Аншба А. А.

Чаниа Т. М.

Абхазские рассказы

Абхазские рассказы

Составили: А. А. Аншба, Т. М. Чаниа

Сухуми, 1980. Издательство "Алашара"

(с) Издательство "Алашара", 1980 г.

С(Абх) А17

СОДЕРЖАНИЕ

•          ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

•          ДМИТРИЙ ГУЛИА

Под чужим небом

Епископ и пастух

Чиновник и крестьяне

Дворянин горюет

У Халила украли лошадь

•          САМСОН ЧАНБА

Поезд № 6

Камень с очага дедушки

•          ВЛАДИМИР (ДЗАДЗ) ДАРСАЛИА

Залог

Старая шуба, не зазнавайся!

•          ИВАН ПАПАСКИРИ

Карвальское ружье

Телушка

•          МИХАИЛ ЛАКЕРБАЙ

Атырас

Неудачный момент

Тот, кто убил лань

Гость

Сын народа

Две двери

•          МУШНИ ХАШБА

Почему я не женился

•          ГЕОРГИЙ ГУЛИА

Брак по-абхазски

Смерть святого Симона Кананита

•          КЯЗЫМ АГУМАА

Братья

Непролитые слезы

•          МУШНИ ПАПАСКИРИ

Доклад Куатата

•          ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

Лошадь дяди Кязыма

Начало

•          АЛЕКСЕЙ ГОГУА

Агнец

•          ШАЛОДИЯ АДЖИНДЖАЛ

Мой бедный, бедный язык

Спасибо тебе, телефон!

Из рассказов о Дзуку и Дыгу

•          ДЖУМА АХУБА

Туган

•          ЭТЕРИ БАСАРИЯ

В отчем доме

•          КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Настоящий сборник рассказов абхазских писателей третий по счету. Первый вышел в 1950 году, второй — в 1962 году. Каждый из них по-своему отражает определенный этап развития жанра абхазского рассказа со дня его зарождения до наших дней. Однако в отличие от предыдущих сборников, в новом сборнике мы попытались представить достижения национальной новеллистики, придать ему характер антологии. При отборе рассказов для нашего сборника мы прежде всего руководствовались их значением в истории развития абхазской художественной литературы вообще и жанра малой прозы в частности.

Первый литературный рассказ на абхазском языке появился 60 лет назад. Это был рассказ Д. И. Гулиа «Под чужим небом». С него и начинается история абхазской новеллистики. Но в дальнейшем становление жанра абхазского рассказа шло медленно и трудно. Долгие годы преобладающими жанрами абхазской литературы были поэзия и драматургия. Проза 20-х годов представлена всего лишь несколькими рассказами. Даже 30-е годы, характеризующиеся бурным развитием большой прозы (романа и повести), все еще не блещут особыми успехами в области рассказа. Правда, в этот период абхазская литература в целом быстро идет на подъем по пути социалистического реализма. Но затем Великая Отечественная война оторвала многих абхазских писателей от литературы.

В середине пятидесятых годов выступил ряд молодых творческих работников, с именами которых во многом связаны дальнейшие замечательные достижения абхазского искусства и литературы.

Это оказало благотворное влияние на развитие абхазской литературы в целом, жанра рассказа в частности. Ряды абхазских писателей старшего поколения стали быстро пополняться способной творческой молодежью. Имена многих из них стали известными всесоюзному читателю.

Сборник не может, конечно, дать полной картины становления, развития и современного состояния абхазского рассказа. Но тем не менее, мы надеемся, что он внесет свою лепту в благородное дело взаимного духовного обогащения народов нашей страны.

ДМИТРИЙ ГУЛИА

ПОД ЧУЖИМ НЕБОМ

Всякий любит свою родину, как Шам (1).

Абхазская пословица

I

Марытхва и Шарытхва — сыновья двух родных братьев, разделивших «цепь с отцовского очага» (2). Местность, где они жили, — высокая, неровная, но красивая.

Марытхва был уже глубокий старик, но выглядел бодрым, здоровым и работал легко.

Между усадьбами братьев стекала со скалы родниковая вода, такая холодная, что опусти палец — заморозишь.

Внизу, на равнине, стояла мельница, которая шумела и днем и ночью. Кукурузник порою был полон зерна, в корзинах бывал сыр. Марытхва очень любил пчел. Улья занимали большую часть задворка.

Но больше всего любили братья лошадей. Лошади и седла братьев всегда отличались от лошадей и седел односельчан.

Не различишь, кто старше и кто моложе из сыновей Шарытхвы — Рафет или Таариф; один другого лучше, оба прекрасные парни.

Сыновья Шарытхвы прилежно занимались хозяйством, охотились на диких зверей. Однако воровать коней, разъезжать с дворянами, что в те времена считалось молодечеством, они не любили.

Сыновья Марытхвы — Елкан и Торкан — высокие, широкоплечие, с тонкими талиями, необыкновенно подвижные, и росли они, как упругое, вьющееся растение — вольно и быстро.

Их оружие, обращение с товарищами, то, как пользовались плетью, вызывали зависть сверстников. Везде, во всех делах были проворны и решительны Елкан и Торкан. Одним словом, если кто желал себе хорошего, то непременно хотел иметь таких молодцов.

Елкан и Торкан были храбры, все разъезжали с дворянами, не гнушались воровства и грабежей. Короче говоря, переняли все, чему научили их дворяне. Особенно прилежным оказался старший брат — Елкан, поэтому-то дворяне и князья ценили его и шагу не делали без него в своих черных делах.

Большую часть времени Елкан проводил у своего воспитанника князя Алдыза. Елкан горой стоял за него, воровал для него коней и скот. Если надо мстить непослушным — выступал первым. А за это его хвалили дворяне и князь, величали молодцом. В этом и заключалась вся награда.

Елкан отдал бы за князя Алдыза все, даже жизнь.

Было утро.

Туман отходил в горы.

У ворот дома Елкана остановился всадник, сам открыл их и, въехав, опустил запор, который с шумом захлопнулся. У самого дома всадник несколько раз хлестнул лошадь плетью и, словно ястреб, подлетел к крыльцу.

Елкан, первым услыхавший стук копыт, живо спрыгнул с крыльца и радушно приветствовал гостя.

— Добро пожаловать! — сказал он и придержал стремя, чтобы помочь гостю сойти, но тот отказался.

— Добро тебе! Доброе утро! — сказал всадник. — Алдыза нет дома, а к нему приехали гости и дожидаются его. Надо полагать, что они по важному делу. Княгиня сильно озабочена.

Этого было вполне достаточно: Елкан мигом оседлал коня и вместе с гостем поскакал к дому Алдыза.

На княгине лица не было. Она отозвала Елкана в сторону и сказала ему:

— Твой воспитанник вчера уехал в город. Там кто-то опознал свою лошадь и пригласил князя в управление. Воспитанник сослался на тебя. Он заявил, что лошадь продал ему ты. Дело пустяковое, но князь может пострадать, если ты не поможешь. Словом, его судьба в твоих руках: хочешь — спасай его, хочешьнет. Вот там, в зале, сидит начальник участка, зайди и дай свои показания. Если, против ожидания, дело и примет серьезный оборот, твой воспитанник непременно заступится и выручит тебя. За клячу не даст тебя в обиду!

Сказав это, княгиня удалилась. Елкан, недолго думая, вошел в зал.

Начался допрос.

Елкан заявил начальнику, что лошадь, о которой идет речь, он, Елкан, продал князю Алдызу. От кого же Елкан получил ее, так и не мог указать. Начальник приказал стражникам арестовать Елкана и взять с собой.

Так Елкан поехал в город.

Как выяснилось, лошадь была украдена со взломом, и, кроме того, кража эта повлекла за собой кровопролитие. Было похоже на открытый грабеж. Начальник участка поручил дело следователю, а тот придал ему важное значение и привлек Елкана к ответственности. Правда, Алдыз взял его на поруки.

Через некоторое время дело разобрали в суде: Елкана лишили всех прав, состояния и, после двухгодичного тюремного заключеция, сослали в Сибирь на вечное поселение.

Так пропал Елкан!

Какие только меры не принимали его родители, но ничего не добились. Напрасно только разорился Марытхва. И отец Елкана, про которого говорили, что не стареет, быстро ослаб, осунулся.

II

В Сибири, в незнакомой стране, среди незнакомых людей, Елкан совершенно переменился: похудел отчаянный джигит, лицо его пожелтело, бродил он, пугливо озираясь по сторонам, блуждал по городу, точно тень. Когда вокруг смеялись, он плакал и старался держаться подальше от веселья.

В один из весенних дней побрел Елкан за город, чтобы немножко рассеять свою грусть, чуточку подбодрить себя. Гуляя, он обратил внимание на синеющие вдали горы. Неожиданно воспрянул духом наш горец. Бесцветные губы и щеки покрылись румянцем. Чтобы получше разглядеть эти горы, он выбрал себе удобное место под деревом и стал любоваться. Ему показалось, что одна из гор очень похожа на ту, что была в его родной стороне, на виду которой он родился и провел свою юность и возмужал.

Взор его подернулся туманной пеленой ...

Вот стоит их дом ... Перед домом большое ореховое дерево ... А вон Марытхва с уздечкой ходит возле лошади. Подальше, у ворот шагает Шарытхва со своей длинной клюкой ... Внизу, в долине, шумит водяная мельница ... Перед мельницей стоят Торкан и Таариф, за ними — Рафет...

А вот мать сидит на крыльце ...

Елкан напрягает взгляд, все свое внимание обращает на нее, но, к несчастью, не может хорошенько разглядеть — расстояние мешает...

Наступил вечер.

Елкан с большой неохотой принужден был вернуться в город. Слезы горечи выступали на глазах и под напором чувств полились ручьем. Его охватила тоска.

Еле держась на ногах, он вернулся к себе с единственной мыслью: еще раз побывать у дерева и снова полюбоваться на род— ные горы...

Он попросил одного знакомого назвать ту гору, которую видел за городом. Тот назвал ее странным именем, и не поверил ему наш горец. Он был уверен, что это та самая гора, рядом с которой живут его родные.

Утром Елкан повстречал своего знакомого по Абхазии, плотника Мыстафа, некогда строившего их дом. Мыстаф давно был сослан в Сибирь как неблагонадежный, Елкан с большой радостью обнял его. Долго они говорили о разных делах, а затем Елкан поведал о горе, которую видел вчера. Хотя Мыстаф уверял, что это совсем не абхазская гора, Елкан все же повел Мыстафа за город.

Елкан сказал:

— Мыстаф! Я сильно пал духом. Я болен. Ежели б не ты, я, пожалуй, слег бы. И сны мои тоже плохи. Возможно, я умру. Ежели умру, моя просьба к тебе: похорони меня здесь, на этой площадке, под этим деревом, откуда видна гора.

— Не бойся. Не падай духом. Ничего не случится с тобой! сказал Мыстаф. — В городе поговаривают, что в России революция, что арестовали царя и освобождают всех заключенных. Ежели богу будет угодно, то после пасхи и мы с тобой отправимся домой.

— Правда, до пасхи не так уж много дней, но я боюсь, что не доживу и до пасхи. Мыстаф, ежели ты веруешь хоть немного в бога, не забудь моих слов, обещай исполнить просьбу. Ежели я буду знать, что после смерти меня похоронят напротив этой горы, я посчитаю себя счастливейшим человеком. Правда, я не буду видеть ее, но она будет смотреть на мою могилу. И все же, Мыстаф, я думаю, что это и есть именно та, наша гора.

— Умереть ты не умрешь, но если это будет угодно богу, то я во что бы то ни стало выполню твое желание, — сказал Мыстаф.

Мыстаф дал слово в день пасхи зайти к Елкану. Поцеловались они, обнялись и разошлись. Мыстаф пошел к себе (это было гдето не очень близко от города), а Елкан вернулся в свою комнату. Вскоре он заболел и слег. Становилось ему все хуже и хуже, а дня за три до пасхи Елкан почувствовал, что умирает. И некому было сообщить об этом Мыстафу.

Елкана перевезли в какую-то убогую больницу. Он уже ничего не соображал. Весь был во власти горячки.

III

Давно не видел Елкан своих родных, а теперь предстали они перед ним, как живые. Горит его несчастная голова, горит, и кажется ему, будто мать кладет на пылающий лоб платок, смоченный холодной водой. Кладет и приговаривает: «Сын мой, что было бы с твоей матерью, если бы вовремя не попал в руки мои. Милый мой Елкан!..»

В это время сиделка, не заходившая к больному с самого вечера, принесла тарелку супа и сильно хлопнула дверью. Елкан вздрогнул н, полуоткрыв глаза, закричал:

— Мама, не отходи! Положи мне на голову холодный платок. Я хочу пить. Подай-ка стакан!

Полагая, что мать со стаканом воды подошла к нему, собрав последние силы, он попытался приподняться.

Сиделка, видя, что больной собирается встать и что-то бормочет, уложила его.

— Мама, возьми стакан скорее! Видишь я чуть не облился!

И он протянул руку.

Сиделка не поняла, в чем дело. Она дала ему платок, валявшийся на полу. Елкан сделал слабое усилие, чтобы посмотреть, что у него в руке, но так и не смог, несчастный.

И почудилось ему, что отец его Марытхва внес кувшин воды, а дядя Шарытхва наполнил табаком чубук, положил огня и отодвинулся подальше, явно недовольный поступками племянника. Обратившись к нему, Елкан сказал:

— Шарытхва, ты не доволен мною ... Обвиняешь меня в том, что я верчусь между ворами ... Даю тебе слово, что больше никогда не буду иметь с ними ничего общего ... Из-за них же пострадал я. Правду говорит пословица: «Слово «молодец» человека губит». Хвалить стали меня, что я ловок, храбр, вот и стал я делать все, что мне предлагали, и погиб. — Затем обратился он к своей матери: — Мама! Подай-ка мне ту родниковую воду, что принес отец. В горле у меня совсем пересохло.

Больной снова протянул руку, которая попала в тарелку с супом и расплескала его.

Сиделка больше не заглядывала сюда: на другой день была пасха, и онa занялась своими делами.

Вторые сутки твердил Елкан: «Воды! Воды!» Но кто же мог дать ему напиться, если около него не было никого?..

Так бредил джигит о стакане холодной воды. А после полуночи он перестал дышать.

Наступила пасха. Мыстаф пришел в больницу и застал своего друга бездыханным. Одна pyкa Елкана лежала у тарелки с застывшим супом.

Мыстаф сдержал свое слово и с большими трудностями похоронил Елкана под деревом, именно там, где просил покойный.

Порхающие меж ветвей птицы поют лихому джигиту свои песни. А издалека смотрят на его могилу горы, смотрят, чтобы облегчить сердце, так сильно жаждавшее вернуться на родину.

IV

В пасхальную ночь увидела Шарифа во сне, будто сын ее Елкан, здоровый, румяный и красивый, въехал во двор.

Она проснулась и, полагая, что все это происходит наяву, живо открыла дверь и посмотрела на ворота. Где же Елкан? Ах, то был сон! Она зоахлопнула дверь и со слезами села у очага. Развела огонь. Накинула на голову шаль, чтобы скрыть от мужа свои слезы.

Проснулся и Марытхва и начал бранить жену, которая невольно разбудила его.

— Я только что говорил со своим сыном, — сказал он. — Это было так приятно, и вдруг — проклятые двери! А знаешь, — добавил Марытхва, — он был совершенно здоров, бодр, хотел что-то сказать, но проклятые двери!..

— И я видела моего Елкана, — сказала Шарифа, — он въехал во двор, словно наяву! Я встала, чтобы открыть ему дверь ...

И она горько заплакала.

— Слушай, — обратился Марытхва к своей старушке,— в одно и то же время нам снился сон. Это нехороший признак. Вот уже пятый день мурашки пробегают у меня по телу. С нашим сыном что-то случилось, но нам, несчастным, ничего не известно.

— И мои приметы не предсказывают доброго, — сказала Шарифа и заплакала пуще прежнего.

Чтобы хоть сколько-нибудь утешить жену, Марытхва сказал:

— Ты слышала, что царя скинули, а на его место посадили Явалуц (так, кажется, зовут его) или Ювалуц, не могу тебе передать точно. Это имя произносят образованные. Во всяком случае, оно похоже на Ювалуц. Такой человек сидит теперь на царском троне. Он всех арестантов и ссыльных, которых наказал царь, освобождает. В доме Алдыза я видел одного из выпущенных. Он сидел в сухумской тюрьме.

— А Елкана он не видел?!

— Глупая, этот человек сидел в сухумской тюрьме, а наш сын в Сибири. И этого не знаешь!

— Как видно, его вовсе из Абхазии услали, — сказала Шарифа.

— Да что там из Абхазии! Ежели оседлать хорошую лошадь и ехать и днем и ночью целых три недели, то едва ли доедешь до тех мест, где наш сын.

— Должно быть, так и есть, а то бы он сбежал оттуда. Видно, забросили его в какую-то ужасную даль. Но неужели же вся Абхазия в руках русского царя?

— Не то что вся Абхазия, но в два-три раза более обширныe страны, чем Абхазия, находятся в руках русского царя.

— Ну, значит, весь мир захватил этот царь. Теперь, как видно, за грехи пришлось ему отвечать. Вот именно, как ты сказал, в прошлую пятницу к Алдызу приходил какой-то парень и paсскaзал княгине, что царя сбросили, арестованных выпустили, что у всех дворян и князей отбирают землю и уничтожают различие между богатыми и бедными. Княгине эта новость показалась очень неприятной ...

— Это вам рассказывал, по всей вероятности, тот самый парень, который часто приходил к Алдызу. Правда, может быть, он и услышал что-нибудь, а сам-то он ничего не смыслит, настоящий чурбан!

— Ты его ни во что не ставишь, а между тем он совсем как студент, — заметила Шарифа.

— Какой же он студент? Он просто болтун.

— Ты не веришь, что он студент? По одному тому, что волосы у него до самых плеч, можно сказать, что он студент. Учти, он человек с большими глазами и с большой головой, а это признак мудрости, ежели ученые говорят правду.

