрании акционеров. Банку необходимо было получить половину мест в Совете директоров и пост его председателя. А обеспечить такой результат как раз и должна была бригада, выезжающая в Заборск.

– Я вчера вечером встречался с Шелестом. Он твердо пообещал мне и финансовую, и любую другую помощь на выборах в парламент, – заявил Большаков. – В свою очередь, он попросил поддержать их в Заборске. У него сейчас все мысли о металлургическом комбинате. И не решив этот вопрос, он не будет заниматься моим. Кусок-то жирный!.. Естественно, я не мог ему отказать…

– А чем мы-то можем помочь? – озадачился Виктор.

– Насколько я понимаю, роль у тебя там будет очень простая. Перед собранием на комбинате банк проведет ряд встреч с мелкими акционерами. Их начнут всячески облизывать, убеждать, что только московская команда может обеспечить будущее предприятию и самому городу Заборску. Банк будет доказывать, что у него широкие связи, при этом не исключено, что предъявят и тебя, как представителя предпринимательского союза, который также поддерживает «Московский кредит». Козырь, конечно, слабый, – откровенно признался Алексей, – но, естественно, он не единственный. Да и ставка так высока, что Шелест, видимо, не хочет пренебрегать даже мелочами.

2

Ситуация с Заборским металлургическим комбинатом была вполне типичной для России середины девяностых годов. После первой, поверхностной волны приватизации в стране начался передел крупной государственной собственности, и это говорило не только о наступлении нового этапа экономических реформ, но и о том, что наглость правительственных чиновников достигла невиданного прежде уровня.

Вообще, если лет этак через сто какие-нибудь исследователи попытаются систематизировать процесс нравственного разложения госслужащих в эпоху перестройки, то, безусловно, здесь будут выделены три основные фазы.

Первая совпадает с началом девяностых годов, когда в стране только-только был взят курс на реформы. Именно тогда чиновники, впервые столкнувшись с недавно появившимися частными предприятиями, стали робко приторговывать, словно своей кровной собственностью, экспортными лицензиями и таможенными льготами на импорт сигарет, пива и прочего ширпотреба. Как правило, этими льготами за крупные взятки наделялись стремительно плодившиеся в то время ветеранские и спортивные организации, которым государство якобы пыталось помочь материально.

Но потом оказалось, что за спортсменами и ветеранами стояли люберецкие, солнцевские и другие бандитские группировки из ближайшего Подмосковья. В конце концов бандиты серьезно передрались между собой за льготы, но чиновников это уже не интересовало. Они получили деньги и опыт, необходимый для перехода к следующей фазе своего грехопадения.

Теперь правительственные чиновники дружно взялись делить между частными банками счета налоговых, таможенных и других ведомств. Через эти счета проходили солидные средства, и их задержка в банках даже на короткое время давала колоссальную выгоду. Но главное, в условиях полумертвой от реформ промышленности это был неиссякаемый источник «живых денег», часть которых возвращалась в карман распределителям финансовых потоков.

Когда же и эти шалости сошли с рук, чиновники окончательно поверили в свою безнаказанность и бросились продавать за бесценок, но опять же за взятки принадлежавшие государству пакеты акций наиболее крупных и доходных предприятий. В середине девяностых годов этот нехитрый, но очень прибыльный бизнес достиг апогея.

Продавали все, а то, что по каким-то причинам неловко было сбывать в открытую, реализовывалось через так называемые залоговые аукционы. Их принцип был чрезвычайно прост: под залог крупных пакетов акций коммерческие структуры ссужали государству деньги, якобы необходимые для выплаты зарплат, пенсий. А так как правительство деньги никогда не возвращало, то заложенные акции переходили в частные руки.

Более того, когда у коммерсантов не хватало денег на покупку государственной собственности даже по бросовым ценам, чиновники сами финансировали частные банки и фирмы через очень простые схемы. Скажем, в банке открывался бюджетный счет, куда переводились государственные деньги, за которые и приобреталась собственность. Цепочка могла быть и длиннее: в банке открывался бюджетный счет, из поступивших на него средств выдавался кредит дочерней компании, она и покупала собственность.

Но в любом случае разворовывание казенного добра происходило настолько примитивно, что по интеллектуальному уровню сравнить это можно было разве что с игрой в наперстки. Только организовывавшие залоговые аукционы чиновники и их друзья коммерсанты должны были быть гораздо беспринципнее, чем наперсточники, так как количество обманутых ими людей оказывалось в тысячу, в сотни тысяч раз больше.

Впрочем, при продаже госсобственности случались и досадные накладки, как это произошло с банком «Московский кредит». Когда он приобрел крупный пакет акций Заборского металлургического комбината, директор предприятия при поддержке местных властей и бандитов организовал финансовую компанию, скупившую у многих мелких акционеров их доли и получившую пакет, сравнимый с тем, что имелся у банка. Это породило затяжной и очень склочный конфликт.

Не имея решающего преимущества, обе стороны устраивали шумные разборки в прессе, обливали друг друга грязью, вели бесконечные судебные процессы, а иногда схватывались даже врукопашную. Как-то руководители комбината, самонадеянно поверившие в свою силу, не пустили на территорию предприятия представителей банка. Тогда в Заборск приехали крепкие ребята из службы безопасности «Московского кредита», разоружили охрану в здании правления, а тех, кто продолжал сопротивляться, выбросили из окна – слава богу, там было всего два этажа и никто не покалечился.

Кульминацией конфликта стала смерть директора комбината. Как выяснилось позднее, на трубку стоявшего в его кабинете телефонного аппарата кто-то, так впоследствии и не установленный, напылил высокотоксичное вещество. Директор потерял сознание прямо за своим рабочим столом. Его отвезли в больницу, где он и скончался. Вначале врачи решили, что причина смерти – какая-то хроническая болезнь. Но через час в больницу доставили с признаками острого отравления и секретаршу директора, которая также умерла, не приходя в сознание.

Все получилось как в древнерусских языческих обрядах погребения: вслед за умершим господином в загробный мир перешло и его ближайшее окружение. Для полного совпадения не хватало только отправить на небеса весь комбинат, чтобы директор себя там чем-нибудь занял. Впрочем, до этого было недалеко, так как новый директор, вступивший в должность с подачи местной бандитской группировки, оказался еще более упрямым, чем старый. Он стал инициатором ожесточенных баталий за собственность, и на жертвенный алтарь вполне могло лечь все предприятие.

Банку пришлось потратить немалые суммы, чтобы подкупить ряд акционеров, заборские власти и кое-кого из управленцев самого комбината. И результаты этой закулисной работы предстояло утвердить на собрании акционеров.

Не было ни одного серьезного средства массовой информации, которое бы так или иначе не рассказало об этом конфликте. Но все это случилось еще до того, как Ребров заинтересовался банком «Московский кредит». Позднее он раскопал многие из газетных публикаций на эту тему и приложил их к своему досье. И теперь ему ужасно хотелось поехать на Заборский металлургический комбинат.

– Особо там не высовывайся, – перед самым отъездом проинструктировал его Большаков, – и помни: главная твоя задача – не столько очаровывать акционеров комбината, сколько сделать так, чтобы тобою, как представителем союза, был доволен сам банк…

3

В Заборск отправлялась большая команда сотрудников «Московского кредита». В нее входило и несколько человек из руководящего состава банка, поэтому для поездки был зафрахтован самолет. Правда, вылет задержали часа на два: обнаружилось, что забыли какие-то документы, да еще опаздывал кто-то из начальства.

Самолет был разделен на два салона, и Ребров сел в первом. Там же разместились руководители «группы захвата» металлургического комбината. Возглавлял их первый вице-президент банка Сергей Сизов – коренастый мужчина лет сорока, с бычьей шеей, с короткопалой, твердой рукой и жесткими, аккуратно подстриженными усами.

Ребров познакомился с ним еще в аэропорту. Представил их друг другу Владлен Ситичкин, также летевший в Заборск. Сизов пожал Виктору руку и обронил несколько общих фраз о том, что, мол, присутствие представителя предпринимательского союза – хороший знак для акционеров. Но чувствовалось, что его слова – не более чем дежурная вежливость и особого интереса к Реброву он не проявил.

Ситичкин, отвечавший за все внешние контакты банка, захватил с собой и Игнатьеву. Она прибыла в аэропорт с большим чемоданом на колесиках, все время норовившим уехать куда-то в сторону. Анна с ним прилично намаялась, но, когда Виктор предложил свою помощь, отвергла ее с такой решительностью, словно он просил отдать ему этот чемодан навсегда.

Помимо Сизова, Ситичкина и Игнатьевой, в первом салоне летело еще трое мужчин, незнакомых Реброву. Как объяснил Ситичкин, эти люди должны были войти от банка в Совет директоров комбината. Последним, уже перед самым вылетом, появился Рудольф Кроль. Он пробурчал: «Здрасьте», – всем сразу, опустил свое внушительное туловище в кресло у прохода и уже не вылезал из него в течение всего полета.

Во втором салоне разместилось еще человек двадцать пять. Примерно треть этих людей захватили для работы в Заборске с различными бумагами. Остальные были сотрудниками службы безопасности. Эти крепкие ребята вежливо убирали свои длинные ноги в начищенных черных туфлях из прохода, когда кто-то направлялся в расположенные в хвосте самолета туалеты, но особой спешки при этом не проявляли.

Лететь предстояло около четырех часов, и пассажиры чартерного рейса хорошо подготовились к путешествию. В аэропорту все запаслись большим количеством газет и журналов и принялись просматривать их, еще когда самолет выруливал на взлетную полосу. А после набора высоты в салоне началось хаотическое движение.

Ситичкин, сидевший во время взлета рядом с Игнатьевой, отправился к Сизову и, нависнув над ним, начал что-то рассказывать. Будущие члены Совета директоров собрались вместе в конце первого салона – видимо, уже сейчас их тянула друг к другу общая «сталеварская» судьба. На своих местах остались только Игнатьева, которая читала какую-то толстую книгу, временами посматривая в иллюминатор, и Рудольф Кроль.

При взлете начальник службы безопасности сидел как прилежный ученик: прижавшись затылком к подголовнику кресла и глядя прямо перед собой. Когда погасло табло «Не курить», он тяжело наклонился на один бок, достал из кармана сигареты и закурил, с таким же удовольствием втянув в себя первую порцию дыма, как вдыхает свежий воздух человек, только что снявший противогаз.

Появление Кроля в самолете было полной неожиданностью для Реброва. В нем занозой засела тревога. Виктор подумал, что профессионал такого класса, как Кроль, вполне мог задаться вопросом хотя бы для тренировки ума: почему этот журналист все время крутится вокруг банка? И если два месяца назад, напросившись на интервью к начальнику службы безопасности «Московского кредита», Ребров даже пытался немного завести собеседника вопросами, то после поездки на Северный Кавказ и встречи с Дзгоевым, ему очень не хотелось дразнить Кроля без особой на то необходимости.

«Хорошо еще, – мелькнуло у него в голове, – что Игнатьева не открыла этому упырю мое отягощенное различными газетными статьями прошлое. Тогда уж точно я не избежал бы его пристального внимания. И кто знает, чем бы это закончилось. В любом случае, сейчас меня в этом самолете не было бы». Он ощутил что-то вроде чувства благодарности к Анне и невольно отыскал взглядом, тремя рядами впереди, ее отсвечивавшую медью шевелюру.

И тут же накатилась тревога за нее. Игнатьева могла иметь серьезные неприятности, если бы обнаружилась ее «неверность» банку, тогда как для самого Реброва существовала возможность немедленно бросить все и даже эффектно хлопнуть при этом дверью.

Однако Виктор не хотел выходить из игры немедленно, а тем более хлопать дверью здесь, на высоте в десять тысяч метров. Да и вообще казалось обидным бросать все после того, как он приложил колоссальные усилия, чтобы Большаков пересекся с Шелестом, и ему самому удалось так близко подобраться к «Московскому кредиту».

Пока Ребров обдумывал возможные последствия неожиданной встречи, Кроль докурил сигарету, загасил ее в спрятанной в подлокотнике кресла пепельнице и повел по салону взглядом. Его глаза остановились на Викторе. Причем начальник службы безопасности повернул только голову, а его внушительное туловище осталось совершенно неподвижным. Казалось, оно уже успело срастись с креслом и из самолета их придется выносить вместе.

Виктор кивнул, все еще надеясь отделаться этим приветствием, но затем, повинуясь чему-то гипнотическому во взгляде Рудольфа Кроля, пересел к проходу.

– Летите с нами? – спросил Кроль, хотя было такое впечатление, что для него это не новость.

– Как видите, – сказал Ребров, – только я работаю уже в другой конторе – в Союзе молодых российских предпринимателей.

– И чем занимается ваша организация?

– Отстаивает интересы всех обездоленных и сирых толстосумов.

– Благородное, очень благородное дело, – одобрительно покивал головой Кроль. – Собираетесь защищать и нас?

– Будем стараться. Это – наш долг! – заверил его Виктор.

– Прекрасно, прекрасно…. Ну а как статья, ради которой вы приходили? Что-то я ее не встречал.

– Да, знаете, хотелось написать что-то серьезное об охранных службах банков, но не успел собрать необходимый материал – ушел из газеты в союз.

– Что так? – без особого любопытства поинтересовался Кроль.

– Да все, как обычно в таких случаях: маленькая зарплата, плохое начальство…

– Простите, а в каком издании вы работали? Что-то я забыл…

– Э-э-э… – стал вспоминать Виктор название детища Маши Момот. «День столицы».

– Да-да, припоминаю…

От продолжения этого щекотливого разговора Реброва спасло то, что стюардессы начали разносить обед, и он, пробормотав что-то невнятное, перебрался на свое место, словно в другом кресле его бы не покормили.

Поглощая кусок курицы с золотистым рисом, Виктор посматривал в иллюминатор. Сверху земля оказалась похожа на шкуру далматина – огромные заснеженные пространства были усыпаны темными островками леса, и чем дальше они улетали на восток, в Сибирь, тем все чаще эти темные пятна сливались в сплошные, мрачные массивы тайги.

4

После обеда Рудольф Кроль задремал, по-детски открыв рот. Если не встречаться с его пронизывающим, умным взглядом, то как-то даже трудно поверить, что из-за этой груды мяса Георгий Дзгоев уже несколько месяцев прятался на Северном Кавказе. Ситичкин продолжал разговаривать с Сизовым, только теперь он уже не стоял, а сидел рядом с первым вице-президентом банка. А Игнатьева по-прежнему в одиночестве читала книгу.

– Я могу к вам подсесть? – подошел к ней Ребров.

– Очередной допрос или хотите устроить мне очную ставку? – спросила она.

Это прозвучало довольно враждебно, но в то же время не содержало прямого запрета сесть рядом.

– Мне кажется, – сказал он, опускаясь в кресло, – что, оказавшись на такой высоте, в замкнутом пространстве, где нельзя плеснуть чаем в лицо собеседнику и уйти, мы могли бы попытаться понять друг друга или просто поговорить на какие-нибудь отвлеченные темы.

– Например?

– Да о чем угодно. Например, как каждый из нас готовит по утрам яичницу. У меня есть превосходный рецепт: берете два яйца…

– По утрам я пью только чай, – перебила она его.

– Если говорить серьезно, – заметил Ребров, – то в нынешней поездке нам довольно много времени придется находиться вместе или, точнее, где-то рядом. И глупо делать при этом вид, что мы не замечаем друг друга, словно повздорившие влюбленные старшеклассники.

Игнатьева промолчала.

– Может быть, нам стоит познакомиться поближе? Хотите, я расскажу о себе? – предложил Виктор.

– Пощадите…

– Тогда давайте я расскажу вам о вас.

– О том, что я член мафии?

– Нет! – решительно замотал он головой. – Например, что у вас в роду какие-то арабские корни. Или ваша бабушка была откуда-то из Грузии или Армении… в общем, она не была славянкой… Или дедушка…

Игнатьева засмеялась и немного смягчилась:

– Не смешите: или бабушка, или дедушка… Хотя в общем-то… Дедуктивный метод?

– У вас глаза, как у женщин на древнеегипетских папирусах.

– Что еще?

– Думаю, что не очень давно вы расстались с близким вам человеком.

– Это тоже по глазам?

– В вашем кабинете я видел целых четыре вазы для цветов, – стал пояснять он свое предположение. – Я приезжал к вам несколько раз, и всегда они были пустые. Если бы вы держали вазы так, на всякий случай, то их было бы одна-две. Значит, совсем недавно вам кто-то довольно часто дарил цветы… Возможно, эти вазы вы перевезли с предыдущей работы, однако речь все равно идет о не таком уж далеком прошлом.

Очевидно, он попал в точку или совсем рядом, так как Анна немного разозлилась.

– Дались вам эти вазы, – отмахнулась она.

– Не скажите. Они принципиально изменили мое отношение к вам, запротестовал Ребров полушутя-полусерьезно.

Ее тонкие черные брови вопросительно взлетели вверх.

– Да-да! – подтвердил Виктор. – Мы с вами знакомы уже более полугода, виделись много раз, и ни в одну из этих встреч вы не расслабились, не раскрылись. Как разведчик на задании. Согласитесь, для женщины – это… ну, не очень типично. И только эти четыре вазы сказали мне, что вы нормальный, живой человек, из крови и плоти, причем, на мой взгляд, плоти… очень симпатичной, – рискнул он.

У нее вырвался вполне человеческий, даже немного фривольный смешок.

– Вы все-таки наглец! – сказала она, невольно втягиваясь в этот треп. – Ну, хорошо, допустим кто-то и дарил мне цветы. Но это, скорее, говорит о каких-то чувствах того человека, а вовсе не о моих. Почему же вы все-таки пришли к такому странному для вас выводу, что я нормальная, живая женщина?

– Опять же из-за этих ваз. Они однозначно свидетельствуют, что вы любите цветы, что вам было бы жаль, если бы они завяли. Можно предположить, что, поставив их в вазы, вы потом за ними ухаживали, подрезали, подливали воду. А любовь к цветам – это как любовь к детям. А дальше сама собой выстраивается логическая цепочка: вы можете испытывать обычные для нормальных женщин чувства – нежность, жалость, страх… ту же любовь. Я начинаю подозревать, что вы умеете даже плакать.

– Господи, сколько вы нагородили-то вокруг этих ваз! – теперь уже не сдерживаясь, засмеялась Анна. – И стоило ли такому Шерлоку Холмсу, занятому важными расследованиями, так много думать о женщине, которая высчитала себе цену до третьего знака и вряд ли уступит хоть копейку.

Реброву показалось, что они впервые говорят, как старые хорошие знакомые, и даже немного флиртуют, словно симпатизирующие друг другу мужчина и женщина.

– Кстати, по поводу этой цены… простите меня за все, что я наговорил вам в том ресторанчике на Арбате, – извинился Виктор.

– А вы меня за ту чашку чая, – не отстала она в любезности. – Должна признать, у вас богатое воображение. Может быть, вы напрасно бросили журналистику?

– Ничего я не бросал, – возразил Виктор. – Я ушел из одной газеты, и не исключено, что со временем окажусь в какой-нибудь другой.

– Вы – летун или просто склочник, который не может ладить с людьми?

– Ни то ни другое. Просто два года назад я понял: надо что-то изменить в своей жизни, научиться быть свободным. Тогда я жил в одном маленьком городке и, бросив все, переехал в Москву.

– Честно говоря, я вас не поняла, – вопросительно изогнула она свои тонкие брови.

– Попытаюсь объяснить. Еще в школе, меня как раз приняли в пионеры, мы всем классом боролись за свободу негров в Америке. Потом я стал комсомольцем, и мы боролись уже за свободу братской Кубы. Когда в стране началась перестройка, я работал в городской газете, и мы боролись за свободу предпринимательства. Это продолжалось до тех пор, пока я не понял: с этой постоянной коллективной борьбой, которая происходит в нашей стране, независимо от того, кто ее возглавляет – коммунисты или демократы, я сам не свободен. Поэтому я решил, – он постарался сказать это с легкой иронией, свой главный вклад в перестройку я сделаю тогда, когда перестану участвовать во всех этих кампаниях и начну делать то, что мне нравится: самостоятельно выбирать работу, президента, место проживания.

– И у вас это получается?

– Пока не всегда. Но я – стараюсь, иногда делаю ошибки, и поэтому бывают конфликты…

– Если для вас так легко поменять место, где вы живете, работу, свое окружение, то зачем же вы так вцепились в Шелеста? – спросила Игнатьева. Отойдите в сторону и будьте свободны от него.

– Хочу обратить ваше внимание, что не я упомянул эту фамилию, заметил Ребров. – Но раз мы о нем вспомнили… В общем, с Шелестом ситуация особая… Я уже говорил вам, что он поступил со мной, как с полным ничтожеством. Как с человеком, который не может ответить на унижение. А без самоуважения невозможна та самая свобода. Отстоять свое достоинство для меня в данном случае – дело принципа. Фактически ваш начальник – это… это… – попытался подобрать он точное сравнение, – это как компартия, мечтавшая сделать из меня что-то неодушевленное, серое. Покориться ему значит вернуться в рабское прошлое. Поэтому ваш Шелест угрожает моей свободе, и я с ним борюсь…

– Шелест вовсе не мой, – поправила его Анна.

– Извините.

– Вас можно понять, – с заметным усилием сказала она. – Но хотела бы сразу предупредить: я не буду вам помогать. Хотя и не буду делать что-то во вред. Я не рассказала о вас Кролю, не расскажу и Шелесту.

Ребров с досадой зажмурился и потер лоб пальцами.

– Что-то случилось? – спросила Игнатьева.

– Да, сейчас вы обидели меня дважды. Во-первых, ваши слова можно понять так, будто бы я ищу с вами контакты только для того, чтобы вы помогали мне в борьбе с вашим… начальником. А во-вторых, вы хотите сделать мне одолжение, в котором я не нуждаюсь. Можете говорить Шелесту обо мне все, что угодно. Я его не боюсь!

Лицо Анны, минуту назад сиявшее улыбкой, потухло, и на нем проступило раздражение.

– Но ведь я не могла ошибиться, – сказала она. – Пару месяцев назад вы обрадовались, когда узнали, что я ничего не сказала о вас Кролю.

– Да, – подтвердил Ребров, – мне было приятно узнать, что вы не с этой компанией. Однако обещание не рассказывать обо мне – это совсем другое дело. Может быть, вы меня еще спрячете у себя под юбкой?! В чем-чем, а в таких одолжениях и в вашей жалости я не нуждаюсь.

– Вы невозможный, кошмарный человек! – всерьез разозлилась она. – Даже когда к вам появляется хоть крохотное теплое чувство, вы способны тут же убить его!

Трудно сказать, чем бы все это закончилось, если бы на свое место не вернулся Ситичкин. Лицо его как всегда было кислым, и он сразу стал говорить все еще кипевшей Игнатьевой о делах: по прибытии «группы захвата» в Заборск планировалось организовать пресс-конференцию, и это должна была сделать Анна. Сославшись на необходимость просмотреть какие-то бумаги, Ребров перебрался на свое прежнее место, где и просидел до самой посадки.

Глава XIX

БОГОМ ЗАБЫТОЕ МЕСТО

1

Заборск был типичным порождением, а может, и выкидышем ударных советских пятилеток, когда по всей стране строили гигантские предприятия, а при них возникали поселки и целые города. Причем и производственные корпуса, и жилые районы были частями единых проектов, разрабатывавшихся в специализированных институтах.

В таких научных учреждениях молодые, восторженные проектировщики под руководством какого-нибудь убеленного сединами, но живого, как мальчишка, лауреата Ленинской премии с вдохновением рассчитывали количество жителей в будущих поселках, число мест на стадионах, в кинотеатрах и кафе, исходя не из национальных особенностей, среднего возраста и привычек людей, а опираясь на планируемые объемы выплавки стали, добычи руды или на глубину угольного разреза. Эти энтузиасты напрочь опровергали устаревшую точку зрения, что любовь является озарением, а браки заключаются на небесах. Пропускную способность дворцов бракосочетания, количество мест в детских садах и школах они легко определяли с помощью логарифмической линейки, справочников и таблиц.

Из семидесяти тысяч жителей Заборска примерно половина работала на местном металлургическом комбинате, то есть практически все, если не считать пенсионеров, школьников и женщин с детьми доясельного возраста. Помимо безликих, выстроенных под линейку пяти– и девятиэтажных домов, в этом городе было еще несколько кинотеатров, большой Дом культуры, гостиница с рестораном и стадион. Впрочем, все это тоже принадлежало комбинату.

Прибывший из Москвы десант поселился в гостинице, которая располагалась напротив Дома культуры на центральной площади города, носившей имя какого-то местного сталевара. Номера в гостинице оказались очень большие, но обставлены были стандартной малогабаритной мебелью, терявшейся в этих просторах. К тому же вся сантехника в ванных комнатах была варварски искорежена, и если случалось, что в умывальнике не протекал кран, то всю ночь в унитазе с неистребимой силой животворящего источника журчал сливной бачок.

На следующий день после прилета в Заборск бойцы службы безопасности «Московского кредита» перекрыли проход на второй этаж в здании правления комбината, где размещался Совет директоров и находилась вся документация по акционерному обществу. Здесь они организовали круглосуточный пост и проверяли всех, кто сюда наведывался. Начальник местной охраны попытался протестовать, но делал он это как-то вяло, очевидно хорошо зная, чем заканчивались подобные демарши в прошлом.

Да и вообще чувствовалось, что огромная предварительная работа банка, проведенная с акционерами и с местными властями еще до прибытия в город «группы захвата», уже практически предопределила решение основного вопроса: кто будет заправлять делами на предприятии? Сопротивлялись разве что директор комбината и несколько человек из его ближайшего окружения.

Все остальные спешили присягнуть новым хозяевам. На этаже, охраняемом службой безопасности банка, Сизов, Ситичкин и Кроль на период подготовки к акционерному собранию заняли отдельные кабинеты. И народ к ним валил валом.

Сергея Сизова посещала в основном местная элита. Наведались и представители финансово-промышленных групп из областного центра, которым принадлежали небольшие пакеты акций комбината. Одни хотели, используя удобный случай, познакомиться с влиятельными людьми из столицы, другие искали защиты, третьи – просили у банка денег, естественно, в обмен на нужный результат голосования на предстоящем собрании.

Владлен Ситичкин обрабатывал более мелких акционеров, в основном работников предприятия. По Заборску запустили слух, что банк сейчас ведет скупку акций и, как только он сформирует контрольный пакет, резко снизится котировка всех остальных ценных бумаг. Напуганные люди бежали в правление комбината, где Ситичкин подтверждал эту информацию и предлагал в виде одолжения тут же приобрести их доли, что моментально и оформлялось в соседней комнате.

Самые экзотические посетители были у Рудольфа Кроля. К начальнику службы безопасности «Московского кредита» приезжали нечасто, но эти визиты впечатляли. Однажды к зданию правления подкатила кавалькада из двух громадных джипов и черного «мерседеса». Из лимузина вышел интеллигентного вида мужчина в роговых очках и с огромным золотым перстнем на правой руке, а из джипов выскочили человек восемь громил в темных костюмах. Они прошли на охраняемый этаж, но к Кролю пропустили только интеллигента.

Боевики расположились рядом с сотрудниками службы безопасности банка так, чтобы полностью просматривались коридор и подходы к двери, за которой скрылся их шеф. Уже через секунду эти две команды смешались в одну живописную группу и невозможно было отличить банковских от приезжих одинаковые костюмы, похожие короткие прически, тупые непроницаемые лица.

Реброву это показалось настолько забавным, что он решил с кем-нибудь поделиться своим наблюдением. В большом зале для заседаний на втором этаже разместили прибывших из Москвы специалистов. Виктор заглянул туда и сразу увидел за крайним столом у прохода Игнатьеву. Это и предопределило его выбор, хотя после разговора в самолете они практически не общались – Анна явно сторонилась Реброва, словно жалея о том мимолетном потеплении их отношений.

Ничего не объясняя, Виктор поманил Игнатьеву в коридор.

– Пожалуйста, мне очень нужно, – заговорщически прошептал он.

Когда Анна вышла, Ребров кивнул в конец коридора:

– К Кролю приехал кто-то из местных мафиозо. Вон там стоят его боевики вместе с сотрудниками службы безопасности вашего банка. Просто так, для разрядки, отгадайте: кто есть кто?

Бросив взгляд туда, куда показывал Виктор, Анна сначала засмеялась, а потом покраснела.

– Опять вы со своими штучками! – Она сердито развернулась и направилась в зал заседаний.

– У вас прекрасное чувство юмора, – бросил он ей вслед. – И вы должны признать, что это неплохая шутка.

Но Игнатьева даже не обернулась.

2

Пытаться занять себя – это, пожалуй, единственное, что заботило Реброва все те три дня, которые он провел в Заборске до начала собрания. За это время его всего пару раз приглашали на коллективные встречи с акционерами. А еще он побывал на организованной Игнатьевой пресс-конференции, собравшей на удивление много журналистов, представлявших различные региональные и столичные издания.

Первый вице-президент «Московского кредита» Сергей Сизов долго рассказывал о грандиозных планах банка перестроить комбинат и поголовно осчастливить всех жителей города. Правда, некоторые журналисты пытались обострить разговор, вспоминая покрытое плесенью прошлое, в том числе странную смерть предыдущего директора предприятия и его секретарши, но Сизову удалось обойти все скользкие моменты.

Эти мероприятия в общей сложности отняли у Виктора не более пяти часов. Остальное время он слонялся по Заборску, изучая местные достопримечательности. К ним можно было отнести памятник Ленину напротив заводоуправления, памятник сталеварам на центральной площади, а также символ зарождающегося в городе частного предпринимательства – пивной бар.

В пивном баре Ребров как раз и встретился с помощником директора Заборского металлургического комбината. Это был молодой человек, который на протяжении всего разговора смотрел с подозрением. За несколько часов до этого Виктор позвонил ему по внутреннему телефону из здания заводоуправления и сказал, что хотел бы помочь местной команде в их борьбе со столичными выскочками.

– А кто вы такой? – после небольшой паузы, спросил помощник директора. – И как вы в нашем городе оказались?

– Я приехал с командой банка «Московский кредит». Но я не имею к этим людям никакого отношения. Более того, я, скорее, их противник, – заверил Ребров.

На другом конце провода хмыкнули:

– Вы что, смеетесь надо мной?!

– Давайте встретимся, и если я покажусь вам убедительным, вы порекомендуете меня своему директору, – настаивал Виктор. – Вам, по-моему, уже нечего терять… Чтобы мы никому не мозолили глаза, назовите какое-нибудь нейтральное место.

Так и возникли этот пивной бар и этот недоверчивый помощник директора комбината. За кружкой пива Ребров подробно рассказал ему всю свою историю, начиная с той проклятой, во многом повлиявшей на его жизнь статьи о компании «Русская нефть». И попросил какие-нибудь любопытные документы о деятельности «Московского кредита» в Заборске, достаточно убедительные для средств массовой информации или для следователя Генеральной прокуратуры. Но этот парень ему так и не поверил.

– Вас специально подослали, чтобы перед акционерным собранием выяснить: есть ли у нас компромат на банк или нет? – заявил он.

Его слова, с одной стороны, разозлили Реброва, а с другой – вселили надежду, что, возможно, что-то и имеется. Но когда помощник директора выпил две кружки пива, немного расслабился и даже разговорился, Виктор понял: ничего по-настоящему серьезного он не найдет.

Конечно, ему любопытно было узнать, что три месяца назад сын губернатора области, на территории которой находится Заборск, возглавил региональное отделение «Московского кредита». Ну а после того как первое лицо в области породнилось со столичным банком, будущее завода и города было предрешено. Недавние партнеры и союзники директора комбината – начиная от городских властей и заканчивая местными бандитами, – тонко прочувствовав меняющуюся конъюнктуру, стали соревноваться в том, кто скорее его предаст.

Однако для Реброва эта информация была практически бесполезной. Подкуп представителей власти всех уровней через трудоустройство на выгодные должности их родных и близких стал настолько распространен в последнее время в России, что очередной подобный факт вряд ли вызвал бы большой интерес.

Никакой другой информации, проливающей свет на историю захвата банком металлургического комбината, Ребров так и не откопал. И не потому, что ее не было, просто, как позднее признался подвыпивший собеседник Виктора, все «боятся за свои шкуры» и даже под пытками ничего говорить не будут.

После этих слов Ребров устроил форменный дебош. Он расшвыривал бокалы с пивом, стучал по столу и орал на весь бар что-то типа: «Неужели же в этом городе, в этой стране не найдется ни одного человека, который не боялся бы этих подонков?! Кто же может помочь мне?!» И еще он обзывал посетителей бара всякими нехорошими словами. Так что его точно забрали бы в милицию, если бы не помощник директора комбината – хоть здесь он пригодился.

В конце концов этот недоверчивый молодой человек пообещал Реброву, что попытается состыковать его со своим шефом. Но когда Виктор позвонил ему на следующий день, то услышал, что директор не желает говорить ни с кем из москвичей. Видимо, в качестве извинения помощник пообещал передать Реброву копии трех заявлений в прокуратуру: в них работники комбината жаловались, что какие-то бандиты заставляли их продать свои акции «Московскому кредиту».