— Эх ты, дура! Он человек неграмотный. Я-то его знаю хорошо. Он болтун, шляется по деревням, покупает в долг дохлых буйволов, а денег не платит. За это ему часто достается. Недавно Латкуч ударил его по голове палкой. Все над ним смеются. Не всяк студент, у кого волосы длинные. Тебе показалось, что он человек хороший, потому что говорил об освобождении ссыльных... Да будут прокляты те, по вине которых пострадал наш сын! Тебе кажется человеком всякий, кто скажет что-нибудь об освобождении арестантов. Подумай сама, не всяк умен, у кого глаза и голова большие. Ежели бы это было так, то сама знаешь, какие головы и глаза у наших буйволов, однако же они остаются буйволами. А у нашего соседа Маква какая большая голова? А ведь он большой дурак. Оставим в покое дураков, поговорим о наших снах. Наш сын или освобожден и находится в пути, или с ним стряслось что-то неладное. Пожалуй, что случилось несчастье. Но что делать нам? Мы ничем не можем помочь. Отвори-ка дверь, кажется, рассвело.

Шарифа открыла дверь; оказалось, что давно взошло солнце.

— Полдень! — с удивлением произнесла Шарифа. — Разговорились ... Пусть горе мое и горе моего сына не дадут покоя тем, кто научил воровать Елкана. Ему за всех пришлось отвечать!

— Ты проклинаешь дворянство, — заметил Марытхва, — но от этого оно стало тучнее. Приготовь-ка лучше что-нибудь, ведь сегодня пасха. Ежели есть у нас счастье, сын вернется здоровым. Во всяком случае, мы скоро услышим о нем.

Mapытxвa встал и вышел во двор.

Прошло два месяца.

Однажды во двор вошел человек. Это был Мыстаф.

Он нес под мышкой вещи Елкана. Молча положил их на нары.

Когда он сообщил, что накануне пасхи Елкан скончался, вся семья подняла раздирающий душу крик ...

Так, бесславно, преждевременно под чужим небом, в чужой стороне, в пасхальную ночь, по вине именитого князя ушел из жизни сын гор.

1918

(1) Священный город.

(2) Разделивших отцовское иаследство.

ЕПИСКОП И ПАСТУХ

В Пицунду, где стоял древний храм как-то приехал епископ на богослужение.

Народу много собралось: все-таки епископ служит, любопытно. Пастух гнал мимо церкви свое стадо. Видит — народ собрался, служба идет. Ему тоже захотелось посмотреть на епископа, он и вошел в церковь. Стоит в углу, босой, в лохмотьях, с топориком зa плечами, и не может глаз оторвать от почтенного бородатого епископа, произносившего проповедь. Стоял, глядел и вдруг заплакал. Епископ, прервав проповедь, обратился к нему:

— Чего ты плачешь, сын мой?

Пастух зарыдал еще громче. Епископ и говорит народу:

— Вот как этот простой человек умилился душой от слова божьего! Скажи им, сын мой, чем тебя так растрогала моя проповедь?

Прихожане обступили пастуха.

— Волки, бродяги, разорвали недавно моего козла! — сказал пастух. — Бедный, бедный козлик, забыть его не могу! Борода у него была в точности такая, как у тебя, батюшка!..

О ЧЕЛОВЕКЕ

У князя Чагу умер молочный брат. К князю был послан горевестник. Он подскакал к крыльцу и, осадив коня, громко позвал:

— Чагу!..

Князь вышел на крыльцо:

— В чем дело?

— Твой молочныЙ брат Сагеса помер! — крикнул гонец.

Надменному князю Чагу не понравилось, что горевестник говорит с ним так свободно. Он сказал в сердцах:

— Я понимаю, что Сагеса умер. Но не могли они, что ли, человека послать ко мне с этой вестью?!

— Извини, князь, но человека послали к человеку, меняк тебе! — ответил гонец, ударил коня плеткой и поскакал дальше.

ЧИНОВНИК И КРЕСТЬЯНЕ

Один важный чиновник из канцелярии самого наместника Кавказа проезжал однажды через село Лыхны. Местные крестьяне поднесли ему хлеб-соль и обратились с просьбой разрешить открыть в селе четырехклассную школу.

— Есть у нас двухклассная школа, — сказал один из крестьян, — но посуди сам, господин, чему можно научиться, окончив два класса? На сельского писца и то не выучишься!.. Всем селом просим: позволь нам открыть четыре класса. Мы сами и содержать будем эту школу.

На это чиновник наставительно заметил:

— Если человек способный — ему и двух классов хватит. А тупице не помогут и десять!

— О, знатный гость,— сказал крестьянин, — ты, по всему видать, окончил всего лишь два класса. Не надо нам другой школы, кроме такой, какую ты окончил!

В толпе поднялся смех, а чиновник еще больше надулся, ткнул кучера кулаком в спину и укатил.

ДВОРЯНИН ГОРЮЕТ

Умерла дочь абхазского владетельного князя. На похороны съехалось много народу. Все горевали и постились: одни потому, что действительно жалели покойную, другие хотели угодить князю-отцу, а третьи — просто боялись его. Приехал на похороны некий Хасан Маан, дворянин, родственник князя. Ему не хотелось поститься, и он пошел в дом к одному крестьянину. Прикинувшись больным, он лег в постель.

Вот крестьяне эти и думают:

«Чем же нам кормить такого знатного гостя? Дать ему скоромную пищу — обидится, скажет: «Умерла дочь владетеля Абхазии, а вы суете мне скоромное, невежи!» Поднести постного — тоже, пожалуй, обидится: «Видите, что человек болен, ослабел, в чем только душа держится, а вы еще лезете к нему с постным. Совсем уморить хотите!»

А дворянин лежит и понимает, что хозяева в затруднении, но виду не подает.

Потом с превеликим трудом он поднял, наконец, голову от подушки и слабым голосом спросил:

— Что это у вас там варится, добрые люди?

— Фасоль.

— А повыше что висит?

— Котел с молоком.

— А на той полке что?

— Посуда стоит.

— В том конце?

— Большая деревянная миска.

— Ну, зачерпните мне этой миской молочка, — кротко сказал ослабевший дворянин.

Дали ему миску, наполненную до краев, и «больной» осушил ее до дна в один присест. Потом отдал хозяйке пустую миску и сказал, печально воздыхая, тем же слабым голосом:

— Теперь можно спокойно умереть!

И повернулся лицом к стене.

А крестьяне только головами качали:

— Да-а!.. Умеют господа дворяне горевать и поститься. Не то что мы, грешные!..

У ХАЛИЛА УКРАЛИ ЛОШАДЬ

Халил из Дала приехал верхом в Адзюбжу к своим старым знакомым. Настала ночь. Усталый Халил завалился спать, а свою лошадь оставил во дворе.

Просыпаются утром хозяева — лошади Халила нет: украли! Вот беда!

Разбудили Халила, так и так, говорят, воры ночью увели со двора твою лошадь. Ох, и рассердился же Халил. Стал кричать:

— Знать ничего не знаю, но чтобы эти ваши презренные воришки сейчас же вернули мне лошадь! А не то я поступлю с ворами-сынками еще похуже, чем поступил однажды мой отец с их отцами-ворами!

Кричит, грозится, а адзюбжинцы только переглядываются: никто не знает, что же сделал отец Халила в Адзюбже?

Спрашивают Халила:

— Слушай, Халил, а что твой отец сделал в Адзюбже?

— Вам этого не нужно знать. Вы лучше зарубите себе на носу: не только ворам — худо будет всем адзюбжинцам!

Адзюбжинцы — народ любопытный. Решили во что бы то ни стало найти лошадь, украденную у Халила, лишь бы узнать, что сделал его отец в Адзюбже.

К вечеру воры вернули лошадь Халилу. Сказали, будто ее нaшли в лесу, где она паслась среди кустов.

Адзюбжинцы снова пристали к нему:

— Теперь-то ты расскажешь нам, что сделал твой отец в Aдзюбже?

А надо сказать, что отец Халила был известен как человек ленивый и глупый.

— Что сделал мой отец в Адзюбже? — переспросил Халил.

— Вот что: он однажды приехал в Адзюбжу, и у него украли лошадь. Так он взвалил себе седло на горб и пошел домой пешком. Вот и мне бы пришлось это сделать.

Все рассмеялись.

Рассказ "Под чужим небом" перевел автор, остальные — Л. Ленч.

САМСОН ЧАНБА

ПОЕЗД № 6

Москва.

Тревожный шепот виснет в воздухе, никнет к земле, льнет к ушам, становится ощутимым, осязаемым...

Из Горок весть: "Ленин умер!" «Не стало Ленина!» Горе тяжелым молотом стучит в ушах. Давит глыбой... Леденит мозг... Сжимает сердце...

Ширится весть. Гудят провода. Стучится у Кавказских гор радиогоревестник: «Умер горный орел!» И кажется, что скорбно склоняют седые головы гордые исполины Эльбрус и Казбек.

— Джанат ему, — говорят старики, срывая с голов башлыки и папахи.

Съезжались в Москву со всего СССР прощаться с любимым вождем.

Павелецкий вокзал. Шесть часов утра. Бледнеет электрический свет. Тихо.

Поезд № 6 стоит в траурном уборе. От него веет скорбью.

Садятся делегаты.

Поезд отходит. Он идет медленно, как бы под гнетом тяжелых дум. — Все ближе и ближе к Горкам.

Понурив головы, в скорбном молчании сидят делегаты. Их мысли — в Горках.

Тихо. Только стук колес отдается в тишине.

Сурово, сосредоточенно смотрят люди на станциях вслед про~ ходящему поезду.

Герасимово — последняя станция.

Поезд остановился.

От станции до Горок пять километров.

Длинной вереницей растянулось полсотни саней. Едут делегаты. Звонко хрустит под ногами снег. Сверкает морозная пыль, жжет щеки.

Впереди возвышаются Горки.

Сердце бьется сильней. Перед мысленным взором широкий гениальный лоб Ильича.

Сквозь строй берез и сосен мелькнул белый дом, в котором Владимир Ильич проводил последние дни своей жизни.

Скоро увидим Владимира Ильича. Скоро. Но... — мертвого.

Нет, не хочется верить в его смерть! Ленин не умер, он не может, не должен умереть! Молча двигаемся по аллее к белому, болъшому зданию.

Вот здесь, на этой даче, больной Ильич проводил последние дни своей жизни.

Ходил по этой аллее. Сидел на скамейках. Беседовал со здешними крестьянами. К ласковому дедушке Ленину приходили деревенские ребятишки. Он думал об СССР, о мировой революции.

Сюда к нему за советами приезжали руководители партии и правителъства... Здесъ каждый сантиметр земли — история.

Поднимаемся на верхний этаж. Вот мы у дверей комнаты великого Ильича.

Волнение...

Входим. Взор падает на белеющий лоб Ильича. Мертвый! Недвижим лежит он в гробу, обложенный цветами и зеленью. Морщинки у глаз. На груди орден Красного Знамени.

Соратники по работе и борьбе в почетном карауле у тела вождя. Надежда Константиновна, Мария Ильинична.

Обходим прах Ильича медленно, неотрывно глядя, чтобы запечатлеть его образ навсегда.

Спустились. Двор и улицы запружены народом. Проститься с любимым вождем трудящихся пришли крестьяне ближних деревень.

Красный гроб плывет вниз по лестнице. Его опускают на землю.

Снежинки нежно ложатся на лоб Ильича, осыпают его, словно белые лепестки весенних цветов.

Закрыли гроб. Подняли.

Скользнув по нему опечаленным взором, бородатый крестьянин говорит:

— Наш Ильич... как отец о нас заботился...

И низко опустив голову, идет за гробом.

На белой снежной равнине вьется длинная лента людей. Мелькают башлыки, папахи, меховые шапки. Впереди красный гроб Ильича.

Станция.

Продолжительный плач гудка встречает прах вождя мирового пролетариата. Звучит скорбная музыка.

Приняв дорогой гроб, поезд идет обратно в Москву.

Станция запружена людьми. Они останавливают поезд, хотят проститься с Ильичом.

Обнажаются в лютый мороз головы. Глаза увлажняются. Плачет траурная музыка, плачут люди.

И так на каждой станции.

Снова Павелецкий вокзал. Вся Москва здесь.

По Красной Москве плывет гроб с телом Ильича. Миллионы идут за ним.

Идут медленно между фасадами домов. К стеклам окон льнут скорбные лица и капли горячих слез стекают по ним. Плачет рабочая Москва. Плачет трудящийся люд.

Гроб поставили в Колонном зале Дома союзов.

Непрерывным потоком идут рабочие и крестьяне, идут проститься С вождем революции.

Красная площадь.

Холод. Горят костры.

Четыре часа пополудни.

Рев гудков. Вопли сирен. Вой автомобилей. Гулкий салют пушек. Москва замерла. Замер СССР. Гроб с телом любимого вождя, гения человечества опущен в мавзолей...

Мелькает мысль: «А как без Ленина?» И зазвучала мощно клятва нашей партии.

— Клянемся тебе, товарищ Ленин, что с честью выполним твою заповедь!

— Клянемся тебе, товарищ Ленин, что будем хранить единство нашей партии, как зеницу ока! Эту клятву единым голосом произносила вся ленинская партия, вся Советская страна.

Партия сдержала клятву. Она твердо и уверенно идет по ленинскому пути от победы к победе.

И она полностью завершит то великое дело строительства социализма, за которое всю жизнь боролся Ленин и которое завещал он, уходя от нас.

1924

КАМЕНЬ С ОЧАГА ДЕДУШКИ

Вечер. Казалось, что солнце, погружаясь в море, зашипело, вспыхнуло ярким огнем и потухло.

На село набежали сумерки. Закудахтали куры, взлетая на ночь на ольху, стоявшую возле дома Качбея. Дрозды, перекликаясь, летели с места на место, ища в зарослях удобного убежища.

Замычали коровы, откликнулись телята.

Стемнело.

Шакалы, ждавшие ночи для темных дел, подняли в лесу вой.

Ответно залаяли собаки. Кур бросило в дрожь, они крепче зажали когтями ветви, на которых сидели. Одна из них от страха закудахтала. «Кыйт!» — захрипел на нее петух, как бы приказывая ей замолчать. Птицы притихли, стали прислушиваться к страшным голосам.

— Чего не идешь, мамалыгу сняли! — крикнула жена Качбея, выглянув из кухни.

— Иду! — послышался голос со стороны скотного двора.

Качбей пошел домой, сутулясь. Сутулость придавала ему вид человека, вечно чего-то ищущего. Глаза были беспокойные, бегающие. Бородка острая, словно обтесанный кол.

Поужинав, стали укладываться спать. Когда семья легла, Качбей притушил очаг золой, чтобы сохранить до утра жар, и лег спать.

Лежал Качбей и крепко думал. Гвоздем засела ему в голову одна мысль. Так и сяк вертел он ее, подходил к ней со всех сторон, взвешивал за и против и приходил к одному выводу — обязательно надо присвоить.

Наконец Качбей решил заснуть. Но сна не было. Он долго ворочался с боку на бок, закрывая веки, силился забыться, но мысль снова и снова, как назойливая муха, возвращалась к нему.

Тогда он лег на спину и стал глядеть в темноту.

Вспыхнуло пламя очага и потухло.

Вспорхнул мрак, Качбей успел увидеть черную закоптелую балку под крышей. Снова темнота черной пленкой закрыла ему глаза. Мысль, вспугнутая пламенем, вернулась.

Качбею надоело лежать на спине, он повернулся на правый бок, но все-таки заснуть не мог.

Вспомнил о табаке.

«Это уж наверняка отгонит мысли», — подумал он, пошарил рукой на табуретке, нащупал трубку, набил ее табаком и взглянул на очаг.

Искоркой горел поверх золы уголек.

Качбей встал, положил уголек в трубку, надавил сверху ногтем большого пальца, потянул раза два и лег.

Догорел табак. Качбей стряхнул пепел ударом о ладонь, положил трубку на место, закутался в одеяло и старался ни о чем не думать. Но воля его вскоре ослабела, уступив место все той же назойливой мысли.

«Зачем она Хабжкуту? Ведь она ближе ко мне», — подумал он и повернулся снова на спину.

Сон не приходил. Качбей засвистел.

— Что с тобой? Кто свистит ночью в постели? Не бесы ли вселились в тебя? — удивилась его жена.

— А-а-а!.. — проворчал Качбей.

— Что свистишь? Лишился рассудка? Спи!

— Спи... Заснешь тут! Я уж давно стараюсь, а сон не приходит. Не бесы вселились в меня, а навязалась одна мысль и не дает мне уснуть.

— Что за мысль?

— А вот что: уже целых три года, как мы живем здесь, я все смотрю на этот кусок земли, что лежит у нас под боком, за речушкой. Вот если бы его прибрать себе в собственность, было бы неплохо.

— Землю Хабжкута?

— Землю Хабжкута! Не ему она принадлежит. Он присвоил eе. Это земля деда Мысы. А Мыса, как ты знаешь, живет в другом поселке. За три вepcты... Она ему не нужна. Правда, кусок небольшой, но очень уж лакомый. Эх, принадлежи она мне, сейчас же спалил бы папоротник, что на ней растет, и немедля начал бы пахать! — закончил Качбей.

Хорошо было бы, конечно, но не нашa! — сожалела жена.

— Он присвоил чужое наследство, — продолжал Качбей.

— Земля ближе ко мне. Мне следовало ее иметь. Надо подумать, — добавил он.

Замолчали.

Давно уже спала жена, но долго еще перед глазами Качбея стояла земля Хабжкута, такая жирная, плодородная... Наконец пришел желанный сон.

Земли, что засела в голове Качбея, было не больше четверти гектара, вся она заросла папоротником. Только посередине участка, на площади, которую можно было покрыть одной буркой, зеленела трава.

Перед рассветом петух Качбея, сидевший на ольхе, зажал когтями ветку, чтобы не упасть, вытянул шею, как бы давясь, и крикнул на весь поселок.

У Качбея сон был еще не глубок. Крик петуха слегка задел его слух, он шевельнулся, но не проснулся.

Когда петух крикнул снова, Качбей его уже не слышал: он видел сладкий сон, — земля Хабжкута принадлежала ему. Радостно посвистывая, он поджигал на ней папоротник.

Весело вспыхнуло пламя. Огонь жадно пожирает сорняки, горячий жар пышет Качбею в лицо, приятно щекочет нос голубой дым. Вот уже весь папоротник сожжен, кругом серый пепел, только в середине зеленеет небольшая площадка.

Третий раз пропел петух. Это было на рассвете. Ему ответил петух Хабжкута. Качбей пахал. Покрикивая на буйволов, он дошел уже до конца участка и только что сделал поворот, как петушиный голос просверлил ему ухо. Веки замигали и он приоткрыл глаза. Лицо его улыбалось, на сердце — мед. Явь и сон смешались. Потом действительность ворвалась в сознание.

«Это был сон!» — подумал Качбей и наморщил лоб. Мед на сердце уступил место горечи.

В хижине стоял еще полумрак.

— Эй, ты, вставай, рассвело! — окликнул он жену и стал одеваться.

— Как рассвело? Еще темно! Какой ты в эту ночь беспокойный!

— Как это темно? Не слыхала разве? Наш петух кричал уже на ольхе, — сказал он, подсел к очагу и стал разжигать огонь.

Когда совсем рассвело, Качбей вышел из дому, взял цалду, положил себе на плечо и зашагал по двору. Потом скосил глаза в сторону участка, что ночью не давал ему спать.

Его неудержимо потянуло туда.

Он поспешно отворил ворота, поднял своих буйволов, лежавших под деревом, и выгнал их. Потом перепрыгнул ручей и зашагал по желанной земле. Остановился на зеленой площадке и окинул взглядом весь участок.

— Машаллах! — прошептал он, поглаживая бородку.

В это время Хабжкут открыл дверь своей пацхи и вышел во двор. Это был сухощавый мужчина с редкой растительностью на лице. На голове его торчала шапчонка из козлиной шкуры.

Утренние косые лучи солнца сладко целовали его. На душе стало светло.

Хабжкут остановился и прислушался. Недалеко был колхоз.

Долетевшее до него пение колхозников приятно ласкало слух.

Между тем в начале организации колхоза он смотрел враждебно на тех, кто вступал в него.

«Радость у них в голове, радость», — подумал он. Вспомнилась новая крыша колхозника Maмcыpa, покрытая желтой черепицей.

Да и Сакут, который был беднее Хабжкута, строил теперь рядом со своей плетенкой небольшой домик, а он, Хабжкут, все живет в своей покосившейся пацхе.

Вошла жена.

— Знаешь, думаю я иной раз, не войти ли нам в колхоз? Что ты на это скажешь, а? — обратился он к ней.

— Как тебе лучше, так и делай,— ответила та.

— Пойду, обязательно пойду! — решительно проговорил Хабжкут.

И вдруг он заметил на своем участке шагавшего вдоль и поперек Качбея и вспомнил, как однажды Качбей в разговоре с ним как-то вскользь упомянул его землю. Мелькнула мысль: «Не собирается ли он ее присвоить?» Он взял топорик и направился к участку.

Качбей не заметил подходившего Хабжкута.

— Доброе утро, сосед! — поздоровался Хабжкут. — Чего ищешь? Быстро обернувшись, Качбей увидел Хабжкута с топориком на плече. «Откуда его дьявол принес?» — подумал он и ответил:

— Добро тебе! Ищу буйволов, — соврал он и добавил: — Ты куда?

— Иду к Джабесия,— соврал и Хабжкут.

Больше они ничего не сказали, разошлись. Скрывшись с глаз Качбея, Хабжкут свернул в сторону и лесом возвратился домой, а Качбей направился к себе, недовольный, что его застали на лакомом участке.

На другой день утром Хабжкут был поражен: ворот Качбея не оказалось на мeсте. Они были вплотную придвинуты к самому участку Хабжкута. Теперь было ясно, что коварный сосед подбирается к его собственности.

— Эй, ты! — окликнул он свою жену. — Видишь, куда придвинул Качбей свои ворота? На нашу собственность метит, собачий сын!Знаешь, что ты сделаешь? Качбея нет дома, а то я сам пошел бы к нему. Что я скажу женщине? Ты пойди и выведай у жены его, что означает перенос этих ворот. Она завязала голову косынкой и пошла. Подходя к дому, она встретила жену Качбея, шедшую с кувшином за водой к колодцу.

— О, Чамсия! — крикнула ей жена Хабжкута.

Та поставила кувшин на землю.

— Что тебе? Соседка подошла к ней.

— Скажи, Чамсия, почему вы перенесли ворота и вплотную придвинули к нашеЙ земле? Вот о чем я хотела тебя спросить.

— Не ваше дело, где и куда мы переносим свои ворота! — отрезала женщина.

— Что я вижу?! И канаву вы проложили по нашей земле? Это почему?!

— И это не твое дело.

— Хайт, что значит не мое дело?! Канаву проводите по нашей земле — не наше дело? Землю забираете и это не наше дело? Что это значит? А-а?

— Придет муж, его спроси.

— Не надо твоего мужа, ты сама скажи.

— Иди спокойно домой, пока вот этот кувшин не разбит о твою голову!

— Айт, дурная! Твое берут и еще голову ломают!

— Иди, иди, ты, жена паршивого Хабжкута!

— А твой муж, твой муж?! Подумаешь, какой хороший! Кривой, как крючок, несчастный! Началась перебранка, которая перешла в гневные крики. Услышав это, Хабжкут позвал жену:

— Оставь ее! Иди, иди сюда! На следующее утро чуть свет Хабжкут решил пойти на свой участок и, пока не завладел им Качбей, начать работать самому.

Взял цалду и пошел.

Он решил сперва очистить участок от папоротника, для чего надо было его сжечь. Чтобы огонь не распространился на лес, Хабжкут обошел по краям участка, расчищая их от сорняков. Потом крикнул жене, чтобы та принесла огня.

Качбей, услышав голос Хабжкута, выглянул.

— Опередил меня! — пожалел он и схватил свою цалду.

— Выпусти буйволов со двора! — крикнул он жене и побежал к Мысе, деду которого принадлежал когда-то участок.

Жена Хабжкута притащила мужу горящее полено. Он взял его и подложил под сухой папоротник. Тот затрещал и вспыхнул. Так поджег он в разных местах. Огонь разросся. Огромные языки пламени взвились в воздух, голубое облако дыма потянулось, как бы дразня, к дому Качбея. Хабжкут, горячий от огня, шнырял то там, то сям, не давая огню переброситься на лес. В дыму мелькала и его жена. Вскоре папоротник был сожжен. Серый пепел лежал кругом. Лишь в середине участка зеленела площадка.

Между тем Качбей подошел к воротам Мысы и остановился.

— О, Мыса! — крикнул он.

— Хай! — вскричал тот и поднялся, прервав свой завтрак.

Мыса был здоровенный детина. Густая, черная борода щетинистым ежом сидела у него на подбородке.

— Это ты, Качбей! Откуда так рано? Иди сюда, будем есть, приглашал он гостя.

— Нет. Да множится твой хлеб и соль! Ищу своих буйволов.

Не видел ли ты их?

— Нет, не видел.

— Хай, чтобы собаки их съели! Ночью не пришли домой.

Он врал. Перед уходом его из дому животные мирно лежали во дворе под деревом.

— Хотел сегодня начать пахать, а их нету,— продолжал Качбей. — Ты, Мыса, начал уже пахать?

— Нет еще.

— Тогда нас с тобой опередил Хабжкут. Под боком у меня, с западной стороны, есть у него небольшой кусок земли, вот он сегодня на нем работает. Уже сжигал папоротник.

— Ну, не может быть!

— Что ты так удивился?

— Ведь это моя земля!

— Как твоя? Это земля Хабжкута.

— Как его? Там жил мой дед Тлабган.

— Вот как! Я этого не знал. Как же так он это допускает? Ведь вы же родственники, хотя от разных линий. А он вспахивает очаг чужого деда! Это и мертвым не понравится, — добавил он лукаво.

Упоминание покойника еще сильнее задело Мысу.

— Если бы это сделал чужой — другое дело, но когда это делает твой же брат, что на это скажешь? А?

— Если на тебя он не посмотрел, то хоть подумал бы о твоем деде, джанат ему, о Тлабгане. Ну, да будет тебе добро! Я спешу, — попрощался Качбей.

Долго стоял Мыса и думал о поступках Хабжкута. Потом, шлепая по грязи, пробежал три километра. Приближаясь к спорному участку, он замедлил шаги, затем остановился у края леса и выглянул из-за деревьев: Хабжкут проворно, да еще и посвистывая, обрубал обожженный молодняк ольхи. Мыса побагровел, нервно покрутил усы и вышел.

Увлеченный работой Хабжкут не заметил его.

Мыса откашлялся и плюнул.

Хабжкут оглянулся. Мыса сердито плюнул второй раз. Усы его, словно бычьи рога, угрожающе торчали по сторонам и нервно шевелились.

— Добро пожаловать, Мыса! Что ты не поздоровался? Где был?

— Где был, спрашиваешь ? Так пришел. Лошадей искал.

Хабжкут еще раз взглянул на Мысу.

— Здоров ли ты? Синий какой-то.

— Я-то здоров, а вот ты, кажется, нездоров! — выпалил Мыса.

Хабжкут вытаращил на него глаза.

— Что с тобой? Я тебя спрашиваю по-человечески, а ты как отвечаешь? Не левой ли ногой ты переступил сегодня порог своей пацхи?

— Левой или правой — не в этом дело. Зачем ты спалил папоротник?

— Что, тебе жалко, или ты хотел скосить его? Чего на свете больше, если не папоротника! Иди коси его на моей ниве, сколько угодно. Даже спасибо скажу. Да и зачем тебе тащиться за папоротником сюда за три версты, когда у самого у тебя этого добра много.

— Твоего папоротника мне не надо. Я хочу свой, и землю, на которой он рос.

— Вот оно что! Теперь я понимаю, отчего ты надулся, как кокон. Эта земля не тебе принадлежит, а мне. Она моя.

— Как? Как? Твоя, говоришь?! — насторожился Мыса.

— Да, моя. Помешался ты что ли?

— Не я, а ты, Хабжкут! Вот на этом самом месте жил и умер мой дед Тлабган. Вот этот пригорок — его очаг! — горячился Мыса.

Подняв обожженный камень и тыча его под нос Хабжкута, он зашипел:

— А этого не видишь? Камень с очага моего дедушки!

— Вижу, вижу! Но чей это камень, твоего дедушки или моего — это еще вопрос.

— Как это вопрос?

— А так. Знаю я, что твой дед Тлабган жил и умер здесь.

Но знаешь ли ты, кто его здесь поселил? А-а? Спрашиваю я тебя? Мой дед Софидж. Он жил здесь же, а потом переселился ниже, где я теперь живу. Твой дед Тлабган был махаджир*. Когда он возвратился из Турции, на его земле жили уже другие. Некуда было ему идти, а мой дед пожалел брата и поселил его вот здесь. Понял? Мыса молчал.

Хабжкут, думая, что убедил его, продолжал:

— Вот. Все мои предки жили здесь, кроме мoeгo отца Катмаса, джанат ему: Софидж, Мада, Маху, Мдар, Богун, Сосран, Гедлач, Кобзач, Мзоуч, Куадж, — перечислял он по пальцам. — Твои предки, начиная с твоего отца Сагяса, джанат ему, хороший был человек, — Тлабган, Сасрыква Салмаква, Зосхан, Ширин, Рашит, Татей, Титу, Зач, Куадж, который был наш общий предок и жил здесь. Все остальные жили там, где теперь живет Саураз. У Kyaджа было двое сыновей: Зач и Мзоуч — братья. От них мы и произошли: ты по линии Зача, а я по линии Мзоуча. Вот так, Мыса. И ты еще говоришь — твоя земля!..

— Подожди, Хабжкут! Зачем ты вспоминал всех наших предков? Мало ли было людей на свете. И до наших предков кто-нибудь жил здесь. Надо смотреть на того, кто последним жил. Это был мой дед Тлабган, понимаешь? Не позволю тебе ворочать очаг моего дедушки, хоть трижды мне ты будь брат! Хватит с тебя, что ты уже сжег папоротник! Уходи отсюда! Начнешь пахать худо будет. Больше ничего не скажу! — угрожающе закончил Мыса и, круто повернувшись, ушел.

Хабжкут засвистел.

— Удивительно! Пословица говорит — пришел чужой петух и выгнал домашнего петуха! И это, оказывается, случается на самом деле, — протянул Хабжкут, продолжая работать.

Всю ночь Мыса спал плохо. Покушение на его собственность тревожила его. Утром он снова побежал на спорную землю.

Хабжкут пахал, да еще пел при этом! Мыса рассвирепел и загородил дорогу буйволам.

— Стой! Не пущу! Сейчас же распрягай! — заревел он.

Хабжкут стоял молча, одной рукой держал ручку плуга, в другой руке у него была хворостина. Он удивленно смотрел на Мысу.

— Не хочешь?! — вскричал Мыса и принялся своими руками распрягать буйволов.

— Не делай этого! Не тронь! — взвизгнул Хабжкут. Но Мыса не слушал его — отпряг одного буйвола и ударил его носком ноги в бок, отчего буйвол отбежал в сторону, а конец ярма уткнулся в землю. Тогда Мыса кинулся ко второму. В этот момент хворостина со свистом рассекла воздух, но не достала Мысу.

Тогда Хабжкут подбежал к Мысе и толкнул его. Тот повернулся, схватил противника за горло и с силой отшвырнул. Хабжкут, теряя равновесие, отлетел назад. Шапчонка упала наземь, обнажив местами облысевшую голову, словно изъеденную молью. На потной лысине заблестели солнечные лучи.

— А-а, так! — вскричал Хабжкут и кинулся на обидчика.

Мыса вытянул вперед здоровенную, волосатую руку, схватил редкую бороду Хабжкута и дернул. Подбородок точно обожгло.

Лицо Хабжкута передернулось от боли.

«Вырвет бороду. И без того мала... Голый подбородок!» мелькнуло у него в голове и он завопил:

— Не тронь, не тронь моей бороды!

— Не только бороду, челюсть вырву! — закричал Мыса и, крепко сжав бороденку противника, подтолкнул подбородок вверх.

Голова у Хабжкута запрокинулась назад. Глянуло на него яркое небо и пробегающая белая тучка. Чтобы спасти свою бороду, Хабжкут стал охотиться за бородой Мыса, но тот догадался, чего хочет Хабжкут, и стал увертываться от цепких рук, мотая головой из стороны в сторону. Наконец костлявые пальцы Хабжкута нащупали густую бороду Мысы и крепко вцепились в нее.

— Пусти, говорю, мою бороду, иначе вырву у тебя целый клок! — уже храбрился Хабжкут.

А надо сказать, в том селе борода еще была в почете...

Мыса разжал пальцы и Хабжкут тоже. Толкнули друг друга и отскочили в разные стороны.

— Аайт! — закричал Хабжкут.

— Афукара!** — крикнул Мыса.

Снова набросились друг на друга и схватились уже за поясницы.

Мыса был сильнее Хабжкута, но тот ловчее. Мыса сразу поднял противника и старался повалить его, но каждый раз Хабжкут своей тонкой и подвижной ногой крючком зацеплялся за ногу Мысы и не падал. Мыса вдруг вспомнил, что он когда-то видел в сухумском цирке, как один из борцов, сразу опустившись вниз, бросил через голову своего партнера.

«Если что поможет, так только это», — решил он, сразу сел на корточки и через свою голову перекинул Хабжкута. Однако Хабжкут поднялся раньше Мысы, подбежал к нему и стал быстро работать кулаками. Мыса схватил противника, повернул на бок, смял под себя и сдавил ему горло.

Хабжкут захрипел. Глаза его полезли на лоб. Он струсил: «А что, на самом деле, этот буйвол может задушить», — мелькнула в его голове испуганная мысль. Хриплым голосом он стал увещевать врага:

— Мыса, глупый, ты поломаешь мне горло. Подумай, что ты делаешь, осел...

— Молчи! Уйдешь ты с этой земли или нет? — ревел над ним медведем Мыса.

Спасая себя, Хабжкут незаметно подвел под Мысу колено и с силой толкнул. Перекинувшись через голову Хабжкута, тот упал.

Хабжкут вскочил и полной грудью втянул в себя воздух. Однако поднявшийся Мыса снова двинулся на него. Схватились опять...

В это время драку заметила жена Хабжкута, подняла крик и побежала к дерущимся. Залаяли собаки, пустившись вслед за хозяйкой. Всполошились и закудахтали куры. Глупая телка подпрыгнула на месте, издавая какой-то радостный звук и, хвост торчком, пустилась по двору. Колхозники, побросав работу, побежали на крик.

Раньше всех прибежали на место соседские собаки, окружили дерущихся и стали лаять на них, словно загоняя диких зверей.

Качбей, издалека наблюдая за дракой с самого ее начала, посмеивался себе в бороду.

— Выйди к ним и ты, — велел он жене. — А то скажут — никто из нас не явился. Если спросят, скажи, что меня нет дома.

Но любопытство сильно мучило его. Он вышел из дому украдкой, прячась за деревья, перешел речушку и, засев в ближайший от дерущихся куст, стал ждать, чем кончится драка, злясь на Мысу за то, что тот не догадывается камнем размозжить голову Хабжкуту.

Наконец прибежавшие колхозники разняли драчунов.

— Киафыр, не то надо было тебе! — грозил Хабжкут.

— Показал бы тебе, — ворчал и Мыса.

Оба тяжело дышали, словно собаки в жаркий день. Отпряженный Мысой буйвол безмятежно щипал в стороне траву, другой спокойно жевал, стоя под ярмом.