– Бог с вами, – сказал уже окончательно протрезвевший после вчерашнего посещения бара Виктор. – Я вас только убедительно прошу о нашей беседе никому не рассказывать. Даже если меня подослал банк, вряд ли обнародование этого факта вам поможет.

3

В день проведения собрания было много суматохи и нервотрепки. Весь Заборск застыл в ожидании, и по городу ползли самые разнообразные слухи о том, кто станет хозяином.

В городском Доме культуры собралось человек четыреста. Немало любопытствующих толкалось еще и на площади.

У всех входов в зал стояли двойные посты, состоявшие из сотрудников службы безопасности банка и из охраны самого комбината. Они поддерживали видимость перемирия, однако были чрезвычайно подозрительны друг к другу, словно один посторонний мог как-то повлиять на итоги голосования.

Такая же натянутая атмосфера была и в президиуме, где сидели представители двух главных акционеров – банка «Московский кредит» и инвестиционного фонда, которым фактически руководил через подставных лиц директор комбината.

Он тоже находился здесь, в президиуме. Это был человек не старше сорока пяти лет. В глаза бросались его натянутая улыбка и какие-то нервные, суетливые движения. Директор комбината напоминал игрока, поставившего на карту все и испытывавшего от этого сумасшедшего риска крайнюю степень возбуждения.

Само же собрание шло достаточно долго и нудно. Вначале прежний Совет директоров отчитывался об итогах работы предприятия за прошедший год. Затем, в соответствии с предварительными заявками, стали выступать акционеры, и сразу же обозначилось противостояние двух группировок.

Представители одной из них пытались «закопать» директора комбината и его команду. Другие же, наоборот, всячески восхваляли нынешнюю администрацию и поносили «заезжих гастролеров»: им, мол, наплевать на будущее комбината и города, главное – уже сегодня сорвать куш как можно больше. И чем резче звучали обвинения с одной стороны, тем круче отвечали с другой.

К началу голосования по новому составу Совета директоров напряжение достигло предела. Потом счетная комиссия забрала урны с бюллетенями, скрылась в специальной комнате, а многие мужчины, несмотря на мороз, вышли на улицу перекурить. Ждать пришлось почти час. Наконец зазвенел звонок, приглашая всех на вторую часть представления, и народ потянулся в зал.

Чувствуя на себе всеобщее внимание, председатель счетной комиссии долго готовился к оглашению результатов голосования. И как только он сделал это, по залу прокатился шум одобрительных и негодующих возгласов одновременно. Из семи членов Совета директоров четверо теперь представляли интересы «Московского кредита», а это автоматически означало, что и председателем Совета будет человек банка.

Пытаясь скрыть удовлетворение, сидевший в президиуме Сергей Сизов с нарочитой аккуратностью складывал свои бумаги. Он наклонился к соседу и о чем-то спросил, но из-за шума тот явно не расслышал вопроса и пожал плечами, на что Сизов удовлетворенно кивнул, словно получил важную информацию.

Зато директору комбината сдержать переполнявшие его эмоции так и не удалось. Какое-то время он наливался кровью, а потом вдруг передвинул к себе микрофон и, постучав в него, сказал:

– Минуточку внимания… Внимание! – А когда шум в зале немного утих, он словно бросился с обрыва в воду: – Я хотел бы поздравить всех здесь присутствующих! Теперь вашими хозяевами станет московская мафия! – И перекрывая поднявшийся шум, директор стал кричать в микрофон: – Эти люди через свой банк обобрали государство, а теперь они приехали то же самое делать с нашим заводом! Они привезли не только деньги, чтобы купить кое-кого из вас, но и бандитов, чтобы убрать тех, кто не продается…

После этого в зале стало так шумно, что никто никого вообще уже не слышал. Все говорили, кричали, свистели. Сторонники директора увели его за кулисы, хотя он упирался и продолжал что-то выкрикивать в зал. В свою очередь Сизов, восседая за столом президиума, сокрушенно качал головой и разводил руками. Пару раз он брал в руки микрофон, но его тоже не было слышно.

Бунт директора комбината никакого развития так и не получил. Постепенно присутствовавшие в зале стали расходиться, а работники Дома культуры собирали микрофоны, расставляли стулья. Еще около получаса небольшая толпа шумела на площади, но потом и она рассосалась.

Через пару часов вся приехавшая из Москвы команда собралась в небольшом банкетном зале гостиничного ресторана. Здесь заранее был заказан торжественный ужин, но после скандального завершения акционерного собрания Сизов распорядился задернуть шторы на окнах и вообще не очень афишировать это мероприятие.

Тем не менее скромного ужина не получилось. Уже через полчаса после его начала приехал начальник заборской милиции, чтобы успеть первым поздравить новых хозяев завода. А вслед за ним прибыл мэр города с огромным букетом роз и ящиком шампанского. Он выглядел рубахой-парнем, празднующим, по меньшей мере, собственную свадьбу: стоя выпил большую рюмку водки и разбил ее об пол.

После нескольких тостов компания разбилась на группы, и Ребров решил, что ему пора уходить. Но когда он шел через банкетный зал, его окликнул Сизов, стоявший вместе с Кролем.

– Виктор, на минутку… Мне хотелось бы поблагодарить вас, – сказал он.

– Я практически ничего не делал, – пожал плечами Ребров. – Две-три встречи с акционерами, а остальное время я слонялся по городу.

– Все равно мы были одной командой… – Эту фразу Сизов явно позаимствовал из какого-то кинофильма.

Было видно, что он очень доволен результатами работы «группы захвата» и в связи с этим позволил себе немного лишнего.

– Ну как вам городок? Мне так и не удалось побродить по нему, – с сожалением сказал Рудольф Кроль, словно прогулки могли доставлять удовольствие его жирному телу. – Нашли здесь где-нибудь хорошее пиво?

Ребров внимательно посмотрел на Кроля, но лицо начальника службы безопасности было совершенно бесстрастным, а зрачки напоминали два матовых дверных глазка, не пропускающих изнутри никакого света.

В этот момент к ним подошел один из стоявших на входе охранников.

– Там какая-то женщина просит пропустить ее. Она говорит, что это очень важно, – сказал он Кролю.

– Что значит «какая-то»?! – Начальник службы безопасности банка был явно недоволен своим подчиненным.

– Она не хочет говорить, кто она. И не хочет уходить…

– Тогда уберите ее!

Кроль спокойно отвернулся, а охранник – громадный детина, – виновато втянув голову в плечи, направился к выходу. Но не успел он сделать и двух шагов, как дверь стремительно распахнулась, с грохотом ударившись о стену и тем самым привлекая всеобщее внимание, и в банкетный зал ворвалась высокая женщина, одетая в длинную норковую шубу, которая осталась в руках у охранников, когда они попытались ее задержать.

Тяжело дыша, женщина остановилась посреди банкетного зала, решая, к кому обратиться. На вид ей можно было дать лет сорок, хотя, возможно, ее немного старили темные, как впадины, круги вокруг глаз. Она заметно волновалась.

В банкетном зале наступила тишина. Все смотрели на женщину, ожидая, что она будет делать. Рудольф Кроль первый понял, что грядет какой-то скандал, и сделал шаг вперед.

– Что вам нужно?! – резко спросил он.

Женщина, очевидно, решила, что это и есть самый главный здесь человек. Заглядывая Кролю в глаза, словно пытаясь его загипнотизировать, она дрожащим голосом сказала:

– У меня двое маленьких детей. Я вас умоляю: не трогайте моего мужа!

– Что за бред?! О каком муже вы говорите? Кто он? – после минутного замешательства взял на себя инициативу Сизов.

– Директор комбината. Простите его! Мы вообще уедем отсюда. Хотите, я встану перед вами на колени?!

Никто не успел ничего толком сообразить, как она и в самом деле рухнула на пол. Только после этого охранники опомнились, подбежали к непрошеной гостье и стали поднимать ее, подтаскивая к двери.

– Оставьте ее! Я сказал: оставьте ее!! – закричал Сизов и, уже обращаясь к женщине, воскликнул: – Что за чушь вы несете?! Почему мы должны что-то делать с вашим мужем?!

– Уже ве…ве…весь го…город говорит, что он при всех обозвал вас ма…мафией, – сквозь всхлипывания попыталась объяснить женщина свое странное поведение. – И все считают, что с ним будет то же, что и с прежним директором. А того у…у…убили!

Сизов весь раздулся, словно не мог выпустить из себя воздух. Кроль недовольно теребил нос – Виктор подумал, что впервые увидел хоть какое-то проявление чувств у начальника охраны банка. Новоизбранные члены Совета директоров неловко переминались с ноги на ногу. Потом все обступили стоявшую на коленях женщину и принялись убеждать несчастную, что ничего с ее мужем не случится.

В этой суматохе, пожалуй, только Ребров обратил внимание на то, что Анна, просидевшая весь вечер в углу, поднялась из-за стола и быстро вышла. Последние несколько дней она постоянно находилась не в духе, а сегодня утром, когда Виктор подошел к ней в ресторане за завтраком, грубо отшила его. Ему показалось, что сейчас она вообще была вне себя.

Вдруг Виктор заметил черную сумочку, которую Игнатьева забыла на спинке кресла. Секунду подумав, он взял ее и тоже вышел из банкетного зала.

4

Через несколько минут Ребров постучал в дверь номера Игнатьевой. Никто не ответил. Он постучал сильнее, и от этого дверь приоткрылась. В номере горел свет, но никого не было видно.

– Анна, вы здесь? – спросил Виктор.

Она не откликнулась, и он решил было оставить сумочку и уйти, как вдруг разглядел, что Игнатьева, несмотря на мороз, в одном костюме стоит на балконе.

Не успел Ребров сделать и пару шагов, как от сквозняка входная дверь, которую он оставил открытой, захлопнулась, а балконная, наоборот, распахнулась. Анна повернулась и, увидев Виктора, зашла в комнату.

– Что вам нужно?! – резко спросила она.

– Вот. Вы забыли ее внизу, – протянул он сумочку.

Она помедлила, словно раздумывая: брать или нет? А потом вырвала сумку из его рук. При этом у нее задрожали губы, а лицо покрылось красными пятнами.

– Нет, я прекрасно знаю, зачем вы пришли! – сквозь зубы сказала Игнатьева. – Сумочка – только повод! Вам хотелось посмотреть, как я себя чувствую после этой ужасной сцены в ресторане! Хотелось насладиться своей победой?! Да, вы правы, организация, в которой я работаю, имеет далеко не лучшую репутацию. Но с вашей стороны просто мерзко все время напоминать мне об этом, преследовать, словно ночной кошмар. Что, вам хотелось посмотреть, как я плачу? Вы для этого пришли?! Да?!

Тут рука Анны так быстро метнулась к его щеке, что он даже не успел отстраниться. Однако вторую руку Реброву удалось перехватить.

Чтобы сдержать эту яростную атаку, Виктору пришлось обхватить Игнатьеву и прижать к себе. Она вырывалась, а он сжимал ее все сильнее и сильнее. Анна впервые была так близко, и внезапно у него возникло такое сильное желание, что даже потемнело в глазах.

Приблизившись к ней, Виктор будто перешел какую-то грань, попал в другое измерение, где уже не мог себя контролировать, где все возведенные его болезненным самолюбием барьеры были не прочнее, чем размокшая газетная бумага. На подсознательном уровне Ребров понимал, что в их уже много месяцев длившемся противостоянии он капитулирует самым позорным образом и ответом на его слабость будет насмешка, презрение. Но бороться с собой он больше не мог.

Виктор стал целовать губы, глаза, нос, волосы, щеки Игнатьевой, тогда как она яростно мотала головой, пытаясь отстраниться.

– Пустите! Пустите меня! – кричала она. – Я вас ненавижу!

Это продолжалось довольно долго, и Ребров вдруг испугался того, что он делает. Он остановился и выпустил Анну, но почувствовал, что теперь уже она крепко держит его, все еще продолжая отворачиваться. Наконец и Игнатьева поняла всю абсурдность ситуации.

Тяжело дыша, они несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза, а потом Виктор стал расстегивать на Анне пиджак, а она лихорадочно срывать с него галстук и рубашку. При этом их лица выражали не блаженство, а какое-то болезненное чувство, смешанное с отчаянием.

Они были удивительно похожи сейчас на двух алкоголиков, которые долго и мучительно удерживались от пагубного пристрастия, но потом все-таки сорвались. И точно так же, как больной, зависимый от спиртного человек дрожащими от нетерпения руками срывает с бутылки пробку, так и они, прекрасно понимая, что все данные себе обещания, все клятвы их уже не остановят, спешили поскорее отдаться предмету своей страсти, при этом ненавидя себя.

От неловкости и нетерпения Виктор сломал Анне застежку на лифчике, а она оторвала ему пуговицу на рубашке. И уже вдвоем они чуть не превратили в груду дров старую деревянную гостиничную кровать, когда рухнули на нее.

Их близость получилась короткой, но яростной, и отняла все силы. То, что они при этом испытали, вряд ли можно было назвать наслаждением. Это было чем-то гораздо большим, возможно – счастьем. Говорят, чем сильнее любовь, тем большим человек готов ради нее пожертвовать. Они же в этот момент пожертвовали друг для друга самым для себя дорогим – болезненным самолюбием.

Еще не осознав до конца, что между ними произошло, Виктор перевернулся на спину и тут же, совершенно неожиданно для себя, провалился в глубокий сон. Он не знал, сколько проспал – десять минут, полчаса. Но проснулся он так же внезапно, как и заснул.

Анна лежала рядом, ее голова покоилась на его плече. Комнату освещала только слабая лампочка торшера в дальнем углу, и потолок был расчерчен равномерными полосами света и тени, отбрасываемыми абажуром.

Вначале Виктор решил, что Анна спит, но потом заметил, что ресницы у нее слегка подрагивают.

– Ты не спишь? – спросил он.

– Нет.

– Почему?

– Думаю.

– О чем?

– Каким образом я оказалась в этом забытом Богом маленьком городке, в центре Сибири, в одной постели с противным, упрямым, наглым журналистом, сказала Анна.

Он тоже представил этот крохотный городок в Сибири, окруженный сотнями километров тайги и снежной целины. Можно было бы сразу умереть от одиночества, если бы рядом не было ее.

– Хочу уточнить: ты не просто лежишь в одной постели с противным, упрямым журналистом, но и одной рукой обнимаешь его грудь, а твоя правая нога расположилась чуть ниже его живота, – сказал Ребров.

– Какая потрясающая точность в изложении фактов, – засмеялась она. Чувствуется настоящий профессионал.

Виктор подумал, что состязание в остроумии – это самое глупое в такой ситуации занятие. Он сполз чуть ниже и коснулся губами ее губ. Они на секунду замерли, потом поцеловались опять и опять, постепенно сливаясь друг с другом. При этом делали все так медленно и нежно, словно боялись пропустить, оставить не прочувствованной даже самую маленькую деталь.

Глава XX

ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

ТЕОРИИ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

1

Существует мнение, что теорию относительности Альберта Эйнштейна способно понять не так уж много людей. Однако, возвратившись из Заборска, Ребров стал с легкостью познавать глубинный смысл великого открытия немецкого физика на очень простых и понятных примерах из своей повседневной практики.

В его жизни и в самом деле все было очень относительно. Скажем, когда несколько месяцев назад он снял квартиру с видом на Кремль, то безумно наслаждался одиночеством и тем, что ни его бывшая жена, ни кто-либо другой не указывали ему, где оставлять галстук, носки и другие детали туалета. Теперь же Виктор испытывал смутное беспокойство, если Анна не мелькала перед глазами даже один вечер, а перед ее приходом он без всяких понуканий обязательно наводил хотя бы минимальный порядок.

Интересные метаморфозы произошли и в его кулинарных пристрастиях: если до поездки в Сибирь Ребров питался в основном колбасой, яичницей и пиццей, то в последнее время в его рационе почти сплошь была рыба. Дело в том, что Анна предпочитала ходить в рыбные рестораны, да и сама прекрасно готовила все, что плавало, прыгало и росло в воде. А ее соус «кравье» из сливок, белого вина и даров моря невольно навевал мысль о бесцельно прожитых, естественно до пробы этого потрясающего блюда, годах.

Но наиболее благодатной для познания сути теории Альберта Эйнштейна была сфера личных взаимоотношений Анны и Виктора. И в этом не было ничего удивительного, так как и теория, и их взаимоотношения являлись материями чрезвычайно запутанными. Во всяком случае, весь ранее накопленный, и весьма немалый, опыт общения Реброва с представительницами прекрасного пола теперь годился разве что на свалку.

Никогда прежде физическая близость с женщиной не давала ему так мало уверенности в прочности их будущих отношений. Более того, Виктор не был убежден даже в том, что добровольное и страстное грехопадение Анны гарантирует ее любовь хотя бы на ближайшую неделю.

И это ощущение не покидало Реброва несмотря на то, что теперь он встречался с Игнатьевой чуть ли не ежедневно. Впрочем, сначала не обошлось без раздражавших Виктора странностей. В первый же день после возвращения в Москву он позвонил ей на работу и предложил куда-нибудь пойти вечером, но она довольно холодно заявила, что занята, не посчитав необходимым хотя бы в двух словах пояснить, какие у нее дела.

После безумной ночи в Заборске такое поведение Анны было по меньшей мере труднообъяснимым, если даже не издевательским. Ему казалось, что она специально спровоцировала его на проявление чувств, заставила полностью раскрыться, чтобы потом ударить побольнее холодностью и презрением. Он злился, ругал себя и ее и строил самые коварные планы мести за свое уязвленное самолюбие. Однако на следующий день Анна позвонила ему сама и как ни в чем не бывало предложила пойти в «Современник» – там шел какой-то новый спектакль и у нее оказалось два билета.

В театре она была приветлива, а во время спектакля несколько раз брала его за руку. Потом они отправились к Реброву домой, и опять повторилась практически бессонная ночь. Но когда рано утром Анна уехала, сославшись на то, что ей еще надо заскочить домой, у Виктора осталось ощущение, что следующей встречи вообще может не быть.

И дело не только в том, что Анна не давала ему каких-то клятв, не говорила о своих чувствах, – Ребров сам не любил сентиментальных и слащавых женщин. Но у нее он обнаружил просто-таки маниакальное стремление к выражению собственной независимости, накладывавшей отпечаток на каждое ее слово, на каждый поступок. Иногда доходило буквально до абсурда.

Однажды Анна позвонила Виктору в Союз молодых российских предпринимателей и стала долго и подробно выяснять какой-то совершенно пустяковый вопрос. Вначале он говорил с ней вполне серьезно, потом заподозрил что-то и прямо спросил:

– Послушай, скажи откровенно, ты хотела со мной всего лишь поболтать? Я прав? Неужели нам нужно выдумывать какие-то предлоги, чтобы услышать друг друга?

Она неловко засмеялась и повесила трубку.

Возможно, Анне казалось нелогичным все, что случилось между ними после длительного периода откровенной вражды. А возможно, она не доверяла даже самой себе и вновь и вновь пыталась проверить свои чувства. И, если разобраться, это было по крайней мере честно по отношению к нему.

Тем не менее ее постоянное самокопание нередко выводило Виктора из себя. Хотя, понятно, в этом он не был оригинален: когда речь идет о любимых женщинах, то независимости, честной сдержанности с их стороны большинство мужчин всегда предпочтут лживую гипертрофированность чувств, наигранную покорность, за что они даже готовы платить немалые деньги. И слабая половина человечества этим нередко пользуется.

Имелась и еще одна, пожалуй, главная причина, вносившая в их взаимоотношения постоянное напряжение: Анна никогда не говорила о своей работе и он никогда не интересовался ее делами. Оба боялись, что это станет поводом для конфликта, которого они тщательно старались избежать. Ведь даже самый невинный вопрос: «Что ты сегодня делала?» – способен был разрушить их хрупкое совместное настоящее, так как ей практически ежедневно приходилось общаться с Шелестом, выполнять его поручения.

Ребров очень хотел, но не мог расспросить Анну даже о ее прошлом оно, как и работа, также было связано с ненавистным ему человеком, и любой поход во времени назад был сравним с прогулкой по минному полю. Они избегали говорить и о своих прежних интересах, увлечениях, знакомых, так как это все равно могло вывести на очень скользкие темы. Одним словом, их жизнь делилась как бы на две части, что было противоестественно и очень утомительно для обоих.

За последние дни Виктор узнал об Анне лишь то, что ей двадцать восемь лет, что она никогда не была замужем, что жила одна в двухкомнатной квартире на проспекте Мира в районе Рижского вокзала и что ее родители также проживали в Москве. Иногда Анна звонила от Виктора своей матери, и он слышал, как она безропотно сносит капризы престарелой женщины: «Да, мама, я купила тебе лекарство… Молоко тоже привезу… Нет, забрать из химчистки твое пальто еще не успела. Была занята, извини…»

Несколько раз Ребров был у Анны в квартире: обычный кирпичный дом, красивая, но стандартная мебель, стерильная чистота, приличная библиотека, несколько плюшевых игрушек, две большие подушки и теплый шерстяной плед на диване – уютный мир, который, казалось, мог защитить от любых жизненных бурь и безумных поступков. Но теперь его уже очень трудно было совместить с морем страстей, захлестывавших их. И, возможно, поэтому они сюда практически не приезжали.

Гораздо чаще встречались у Реброва еще и по такой банальной причине, что от банка «Московский кредит» до его дома было всего пятнадцать минут ходьбы. А на своей машине – маленьком белом «форде» – Анна, если, конечно, не попадала в пробку, добиралась всего минут за пять. К тому же вокруг было множество театров, концертных залов, и по вечерам они часто ходили куда-нибудь. Или просто гуляли по центру, ужинали в маленьких ресторанчиках, расплодившихся здесь с тех пор, как в России разочаровались в коммунизме и разрешили частное предпринимательство.

Наконец, Анне просто нравилась эта квартира с видом на Кремль и все, что в ней находилось. Виктор с интересом наблюдал, как внимательно она рассматривает оставленные стариком фотографии или какие-нибудь безделушки, скажем фарфоровую балерину, бронзовые подсвечники, костяной нож для бумаги с ручкой в виде вытянутой в стремительном беге головы борзой. Причем она никогда не говорила: «Ах, какая чудесная вещица!» – зато могла чуть ли не часами просиживать с этим предметом в руках, словно проникая в его суть.

Ей вообще была присуща какая-то неженская основательность во всем, что она делала. Даже когда Анна подолгу простаивала у окна, в сотый раз любуясь видом на Кремль, взгляд у нее становился сосредоточенным, словно она не просто наслаждалась открывавшейся перед ней картиной, а пересчитывала зубцы на кремлевской стене.

Очевидно, эти целеустремленность, организованность подавляли в ней эмоциональное женское начало. Но теперь Виктор знал, что когда ее чувства вырывались наружу – независимо от того, обнимала она его или давала пощечину, – тут уж бушевала энергия сразу трех женщин.

И все же, как они ни старались, полностью обойтись без прошлого оказалось невозможно. Недели через две после той сумасшедшей ночи в Заборске Анна сама затронула тему, которую рано или поздно все равно надо было когда-нибудь обсудить.

2

В тот вечер они ходили в консерваторию, а после концерта спустились к Александровскому саду и долго гуляли вдоль кремлевской стены, пока не замерзли окончательно.

– Как я устала от зимы, – сказала Анна, когда они уже бежали к дому Реброва. – Так хочется по-настоящему согреться.

На следующий день была суббота, и он сказал:

– Давай махнем на пару дней в Сочи?.. С утра поедем в аэропорт, купим билеты и улетим… На юге уже весна. Зеленеет трава… Или завтра можно где-нибудь поплавать в бассейне, попариться в сауне.

– Завтра я не могу, – сокрушенно вздохнула Анна. – Шелест пообещал дать интервью одной из газет. Ему прислали вопросы, но ответы, как ты понимаешь, придется готовить нашему отделу. Шелест только хотел наговорить мне несколько общих установок. Но у него целую неделю не было времени, и он попросил меня поработать с ним в выходные. Как ты понимаешь, я не могу ему отказать…

После ее слов возникла неловкая тишина.

Дома они приготовили чай, сели на диван перед телевизором и стали смотреть теннисный матч, при этом убрав звук и негромко включив Второй фортепьянный концерт Рахманинова. Какое-то время сидели молча, а потом Анна, не отрывая взгляд от экрана телевизора, спросила:

– Ты хочешь знать, что у меня было с Шелестом?

– Нет, мне это совсем не интересно! – решительно заявил Ребров, тоже не отрываясь от тенниса.

– Я не хочу, чтобы ты терзал себя, – тем не менее продолжила Анна, – и каждый раз, когда я иду на работу, думал бог знает что… Сейчас для этого у тебя нет никаких оснований.

– Сейчас? – уточнил он.

– Да, мы были близки, но теперь все это в прошлом.

Голос ее был отчаянно твердый. Так честные пионеры признаются родителям, что получили двойку по поведению.

– Я же тебе сказал, что меня это не интересует, – еще более решительно произнес Виктор и тут же спросил: – А когда вы расстались?

– Года полтора назад, – немного подумав, ответила Анна.

– Почему?

– Это трудно объяснить.

– Ты уж постарайся, если сама начала этот разговор.

Ребров поднялся, выключил проигрыватель и подошел к окну. Комната освещалась только экраном телевизора, и это хотя бы частично помогало обоим скрывать свои чувства.

– Он стал сейчас другим, – наконец выдохнула Анна. – Я тебе уже говорила, что он забрал меня с собой в Министерство экономики с институтской кафедры. Тогда я была его аспиранткой… ну и, как это часто бывает, влюбилась в него. Я была моложе, а тут – работа в правительстве, зарубежные поездки с Шелестом, цветы чуть ли не каждый день. У кого хочешь закружится голова… Но, возможно, голова кружилась не только у меня. Сам Шелест был очень молодым для такого стремительного рывка в карьере и той, почти безграничной власти, которую получил… А может, дело и не в его возрасте, а в каких-то внутренних качествах… В общем, и сейчас в стране нет нормальных законов, а в начале девяностых годов люди в правительстве вообще могли делать все, что хотели. И эта власть, по-моему, его и сломала… – Она на какое-то время задумалась. – Я помню, когда началась массовая продажа принадлежащих государству пакетов акций предприятий, он со своими друзьями в правительстве сбывал их подконтрольным структурам. Газеты писали об этом, как об откровенном воровстве, а им было на все наплевать. «Конечно, внешне то, что мы делаем, выглядит не очень красиво, – говорил он мне тогда, – но, понимаешь, в стране просто нет команд, которые могли бы всем этим эффективно управлять в рыночных условиях. По большому счету, нам даже должны сказать спасибо – ведь мы будем поднимать стоящие на коленях предприятия…» Он уже в то время поверил в свою исключительность. А когда у них все это получилось с дележом предприятий, Шелест стал считать, что может не только приспосабливать законы под себя, но и вообще действовать вне всяких законов. Вот тогда у него появился Рудольф Кроль…

– Я нисколько не сомневался, что они друг друга стоят… – вставил Ребров.

Анна была явно недовольна замечанием Виктора и тем, что он перебил ее.

– Еще раз повторяю, Владимир не способен ни на какие убийства, повысила она голос. – Возможно, он хотел как-то давить на конкурентов, быть в курсе их дел, планов… Для этого и взял в свою команду Кроля. Но этот бывший кагэбэшник вышел из-под его контроля. По-моему, Шелест хотел бы избавиться от своего начальника службы безопасности, да не знает как… Но в любом случае это – уже совершенно другой человек. Я не могу относиться к нему так, как раньше!

– А как он относится к тебе?

Анна опять замолчала. Ей, видимо, не нравилась та жесткость, с которой он задавал вопросы, и она раздумывала: продолжать или нет.

– Ну… иногда он пытается… оказывать мне какие-то знаки внимания… Думаю, его бесит, что, получив гигантские деньги и власть, он потерял чью-то… чье-то расположение, – поправилась она. – Ему кажется, что это против всякой логики. Хотя, как человек интеллигентный, он умело скрывает свое раздражение.

– Только одна поправка, – поднял указательный палец Ребров. – Как человек заинтересованный, не хочу комментировать эту волнующую любовную историю. Я лишь сомневаюсь в правильности употребления в данном случае слова «интеллигентный».

– Тебе уже сказано вполне достаточно, чтобы защитить твое самолюбие! заявила Анна. – И сделала я это потому, что мне не безразлично, как ты себя будешь чувствовать. Но я не собираюсь перед тобой оправдываться за свое прошлое и обсуждать тех людей, с которыми когда-то была близка. Так что, если ты не хочешь, чтобы мы с тобой поссорились, давай немедленно сменим тему…

В тот вечер они и в самом деле о Владимире Шелесте уже не говорили.

3

Именно в то время, когда Виктор переживал самый бурный и самый опасный период во взаимоотношениях с Анной, в его жизни опять возник человек, общение с которым по определению не могло быть легким, – бывший редактор отдела экономики Роман Хрусталев.

Он неожиданно позвонил Реброву. Они не виделись и не разговаривали с того самого момента, как Роман хлопнул дверью в редакции и ушел, не попрощавшись даже с сотрудниками своего отдела, что в общем-то было для него очень характерно.

Позднее Ребров слышал от Игоря Стрельника, что Хрусталев устроился работать в «Правду». Безусловно, это решение нельзя было назвать тщательно взвешенным. Скорее, очередной импульсивный поступок: после демарша в кичившейся своей демократической ориентацией «Народной трибуне» его бросило в другую крайность. Но так как коммунистов Роман не любил еще больше, чем демократов, то уже через месяц он с не меньшим шумом покинул и «Правду». А дальше следы его затерялись.

Виктор относился к своему бывшему начальнику неоднозначно: с одной стороны, он устал от беспокойного характера Хрусталева, а с другой – был ему очень благодарен за поддержку во время скандала вокруг статьи о «Русской нефти». Стараясь не забывать добро, Ребров звонил несколько раз Роману домой, чтобы хотя бы обменяться новостями, и все время заставал только его жену. Он передавал приветы, оставлял свои телефоны – и в союзе, и в новой квартире, – но ответного звонка так и не дождался.

В конце концов Виктор решил, что Хрусталев за что-то обижается на него, и перестал искать контакты. И вот Роман сам позвонил в Союз молодых российских предпринимателей. Причем в голосе бывшего начальника было столько радости и тепла, словно им насильно не давали говорить несколько месяцев.

– Как жизнь, дружище?! – прокричал он в трубку.

А когда Виктор ответил бородатой шуткой, что «его жизнь, кажется, состоялась», Хрусталев пришел в неописуемый восторг.

– Слышал, ты тоже ушел из этой помойки?! – возбужденно спросил он.

– Если ты имеешь в виду газету, то – да, – подтвердил Виктор.

– И правильно сделал! Оставаться в «Трибуне» – себя не уважать. Кстати, если тебе в перспективе понадобится работа, могу пристроить тебя в аппарате нашего патриотического движения. Нам нужны толковые, без всяких этих демократических выкрутасов ребята.

– А что за движение? – осторожно поинтересовался Ребров, опасаясь обидеть своим незнанием Романа.

– Национально-патриотическое движение «Святая Русь». Его возглавляет генерал Гнедаго, – пояснил Хрусталев.

Генерал Гнедаго был героем войны в Афганистане. Потом он воевал во многих горячих точках, возникавших при распаде Советского Союза. А прославившись, генерал ушел в политику. Особенно популярен Гнедаго был среди людей, испытывавших ностальгию по одной большой Родине и сильной власти, способной остановить творившиеся в стране безобразия. И теперь он организовал собственное движение, главным лозунгом которого было национальное возрождение России.

– У Гнедаго я веду всю пропагандистскую работу, отвечаю за налаживание контактов с близкими нам по духу общественными организациями и партиями, продолжал рассказывать Хрусталев. – В связи с этим я как раз и звоню. Думаю, у нас с вашим союзом есть немало возможностей для сотрудничества…

Объяснив причину своего звонка, Роман попросил организовать ему встречу с Алексеем Большаковым. Он сказал, что в принципе и сам мог бы позвонить в приемную вождя подрастающих буржуев, ведь они знакомы когда-то Большаков даже приглашал Хрусталева на тот памятный съезд в Сочи, куда потом поехал Ребров. Однако ему хочется, чтобы Виктор хотя бы немного подготовил своего шефа к будущей беседе.

Отказать Роману в этом Ребров, конечно, не мог. Впрочем, и Большаков не кочевряжился – он легко согласился на встречу с представителем движения генерала Гнедаго. Так что уже на следующий день в комнату Виктора ввалился шумный Хрусталев и сразу заполнил собой все свободное пространство. Даже восседая на стуле, бывший редактор отдела экономики производил впечатление быстро бегающего человека. А когда он стоял, на него вообще лучше было не смотреть, чтобы не закружилась голова.

Минут пятнадцать они болтали о жизни, обменивались новостями. Роман расспрашивал о причинах ухода Виктора из газеты, о его новой работе в союзе, о том, чем закончилось расследование причин смерти президента «Русской нефти». Все это сопровождалось живыми комментариями Хрусталева, и Ребров отметил про себя, что за последние несколько месяцев суждения его бывшего начальника стали более категоричными, а оценки и характеристики более резкими, чем прежде.

Потом они пошли в кабинет Большакова. Все трое изображали из себя старых друзей, много шутили, смеялись. И в таком же слегка развязном стиле Хрусталев изложил причину своего визита.

– В вашем предпринимательском союзе нас привлекает то, что вы объединяете людей дела, а не болтунов, – решительно рубил он. – Наш генерал терпеть не может ни этих ублюдков коммунистов, ни вполне стоящих их засранцев демократов. Возрождение национального самосознания и поддержка всего российского – вот что, по его мнению, может обеспечить стране будущее. И он абсолютно прав! Понятно, что если Гнедаго придет к власти, станет президентом, то будет активно поддерживать отечественных предпринимателей, то есть вас. Но для победы надо объединить все здоровые силы в России.

Хрусталев еще долго распространялся о том, как много преимуществ получит большаковская организация, поддержав мятежного, непокорного, взалкавшего власти генерала. А в заключение своего выразительного, полного экспрессии монолога он предложил Алексею прийти на съезд национально-патриотического движения «Святая Русь», который должен был состояться через несколько дней.

– Посмотрите, послушайте, о чем там будет говорить народ, а в наше движение входит более двадцати различных партий и общественных объединений, а потом решайте, – закончил Роман.

Хитрая бестия Большаков, всегда готовый, если это ему было выгодно, объединяться с кем угодно, даже с чертом, в этот раз начал юлить. Заверив Хрусталева, что он давний почитатель Гнедаго и будет просто счастлив сотрудничать с генералом, Алексей тем не менее сослался на какие-то важные дела и заявил, что на съезд обязательно придет Ребров.

– Гнедаго, конечно, фигура, – сказал Большаков, когда они с Виктором остались одни. – Его идеи просты и понятны широким массам: коррумпированных чиновников – в тюрьму, вывоз валюты из России – запретить, борьбу с уголовниками – усилить. Ну и, кроме того, генерал – герой, с металлом в голосе и во взгляде. Такой может добиться в России многого, особенно если экономика окончательно рухнет и нам перестанут давать деньги на Западе. Это – аксиома: на волне недовольства к власти приходят именно генералы… Так что надо попытаться наладить с его движением хотя бы общие контакты, но пока будем держать определенную дистанцию. Слишком уж много в окружении Гнедаго ура-патриотов и даже откровенных националистов, которые сваливают все беды России на евреев и выходцев с Кавказа. Если даже тень этой публики упадет на наш союз, это может создать нам проблемы в общении с бизнесменами и другими серьезными людьми…

4

Для проведения съезда национально-патриотического движения «Святая Русь» был арендован громадный кинотеатр «Энтузиаст» в Выхино – одном из спальных районов Москвы. Чтобы добраться туда, Реброву понадобился почти час.

Очевидно, с подачи генерала Гнедаго, все на этом съезде было организовано по образу и подобию какого-нибудь офицерского собрания. На стенах висели плакаты с крылатыми фразами великих полководцев, прославлявших непобедимую Россию и ее несгибаемый народ, а в углу сцены стояло несколько знамен, которые охраняли два молоденьких офицера с шашками. Причем знамена, отражавшие пестрый спектр политических пристрастий собравшейся публики, были самых разнообразных цветов – и красные, и черно-желтые, и даже белые с грустным ликом Христа, печально наблюдавшим раскосыми глазами за происходящим.

Сходство с офицерским собранием возникало еще и потому, что в зале присутствовало очень много людей в военной форме – и совсем молоденькие офицеры, и ветераны, надевшие ради такого торжественного случая все свои награды. Была и другая публика, совершенно разношерстная – начиная от экзотически разряженных в черкески и папахи казаков и заканчивая неопределенного возраста люмпенами. А когда Ребров с трудом нашел свободное местечко в конце зала, рядом сели человек пять тощих, нескладных юношей интеллигентного вида, похожих на студентов.

Перед началом съезда Виктор попытался поговорить с Хрусталевым. Но тот носился по сцене с бумагами в руках, что-то кому-то доказывал, проверял микрофоны и периодически исчезал за кулисами, чтобы через секунду выбежать уже с другой стороны. Увидев Реброва, Роман издалека помахал рукой и, перекрывая шум, крикнул, что в перерыве он сам найдет его.

Съезд был открыт с опозданием минут на пятнадцать. Вначале прозвучал российский гимн – зал выслушал его стоя, – а потом объявили состав почетного президиума. Первым назвали, конечно, генерала Гнедаго, и эта фамилия была встречена бурными овациями. Впрочем, почти с таким же энтузиазмом собравшиеся приветствовали и других членов президиума руководителей входивших в объединение больших и маленьких партий.

Да и вообще все это мероприятие было очень эмоциональным. Чувствовалось, что в большинстве своем находившиеся в зале люди неисправимые романтики, живущие какой-то светлой, но именно по этой причине несбыточной мечтой. Не случайно выступление Гнедаго участники съезда воспринимали как пророчества мессии.

– Сегодня нам отступать уже некуда! Настало время спасать Россию! четко, по-военному рубил генерал своим низким, с хрипотцой голосом. Семьдесят лет партийная бюрократия паразитировала на теле нашей страны. И сегодня большинство российских губернаторов и мэров городов – это бывшие секретари коммунистических горкомов и обкомов партии. Именно их интересы, а не интересы народа защищает сегодня президент и его насквозь коррумпированная администрация…

Речь генерала постоянно прерывалась аплодисментами, смехом, гневным гулом. Казалось, брось он сейчас клич идти на приступ Кремля, возводить баррикады на Тверской улице – и присутствующие немедленно последовали бы его призывам.

Люди, выступавшие после Гнедаго, были абсолютно разные, но все они в основном говорили о трех вещах, необходимых, по их мнению, для возрождения России: народности, православии, антикоммунизме. Некоторые балансировали буквально на грани откровенных шовинистических заявлений. Но все более или менее оставалось в рамках приличия, пока на трибуну не поднялся лидер одной из радикальных полувоенных националистических организаций подполковник Меринов.

Это был долговязый, худой мужчина лет сорока пяти, со светлыми волосами и неопрятными, торчащими во все стороны усами. Он производил впечатление неуверенного в себе человека, который, чтобы преодолеть свои комплексы, иногда специально идет на конфронтацию с окружающими, и в таком случае найти компромисс с ним становится совершенно невозможно.

– Сегодня в Кремле засели люди, называющие себя демократами, – начал он каким-то по-мальчишески неровным, срывающимся голосом. – Они много говорят о защите прав человека. В то же время эти, так сказать, борцы за законность, справедливость вроде бы не замечают, что русские в нашей многонациональной России остаются самым угнетенным, униженным народом. Так было все семьдесят лет при большевиках, так происходит и сейчас, когда им на смену пришли демократы. Вы спросите: почему?! – Он перешел почти на фальцет. – Потому что и те и другие являются ставленниками международного сионизма! Проще говоря, это – обыкновенная жидовская мафия, которая уже несколько веков пытается уничтожить Россию, сделать русских рабами!

Одна часть зала встретила это заявление бурными аплодисментами, другая – настороженно притихла. Гнедаго нахмурил брови и стал просматривать какие-то бумаги, делая вид, что не слышал последние слова.

Еще когда подполковник Меринов выходил к трибуне, Виктор краем глаза заметил, что похожие на студентов молодые ребята рядом с ним вдруг засуетились. А как только со сцены полетели слова о «жидовской мафии», они вскочили на ноги и развернули над собой рулон бумаги. На нем красной краской было написано: «Фашизм в России не пройдет!»

– Фа-шис-ты! Фа-шис-ты!! – принялись скандировать они.

Почти сразу их голоса утонули в поднявшемся в зале шуме. Присутствующие поворачивались назад, вставали с мест, переговаривались друг с другом. Весь этот гам смог перекрыть только зычный голос генерала Гнедаго, который с побагровевшим лицом завис над столом президиума.

– Что за бардак!! – рявкнул он. – Кто пустил этих людей в зал?! Немедленно вывести!!

Вверх по проходам тут же побежали плотные молодые люди. Виктор сидел с краю и, понимая, что сейчас эти бравые ребята полезут через него усмирять бунтовщиков, встал и сделал шаг в сторону. Но в следующее мгновение кто-то сзади выкрутил ему руки и поволок из зала.

Ребров попытался вырваться, в ответ его согнули чуть ли не вдвое, и все происходящее он стал видеть перевернутым. Было забавно наблюдать, как одни охранники вверх ногами тащили к выходу пятерку студентов, другие вверх ногами рвали в проходе плакат с крупными красными буквами.

Когда всех выволокли в вестибюль, где было потише, Ребров опять стал объяснять, что произошла ошибка и что он не имеет никакого отношения к студентам. Впрочем, охранники замешкались только на секунду, а потом потащили всех к выходу из кинотеатра. Тут в пустом фойе эхом разнеслось звонкое:

– Стойте, идиоты! Остановитесь!

Виктор узнал голос Хрусталева. Тяжело дыша после пробежки, Роман чуть ли не силой стал разжимать пальцы людей, выкручивающих Реброву руки.

– Отпустите! – шипел он. – Это наш человек.

Охранники с явным неудовольствием повиновались. Никто не любит, когда его труд не ценят, особенно если в дело вкладываешь всю душу.

– А что делать с этими? – показывая на худосочных студентов, с заломленными за спину руками, обиженно спросил один из них, очевидно, старший.

– Выведите на улицу и отпустите. И перестаньте выкручивать им руки! опять перешел на крик вспыльчивый Хрусталев.

Студентов повели на свободу, а Роман виновато поправил на Реброве одежду.

– У тебя какая-то удивительная способность попадать во всякие приключения, – сказал он.

– Ничего, ничего, все в порядке, – отстранился Виктор.

– Ты же понимаешь, что этого дурака Меринова наш генерал не поддерживает, – попытался оправдаться Хрусталев. – Но и демонстративно порывать с ним сейчас не время. Скоро президентские выборы, а Меринову многие сочувствуют на правом фланге нашего движения…

Ребров отметил про себя, что его бывший начальник потихоньку осваивает армейский сленг, а вслух произнес:

– Я понимаю…

– Но, в целом, ты же видишь, какая сила собралась вокруг Гнедаго. Думаю, вашей организации есть прямой смысл сотрудничать с нами… Кстати, специалисты союза могли бы заняться разработкой нашей совместной экономической программы. Ты можешь официально передать такое предложение Большакову – я с генералом обсуждал этот вопрос.

– Хорошо-хорошо, – кивнул Виктор.

Ему очень хотелось на свежий воздух.

– А ты что, уже уходишь? – разочарованно поинтересовался Роман.

– Да. У меня срочные дела.

– Надеюсь, этот инцидент не…

– Нет, что ты! Все нормально!

– А как ты себя чувствуешь?

– Лучше трудно себе и представить! – заверил своего бывшего начальника Ребров и, подарив ему лучезарную улыбку, поспешил на улицу.

Глава XXI

ГРИБОК КОНФЛИКТНОСТИ

1

В начале марта у Игоря Стрельника был день рождения, который он решил отметить на родительской даче, пригласив туда на два выходных дня близких друзей. Позвонил он и Реброву.

– Могу я приехать не один? – поинтересовался Виктор.

– Конечно. Я ее знаю?

– Во всяком случае, ты ее видел.

– Не хочешь говорить, кто это? Ну, хорошо, буду ждать твой худосочный сюрприз.

Когда Анна Игнатьева вышла из потрепанной «Лады» Реброва, открывавший ворота хозяин дома потерял дар речи и способность двигаться. Он застыл рядом с вылепленной у крыльца снежной бабой, образовав вместе с ней живописную композицию.

– Похоже на ледяную скульптуру, – заметил Ребров. – Аня, посмотри, если не считать дурацки выпученных глаз и отвисшей челюсти, это была бы копия моего друга. Ты его помнишь? Я тебя с ним как-то знакомил.

Они уже прошли в дом, когда Игорь наконец очнулся и поплелся вслед за ними.

– В детстве меня уронили на пол, – сбивчиво объяснял он свою реакцию, – и с тех пор на меня иногда нападает столбняк. Один раз это случилось, когда я женился и от меня требовали сказать: «Да», – или всего лишь кивнуть.

Хотя Ребров уже много раз бывал в этот доме, он не переставал поражаться его громадным размерам. Высокопоставленные чиновники первого в мире рабоче-крестьянского государства, несмотря на их аскетический образ, нарисованный более поздними поколениями, имели достаточно нескромные представления о приемлемых стандартах человеческого жилья и, как всякие первопроходцы, пытались опробовать их на себе.

Игорь, сохранивший ранние детские воспоминания о своем деде, рассказал как-то Виктору, что этот загородный особняк всегда обслуживали по меньшей мере две домработницы. Сейчас же за домом присматривала пожилая пара с Украины, приехавшая в Россию на заработки. Женщина убирала, готовила хозяевам еду, а ее муж плотничал: и в самом доме, и на соседних дачах ремонтировал крыши, заборы, врезал новые замки и подгонял двери, перекосившиеся за зиму.

Для гостей были отведены спальни на втором этаже. Комната Виктора и Анны выходила на темный, еловый, запорошенный снегом лес. Здесь стояли массивная дубовая кровать, застланная поверх одеяла шерстяным клетчатым пледом, и не менее внушительный дубовый платяной шкаф со скрипучими дверцами.

Народу на день рождения Игоря собралось не очень много. Самыми заметными была супружеская пара – Олег и Вика Рубины. Оба они когда-то учились с Игорем на факультете журналистики Московского университета, а теперь работали в «Комсомолке». Приятные молодые ребята, но на правах старых друзей хозяина они производили так много шума, что их местоположение в доме можно было определить в любую секунду.

Еще один гость был не таким шумным, но привлекал к себе не меньше внимания – актер МХАТа Виталий Валетов, друживший с Игорем с детства. Они росли в одном дворе. Ребров немного знал Валетова, тот иногда заходил к Стрельнику в редакцию поболтать и одолжить немного денег. Актер постоянно зачесывал ладонью назад свои длинные прямые волосы и имел не очень приятную манеру в упор глядеть собеседнику в глаза, поигрывая легкой улыбкой на губах. Виктор никогда не видел Валетова на сцене и не знал, какие роли ему доверяют в театре, но в жизни он постоянно изображал плейбоя.

Вместе с актером притащилась молодая смазливая девчонка. Она явно хотела казаться умнее, чем была, поэтому все время молчала и постоянно на что-то обижалась. Неудивительно, что вскоре все забыли, как ее зовут, и перестали с ней общаться.

Наконец, на день рождения Игоря приехала и его старая подруга – Лера Веролайнен. Она не состояла в штате ни одной из московских газет, но довольно часто печатала в различных изданиях, в том числе и в «Народной трибуне», очень приличные, хотя несколько экзальтированные статьи. Ее хорошо знали и признавали в столичных журналистских кругах, тогда как сама она признавала только себя, Игоря Стрельника и еще двух-трех человек.

Ребров знал, что Лера и Игорь были любовниками с таким большим стажем, что называть их следовало уже как-то по-другому. Отношения тянулись еще с университетской скамьи и не прерывались даже в тот период, когда Стрельник был женат. Причем вряд ли можно было назвать Леру самой эффектной из женщин, появлявшихся рядом с Игорем. Несмотря на приятные, правильные черты лица, ей не помешало бы сбросить килограммов десять, которые она скрывала под объемными, бесформенными свитерами и накидками. Однако всем диетам и физическим упражнениям Лера предпочитала сигареты и кофе. Она потребляла их в больших количествах на бесконечных посиделках в редакционных буфетах крупнейших московских газет и в других местах, где собирались люди из журналистской богемы.

Когда у Игоря дела шли на лад, он менял подружек чаще, чем зубные щетки. Но когда у него наступала в жизни черная полоса, он шел к Лере Веролайнен. Только она могла понять и посочувствовать невнятным комплексам творческой личности, да к тому же выраженным невнятными словами и образами. И то, что она присутствовала на этом дне рождения, свидетельствовало о каких-то серьезных проблемах, появившихся в последнее время у Игоря.

Все гости приехали на дачу еще в пятницу. И хотя день рождения Стрельника приходился на субботу, первый же вечер общего сбора отпраздновали очень шумно. Впрочем, все началось со скромного ужина в огромной гостиной с камином, но после длинной рабочей недели гостям явно хотелось праздника.

Под двусмысленные тосты и анекдоты актера Валетова, сопровождаемые задорным ржанием Олега и Вики Рубиных, было выпито целое море спиртного. Потом всей компанией пошли на улицу жарить шашлык, под который уничтожили еще несколько бутылок красного вина.

К ночи повалил снег – возможно, последний в этом году, – и это подвигло подвыпившую компанию на игру в снежки. Только окончательно промокнув и замерзнув, все вернулись в гостиную и приступили к танцам.

Валетов, оставив свою молчаливую, капризную подружку, попытался приударить за Анной. Он несколько раз приглашал ее на танец, церемонно спрашивая разрешение на это у Виктора. Как человек искушенный в ухаживаниях за чужими женщинами, Валетов изображал крайнюю степень уважения к Реброву, при этом определенно мечтая увести его даму.

Направляясь к Игорю на дачу, Виктор немного побаивался, что Анна будет чувствовать себя среди незнакомых людей не в своей тарелке или ей здесь не понравится, но она не выпадала из компании, – хотя бы внешне. Она доброжелательно реагировала на чужие шутки, сама что-то рассказывала и довольно энергично танцевала с Валетовым.

– Растяни удовольствие на все три дня, – сказал ей Виктор, когда она ненадолго присела рядом с ним.

– Меня хватит и на больший срок, – засмеялась Анна. – Я давно не танцевала… А если ты меня еще чуть-чуть приревнуешь к Валетову, я вообще буду счастлива.

– Так и быть, чтобы счастье твое было полным, я вообще его зарэжу! – с кавказским акцентом произнес Виктор.

2

Игорь, вначале очень активно принимавший участие во всех коллективных забавах, к полуночи сник. За вечер он выпил такую дозу спиртного, после которой нетренированного человека можно было бы сразу отправлять в реанимацию, и теперь с глуповатой улыбкой сидел в кресле у камина, продолжая прихлебывать коньяк.

Ребров уже сто лет не общался с другом и поэтому подсел к нему поболтать. Игорь долго наводил на него резкость, а потом, опознав, расплылся в улыбке.

– Как дела в конторе? – спросил Виктор.

– В конторе? – пытаясь сосредоточиться, сморщил лоб Игорь. – Все прекрасно… То есть, конечно, все плохо! Ты и Хрусталев подали плохой пример другим. После вас ушло много людей – Петров из международного, Вася Плещук из сельхозотдела, Верочка… ты помнишь Веру из отдела культуры? Он оживился. -Ну, такая… десятый размер и глаза монашки… – Стрельник развел руки в сторону, что было слишком широко для глаз и даже для десятого размера. – Помнишь ее? Нет? Ну, неважно. Так вот она тоже ушла…

– Прямо какой-то исход, – заметил Виктор.

– Точно! – подтвердил Игорь.

– А как твои дела?

– Я тебе еще не говорил? – пьяно удивился он. – Теперь я уже не исполняющий обязанности, а законный редактор отдела экономики. Позавчера главный подписал приказ.

– Поздравляю! – искренне обрадовался Ребров, но, заметив гримасу на лице друга, спросил: – Тебя что-то не устраивает?

Изображая крайнюю степень отвращения, словно в коньяк ему упала муха, Игорь замотал головой из стороны в сторону:

– Старик, ты правильно сделал, что ушел из «Трибуны». Сейчас у нас становится все тоскливее и тоскливее. С нового года тираж упал в полтора раза. Редакция по уши в долгах. Зарплаты дают с задержкой, гонорары срезали. Чтобы выпутаться из положения и найти деньги, Семипалатинский лижет задницу банкирам. Они начинают командовать им, а он командует нами: того нельзя трогать, об этом нельзя писать… Противно… И не думал, что доживу до такого позора… Да и вообще, со всей российской прессой происходит сейчас что-то отвратительное. После того как газеты помогли затеять перестройку, они разом стали вырождаться и желтеть.

– По-моему, все, что ты мне сейчас наговорил, – это обычная рефлексия интеллигента. Тебя всего два дня назад назначили редактором отдела, причем не самой плохой газеты страны, а ты опять жалуешься, – стал подтрунивать Виктор.

– Это для таких утилитарных людей, как ты, назначение на какую-то вшивую должность может быть счастьем. А мне сейчас просто скучно. – Ребров оставил этот выпад без внимания, но Игорь не унимался. – Я вдруг понял, что у меня нет будущего, даже если я буду двигаться по служебной лестнице. Понимаешь, нет бу-ду-ще-го!! Что меня ждет? Зарплата на сотню баксов больше?

– А сколько тебе надо? – спросил Ребров.

Стрельник задохнулся от возмущения.

– Нет, ты все-таки – плебей… – Он помолчал, тупо уставившись на огонь в камине. – Понимаешь, меня с детства окружали очень интересные люди. Титаны! – Его указательный палец устремился куда-то в небо. – К нам в дом приходили известные всем диссиденты, знаменитые публицисты, которых преследовал КГБ, уничтожала советская власть. На дворе стояли самые застойные годы коммунистического режима, а эти люди бесстрашно требовали свободы слова, альтернативных выборов, права на частную собственность и… – он икнул, – пардон, и на личную жизнь. Они были властителями дум, совестью нации, гуру, проводниками в светлое будущее. На этих людей молились! Понимаешь?! А ты спрашиваешь, сколько мне нужно? Я еще немного застал время, когда лучшие журналисты словно бы возвращали людям зрение… А что теперь? – Игорь отхлебнул приличную порцию коньяку. – Теперь у нас демократия, рынок и писать стало не о чем. Какие у нас сейчас самые заметные публикации? О ворах, взяточниках. Или кого-то с проститутками засняли в бане… И чем выше должность у вора, тем больше шума от газетного материала. Ну ты раз напишешь о воре, два, пять, десять, а потом от скуки захочешь застрелиться… Теперь не нужен интеллектуальный, нравственный подвиг от журналиста, теперь нужна простая информация, которую человек может использовать, чтобы купить себе новый дом или чайник или заработать деньги…

– То есть тебя расстраивает, что ты не сможешь стать совестью и разумом нации?

– Меня расстраивает, что жизнь стала примитивной! Купи – продай! А журналисты и газеты, в целом, – продажны! Кумиры в стране теперь – кто за несколько лет реформ успел больше наворовать!

– Но ведь именно те люди, которыми ты восхищаешься, делали в свое время все, чтобы приблизить наше настоящее, – усмехнулся Виктор. – А сейчас тебя раздражает, что не твои борцы за свободу, а банкиры, владельцы заводов стали хозяевами в России…

Игорь пьяно поморщился, закрыв один глаз. Очевидно, у него все двоилось.

– Ты так и не понял, о чем я тебе говорил. И вообще, ты человек с довольно примитивной организацией. Тебя никогда не мучают сомнения. Ты просто делаешь то, что тебе надо. Причем прешь, как танк. Я же помню, как ты разбирался с этой историей… с нефтяной компанией. По тебе бьют, а ты прешь! И, самое интересное, что при этом на тебя обращают внимание такие женщины, как Анна… Слушай, – вдруг засмеялся он, – давай махнемся. Я тебе отдам свою тонкую организацию, а ты мне Анну…

Их разговор давно шел на повышенных тонах, и в конце концов к ним подошла Лера и увела Игоря спать. Уходя, Стрельник громогласно заявил, что раз перевалило за полночь, то его день рождения уже наступил, поэтому через десять минут он начнет прием подарков у себя в спальне.

Вскоре стали расходиться и остальные гости. Анна и Виктор тоже поднялись в свою комнату.

– Может быть, нам лучше уехать? – спросила Анна.

– Не думаю, – сказал Виктор. – Если мы смоемся, то завтра у него будет болеть не только голова, но и совесть. В том, что он мне наговорил, нет ничего личного. Так – маета творческой личности. В принципе он хороший парень, и друзей ближе его у меня в этом городе нет.

В эту ночь Ребров заснул очень поздно. Весь вечер лупивший за окном снежный заряд истощился, небо расчистилось, и от света полной луны стало видно как днем. Стояла такая тишина, что были слышны щелчки секундной стрелки в электронном будильнике на тумбочке.

Виктор лежал на спине и чувствовал тепло спавшей рядом с ним Анны. Состояние абсолютного покоя, счастья было таким полным, что он не раздумывая согласился бы продлить эту ночь до бесконечности. С этой мыслью Ребров и уснул.

3

На следующее утро все поднялись поздно. В столовой пожилая пара с Украины кормила желающих завтраком. Анна выпила только кофе, а Виктор съел два бутерброда – с сыром и колбасой.

– У Игоря нет лыж? – поинтересовалась Анна. – Я бы сейчас с удовольствием покаталась по лесу.

– Как это – нет?! – воскликнул Стрельник, усердно замаливавший вчерашние грехи. – У меня лыж – на целый взвод!

В огромной кладовке на первом этаже и в самом деле нашлось несколько пар лыж и ботинок, и хотя все это снаряжение было несколько устаревшим, но вполне добротным.

Надев лыжи, Анна и Виктор обогнули дом и пошли по узкой, сильно петлявшей лесной дороге. С обеих сторон стояли высоченные ели, их громадные лапы сгибались под тяжестью лежавшего на них снега, а самые нижние ветки были прижаты к земле и уходили под сплошной белый покров.

Вскоре лес закончился и начался длинный, пологий и совершенно открытый спуск. Лыжи сами катили вниз. Но потом пошел такой же пологий подъем. Идти по глубокому снегу стало тяжело, и они остановились на середине склона передохнуть.

– Смотри, – сказал Виктор, показывая на проложенную ими лыжню, – этот след связывает нас с прошлым, а впереди – целина, жизнь с чистого листа.

– Ты уверен, что красивые аллегории можно осуществить на практике? улыбнулась Анна.

– Тебя интересует: возможна ли жизнь с чистого листа? – уточнил он. Она у нас будет или именно такой, или ее вообще не будет.

– Наказал же меня Бог связаться с журналистом, – вздохнула она. – Ты можешь выражать свои мысли как-нибудь понятнее, для смертных?

– Проще некуда, – как-то спонтанно, к слову, решил Ребров сказать то, о чем он постоянно думал в последние недели. – Или мы решительно избавимся от прошлого, или оно не даст нам жить. Если ты не уйдешь с нынешней своей работы, то твой банк и Шелест постоянно будут стоять между нами. Тогда это будет не жизнь, а сплошной кошмар – подозрения, разбирательства… Поэтому я и сказал, что перспектива в наших отношениях появится только в том случае, если мы решительно избавимся от прошлого и все начнем как бы с чистого листа.

– Только не ставь мне условий, – жестким голосом, тщательно выделяя каждое слово, сказала Анна. – Я этого не позволяла делать Шелесту, а тем более не позволю тебе.

– А почему: мне – тем более?

– Прости, я оговорилась, – слегка смутилась она.

– Это – не оговорка. Ты неосторожно, в запале, высказала то, о чем думаешь.

– И о чем же я думаю? – прищурилась Анна.

– Ну… в общем, в твоих глазах я проигрываю Шелесту… У меня нет своего банка, дома за рубежом и круглой суммы на счете где-нибудь в Швейцарии…

– Если для меня это так важно, то почему я теперь провожу с тобой больше времени, чем со всеми остальными людьми, вместе взятыми?

Выяснения отношений уже было не избежать.

– Хорошо, давай будем откровенны, – с пол-оборота завелся Ребров, стремясь во что бы то ни стало довести этот разговор до конца. Он не знал, что на него накатило, но бороться с собой уже не мог. – И в компании «Русская нефть», и в банке ты получила работу во многом благодаря Шелесту. Могу ли я оставаться спокойным, зная, что ты продолжаешь находиться рядом с ним?

Лицо Анны залила краска.

– Неужели ты не понимаешь, что твои слова звучат для меня оскорбительно? Тебе не приходило в голову, что меня брали на работу в силу каких-то моих профессиональных качеств? Значит, по-твоему, меня таскали за собой, как какую-то девку?!

– Я не хотел тебя оскорбить…

– Но именно это ты как раз и сделал! – оборвала его Анна.

Она развернулась и пошла назад по проложенной ими же лыжне. Едва поспевая за ней, Ребров ругал себя за то, что затеял этот спор. И в то же время мысленно продолжал искать новые аргументы, доказывающие его правоту. Для него было очевидно: он не найдет покоя, пока Анна будет работать в «Московском кредите».

Вечером, празднуя день рождения Стрельника, все пытались изображать веселье, которое царило накануне. Но, как известно, удачные экспромты при повторении выглядят скучными и надуманными. К тому же за сутки гости успели рассказать все самые свежие анекдоты, порядком поднадоели друг другу, а ухаживания за женщинами актера Валетова казались уже не забавными, а пошлыми.

Ночью Ребров опять долго не спал. Он чувствовал, что не спит и Анна. Стояла та же самая ватная тишина, комнату заливал все тот же голубой лунный свет, только не было прежнего ощущения бесконечного счастья. Зато предчувствия каких-то неприятностей хватало с избытком.

В воскресенье, не дотянув даже до обеда, гости Игоря стали разъезжаться. Разворачивая машину на шоссе, Виктор еще раз бросил взгляд на оставшийся слева громадный серый дом и подумал, что в этом родовом гнезде российских интеллигентов, видимо, сидит какой-то неистребимый вирус самобичевания и грибок конфликтности. Во всяком случае, здесь он успел за два дня сначала поругаться с Игорем, а потом и с Анной.

Когда они пересекли Кольцевую автодорогу и въехали в Москву, Анна, не поворачивая головы, попросила:

– Отвези меня, пожалуйста, домой – накопилось много дел, – а у своего подъезда, уже открыв дверцу машины, она сказала: – Я думаю, что Шелест и в самом деле все время будет стоять между нами. И не потому, что у меня с ним опять может возникнуть что-то личное. Проблема – в тебе. Шелест сидит в твоей упрямой голове, как гвоздь! Ты ни о чем другом не можешь думать. Уверена, твое требование, чтобы я ушла из банка, вызвано не ревностью, а желанием досадить ему. – Виктор попытался что-то возразить, но Анна перебила его: – Да, все обстоит именно так! Я для тебя – всего лишь инструмент мести. Знаешь, кого ты мне напоминаешь? – вдруг усмехнулась она. – Карточного игрока! Да, игрока, который ради выигрыша готов поставить на кон даже любимого человека.

– Если я игрок, то кем тогда является Шелест? – буркнул Ребров. Ему хотелось перевести все в шутку. – Да у нас вся страна сплошь состоит из одних игроков.

Очевидно, Анна ожидала каких-то других слов. Ее темные глаза заблестели от ярости.

– Знаешь что?! – сквозь зубы сказала она. – Идите-ка вы оба с Шелестом куда-нибудь подальше! Разбирайтесь между собой сами. А меня оставьте, пожалуйста, в покое!

И с силой захлопнув дверцу машины, она ушла.

Глава XXII

НОВЫЙ ЗАКОНОТВОРЕЦ

1

Алексея Большакова избрали депутатом Государственной думы во второе воскресенье марта. Причем все это случилось так же буднично, как какая-нибудь свадьба, когда только жениху и невесте кажется, что происходит что-то значительное, а все окружающие от скуки злословят о недостатках молодоженов. Сходство этих двух событий особо усиливал тот факт, что, как и на среднестатистическую свадьбу, на проталкивание предводителя молодых российских буржуев в нижнюю палату парламента было угроблено колоссальное количество времени и денег.

В день выборов, несмотря на законный выходной, с раннего утра на работу вышли не только те, кто непосредственно участвовал в организации предвыборной кампании Большакова, но и все остальные сотрудники Союза молодых российских предпринимателей. Никто не хотел, чтобы его заподозрили в наплевательском отношении к политической карьере шефа.

Источавший энергию Ринат Садиров разослал на все избирательные участки своих людей, каждые полчаса докладывавших о явке желающих выполнить свой гражданский долг, то бишь проголосовать. По закону выборы могли быть признаны состоявшимися лишь в том случае, если в них приняли бы участие не менее половины зарегистрированных в округе избирателей. Поэтому собираемая садировскими лазутчиками информация немедленно докладывалась Большакову словно данные о состоянии тяжело больного человека, за которым ведется неусыпный контроль эскулапов.

Участки были открыты с восьми утра, но число людей, проголосовавших до полудня, можно было сосчитать на пальцах. Избиратель явно не спешил, и здесь в общем-то не было ничего удивительного, так как даже на рынок москвичи приходят не раньше двенадцати часов. Но спокойствия собравшимся в штабе это не добавляло.

Информация с избирательных участков оживленно обсуждалась всеми, кто присутствовал в Союзе молодых российских предпринимателей. Впрочем, часа через два большинство тем, связанных с выборами, было обглодано до косточки, и народ стал придумывать различные поводы, чтобы хотя ненадолго куда-нибудь смыться. Массовому временному дезертирству способствовал в первую очередь сам Большаков.