Вдруг собака Качбея подняла истошный лай у куста. Качбея бросило в холодный пот. Он тихо окликнул собаку, которая, услышав свое имя, из глубины куста вытаращила глаза, ничего не понимая. Тотчас она залаяла сильнее и стала яростно кидаться на куст.

На нее обратили внимание, пошли к ней. Увидев это, Качбей вскочил и решил бежать, но зацепился за колючки. Пока он отцеплялся, колхозники раздвинули кусты.

— Это ты, Качбей?!

— Да... я... — ответил он замогильным голосом.

— Что ты тут делаешь?

— Хотел придти к вам.

— А зачем в кусты лезть, когда кругом дорога? Выходи!

— Да вот, проклятые колючки!..

Ему помогли выбраться.

Качбей силился улыбнуться, но вместо улыбки слабо оскалил зубы.

Собака, узнав хозяина, подбежала к нему и завиляла хвостом, как бы прося прощения за то, что по ее вине он попал в такое неловкое положение.

Жена Качбея с ужасом всплеснула руками и надвинула косынку на глаза.

«Унан***, умер бы ты! Живыми нас похоронил. Сидел бы, дьявол, дома. А я тут сказала, что тебя нет», — мысленно проговорила она. От жгучего стыда она готова была провалиться сквозь землю.

— Аайт, Качбей, — вскричал Хабжкут, завидев настоящего виновника драки, — ты сидел здесь в кустах и следил за нами?! А ведь ты тоже охотился за этим участком! Мне сдается, что это ты напустил на меня Мысу. Так, Мыса? Мыса молчал.

— Дадраа, — обратился тогда Хабжкут к колхозникам, — мой отец, дед и прадеды жили все вот здесь, всю жизнь одиноко ковыряли землю, спорили и дрались за «мое-твое», а умирали бедно.

И я тоже сижу на земле моих отцов и все живу бедно. И это «моетвое», как вы видели сегодня, заставило подраться меня с братом и стать врагами. Давно хотел проситься в колхоз, а теперь решил: вот вместе со всей моей землей и буйволами примите меня в колхоз!

— Правду сказал ты, дад, Хабжкут,— ответил за всех седой старик колхозник Мзоуч, — от этого «мое-твое» — все зло на свете: они заставляют проламывать черепа друг другу, стрелять друг в друга. Только есть одно, что кладет конец всему этому, делает людей братьями и помогает жить трудящимся богато — это колхоз.

1935 год.

Село Атара.

* Переселенец.

** Негодный, ничтожный.

*** Возглас удивления.

Переводы с абхазского автора.

ВЛАДИМИР (ДЗАДЗ) ДАРСАЛИА

ЗАЛОГ

До нового урожая Ладжу не хватило кукурузы. В крытый чалою амбарчик он засыпал осенью три-четыре корзины — слишком мало для большой семьи. И все же пришлось нести в лавку полный бурдюк из этого скудного запаса. Где иной выход, посудите сами? Нет мыла, чтобы помыть ребят, в коптилке — ни капли керосина. Бедный человек был Ладж. Заросшая грабом, кремнистая почва никогда не радовала урожаем, а теперь и вспахать ее нечем. Проклятье тому злодею, который увел у Ладжа единственного быка...

...До женитьбы беспризорным сиротою бродил Ладж по селу, не имея ни собственного крова, ни очага, то батрачил в княжеском доме, то пас буйволов односельчан, то помогал кузнецу Патуху.

Для кого только не гнул спины! А награда? Заношенная войлочная шапка, лохмотья на тощем теле, побитые босые ноги — вот и весь заработок! С малых лет Ладж остался без отца и матери, даже близких родственников не было у него — кто заступится? Каждый помыкал им, как хотел! О чем говорить, дад? Только врагу пожелаешь такой жизни.

Так и рос бедный Ладж. Его сверстники, надев пестрые сатиновые рубахи, танцевали с девушками на свадьбах или гарцевали на своих темно-каштановых лошадях, участвуя в атарчей. А Ладж в это время таскал воду, мыл котлы, обливаясь потом и покрываясь сажей, месил грязь босыми ногами,— на минуту присесть не давали. Он работал, чтобы люди пировали! Ночью, пристраиваясь где-нибудь на голой доске, Ладж долго не мог уснуть. Слова, которые сегодня сказал ему Джоджа, не давали покоя. Проклятый Джоджа! Как он издевался над ним! «Пока есть потроха, ты, видно, не уйдешь отсюда. Ах ты, злосчастный!» Так и сказал. «Поему я злосчастный? Разве я урод? Или я не смогу гарцевать на лошади не хуже Джоджа? Виноват ли я в том, что смерть отняла у меня всех моих близких? Э-эх, Джоджа, собачий ты сын!»

...Жарким летом Ладж, работавший в то время молотобойцем у Патуху, нес с мельницы бурдюк муки. Поднявшись на взгорок, он скинул бурдюк на обгорелый пень и присел отдохнуть в тени граба.

Сегодня Ладж еще не работал в кузнице, но вчерашние удары тяжелого молота до сих пор отдавались в голове. Мерещилось: вот его обгорелые, с черными следами от огненных искр руки поднимают тяжелый молот и тяжко опускают его на багрово-красный кусок железа, зажатый клещами Патуху. Меж ударами молота Патуху говорит: «Как я бью, так и ты бей, куда я попадаю, туда и ты попадай!» Охваченный этим полубредом, Ладж не слышал стука копыт.

Когда всадник соскочил с лошади и ударил кнутом по земле, только тогда Ладж поднял голову. Перед ним стоял богач-скотовод Мадж-ипа-Лапагу, далеко известный в округе.

— Что-то глаза у меня смыкаются, — сказал Ладж виновато и, взяв коня под уздцы, привязал его к дереву.

— Да, только и спать в такой прохладе,— дружелюбно ответил Лапагу, внимательно оглядывая Ладжа и думая про себя: «Кажется, я нашел нужного парня».

Сняв с головы башлык, Лапагу сел в тени и не спеша заговорил с Ладжем. Спросил, откуда он родом, в чем терпит нужду, рассказал и о себе. А в заключение беседы легко и не назойливо предложил Ладжу пойти к нему в пастухи.

Считая дело решенным, Лапагу сел на коня. Спускаясь по извилистой тропинке с холма, он обернулся и крикнул: — Смотри! Сдержи свое слово! Ладж не ответил, взвалил на плечо бурдюк и пошел дальше по пыльной холмистой дороге.

В семье Патуху Ладж доверял только старшей дочери Патуху, Гуагуа. Она, в свою очередь, благоволила к нему. За обедом или ужином ее проворные руки подкладывали ему побольше мамалыги, заполняли до краев деревянную миску кислым молоком. Ладж вcегдa искал случая услужить Гуагуа: то выхватит из ее рук кувшин и принесет воды, то отберет у нее маленькую деревянную лопатку и замесит мамалыгу. В семье Патуху добродушно посмеивались над их дружбой, не подозревая, что она серьезней, чем кажется на первый взгляд.

Вечером, когда Ладж доил коров, а Гуагуа отгоняла телят, чтобы не мешали, Ладж рассказал девушке о своей сегодняшней встрече с Мадж-ипа-Лапагу. Услыхав, что Ладж собирается уходить от них, девушка вспыхнула. В сердцах она нагрубила ему.

Но Ладж не обиделся. Спокойно он стал объяснять ей, что перед ним открывается единственная надежда завести свой собственный очаг. Это было убедительно. Гуагуа почти согласилась с ним. Под конец она даже повеселела.

На следующее утро Патуху, как всегда, вышел на балкон, где спал Ладж, и бесцеремонно растолкал его.

— Эй, ты, балда! Вставай! За работу!

Ладж, натягивая свои лохмотья, бормотал:

— Ладно, пусть будет, что будет! Последний день работаю здесь.

Взяв подойник, он пошел в стойло доить коров. Послышались удары молота, но этот призыв не оказал на Ладжа прежнего действия. Конечно, неплохо научиться кузнечному ремеслу. Ладж мечтал стать мастером — делать хорошенькие ножики, цалды *, топоры, тохи **. Чего же лучше! Да беда в том, что Патуху не учил его этому. Видно, и не собирался учить. День-деньской он талдычил одно и тоже: «Куда я бью, туда и ты бей, куда я попадаю, туда и ты попадай!» Надоело это Ладжу досмерти. Больше года Ладж бил туда, куда бил Патуху, а что толку? Самостоятельно Ладж не сумел бы сделать даже плохого шила. Патуху прятал от ученика свои «секреты», приговаривая: «Э, далеко тебе до этого, паренек!» Да и времени для учения не оставалось — Патуху взвалил на Ладжа и домашние и полевые работы: он и пахал, и тохал, и заготовлял древесный уголь для кузни. Вознаграждения за эти труды Ладж не получал: считалось, что он отрабатывает за ученье.

Подоив коров, Ладж пошел в кузницу. На пороге он остановился и прислонился к косяку.

— Приковали тебя, что ли? — крикнул Патуху сердито, сгребая на железный лист горячие угли.

Ладж не двинулся с места.

— Хо! — удивился Патуху. — Ах ты проклятый! На, держи молоток.

— Не возьму я больше молотка! — решительно сказал Ладж.

Словно тяжелый груз свалился с его плеч.

Патуху онемел от удивления, зрачки его глубоко сидящих глаз посветлели.

Бывало Ладж пугался бешеных глаз хозяина, но сейчас он не дрогнул.

— Не хочу, — повторил он. — Ухожу.

— Ты что, свихнулся? — закричал Патуху, задыхаясь. — Сглазили тебя, что ли? Дурья твоя голова! Живо принимайся за paботу, а то как хвачу раскаленным железом!

— Силой не заставишь. Не дамся. Прощай!

— Да куда ты пойдешь, чтоб мертвецы тебя задушили! Кому ты нужен, несчастный? Кто станет кормить тaкoго лодыря? Пойди, пойди, попробуй поработай! А когда надорвешься, будешь жрать холодную кукурузу, тогда вспомнишь мой гостеприимный дом. Но будет поздно.

— Что со мной будет, это — мое дело. Тебе от этого ни тепло, ни холодно.

Ладж, круто повернувшись, пошел от кузницы прочь.

— И убирайся! И не забудь, прихвати с собой все мои болезни! — закричал Патуху, со злости бросив на землю молоток и клещи.

Ладж зашел в дом, взял с нар свою ободранную войлочную шапку и, нахлобучив ее на голову, направился к калитке. Только здесь Патуху понял, что Ладж уходит всерьез.

Встревоженный не на шутку, он выскочил из кузницы.

— Куда ты идешь в таком виде, безмозглая твоя голова? Посмотри на себя, на кого ты похож? Что скрывать, в воскресенье я собирался купить тебе обнову. Обожди несколько дней, сошью тебе справу, тогда и убирайся, куда хочешь!

В ответ Ладж с силой захлопнул за собой калитку.

— Черт бы меня побрал! — выругал себя Патуху. — Не сумел удержать парня! — Где сейчас найдешь такого работника?

Выйдя за ограду, Ладж свернул на проселочную дорогу. Здесь он увидел Гуагуа. Наклонившись, она полола хлопчатник.

— До свиданья, Гуагуа,— тихо сказал он.

Гуагуа разогнулась.

— Значит, уходишь? Ну, счастливой тебе дороги! Желаю успеха, мой милый.

Она так и не сумела решить, хорошо это или плохо, что Ладж уходит, и не лучше ли, если бы он остался вблизи нее? Они попрощались. Ладж пошел дальше, поднялся на холм, где вчера встретил Мадж-ипа-Лапагу, и, спустившись извилистой тропкой, направился к своему новому хозяину.

Пять лет он служил пастухом у Мадж-ипа-Лапагу, пять лет бродил по альпийским лугам, только зимою спускаясь в долины.

Много черненьких пушистых ягнят вырастил он, много кислого молока заквасил, много изготовил толстых кругов сыра. Еще недавно бледный и худенький, мальик превратился на горном воздухе в крепкого, краснощекого, сильного юношу.

У Мадж-ипа-Лапагу было много овец. Про таких, как он, хозяев принято говорить: «Тысячу вырастил, сто в лес гони» ***. Но когда наступил срок расчета, Мадж-ипа-Лапагу за все пять лет выделил Ладжу только несколько старых коз и хромых овец.

Ладж не забывал дороги в дом Патуху. Изредка он навещал его, и всегда кузнец встречал и провожал его уговорами вернуться.

На этот раз кузнец был особенно красноречив.

— Пригнал бы ты ко мне своих кривоногих коз и овец и жил бы припеваючи, — уговаривал он его на разные лады. В придачу к сильным рукам Ладжа Патуху хотел заполучить и его скот, — Ладж это понимал, но помалкивал. В этот день он засиделся дольше обычного. Терпеливо выслушивал он речи Патуху, который рекою разливался перед ним. Когда гостю пришла пора уходить, кузнец проводил его до ворот, не уставая убеждать завтра же вернуться к нему вместе со скотом.

Наутро соседей Патуху разбудили громкие крики. Вне себя от бешенства носился Патуху по своему двору. Гуагуа покинула дом! Ушла к Ладжу.

Соседи, как могли, утешали Патуху: не с ним первым это случилось, случается и будет случаться. Так уже повелось на белом свете, и не к чему убиваться и терять голову.

Но Патуху не слушал уговоров, бегал, как ужаленный, и неистово кричал:

— Да за кого... за оборванца!.. За моего же батрака замуж пошла! Да как же после этого жить на свете, а?

Со злости он кинул тяжелую палку в свою младшую дочь: он считал ее виновницей, пособницей старшей сестры. Палка ударилась о косяк и переломилась пополам. Женщины поспешили увести плачущую девушку.

Выбившись из сил, Патуху присел на бревно, но тут же вскочил и, выкрикивая угрозы, побежал к кузнице. Соседи сообразили, что задумал бешеный старик, и бросились за ним, умоляя не давать воли своему гневу.

Патуху схватил молот, грохнул им по наковальне и зарычал свирепым голосом:

— Шашвы, бог кузницы, молю тебя, покарай недостойную дочь! Пусть ее притащат сюда на носилках и бросят к твоим ногам! Сделай так, и я принесу тебе в жертву лучшего козла, которого она же приведет!

Изрыгнув свои проклятия, Патуху обмяк всем телом, утих. Соседи разошлись по домам...

... Минуло шесть лет, но бог, к которому обращался Патуху, так и не собрался наказать Гуагуа. Ее сыну исполнилось уже пять лет, а младшая девочка бегала по двору, гоняясь за курами... Гуагуа знала, что не муж виноват в их бедности, и никогда не корила его. Он работал не разгибая спины.

А вот сегодня приходится отдавать из жалкого запаса кукурузы целый бурдюк в обмен на керосин и мыло.

Вернувшись с поля, Ладж положил в башлык бутылку, заткнув ее кончиком кукурузного початка, и, перебросив башлык за спину, завязал его концы на груди. Потом взвалил на плечо бурдюк с кукурузой и, так и не присев после тяжелой работы в поле, отправился в лавку. Самый жестокий человек, самый суровый, и тот смутился бы, увидев Ладжа, входящего во двор лавки, — такой жалкий был у него вид. Концы его штанов ниже колен подвязаны лоскутками, пропитанная потом, вся в заплатах рубаха прилипла к телу, босые ноги иссечены острыми кремневыми камнями, а на лице застыла судорожная гримаса боли. Казалось, что он сейчас расплачется.

Поднявшись на балкон лавки, Ладж сбросил с плеча свою ношу и вытер рукавом пот, густо струившийся по лицу. Он собирался сказать: «Добрый день!» Но сердце его вдруг остановилось, когда он увидел, кто стоит перед ним.

«Хай! — подумал он. — Пусть все беды обрушатся на тебя!» Угораздило же Ладжа тащиться по такой жаре с последним добром, чтобы встретить человека, наводившего трепет на всех бедных и беззащитных людей в селении! К нему повернулось кривое, безобразное лицо старшины.

— Ага! Принес кукурузу продавать? А с налогом как быть? А?

Старшина кричал таким пронзительным голосом, что Ладж тут же испуганно сказал:

— Зачем ругаешься? Что ты знаешь? Может быть, я тебе eе несу!

— Столько бы тебе здоровья, сколько правды в твоих словах! Что это торчит из твоего башлыка? Как будто штоф? Зачем?

И, повернувшись к лавочнику, старшина добавил:

— Взвесь-ка эту кукурузу, а деньги отсчитай мне!

Мексуд неохотно послушался старшины. Ему выгоднее было рассчитаться товарами, а не деньгами. Но делать нечего, он сказал Ладжу с легкой насмешкой:

— Ну, как, Ладж? Взвесить? Ты согласен?

С этими словами лавочник протянул руки к бурдюку.

— Не смей! — крикнул Ладж. Кровь бросилась ему в лицо.

— Бунтовать? — вскинулся старшина и повернулся к своему помощнику, стоявшему поодаль. — Миха! Неохота мне пачкать руки, освободи-ка помещение от этой нечисти!

Ладж сжал в руках свою палку. Минута — и он обрушит ее на тыквоподобную голову старшины. Но в эту минуту перед глазами Ладжа встали его дети. Отбросив палку, он с отчаянной силой развязал свой бурдюк, не переставая восклицать:

— На тебе, подавись!

Старшина побагровел от такого оскорбления. Подняв свой кнут и выкрикивая ругательства, он двинулся на Ладжа.

Пузатый Маф и все, кто были в лавке, с трудом задержали его.

Смуглый молодой человек, до сих пор молча наблюдавший эту сцену, достал из кармана семьдесят копеек и протянул их Михе.

— Возьмите, я плачу за него!

Едва уломали старшину взять эти деньги.

Спустя два года Ладжа вызвали в сельское управление, и писарь объявил ему:

— С тебя причитается двенадцать рублей налога. Срок уплаты через неделю.

Ладж вышел шатаясь. Во дворе он встретил односельчан и по их осунувшимся лицам понял, что они вызваны по такому же делу.

— Ты огорчен, Ладж? — обратился к нему старик Мац, выколачивая пепел из трубки.