Он был нервным, раздражительным и цеплял по пустякам всех попадавших ему под руку подчиненных. Досталось даже погоде: Алексей нецензурными словами обругал зарядивший с утра дождь, который мог существенно повлиять на желание людей идти голосовать. К счастью, дождь вскоре прекратился и выглянуло солнце, но, как следовало из поступавших от агентов Садирова сообщений, избирательные участки оставались практически полупустыми.

Тогда самозваный буржуйский вожак стал грязно поносить избирателей и их ни в чем не повинных матерей. Если царь Ирод хотел в свое время уничтожить всех жителей Вифлеема в возрасте до двух лет, то сейчас Большаков, как это следовало из его слов, мечтал переломать руки и ноги гражданам своего округа старше восемнадцати. И в этом кровожадном желании проявлялось не только его эмоциональное начало, но и глубокий практицизм: организовать процедуру голосования в больнице всегда гораздо проще, так как избирательные урны можно приносить непосредственно к постелям покалеченных людей, а не дожидаться, пока они сами придут на участки.

В первой половине дня у Виктора сложилось твердое убеждение, что Большаков уже жалеет, что ввязался в эту избирательную кампанию. Казалось, он подыскивает аргументы и виновных для оправдания своего поражения в глазах коллег, а больше – тех людей, которые давали ему деньги.

Только к обеду ситуация начала меняться. Москвичи отправлялись по своим воскресным делам – в магазин, в гости, а то и просто прогуляться – и по пути заходили на избирательные участки. К семи часам вечера стало ясно, что выборы все-таки состоялись: в голосовании приняло участие более половины избирателей. Но именно к этому моменту глава союза так достал всех, что вряд ли в его команде нашелся хотя бы один человек, не только желавший ему победы, но даже дожить до утра.

В десять вечера избирательные участки закрыли. А в три ночи был закончен подсчет бюллетеней и стало известно, что более половины принявших участие в голосовании людей высказались в пользу Алексея Большакова.

Сразу после этого в ярко освещенных комнатах и коридорах химического института, арендованных Союзом молодых российских предпринимателей, произошло массовое выражение восторга и любви. Все обнимались, хлопали друг друга по плечам и, копируя героев плохих американских боевиков, энергично восклицали: «Мы сделали это!!» Налицо была именно та дурацкая радость единения, которую проявляют футбольные или хоккейные болельщики после победы своей любимой команды – восторг и счастье испытывают все, а деньги и призы получают игроки и тренеры.

Новоиспеченный депутат Государственной думы устроил в помещении своего избирательного штаба импровизированный митинг. Как и пристало истинному политику, Большаков уже забыл, что говорил всего несколько часов назад о каждом жителе района, достигшем восемнадцатилетнего возраста, и его ближайших родственниках. Теперь он уже всем сердцем любил этих людей. Из его пламенной речи следовало, что у каждого россиянина на генетическом уровне заложено чувство справедливости, что наши соотечественники сердцем и прочими внутренними органами чуют, кто им – друг, а кто – враг, и обмануть их невозможно.

Ребров отметил про себя, что никогда еще в обычно блестящих выступлениях его шефа не содержалось так много глупой патетики и пошлой сентиментальности. Тем не менее Виктор с удивлением чувствовал, как волнение перехватывает ему горло, а глаза застилает постыдная для взрослого мужчины пелена.

После окончания тронной речи Алексея беспризорное дитя войны Левон втащил в комнату ящик шампанского и принялся тут же раскупоривать бутылки и разливать пенящийся напиток по заранее заготовленным пластиковым стаканчикам. Помощник по всем вопросам положительно чувствовал себя одним из главных победителей, поэтому не жалел шампанского, купленного на деньги союза.

Празднование исторической победы продолжалось до утра. Разъезжались по домам уже часов в восемь, когда хмурые, невыспавшиеся москвичи спешили на работу, еще не зная о тех замечательных переменах, которые произошли в составе нижней палаты российского парламента, и открывавшихся в связи с этим блестящих перспективах для всей страны.

Но уже к концу дня никаких следов сентиментальности и расхлябанности в поведении Большакова не осталось и в помине. Он выглядел собранным, энергичным, а поздравления вдруг обнаружившихся у него многочисленных друзей принимал с видом человека, нисколько не сомневавшегося в победе. Он был полностью готов для нового рывка в своей карьере.

2

Через неделю, когда результаты довыборов в Госдуму были официально утверждены Центризбиркомом, депутат Большаков устроил небольшой прием в ресторане гостиницы «Савой». Он пригласил старых друзей, нескольких важных и нужных людей, а также тех, кто давал деньги на его предвыборную кампанию. Собственно говоря, и сам прием был организован за счет пожертвований банкиров, вдохновленных победой своего кандидата.

Ресторан в гостинице «Савой» был небольшим, но, возможно, одним из самых роскошных в Москве. Его оформили в стиле барокко, стены и потолок украсили богатыми росписями, а многочисленные рельефные виньетки покрыли настоящим сусальным золотом. И, как отметил про себя Ребров, новоиспеченный слуга народа чувствовал себя в этой обстановке вызывающей роскоши очень естественно.

Большаков вместе с главным идеологом и организатором его избирательной кампании Ринатом Садировым встречал прибывающую на прием публику еще у входа в ресторан. Выслушав обычные в таких случаях поздравления, он направлял всех к находившемуся поблизости официанту с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. И уже вооружившись спиртным, гости продвигались дальше.

Когда в ресторане появился Ребров, Алексей надел дружелюбную улыбку и похлопал его по плечу:

– Проходи-проходи, не мешай приличным людям поздравлять депутата. К тому же ты здесь не гость, а хозяин.

– Слава богу, ты напомнил, что это все мое, – кивнул Виктор в сторону роскошного зала. – А то я все вспоминаю, куда потратил свое наследство.

Он взял бокал шампанского и пошел искать Игоря Стрельника. Еще три дня назад Садиров спросил Реброва, кого он считает нужным пригласить на вечеринку в честь славной победы предводителя всех подрастающих российских буржуев, и Виктор назвал фамилию своего друга.

– Он что, один из наших спонсоров? Или как-то помогал тебе? подозрительно прищурился Ринат, словно работник собеса, распределяющий бесплатные талоны на обед.

– Бери больше. Если бы не его уроки жизни, я бы, возможно, никогда не оказался в команде Большакова. Так что он – практически наша судьба! глубокомысленно заметил тогда Ребров.

Игоря в ресторане еще не было. Виктор сделал пару кругов по залу и остановился поболтать с каким-то шапочным знакомым, имя и фамилию которого никак не мог вспомнить. Он столкнулся с ним нос к носу, обходя небольшую группу людей, и, так как деваться уже было некуда, поздоровался с немного преувеличенным радушием. Было видно, что его собеседник также безуспешно ломает голову: где же они могли встречаться? Впрочем, вполне обычная ситуация для подобных приемов.

– Как дела? – бодро взял инициативу на себя Ребров, с одной стороны, пытаясь не показать свою забывчивость, а с другой – все же прояснить, с кем это он беседует.

– Да как они могут быть?! – с наигранным оптимизмом воскликнул знакомый. – Вы же знаете, что сейчас творится с курсом рубля на валютной бирже.

«Если его интересует валютный курс рубля, то, скорее всего, этот парень из какого-то частного банка. Наверное, наш спонсор», – подумал Виктор и задал еще один уточняющий вопрос:

– А вы сейчас активно работаете на валютном рынке?

– Да, валютные интервенции в последнее время мы делаем постоянно.

«Если речь о валютных интервенциях, значит, он из Центробанка!» облегченно вздохнул про себя Ребров и хотел уже спросить, где сейчас обосновался их бывший руководитель пресс-службы, как собеседник произнес:

– Чтобы свести концы с концами в бюджете, мы продаем валюту из последнего кредита МВФ и полученные рубли бросаем на погашение долгов по зарплате учителям, врачам…

«Слава богу, что не успел ничего спросить про Центробанк! обрадовался Виктор. – Раз он говорит о бюджетных долгах, значит, это какой-то чиновник из Министерства финансов. Хотя…»

– А что у вас нового? – перешел в атаку на Реброва не банкир, не чиновник Центробанка и, возможно, не чиновник Минфина.

– Все прекрасно. Как видите, празднуем победу нашего шефа на выборах в Думу.

Теперь уже глазки забегали у этого типа. Видимо, он помнил Виктора как журналиста и теперь мучительно пытался сообразить, с кем все-таки имеет дело.

К счастью обоих, на горизонте обозначилась Маша Момот.

– Простите, – неопределенно кивнул в ее сторону Ребров.

– Конечно, конечно, – обрадовался тот. – Звоните, если что-то будет надо.

– Обязательно! – поклялся Виктор, хотя так и не догадался, кому он может позвонить, куда и по какому телефону.

Ребров не видел Машу уже несколько месяцев, и за это время в ее внешности произошло множество вызывающих вопросы перемен. Она изменила прическу, цвет волос, но главное, на ней был строгий деловой костюм.

– Что с тобой случилось? – спросил Виктор, когда они расцеловались, оба довольные этой неожиданной встречей.

– Что ты имеешь в виду?

– Длину твоей юбки. Ты вступила в монашеский орден?

– Как раз наоборот! – решительно опровергла Маша явно бредовую, по ее мнению, мысль. – Сейчас я работаю на московскую мэрию. Как ты понимаешь, это – далеко не монастырь, но положение обязывает выглядеть синим чулком.

Ребров был искренне поражен.

– Господи, когда же ты успела перейти в мэрию?! – воскликнул он, разводя руками.

– Месяца два назад. Если точно, – помялась она, – я не состою в аппарате мэрии. Я в одной интересной структуре, которая на нее работает.

– А как же газета?

– Как ты мог подумать?! – оскорбилась Маша. – Я ее, конечно, не бросила. Это – святое! Хотя там сейчас на хозяйстве чаще бывает мой заместитель. Ты помнишь его? Такой наглый, но классный мужик. – У Виктора в памяти сразу возник язвительный и плешивый «журналистский волк» в грязных ботинках со стоптанными каблуками. – А я как редактор одной из московских газет, – с удовольствием подчеркнула Маша свой статус, – вошла в комиссию по возвращению исторических названий столичным улицам и площадям, которые были переименованы в годы советской власти.

– И зачем тебе это надо? – Виктор никак не мог прийти в себя.

По лицу Маши было видно, что ей приходится объяснять элементарные вещи:

– Знаешь, я окончательно поняла, что без власти, без денег хороший издательский дом на ноги не поставишь. Можно, конечно, выпрашивать на какую-нибудь газетку жалкие копейки, как я сейчас делаю. Но это несерьезно… Надо самой пробиваться во властные структуры. Теперь у меня есть цель – попасть в московскую мэрию. Буду врастать туда всеми возможными способами, в том числе и через комиссию по возвращению исконных названий городским улицам… Ну и, конечно, буду развивать свой бизнес…

– А какой у тебя бизнес? – подозрительно спросил окончательно запутавшийся Ребров. – Ты имеешь в виду газету?

– Нет! – решительно замотала она головой. – Теперь я еще – совладелица небольшого предприятия. На паях. Вместе с двумя моими знакомыми из московского правительства, – ну с теми, которые помогли мне с газетой. Мы создали акционерное общество на базе разорившегося заводика по производству металлоизделий. Идея, конечно, была моя. Теперь у него полно заказов, и мы даже начинаем расширять производство.

– И что выпускает твое предприятие?

– Таблички для домов. С новыми названиями улиц…

Момот явно рассчитывала, что ее слова произведут на Виктора впечатление, и не ошиблась.

– И у тебя… как бы это сказать… нет никаких проблем? – осторожно поинтересовался Ребров. – Получается, что ты сама переименовываешь улицы, а потом делаешь себе заказ и изготавливаешь новые таблички…

– Тут, конечно, присутствует деликатный момент, – согласилась она. Но, во-первых, решения о возвращении старых названий принимаю не я лично, а авторитетная комиссия. А, во-вторых, никто не знает, что мы являемся совладельцами завода – наши доли оформлены на других лиц. Моя, например, записана на мою парализованную сестру. Естественно, это – секрет… Могила?

– Ты еще спрашиваешь?! – заверил ее Виктор.

– Кстати, ты даже не подозреваешь, насколько это выгодно! – с такой же горячностью рассказывала Маша о своих новых делах, как когда-то о планах выпуска газеты. – В Москве – тысячи улиц. Некоторые из них тянутся многие километры. Ты представляешь, сколько нужно изготовить таких табличек? А когда уже практически все сделано, улицы или заново переименовывают, или городские дизайнеры разрабатывают какой-нибудь более современный вид указательных знаков, и все начинается сначала.

3

Маша еще что-то говорила о своем удивительном бизнесе, но Виктор уже не слышал ее. Его словно ударили по затылку чем-то тяжелым: в ресторан неспешной походкой, с подчеркнутой скромностью, как человек, который не нуждается в дешевых внешних эффектах, вошел президент банка «Московский кредит» Владимир Шелест, пропуская впереди себя Анну Игнатьеву.

Впрочем, не только Ребров, многие обратили внимание на возникшую в дверях пару. Шелеста, как одного из российских «олигархов», знали практически все присутствующие. А Анна была просто потрясающе красивой женщиной. И их появление давало возможность вволю поупражняться в остроумии, обменяться сплетнями – главному занятию на таких приемах.

К новым гостям тут же подлетел Алексей Большаков. Мягким, расслабленным движением Шелест протянул ему ладонь для рукопожатия и, видимо, стал говорить какие-то поздравления, так как Большаков расплылся в улыбке. А потом, вероятно, последовала шутка, потому что новоявленный депутат Государственной думы разразился бодрым смехом. Чтобы показать, как ему смешно, он запрокинул голову и изогнул назад свое толстое туловище, словно собираясь сделать мостик.

– Ты меня не слушаешь?! – дернула Виктора за рукав Маша.

– Что? Да, это очень интересно… – пытаясь собраться с мыслями, сказал он.

– Ну-ну, – недоверчиво пробубнила она и спросила: – А чем ты занимаешься сегодня вечером? Можно было бы смыться с этого приема и наговориться вдоволь, послушать где-нибудь музыку…

– Сегодня? – переспросил Ребров. – Сегодня у меня еще куча дел. С Большаковым не соскучишься.

– Да, кстати, – легонько хлопнула себя по лбу Маша, – я тебя тоже поздравляю. Кто-кто, а я-то знаю, сколько ты сделал, чтобы раскрутить эту тушу. Ну, хорошо, еще поговорим! – Она помахала рукой на прощание.

Оставшись один, Ребров пошарил глазами по залу и увидел, что Анна и Шелест с бокалами шампанского в руках стоят в довольно большой компании у окна. Там же находился и появившийся Стрельник, который что-то оживленно рассказывал, привлекая всеобщее внимание.

Виктору очень захотелось сказать Анне пару слов. Но было бы глупо присоединиться к этой компании сейчас. Стоило, конечно, немного подождать. Чтобы не торчать столбом посреди ресторана, он решил взять себе чего-нибудь поесть.

Но, видимо, в этот вечер ему судьбой было начертано если и не исповедовать всех своих знакомых, то хотя бы переброситься парой слов с каждым из них. У стола с рыбными закусками он увидел Хрусталева, державшего в одной руке тарелку с водруженной на нее рюмкой водки, а в другой – вилку.

В глубокой задумчивости Роман изучал палитру разложенных перед ним блюд и в этот момент был похож на художника, выбирающего краску для последнего мазка, которым он должен был обозначить на облаке луч закатного солнца. Мучения творца, видимо, продолжались уже давно, и было ясно, что выбор будет сделан между насыщенным розовым цветом слабосоленой семги или совсем уже бледно-розовыми, но с красной искоркой оттенками раковых шеек.

Наблюдая за своим бывшим начальником, Виктор решил, что раковые шейки точнее соответствуют цвету прощального отблеска солнца, и именно на них остановится Роман. Но тот все же выбрал семгу.

– Привет! Не ожидал меня увидеть здесь?! – как всегда на полтона выше, чем следовало бы, воскликнул Хрусталев, заметив Реброва. – Твой новый начальник, Большаков, конечно, чистоплюй. Боялся замараться на нашем съезде, прислал тебя. Думаешь, я тогда ничего не понял?! А вчера он сам позвонил мне и пригласил на этот прием. Понимает, что генерал Гнедаго величина! Такими связями не бросаются. Так что, как я тебе и говорил, сотрудничества нам не избежать. И не мы будем вас о чем-то просить. Не-е-ет! – замахал он вилкой, с куском истекающей жиром рыбины. – Большаков сам приползет в наше национально-патриотическое движение на коленях.

Хрусталев, как всегда, не щадил ни себя, ни других и сплеча рубил правду-матку.

– Вам придется немного подождать, пока приползет Большаков. После выборов он чувствует себя наместником Бога на земле и не ползает, а летает, – засмеялся Ребров.

– Кстати, – деловито заметил Роман, – у нас уже есть свои люди в парламенте. И сейчас, когда туда попал твой шеф, появляются новые перспективы для сотрудничества. Если подобрать в Думе еще несколько наших сторонников, то можно будет организовать там патриотическую фракцию, группу… В любом случае, – отреагировал он на неопределенное движение Виктора головой, – есть масса других возможностей для объединения усилий вашего союза и нашего движения.

– Существует одна серьезная проблема.

– Какая?

– Ни твой генерал, ни Большаков не согласятся на объединение, если им предложат вторые роли. Они оба хотят быть первыми.

– Ну-у-у… – раздул щеки Хрусталев. – Начать можно с создания коалиции самого общего характера, а потом видно будет. Цель-то у нас одна. Так? Главное, чтобы эта свора псевдодемократов не заморочила людям голову перед следующими парламентскими и президентскими выборами. Знаешь что, генерал Гнедаго скоро начнет ездить по регионам. Будем объединять наших сторонников на периферии. Было бы полезно и для вас, и для нас, если бы кто-нибудь от вашего Союза поехал с нами, повстречался с людьми. А?

– Идея очень неплохая, – подтвердил Виктор, соображая, ссылка на какую болезнь даст ему возможность отказаться от поездки, если вопрос о ней реально встанет на повестку дня.

4

Болтая в ресторане с многочисленными знакомыми, Ребров все время наблюдал за Анной, в надежде что она останется одна. Но вокруг нее постоянно крутились мужчины. Особенно злило Виктора то, что она явно заметила его, но не давала ни малейшего шанса спокойно поговорить.

В конце концов Виктор уже почти созрел, чтобы решить проблему радикально, а именно: напившись, отправиться домой. Но от этого слабовольного, постыдного поступка его спас пресс-атташе итальянского посольства Энрико Берлуччи.

Итальянец появился на приеме с большим опозданием, и его абсолютно лысая голова, отражавшая, как хрустальная люстра, все источники света в радиусе двадцати метров, сразу же стала заметной частью интерьера. Попетляв среди уже порядком разгоряченных гостей, Берлуччи вышел на Реброва, словно заяц на охотника.

Как обычно, Энрико производил очень приятное впечатление, которое не могла испортить существенная нехватка растительности на его голове. Тонкое, умное лицо, открытая улыбка и потрясающее умение подбирать рубашки и галстуки.

– Гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойдутся, расплылся в дружелюбной улыбке Энрико, показывая, что он продолжает изучение идиом русского языка.

– Добрый вечер! – поздоровался Ребров. – Я видел вас в списке приглашенных, но думал, что вы уже не придете.

– К сожалению, не мог вырваться раньше. Но мне хотелось поздравить господина Большакова с успехом. Кстати, где он?

– Вон там, в углу, – кивнул Виктор.

Большаков опять стоял с Шелестом и Игнатьевой.

– Подожду, пока он освободится, – сказал вежливый итальянец и огляделся. – Как много незнакомых лиц. Это все друзья господина Большакова? Вы, наверное, всех здесь знаете?

– Не всех, но многих.

– А вы могли бы назвать мне хотя бы некоторых?

– Нет вопросов, – согласился Ребров. – Трое мужчин в смокингах справа от нас, похожие на веселящихся работников ритуальных услуг, – это банкиры. Они приехали еще раз посмотреть на Большакова и убедиться, что деньги вложили правильно… А видите вон того светловолосого, курчавого человека, который размахивает вилкой? Это мой бывший редактор в газете «Народная трибуна» Роман Хрусталев. Вначале он не любил коммунистов, потом демократов и поэтому сейчас перешел в национально-патриотическое движение «Святая Русь», которое возглавляет генерал Гнедаго. Симпатичный парень рядом с ним – это новый редактор отдела экономики «Трибуны» Игорь Стрельник. На заре перестройки он писал блестящие статьи о том, как остро Россия нуждается в рыночных реформах, а теперь с болью рассказывает о социальных проблемах, появившихся в связи с переходом к рынку. Так, кто еще… Вон ту сексуальную даму зовут Маша Момот. Еще совсем недавно она редактировала газету, а теперь с головой ушла в бизнес. Купила фабрику, изготавливающую таблички с названиями улиц, которые демократы переименовывают после коммунистов.

– И это хороший бизнес? – ошарашенно спросил Берлуччи.

– В России – очень! – решительно подтвердил Ребров.

– Господи, я в вашей стране уже четыре года, – вздохнул итальянец, – и никак не могу привыкнуть к ее специфике, к этим бесконечным переменам… А этот господин рядом с Большаковым? Очень знакомое лицо.

– Это бывший вице-премьер Владимир Шелест. На государственные деньги создал для себя частный банк.

– Ах, да-да, я его узнал. А эта красивая дама рядом с ним? – не отставал итальянец.

– Она раньше работала в подконтрольной Шелесту компании «Русская нефть», а сейчас перешла в его банк.

– Наконец-то хоть что-то мне понятно, – засмеялся Берлуччи. – Я бы такую женщину тоже не бросил на произвол судьбы.

Кровь залила глаза Реброву. Теперь-то уж он точно знал, что обязательно найдет способ переговорить с Анной, но вряд ли после этого их отношения станут лучше. И очень скоро – быстрее, чем он думал – возможность пообщаться ему представилась.

Анна вдруг что-то сказала Большакову и Шелесту и направилась в сторону Виктора.

– Добрый вечер, – сказала она, подходя.

На лице ее была дежурная улыбка, которую надевают хорошо воспитанные люди, передавая трамвайный билет на компостер.

– Добрый вечер! – с такой же казенной бодростью откликнулся Ребров. Позволь представить тебе господина Энрико Берлуччи. Помимо того, что господин Берлуччи является моим старым знакомым, он еще работает пресс-атташе итальянского посольства. – Виктор позволил себе развязный тон, уже морально полностью готовый к скандалу. – А это – Анна Игнатьева.

– Добрый вечер!! Очень рад познакомиться! – воскликнул Энрико, одарив Игнатьеву такой широкой улыбкой, что если бы она поместилась в конверт, ее стоило бы сразу отправить по почте в Книгу рекордов Гиннесса.

Он подхватил протянутую Анной руку и, наклонившись, поднес ее к губам. Но так и не коснулся, а только изобразил поцелуй.

Всех этих галантных штучек Ребров досыта насмотрелся на приеме в итальянском посольстве. Он знал, что ничего подобного не вытворяли, скажем, ни немецкие, ни американские дипломаты, но, впрочем, они и не были способны с таким же вкусом, как итальянцы, подбирать себе костюмы и галстуки.

– Мне тоже очень приятно. Вы давно в России? – спросила Анна у Энрико и, не дождавшись ответа, обратилась к Виктору: – Ты мне не звонил? – Потом, вспомнив об итальянце, добавила: – С господином Ребровым мы работаем над совместными проектами Союза молодых российских предпринимателей и банка «Московский кредит».

– Да, мы иногда вместе работаем, – подтвердил Виктор этот факт для Берлуччи и ответил уже Анне: – Нет, не звонил. Было много дел. А ты звонила?

– Нет, у меня тоже было много работы.

– У Анны очень строгий начальник. Все время требует ее к себе, объяснил Ребров итальянцу.

– Да, знаете, я просто не вылезаю из кабинета моего шефа, – тоже обратилась к Энрико Анна.

– Из-за этого у нее иногда даже не бывает времени по вечерам, переключил Виктор на себя внимание Берлуччи.

Они еще некоторое время общались через итальянца, который крутил головой из стороны в сторону, вникая в суть разговора. Вдруг он поднял вверх указательный палец, как дорожный инспектор свой жезл, призывая всех остановиться.

– Прошу прощения, – сказал Энрико, – мне было очень интересно участвовать в вашей дискуссии, но чувствую, я здесь лишний. К тому же мне хочется все-таки поздравить господина Большакова. Боюсь, как бы он куда-нибудь не ушел…

Оставшись одни, Анна и Виктор некоторое время молчали. Она не выдержала первой:

– Можешь мне ничего не говорить, не надо! Все твои отвратительные мысли написаны у тебя на лбу. Я их прекрасно читала с расстояния десяти метров. Поэтому и не хотела подходить. Я тебе говорила раньше и повторяю сейчас: мне не в чем перед тобой оправдываться!

– И чтобы это доказать, ты пришла вместе с Шелестом, – тут же вставил он. – Кстати, я вынужден признать, вы – прекрасная пара.

– От вашего союза передали приглашения на этот прием только Шелесту и мне, – терпеливо стала объяснять Анна, словно понимая, что болезненное самолюбие мешает Виктору воспринимать вещи объективно. – Он предложил поехать в ресторан вместе, так что я могла прийти сюда или с ним, или вообще не прийти.

– Прекрасное объяснение вашего совместного появления, – с преувеличенной серьезностью закивал Ребров.

– А ты не допускаешь, что я воспользовалась предложением Шелеста и приплелась в этот проклятый ресторан для того, чтобы увидеть тебя?! – пошла вразнос Анна. – Я ведь знала, что ты будешь сидеть над телефоном, ждать моего звонка, злиться, но сам – лопнешь, а не позвонишь!

– Зачем же я тебе понадобился? Чтобы еще немного подзадорить твоего шефа? Заставить его поревновать, помучиться?

Он окончательно завел ее.

– Ты – невыносим! Но твоя гордыня тебя погубит. Я не собираюсь оправдываться. Скажу только одно, – в этот момент ее тонкие черные брови были похожи на два изогнутых янычарских клинка, – у меня нет никаких личных отношений с Шелестом! А вот где я работаю и с кем – это уже мое личное дело! Кстати, твой Большаков ничем не лучше моего начальника. Но ты же от него не уходишь?! Более того, именно ты помогал надувать этот мыльный пузырь, который будет теперь сидеть в Государственной думе. И именно благодаря тебе Большаков и Шелест сейчас вместе. А с чего у тебя все это начиналось? Защищал свое достоинство?! Боролся за справедливость?! Хотел разобраться, что же все-таки произошло с компанией «Русская нефть»?! Между прочим, как там идет твое расследование – что-то я давно о нем ничего не слышала?! – с издевкой поинтересовалась она. – Молодец! Продолжай в том же духе. Как говорится: благими намерениями выстлана дорога в ад! Успехов тебе!

Анна круто развернулась и ушла. Первой мыслью Реброва было, что таким образом они расстаются уже в девятый или десятый раз. Второй – что она абсолютно права: Большаков вполне стоит Шелеста и Виктору в этой ситуации нечего строить из себя святошу.

Глава XXIII

СЕБЯ ОН УЖЕ ИСЧЕРПАЛ

1

Депутату Большакову выделили в здании Государственной думы небольшой кабинет с малюсенькой приемной. Этим пока и ограничилось жизненное пространство для всей его команды. А с собой в нижнюю палату российского парламента Алексей решил взять семь человек.

Прежде всего, за своим хозяином перебрались в Думу помощник по всем вопросам Левон и секретарша Люся. В приемной их столы также были поставлены у окна, друг напротив друга. И, как и на прежнем рабочем месте, большую часть времени они были заняты своим романом.

Эта сладкая парочка невольно навевала мысль о том, что если бы кто-то решил воздвигнуть памятник служебному адюльтеру, скрашивающему серые будни миллионам мужчин и женщин в тысячах больших и маленьких контор по всей стране, то этот монумент должен быть именно таким: отлитые из бронзы два письменных стола, а за ними, вперив друг в друга влюбленные взгляды, сидят он и она.

Сюда же удалось втиснуть и третий стол. Занял его бывший руководитель избирательного штаба Ринат Садиров. После успешного завершения предвыборной кампании он фактически стал правой рукой Большакова. И именно он возглавил аппарат новоявленного депутата, в который, помимо Левона и Люси, вошли еще четыре помощника Большакова – три из них прежде работали в избирательном штабе и были людьми Садирова, а четвертым оказался Ребров.

Ранее Виктор довольно часто бывал в Думе. Сюда он приезжал по своим журналистским делам: взять интервью у известных политиков, разжиться текстами только что принятых законов или послушать дебаты по важнейшим экономическим проблемам. А так как народные избранники были капризнее нимфеток, то программы ежедневных парламентских слушаний постоянно менялись, и, чтобы дождаться обсуждения нужного вопроса, журналистам порой приходилось дежурить в Думе часами, а то и днями, наблюдая всю эту кухню изнутри.

Такой опыт был, безусловно, полезен Реброву, но сделал из него законченного циника. Во всяком случае, Виктор полностью избавился даже от малейших иллюзий относительно нравов, моральных качеств депутатов и прекрасно разбирался в причинах, которые вдруг заставляли законодательное собрание работать с потрясающей быстротой, буквально штамповать новые документы, или, наоборот, погружали его в медвежью спячку.

Зато Большакову, все еще пребывавшему после победы на выборах в состоянии легкой эйфории, подобного опыта явно не хватало. Он бросился покорять Государственную думу с таким энтузиазмом и самонадеянностью, словно здесь можно было чего-то добиться примитивным нахрапом.

В первые недели своего депутатства Алексей, как прилежный ученик, сидел на всех парламентских слушаниях, принимал участие в голосованиях по всем вопросам, пока наконец не понял, что это не имеет никакого смысла. С таким же успехом он мог нажимать на кнопки в ближайшем зале игровых автоматов. Будет принят какой-либо закон или его навсегда похоронят в хитросплетениях сложных и формально демократических процедур, определял не он, а местные бюрократы.

Да и вообще все большие дела в Думе вершились через председателей различных парламентских комитетов и комиссий, а также руководителей фракций, способных обеспечить любой вариант голосования. Именно к ним шли правительственные чиновники, представители региональных властей, финансово-промышленных групп, торговые короли, уголовники и просто хозяева крупных предприятий, кровно заинтересованные в появлении какого-то документа или в бесконечных проволочках с его рассмотрением. И понятно, что для убеждения парламентских чинов использовались не только сила интеллекта и слово «пожалуйста», но и какие-то более материальные вещи.

Конечно, Большакову, как и любому другому человеку, было неприятно сознавать, что, потратив кучу денег и времени, он фактически ничего не добился. Другими словами, даже пробравшись в Думу, он остался статистом. Пытаясь что-то изменить в своем дурацком положении, Алексей предпринял усилия сблизиться практически со всеми депутатскими группами и фракциями. И, надо сказать, с ним везде беседовали очень доброжелательно, готовы были даже немедленно принять в свой состав, но… на правах «шестерки», которой в лучшем случае доставались бы лишь крохи от делившегося между парламентскими начальниками пирога.

Это был настолько сильный удар по самолюбию, что еще совсем недавно вполне уверенный в себе духовный лидер всех подрастающих российских капиталистов начал потихоньку терять лицо. Чтобы привлечь к себе внимание, а может быть, от бессильной злобы он спорил по пустякам, влезал во все парламентские дискуссии, включая обсуждение вопроса регулирования вылова частиковых рыб в водном пространстве между Россией и Канадой и проблемы защиты материнства.

Возникла опасность, что Большаков станет дрейфовать в сторону парламентских шутов – разновидности «городских сумасшедших». Как и в любом другом сообществе, этот тип людей был также представлен в Государственной думе. Понятно, что шуты выполняют важную социальную функцию: своими чудачествами и болтовней они забавляют окружающих, разряжают атмосферу, показывают множеству закомплексованных, замордованных обстоятельствами сограждан, что в этом мире есть и более ничтожные людишки. Но для предводителя всех молодых отечественных буржуев подобная роль была явно чужда.

Это хорошо понимал и он сам, но ничего не мог поделать. Преследовавшие Большакова неудачи толкали его на другие необдуманные поступки. А где-то с конца мая Алексей стал совершенно невыносимым. Он бросался на всех членов своей команды, словно переживающий климакс удельный князь, которому позволено абсолютно все. И именно в этот период между ним и Ребровым случился очередной, и самый серьезный за все время их совместной работы, конфликт.

2

Стоит ли говорить, что причиной конфликта послужила очередная попытка Большакова обратить на себя внимание. Для этого он не придумал ничего лучшего, как присоединиться к группе депутатов, отправлявшейся на несколько дней в Севастополь.

Официальной целью поездки была объявлена проверка условий базирования в этом городе частей российского Черноморского флота. Но это был лишь повод для того, чтобы в очередной раз поднять шум вокруг спорных территориальных вопросов, существующих в отношениях между Россией и Украиной.

На всех встречах с российскими моряками радикально настроенные депутаты Госдумы делали весьма откровенные заявления о том, что не только Севастополь «всегда был и навеки останется городом славы русского оружия», но и в целом Крым «является исконно российской территорией».

А так как в середине девяностых годов Украина, даже по сравнению с переживавшей экономические проблемы Россией, казалась нищей, поездка депутатов и их откровения спровоцировали массовые выступления русских во многих крымских городах и поселках. Лозунги при этом были традиционными: «Крым и Россия навек неделимы!» По телевидению показывали толпы людей с плакатами, а также экзальтированных старух, которые со слезами на глазах обнимали российских парламентариев.

В свою очередь крымские татары, не признававшие притязаний на полуостров ни русских, ни украинцев, также провели серию митингов. Они требовали создания на территории Крыма своей республики и придания ей автономии. Было совершенно очевидно: как только они этого добьются, сразу провозгласят независимость и от Украины, и от России.

Не удовлетворившись митингами, несколько тысяч татар направились пешком из северных районов полуострова в столицу Крыма Симферополь. Предполагалось, что это будет мирный марш протеста. Не получилось: по пути следования колонны на нее несколько раз нападали и российские, и украинские экстремисты.

В результате стычек человек сорок попали в больницу, и один из них скончался от ранения в голову. Причем, как это обычно бывает в таких случаях, погибшим оказался не русский, не украинец и не татарин, а вообще посторонний человек – пожилой грузин, который хотел защитить молодого парня с дурацким плакатом в руках от разъяренной толпы.

В связи со всеми этими событиями украинские власти выразили России протест и даже задержали вылет российских депутатов домой. Но те переправились морем в Новороссийск и уже оттуда вылетели в Москву.

Большаков вернулся в столицу в прекрасном расположении духа, словно после увлекательного путешествия в джунгли Амазонки или африканскую саванну, где ему удалось увидеть много интересного и слегка пощекотать себе нервы. Он явно ощущал себя героем, тем более что еще в Севастополе дал несколько пространных интервью корреспондентам различных телеканалов и вновь почувствовал внимание к своей персоне. Но Ребров в первый же день испортил ему настроение.

Он ворвался в кабинет начальника, обозвал его «провокатором» и заявил, что не желает помогать человеку, из-за которого гибнут другие люди. В свою очередь взбеленившийся Большаков заорал, что «он будет делать то, что ему нравится» и если «кого-то это не устраивает», то пусть этот кто-то «проваливает ко всем чертям»!

Потом, правда, оба сбавили тон, попытались как-то загладить безобразную сцену и долго спорили, лживо изображая готовность к компромиссам и уважение друг к другу.

Большаков, отстаивая свою правоту, ссылался на тот факт, что по меньшей мере двести последних лет Крым входил в состав России. Поэтому, мол, передача полуострова в пятидесятых годах Украине, осуществленная тогдашним взбалмошным коммунистическим лидером Никитой Хрущевым, не может быть признана законной ни одним международным судом.

Ребров же доказывал, что территориальные претензии в конце двадцатого века являются полным идиотизмом. Об этом, мол, свидетельствует совсем свежий пример из истории распада Советского Союза, а именно кровавый спор между Азербайджаном и Арменией из-за Карабаха, где сложили головы тысячи людей. Для российских политиков, утверждал он, образцом должны быть германские лидеры последних лет, отказавшиеся от всяких территориальных претензий к соседям, благодаря чему удалось построить новую, мирную и сильную Европу.

В конце концов оба сделали вид, что в чем-то убедили друг друга и что конфликт между ними исчерпан. Но когда Ребров вышел из кабинета Большакова, он уже хорошо понимал: их совместной работе пришел конец. Возможно, это чувство не было бы столь однозначным, если бы базировалось только на последней размолвке. Оно являлась еще и результатом той бесконечной, изнуряющей полемики, которую Виктор мысленно вел и с самим собой, и с Анной.

Он никак не мог забыть сказанные ею на приеме в «Савое» слова о том, что Большаков ничуть не лучше Шелеста. Если это действительно так, то, требуя от Анны полностью порвать со своим прошлым, он руководствовался вовсе не какими-то моральными принципами, так как сам не гнушался работать на мерзавца, а и в самом деле пытался мелко и гадко мстить ее начальнику, поступал как вульгарный ревнивец и самодур.

Вот почему Виктору так важно было найти в мысленном споре с Анной оправдания своему шефу. Но он не находил их. Большаков действительно стоил Шелеста. И вряд ли в данном случае так уж важно, у кого из них больше – в прямом и переносном смысле – человеческих жизней на личном счету. Фактически и тот и другой шли к намеченной цели «по трупам», не обращая внимания на законы и не очень утруждая себя этическими проблемами.

Более того, если от предприятий или банков, которые организовывал Шелест, существовала хоть какая-то польза – скажем, они платили налоги в государственную казну, – то в сухом остатке от деятельности Большакова не оставалось ничего, кроме впечатляющих успехов в собственной карьере. И в этом продвижении к власти ему активно помогал Ребров. Так что Анна имела полное право рекомендовать Виктору не преувеличивать свою святость.

Как раз осознание ее правоты и вызвало такую яростную атаку Реброва на вернувшегося из Крыма народного избранника. Виктор пришел к выводу, что все его попытки бороться с мафией и что-то расследовать – не более чем самообман. В реальности же он оказался в роли подручного Большакова и Шелеста. Он играл с этими деятелями в одну игру, по одним и тем же правилам, но в любительской подгруппе. А любителем быть не только не интересно, но и вульгарно.

И когда Ребров понял это окончательно, он решил объявить Большакову, что уходит от него.

3

Георгиевский переулок, куда Государственная дума выходила своей тыльной стороной, как всегда, был забит черными лимузинами. Машин было так много и они стояли так плотно друг к другу, что скоплением своих темных, блестящих, лоснящихся тел невольно напоминали лежбище каких-то морских млекопитающих. С трудом пробираясь между ними к подъезду Думы, Ребров отметил про себя, что у подножия Олимпа всегда бывает тесновато.

Несмотря на восьмой час вечера, жизнь в нижней палате парламента била ключом. Слуги народа явно домой не спешили. Ребров надеялся, что Большаков также еще у себя в кабинете, и это было лучшее время для обстоятельного разговора.

Целый день Виктор провалялся дома на диване, слушая Рахманинова и размышляя, насколько верно его решение навсегда порвать с предводителем всех юных российских толстосумов. И пришел к выводу, что это будет по меньшей мере честно – если он останется, то вряд ли теперь сможет заставить себя гореть на работе.

Собственное благородство грело душу, и с твердым намерением обставить свой уход по-человечески Виктор отправился в Госдуму. Он чувствовал громадное облегчение от того, что решение наконец-таки принято, и хотел как можно быстрее выполнить задуманное.

В приемной Большакова сидела только Люся.

– Алексей у себя? – спросил Ребров.

– Сидит, – укоризненно констатировала она.

– Один?

– Нет, у него – Садиров. Большаков просил пока к нему никого не пускать.

В этот момент зазвонил внутренний телефон – Большаков вызывал свою секретаршу. Люся прошла в кабинет начальника, но через минуту опять появилась в двери. В руках она держала небольшой поднос с посудой.

– И купи мне пару пачек сигарет, – раздался ей вслед голос Алексея.

– Как обычно? – на всякий случай уточнила она.

– Да, «Мальборо».

Люся поставила поднос на маленький столик, где она всегда готовила чай, и вышла из приемной, хлопнув за собой дверью.

– Это был какой-то кошмар! – услышал Ребров голос Большакова, очевидно, продолжавшего ранее начатый разговор.

Виктор понял, что Люся неплотно закрыла дверь в кабинет.

– Представь себе картину, – рассказывал Алексей, – я сижу в красном уголке какого-то ЖЭКа, а напротив меня – избиратели. Примерно так десять-двенадцать полоумных теток. И они по очереди рассказывают мне душещипательные истории: у одной пенсию задерживают, у другой – пьяный сосед сверху залил квартиру, третья живет с двумя десятками кошек и ее хотят выселить за антисанитарию. В общем, бред полный! И как ты думаешь, что делаю я? – По интонации Большакова чувствовалось, что сейчас он скажет что-то очень смешное. – Я сижу перед ними и как школьник все это добросовестно записываю. Нет, ты только представь эту картину.

Раздался сдержанный, дипломатичный смех Садирова.

– Встречи с избирателями – это те издержки в работе любого депутата, которых невозможно избежать, – сказал он.

– Это понятно, – покладисто согласился пребывавший в хорошем расположении духа Большаков, – но почему на такие встречи приходят самые сумасшедшие из них? Так я начну думать, что никто из приличных людей за меня не голосовал… Кстати, – вспомнил он, – человек пять всучили мне жалобы в письменном виде. Посмотри, что там можно сделать, и вообще поставь эти бумаги на контроль, чтобы авторы потом не морочили мне голову… У тебя есть проблемы? – очевидно, реагируя на какой-то жест или гримасу Садирова, спросил он.

Разговор носил самый общий характер, но Виктор, понимая, что подслушивать неудобно, собрался уже было встать и прикрыть дверь, однако в этот момент Садиров сказал:

– Алексей, давай все-таки что-то решать с Ребровым.

– Я же тебе сказал: делай так, как ты считаешь нужным, – вздохнул Большаков. – Хотя…

– Ну что хотя?! – не давая ему развить мысль, возразил Садиров. – Ты посмотри, сегодня его опять весь день не было… Я вроде бы руковожу всем твоим аппаратом, но, похоже, он подчиняется лишь тебе. И делает только то, что ему хочется. А у меня сейчас каждый человек на счету.

Как старый прожженный аппаратчик, Садиров каленым железом выжигал все, что он не мог контролировать.

– Конечно, Ребров себя уже исчерпал, – сказал Большаков таким тоном, словно ему было неприятно вести этот разговор. – А держать его за прежние заслуги я не могу – у нас не благотворительная организация… В общем, как я тебе и говорил раньше, можешь от него избавиться, только постарайся найти предлог посущественнее, чем сегодняшний прогул. Сделай все красиво…

Виктор тихонько встал и вышел в коридор, беззвучно прикрыв за собой дверь. Он не стал ждать лифт, а сбежал по лестнице и вышел на улицу.

Глава XXIV

ВА-БАНК

1

Теплый майский вечер окончательно опустился на Москву. По Тверской двигался сплошной пестрый поток людей. Летние кафе были переполнены, отовсюду слышались смех, музыка. И если бы кто-то попытался найти в этой праздной толпе самого несчастного человека, то долго мучиться с выбором ему бы не пришлось.

Ребров брел куда-то вверх по Тверской, никого и ничего не замечая вокруг. Ощущение жестокой несправедливости, помноженное на бессильную злобу, перехватывало ему горло. Он уже забыл, что всего час назад сам хотел уйти от Большакова, и теперь чувствовал себя так, будто бы его предали или по крайней мере использовали в своих целях, а потом без всякого сожаления выбросили, как пустой спичечный коробок.

Он считал, что сделал для Большакова немало хорошего и, безусловно, заслуживал хотя бы формального объяснения причин увольнения, а может быть, даже откровенного разговора и извинений. Но никак не уничижительной фразы за спиной: «Себя он уже исчерпал!»

Виктор дошел до Пушкинской площади, свернул на Бульварное кольцо и побрел в сторону Арбата. Кое-как ему удалось взять себя в руки, и он попытался спокойно обдумать ситуацию, в которую попал. Ему всегда было проще справиться с проблемой, когда он раскладывал ее на составляющие.

«Давай разберемся, что тебя так поразило и чего ты так кипятишься?! мысленно спрашивал он себя. – Неужели ты когда-нибудь думал, что Большаков – образец честности, порядочности? Или ты считал его носителем высоких нравственных идеалов?» И без всякого колебания Ребров отвечал на это решительно: «Нет!» «Тогда, может быть, тебе казалось, что между вами существуют какие-то особые отношения, что вас связывает крепкая мужская дружба?» – следовал очередной вопрос. И он тоже вызвал у него лишь кривую ухмылку.

Убеждая себя, что ничего удивительного, неестественного в предательстве Большакова в общем-то нет, Виктор пытался облегчить свои страдания, избавиться от мук уязвленного самолюбия, но, как ни странно, добился совершенно противоположного результата. Он вдруг отчетливо понял, что по-настоящему разобрался в самозваном вожаке юных предпринимателей не сейчас и не неделю, не месяц назад. Да и слово «разобрался» было в данном случае неточным.

С той самой их первой встречи в Сочи, Ребров прекрасно знал, что представляет собой Большаков. И тем не менее согласился работать на него, помогал ему во всем. Другими словами, Виктор добровольно пошел на унизительные компромиссы с совестью, и результатом этого могло стать только новое унижение. Так что винить ему сейчас некого.

Анна была абсолютна права, когда говорила, что Ребров сам «помогал надувать тот мыльный пузырь, который будет сидеть сейчас в парламенте». И неважно, чем Виктор при этом руководствовался: желанием доказать себе и другим, что он чего-то стоит, подобраться через Большакова поближе к Шелесту или какими-то другими соображениями.

Но самым смешным и глупым ему сейчас показалось то, что мысленно он всегда дистанцировался и от Большакова, и от Союза молодых российских предпринимателей. На деле же это был всего лишь самообман. Ребров подумал, что за последние десять-двенадцать месяцев он вообще сделал довольно много вещей, преследовавших вроде бы благородные цели, но результаты оказывались совершенно противоположные.

Вначале он написал разоблачительную статью о «Русской нефти», и именно она во многом отвела подозрение от организаторов и исполнителей убийства Лукина, убедила всех, что президента компании затравили. Потом он занялся сбором компрометирующих материалов на Шелеста, даже в Заборск ездил, но в итоге, пусть лишь фактом своего присутствия, агитировал акционеров металлургического комбината отдать голоса в пользу «Московского кредита». Наконец, именно он свел Большакова и Шелеста, от чего выиграли оба. Без всяких натяжек благими намерениями Реброва и в самом деле была устлана дорога в ад.

Это было довольно печальное подведение итогов целого года жизни, окончательно добившее Виктора. Причем, когда после статьи о компании «Русская нефть» у него начались проблемы, ему было больно, неприятно, обидно, но хотелось сражаться, доказывать что-то себе и другим, защищаться. Сейчас же, узнав, что Большаков решил выбросить его, Ребров чувствовал лишь безмерную усталость и опустошение.

Он понял, что так и не смог победить своих врагов, быть вне тех правил игры, вне той системы, которую они создали. Однако так же, как тонущий человек делает последнее отчаянное усилие, прежде чем сдаться окончательно, Виктор вдруг весь внутренне сжался от ярости и желания все-таки что-то изменить.

«Я должен найти выход из ситуации! – сказал он себе. – Я должен исправить все, что наделал за последний год!!» Возможно, эта мысль была лишь спасительным самообманом, позволявшим не умереть немедленно от стыда, боли и унижения, но внезапно его голова и в самом деле заработала четко и яростно.

Весь погруженный в свои поиски, Ребров прошел бульварами мимо Никитских Ворот, Арбата, Пречистенки и очнулся только на набережной Москвы-реки, недалеко от почти уже восстановленного храма Христа Спасителя. Именно здесь, облокотившись на парапет и смотря на медленно бегущую, почти черную в ночи воду, отражающую свет фонарей на другом берегу, Виктор понял, что ему надо сделать. Решение было простым и ясным, как путеводитель фирмы «Полиглот».

– Ты хотел, чтобы я был генератором идей для тебя? – с усмешкой пробормотал он. – Хорошо, я им буду!

Часам к двум ночи он вернулся домой, заварил крепкий чай, тихонько включил любимого Рахманинова, а потом долго стоял у окна, шлифуя детали своего плана.

Спал в эту ночь Ребров всего несколько часов, но утром поднялся абсолютно свежим. Он на скорую руку выпил кофе и пошел в Думу. Виктор знал, что Большаков приезжает на работу примерно в половине десятого утра, и хотел встретить его первым. Апатия последних полутора месяцев улетучилась бесследно. Он был полон энергии и планов.

2

Большаков открыл дверь своей приемной без двадцати десять. В это время здесь были только Виктор и Левон. Помощник по всем вопросам всегда приходил пораньше, чтобы прикрыть даму своего сердца Люсю, имевшую обыкновение опаздывать на работу.

– Доброе утро! – энергично поздоровался Большаков, стремительно проходя к себе в кабинет.

Очевидно, он торопится сделать какие-то дела до начала заседания нижней палаты парламента, тем не менее Ребров вошел следом.

– Алексей, – сказал он, – мне нужно с тобой поговорить.

– Это срочно? – поинтересовался Большаков. На его озабоченном, но вполне дружелюбном лице не было даже намека на то, что не далее как вчера вечером он дал команду избавиться от Виктора. Чтобы показать степень своей занятости, Алексей похлопал ладонью по толстой бумажной кипе на краю стола. – Я хотел кое-что просмотреть…

Ежедневно парламентские комитеты и комиссии плодили целые горы макулатуры и, размножив все это, рассылали депутатам. Однако вряд ли нормальный человек способен был не только глубоко разобраться, но даже бегло ознакомиться с этими бумажными завалами.

– У меня появилась одна неплохая идея, – заявил Виктор. – Думаю, она наконец-таки поможет тебе заняться серьезным делом.

– Серьезным? – поднял глаза Большаков. – Выгляни в окно. Мы с тобой сидим не в скобяной лавке, а в здании российского парламента.

– И кто ты в этом парламенте?! – усмехнулся Ребров.

Бледные выпуклые глаза Большакова окостенели.

– Мы с тобой давно друг друга знаем, – он говорил с подчеркнутой вежливостью, – но между нами все же есть определенная дистанция. Так вот, мне кажется, ты эту дистанцию перестал чувствовать.

В воздухе повеяло флюидами неприязни. Их концентрация на один кубический метр явно превышала допустимую экологами норму.

– Я всегда думал, что моя главная задача – помочь тебе разобраться с проблемами, а не лизать задницу, – отпарировал Виктор.

Когда Ребров готовился к этому разговору, он решил, что должен постоянно владеть инициативой, нападать и постараться как можно сильнее разозлить Большакова. В общем-то Виктору была приемлема любая реакция на его слова – раздражение, ярость, издевка, саркастический смех, – но только не равнодушие, что автоматически разрушало разработанный им план.

– И какие же проблемы, по-твоему, у меня есть? – холодно спросил Алексей.

– С тех пор как ты попал в Думу, у тебя появился комплекс неполноценности. Ты перестал быть лидером – заискиваешь здесь перед всеми, пытаешься пристроиться к различным фракциям, пролезть в их руководство. Кто же тебя туда пустит?! А из-за этой мелкой суеты ты просто теряешь лицо. Вот твоя главная проблема!

В этот момент дверь приоткрылась и в комнату заглянул Ринат Садиров. Увидев, что здесь все свои, он сделал шаг вперед, но его остановил Большаков.

– Извини, нам надо поговорить, – сказал он и, когда Садиров с обиженным и недоуменным лицом вышел, спросил у Виктора, изображая доброго доктора, готового выслушать любой бред пациента: – Ну и что, по-твоему, я должен делать?

– Перехватить инициативу! Тебе нужна свежая идея, которая позволила бы вести собственную игру в парламенте… и, может быть, вообще на политической сцене России.

– И ты хочешь сказать, что у тебя такая идея есть?

– Да, – кивнул Ребров.

– Ну?

– Хочешь, чтобы я начал рассказывать прямо сейчас? – Виктор ломался, чувствуя, что Большаков уже сгорает от любопытства. – Ты же торопился на заседание.

– Заседание подождет, – нетерпеливо отмахнулся Алексей.

– Хорошо, – согласился Ребров. – В общем, я думаю, что ты должен взвалить на свои плечи историческую миссию: помочь российским демократам покончить с романтическим периодом в их недолгой истории.

Большаков невольно улыбнулся:

– Начало – неплохое.

– Постарайся точно понять то, что я тебе сейчас буду говорить, гипнотизируя собеседника, сказал Виктор. Ему и в самом деле было очень важно, чтобы Большаков понял его с первого раза. – Не мне тебе рассказывать, что демократы пришли к власти, используя недовольство людей коммунистами и той экономической системой, которая существовала в стране семьдесят лет: огромные государственные предприятия, монопольное производство, а страну прокормить невозможно. Демократы пообещали народу капитализм и свободный рынок. Так вот от этого свободного рынка в первую очередь и пострадали промышленные гиганты. А ведь на них работают сотни тысяч, миллионы людей, и они впали в еще большую нищету, чем прежде. Поэтому, если ты организуешь, ну, скажем, патриотическое движение и фонд для оказания помощи в структурной перестройке отечественным промышленным гигантам – это будет беспроигрышный вариант. Тебе, как президенту предпринимательского союза, такая роль особенно подходит, и, развернув новую шумную кампанию, ты можешь превратиться в одну из самых заметных политических фигур страны.

По лицу Большакова пробежала тень разочарования.

– Ну и что тут нового? Сразу несколько фракций в Думе ратуют за оказание государственной помощи крупным предприятиям…

– Я так и знал, что ты скажешь это, – удовлетворенно кивнул Виктор. Да, за помощь крупным предприятиям выступают, скажем, коммунисты. Но у них сейчас нет ни власти, ни денег, и их никто не принимает всерьез. Какие-то средства можно найти в правительстве, но сидящие там правые все еще очарованы идеей свободного рынка. Они надеются, что он сам все в России отрегулирует, и боятся даже заикнуться о поддержке промышленных гигантов, потому что считают, что это бросит тень на их доброе имя. Тем самым они настраивают против себя и влиятельных директоров, и региональные власти, и вообще миллионы людей. Должен найтись кто-то ни правый и ни левый, а просто умный, к тому же имеющий выход на правительство, то есть на деньги, кто будет эксплуатировать эту идею. И лучше ее, для того чтобы делать политическую карьеру, сегодня ничего не может быть!

– Но, во-первых, у меня нет выхода на правительство! – воскликнул Большаков. – А во-вторых, ты очень наивен – у самого правительства нет сейчас денег.

– Чтобы помочь всем предприятиям, денег в стране и в самом деле нет. Но их вполне достаточно, чтобы закрутить масштабную, шумную кампанию, возразил Ребров. – А что касается выходов на правительство, то у тебя есть Шелест! У вас с ним сложились прекрасные деловые отношения. Как раз вы можете провернуть всю эту затею. В основе ее, как я уже говорил, будут две составляющие – патриотическое движение и специальный фонд для оказания помощи структурной перестройке предприятий.

– А почему Шелест должен быть заинтересован в реализации этой идеи? упрямствовал Большаков.

– Да потому, что он только такими вещами и занимается. Для него это еще одна крупная игра, и на ней можно хорошо заработать. Как человек по-настоящему масштабный, побывавший в правительстве, он понимает: помимо продажи государственной собственности и распределения бюджетных счетов между частными банками, крупные деньги можно срубить разве что на таких фондах, которые чиновники сначала накачивают государственными деньгами, а потом разворовывают. Только под это нужна красивая идея. Ну не на производстве же зубной пасты наши олигархи делали себе капиталы. Чего ты дурака валяешь! – всерьез разозлился Виктор. – Я уверен: как только ты предложишь мою… нашу идею Шелесту, он в нее сразу вцепится. Тебе даже не надо будет объяснять ему детали. А он знает, на кого в правительстве выйти, чтобы добыть для фонда деньги, тем более часть из них в виде взяток уйдет назад.

– Сбавь обороты, – предостерегающе поднял руку Большаков. – И вообще, выбирай выражения.

– Хорошо, – понизил тон Виктор, – но давай для большей наглядности разложим все то, что я говорю, на элементарные составляющие. Итак, что нужно тебе? Тебе необходимо набрать дополнительный политический вес и, в идеале, создать свою фракцию. Так?

– Ну, допустим…

– Прекрасно. А фракция в парламенте возможна, когда имеется красивая объединяющая идея и, естественно, деньги. Насчет идеи мы вроде бы договорились: помогать промышленным гигантам, за которыми стоят миллионы людей – что может быть благороднее? А если появится фонд, способный хотя бы чуть-чуть поддерживать предприятия, то от желающих вступить в твою фракцию не будет отбоя, так как финансовые вливания в регионы гарантируют твоим депутатам переизбрание в Думу на новый срок. Ты согласен?

Виктор замолчал, ожидая реакции Большакова, и тот в конце концов кивнул.

– Теперь, что нужно Шелесту? – продолжил Ребров. – Ему тоже необходима благородная, привлекательная для общественности идея, чтобы он мог пойти к своим друзьям в правительстве и убедить их найти финансовые источники для накачки фонда, пообещав часть денег вернуть. Кроме того, в случае успеха деньги фонда могли бы храниться в банке Шелеста, что даст ему живую копейку… Таким образом, выигрывают все: казнокрады из правительства получают крупные взятки, Шелест накачивает свой банк деньгами, ты становишься главой фракции, твои депутаты получают возможность переизбираться множество раз… Выиграет даже экономика, так как не весь же фонд будет разворовываться – какие-то крохи до предприятий все же будут доходить. И ко всему прочему, как я говорил вначале, ты выполнишь важную историческую миссию: поможешь российским демократам из правительства покончить с их гнусной романтической юностью, с безграничной верой во всесилие свободного рынка. То есть ты спустишь их с небес и помиришь с промышленными генералами, которых до сих пор у нас презрительно называют «красными директорами», намекая на их коммунистическое прошлое. Конечно, нужно будет еще поработать над деталями, и кое-что я уже продумал. Так что, когда у тебя будет время, мы можем поговорить подробнее. Поверь, идея настолько плодотворная, что если ее не реализуешь ты, то уже завтра ее реализует кто-то другой. Уф-ф-ф! Даже устал, агитируя тебя.

Алексей какое-то время молчал и рассеянно грыз свой большой палец. Потом посмотрел на часы. Было уже пятнадцать минут одиннадцатого.

– Мне нужно бежать, – сказал он. – Давай договоримся так: во время перерыва между заседаниями, если я смогу, конечно, мы встретимся здесь же и обсудим твои фантастические планы еще раз. Хотя, по правде говоря, дел у меня сегодня выше головы.

3

Несмотря на занятость, сразу же после окончания утреннего заседания Большаков прибежал в свой кабинет и затащил туда Реброва.

Виктор надеялся, что так оно и будет, поэтому всю первую половину дня болтался поблизости, пил с Левоном кофе и действовал на нервы Ринату, безуспешно пытавшемуся выведать, о чем это Ребров разговаривал утром с Большаковым. И совсем уже откровенно Садиров обиделся, когда его не пригласили на очередные таинственные переговоры.

Закрыв дверь кабинета, Алексей закурил сигарету и подошел к окну, наблюдая, как на Москву накатывается весенний ливень. С одной стороны небо еще было голубым, веселым, с пушистыми белыми облаками, а с другой зависло что-то иссиня-черное, страшное. После таких «банных дней», обязательно случающихся два-три раза в мае, город окончательно избавляется от сотен тонн песка и соли, высыпанных за зиму на обледенелые дороги и тротуары, и тогда кажется, что в этом гигантском мегаполисе можно и в самом деле найти один-другой глоток свежего воздуха.

– Знаешь, в твоей идее что-то есть, – задумчиво сказал Большаков, возвращаясь к своему столу, чтобы загасить сигарету. – Весь вопрос: а согласится ли Шелест? Без него у меня ничего не получится.

– Как и у него без тебя, – подал голос Ребров, чувствуя, что приманка проглочена. – Чем грандиознее затея, тем внушительнее у нее должно быть информационное, политическое сопровождение. А Шелест – не политик. Тогда как ты уже примелькался на телеэкранах, ты можешь придать всей этой кампании необходимый общественный резонанс. Возможно, тебе надо будет подтянуть в новое движение каких-то известных людей из своего союза и даже со стороны… Вообще я думаю, что вам с Шелестом пора заглядывать дальше. Первое поколение политиков-демократов, сменивших в стране коммунистов, обрюзгло, погрязло в коррупции. Скоро эти люди сойдут с дистанции. Во власть должны прийти новые команды. Движение, имеющее благородную цель, а именно помощь промышленным гигантам, – хороший трамплин для пути наверх, для решения самых больших задач. Вы получите колоссальную поддержку в провинции.

Чувствовалось, что бескрайние горизонты уже захватили Большакова. Он сначала осторожно, а потом все более и более оживленно стал обсуждать с Виктором детали предложенного плана, но потом вдруг сказал:

– Знаешь, все эти разговоры бессмысленны, если Шелесту наше предложение покажется неинтересным. Нужно встретиться с ним как можно быстрее. У меня есть номер его мобильного телефона… – Он достал записную книжку и, порывшись в ней, удовлетворенно кивнул. – Нашел! – Не откладывая, Большаков набрал номер и, когда дозвонился, расплылся в дружелюбной улыбке. – Владимир Петрович, здравствуйте! Это – Большаков… Спасибо, все нормально… Да, не спим день и ночь, куем для страны законы… Отгадали, звоню по делу. Мне нужно с вами поговорить. Не по телефону… Сегодня? Это было бы отлично… Да, удобно. Договорились, в семь вечера я буду у вас. Он положил трубку и довольно улыбнулся. – Ну вот, сегодня мы с ним все и обсудим.

Виктор с простецким видом почесал затылок.

– Послушай, возможно, то, что я сейчас скажу, покажется тебе странным, но… только спокойно… – Он умиротворяюще поднял руки ладонями вперед. В твоих интересах записать ваш разговор с Шелестом на диктофон. Естественно, тайно…

Алексей выпучил глаза.

– Ты что, с ума сошел?! – рявкнул он.

– Еще раз спокойно, – внятно произнес Ребров. – Важно, чтобы Шелест потом не смог ничего переиграть. Когда начнется дележ денег фонда, может произойти все, что угодно. В таких больших делах друзей не бывает. Ты должен подстраховаться, чтобы тебя на полном ходу не сбросили с подножки поезда. – Большаков молчал, и Виктор попытался его дожать: – Ты хочешь быть чистоплюем в то время, когда все газеты забиты изложениями подслушанных телефонных переговоров между первыми лицами страны, а по телевизору показывают сделанные скрытой камерой кадры, как министр юстиции трахается с проститутками в бане?! Ты как будто живешь не в России! То, что я тебе предлагаю, настолько невинно в большой политике, что если ты к этому не склонен, то, может быть, тебе и не стоит туда идти?!

Большаков продолжал молчать. Тогда Виктор взял свой портфель и достал оттуда маленький диктофон, купленный им рано утром в ГУМе.

– Работает абсолютно бесшумно, помещается даже в наружном кармане пиджака. – Он не спеша протянул Алексею чудо звукозаписывающей техники.

Это был решающий момент – то, ради чего, собственно говоря, и была затеяна вся комбинация.

Большаков усмехнулся и, помедлив немного, взял диктофон. Взвесил его на ладони, повертел в руке.

– Ну хорошо, оставь мне его. Я подумаю, – со смехом и в то же время с легким раздражением сказал он.

Глава XXV

ЗАПАХ ДЕНЕГ

1

Праздничный салют, посвященный Дню независимости России, начался ровно в десять часов вечера. Пушки, очевидно, стояли где-то на набережной Москвы-реки, так как огни фейерверка рассыпались сразу за Кремлем. После дождя из разноцветных искр летнее звездное небо казалось чернильно-черным, и едва глаза успевали привыкнуть к темноте, как их ослепляли новые вспышки. Кремлевские башни, стены, купола церквей становились то красными, то синими, то зелеными, а порой все это сливалось в такое буйство красок и причудливых форм, что напоминало лазерную картинку, нарисованную на зыбком фоне висевшего в небе дыма от разрывов петард.

Люди еще не привыкли к новым российским праздникам, которые к тому же существовали параллельно с прежними, остававшимися с советских времен. Но, с другой стороны, никто не был против дополнительных выходных, и 12 июня в День независимости России – большинство москвичей разъехалось на дачи или просто куда-нибудь за город искупаться и позагорать, так что на улицах столицы было пустынно.

Только вечером на Красной площади собралась толпа молодежи, желающей посмотреть фейерверк, а заодно повеселиться. И каждый раз, когда в небе рассыпался очередной огненный сноп, раздавался восторженный гул голосов, хорошо слышимый даже в квартире Реброва.

Виктор сидел за столом в гостиной, смотрел на салют за распахнутым окном и слушал кассету с записью разговора Большакова и Шелеста. Иногда доносившийся со стороны Кремля шум заглушал отдельные слова, но он знал этот диалог практически наизусть и в очередной раз прослушивал его только для того, чтобы еще раз обдумать дальнейшие действия.

Пока все шло строго по разработанному Ребровым плану. На следующий день после того, как он всучил Большакову диктофон и тот съездил на переговоры к Шелесту, Алексей заявился с утра в Думу воодушевленный. Виктор уже сидел в приемной и делал вид, что ему очень интересно обсуждать с Левоном принципиальные различия между армянскими и русскими женщинами.

– Меня ждешь? – спросил Большаков, который иногда был проницательнее тещи.

– А кого же еще, – признался Виктор.

– Тогда пойдем. У меня есть новости. И, кажется, очень неплохие.

Когда они закрылись в кабинете, Алексей сел в кресло, закинул руки за голову, так что на его довольно внушительном животе рубашка вылезла из штанов, и, покачиваясь, сказал:

– Шелесту наше предложение показалось интересным! – Он употребил именно слово «наше» и тем не менее посчитал необходимым немного поныть: Но, честно говоря, чем дольше я обо всем этом думаю, тем все больше наша затея кажется мне чистой воды авантюрой.