— Меня лишают последнего куска мамалыги, — ответил Ладж упавшим голосом. — Что же это делается, добрые люди? Да сопутствует каждому всяческое благополучие, но объясните, бога ради, почему и меня и Мафа облагают одинаково? У Мафа пара быков, пара буйволов, дойная буйволица, шесть дойных коров и сколько, сверх того, всякого добра! А у меня единственная корова с теленком да тощенький бычок. И смотрите: Мафа обложили двенадцатью рублями, с меня требуют тоже двенадцать рублей. Да где же после этого закон, где правда и справедливость, скажите мне ради бога!

— Что тебе ответить? — сказал старый Мац. — Есть люди, положение которых еще хуже, чем твое. Ты верно сказал: не для нас писан закон.

Тут слово взял крестьянин с орлиным носом, — до сих пор он молча прислушивался к разговору, обстругивая ножиком палочку.

— У меня появилась мысль, вы послушайте, может, она чего-нибудь да стоит. Пойдемте-ка все гуртом к старшине — пускай он разберет наше дело. Как это понять? С богатого и с бедного взыскивают поровну! Кто побогаче, тому это не страшно — заплатит, а мы? Нам придется продавать единственную корову.

— Ты придумал хорошо, — согласился Мац. — Скажем старшине, а если он нам не посодействует, пойдем и дальше. До самого начальника дойдем!..

Все согласились с тeм, что надо сделать, как задумано. Вызвали старшину, и Мац, которому было поручено говорить от имени народа, обратился к старшине с такой речью:

— Если правда, что власть заботится о бедных, обездоленных и сиротах, то пусть она вникнет в наше положение. Как нам оплатить этот налог? Если оплатим, то не сумеем прокормить ни детей наших, ни самих себя! Так заявляют тебе, дад, эти люди, закончил Мац.

— Ага! Насколько я понял, вы собираетесь бунтовать? с ехидной усмешкой спросил старшина. — Насколько я понял, вы сами решили отменить законы, изданные государством? Или забыли вы, как поступает государство с теми, кто сеет бунт? Коротка же у вас память! Советую от души: тихонько и спокойненько расходитесь по домам и доставьте деньги к сроку. А что постигнет тех, кто не уплатит, вы знаете хорошо. Вот и весь мой совет.

Старшина повернулся и поднялся на крыльцо.

После его ухода бедняки зашумели, но так и не договорившись толком, разошлись, жалуясь на свою тяжелую жизнь.

«Э-э-эх! Черт возьми! Если бы народ сумел объединиться, никакая сила не одолела бы его!» — так думал Ладж, поднимаясь на горку. Прошла неделя. Помощники старшины и есаулы начали pыcкать по селу, отбирая у крестьян в залог все, что попадало в их руки. Пришли и к Ладжу. Корова с теленком паслись на выгоне, далеко, а бычок, издали завидев посторонних, бросился прочь, как бешеный, перепрыгивая через заборы. Так и не удалось его поймать. Есаулы обшарили весь дом, но не нашли ничего ценностью в двенадцать рублей.

Тогда старшина решил сам взяться за дело. В сопровождении своих подручных носился он по селу, нагоняя на всех страх и тpeпет. Ладж бродил по людям, из дома в дом. К кому только не обращался он, пытаясь занять деньги, — и без всякого успеха. Не раздобыв ни копейки, он решился, наконец, пойти к своему прежнему хозяину, Мадж-ипа-Лапагу. Того не оказалось дома. Ладж терпеливо ждал его до самой темноты, когда хозяин, наконец, вepнулся.

Если я не сумею в срок возвратить тебе деньги, — сказал Ладж Лапагу, — то отдам тебе свою корову. Ты ничем не рискуешь! «В самом деле, — подумал Лапагу, — куда он от меня денется? А проценты никогда не помешают».

И согласился дать деньги.

Была уже глубокая ночь, дождь лил как из ведра. Ладж peшил переждать непогоду в доме Лапагу. Чуть свет, когда небо расчистилось, он отправился домой, но по пути завернул к стapoму Мацу. А там снова пошел дождь, и снова пришлось задержаться.

Если б он мог догадаться, что происходило в это время у него дома! Утром того же дня в дом ворвался старшина. Ругаясь на чем свет стоит, он обыскал все углы и закоулки. Но скот был на выпасе, и взять в залог было нечего.

— Где твой муж? — спросил он, наступая на Гуагуа.

Страшно перепуганная, она ответила, что Ладж ушел за дeньгами, сказав: «Пока не достану, не вернусь».

— Все это брехня! — обрушился на нее старшина и тут же крикнул есаулам: — А ну-кa, взять этого мальчика! Пусть покажет, куда ушли коровы!

Гуагуа бросилась было к сыну, но стражники грубо оттолкнули ее. Уводя с собой восьмилетнего сына Ладжа, они вышли за oгpaду. Мальчик не знал, где пасутся коровы, и все порывался вернуться. Но на него так закричали, что он съежился от страха.

Старшина и его помощники ехали верхом, а вперед, ступая босыми посиневшими ногами по сырой земле, шел мальчик, сутулясь под осенним дождем.

Вскоре они поравнялись с домом Mацa. Старшина приказал остановиться. Мац и его гость сидели у очага и пили маджари, заедая вино каштанами, которые жена Маца поджаривала на костре.

Ладж окаменел, увидев своего сына. Перепуганный насмерть мальчик прижал руки к груди; он продрог до костей и стучал зубами.

— Вы здесь греете у костра животы и вливаете в них маджари, а мы под дождем должны разыскивать вас! — заорал старшина вместо приветствия.

Но Ладж нe слышал его крика. Он не мог оторвать глаз от своего сына.

— Как ты попал сюда? — спросил он наконец.

Мальчик, узнав отца, громко расплакался; слезы на его лице перемешались со струйками дождя.

— Спрашиваешь, как он попал сюда? А со мной! — ответил старшина за мальчика. — Я взял его в залог. Когда внесешь деньги, получишь сына обратно.

В глазах у Ладжа потемнело. Лучше бы умереть, чем дожить до такого позора! Он закричал:

— Эй, люди, почему же вы молчите? Почему вы не кричите, добрые люди? Вот перед вами стоит человек, которого зажали в тиски и не дают жить. Видит бог, я готов был уплатить налоги.

Я достал деньги и сегодня же собирался отнести их в сельское управление. Хай! Люди! Не то что живому — и умирающему они не позволят умереть спокойно! Пусть же падут на их голову мои грехи!

Не помня себя, Ладж выхватил из костра горящее полено...

Плохо пришлось бы старшине, если бы Мац не дернул Ладжа за рукав. Со страшной силой врезалось полено в цепь, висевшую над костром, — тысячи искр сверкнули в воздухе.

На старшину как столбняк нашел. Всего он мог ожидать, но только не этого взрыва гнева. Но в следующее же мгновенье он выхватил из кобуры, висевшей на бедре, громадный револьвер.

Вмешались люди, и это спасло Ладжа. Люди были растеряны и потрясены. Такого еще не случалось, чтобы брали в залог живого человека. Но еще больше изумил их Ладж, поднявший руку на власть. Впоследствии долго об этом говорили в селении.

Старшина приказал связать Ладжу руки и отправить его в Очамчиры. Но народ не допустил этого.

— Многое мы видели на свете. Видели мы, что в залог берут корову, быка или кухонный котел, но чтоб в залог брали человека, такого еще не было. Напиши в Очамчиры всю правду, все, как было, — и о себе и о Ладже. И пусть рассудят высшие власти.

Так сказали люди и не дали тронуть Ладжа.

Что было дальше? Старшина написал бумагу. Но кто его знает, что он написал там! А только не прошло и двух дней, как прибыл урядник со стражниками. Такого нагнали страху, что хоть на свете не живи. Было объявлено, что отнимут последних коров.

Многих сельчан держали в сельском управлении до самого вечера.

А Ладжа со связанными руками увезли в Очамчиры.

Вскоре мы узнали, что Ладж присужден к долгосрочному заключению и заточен в сухумской тюрьме.

Много слез пролила Гуагуа. Непосильная тяжесть легла на ее женские плечи.

Дети спрашивали то и дело:

— Мама, где же наш отец? Когда вернется наш отец?

Народ не дал погибнуть осиротелой семье. Соседи сообща помогали кто чем может. Только Патуху не помог ничем, дaжe дочери не допустил к себе: так и не простил ей любви к бедняку.

Все, что я вам рассказал здесь, сущая истина. В те времена много случалось таких историй, всего и не перескажешь.

Недавно мне довелось посетить родные места. Перейдя ручей, я залюбовался большим стадом, живописно разбросанным по склону. «Хай! Это колхозный скот», — подумал я, и сердце мое потеплело. Взбираясь на вершину горы, я увидел старика. Он сидел в тени граба, белоснежная нательная рубаха видна была под его расстегнутым на шее архалуком.

Это Ладж! Я сразу узнал его. На серебряной медали, украшавшей грудь, горел луч солнца. Мы поздоровались. Я присел. Ладж стал рассказывать мне о том, как он побывал в прошлом году в Москве и что он там видел. И было заметно, что не мне первому рассказывает он об этом событии в своей жизни.

* Цалда — топорик с загнутым концом, приспособленный для расчистки кустарника.

** Тоха — род мотыги.

*** В старину хозяин, у которого число овец дошло до тысячи, отделял сотню голов и загонял их в дремучий лес — в жертву Ажвепшаа, божеству гор и дичи.

Перевел Ю. Юзовский.

СТАРАЯ ШУБА, НЕ ЗАЗНАВАЙСЯ!

Неподалеку от нашего села в стародавние времена пробегала горная река. Своенравный поток давно уже переменил свое русло, и осталась лощина, откуда, если смотреть с ее пологих склонов, можно различить крышу скрытой за косогором старой мельницы.

И вот однажды, в ненастный день поздней осени, там сидела случайно собравшаяся компания крестьян. Часть их уже закончила помол и задержалась из-за проливного дождя, часть ждала, когда будет готова мука из сданной мельнику кукурузы. Все сидели вокруг очага, в котором еще этим утром полыхало веселое пламя, а сейчас только отдельные угольки проглядывали сквозь плотную серую пелену золы и пепла. Все потягивали набитые крепким табаком трубки, сплевывая время от времени в затухающий очаг.

Чтобы убить время, крестьяне по очереди рассказывали — кто смешные анекдоты, кто свои приключения, смешивая правду с вымыслом и не стесняясь иногда попросту приврать. Все — и быль и небылица — принималось с одинаковой снисходительно-равнодушной благодарностью: надо же было так или иначе провести долгие часы, пока не поспеет мука, пока не пройдет надоедливый дождь.

А жернова, как всегда, неустанно кружились, все ссыпая и ссыпая мелкую желтовато-белую муку, а за окошком, как всегда в это время года, грязно-серые тучи все сеяли и сеяли холодные капли дождя, наполовину смешанные со снегом: чувствовалось, что зима не за горами. А недалеко от очага, под скрипучими, рассохшимися нарами, как всегда, висела старая шуба мельника Шиакира, вся в грязных, выглядывавших из многочисленных дыр клочьев ваты.

— Тому, кто принесет из лесу дрова, я первому без всякой очереди смелю кукурузу. Кто согласен? — обратился мельник к сидящим у очага, шумно разговаривающим и скалящим зубы острословам.

— Ишь какой умник нашелся, — отозвался один из них.— Да ты знаешь, сколько стоит притащить из лесу вязанку дров в такое ненастье? Не меньше десятки — вот сколько!

Но охотник все же нашелся.

— Я притащу, — сказал парнишка лет шестнадцати, сидевший в углу с зябко засунутыми в рукава худой одежки кистями рук на опрокинутой расшатанной табуретке.

— Только дай на часок вот эту шубу — кому же охота промокнуть! — Тут подросток кивком головы указал на старую шубу мельника, о которой уже шла речь в этом рассказе.

— Да ты что, с ума сошел?! — возмутился мельник. — Эта старая шуба мне служит верой и правдой и как одежда и как постель. На чем же я этой ночью лягу спать и чем прикроюсь, если она вымокнет в лесу до нитки?

При этих словах мельника все подняли головы и со скучающим видом, но и не без любопытства взглянули на старую шубу, висевшую на гвозде, прочно вбитом в почти черную от копоти стену.

— Подумаешь, промокнет,— вступился за паренька рыжебородый человек, который чаще других рассказывал разные истории. Вот невидаль! Промокнет — так высохнет и опять такая же будет: ничего с ней не сделается. Ей уже больше, как и шубе Кимпала Киапача, ни линять, ни стареть не придется. Ты, Шиакир, должен заботиться о нас, а у тебя — ни дров, ни огня. Видишь, и прикурить нечем, — добавил бородач, выискивая в начинающей уже остывать золе непогасший уголек.

— А что это за шуба Кимпала Киапача? — полюбопытствовал один из крестьян.

Тут рыжебородый обрадовался, что нашлась новая тема для разговора, и начал очередную историю, даже не поинтересовавшись, хотят ли присутствующие слушать его россказни.

— Удивительно, что вы ни про Кимпала Киапача, ни про его шубу ничего не знаете. Ведь это известный человек, и прославился он именно благодаря своей знаменитой шубе,— сказал рыжебородый и продолжал уже тоном заправского сказочника:

— Жил да был некий человек по имени Кимпал Киапач. И была у него старая-престарая шуба. Но, как вы наверняка знаете, разные бывают старые шубы. Бывают такие старые шубы, что их не зазорно надеть и самому почтенному человеку. И уж никак не скажешь, что ему не подобает ходить в такой шубе: нигде не видно ни одной дырочки; чуть шуба порвется в каком-нибудь месте сразу же положат аккуратную заплату, всегда она чистенькая как стеклышко; воротник, пусть он из простого меха, а пришит как следует. Вы никогда не скажете, что эта шуба с чужого плеча так она ладно скроена и пригнана в талии. Ну, словом, про такую шубу не скажешь, что это на все сто процентов старая шуба. Нет, скорее можно назвать ее настоящей, добротной шубой! Дал бы господь всем нам такие шубы, всем тем, кто сидят здесь у потухшего очага скупердяя Шиакира и мерзнут. И было бы всем нам тепло — нет, мало сказать — тепло, жарко было бы нам всем.

Ну, а если говорить о шубе Кимпала Киапача, то это, по правде сказать, была не шуба, а что-то несусветное, по-настоящему несусветное...

— Сегодня ненастье задержало нас всех на мельнице, и ты, как видно, решил этим воспользоваться и обвести нас вокруг пальца какой-то несусветной, как ты выражаешься, небылицей, — прервал рассказчика вислоусый смуглый крестьянин со шрамом на лбу.

Под его длинными усами пробежала беззлобная улыбка, и все добродушно рассмеялись.

Но рыжебородый обиделся.

— Замолчи! Ты всегда такой ехидный — рта мне открыть не даешь, — сердито сказал он. — Неужели ты думаешь, что кимпаловская шуба, о которой я рассказываю, похожа на какую-нибудь обыкновенную старую шубу?

— Нет, вы только послушайте его, — не унимался вислоусый. Можно подумать, что он своими глазами видел эту необычайную шубу!

— Чтобы я да не видел шубы Кимпала Киaпача? И ты смеешь так говорить! Эх, и горемычная же мать родила такого дурня! Самого Киапача мне — врать не стану — увидеть не пришлось, я его в живых не застал, а шубу его я видел, ну вот как сейчас вижу шубу мельника. Был я тогда, правда, невелик, лет мне с десять, не больше, было. А о Киапаче я от стариков слыхал, что дожил он до глубокой старости и все сидел в последние годы жизни у очага сгорбившись, никого не узнавал, не мог даже сам взять уголек из очага, чтобы прикурить: смерть, видать, о нем забыла, а почему — не знаю.

Тут рассказчик ударил концом палки по единственной чуть тлеющей еще головешке и, положив уголек в потухающую трубку, с наслаждением затянулся.

— Однажды, ранней весной, — не спеша продолжил он медлительное повествование, — родители повели меня в церковь поклониться святому Георгию. Зимой я тяжело переболел, и они дали обет, что я, если останусь жив, приду поблагодарить святого за исцеление. На обратном пути мы все свернули к дому Кимпала Киапача. Его самого, как я вам уже говорил, давно не было в живых, и в доме хозяйничал его наследник — толстопузый Кып.

— Когда зашли и уселись, я увидел через открытую в чулан дверь старую-престарую шубу, всю в дырах. По дороге домой я рассказал об этом отцу.

«Да, это шуба покойного Кимпала», — отозвался отец и тут же рассказал мне всю историю этой знаменитой шубы.

Рыжебородый сделал передышку, чтобы всласть покурить и дать отдохнуть своему языку, без устали моловшему наравне с жерновами, которые все сеяли и сеяли желтовато-белую муку нового урожая. Дождь за окном лил все сильней и сильней, и мельник Шиакир, который принес вязанку дров и сбросил ее у двери, вымок до последней нитки — вода ручейками стекала с его желтой домотканой куртки. Он положил несколько полен на затухающие угли очага и начал дуть во всю силу легких, чтобы разжечь огонь.

— Следите за жерновами, — обратился он к крестьянам, выжимая из башлыка дождевую воду. — Как только они перемелют всю засыпанную кукурузу, пусть сыплет следующий по очереди, а то жернова могут испортиться, работая вхолостую.

Предоставив собравшимся самим поддерживать огонь, он снова ушел за дровами. Мокрые поленья в очаге начали разгораться, от них шел горячий пар, концы покрылись мутной пеной. И рыжебородый, водя палкой по горячей золе, продолжил свой рассказ.

— Вот как было дело, — сказал мне отец, когда мы шли от Кимпаловой сакли домой. Кимпал Киапач был бедняком. Но и бедняки бывают разные. Не каждого из них, пожалуй, и назовешь бедняком. Но Киапач был, можно сказать, из всех бедняков самый что ни на есть бедный. Что называется — ни кола ни двора, дальше некуда. Семьи у него не было, и он бродил целыми днями по селу, все принюхиваясь, откуда потянет сладким запахом горячей мамалыги. Почует — и шасть за порог. Ну и подкармливали его, только неохотно — за лодыря почитали. Бывали иной раз дни, когда никуда он на обед не попадал. Тогда уж волей-неволей варил он себе фасоль на два дня сразу в единственном глиняном горшочке с обломанными краями, который составлял всю его кухонную утварь. Работать то ли он сам не хотел, то ли его не брали — не поймешь, а только всю жизнь он так и околачивался по чужим дворам. Впрочем, нет, как-то раз он женился, но жена попалась ему хмурая, неразговорчивая, и он от нее убегал, чтобы по-прежнему слоняться без дела по селу.