– А как конкретно складывался разговор? – пытаясь скрыть заинтересованность, спросил Виктор.

– Это долго пересказывать, а мне надо на утреннее заседание.

Большаков хлопнул ладонями по столу и вскочил, решительно прогоняя мечтательное настроение. Он взял свой портфель и стал доставать бумаги. «Если он направится к двери и ничего мне не скажет, – подумал Виктор, – то тогда я сам спрошу у него о диктофоне».

– Да, кстати, послушай-ка ты вот это, – словно вспомнив какую-то незначительную деталь, сказал Большаков, извлекая из портфеля вслед за бумагами диктофон. – Я все-таки сделал запись нашего разговора с Шелестом. Оказывается, это было не так уж сложно. Теперь тебе осталось научить меня стрелять из всех видов оружия и отправлять шифровки… И еще, – задержался он у двери. В глазах его появился холодок, а в голосе металлические нотки, – слушать будешь в моем кабинете. Прошу тебя не выносить диктофон даже в приемную. Через два часа приду, и мы обсудим, как действовать дальше…

Было видно, что он с удовольствием обошелся бы без Реброва, но очень боялся сделать какой-то неверный шаг, неправильно оценить ситуацию. А возможно, Алексей считал, что еще не все идеи по организации новой шумной кампании выжал из Виктора.

Ребров предупредил как всегда с опозданием прибежавшую на работу раскрасневшуюся Люсю, что будет выполнять важное поручение Большакова и поэтому никто не должен его тревожить, даже Садиров, и заперся в начальственном кабинете. Из своей сумки он достал магнитофон и начал переписывать пленку, одновременно прослушивая ее.

Еще когда Виктор продумывал свой план, он был уверен, что если запись разговора между Большаковым и Шелестом и попадет ему в руки, то на очень короткий срок и в каком-нибудь неудобном месте. Поэтому он подготовил все необходимое, чтобы скопировать ее, и постоянно таскал с собой магнитофон. И то, что ему пока удавалось точно предугадывать развитие событий, вселяло серьезные надежды на окончательный успех.

2

Вероятно, Большаков включил диктофон на запись еще в машине, когда подъехал к банку «Московский кредит». Во всяком случае вначале слышались какие-то непонятные звуки, топот ног, хлопанье дверей, обрывки фраз, вопросы охраны. Потом кто-то сказал: «Владимир Петрович вас ждет».

Сначала Большаков и Шелест минут пять обменивались приветствиями и шутками, болтали о всяких пустяках и вообще вели себя как старые, добрые друзья, обращаясь друг к другу на «ты». И только потом они перешли к делу.

По тому, как четко излагал детали Большаков, чувствовалось, что он сам уже проникся идеей Виктора и прилично поломал над ней голову, хотя времени у него было в обрез. Алексей даже добавил кое-что от себя. Скажем, говоря о финансовой стороне дела, он заметил, что даже минимальная поддержка региональных предприятий из средств фонда наверняка подтолкнет многих открыть счета в банке Шелеста. Таким образом, в результате всей этой кампании у «Московского кредита» может резко вырасти число клиентов. Но главное, налаживание тесных связей с промышленными генералами и региональной властью открывает колоссальные политические перспективы.

– Твои бывшие коллеги из правительства, – говорил он, – будут думать, что, затевая всю эту кампанию с общероссийским движением и с фондом, мы всего лишь хотим слегка заработать. Такое желание для них вполне понятно. Кстати, они тоже не останутся внакладе. Но во всем этом проекте есть еще один, более глубокий пласт, который будет работать на наше будущее, расширять наши связи по всей стране.

После того как Большаков закончил, на какое-то время наступила тишина. Потом послышалось что-то вроде глубокого вдоха, и Шелест своим мягким голосом, со свойственной ему иронией, произнес:

– Проще говоря, ты предлагаешь мне под видом помощи структурной перестройке предприятий выбить у правительства деньги, чтобы потом начать на них собственную игру? Естественно, подкормив из этих же средств людей и в правительстве, и в регионах, и в парламенте…

Очевидно, в его интонациях Большакову что-то не понравилось, потому что он сухо уточнил:

– Ты видишь какие-то изъяны в этой схеме или тебя мучает моральный аспект?

– Нет-нет, – тут же откликнулся Шелест, – идея настолько простая и настолько наглая, что она вполне может сработать. И она действительно актуальна: демократы и в самом деле явно задержались в своем развитии. Это пора исправлять, если нам не безразлично будущее демократии в России. Ирония и пафос так перемешивались в его интонациях, что порой трудно было понять: шутит он или говорит серьезно. – Кстати, подобные проекты меня всегда вдохновляют. Это как покер, где, блефуя, ты можешь за две двойки взять миллион! – В конце рабочего дня Шелест позволил себе расслабиться.

– Тогда что тебя смущает?

– То, что придется обманывать хозяина.

– Кого? – не понял Большаков.

– Премьера, – пояснил Шелест. – Мы его так называли с коллегами в правительстве. Я ему многим обязан. Если бы в свое время он меня не прикрыл, то я имел бы сейчас немало проблем. Хотя в том случае хозяин преследовал и личные интересы: ему просто не хотелось лишнего шума, который бы бросил тень на все правительство. Как бы там ни было, – резко закруглил он экскурс в прошлое, видимо решив, что и так сказал слишком много, – мне очень рискованно делать подобные вещи за спиной премьера: узнает прихлопнет одной левой… Но… с хозяином, – засмеялся Шелест, – вообще ничего не получится. Он по натуре – медведь и попытается все подмять под себя. Тогда мы у него будем пешками. Поэтому… – он опять хмыкнул, придется его все-таки обманывать.

– А это удастся?

– Посмотрим… У меня прямо сейчас родился один любопытный вариант. Я попытаюсь использовать свои связи в президентской администрации и частично подключить ее к созданию фонда. Тогда перед премьером можно будет представить дело так, что в окружении президента уже думают о будущих выборах и потихоньку начинают налаживать контакты с промышленными генералами, с губернаторами, а чтобы это не очень бросалось в глаза, как раз и нужен относительно независимый фонд… Хотя, конечно, чтобы нас не обвинили в разбазаривании государственных средств, придется к отбору инвестиционных проектов привлечь, скажем, Министерство экономики, организовать для прикрытия какие-то конкурсы. Ну и прочую ерунду… Но это уже не составит труда…

Далее Большаков и Шелест говорили о том, кого было бы целесообразно втянуть в эту кампанию. По их мнению, уже на первом этапе к пропагандистской работе надо подключить не только депутатов, но и известных экономистов, руководителей крупных предприятий, научных учреждений, общественных деятелей. Обсудили они и какой бюрократический аппарат нужно будет создать для реализации проекта.

Беседа затянулась, к тому же это были всего лишь предварительные прикидки, поэтому Ребров не стал переписывать пленку до конца. Тем более что существовала опасность неожиданного возвращения Большакова.

Но Алексей, как и обещал, вернулся в свой кабинет в перерыве между заседаниями. Первым делом он забрал кассету и, пряча ее в сейф, спросил:

– Ну что ты обо всем этом думаешь?

– По-моему, ты вытянул выигрышный билет. Побывав в правительстве, этот человек привык играть по-крупному, и тебе в любом случае будет очень полезно поработать вместе с ним. Конечно, люди масштаба Шелеста всегда занимаются одновременно несколькими подобными проектами, но то, что наша идея ему понравилась, – однозначно. Ясно, что Шелест готов работать с тобой, иначе не стал бы высказываться так откровенно.

Виктор подумал, что вместо «откровенно», он вполне мог бы сказать «цинично». О создании общероссийского движения и фонда – как средства не только заработать, но и решить какие-то свои политические задачи, – Шелест рассуждал, как о чем-то обыденном, с легким презрением к бывшим коллегам из правительства, к журналистам, к миллионам людей, которые должны были покорно проглотить все, что они с Большаковым собирались им приготовить. Но именно это как раз и необходимо было Реброву.

В тот вечер, когда Виктор узнал, что Большаков хочет от него избавиться, он, как никогда четко, понял одну вещь: у него остается последний шанс, чтобы рассчитаться со своими обидчиками. А главное, из-за нехватки времени он должен был рассчитаться со всеми сразу – и с Шелестом, и с Большаковым.

Задача осложнялась еще и тем, что Реброву так и не удалось собрать достаточно документов, чтобы заинтересовать следственные органы многими темными эпизодами из жизни бывшего вице-премьера. Их не хватало даже для убедительной статьи. Он не мог сослаться на слова насмерть перепуганного и до сих пор скрывавшегося на Северном Кавказе Георгия Дзгоева, а те жалкие документы, которые Виктор получил от помощника директора Заборского металлургического комбината, не способны были лишить Шелеста сна даже на одну ночь.

Именно поэтому Ребров решил сам инициировать какую-нибудь кампанию, куда он мог бы втянуть своих обидчиков. А потом, наблюдая за событиями как бы изнутри и накопив достаточное количество неопровержимых фактов, интересных наблюдений, написать об их цинизме, о масштабах воровства, о реальных мотивах поступков этих людей. И магнитофонная кассета была в данном случае настоящим подарком. Хотя ее одной, конечно, было недостаточно.

Единственное, что не давало покоя Виктору, – это моральный аспект задуманной им комбинации. В тот праздничный вечер, наблюдая за фейерверком и в очередной раз прослушивая кассету, он вновь и вновь задавался вопросом: есть ли у него право искусственно ставить людей в невыгодную ситуацию, а потом использовать это? Но, в конце концов, Ребров решил, что ни Шелеста, ни Большакова он не заставляет делать ничего такого, что было бы им не свойственно.

3

Наблюдая жизнь Государственной думы изнутри, Ребров пришел к выводу, что это, пожалуй, единственное в стране место, где можно постоянно менять свои взгляды, убеждения, даже лгать и предавать своих соратников и в то же время оставаться приличным человеком.

Некоторые депутаты успевали побывать членами всех существовавших здесь фракций и групп, иногда находившихся на противоположных полюсах политического спектра. И, что самое интересное, каждый раз они доказывали, будто бы за свои убеждения готовы отдать жизнь. В приличном обществе таких людей не пустили бы даже на порог, но в Думе они чувствовали себя вполне комфортно – с ними не гнушались сидеть рядом, здоровались за руку, им позволяли высказывать свою очередную, глубоко выстраданную точку зрения.

Но особенно часто стали посещать Реброва грустные мысли о депутатских нравах с тех пор, как в кабинет его шефа чуть ли не в очередь выстроились народные избранники. Чтобы организовать этот неиссякаемый людской поток, Большакову достаточно было всего лишь шепнуть под большим секретом двум-трем своим коллегам, что он начинает формирование новой депутатской группы, за которой стоят большие деньги.

Первыми ринулись к Большакову самые неустроенные и безвестные члены парламента. Они проявляли просто-таки неприличную суетливость, по много раз заглядывали в приемную, заигрывали с Люсей. А Левон, тонко чувствовавший, чего стоит тот или иной человек, даже стал помыкать ими и заставлял ждать своей очереди в коридоре.

Те народные избранники, кто уже набрал хоть какой-то политический вес, также спешили застолбить себе теплое местечко, но при этом старались не терять лицо. Они искали повод подойти к Алексею в коридоре, в столовой или в зале заседаний. Вначале обсуждали какие-то отвлеченные темы и только потом переходили к главному, а именно: что им светит в случае присоединения к новой депутатской группе? Торг был вполне конкретным, а разброс цен очень велик.

Даже думские политические тяжеловесы серьезно взбудоражились слухами о возможном появлении новой фракции или, по крайней мере, депутатской группы. Конечно, свой интерес они тщательно скрывали и в беседах между собой обменивались снисходительными шутками по поводу потуг Большакова. Но тем не менее жадно выспрашивали друг у друга, что же за новый зверь появился в их берлоге и кто за ним стоит.

В первое время на переговоры со своими коллегами Большаков приглашал и Реброва, представляя его как руководителя аналитической службы общественно-экономического движения «Новая Россия – XXI век». Алексей сам придумал это название. И хотя Виктор доказывал, что надо убрать или слово «новая», или «XXI век», Большаков оставил и то и другое, видимо считая, что кашу маслом не испортишь.

Вообще в этот период Алексей часто и уже привычно блефовал. Так, прибегавшим к нему депутатам он говорил об общероссийском движении, как о вполне сформировавшейся структуре.

– Уже выразили готовность присоединиться к нам руководители крупных банков, предприятий. Создается и специальный фонд, – веско, с достоинством ронял Большаков, показывая, что он информирует собеседника больше из вежливости, но упрашивать никого не собирается, так как и без того полно желающих влиться в ряды спасителей отечественной экономики. – Но, главное, – тут он понижал голос, – нас будет поддерживать правительство – и политически, и финансово.

Слова о фонде и финансовой поддержке правительства действовали гипнотически – народные избранники немедленно выражали готовность влиться в ряды патриотического движения «Новая Россия – XXI век» и в соответствующую парламентскую фракцию. Оказывается, они давно уже ночи не спят и все думают, как помочь отечественной промышленности. Причем абсолютно все депутаты считали, что сделали бы для структурной перестройки, для подъема российской экономики гораздо больше, если бы занимали руководящие посты во фракции. В ответ Алексей не скупился раздавать обещания, но они носили самый общий характер: «Вот когда наступит лето – тогда обязательно всем будет тепло».

Но не прошло и двух недель после начала активных консультаций по сколачиванию новой депутатской группы, как Большаков стал все реже и реже приглашать на них Виктора, зато все чаще там появлялся Садиров. Как и во времена избирательной кампании, Ринат незаметно перетянул всю подготовительную работу на себя и своих людей. Он опять вел всю документацию, регулировал очередность и время встреч, работал со средствами массовой информации.

Ребров не собирался с ним в этом соперничать, но в какой-то момент почувствовал, что начинает терять контроль над событиями, что какие-то важные и очень нужные детали проходят мимо него. И когда он вдруг случайно узнал, как далеко уже все зашло, ему даже стало немного нехорошо.

4

В конце июня организаторы движения «Новая Россия – XXI век» устроили в бизнес-центре гостиницы «Рэдиссон-Славянская» широко разрекламированную пресс-конференцию. Журналистов набилось полный зал, так как к этому времени по Москве уже вовсю ползли слухи о какой-то новой, грандиозной затее доморощенных олигархов, обещавшей ее участникам миллиардные прибыли.

Ребров пришел в «Рэдиссон-Славянскую» минут за десять до начала пресс-конференции, но к этому моменту все стулья в бизнес-центре уже были разобраны и ему пришлось стоять. В зале оказалось немало знакомых лиц. А где-то во втором или третьем ряду Виктор увидел Игнатьеву, которая оживленно разговаривала с сидевшим рядом с ней Энрико Берлуччи.

Анна в очередной раз изменила прическу, а точнее, вернулась к прежней: она отрастила немного волосы и собрала их на затылке, открыв длинную, красивую шею. Зато прическу итальянца изменить было невозможно – его громадная со лба до затылка лысина была такой же идеально круглой и лучезарной, как нимб какого-нибудь святого.

Со времени последней размолвки с Анной Виктор ни разу не звонил ей, и она не звонила ему. И в этом не было ничего удивительного: если бы проводился, предположим, мировой конкурс по упрямству, они наверняка встретились бы в финале и схватка оказалась бы долгой и упорной. Кроме того, Ребров находился именно в том идиотском состоянии, в котором человек способен сутками думать о другом человеке, мечтать о встрече с ним, но из-за какой-то дурацкой гордости скорее согласится, чтобы ему отрубили руку, чем наберет этой рукой заветный номер телефона.

Впрочем, как только Виктор увидел Анну, он тут же забыл о своей гордости и решил с ней поговорить. С ним часто так бывало: чем более мощные он возводил баррикады, тем легче они рушились. Он заметался в поисках пути к ней, но стулья стояли длинными сплошными рядами, а проходы вдоль стен были забиты людьми. Оставалось только лезть по головам. Конечно, вряд ли такой пустяк его бы остановил, но в этот момент в зал вошли организаторы нового общественного движения и уже через минуту пресс-конференция началась.

Вел ее Садиров, а в президиуме, помимо Большакова и Шелеста, сидело еще много известных людей – генеральный директор крупного объединения по производству боевых самолетов, губернатор одной из сибирских областей, где находилось множество военных заводов, президент промышленно-строительной ассоциации, банкиры, депутаты.

Команда выглядела внушительно, но особенно впечатляло, с какой скоростью она была сколочена. Ребров вдруг с ужасом подумал, что эти люди, объединившись, вполне способны реализовать на практике то, что задумывалось им всего лишь как приманка для Большакова и Шелеста. Получалось, что, создавая ловушку своим врагам, Виктор опять лишь помог им. Это был заколдованный круг. Что бы ни изобретал он, они умудрялись абсолютно все обратить в свою пользу.

Во всяком случае выглядели они убедительно, когда высказывали озабоченность судьбой страны: «сможет ли Россия встать в один ряд с промышленно развитыми государствами», «будет ли продукция отечественных предприятий конкурентоспособна на мировых рынках» и вообще «какую страну мы оставим детям – процветающую или нищую и обездоленную»!

После окончания пресс-конференции толпа повалила к выходу. На какое-то время Реброва прижали к стене, а когда он оттуда выбрался, то увидел, что журналисты, разбившись на группки, теперь уже по отдельности терзают вопросами людей из президиума.

Шелест был в числе тех, кто пользовался особой популярностью у газетчиков. Президента банка «Московский кредит» окружало человек пять, среди них находилась и Игнатьева. Она внимательно слушала, что говорил Шелест, и, как показалось Реброву, улыбалась точно так же, как на той давней фотографии.

Виктор не стал дожидаться, пока Анна заметит его. Он развернулся и пошел к выходу.

Спускаясь со второго этажа в длинный холл гостиницы, Ребров догнал Энрико Берлуччи.

– О-о-о! Здравствуйте! – удивленно сказал итальянец и протянул руку. Как ваше здоровье?

– Нормально. А почему вы спрашиваете? – в свою очередь озадачился Виктор.

– На пресс-конференции я сидел рядом с Анной Игнатьевой… Помните, вы нас познакомили в прошлую нашу встречу. Я спросил ее, почему вас нет в зале и где вы сейчас находитесь. А она ответила, что, скорее всего, вы в больнице лечите нервы. По-русски ее фраза звучала как-то иначе, но смысл был примерно таким.

– Уже выписался, – усмехнулся Ребров. – Впрочем, вы тоже что-то не похожи сами на себя. У вас неприятности?

Итальянец помялся, словно не желая отвечать на этот вопрос. Но потом с тяжким вздохом сказал:

– Я очень разочарован…

– Чем?

– Пресс-конференцией… И вообще я устал от множества событий в России, в результате которых ничего не происходит. Это какой-то бег на одном месте… Кстати, скажите, вы тоже участвовали вместе с господином Большаковым в организации этого нового движения?

По его голосу чувствовалось, что ко всей этой затее он относится плохо.

– Участвовал… В значительной степени, – честно признался Виктор. – А вы не верите, что мы сможем помочь отечественной промышленности?

– Не верю, – подтвердил итальянец. – Когда собирают таких разных людей – это не для дела. Скорее всего, господин Большаков будет проводить очередную шумную кампанию. Я в России уже четыре года и знаю, что у вас всегда так поступают, когда надо убедить в чем-то общественное мнение. Впрочем, дело даже не в господине Большакове. Я давно знаю, что он из себя представляет. Меня сегодня очень расстроили все те уважаемые люди, которые пришли вместе с ним. Не люблю патетику и громкие слова, но, простите, кто-то же должен думать и о России…

– А может, из нынешней кампании все-таки что-то выйдет дельное? Что-то такое, чего вы даже не ожидаете? – усмехнулся Ребров.

– Я в это уже не верю, – решительно замотал головой итальянец. – Между прочим, меня скоро переводят в Рим. Я сам об этом попросил. Когда я приехал в вашу страну, то очень хотел ей чем-нибудь помочь. Но нельзя помочь тому, кто не хочет помочь себе сам.

– Мы с вами еще увидимся?

– Вряд ли.

– Жаль, – искренне сказал Ребров.

– Мне тоже.

Они уже дошли до автомобильной стоянки и стали прощаться, но Энрико еще чуть-чуть задержал руку Виктора.

– Знаете, – наморщил он лоб, словно раздумывая, говорить или нет. – У нас в Италии тоже долгое время всем правила мафия, но потом нашлись честные люди – прокуроры, политики, журналисты, которых нельзя купить. Вначале их было немного, но они стали очень хорошим примером для всех. Да и в других странах было что-то подобное: Америке помог Рузвельт, Франции – де Голль. И в России должен появиться свой мессия, извините за громкое слово, иначе у вас ничего не получится. Он должен перевернуть общественное представление о том, что – хорошо, а что – плохо. Показать, что воровать – неприлично. Иначе люди у вас так и будут идти во власть только за одним… Ну, вы понимаете… И еще… это, конечно, не мое дело, но лучше уходите от Большакова.

Энрико виновато улыбнулся и направился к своей машине.

Глава XXVI

НЕЗВАНЫЕ ВИЗИТЕРЫ

1

В субботу с утра, обнаружив в своем холодильнике всего лишь открытую банку сардин, которым здесь было почти так же просторно, как в Атлантическом океане, Ребров отправился закупать продукты на неделю.

Чаще всего он делал это в «Новоарбатском» гастрономе. В советские времена, когда дефицитом являлось абсолютно все, люди съезжались в этот магазин из ближнего и дальнего Подмосковья, и даже из более отдаленных мест, так как в «Новоарбатском» можно было гарантированно купить, пусть и отстояв громадную очередь, несколько сортов колбасы. Теперь же это был один из самых больших в центре города супермаркетов, где полки ломились от всяких вкусных вещей.

Виктор предпочитал «Новоарбатский» еще и потому, что прежде они часто ходили сюда вместе с Анной, когда она оставалась у него на выходные дни. И сейчас, даже не признаваясь себе в этом, он накупил именно того, что ей нравились, будто бы она должна была скоро к нему прийти.

От «Новоарбатского» до дома Реброва было не более десяти минут ходьбы, но, возвращаясь из магазина с кучей пакетов в руках, он пожалел, что не поехал за покупками на машине. Несмотря на утро, дышать в столице уже было нечем. Громадное и жаркое, как раскаленная сковородка, солнце зависло над Москвой, выжигая все живое на улицах. Даже Бульварное кольцо – обычно шумное и забитое машинами – сейчас оживляли лишь редкие троллейбусы, да и они, казалось, тоже сбежали бы куда-нибудь за город, если бы не зависели от электрических проводов.

Однако, как утверждают астрологи, во всех человеческих поступках есть особый, потаенный смысл. В самом деле, если бы Ребров поехал в магазин на своей дряхлой «Ладе», то тогда он не купил бы в подземном переходе свежие газеты и, возможно, не случились бы события, существенно повлиявшие на его дальнейшую жизнь.

В общем-то газеты оказались неинтересными. В покинутой всеми на лето столице ничего не происходило, и большинство редакций пробавлялось сообщениями о резко возросшем от жары числе сердечных приступов и об участившихся лесных пожарах в ближнем Подмосковье. Виктор уже собирался было выбросить всю эту макулатуру, но тут вдруг наткнулся на знакомое словосочетание «Новая Россия -XXI век».

В газете «Коммерсантъ», всегда подчеркнуто демонстрировавшей свою информированность, имелся специальный раздел, где рассказывалось о различных документах, находящихся в данный момент на рассмотрении в правительстве. Именно здесь Ребров и встретил название нового общероссийского движения.

В небольшой заметке говорилось, что на подпись премьеру в числе других поступило постановление, предусматривающее целый комплекс мер по содействию структурной перестройке крупных отечественных предприятий. И среди организаций, которые должны были заниматься этой работой, как раз и называлась «Новая Россия – XXI век».

Ребров сразу понял, что постановление подготовлено и стремительно проведено по лабиринтам правительственного аппарата ради упоминания нескольких строчек, открывавших неограниченные возможности для детища Большакова и Шелеста. Это была обычная чиновничья уловка: в пространный, не вызывающий возражений по своему духу, но, как правило, совершенно бесполезный документ вставлялись два-три слова, одна строка, абзац, позволявшие нужным людям и организациям получить различные льготы, государственную поддержку или что-то такое, чему и название придумать было трудно.

Прежде Виктор считал, что у него есть еще несколько недель для того, чтобы накопить побольше информации для убойной статьи, – о ее публикации, возможно под псевдонимом, он уже договорился со Стрельником. Теперь же он в очередной раз понял, что у него нет ни времени, ни серьезных фактов для того, чтобы реализовать задуманное.

Более того, ему было абсолютно ясно: если правительственное постановление премьер подпишет, то остановить набравший скорость маховик будет уже невозможно. После этого газетная статья даст такой же эффект, что и дробовик при охоте на слона. Да и сражаться тогда Виктору придется не только с Большаковым и Шелестом, но и со всеми теми людьми, которые уже выстроились в очередь в ожидании дивидендов от новой аферы. Эта команда способна была раздавить любого.

Ребров запаниковал. В таком состоянии даже здравомыслящие люди совершают необдуманные поступки, а уж Виктора после многих бессонных ночей, проведенных в мысленных сражениях с Большаковым и Шелестом и в попытках доказать что-то Анне, назвать полностью нормальным вряд ли было возможно.

Пометавшись по квартире, Виктор сел за телефон и стал разыскивать Стрельника. Ему пришлось немало потрудиться, пока он не обнаружил своего друга у Леры Веролайнен.

– Да, он у меня, – сказала Лера не очень приветливо. – Сейчас я его позову.

Спустя несколько секунд в трубке раздался хриплый голос, сопровождаемый сухим кашлем – Игорь явно пренебрегал предупреждениями Минздрава о вреде курения.

– Ну?! Слушаю тебя, – пробурчал он.

– Ты когда-то говорил мне, что руководитель пресс-службы правительства учился с тобой на одном курсе, – без долгих объяснений начал Ребров.

– Ну?!

– Ты поддерживаешь с ним контакты?

– Да. Ближе к телу.

– Тогда ты должен меня выручить!

– Объясни членораздельно: чего ты хочешь? – начал раздражаться Игорь.

– Я должен немедленно встретиться с этим человеком и показать ему кое-какие документы. Понимаешь, все мои прежние планы опубликовать через тебя статью превращаются в бессмыслицу. Будет поздно. Все уже случится. Поэтому я должен предпринять что-то прямо сейчас.

– Но ведь сегодня суббота!

– Насколько я знаю, аппарат правительства по субботам работает.

Ребров понимал, что ждет от своего друга подвига: в невыносимую жару звонить куда-то и, может быть, даже ехать… Но это был единственный шанс затормозить подписание правительственного постановления. Шанс мизерный, но ничего другого Виктор сейчас придумать не мог.

– А если он спросит: о чем идет речь? Что ему сказать? – после продолжительной паузы недовольно спросил Игорь.

– Я хочу его познакомить с некоторыми планами Большакова и Шелеста. Это затрагивает интересы премьера. Твой знакомый должен проявить любопытство, если он, конечно, не хочет упустить случай отличиться перед своим шефом. Но лучше твоему другу ничего предварительно не говорить. Объясни лишь, что это очень важно и очень срочно. Иначе премьер допустит ошибку, исправлять которую будет очень нелегко.

– Ну хорошо, – наконец просипел Игорь, – я попытаюсь его разыскать. Ты дома? Я тебе перезвоню.

Уже минут через десять Игорь сообщил:

– Этот парень и в самом деле оказался на работе, но у него сейчас запарка. Я договорился, что мы подъедем к нему часам к трем. Тебя это устроит?

– Спасибо.

– Мерзавец ты, – констатировал Стрельник. – Жди, я за тобой заеду.

Положив трубку, Ребров вытащил из шкафа все, что у него накопилось на Шелеста за прошедший год, и принялся еще раз просматривать свои бумаги, чтобы отсеять второстепенное. Вряд ли что-нибудь из его архива могло пригодиться, скажем, в суде, но любопытных фактов из жизни президента банка «Московский кредит» имелось предостаточно. Вопрос заключался лишь в том, убедит ли все это правительственного чиновника, чтобы он решился побеспокоить премьера. В первую очередь Виктор, конечно, надеялся на магнитофонную запись разговора Большакова и Шелеста.

От ревизии своего архива Реброва отвлек звонок в дверь. Размышляя над тем, кто бы это мог быть, и склоняясь к мысли, что на пороге он, скорее всего, увидит Игоря с полудюжиной бутылок пива в руках, Виктор вышел в прихожую и оттянул щеколду замка.

Больше он ничего не успел сделать, так как в следующее мгновение дверь с силой распахнулась и в квартиру ввалились трое крепких, молодых мужчин. Они явно не питали к хозяину дружеских чувств. Более того, в ответ на весьма неэффективную попытку преградить им путь один из незваных гостей ударил Реброва кулаком в живот, а когда Виктор согнулся от боли пополам, поддел его снизу очень профессиональным боксерским крюком.

2

Цепляясь за стены и опрокидывая все, что встречалось ему на пути, Ребров пролетел прихожую. На какое-то мгновение ему удалось задержаться в дверном проеме, но, получив еще один удар в лицо, он продолжил свое стремительное движение уже через гостиную, пока не упал животом на стол, где лежала папка с отобранными им документами, а сверху – магнитофонная кассета с записью разговора Большакова и Шелеста.

Весь этот полет в два этапа занял всего несколько секунд. Но даже за такой короткий срок он понял, кто эти ребята и зачем они к нему пришли.

Пытаясь не потерять сознание, Виктор прикрыл магнитофонную кассету ладонью и, с трудом выпрямившись, незаметным движением перебросил ее в выточенный из какого-то цветного камня письменный прибор, стоящий на краю стола. Здесь же находился всякий хлам, оставшийся еще от старика: шкатулка с канцелярскими мелочами, сломанный будильник, старинная, внушительных размеров точилка карандашей. Больше ничего ему предпринять не удалось, так как кто-то схватил его за плечи и повернул на сто восемьдесят градусов.

Это был тот самый парень, который помог Реброву испытать волнующее ощущение свободного полета. Он выглядел бы настоящим громилой, если бы не нежная, будто еще не знавшая бритвы, кожа на лице и круглые, свекольного цвета пятна на щеках. Детский румянец проступал у налетчика так сильно, словно его всего полминуты назад уличили в том, что он стянул из кладовки и съел банку варенья.

– Мальчик, остынь, – сказал появившийся в дверях другой громила, с типичной для «качков» короткой стрижкой.

Вежливое слово «мальчик», очевидно, было кличкой драчливого акселерата. И хотя старшие сделали ему вполне справедливое замечание, он все еще не собирался унимать свой пыл. Мальчик толкнул Реброва на диван, подошел вплотную и, тыча толстым, размером с приличный огурец, пальцем Виктору в лоб, угрожающе прошипел:

– Встанешь – сломаю нос! Будешь орать – заклею рот пластырем! Усвоил?!

Третий из ворвавшихся в квартиру Реброва бандитов, вероятно, был старшим в этой лихой команде. Ростом он не вышел, но в плечах казался гораздо шире других. Своей толстой шеей, приплюснутым носом и маленькими злыми глазами он напоминал Майка Тайсона, только цвет его кожи был не черный, а белый. В комнату он вошел последним, не спеша поднял опрокинутый стул и, усевшись на него, стал чистить под ногтями деревянной зубочисткой.

Эти ребята не суетились, не тратили много слов, и каждый в этой команде четко знал свою роль. Чувствовалось, все происходящее для них привычно и даже обыденно.

Вначале Виктор хорошо видел всех троих, но очень скоро сектор обзора сузился ровно наполовину. Великолепный крюк Мальчика правой рукой пришелся ему в левый глаз, который быстро заплыл. Пульсирующая боль в пурпурно-лиловом синяке отдавалась где-то в затылке и не позволяла сосредоточиться.

– Надеюсь, ты понял, что мы не собираемся с тобой шутить, – внятно, с четкой артикуляцией, как объясняют первокласснику правила правописания, сказал сменивший цвет кожи Майк Тайсон. – А теперь давай нам то, что ты собирался отвезти людям премьера.

Возникла непродолжительная пауза. Ребров сидел на диване и пытался остановить ладонью бежавшую из рассеченной губы и носа кровь. Было слышно, как в соседней квартире кто-то упражняется на рояле, а этажом ниже – на флейте. В музыкальном доме никогда не было абсолютной тишины.

Не меняя выражения своих выцветших глаз, двойник Майка Тайсона произнес всего одно слово:

– Мальчик!

Распоясавшийся акселерат шагнул к дивану. В его движениях сквозило такое упоение собственной силой, что волной накатившее отвращение к нему пересилило у Реброва животный страх. Он что есть силы саданул Мальчика ногой в пах. Следующим движением Виктор схватил со стоявшей рядом с диваном тумбочки бронзовую статуэтку нимфы, стыдливо прикрывавшей гибкими руками божественную наготу, и уже собирался треснуть ею по голове своего мучителя, как его руку успел перехватить коротко стриженный «качок».