Словом, не сошлись они характерами, и, не прожив с Кимпалом и года и не нажив с ним ни детей, ни хозяйства, жена его ушла восвояси к родителям, которым, впрочем, она тоже была в тягость. Летом и зимой Кимпал ходил в своей рваной, ветхой шубе, пальцы его ног всегда выглядывали на свет божий в дыры сухих, из невыделанной кожи, чувяков, которые, впрочем, не каждый решился бы назвать чувяками — так, опорки.

Но ведь выпадет же человеку иной раз счастье! Именно так и случилось с Кимпалом: он каким-то образом внезапно разбогател... Как это случилось, спрашиваешь ты, усач? Опять не веришь мне? Ну, разбогател человек и разбогател — что же тут удивительного! Неужели обо всем решительно надо рассказывать здесь, у очага мельника Шиакира? Впрочем, если уж всю правду говорить, отец мне ничего об этом не рассказывал, и я сам не знаю, как разбогател Кимпал. Одно известно: был Кимпал нищим, несчастным — и вдруг стал богачом. А как стал — никто не знает. Ну, думать можно по-всякому: может, нашел Кимпал кошелек с золотом, может, наследство получил после смерти богатого дядюшки — привалит же счастье человеку! А может, — далеко ли до греха, — каким-нибудь темным делом добыл Кимпал состояние.

Кто знает? Никто не знает, да и не к чему. Мы знаем одно: была у Кимпала старая шуба, и о ней мы и ведем разговор.

Да, так на чем, бишь, я остановился? Забыл! А все ты, усач, сбил меня своими расспросами. А, вспомнил! Так, значит, разбогател Кимпал и, разбогатев, возгордился так, что и близко не подходи. Отрастил себе такое пузо, что вот-вот, гляди, лопнет, ни с кем из простых людей знаться не захотел, забыл, кем был, забыл всех, кто его кормил в трудные годы, забыл и свою старую шубу, служившую ему безотказно и в жару и в холод.

И вот однажды пришли крестьяне на сельский сход. И, как водится, до того, как начали обсуждать важные вопросы, стали они говорить о хозяйственных делах. Был там и Кимпал Киапач.

С тех пор как он разбогател, он стал садиться только среди зажиточных хозяев, которые раньше и знать его не хотели. Он не обращал внимания на тех, кто победнее, а порой и издевался над ними, не давая им сказать ни слова, донимая их насмешками.

И простые люди, которые раньше, жалея нищего Кимпала, помогали ему, теперь стали его побаиваться — как-никак богач, а от богача того и жди какой-нибудь обиды или притеснения! В его руках сила — деньги в его руках.

...Ну вот, сидели, значит, крестьяне на сходе, подходили опоздавшие, появился и сосед Кимпала, Дзадзала, человек прямой, честный, неглупый. Он был рачительным хозяином, никогда никого не обижал, помогал как мог попавшим в беду — словом, был достойным человеком. Как и подобает, поздоровался он с односельчанами, те ответили ему — кто почтителъно, с уважением, а кто и так, спустя рукава: не больно, мол, важная птица. Однако все приподнялись как подобает. И только один Кимпал Киапач не тронулся с места. Он важно прищурился, мельком взглянул на соседа и, издевательски ухмыляясь, выпалил: «Что, Дзадзала, тебя тоже пригласили на сход или ты сам пожаловал?» При этом он умышленно, чтобы сильнее оскорбить Дзадзалу, нажал на слово «тоже».

Дзадзала вскипел, но сдержался и ответил как только мог спокойно, хотя не без язвительности: «Конечно, специально ко мне не присылали гонца с сообщением — всех известили, известили и меня. Ну, а если требовалось твое особое разрешение на это, то прости — я не знал. Я пришел сюда наравне со всеми, как член общества».

Кимпал насмешливо улыбнулся.

«Ну конечно, ты член общества, раз сам себя так называешь.

Вот народ и поджидал твоего прихода. Как же было без такого важного члена общества начать обсуждение важных дел?» — продолжал он издеваться над своим соседом.

Этого Дзадзала уж не мог вынести. Долго он сносил насмешки Кимпала, но есть же предел всякому терпению. Ведь и камень лопается, если его накалить сверх всякой меры! И вот слово за слово — и соседи горячо заспорили.

Наконец, побагровев до ушей от злости, Киапач выпалил: «Да как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном?! Было бы кому нос задирать, а то у тебя и бурки-то порядочной нет, ведь бурка-то твоя — красная!» Тут надо пояснить, что назвать чью-нибудь бурку красной почиталось у горцев величайшей обидой для ее владельца.

Немудрено, что Дзадзала потерял последнее самообладание: «Послушай, ты, бессовестный человек, если ты вообще человек, а не что-либо другое. Мы с тобой соседи, живем двор ко двору.

Почему же ты оскорбляешь меня? Иль ты начисто забыл, как клянчил у меня старые брюки? Ну ладно, бог с ними, с брюками, но неужели ты мог забыть свою старую шубу? Совести у тебя, надо прямо сказать, и на ломаный грош нету!» И вот что-то сломилось в душе Кимпала. До сих пор он все хорохорился и на каждое слово соседа отвечал десятью, одно другого запальчивей и язвительней. Но как только Дзадзала упомянул о старой шубе, спесивый человек, который, разбогатев, никому не давал спуску и не терпел, чтобы кто бы то ни было ему перечил, — этот надменный богач вдруг обмяк. В его памяти встало нищее, неприкаянное прошлое — как будто сегодня, сейчас выпрашивал он у Дзадзалы поношенные брюки, как будто сегодня, сейчас он рваную, замызганную шубу. Слова Дзадзалы, как молот кузнеца Патуха, стучали в его голове. Заносчивый Кимпал онемел.

«Бессовестный, выходит, я человек, — ругательски ругал он себя в душе, повторяя слова Дзадзалы, — ни на грош во мне, видать, совести нет!» Присутствующие, чтобы замять неловкое положение, стали разговаривать о разных делах, и разгоревшийся было яростный спор между соседями потух, как костер, в который перестали подбрасывать хворост. Благо Киапач не ответил Дзадзале на последние, самые, казалось бы, обидные слова...

Тут пришел мельник со второй вязанкой дров, которую он, как и первую, сбросил у дверей. Он был чем-то явно расстроен и ругался на чем свет стоит.

— Подумать только, какой-то криворотый Чипа осмелился мне сказать: «Ах, ты несчастный мельник!» А сам-то, сам совсем недавно был простым батраком.

— А за что он на тебя накинулся? — спросил рыжебородый, и остальные посмотрели на Шиакира, как бы молчаливо спрашивая его о том же.

— За что? А разве я знаю, за что? Занесся Чипа, жадиной стал в последнее время. Оказывается, я на его делянке дрова рубил, он и набросился на меня, как цепная собака.

— Вот и мы только что говорили о том же, — подхватил рыжебородый, — чуть кто хоть малость встанет на ноги, как уже начинает зазнаваться, забывает простых людей, с которыми прожил всю жизнь. Недаром говорит народная шутка, что смуглый, блестящий каштан, как только вышел из колючей, невзрачной кожуры, посмотрел на нее презрительно и сказал: «Фи, неужто я из нее вылупился?» Так и люди: чуть оперятся — нос кверху, и сам черт им не брат.

— Да брось ты об этом, — вмешался один из собеседников, ви— димо самый нетерпеливый и сильней других заинтересовавшийся историей Кимпала. — Доскажи нам наконец о старой шубе Киапача, а то мы так и не узнаем, что в ней достопримечательного.

— Да я же как будто кончил о ней рассказывать. А впрочем, ты прав, не совсем. Ну вот, значит, Киапач сидел, низко опустив голову на грудь, глубоко задумавшись. По всему видно было, что слова Дзадзалы задели его за живое. Некоторые на сходе шептались, что Дзадзале не сойдут с рук дерзкие слова и что Кимпал крепко отомстит ему за обиду.

А на самом деле все произошло совсем по-иному. Вечером, как только кончился сход и Киапач вернулся домой, он сразу же зашел в чулан, открыл стоявший там пыльный старый сундук и, порывшись в разной рвани, вытащил за воротник свою забытую шубу. Он повернул ее и так и сяк, рассмотрел как следует со всех сторон да и повесил на вбитый в стену крепкий колышек. Потом вышел из дому и прямиком направился во двор Дзадзалы.

Дзадзала и его жена изумились, увидев Киапача у порога своего дома. Еще больше удивилась бы жена Дзадзалы, если бы знала, что ее муж основательно поругался с соседом на сходе, но так или иначе она знала, что Киапач, став богачом, очень редко заглядывал к простым людям.

«Какой черт принес этого негодяя?» — подумал Дзадзала, поднимаясь, как того требовал закон гостеприимства, навстречу неожиданному гостю. Хозяева ответили поклоном на приветствие Киапача, и тот как ни в чем не бывало уселся у очага. Жене Дзадзалы вначале показалось, правда, что ее муж и гость как-то странно поглядывают друг на друга, но, когда беседа потекла по обычному в таких случаях руслу, хозяйка решила, что это ей померещилось. А мужчины поговорили о том о сем, о разных хозяйственных делах, о сегодняшнем сходе, но ни разу ни тот, ни другой даже словом не обмолвились о ссоре.

Хозяйка сняла с огня котел с мамалыгой, разложила ее по тарелкам, поставила на стол сыр и другое угощение, и все поужинали да выпили малость, как водится.

Мирно поболтав еще немного с хозяевами, Кимпал стал собираться домой. Дзадзала, как обязательный, вежливый хозяин, вышел во двор его проводить. А жена его все не могла прийти в себя от изумления. «Киапача будто подменили, — подумала она. То ли за ним смерть пришла, то ли он сегодня внезапно поумнел, а только не узнать человека!» То же самое думал и Дзадзала, провожая гостя. Когда они дошли до середины двора, Киапач вдруг остановился и сказал Дзадзале: «Иди, Дзадзала, домой. Хватит меня провожать. Спасибо тебе за все. Знай только одно, дорогой сосед мой Дзадзала, с сегодняшнего дня я уже не тот Киапач, которого ты знал в последнее время, не тот, который так грубо обошелся с тобой на сходе. Нет, Дзадзала, с сегодняшнего дня я прежний Кимпал Киапач, который ходил зимой и летом в старой, порванной шубе».

И протянул Киапач Дзадзале по-дружески руку, и Дзадзала протянул Киапачу по-дружески руку, и обменялись они крепким, мужским рукопожатием.

Придя домой, Киапач с ходу пошел в чулан и увесистой палкой своей несколько раз ударил по старой шубе, приговаривая: «Не зазнавайся, старая шуба, не зазнавайся!» Потом он поставил палку в угол чулана и приказал родне не трогать ни шубы ни палки.

И с этого дня старая шуба Кимпала Киапача все время висела в чулане. Никто не смел и пальцем прикоснуться ни к ней, ни к палке. С этого дня, чуть Кимпалу покажется, что он начал зазнаваться, заноситься, воображать, что он невесть какая важная птица, он сразу же шел в чулан и поколачивал свою старую шубу, приговаривая: «Старая шуба, не зазнавайся! Не зазнавайся, старая шуба!».

И после его смерти шуба эта долгое время висела в чулане.

Я вам говорил уже, что видел ее собственными глазами.

На этом рыжебородый и закончил свою затянувшуюся историю.

В очаге давно уже горело жаркое пламя. Одна из головешек, сильно обгорев посередине, обломилась, и половина ее упала на земляной пол, рассыпав во все стороны горячие уголья. Все вскочили с мест, отряхиваясь и сыпля проклятьями в адрес коварной головешки, которая чуть не обожгла их. Жернова, как и все это время, мололи и мололи теплую муку. Мельник Шиакир уже держал большой ушастый бурдюк, ссыпая ее. Помол близился к концу. Все вышли во двор. Тучи рассеялись, и на покинувших мельницу крестьян глянуло ясное, уже начинающее темнеть небо. Дождь почти перестал. По всей видимости, погода обещала стать хорошей.

Перевел Б. Лейтин.

ИВАН ПАПАСКИРИ

КАРВАЛЬСКОЕ РУЖЬЕ

Прошел теплый весенний дождик. После такого дождя бурно поднимаются травы. Среди кустов и деревьев, уже одевшихся свежей зеленью, яркой белизной цветов выделялись алыча и персик. Выглянуло солнце. И люди и животные, измученные холодной, ненастной зимой, с радостью встречали весну.

Захлопнув дверь своей пацхи (1), Хикур вышла на двор. Маленький мальчик сидел у нее на плече, другой, постарше, держался за юбку.

— Играйте здесь, дети, а я пойду на огород, — сказала она, спустила мальчика на землю и сунула детям горсть камешков.

Ребятишки тут же с головой ушли в игру. Переваливаясь на кривых ножках, как пьяненький, подошел к ним щенок. Дети и его приняли в свою игру.

Хикур не разгибала спины, пока не вскопала землю до самого забора. Только тогда она позволила себе передохнуть.

Подливая воду в котелок с варившейся фасолью, она заметила, что к крыльцу подъезжает человек в черной бурке с остроконечными плечами и в башлыке, низко надвинутом на лоб. Это был Хабыдж, с которым породнилась Хикур в надежде на его помощь и покровительство (2). Она поспешила к гостю, когда он спешился.

Хикур обвела правой рукой вокруг его лица — знак того, что она переносит на себя все беды, которые угрожают Хабыджу, — и поцеловала его.

— Как живешь, Хикур? Дети здоровы ли? — спросил Хабыдж, заглядывая ей в глаза и положив руку на плечо.

— Смотрите, кто приехал! — крикнула Хикур детям.

Ребята уже бежали к дому. Старший, Джанхват, держал подмышкой щенка, который отчаянно барахтался.

— Какая славная собачка! — умилился гость.

Посадив меньшего к себе на колени, он порылся в кармане и протянул ему блестящую серебряную монету. Малыш в восторге стал перебрасывать ее из одной ладошки в другую.

— Смотри! — звонко крикнул он брату.

Тот поднял руку, собачонка беспомощно хлопнулась оземь. На лице Джанхвата было написано, что и он не прочь получить такой же подарок.

— Подойди поближе, — сказал Хабыдж. Видя, что мальчик смущен, он посадил его к себе на другое колено и тоже дал монету.

— Никого в жизни я так не любил, как вашего бедного отца, — вздохнул Хабыдж. — Дай вам бог как можно дольше не следовать за ним.

При упоминании о муже, тень печали легла на лицо Xикур.

— Неужели смерть не могла найти никого другого, кроме него! — с горечью воскликнула она.

— Присядь, Хикур. Зачем ты стоишь, какой я гость, — cказал Хабыдж.

Когда Хикур села поодаль, он продолжал:

— Я приехал узнать, как ты будешь жить дальше. В прошлом году мне не удалось помочь тебе, но нынче на время посева обязательно приведу на твое поле буйвола.

— Ты столько уже помогал мне, свет мой, — сказала Хикур, взглянув на Хабыджа благодарным взглядом. — Свет не без добрых людей. Вот и вчера — приходили соседи, обещали вспахать землю. Спасибо, спасибо добрым людям. Только благодаря им я в прошлом году собрала хороший урожай...

— А дотянешь ли до осени, до нового урожая?

— Дотяну. Думаю, что и на зиму останется немного...

— Хорошо, если бы так, — недоверчиво покачал головой Хабыдж.

День медленно клонился к вечеру.

Как мельница, вертелась Хикур по своему маленькому хозяйству: сварила курицу, приготовила мамалыгу с сыром. К ужину забрел сосед, Хикур досыта накормила и напоила обоих. Хабыдж вел себя хозяином. Сидел, развалясь, и болтал обо всем, что взбредет в голову: о прошлом и о настоящем, о родственных отношениях — какие они есть и какими должны быть.

Он был крестьянин, а по своему достатку не уступал иным дворянам и князьям; дружба с ними очень ему льстила. Уж если он клялся именем своего воспитанника, князя Мсуста, то, как говорится, капли в рот не брал (3). Перед людьми с громкими дворянскими фамилиями готов был лоб расшибить. В присутствии князей Хабыдж никогда не садился, как бы его ни просили, не теряя случая высказать раболепство свое, за что и удостаивался княжеской милости.

Полегоньку да помаленьку Хабыдж вошел в большую силу.

Все мог! Не раз крестьяне обращались к нему с просьбами: то украденную лошадь найти, то корову. Хабыдж брался и действительно находил. Подчас это не составляло для него труда: возвращал скотину, им же самим украденную. Само собою, крестьяне оплачивали его услуги втридорога. И всяк стремился породниться с ним. К праздникам Хабыдж получал подарки немногим беднее княжеских. И крестьянский его двор называли усадьбой.

Хабыджу было под сорок, а он все еще ходил в холостяках.

Близкие приставали к нему, уговаривая жениться. Он давал обещание за обещанием, шли годы, но все оставалось по-прежнему.

Выглядел он свежо, седина еще не коснулась его головы, никогда он не знал болезней. Это был настоящий мужчина, крепкий, полный сил и бодрости. Пожалуй, редкая крестьянская девушка не пошла бы за него с охотой. А он чванился, важничал, пренебрегал даже самыми красивыми девушками. У каждой он находил какой-нибудь изъян. Люди знали истинную цену его разборчивости не столько хорошая девушка нужна была Хабыджу, сколько «хорошая фамилия». На крестьянских девушек он смотрел свысока, и дочери дворян и князей, которых он обхаживал и удальством и лестью, брезговали им, мужиком. Так Хабыдж и остался без жены. И это раздражало родственников его матери — невестка освободила бы старуху от тяжелых работ по хозяйству.

...Величаво плыла по нему серебристая луна, и свет ее, расщепляемый плетеной стеной пацхи на множество маленьких лун, падал на земляной пол, на спящих детей, прижавшихся к Хикур, на чутко дремавшую у порога верную собаку.

Хикур долго не могла заснуть. Ее тревожило, что она не успела за день вскопать огород. Мысли ее перешли на Хабыджа.

Вспомнилась его готовность помочь ей в трудную минуту. Хикур успокоилась, крепче обняла детей и заснула.

...Луна высоко стояла в небе. Лошадь Хабыджа перестала щипать траву и, вздрагивая от ночной свежести, замерла на месте.

Выспавшаяся собака вышла из пацхи во двор, и только маленький щенок жалобно попискивал под кроватью — больше ничто не нарушало светлой тишины ночи.

Петухи успели прокричать один раз, когда Хикур внезапно проснулась.

Она вскрикнула, ужаснувшись тому, что увидела. Почтенный родственник Хикур, Хабыдж, сидел на ее кровати без верхней одежды.

— Что ты задумал? — дрожащим голосом спросила она и, кутаясь в одеяло, взмолилась:

— Пожалей, пожалей меня!

— Тише... — прошептал Хабыдж, — детей разбудишь...

И зажал ей рот своей сильной ладонью.

— Не смей, не трогай меня, — задыхаясь, умоляла женщина.

— Да что ты, что? — слышался среди ночи сладенький и противный шепот Хабыджа. — Неужели никто на свете тебе не люб? Да ты, видно, не узнаешь меня? Это ж я, твой Хабыдж! — сюсюкал Хабыдж и просунул руку под одеяло.

Но Хикур закуталась плотней и, прижавшись к стене, оттолкнула Хабыджа.

Хабыдж рывком сдернул с нее одеяло и с силой привлек к себе обеспамятевшую женщину. Ничто не помогло: ни слезы, ни сопротивление, ни мольбы, ни угрозы. Когда же голодный волк щадит свою жертву? В слезах и отчаянии провела Хикур остаток ночи...

Больше года минуло. Хабыдж часто навещал дом Хикур, и соседи не находили в его посещениях ничего дурного: они хвалили Хабыджа за pодственнную его заботу о бедной вдове.

Было раннее утро, когда Хикур, взвалив на плечо мешок с кукурузой, отправилась на мельницу. Мельник обещал ей к вечеру смолоть кукурузу. Хикур торопилась вернуться, пока не проснулись дети. Между ее домом и мельницей, в большом густом лесу, тянулась широкая дорога, — Хикур заметила на ней двух всадников. Они быстро приближались. В одном Хикур узнала Хабыджа, другой был ей незнаком.

— Доброе утро, Хикур! Откуда это ты в такую рань? — Xaбыдж остановил лошадь.

Спутник Хабыджа тоже придержал коня.

Хикур ответила, что возвращается с мельницы, и хотела было пройти стороной — она была босиком и чувствовала себя неловко перед мужчинами. Но Хабыдж быстро спрыгнул с лошади. Вслед за ним спешился и его спутник, которого звали Хаудом. Хабыдж отдал ему поводья своей лошади, а сам, взяв Хикур под руку, пошел с нею вперед и всю дорогу до дома, склонив голову к ее уху, нашептывал ей тайные и темные речи.

Хауд, шагая позади, вел за собой лошадей и не спускал с Хикур глаз.

Когда все трое вошли в дом, Хабыдж с подчеркнутой значительностью сказал Хауду:

— Садитесь, пожалуйста!

Хикур переменила платье на лучшее, надела ботинки и взялась за хлопоты по хозяйству. Но все валилось из ее рук. Она принимала Хауда в своем доме, как и подобает принимать гостя, и делала вид, что не знает, зачем он пришел. А она догадывалась, зачем он пришел. Хабыдж ограничился намеками, обещая попозже рассказать подробнее. Но и того, что он сказал, оказалось достаточно, чтобы свет ей стал не мил. Хабыдж пялил свои наглые светлые глаза то на Хикур, то на Хауда, как бы связывая их друг с другом своим взглядом. Но Хикур ни разу не подняла глаз на гостя; не глядя, она чувствовала, как он неотрывно следит за каждым ее движением.

— Выйдем-ка, Хикур, мне нужно наедине поговорить с тобой, — вдруг бесцеремонно заявил Хабыдж.

Хикур c опущенной головой покорно последовала за ним во двор. Они подошли к забору, и Хауд видел из окна, как Хикур вытирала слезы кончиком своего платка, в то время как Хабыдж, нетерпеливо топчась на месте, в чем-то настойчиво убеждал ее.

Они разговаривали не меньше часа. Когда они вернулись молча она села в свой угол.

Хабыдж опустился на стул рядом с Хаудом. Наступила тишина.

— Пойдем! — сказал наконец Хабыдж.

Гости вышли во двор и вскочили на лошадей.

Поздний вечер. У калитки Хикур давно уже мычит корова, просясь домой, в свое стойло, но никто не впускает ее. Только маленький теленок подбежал к забору, и корова, протиснув голову между перекладинами, принялась лизать его своим шершавым языком, издавая по временам звуки, похожие на приглушенный стон. Кто впустит ее? Кто облегчит вымя, набухшее молоком? Не слышит хозяйка зова своей единственной кормилицы. Весь вечер проплакала Хикур, и мир казался ей чернее ночи. Вот так же украдкой, таясь от людей, убивалась она, оплакивая своего покойного мужа (4). Сестра и золовка хлопотали около нее, но Хикур была безутешна.

— Тише! Кто-то идет! — воскликнула золовка.

Она выбежала во двор и тотчас же в испуге вернулась.

— Они... — пробормотала она сквозь слезы.

Во двор въехали верхоконные — товарищи Хауда. Эти всадники должны были сопровождать невесту на ее пути к жениху. Двое сошли с лошадей возле самого крыльца, остальные спешились у ворот и стали там полукругом.

Хикур кинулась к детям и в страстном порыве обняла их. Они проснулись и, почувствовав недоброе, принялись кричать и цепляться за мать ручонками. О тоска, о несчастье! Хикур разрыдалась, как ребенок. Сестра и золовка, будто слепые, метались по комнате. Злой, похожий на волка, Хабыдж шагнул через порог. При виде плачущих женщин он пришел в ярость.

— Это еще что такое? — свирепо закричал он.

Женщины, отвернувшись, поспешно утирали слезы концами головных платков.

— Стыда на вас нет! Там люди ждут! — не унимался Хабыдж. Женщины, бедные женщины... Куском тяжелого льда горе лежало у них на груди. Что растопит его? Хабыдж ничего не хотел слушать.

Оторвав мать от плачущих детей, он повлек ее из дома.

Наутро Хабыдж, напустив на себя вид озабоченный и решительный, зашел в сельское правление.

— Здравствуй, Хабыдж, добро пожаловать! — вставая, приветствовали его старшина и писарь.

— Садитесь, садитесь, ради бога, — снисходительно сказал Хабыдж и, придвинув табуретку к столу, сел на нее.

— Слышали, что случилось сегодня ночью? — начал он. — Хикур вышла замуж за Хауда! Да, да, за жалкого и никчемного Хауда! И бросила своих детей на произвол судьбы! Как вам это понравится?

Старшина и писарь переглянулись в изумлении.

— Хикур? — воскликнул старшина. — Да как же это могло случиться?

— Приглянулся ей Хауд, и дело с концом. Никого не спросилась, даже я не знал!.. — в голосе Хабыджа прорвалось возмущение.

— Как же теперь с детьми? — спросил старшина, стараясь изобразить на лице своем огорчение, которого, признаться, совсем не испытал.

— Ума не приложу... — пожал плечами Хабыдж. — Истинно, беда свалилась на мою голову... Столько забот! Как вам это понравится? Уходя к своему милому, она объявила мне: бери мой дом и хозяйство, делай с ними, что хочешь... А? Слыхано ли? — Вот так ведьма! Бросила малышей!.. А-а-а!

Выразив таким манером свое возмущение еще разок, старшина многозначительно умолк. Писарь cтал убирать со стола бумаги.

— Пойдем, — сказал старшина писарю, когда тот закончил свои дела.

— Надо описать имущество, пока не растащили.

— Да, да, немедленно! И назначить опекуна, — торопливо добавил Хабыдж.

Старшина и писарь пропустили мимо ушей это замечание Хабыджа.

— Послушайте! Я говорю: надо назначить опекуна, — чувствуя беспокойство, повторил Хабыдж.

Он был задет. Старшина не приглашал его с собой.

— А для чего ж мы идем? — огрызнулся старшина, неприязненно взглянув на Хабыджа.

— Если вы собрались для этого, — крикнул Хабыдж, багровея от гнева, — то почему же не приглашаете меня? Уж не собираешься ли ты, старшина, стать опекуном всего нашего села?

— Что ты, Хабыдж? С чего ты взял, что я хочу быть опекуном? — Старшина тут же присмирел: что ни говори, ссориться с богатым и влиятельным Хабыджем — дело неумное.

Опекунство, надо признать, составляло выгодную статью дохода. Посему старшина никому на селе не уступал этой привилегии. На этот раз он решил сделать исключение. Легче нажить вpaга, чем друга. Догнав Хабыджа, который, обозлившись, ушел вперед, старшина вступил с ним в оживленные переговоры. Не прошло и минуты, как дело было слажено. Опекуном был назначен Хабыдж.

Так беззаконие обернулось во благо Хабыджа. Получив имущество Хикур, он распорядился им по желанию своему, разворовал и расхитил на законном теперь основании. Все постройки продал, скотину присвоил, доход с виноградника положил себе в карман. Дети Хикур жили у Хабыджа горемыками: всегда голодные, оборванные, немытые, они не знали ни ласки, ни заботы.

А Хикур не перенесла разлуки с детьми. Она стала чахнуть и вскоре умерла.

Прошли годы. Сыновья Хикур — Джат и Джанхват — стали взрослыми людьми, густые бороды украшали их лица. Старший, Джанхват, вытянулся с доброе дерево, говорил могучим басом, но характером был простодушен и доверчив. Никто не слышал, чтобы он перечил кому-нибудь.

Младший, Джат, ростом был ниже брата, но природа и его не обидела — одарила могучими плечами и грудью, крепкими и сильными мускулами. А в бесстрашии Джат не уступал бешеной собаке. По наущению Хабыджа, который крепко держал его в руках, Джат наделал немало темных дел: грабил людей на проселочных дорогах и всегда носил за поясом веревку — на случай, если встретится чужая скотина.

Однажды ночью ударил мороз и так сильно сжал землю в своих ледяных объятиях, что, казалось, она треснет и распадется на части. В такую ночь спят только в теплых домах. А бедняки, в своих худых жилищах, ворочаются на постелях и поджимают ноги, чтобы хоть как-нибудь согреться.

Джат встал на этот раз раньше обычного. Только начинало светать. Он разложил в кухне костер, потом натянул поверх длинных шерстяных носков тугие чувяки из коровьей кожи и влез в длинную шерстяную блузу. Только после этого он немного согрелся.

Медленно поднималось багровое солнце, освещая сад, потом окрестные леса и, наконец, поля и луга. Постепенно все ожило, теплый, утренний парок, пронизанный солнечными лучами, потянулся к небу.

В кухне собрались Джанхват, Хабыдж и его мать, которая зябко куталась в черную шаль. Они сели в кружок у огня. Джат хотел идти выпускать скотину, когда открылась дверь и вошел Чикмыж, близкий родственник братьев. Даже собаки не залаяли, так тихо вошел он. Джат и Джанхват обрадованно поднялись навстречу гостю, которого почитали. Стряслась какая-нибудь беда, если Чикмыж пришел в такую рань.

— Нет ли у тебя неприятностей? — спросил Джат.

— Дa, — со вздохом ответил Чикмыж, — тяжко заболел отец. Надо скорей везти его в Очамчиры. — И сказал нерешительно:

— А денег не хватает... Все, кроме Джанхвата, поняли, что он пришел просить взаймы.

— Э! Жалко старого Едги, — с притворным сочувствием откликнулся Хабыдж. — С его хилым здоровьем опасно болеть. — И сделал вид, что не догадывается, зачем пришел Чикмыж.

— На дворе резкий ветер, смотрите, как бы в дороге не застудить старика, — сказал Джанхват.

— А-а! Какое несчастье! Чем же он болен? — участливо покачала головой мать Хабыджа.

Чикмыж стоял, понурив голову. «Если люди так любезны, думал он, — это означает, что они не откажут в помощи».

— Деньги мы тебе дадим, — неожиданно сказал Джат.

Лицо Чикмыжа прояснилось.

— Вот это хорошо, дети мои. Люди должны помогать друг другу в беде, — похвалил Хабыдж Джата и добавил с теплотой в голосе: — Дайте Чикмыжу денег, дайте, если они у вас припасены...

Чикмыж понял, куда клонит Хабыдж. Лицо его снова потемнело.

Джат нахмурился.

— Я сказал о деньгах, надеясь на тебя, — сказал он Хабыджу с явной обидой.

Хабыджу, видимо, тоже показались обидными собственные слова. Он стал оправдываться. — Откуда у меня деньги, молодой человек? Ты же сам знаешь, что я гол, как сокол.

Джат вспыхнул, но не стал спорить.

— Я думал, что у тебя есть деньги, — заметил он. — А Чикмыж родня нам...

— Были бы деньги, почему не дать?.. Твой родственник, это все равно, что мой родственник. Ты не первый день меня знаешь.

— Знаю, давно знаю, — сердито буркнул Джат и кинул полено в огонь.

Наступило молчание.

Наконец Чикмыж вполголоса обратился к Хабыджу:

— На тебя я надеюсь больше, чем на них, почтенный Хабыдж.

И верю, ты не откажешь. Сам знаешь, что это такое; когда несчастье постучится в дверь. А я готов платить проценты.

— A-a!.. Зачем так говорить, сынок? И не стыдно предлагать мне проценты, словно чужому человеку? Да будь у меня деньги, клянусь вот ими, моими сыновьями, не думая ни минуты, положил бы их в твой карман. Я одалживал деньги посторонним, а ты свой! Но поверь, сейчас нет ни копейки. Хабыдж еще раз поклялся именами Джата и Джанхвата, еще раз посочувствовал Чикмыжу, а денег так и не дал.

— Делать нечего. Счастливо вам оставаться, — сказал Чикмыж и, понурившись, вышел.

Джат не на шутку обиделся. Сколько раз он слышал от Xaбыджа: «Нет у меня родных ни сына, ни дочери, вы — мои cыновья, и на вас вся моя надежда!» Сейчас выпал случай убедиться, что все это были пустые слова.

«Если он не хочет помочь в тяжелую минуту родному человеку, если отказывается ссудить несколько рублей, то какой же он нам «отец»? Так думал Джат. Раздражение против Хабыджа все сильнее росло в нем. «Он бессовестный, низкий и лживый человек!» — таковы были плоды его невеселых размышлений.

Хабыдж догадался о мыслях Джата. Как будто ничего не произошло, он сказал с наигранной бодростью: — Ну, дети, сегодня будем возить дрова! Смотрите-ка, погода начинает портиться. Видно, много снега выпадет в этом году. Чтоб нам после не мучиться, давайте-ка заранее запасемся дровами и соломой.

— Арба и буйволы готовы. Дрова и солому мы привезем. За этим дело не станет. Но сначала я должен высказать тебе свою обиду, — сказал Джат, заметно волнуясь.

— Что случилось, мальчик? Кто-нибудь оскорбил тебя? Сказал недоброе слово?

— Ты меня обидел.

— Я? Когда, мальчик? Что я сделал?

— Быстро забываешь... Почему не дал денег Чикмыжу? Ты же знаешь, он нам не чужой.

Хабыдж ответил с вкрадчивой лаской:

— Да есть ли у меня кто-нибудь ближе вас на свете! Вы для меня родные сыновья, вы и только вы! Я сам воспитал вас. Оглянись на мое хозяйство: и дом, и двор, и забор, и скот — все ваше, все для вас. Деньги, одежда, утварь, все мое богатство — только для вас!

Джат ответил сухо:

— Нехорошо. Твоя скупость оттолкнет от нас друзей и родных. Что скажут о нас люди?

— Да нет же, сынок, я сердечно люблю Чикмыжа. Но вы, мои воспитанники, все-таки дороже. Деньги, если даже они и припрятаны у меня, я берегу для вас про черный день!

Но все уговоры Хабыджа уже не действовали на Джата. Обида холодным свинцом легла ему на грудь.

А Хабыдж не унимался:

— Да, сынок, эти деньги ваши, и никому другому я их не отдам. Да сохранит вас великий бог мне на радость!

И Хабыдж, подняв глаза к потолку, забормотал молитву.

И снова пришла весна. Снoвa ласково и нежно грело солнце зазеленевшую землю. В такую пору и дышится и работается хорошо.

Джат и Джанхват задумали обнести новой изгородью вспаханное поле, чтобы уберечь его от скота. В лесу они нашли подходящее дерево. Джат полез на него, чтобы нарубить крупных вeток для кольев. Джанхват тут же, неподалеку, принялся рубить хворост. Работа двигалась споро. Увлекшись ею, Джат поскользнулся на суку и полетел вниз головой. Руки его беспомощно схватили воздух, и он грохнулся прямо на острие только что отточенного кола, торчавшего, как назло, у подножья дерева.

Раздался его короткий вопль. Со всех ног бросился Джанхват к брату. Тот лежал неподвижно. Слезы хлынули из глаз Джанхвата. Вот когда пришла настоящая беда, обрушилось истинное горе! Джат с трудом раскрыл глаза.

— Помоги мне, — еле слышно простонал он. На лице его отразилось мучительное страданье.

Обливаясь слезами, Джанхват взвалил к себе на плечи брата и осторожно зашагал домой.

Хабыдж издали увидел Джанхвата с его ношей и бегом бросился навстречу. Когда раненого внесли в дом и положили на постель, Хабыдж стал причитать:

— А-а! Что ты с нами сделал? Как мы будем жить без тебя? Все прахом пойдет. Останемся без мамалыги.