Реброва повалили на пол и стали бить ногами. Он прикрывал руками лицо и голову, ощущая, что вот-вот потеряет сознание. Наконец доморощенный Майк Тайсон раскошелился еще на одно слово:

– Хватит!

Отдышавшись после тяжелой, добросовестно выполненной работы, экзекуторы подняли Реброва с пола и посадили на диван. Мальчик сходил в ванную комнату, принес полотенца и связал Виктору руки и ноги. После этого в квартире начался настоящий обыск.

Двойник американского боксера практически сразу обратил внимание на лежавшую на столе папку. Он бегло просмотрел ее содержимое, потом аккуратно сложил бумаги назад и завязал тесемки.

В это время его подручные ходили по комнатам и рылись везде, где только можно было, вываливая на пол книги, одежду, белье, обувь, посуду. Иногда они приносили и показывали своему боссу какие-то вещи. Как правило, это были принадлежавшие старику альбомы с фотографиями, пожелтевшие письма, документы. Все бегло просматривалось и летело в угол.

Когда Мальчик сбросил на пол коробку с пластинками старика, Виктор непроизвольно дернулся. Реакция акселерата была быстрой и решительной: каблуком своего громадного ботинка он несколько раз ударил коробку сверху, наслаждаясь раздававшимся хрустом, и отфутболил ее к окну.

Весь этот шмон занял около часа. Когда в квартире не осталось ни одной вещи, которая не была бы разбита, перевернута или хотя бы сдвинута с места, сменивший пигментацию Майк Тайсон пододвинул к себе телефон и куда-то позвонил.

– Мы уже закончили, – сказал он. – Да, есть кое-что интересное… Хорошо, ждем. – Он повесил трубку и обратился к своим подельщикам: – Должен приехать сам…

В ожидании «самого» незваные гости Реброва коротали время по-разному. Мальчик включил телевизор и стал смотреть игровую передачу: там взрослые люди развлекались тем, что пытались объяснить друг другу какие-то понятия, не используя их названия. Стриженый «качок» сидел на подоконнике, курил и наблюдал, как Кремль, похожий на игрушечный карамельный городок из сказки, расплавляется под лучами полуденного июльского солнца. А Майк Тайсон подобрал с пола томик рассказов Чехова и углубился в него, иногда сопровождая чтение легкой, доброй улыбкой.

Минут через пятнадцать в дверь позвонили. Очевидно, это был кто-то важный, так как Мальчик бегом бросился открывать. А еще через несколько секунд в комнату вошел Рудольф Кроль.

3

Начальника службы безопасности банка «Московский кредит» совершенно не удивили ни разбросанные по всей квартире вещи, ни связанный по рукам и ногам Ребров, ни его подбитый глаз. Тяжело отдуваясь, Кроль с трудом донес свое тучное тело до стола, сел в кресло и принялся обстоятельно вытирать носовым платком обильно выступавший на лбу и шее пот. Чувствовалось, что жара его буквально доконала. Наконец, он повернулся к Реброву и спросил:

– У тебя есть что-нибудь попить?

– В холодильнике. Бутылка минеральной, – кивнул головой в сторону кухни Виктор.

Мальчик побежал на кухню и притащил стакан и запотевшую пластиковую бутылку минеральной воды, которую Виктор купил утром в «Новоарбатском» гастрономе, словно предчувствуя, что у него будут дорогие гости.

Кроль прихлебывал воду маленькими глотками, стараясь не застудить разгоряченное горло, и одновременно изучал подсунутую ему Майком Тайсоном папку с бумагами. Просмотрев ее до конца, он тоже все аккуратно сложил, завязал тряпичные тесемки, передал папку ближе всего стоявшему к нему Мальчику и тяжело вздохнул:

– Много шума из ничего…

Он явно сожалел, что из-за пустяков ему пришлось куда-то ехать в такую жару. Повздыхав, Кроль посмотрел на Реброва, словно решая, что с ним делать дальше, а потом приказал своим присмиревшим бойцам:

– Посидите немного на кухне.

Когда три друга, повязанные одной общей трудной судьбой, вышли из комнаты, Кроль опять перевел свой тяжелый взгляд на Виктора, но теперь на его губах гуляло какое-то подобие улыбки.

– Раз уж я сюда приехал, то давай с тобой поговорим, – сказал он. Как ты думаешь, почему мои люди оказались у тебя?

Ребров поднял руки, связанные полотенцем, и промокнул им все еще вытекавшую из носа кровь.

– Наверное, вы прослушиваете мой телефон. Для меня не новость, чем занимаются ваши люди.

– Правильно. Впрочем, прослушивают не мои люди и не постоянно… но это уже не принципиально… А как ты думаешь, зачем я тебе об этом говорю?

– Чтобы показать свои безграничные возможности.

Кроль удовлетворенно кивнул.

– Я всегда знал, что ты не глупый человек, и именно по этой причине решил дать тебе еще одну возможность одуматься и прекратить играть с огнем… Не могу поверить, что ты и в самом деле считаешь, будто бы тебе удастся докопаться до чего-то серьезного и как-то навредить Шелесту и мне. Ну нельзя же быть таким наивным… – сокрушенно развел он руками. – В твоем возрасте давно пора знать, что все так называемые расследования журналистов – это не больше и не меньше как слив компромата со стороны различных спецслужб, решающих тем самым вполне конкретные задачи. Именно они определяют, что и когда происходит в этой стране, и путаться у них под ногами – просто глупо. Гораздо умнее и полезнее с ними сотрудничать…

– Вы сейчас меня вербуете? – поинтересовался Ребров.

Кроль разочарованно помолчал, а потом сказал:

– Ты можешь юродствовать, сколько тебе угодно, но это так же безрассудно, как прийти ко мне брать интервью под видом журналиста газеты… э-э-э… «День столицы»… – У него все-таки была прекрасная память. – Неужели ты хотя бы на секунду поверил, что тебе удалось меня обмануть? Смешно. Ты бы еще усы наклеил и черные очки надел… Уже через десять минут после твоего первого телефонного звонка ко мне у меня на столе лежала подробная справка: кто ты, откуда и что собой представляешь. Разговаривая с тобой, я прекрасно знал, кто написал ту, оказавшуюся очень кстати, статью о компании «Русская нефть»… И когда ты, уже работая в этом вашем смешном Союзе предпринимателей, попытался подобраться к Шелесту поближе, тебе это удалось не потому, что ты обвел всех вокруг пальца, – тут Кроль выдержал паузу, давая возможность осмыслить его слова, – а потому, что так мне удобнее было тебя контролировать. Я специально держал тебя рядом. Чтобы ты был под боком, так сказать, всегда у меня на виду.

– Ну да, журналист, который копался в той грязной истории с компанией «Русская нефть», вас должен был особо интересовать, – буркнул Виктор, столько людей ведь уложили.

– Это тебе Дзгоев наболтал? – с веселым любопытством спросил Кроль. Я-то ведь знаю, что ты летал во Владикавказ. Ну что ж, спасибо за информацию. У меня все руки до него не доходили. Теперь – дойдут.

– В самом деле, а то давно никого не убивали. Так можно и потерять квалификацию…

Начальник службы безопасности «Московского кредита» налил себе еще стаканчик воды и с удовольствием сделал большой глоток. Его невозможно было вывести из себя.

– Тебе хочется выглядеть героем? Повторяю, глупо. Я еще понимаю, если бы здесь присутствовала Игнатьева… Мужское самолюбие и тому подобное…

Ребров весь залился краской.

– А при чем тут она?! – волком посмотрел он из угла дивана.

– Ты знаешь при чем. Кстати, девочка тоже стала терять чувство меры. Она доиграется, и мне придется поставить ее на место.

– Если вы ее тронете, вам это обойдется очень дорого!.. – начал было Ребров, но тут же понял, что его угрозы сейчас выглядят смешно, и добавил: – Да и вряд ли это понравится Шелесту.

– Шелесту понравится то, что нравится мне, – со смертельной скукой вздохнул Кроль. – По сравнению с тобой, у меня накопилось на него столько интересной информации, что я могу заставить его ходить по канату в цирке… И еще об одном я хотел бы тебе сказать. Ты допустишь громадную, может быть, даже роковую в своей жизни ошибку, если будешь видеть во мне что-то вроде… маньяка. Поверь, такая громадная, бестолковая, плохо управляемая страна, как наша, уже давно уничтожила бы саму себя, если бы не спецслужбы. Это ее спасение. Да-да, ты напрасно блестишь глазками… Каждый раз, когда наши соотечественники начинают заигрываться в революции, перестройки, экономические реформы, просто воровать по-крупному, их приходится поправлять моим товарищам… Ты скажешь, что иногда мы поступаем жестоко. Но, убирая всякую гниль, мы сохраняем страну и жизнь тысячам, миллионам людей… Да и кого жалеть-то?! Медведева? Лукина? Или этого обделавшегося от страха Дзгоева? Я тебя уверяю: поганые это людишки! Нарыв, который надо убирать хирургически.

«Конечно, он маньяк, – подумал Ребров, – психически ненормальный человек. Типичный пример помешательства на работе».

– Так что бросай свои забавы со всякими расследованиями, – продолжал наставлять его Рудольф Кроль. – А если тебе не дает покоя конкретно Шелест, то… – тут он помедлил, – наберись терпения. Он и другие так называемые олигархи зарвались настолько, что теперь у них поджилки трясутся от страха. Чтобы защитить себя и наворованное, они делают ставку на людей из силовых ведомств, продвигают их во власть, надеясь таким образом взять под контроль всю страну. Однако когда наши люди поднимутся на самый верх, они в первую очередь разберутся с этими олигархами. Вспомни историю: Сталин, Гитлер. Придя к власти, они прежде всего уничтожили тех, кто им помогал. Я ни в коем случае не хочу ставить между этими одиозными фигурами и моими коллегами знак равенства. Исторические примеры лишь помогают лучше понять человеческую психологию. Так вот, те, кто поднимается на самый верх, очень не любят быть кому-то обязанными. И если этого не понимают наши олигархи, то только от страха… Ты можешь мне не верить, но я лично сдам Шелеста, когда он будет мне уже не нужен. Пока же его банк является тем питательным раствором, который помогает становлению моей охранной службы. Именно поэтому я сейчас вынужден всячески оберегать Шелеста. Именно поэтому мне пришлось разобраться с Лукиным и Медведевым. Своей жадностью и воровством они могли привлечь внимание к тем, кто над ними стоял. И у меня уже была информация, что к нам начали подбираться. Пришлось обрубить этот конец… Кстати, ты подставил троих моих бойцов в Серебряном Бору… Будем считать, что по недомыслию… На всякий случай хочу предупредить: если ты кому-нибудь расскажешь о нашем разговоре, то тебе не прожить и получаса…

Этот затянувшийся монолог, да еще при такой температуре воздуха явно утомил начальника службы безопасности банка «Московский кредит». Он встал, подошел к окну и вновь вытер пот. Делал это Кроль чрезвычайно обстоятельно: сначала полностью развернул свой огромный носовой платок, потом сложил его особым образом и только после этого тщательно промокнул лоб и шею.

– У тебя прекрасный вид из окна, – сказал Кроль. – Только немного высоковато. Советую быть особо осторожным. Говорю это потому, что, подпустив тебя поближе, я даже проникся к тебе симпатией. Как там у Экзюпери: вы в ответе за тех, кого приручили… – хохотнул он. – Но, чтобы не потерять мое расположение, перестань путаться под ногами. Для умного человека твое поведение просто неприлично. – И без всякой паузы он крикнул: – Миша!

В дверном проеме тут же появился Майк Тайсон, а за ним маячили «качок» и Мальчик.

– Оставьте его так, как есть. Как-нибудь развяжется, – велел Кроль. Он уже развернулся, чтобы уйти, но у стола задержался и спросил: – А что это за кассета? Вы ее прослушивали?

Он взял в руки магнитофонную кассету, которую Виктор бросил в письменный прибор.

– Нет, – ответил Миша-Майк.

Начальник службы безопасности задумчиво покрутил кассету в руках.

– Наш друг – меломан? У него много еще таких же?– поинтересовался он.

– У него было много пластинок, – услужливо заметил Мальчик, указывая в угол, где лежала раздавленная им коробка.

– Возьмите и прослушайте ее у себя, – протянул Кроль кассету Майку Тайсону.

Это было сказано совершенно бесцветным голосом, но все трое прилично смутились. А когда Кроль вышел, белокожий двойник американского боксера набросился на своих партнеров:

– Идиоты! Вам бы к вашей прыти еще и немного мозгов! Кто-нибудь мог обратить мое внимание на эту кассету?! Обо всем должен думать я! Ладно, пошли…

Раздосадованный этой накачкой Мальчик подошел к Реброву и еще раз потыкал ему в лоб своим толстым пальцем:

– Если попытаешься поднять шум, как только мы уйдем, я вернусь и прибью тебя. Так что лучше полчаса не двигайся. Тогда я прибью тебя как-нибудь позже!

4

Как только за бандитами захлопнулась дверь, Ребров попытался развязать зубами стягивавшее руки полотенце. Однако его челюсти после недавней обработки сразу двумя профессиональными костоправами в данный момент нельзя было назвать самой здоровой частью его тела. Помаявшись, он решил действовать как-нибудь иначе.

Виктор с трудом поднялся на связанные ноги и допрыгал до двери. Старинные латунные дверные ручки в квартире старика имели заостренные набалдашники, похожие на луковицы церковных куполов. Ребров зацепился за один из таких набалдашников полотенцем и чуть ли не всем телом повис на ручке. Его усилия увенчались успехом: узел ослаб, и его удалось развязать. Потом он сел на пол и освободил ноги.

Потирая затекшие руки, Виктор доплелся до стола и жадно припал к пластиковой бутылке, недопитой Рудольфом Кролем. Вода была еще прохладной, и, слегка утолив жажду, он приложил бутылку к заплывшему глазу. Было очевидно, что память о буйном Мальчике останется у него минимум на пару недель. Он убедился в этом, дойдя до ванной комнаты и посмотрев на себя в зеркало над умывальником. Нижняя губа была рассечена, а на месте левого глаза переливался всеми цветами радуги огромный пузырь.

Ребров открыл холодную воду, наклонился и долго поливал ею рукотворное чудо на своем лице, пока лобные кости не заныли от холода. Тогда он взял полотенце, замотал голову и несколько минут стоял с закрытыми глазами. Перед ним было два пути: разразиться проклятьями и в бессильной злобе добить все, что еще уцелело после обыска, или взять в руки веник и пойти убирать. После нешуточной борьбы с самим собой он все-таки выбрал второе.

Кавардак в квартире оказался еще тот. В спальне была перевернута даже постель, а на кухне из ящиков вывалены на пол оставшиеся от старика многочисленные кастрюльки и жестяные коробки, которыми Ребров никогда не пользовался.

Виктор только начал сгребать разбитые пластинки, разорванные бумаги, когда в дверь опять позвонили. Прежде чем открыть, он посмотрел в дверной глазок – это пришел Стрельник.

– Я понимаю, что дружба превыше всего, но заставлять человека работать в субботу – это просто свинство… – бодро начал Игорь, проходя в квартиру. Однако буквально на полуслове замолк и стал удивленно осматриваться. – Что у тебя здесь было?!

– Дружеская встреча, – коротко пояснил Ребров.

– Вы неплохо повеселились! – Тут Игорь наконец взглянул на лицо Виктора и встревожено спросил: – Может быть, мне стоит вызвать «скорую помощь» и… милицию?

– Нет, не надо. Я сам решу свои проблемы.

Стрельник какое-то время напряженно соображал, потом его осенило:

– Послушай, это как-то связано с тем, что ты хотел встретиться с моим сокурсником из пресс-службы правительства и что-то ему передать?

– Да.

– И это желание у тебя осталось?

– Нет. Без тех документов, которые у меня были, встреча бессмысленна.

– А теперь, насколько я понимаю, у тебя их нет…

– Меня расстраивает даже не их отсутствие, – усмехнулся Ребров. Обидно осознавать себя ничтожеством. И каждый раз возможность ощутить это мне предоставляют одни и те же люди.

Глава XXVII

ОЧИЩЕНИЕ ДУМЫ

1

Уже около часа Ребров слонялся вокруг следственной части Генеральной прокуратуры, натыкаясь на ни в чем не повинных людей – он все еще воспринимал мир только одним глазом. К тому же, чтобы скрыть громадную гематому на левой стороне лица, Виктор надел солнцезащитные очки, хотя после целой недели изнуряющей жары с утра в понедельник небо над Москвой затянуло тучами и несколько раз на город обрушивался настоящий ливень.

Два выходных дня он страдал от боли в избитом теле и от унижения. Но еще больше – от никчемности тех планов мести, которые роились в его воспаленном мозгу. И Ребров не придумал ничего лучшего, как пойти в прокуратуру к Рукавишникову. После памятного визита подручных Кроля ему все равно не удавалось заснуть, поэтому приплелся он к зданию следственной части задолго до начала рабочего дня.

С трудом дотянув до девяти, Виктор позвонил Рукавишникову из автомата и очень обрадовался, когда застал на месте. На просьбу Реброва немедленно принять его следователь сухо спросил:

– А где вы сейчас находитесь?

– В пятидесяти метрах от вас, – сказал Ребров.

Он хотел добавить что-то о чрезвычайности обстоятельств, которые привели его сюда, но Рукавишников перебил его:

– Я сейчас закажу вам пропуск. Поднимайтесь…

Со дня последнего визита Реброва в кабинет старшего следователя здесь ничего не изменилось, хотя прошло уже более полугода – та же теснота, та же казенная мебель, тот же гигантский любопытный кадык Рукавишникова, постоянно выглядывающий из ворота рубашки.

Особой радости при встрече следователь не проявил. Он лишь сдержанно кивнул, и пока Виктор соображал, с чего бы ему начать, спросил первый:

– Что у вас с глазами?

Ребров снял очки.

– Кто это вас так? – опять же без особого любопытства, словно выполняя служебные формальности, поинтересовался Рукавишников.

– Дебилы из службы безопасности банка «Московский кредит», которой руководит бывший заместитель председателя ФСБ Рудольф Кроль. Знаете такого?

Следователь никак не отреагировал на его вопрос, а задал встречный:

– Что этим людям от вас было надо?

– Они узнали, что я хочу передать руководителю пресс-службы премьер-министра папку с документами, существенно дополняющими биографию хорошо вам известного Владимира Шелеста… – Даже сейчас воспоминание о пережитом унижении резко увеличило частоту сокращений сердечной мышцы Реброва, и эту перемену в своем состоянии он попытался замаскировать развязным тоном. – Бойцы Кроля ввалились ко мне домой, избили и связали меня, а потом перевернули квартиру вверх дном. Естественно, все, что я приготовил для передачи, забрали…

– А как же они узнали, что вы хотите что-то передать людям из окружения премьера?

Диалог незаметно приобрел характер четко выстроенного, не позволяющего отклоняться по пустякам в сторону, допроса.

Виктор пожал плечами:

– Насколько я понял, мои телефонные переговоры прослушивались. Возможно, время от времени… В субботу, буквально за час до налета, я позвонил моему другу – он когда-то учился вместе с руководителем правительственной пресс-службы – и попросил состыковать меня с этим человеком. Встречу нам назначили на три часа дня, и, очевидно, узнав об этом, подручные Кроля решили проверить, что реально у меня есть на Шелеста.

– А что конкретно было в вашей папке?

– Ну… кое-какие интересные бумаги… Мне удалось собрать их за последние несколько месяцев. – Виктору было неловко, что, несмотря на многочисленные запреты Рукавишникова, он продолжал заниматься собственным расследованием того давнего дела. – Например, в той папке были копии трех контрактов, их мне передал известный вам Георгий Дзгоев. Из этих документов в принципе можно было понять, как делали деньги хозяева компании «Русская нефть». Кстати, – попытался оправдаться он, – хотя я встречался с Дзгоевым в Северной Осетии, но, клянусь вам, не знаю точно, где он от всех скрывается. Меня привезли в какой-то дом, перед этим завязав глаза… Еще из славного города Заборска я привез письменные заявления трех бывших акционеров местного металлургического комбината, они утверждают, что продали свои пакеты акций дочерней инвестиционной компании банка «Московский кредит» под угрозой расправы… Было кое-что еще… В общем, если бы вы не прекратили следствие о причинах смерти Лукина и Медведева, то, думаю, вам бы все это тоже пригодилось… – Ребров потрогал свой распухший глаз и скривился от боли. – Да, они отобрали у меня и магнитофонную кассету с записью одного разговора. Впрочем, он не содержал, по сути, ничего криминального, так что для вас, как сотрудника прокуратуры, вряд ли представлял интерес. Хотя премьеру послушать эту пленку было бы очень любопытно…

– Запись разговора между кем и кем?! И о чем?! – тут же спросил Рукавишников, хотя ни в его голосе, ни в выражении лица по-прежнему не проявилось никакого интереса.

– Между Шелестом и моим шефом Большаковым. Ну, который руководил общественным расследованием убийства директора алюминиевого комбината. Помните? Вы тогда еще приходили к нам… Так вот, Большаков и Шелест обсуждали, как выбить деньги у правительства, чтобы начать собственную политическую игру. Предполагалось сделать все это за спиной премьера, подкупив некоторых людей из его ближайшего окружения и подключив кое-кого из президентской администрации.

Понукаемый вопросами следователя, Ребров добавлял к истории создания фонда и движения «Новая Россия – XXI век» все новые и новые детали, как вдруг, подняв глаза, он поймал полный ненависти и презрения взгляд Рукавишникова.

– Я что-то не то сказал? – удивился он. – Почему вы на меня так смотрите?!

– Ваши умственные способности производят удручающее впечатление! заметил следователь, и пока Виктор пытался прийти в себя после этого неожиданного заявления, Рукавишников добавил: – Вы тряслись над своими документами и собирали их в папочку, а у меня подобных материалов больше чем достаточно. Их хватит, чтобы Кроля и Шелеста сначала четвертовали, а потом сожгли на костре. Только на это должны сначала дать разрешение… Он поднял глаза кверху. – И ваша кассета могла бы оказать здесь неоценимую услугу. Не исключено, что она стала бы тем спусковым крючком, детонатором, который я искал все последнее время. Пожалуй, мне запись этого разговора была нужнее, чем кому-либо другому. Но вместо того чтобы принести кассету сюда, вы ее где-то прятали… Кстати, со дня нашего знакомства меня все время преследовало желание сделать вам кучу неприятностей, однако никогда оно не было таким сильным, как сейчас.

– Вы хотите сказать, что там, – Ребров тоже посмотрел наверх, – знают обо всех делах Шелеста и Кроля, но пока ничего не предпринимают?! Неужели такое возможно?

– Как раз невозможно обратное, – ледяным тоном подтвердил следователь. – Так уж устроена наша страна, что в крупном бизнесе, в кругах, близких к правительству, в самом правительстве не бывает людей, на которых нет компрометирующих материалов. Святых туда просто не пускают. Если человек имеет незапятнанную репутацию, им невозможно управлять. Так что в принципе сегодня можно посадить в тюрьму любого высокопоставленного чиновника, только на это надо получить соответствующее разрешение… Я уже несколько раз пытался запустить дело на всю эту команду из банка «Московский кредит». Но пока наверху не заинтересованы в том, чтобы уничтожить Шелеста. Да и у него там остались мощные связи. В этой ситуации нужен был какой-то толчок, какой-то повод…

– Значит, сейчас вы сидите на куче компромата и ждете, когда вам дадут отмашку? – Ребров никак не мог поверить в то, что услышал.

– Можно сказать и так, – согласился Рукавишников. – Все, что надо было нарыть, я уже нарыл. Теперь сижу и жду…

Понадобилось не меньше минуты, чтобы эта информация уложилась в голове у Виктора по полочкам. А усвоив ее, он решительно поднялся:

– Большое спасибо!

– За что?

– Вы меня избавили от многих пустых хлопот.

– Рад был вам помочь, – с ядовитым сарказмом откликнулся Рукавишников.

2

Когда Ребров вышел из здания следственной части, его личность как бы раздвоилась. Одна половина его существа испытывала невыносимую обиду, боль, а другая – получала чуть ли не физическое удовлетворение от страданий первой. Он ненавидел себя так, как ненавидят самого заклятого врага. И в этом не было ничего удивительного: вряд ли кто-либо мог создать ему столько проблем и неприятностей, сколько создал он сам.

Реброву даже захотелось досадить себе еще больше, и для этого имелась прекрасная возможность: достаточно было всего лишь поехать в Государственную думу и встретиться с Большаковым. Наверняка у предводителя отечественных буржуев уже состоялся не очень приятный разговор с Шелестом, которому, скорей всего, рассказали о кассете еще в субботу или в крайнем случае в воскресенье. И если Алексей не попытается сразу треснуть Виктора по голове чем-нибудь тяжелым, то выяснение отношений между ними точно будет очень непростым. Ребров рассудил так: лучше уж сразу получить все пинки и оплеухи, чтобы этот печальный финал его дурацких экспериментов и трагикомическое подведение итогов целого года жизни, когда он лишился всего – Анны, кассеты и уважения к себе, – были бы не очень растянуты во времени.

Охваченный острым приступом садомазохизма, Ребров и в самом деле от следственной части прокуратуры прямиком направился в Думу. Уже через двадцать минут он вошел в здание нижней палаты российского парламента со стороны Георгиевского переулка и на лифте поднялся наверх, где сразу же наткнулся на первые признаки надвигающейся бури.

Еще в коридоре ему встретился Левон, который выглядел так, словно получил из милиции предписание немедленно вернуться на родину, причем без права на последнее свидание с Люсей. Дитя войны тут же сообщило, что Большаков ездил куда-то прямо с утра, а, вернувшись, бросается на всех, как раненый тигр, и требует, чтобы ему немедленно разыскали Реброва.

Шума, очевидно, и в самом деле было много. У сидевшей в приемной Люсеньки глаза были подернуты слезами, а опущенные кончики губ мелко дрожали.

– Ну наконец-то, – увидев Виктора, с упреком и обидой сказала секретарша.

Ребров одарил ее самой обаятельной улыбкой, на которую в этот момент был способен, и прошел в кабинет Большакова.

Алексей сидел за своим рабочим столом. Было такое впечатление, что из его большого, сильного и уверенного в себе тела извлекли все кости и мышцы. В нем трудно было узнать вождя всех подрастающих российских капиталистов и лидера зарождавшейся, чрезвычайно прогрессивной депутатской группы. А какой-нибудь неопытный зоолог вообще мог бы даже отнести это расплывшееся, желеобразное существо к медузам. Только глаза у него были по-волчьи злыми и затравленными.

– Привет! Говорят, ты меня искал? – развязно спросил Ребров, садясь напротив.

Он делал вид, что не замечает состояния своего начальника и что у него самого никогда в жизни не выпадало такого замечательного денька, как сегодня.

– Знаешь, где я был утром? – не ответив на приветствие, поинтересовался Большаков. – Нет? У Шелеста! – Он помолчал, наблюдая за реакцией Виктора. – У нас с ним был оч-чень интересный разговор. Впрочем, разговором это назвать трудно. Шелест просто достал из верхнего ящика своего стола магнитофонную кассету, и мы ее вместе прослушали…

– Надеюсь, это был не рэп?! Лично я ненавижу этот дурацкий музыкальный стиль, – вставил Ребров.

Ему уже абсолютно нечего было терять, и он начал откровенно хамить.

– Сними эти дурацкие очки! – заорал Большаков. – Я хочу видеть твои паршивые глаза!

Виктор снял очки и сунул их в нагрудный карман рубашки.

На лице Алексея непроизвольно расцвела улыбка удовлетворения.

– Неплохо, – констатировал он. – И ради чего ты пошел на это?

– Захотелось хоть что-то исправить в своей жизни.

– Идиот… Ты что, не понимал, с кем собираешься шутки шутить? И вообще, – он заводился все больше и больше, – ради чего ты пожертвовал всем тем, что мы вместе с тобой создавали, нашими совместными проектами, планами, в конце концов, нашим будущим? Какое ты имел на это право?! Ты можешь мне это внятно объяснить?! Ну хорошо, допустим, ты хотел свести счеты со своей гнусной жизнью. Но тогда уж лучше бы прыгнул под машину. Неужели у тебя никогда не появлялась мысль, что, тайно переписав ту пленку, ты можешь очень крепко подставить в первую очередь меня?! Чего ты молчишь?

– Ты сказал о нашем совместном будущем?! – ухмыльнулся Ребров. – А оно у нас могло быть?

– У тебя есть ко мне какие-то претензии? – подозрительно прищурился Алексей.

– Теперь уже нет, теперь мы – квиты…

Виктор хотел еще что-то добавить, но внезапно в голове его сверкнул ослепительный свет. Он четко понял, что ему необходимо делать дальше, чтобы все, абсолютно все, исправить. Так бывает где-нибудь в лесу, в бурю, когда человек не знает, куда идти дальше, но вдруг в длящейся всего доли секунды вспышке молнии замечает спасительный ориентир и в душе у него расцветает надежда.

Даже не признаваясь себе самому, Ребров в течение всего разговора с Большаковым, выслушивая отборную брань в свой адрес, продолжал мысленно искать выход из положения. И когда Алексей сказал одно ключевое слово, множество винтиков, колесиков, передаточных механизмов в голове Виктора вдруг выстроилось во что-то цельное.

Он тут же встал и пошел к выходу. Алексей еще кричал ему в спину, что он уволен, что у него будет масса других неприятностей, однако все угрозы и проклятья мгновенно потеряли для Реброва всякий смысл. Да и сам он мысленно был отсюда уже очень далеко.

Впрочем, он понимал, что очередной спасительный план, родившийся в его горячечном мозгу, был весьма призрачным и мог реализоваться только при стечении громадного количества обстоятельств. Но когда предоставленный судьбой шанс остается единственным, человек начинает в него верить, и верить безоговорочно.

3

При входе в Государственную думу, с правой стороны, находилась большая комната, где всегда толпилось много людей. Здесь располагалось бюро пропусков нижней палаты российского парламента. Это помещение можно было назвать и своеобразным чистилищем: отсюда посетителей либо отправляли на встречу с думскими небожителями, либо выдворяли назад – в ад расположенной рядом Тверской, где по раскаленному асфальту в несколько рядов сплошным потоком двигались автомобили.

В самом же бюро пропусков с одной стороны шла сплошная высокая стойка с окошечками, а с другой – стояли столы с городскими телефонами. Именно к ним первым делом бросился Ребров – для реализации своего плана ему срочно надо было позвонить.

Он набрал номер, по которому очень давно не звонил, но помнил его наизусть.

– Слушаю вас, – тут же прозвучал в телефонной трубке голос Анны Игнатьевой.

– Пожалуйста, не клади трубку! – скороговоркой произнес Виктор. – У меня опять возникли чрезвычайные обстоятельства. Пожалуй, чрезвычайнее еще и не было. Мне необходимо срочно с тобой встретиться. Немедленно!

Размышляла она всего несколько секунд:

– Хорошо. Где?

Они договорились встретиться в большом, шумном ресторане «Патио-Пицца» в самом начале Тверской. Чтобы попасть туда из Думы, Реброву нужно было всего лишь пересечь улицу, и он пришел первым. Оккупировав столик в самом дальнем углу, он стал следить за входной дверью и, когда появилась Анна, привстал и помахал ей рукой.

Многие из присутствовавших в ресторане мужчин обратили на Игнатьеву внимание. И, пожалуй, это внимание вряд ли оказалось большим, даже если бы она, продвигаясь по проходу, сбрасывала с каждого столика на пол по тарелке.

Виктор сдержанно улыбнулся и поздоровался, ожидая чего-нибудь подобного в ответ. Честно говоря, на многое он не рассчитывал – так, на дежурную вежливость. Однако она с большим запасом продемонстрировала, что ее приход ни в коем случае нельзя рассматривать как готовность идти на компромиссы. Стараясь замять возникшую при этом неловкость, Ребров торопливо отодвинул стул и помог ей сесть.

К ним сразу же подлетел официант с меню и спросил, не принести ли чего-нибудь попить.

– Минеральной воды, – сказала Анна.

– Мне тоже, – добавил Виктор.

Какое-то время сидели молча. Он украдкой разглядывал Анну. За последнее время она немного похудела и хорошо загорела – вероятно, по выходным ездила куда-нибудь за город. И еще он заметил у нее кольцо и серьги, которых раньше не видел. Возможно, эти недорогие украшения она купила себе сама, но все равно: и загар, и серьги говорили о какой-то ее жизни, проходившей без него. И сознавать это было не очень приятно.

– Во-первых, я тебя слушаю, а во-вторых, ты не мог бы снять очки? наконец сказала она.

– Очевидно, у меня очень красивые глаза, – вздохнул Ребров, снимая очки. – За сегодняшнее утро ты – уже третий человек, который хочет их увидеть. Правда, сейчас это не так легко.

Если Рукавишникова вид его подбитого, раздувшегося глаза оставил равнодушным, Большакову доставил удовольствие, то Анну он поверг в состояние шока. Ее внешняя холодность мгновенно рухнула, и она непроизвольно схватила его за руку.

Все это вдруг напомнило Виктору тот вечер в Заборске, когда он принес в гостиничный номер Анны забытую ею в ресторане сумочку. Тогда в ее глазах также вначале были холод и презрение, но потом прорвалась целая буря чувств. Вряд ли что-либо подобное могло повториться сейчас, но даже ощущать тепло ее руки было безумно приятно.

– Кто это тебя так?! – воскликнула она.

Как и Рукавишникову, Ребров в самых общих чертах рассказал ей о визите в его квартиру подручных Кроля и самого начальника службы безопасности «Московского кредита». Еще недавно холодное лицо Анны теперь бурно реагировало буквально на каждое его слово.

– Твои коллеги порылись в моих вещах, немножко поразмялись на мне, а потом Кроль пообещал выбросить меня из окна, если я и дальше буду плохо себя вести, – заключил Виктор эту историю. – И у меня нет оснований полагать, что он шутит.

– Это уже переходит всякие границы! Кроль окончательно зарвался! А Шелест… он и в самом деле потакает этому бандиту! Какие же они подонки! Было видно, что ей нелегко удержаться от более крепких слов. – А что им от тебя было надо?

– Кое-какие документы – я собрал их на Шелеста и хотел передать людям из аппарата премьера.

– Нет, ты все-таки сумасшедший!

Анна никак не могла прийти в себя.

– Кроме бумаг, они забрали у меня еще и одну магнитофонную кассету. Как мне объяснил сегодня утром знакомый следователь, она в сто раз важнее, чем все мои документы, – сказал Ребров.

– А что на ней было записано?

– Весьма любопытный разговор, состоявшийся между Шелестом и Большаковым.

Все эти детали из шпионского романа окончательно доконали Анну. Она сидела с открытым ртом, как ребенок, которому рассказывают истории об оживших скелетах.

– И кто записал этот разговор?

– Большаков. Я дал ему диктофон на встречу с Шелестом, а потом тайком от него переписал кассету. Ее-то у меня и забрал Кроль.

– Вряд ли Шелесту это понравится… – заметила она.

– Ему уже не понравилось, – подтвердил Виктор. – Сегодня утром к нему ездил Большаков. Между ними состоялся крутой разговор. После этого Алексей устроил скандал и мне. Да что там скандал. Он готов был разорвать меня на куски… Но при этом Большаков упомянул одну интересную деталь: перед тем как прокрутить ему ту самую злополучную кассету, Шелест достал ее из верхнего ящика своего стола… И это мой последний шанс…

Анна наморщила лоб.

– Не поняла? Какой шанс?

– Если сегодня утром Шелест достал кассету из верхнего ящика стола, то есть большая вероятность, что он туда же ее и положил… Так обычно делает большинство людей… Машинально…

На лице Анны вначале отразилось недоумение, потом растерянность и наконец негодование.

– Мерзавец!!– произнесла она сквозь зубы, при этом наклонила голову, словно собиралась его боднуть. – Какой же ты мерзавец! Значит, я опять понадобилась тебе только для того, чтобы помочь бороться с Шелестом?! Чтобы украсть у него кассету?!

– Послушай, ты единственная из моих знакомых, кто может попасть в его кабинет, – сказал Виктор и попытался ее успокоить: – У меня нет человека дороже тебя. Клянусь! Ты даже не представляешь, как мне без тебя плохо. Но пойми, сейчас я в безвыходном положении… Я не могу отступить перед Шелестом и Кролем. Ты первая начнешь меня за это презирать, даже не признаваясь себе… В твоих глазах я навсегда, на всю жизнь останусь проигравшим. Ты же сама сказала, что эти подонки перешли все допустимые границы. Их надо остановить…

– Твое проклятое гипертрофированное самолюбие тебе дороже всего! воскликнула Анна. – А ты подумал, что будет, если меня застанут в тот момент, когда я буду рыться в столе Шелеста?! Как я вообще зайду в кабинет без него?!

Она попыталась встать, но он удержал ее за руку:

– Ты можешь сказать его секретарю, когда Шелест куда-нибудь отлучится, что забыла в кабинете начальника какие-то бумаги, очки… да мало ли что еще?

– Пусти! – Она вырвала руку и поднялась, чтобы уйти, но потом задержалась еще на секунду. – Ты даже не подумал, как для меня унизительно сознавать, что ты вспомнил обо мне только в связи с твоим идиотским соперничеством с Шелестом. Я тебе этого никогда не прощу!!

Провожая Анну взглядом, Виктор подумал, что ее устойчивый отрицательный рефлекс на Шелеста и Кроля, как на бандитов, – это уже очень много. Возможно, это даже больше, чем он хотел добиться, начиная всю эту кампанию. Теперь вполне можно считать, что жизнь прожита не зря.

4

С тех пор как Ребров перебрался из провинции в Москву, он усвоил несколько очень важных для проживания в столице правил. И одно из главнейших заключалось в следующем: если не хочешь отравиться водкой, которую в середине девяностых годов в России подделывали все, кто угодно, то нужно не полениться и дойти до Елисеевского гастронома на Тверской. Именно там Виктор и приобрел бутылку фирменной кристалловской «Столичной», батон ржаного хлеба, баночку маринованных огурцов и тонко нарезанный душистый сыр.

Со всей этой снедью он зашел в «Народную трибуну» к Стрельнику и застал своего друга у компьютера – тот с глубоким отвращением перечитывал только что написанную им заметку.

Когда Ребров поставил на стол бутылку, Игорь на секунду оторвался от экрана и строго заметил:

– Мне надо кровь из носа дописать материал!

После появления ржаного хлеба и сыра Стрельник уже не был столь категоричен:

– Работы – выше головы.

А когда на свет были извлечены маринованные огурчики, он шумно отодвинул кресло, подошел к двери и закрыл замок.

– Хорошо, что ты пришел, – сказал он. – Сил больше нет перечитывать эту галиматью!

Игорь достал стаканы, нож и стал резать хлеб, предварительно расстелив извлеченные из принтера белые листы бумаги, на которых могла бы быть отпечатана какая-нибудь статья, но судьба уготовила им более соблазнительную перспективу: впитать в себя капли водки, огуречного рассола и жир швейцарского сыра.

– Как твои дела? – поинтересовался Стрельник, извлекая из банки маринованные огурчики.

– Я уже не работаю в Государственной думе, – проинформировал своего друга Ребров. – Сегодня утром Большаков меня выгнал.

– Прекрасная новость! Теперь я вижу, что наш парламент постепенно все-таки очищается от людей с низкими моральными качествами. Кстати, все это как-то связано с тем дружеским визитом в твою квартиру головорезов из банка?

– Звенья одной цепи, – подтвердил Виктор. – Эти события неразделимы, как Сцилла и Харибда, Орфей и Эвридика, Смит и Вессон… Или последнее из другой оперы?

– Это неважно, – успокоил его Стрельник. – Важна суть того, что произошло, а именно: ты, как бесстрашный рыцарь, с открытым забралом бросился в бой со всей российской мафией. Кончилось же это тем, что тебе намяли бока и вышвырнули на улицу. Правильно?

– Правильно.

– Отсюда логически вытекает мой первый тост, – поднял Игорь стакан. За дружбу!

– А при чем тут это? – удивился Виктор.

– Если бы у тебя не было настоящего друга, в той ситуации, в которую ты попал, тебе пришлось бы нажираться до поросячьего визга в одиночестве.

Выпив бутылку водки, друзья перебрались в бар при ресторане гостиницы «Пекин», а еще через пару часов они обнаружили, что сидят в чешском пивном ресторане на Кудринской площади. Процесс перемещения из гостиницы в пивнушку в памяти у них не отложился, поэтому они пришли к выводу, что столкнулись с каким-то неизученным явлением переноса физических тел усилием воли. Когда Игорь чуть не опрокинул локтем свою кружку, он решительно встал, яростно протер осоловелые глаза и заявил:

– Все! Я иду спать. Будем считать, что поминки по тебе прошли успешно.

Стрельник жил на Маяковке, и Виктор довел его до самого подъезда, а потом пешком отправился домой. Ночная Москва еще не спала, давая множество удивительных примеров мирного сосуществования старой России и новой: в Мамоновском переулке на чахлом газоне напротив Театра юного зрителя интеллигентная старушка выгуливала перед сном облезлого мопса, а рядом какие-то крутые ребята, не выходя из громадного джипа, выбирали себе проституток, построив полукругом и осветив фарами не менее пятнадцати жалких, накрашенных девчонок.

Ребров посидел еще немного на Тверском бульваре, и когда добрался до своей обители, было далеко за полночь. Он уже собирался свернуть во двор, как стоявшая чуть впереди у бордюра машина мигнула фарами. Дверца у нее открылась, и из автомобиля вышла Игнатьева. Только теперь Виктор узнал ее белый «форд».

Анна быстро подошла к нему и молча протянула маленький бумажный сверток.

– Что это? – спросил Ребров, прекрасно понимая, что находится внутри.

– Набор цветных ниток для вышивания крестиком.

Она повернулась и пошла к машине.

– Подожди!

– Я жду тебя с семи часов вечера, – бросила Анна через плечо.

Виктор догнал ее уже у машины и придержал дверцу:

– Как тебе это удалось?

– Нет никакого смысла рассказывать, – саркастически усмехнулась она.

– Почему?

– Потому что ты поверишь только в одно объяснение: что я отдалась Шелесту на его рабочем столе и, пока он делал свое дело, незаметно вытащила кассету из верхнего ящика.

– Может быть, зайдешь? Нам не мешало бы поговорить, – без всякой надежды предложил Виктор.

– Чувствую, у тебя был приятный вечер. Не хочу его портить! – резко сказала Анна.

Она захлопнула дверцу машины, завела мотор и, сорвавшись с места, уже через пару секунд была в конце переулка, помигала сигналом поворота и скрылась за углом.

Поднявшись к себе, Ребров еще в прихожей разорвал пакет из обычной писчей бумаги, заклеенной скотчем. Внутри была именно та самая магнитофонная кассета из прозрачного пластика. Он узнал ее потому, что, переписывая пленку, дабы ничего не перепутать, поставил шариковой ручкой на своей кассете крохотную точку в углу.

После этого Виктор проверил все замки на двери и везде погасил свет, чтобы никто не мог обнаружить его присутствия в квартире. А рано утром он опять занял свой, уже привычный, пост у следственной части Генеральной прокуратуры, подозрительно присматриваясь к каждому проходившему мимо человеку, к каждой проезжавшей мимо машине.

Ему пришлось подежурить здесь почти два часа, пока наконец не подъехал на служебной черной «Волге» Рукавишников. Перехватив его у входа, Ребров молча протянул кассету.

– Как вам удалось ее вернуть? – с удивлением спросил следователь.

– Это неважно, – устало потер лоб Виктор и тут же попытался прояснить вопрос, который мучил его всю ночь: – Скажите, а возможен ли вариант, что эта пленка в прокуратуре просто исчезнет, растворится, будто ее и не было?

– Ничего не могу исключать, – честно признался следователь, – но я постараюсь, чтобы этого не случилось.

Ребров помялся.

– А насколько высоки шансы, что теперь делу дадут ход?

Рукавишников пожал плечами.

– Не знаю. Пока я даже не прослушал вашу пленку.

– Действительно, – согласился Ребров. – А можно мне вам позвонить?

– Не думаю, что в этом есть смысл. Если ваша кассета способна сдвинуть дело с мертвой точки, то вы сами все увидите и услышите. Шума будет более чем достаточно.

Говорить было уже не о чем, однако Реброву казалось ненормальным просто так уйти, оставив магнитофонную кассету, из-за которой его избили, выгнали с работы и которая стала причиной его окончательного разлада с любимой женщиной.

– Но вы сами-то заинтересованы в том, чтобы дать делу ход? – уже с раздражением спросил он.

– Я не имею права быть заинтересованным лицом. Я могу быть только объективным, – явно из вредности подсыпал соли на свежую рану Рукавишников и скрылся за дверью следственной части.

Глава XXVIII

КАК ПРИМИРИТЬСЯ

С ЭТОЙ СТРАНОЙ

1

Если бы каким-то студентам-медикам, специализирующимся на психиатрии, надо было написать практическую курсовую работу, то Ребров представлял бы для них идеальный объект для наблюдений. Причем проявлявшиеся у него симптомы были настолько очевидны, ярко выражены, что даже отпетые прогульщики из числа будущих эскулапов абсолютно точно назвали бы его состояние заторможенным.

В последние несколько дней у Виктора не было ни желания, ни сил чем-нибудь заниматься, и большую часть времени он сидел в кресле у окна, тупо смотрел на Кремль и в две тысячи первый раз прослушивал рахманиновскую Литургию Иоанна Златоуста.

Он очень любил это музыкальное произведение, но вновь и вновь слушал его еще и потому, что пластинка с Литургией была единственной, которая уцелела после налета гвардейцев Рудольфа Кроля. Во время погрома она находилась на диске проигрывателя и именно по этой причине не погибла под каблуком упивавшегося своей властью и силой Мальчика.

Впрочем, более опытные психиатры явно отметили бы, что при всей своей заторможенности Ребров еще не впал в состояние полной прострации, когда человек становится абсолютно безразличным ко всему окружающему. Его мысли были заняты Анной Игнатьевой, а точнее, он буквально сходил с ума от страха, что шакалы Кроля доберутся и до нее.

После того как Ребров отдал кассету Рукавишникову, он вернулся домой и сразу завалился спать, так как всю предыдущую ночь провел в какой-то полудреме, опасаясь очередного визита незваных гостей. А проснувшись, сразу же ощутил это парализующее чувство близости чего-то непоправимого.

Виктор вдруг отчетливо понял, что даже если все сложится самым наилучшим образом и Рукавишникову теперь удастся дать ход тем материалам, которые у него имеются, то на это уйдет немало времени. Тогда как исчезновение магнитофонной пленки может быть обнаружено уже сегодня, сейчас. И реакция Шелеста, а тем более Кроля будет мгновенной и очень жесткой.

Конечно, Анна не единственная, кого станут подозревать в похищении кассеты. Наверняка в кабинет президента банка могли заходить и другие люди – секретари, помощники. Но для Кроля такая головоломка – не более чем задачка на простые арифметические действия.

Осознав все это, Ребров впал в панику. Ему захотелось немедленно забрать Анну из банка, как-то защитить ее, спрятать от возможных неприятностей. И он кинулся ей звонить, чтобы убедиться, что с ней пока ничего не случилось.

Его телефон мог по-прежнему прослушиваться, поэтому Виктор побежал на улицу искать телефон-автомат, чтобы не навредить Анне еще больше. В тот день ее долго не было на месте, и он обливался холодным потом от ужаса, предчувствуя самое плохое. А когда она, наконец, ответила, закричал в трубку:

– Где ты была?! У тебя что-то случилось?!

– Это тебя уже не касается. Больше никогда, понимаешь, никогда в жизни мне не звони! – сказала Анна и повесила трубку.

В ее голосе слышалась смертельная обида, лишающая всякой надежды на примирение.

Но Виктор продолжал звонить по много раз в день, удовлетворяясь уже тем, что она поднимает трубку, а значит – жива и здорова. И все это время он мучился одними и теми же вопросами. Почему до сих пор не обнаружено исчезновение кассеты? А если обнаружено, то почему на это нет никакой реакции? Каким образом он сможет узнать, что Анне что-то угрожает и какие у него есть возможности ее защитить? Не находя ответов, он опять шел звонить.

Скоро Виктор изучил расположение всех телефонов-автоматов в округе и даже знал характер, особенности каждого из них. У одного была хроническая ангина, и он страшно хрипел, другой подолгу раздумывал, прежде чем соединить, третий страдал клептоманией и бессовестно воровал жетоны. Но даже самые порядочные и морально здоровые из этих аппаратов были бессильны помочь Реброву, если на другом конце его не хотели слышать.

Однажды Виктор попытался перехватить Анну в конце рабочего дня, чтобы убедить ее немедленно бросить все и отправиться с ним на какое-то время в другой город. Но, заметив его еще издали, она опять зашла в банк, а потом появилась уже с какими-то женщинами, дошла с ними до своей машины и быстро уехала. После этого Ребров как раз и впал в то самое заторможенное состояние, из которого выходил, только чтобы опять сбегать к телефону-автомату.

Впрочем, выбегая по утрам звонить, он заодно покупал газеты, хотя не читал их, а просто пробегал глазами в поисках интересующей его информации. Но только на пятый день своих мучений Ребров прочитал в «Коммерсанте», в колонке деловой хроники, что премьер так и не подписал правительственное постановление, в котором упоминалось так называемое общественное движение содействия структурной перестройке экономики «Новая Россия – XXI век».

А вечером в информационных программах всех телеканалов прошло сообщение об аресте начальника службы безопасности банка «Московский кредит» Рудольфа Кроля и нескольких его ближайших сотрудников. Ничего внятного по поводу причин их задержания не сообщалось, да Виктору это было уже и не интересно.

Дальше события развивались еще стремительнее. Через день газеты напечатали сенсационную новость о решении властей перевести ряд счетов Государственного таможенного комитета из «Московского кредита» в другой банк. Это означало, что кто-то, в чьей власти была регулировка финансовых потоков в стране, рассердился не на шутку: Шелесту не просто мстили, его буквально уничтожали. Счета таможни – это был тот неиссякаемый источник, на котором бывший вице-премьер и взрастил свой банк.

Стало ясно, что это начало конца «Московского кредита» – лишившись значительной части своих активов, он вряд ли способен был выкарабкаться. Обеспокоенные клиенты банка стали срочно изымать из него свои деньги. Кое-кто поспешил даже подать заявление в суд, чтобы в случае блокирования банковских счетов иметь возможность хоть что-то получить через судебных исполнителей. А для любого финансового учреждения нет ничего хуже, чем паника среди клиентов, когда все и сразу требуют свои деньги обратно.

Еще недавно, казалось, непоколебимая финансовая империя рушилась буквально на глазах. И вскоре стало известно, что Владимир Шелест, спасаясь от наседавших на него кредиторов, а возможно, и от угроз физической расправы с их стороны, уехал за границу.

Газеты писали, что он скрылся то ли в Швейцарии, то ли в Испании, где у него имелась недвижимость. Естественно, в связи с этим интерес к бывшему вице-премьеру был повышенным. Пространные статьи излагали фантастическую историю его космического взлета, в какой-то степени символизировавшую все смутное время экономических реформ в России, когда никому не известный научный работник мог стать вице-премьером, а потом в считанные месяцы создать для себя на государственные деньги крупный банк.

Упоминалась и странная смерть президента компании «Русская нефть» именно в то время Шелест находился в правительстве и курировал топливно-энергетический комплекс. Эта тема раскручивалась особенно энергично, так как из прокуратуры просачивались сведения, что арестованный ранее начальник службы безопасности банка «Московский кредит» Рудольф Кроль был причастен к физическому устранению руководителей внешнеторговой компании.

Но больше всего Реброва позабавило появление на горизонте бывшего вице-президента «Русской нефти» Георгия Дзгоева. Узнав об аресте Кроля и побеге за границу Шелеста, он срочно возвратился в Москву и был здесь нарасхват: то давал показания следователям, то раздавал сенсационные интервью средствам массовой информации. Дзгоев явно засиделся у себя на Кавказе и теперь спешил наверстать упущенное.

А как-то вечером Виктору позвонил Левон. Задав пару вежливых вопросов о жизни, он перешел к главному.

– Большакова сейчас все бросили, – не без злорадства сообщил Левон.

Виктор подумал, что мир неисправим: челядь первая обсуждает и предает своих хозяев.

– А что у вас случилось? – полюбопытствовал он.

– Как только стало известно, что правительство не будет поддерживать движение «Новая Россия – XXI век», что это – мыльный пузырь, депутатская группа Большакова посыпалась на глазах. Шеф давит на мораль, говорит о святом деле помощи российским предприятиям. Но какому депутату нужна структурная перестройка, если она не гарантирует ему перевыборы в новый состав парламента, – резонно заметил Левон, познавший лучше, чем кто-либо другой, трудную науку выживания.

– Ну а что собираешься делать ты? – поинтересовался Виктор.

– В связи с этим как раз и звоню, – очень похоже изобразило смущение дитя войны. – Я пока сижу здесь, в приемной Большакова. Однако при таком развитии событий важно не погибнуть под обломками. Так что если у тебя найдется какая-нибудь приличная работа… Кстати, мы могли бы перейти вместе с Люсей. Готовая команда… Ты же знаешь, я могу быть очень полезен…

– Конечно, – сказал Ребров, – если что-то подвернется, я тебе обязательно позвоню…

Крысы уже побежали, значит, корабль и в самом деле начал тонуть. Именно после этого звонка Левона к Виктору опять вернулось желание жить и действовать.

2

Была пятница, пять часов вечера, и все нормальные люди если и оставались еще на работе, то уже прикидывали, как они проведут выходные дни. А у Стрельника воображение было безграничным, особенно когда речь шла об отдыхе и развлечениях. Поэтому, набирая номер его телефона в редакции, Ребров очень боялся, что не застанет своего друга.

Ему повезло: Игорь был на работе, хотя и собирался убегать. Он с большим недовольством выслушал сбивчивую речь Виктора.

– Идиотская затея, – подытожил Стрельник. – Я не буду делать то, что ты просишь. Хватит! Ты слишком заигрался. И вообще меня ждет внизу машина, а в ней полно людей. Мы едем ко мне на дачу. Лучше присоединяйся к нам и не морочь ни себе, ни мне голову.

– Хочешь, я при встрече встану перед тобой на колени? – взмолился Виктор.

– Ну, хорошо, шантажист проклятый! – выругался Игорь и повесил трубку.

Примерно через десять минут после этого разговора у Реброва в квартире начал почти непрерывно звонить телефон, но он не поднимал трубку. Звонки словно бы говорили, требовали: ну подними же трубку, подними! Потом они прекратились, и, посмотрев на часы, Виктор отметил про себя, что ждать ему еще минут двадцать.

Он ошибся всего на пять минут. Уже через четверть часа в дверь настойчиво позвонили. И когда Виктор открыл ее, то увидел на пороге Анну.

На ее лице сначала вспыхнула радостная улыбка, потом она закрыла глаза руками, и у нее затряслись плечи. А завершился этот калейдоскоп человеческих чувств тем, что Анна бросилась ему на шею и заплакала.

– Что случилось? – удивленно спросил Виктор.

– Слав-в-ва богу, ты живой! – сквозь всхлипывания повторяла она одну и ту же фразу.

Ребров почувствовал угрызения совести.

– Да что все-таки случилось?!

Он ногой захлопнул дверь и, обняв Анну за плечи, повел ее в комнату. Ему пришлось даже принести стакан воды, чтобы она немного успокоилась и смогла говорить.

– Почему ты не поднимал трубку? – спросила Анна. – За последний час я звонила тебе раз сто.

Она сидела на краешке дивана, с набухшими от слез глазами, и он мысленно поклялся, что если для него все обойдется, то он придумает себе какое-нибудь изуверское наказание, ну например на всю жизнь откажется от пива.

– Я только что пришел, – соврал Виктор. – Кстати, ты тоже не очень-то баловала меня разговорами по телефону… Так что же все-таки стряслось?

– Мне позвонил Игорь… Стрельник… – Она все еще всхлипывала, вытирая платком раскрасневшийся нос. – Он искал тебя. И сказал, что тебя не могут найти уже несколько дней. И еще он говорил, будто бы ты ему жаловался, что за тобой в последнее время кто-то следит… что ты даже опасался за свою жизнь… Это как-то связано с Кролем и его бандой? Да? Чего ты молчишь?

– Бред какой-то! – ругнулся Виктор. – Он все на свете перепутал. Наверное, был пьян! Увижу его – голову оторву!

Он разорялся все больше и больше, так как видел, что лицо Анны становится все строже и строже. Слезы на ее глазах высохли, и в них четко проступила изморозь, похожая на ту, которая появляется на стекле от ледяного дыхания в рекламе жевательной резинки «Айс-уайт».

– Так это ты все придумал, – почти шепотом сказала она.

– Что ты имеешь в виду?!

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю!

Ребров уже не раз наблюдал этот мгновенный переход от ледяного спокойствия к ярости и даже готовился к чему-то подобному, но опять не успел. Пощечина оказалась быстрой и звонкой. А дальше Виктор, как и в тот вечер в Заборске, изо всех сил держал Анну за руки, пытаясь защититься от новых пощечин. Потом он стал целовать ее лицо, волосы, шею. Но в этот раз она не собиралась прощать его.

– Отпусти меня, негодяй! – возмущалась Анна. – Как ты мог таким грязным способом затащить меня сюда?! Для тебя нет ничего святого!

– Это была единственная возможность увидеться с тобой, – оправдывался он, мешая слова с поцелуями. – А я без тебя уже не могу! Я просто умираю!

Наконец ей удалось оттолкнуть его, и они замерли друг напротив друга, тяжело дыша и поправляя одежду.

– Хорошо, – сказал Ребров, – если хочешь – уходи! Только перед этим твоим окончательным приговором я, в свою очередь, имею право на последнее слово! – Ее молчание подбодрило Виктора. – Да, я иногда бываю очень тяжелым…

– Невыносимым! – перебила она его.

– У меня есть свои принципы…

– Болезненное самолюбие!

– Я иногда хитрил…

– Лгал!

– А иногда я безумно упрям!

Она открыла рот, но потом опять закрыла, так как не смогла подобрать более сильную характеристику.

– Да! Безумно упрям! – повторил он. – Но это качество у меня проявилось особенно остро с тех пор, как я познакомился с тобой.

От возмущения брови у нее подскочили на самую верхушку лба.

– Добавь: ты еще и наглец!

– Уверен, если бы не ты, то прошедший год я прожил бы совершенно иначе. Скорей всего, я сделал бы меньше ошибок и у меня было бы меньше неприятностей… Но я не променяю этот год даже на всю оставшуюся жизнь. Потому что… в нем была ты…

Ребров замолчал. Его энергия истощилась, и он, словно сдаваясь, опустил голову. Подождав немного, Анна решительно направилась к выходу. Когда она проходила мимо Виктора, он слегка приподнял руку непроизвольный, отчаянный жест. Использовав силу, множество различных слов, Ребров уже не верил, что ее можно остановить. Но кто поймет этих женщин! Как ни странно, его слабого жеста оказалось достаточно, чтобы она бросилась ему на шею.

А дальше опять все свернуло на те же рельсы, что и в Заборске. Они стали срывать друг с друга одежду, испортив при этом немало дорогих, добротных вещей. Но когда они уже упали на диван, Виктор вдруг как ужаленный вскочил на ноги и завопил:

– Подожди! Я сейчас умру, если ты мне не объяснишь: каким образом тебе удалось взять пленку у Шелеста и почему тебя никто в этом не заподозрил?

В этот момент он представлял собой довольно забавное зрелище: голый мужчина с воздетыми вверх руками и вылезшими на лоб глазами. Зато Анна повела себя царственно. Виктор даже не подозревал, что она так склонна к театральным эффектам.

Она перевернулась на бок – роскошная женщина, во всей своей прекрасной наготе, – подперла голову одной рукой, а другую плавно опустила на точеное бедро и снисходительно улыбнулась.

– Все очень просто. После встречи с тобой я вернулась в банк и, оторвав от пиджака пуговицу, зашла в приемную. Шелеста не было на месте, и я сказала его секретарю, что, возможно, потеряла пуговицу во время утреннего совещания. Таким образом, я оказалась в начальственном кабинете. Как ты и говорил, кассета лежала в верхнем ящике стола…

– Но почему никто не обнаружил пропажу?! – все еще недоумевал он.

Анна скучающе зевнула, словно уже утомилась рассказывать о каких-то пустяках:

– Запутать их оказалось легче легкого. В кабинете Шелеста у меня родился небольшой план. Сообщив секретарю, что пуговица так и не нашлась, я помчалась на Арбат и купила точно такую же кассету. Потом опять вернулась в приемную, будто бы сообразила, куда могла подеваться эта проклятая пуговица – я, мол, подходила к окну. Вот и все. Думаю, чистая кассета по-прежнему лежит в ящике стола или ее переложили в сейф. Вряд ли у Шелеста была потребность прослушивать ее еще раз.

Виктор смеялся как безумный, и с этим нервным хохотом из него выходило громадное напряжение последних дней. А его восхищению этой женщиной не было предела.

3

…Часа через два, когда уже совсем стемнело, Виктор тихонько, чтобы не разбудить задремавшую Анну, поднялся с дивана и, накинув халат, подошел к окну. Подсвеченные башни Кремля выглядели в этот раз празднично и очень торжественно. Не хватало только какой-нибудь волнующей музыки. Когда он об этом подумал, она как раз и зазвучала – негромко, но очень впечатляюще.

Повернувшись, Ребров увидел, что Анна включила проигрыватель все с той же единственной сохранившейся у него пластинкой. Она подошла к Виктору и обняла его сзади за плечи.

– О чем ты думаешь? – спросила Анна. – Упиваешься победой над своими врагами?

– Мне, конечно, лестно было бы думать, что доконал их именно я, серьезно сказал Виктор, – но, скорей всего, их раздавила система, которую они сами создавали. Чтобы легче было воровать, наши олигархи пытались построить бандитское государство, а оно одного за другим перемалывает их самих. Они были уверены, что жить по принципам воровской общины, когда решает не закон, а «пахан», гораздо удобнее. Оказалось – нет. Ну а я разве что немного помог…

Какое-то время они стояли молча.

– Знаешь, – усмехнулся Виктор, – я сейчас вспомнил хозяина этой квартиры. Очень интересный старик, ты с ним еще познакомишься. Когда я пришел к нему в первый раз, мы вот так же стояли у окна, смотрели на Кремль, слушали Литургию Рахманинова, и он сказал что-то вроде: «Какая прекрасная и безумная наша страна. Удивительно, как могли люди, создавшие такую великую музыку и архитектуру, так легко принести себя в жертву бредовым коммунистическим идеям. И как легко мы верим всяким новым безумцам сейчас».

– Но во всем этом есть, по крайней мере, один положительный момент, после небольшого раздумья хитро блеснула глазами Анна.

– Какой?

– Если бы мы жили не в России, а в какой-то другой стране, то, возможно, я не обменяла бы все, что у меня раньше было, на сомнительной ценности перспективу быть с тобой.

Виктор долго переваривал ее слова.

– Это и в самом деле сильный аргумент, – наконец произнес он. – Думаю, как раз именно он может примирить меня с этой несчастной страной.

Content

Жагель Иван
Страна игроков

Глава I Самоубийство всегда некстати

1

2

3

4

5

Глава II ВЫЗОВ В ПРОКУРАТУРУ

1

2

3

Глава III МОЛОДЯЩИЕСЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ

1

2

3

4

5

Глава IV УРОК ЖУРНАЛИСТСКОГО МАСТЕРСТВА

1

2

3

4

5

Глава V В ВОДОВОРОТЕ СВЕТСКОЙ ЖИЗНИ

1

2

3

4

Глава VI ТВОРЧЕСКИЕ РАЗБОРКИ

1

2

3

4

5

Глава VII ГЕНЕРАТОР ИДЕЙ

1

2

3

Глава VIII ДОМ КАВКАЗСКОГО «ИКАРА»

1

2

3

4

5

Глава IX ИНСТИТУТ ПСЕВДОНАУЧНОЙ ВОРОЖБЫ

1

2

3

Глава X НАИВНАЯ ЮНОСТЬ РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА

1

2

3

4

Глава XI ФЛИРТ С ВЛАСТЬЮ

1

2

3

4

5

Глава XII ВИД НА КРЕМЛЬ

1

2

3

4

5

Глава XIII ВО ВРАЖЕСКОМ СТАНЕ

1

2

3

4

Глава XIV НАУЧНО-СЛЕДСТВЕННЫЙ ОРГАН

1

2

3

4

5

Глава XV КОНСПИРАТИВНАЯ ВСТРЕЧА В ГОРАХ

1

2

3

4

5

Глава XVI РЕБРОВ ХЛОПАЕТ ДВЕРЬЮ

1

2

3

4

5

6

7

Глава XVII СУДЬБА – НЕ ВЫДУМКА АСТРОЛОГОВ

1

2

3

4

5

Глава XVIII СТРАТОСФЕРА РАСПОЛАГАЕТ К ОБЩЕНИЮ

1

2

3

4

Глава XIX БОГОМ ЗАБЫТОЕ МЕСТО

1

2

3

4

Глава XX ЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ТЕОРИИ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

1

2

3

4

Глава XXI ГРИБОК КОНФЛИКТНОСТИ

1

2

3

Глава XXII НОВЫЙ ЗАКОНОТВОРЕЦ

1

2

3

4

Глава XXIII СЕБЯ ОН УЖЕ ИСЧЕРПАЛ

1

2

3

Глава XXIV ВА-БАНК

1

2

3

Глава XXV ЗАПАХ ДЕНЕГ

1

2

3

4

Глава XXVI НЕЗВАНЫЕ ВИЗИТЕРЫ

1

2

3

4

Глава XXVII ОЧИЩЕНИЕ ДУМЫ

1

2

3

4

Глава XXVIII КАК ПРИМИРИТЬСЯ С ЭТОЙ СТРАНОЙ

1

2

3