Но чем громче он причитал, тем было видней, что его не очень-то огорчило несчастье с Джатом.

У бедняги было сломано бедро, на теле зловеще темнели кровоподтеки. Что делать? Хабыдж растерянно развел руками.

Джанхват кинулся за местным лекарем.

Больного лечили долго и настойчиво, лечили, как умели, но надежда Джанхвата на то, что брат встанет таким же молодцом, каким был, не сбылась. Цветущий юноша, богатырь, славившийся волчьей своей силой, неутомимый работник превратился в жалкого и хилого калеку. Он передвигался с трудом и стонал от частых приступов болей. С тех пор никто не видел улыбки на его лице, глаза были полны тоски. Глядя на своих сверстников, здоровых и сильных, Джат впадал в мрачную задумчивость, ничто не тешило его, он отворачивался от еды. Не было и близкого человека, который смог бы утешить его. Недалекий Джанхват целиком находился под влиянием Хабыджа, и Джат мало надеялся на его поддержку. Хабыдж, убедясь, что здоровье к Джату не вернется, резко изменил свое отношение к нему. Еще недавно он говорил Джату: «Все мое я берегу для тебя, ты — мой сын». Теперь, не слишком-то выбирая слова, он убеждал Джата, что лучше всего уйти ему из дома приемного отца и зажить самостоятельной жизнью.

Когда Джату немного полегчало, он сказал себе: «Зачем мне жить у человека, которому я в тягость? Уйду от Хабыджа! Уж как-нибудь проживу...» И, выбрав минутку, он заявил Хабыджу, что решил взять у него свою часть имущества и вместе с братом переселиться на старую отцовскую землю.

Хабыдж и слышать об этом не хотел.

Тогда Джат созвал старейших людей села, надеясь, что они воздействуют на Хабыджа. Начались бесконечные переговоры.

Но они ни к чему не привели. Джат подал в суд. «Посмотрим, чья возьмет!» — угрожающе ответил Хабыдж и тут же отправился к своему воспитаннику, могущественному князю Мсусту просить помощи.

Суд вынес следующее решение: «Поскольку Хабыдж воспитал Джата, постольку Джат лишается права на часть имущества Хабыджа. Что касается земли отца Джата, то, по имеющимся сведениям, Хабыдж поднял на этой земле целое хозяйство (суд имел в виду табачный сарай) и, следовательно, и эти домогательства Джата неосновательны. Однако, — говорилось дальше в решении суда, — если Джат непременно хочет жить на отцовской земле, ему предоставляется право выкупить ее за наличный расчет, однако не раньше, чем оба брата отработают пять лет в качестве батраков у Хабыджа, чтобы возместить расходы на их воспитание...»

После суда Хабыдж стал улещивать Джанхвата:

— Я усыновлю тебя. Все, чем я владею, достанется тебе одному. Какой резон тебе уходить? Не думай об этом ни сейчас, ни впредь...

Безвольный Джанхват легко покорился Хабыджу. Так Хабыдж разорвал последнюю связь между братьями. Для Джата это был тяжелый удар. Как бы то ни было, даже после суда Джат надеялся, что с помощью брата он сумеет подняться. Одинокий, больной, без хозяйства, без родных Джат почувствовал себя теперь, как в пустыне. Что делать, как жить нищему калеке? Оставалось одно: стиснув зубы, ковылять по деревне и кормится подаянием сердобольных людей... Прошло еще несколько лет.

Здоровье Джата стало заметно улучшаться. Боли появлялись все реже. Казалось, прежняя сила медленно возвращается к нему.

Он уже мог свободно стоять на обеих ногах. И если недавно, поработав день, он отлеживался неделю, то сейчас мог работать несколько дней подряд. Окрепнув, Джат задумал построить маленький домик. Хоть крыша будет над головой! С помощью добрых людей Джат нарубил лесу и поставил небольшой сарай у подножья скалы, неподалеку от усадьбы Хабыджа.

Так, наконец, Джат начал свою самостоятельную жизнь.

Если встать на крыльцо дома Хабыджа и смотреть поверх дeревьев, то на расстоянии одного выстрела, на склоне горы, легко заметить утопающую в зелени крышу небольшой постройки. Лес, разросшийся между крышей и домом Хабыджа, мешает определить, какого рода эта постройка. Еще выше по горе тянутся стройные ряды табачных стеблей. Из этого можно заключить, что скрытая в зелени постройка, по всей вероятности, табачный сарай.

Крыша его покрыта пестрой дранью: старой, почерневшей от копоти и новенькой, блестящей, что придает крыше живописную пестроту, резко бросающуюся в глаза.

Эта постройка служила Джату и домом и сараем. Плетеной стеной он разделил ее пополам: в одной половине жил, а в другой, предназначенной для сушки табака, хранил табачныe рамы. С табачной плантации открывалось перед ним хозяйство Хабыджа, и его зоркий глаз мог видеть все, что делалось у него на дворе.

Было позднее утро. Солнце стояло довольно высоко, когда Хабыдж въехал к себе во двор и остановил коня у крыльца. В руках он бережно держал небольшой мешок муки.

— Гости встали? — спросил Хабыдж, слезая с седла, и подал подошедшей девушке мешок.

— Нет, еще не вставали.

Девушка, приняв муку, вошла в дом.

В кухне ярко пылал очаг. Женщины хлопотали у огня, готовя обильный обед. Крупные вареные куры лежали на столе. Быстро вращая деревянным вертелом, немолодая, худосочная женщина поджаривала на огне петуха. Мать Хабыджа, в палатке, тщательно скрывавшем ее седые волосы, присев на корточки, мыла в углу посуду. Джанхват, пыхтя и покряхтывая, внес огромную охапку дров и с грохотом бросил ее на пол. После этого он присел к огню и, взяв ногу барана, зарезанного в честь гостей, стал опаливать ее над пламенем. Хабыдж положил на место уздечку и седло, взял маленькую остроконечную палочку и вытащил ею из бурно кипевшего котла кусок мяса. Отведав, он сказал: «Еще не готово» и приказал Джанхвату подбросить дров в огонь.

Сам же направился к гостям, которым была отведена горница.

Одни из гостей одевались, другие еще нежились в постелях.

— Раненько встаете, дорогие гости! Успеете, зачем торопиться? Почивайте на славу, — рассыпался перед ними Хабыдж.

В комнату вошел молодой человек, свеженький и пухленький, как только что сваренная жирная курица. В нем сказывалось «хорошее воспитание», а точнее сказать — питание. Звали его Отар. Это был сын князя Мсуста.

— А я видел тебя верхом, — обратился он к Хабыджу. — Куда ты ездил в такую рань?

Хабыдж скорее бы умер, чем признался, что в такую рань он был на мельнице. Чтобы не уронить своего достоинства в глазах знатных людей, он беспечно ответил:

— Да никуда я не ездил, дорогие. Просто лошадь искал.

— Проидем на кухню, не будем мешать людям одеваться, — сказал Отар и увел Хабыджа в прихожую.

Там они задержались и долго говорили приглушенными голосами, время от времени поглядывая на табачную плантацию и пеструю крышу дома, скрытого в зелени. Потом, не заходя в кухню, спустились по лестнице, прошли между домами и скрылись в овраге.

Двое из гостей, пожилые люди, вышли на балкон. Они были в роскошных черкесках. На них сверкали раззолоченные кинжалы и разукрашенные серебром револьверы. Старики сели на скамейку, крепко прибитую к перилам, а третий, молодой гость, вышедший вслед за ними, поставил у дверей скамейку и сел напротив них.

Во дворе показался Отар.

Молодой человек тотчас же вскочил с места и обратился к Отару:

— Садись, пожалуйста!

— Садись ты, Иуана, ты — гость, — ответил Отар. Поднявшись на балкон, он удобно раcположился на полу.

Гости разговорились. Особенно отличался своими сахарно-сладкими рассказами Куациа, рыжеватый и голубоглазый. Другой гость, Казылбек, с огромным, как у откормленной свиньи, животом, не мог двинуть шеей: он поворачивался всем туловищем, и при этом дряблая кожа на его подбородке собиралась в складки, что придавало ему сходство с индюком. Сын его, Иуана, худощавый, с мелкими и чуть-чуть удлиненными чертами лица, не был похож на отца ни наружностью, ни характером. Сатиновая косоворотка, плотно застегнутая нa белые блестящие пуговицы, ловко сидела на нем. Поверх косоворотки он набросил на себя летнее пальто из тонкой материи. Иуана в этом году вернулся домой, закончив учение в Сухуми.

Гости сыпали шутками и остротами без устали, вплоть до минуты, когда пришли женщины, неся кувшин с водой, мыло и полотенце. Придерживаясь обычных церемоний и соблюдая старшинство, гости умылись.

Казылбек пространно стал вспоминать вчерашние большие поминки, после которых они и, заехали к Хабыджу переночевать.

— Несчастный Астана был хороший малый. Немудрено, что и поминки по нем устроили славные! И братья у него молодец к молодцу, — похвалил он братьев покойного.

— Поминки в самом деле были хорошие, да не пора ли нам ехать, отец? — сказал Иуана, поглядывая на своего толстого poдителя.

— Что верно, то верно. Пора трогаться. Прикажи-ка, чтоб седлали лошадей, — обратился Казылбек к Отару. Но Отар, осведомленный о приготовлениях на кухне, ответил:

— Куда вам торопиться? День такой длинный, что, клянусь, вы трижды успеете переделать все ваши дела!

И Отар вышел поторопить хозяев. Вбежал Хабыдж.

— Гости дорогие! Не могу, не могу вас так отпустить! Прошу повременить немножко...

Гости снова сели не споря, а Хабыдж вышел и через минуту вернулся, держа на вытянутых ладонях удивительной красоты карвальское ружье (5). Пусть гости полюбуются, пока накрывают на стол.

Ружье действительно заслуживало самого пристального внимания: старинной работы, оно было покрыто серебром, а приклад украшен драгоценностями.

— Ох! Что ты за человек, Хабыдж! — воскликнул Казылбек. — Нет такой ценной вещи на свете, которую бы ты не припрятал у себя! Откуда оно у тебя?

Восторг его был так велик, что Казылбек даже привстал. Все принялись рассматривать редкий экземпляр оружия, дивясь и восхищаясь. Только Отар стоял неподвижно. Его глаза неотступно следили за фигуркой человека, который на горе трудолюбиво полол табак.

— Ружье заряжено, остается пороху насыпать! — сказал Хабыдж и подал ружье и порох Казылбеку.

— Да разве оно стреляет? — насмешливо спросил Отар, не отводя глаз от горы.

— Напрасно смеешься! — заметил Казылбек. — С такими ружьями, как сейчас помню, наши отцы ходили против врагов...

— Как же! — подтвердил Хабыдж. — Вот с этим самым ружьмой дед бился с турками на Черной речке...

— А далеко ли оно бьет? — спросил Куациа.

— Далеко! Если прицелиться точно, оно никогда не подведет, — с этими словами Хабыдж насыпал пороху на ружейную полку.

Казылбек прицелился в кaмeнь, белевший около забора, и выстрелил, — пуля пролетела мимо.

— Эх! Совсем я постарел. Глаза плохо видят, — с досадой сказал Казылбек.

— Да разве можно стрелять из этой рухляди? Я же говорил!.. — снова насмешливо отозвался Отар.

Ружье переходило из руки в руки, продолжая вызывать восхищение. Наконец его взял Отар. Заглянув в дуло, он сказал небрежно:

— И надрезов не видно...

— Заряжайте, я выстрелю! Поглядим, что будет! — сказал Иуана, дотоле молчавший.

— Твой отец не попал, а если и сын не попадет, срам падет на всю семью, — пошутили присутствующие.

Хабыдж быстро зарядил ружье и почтительно подал его Иуане. Тот стал пристраиваться к перилам балкона.

Внезапно к нему подошел Отар.

— Вот куда стреляй! — и Отар показал пальцем на человека, работавшего на склоне горы.

Иуана удивленно поднял глаза на Отара.

— Что ты, Отар! В своем ли уме? Стрелять по человеку, как по мишени?

Но Казылбеку пришлась по душе затея Отара, и он поддержал его. Куациа промолчал. Ему было решительно все равно, куда и в кого стрелять.

— Туда пуля не достигнет, — вмешался Хабыдж, его охватила дрожь, он едва мог скрыть свое страстное желание, чтобы Иуана выстрелил в человека на горе.

— Как же не достигнет? — возразил Иуана и, прицелившись, выстрелил в белый камень, по которому промазал его отец. Камень разлетелся вдребезги.

— Заряжай снова! — воскликнул Иуана, входя в азарт, и протянул ружье Хабыджу.

— Нет, сейчас моя очередь! — сухо сказал Отар и, взяв ружье у Хабыджа, вплотную подошел к перилам балкона.

Он целился долго.

Из кухни выбежал Джанхват.

— Не стреляйте! Там Джат! — закричал он.

Но выстрел грянул. Мотыга выпала из рук Джата, и тело его покатилось вниз по откосу.

— А-а-аааа! Джат! Джат! Погубили они тебя! — колотя себя в грудь, вскричал Джанхват. Как помешанный, опрометью он бросился к калитке.

Хабыдж, Отар и Казылбек громко захохотали. Глядя на них, захихикал и Куациа. Только Иуана не смеялся. Схватившись за голову, он застонал:

— Я говорил — не надо, не надо стрелять...

Но на него никто не обратил внимания.

1 Пацха — хижина-плетенка.

2 Бедняки, стремясь, найти себе поддержку и защиту у князя, дворянина, подчас у богатого крестьянина или просто для того, чтобы оградить себя от налётов и открытого грабежа, приглашали их к себе в дом, угощали последними крохами, подносили подарки — это и называлось «породниться». К такому виду родства относится и так называемое «молочное братство»: князья и дворяне часто отдавали крестьянам на воспитание своих детей в младенческом возрасте. Патриархальный характер этих обычаев служил прикрытием жестокой эксплуатации крестьянства.

3 То есть был верен своему слову.

4 Согласно обычаю, жене не положено было оплакивать умершего мужа, равно как и мужу свою покойную жену.

5 Название старинного кремневого ружья.

Перевел Ю. Юзовский.

ТЕЛУШКА

Ну и хорошо же раннее росистое утро в лесу, ох как хорошо! На земле радует глаза игра света и тени, с деревьев, из густой листвы, доносятся звонкие голоса птиц, душистый воздух вливается в грудь, навевая радость и покой, чудесно всем своим существом ощущать в такое утро, что ты живешь и что ты счастлив, чудесно упругим шагом шагать по узкой тропинке, как пушинку, неся на плече нелегкую мотыгу и пересвистываясь с пернатыми обитателями леса...

Но тяжко шагает Базала по протоптанной тысячами пешеходов тропе — натруженные за долгий рабочий день ноги не отдохнули как следует за недолгую, короче воробьиного носа, летнюю ночь.

Плохо слушаются они, рано, не по летам сгорбилась спина Базалы, опустились костлявые плечи, и давит их, как тяжкий груз, старая мотыга... Ослабели дрожащие, как у ветхого старца, руки, глубоко запали небольшие глаза, и кажется, только один внушительных размеров нос торчит на темном худом лице Базалы. Устал он жить, устал работать каждодневно на князя, и даже думать устал Базала... Э-хе-хе! Думай не думай — ничего не придумаешь! Чем покрыть налоги? Чем накормить семью? Кукуруза и та подходит к концу, а новая — до новой еще далеко... А тут еще сынок заболел, тяжело заболел сынок. А где достанешь для него молока? Молока надо ждать долго, ждать, пока начнет доиться красавица телушка, всей семьи надежда, общая любимица. Трудно ждать, трудно жить, ох как трудно!..

Базала поднялся на покрытый молодыми дубками холм, за холмом лес оборвался, и глазам крестьянина открылось обширное кукурузное поле, раскинувшееся в плодородной речной долине.

То здесь, то там виднелись хурма и клены с подсаженной к ним виноградной лозой. Виноград уже созрел, и с ветвей деревьев свисали плети лоз с тяжелыми гроздьями ягод...

Ну и хороша же княжеская кукуруза, ох как хороша! Нежно-зеленая, сплошняком, ровно-ровно разрослась она на бархатистой, жирной, свежемотыженной земле. Ну и урожай будет у князя, хороший урожай, очень хороший! А тут же, за обсаженной колючим кустарником канавой, крохотное поле Базалы. Тяжело поднялся на перелаз хозяин этого поля и впился глазами в жидкие всходы кукурузы. Поистине, нечему радоваться! Высокие заросли сорняка заполнили поле, глуша и без того желтую, как будто загубленную засухой кукурузу. Да и плешин немало — на многих местах всходы не поднялись вовсе. А как же могло быть иначе? Посеяна была кукуруза наспех, на обработку земли времени не хватало. Нет, не надо обманывать себя — на урожай рассчитывать не приходится!..

Базала спустился с перелаза на свое поле и, собрав все силы, ударил по земле мотыгой. Но мотыга отскочила, как будто наткнувшись на цeмeнт. Болью отдался удар в слабых руках Базалы, и жгучие слезы повисли на его выцветших ресницах.

«Эх, было бы у меня хотя бы сейчас время помотыжить землю, можно было бы еще собрать кукурузу хоть на полгода! Но где оно — это время? Да и где взять силы? Ведь надо сначала управиться с работой на князя. И что-то мы будем есть в этом году? В прошлом еще удалось кое-как свести концы с концами и не продать единственную надежду семьи — телушку... А теперь, пожалуй, придется. Но если и продашь, хватит ли этих горьких денег на то, чтобы запастись кукурузой почти на целый год? А как будешь жить, когда телушки не станет? Прощай тогда мечты о молоке для больного мальчика». Слезы текли непрерывно по темному лицу бедняги, и он размазывал их загрубелыми от постоянной тяжелой работы руками. Базала перелез со свoeго участка обратно и тяжелым шагом направился к княжескому полю.

Туда со всех сторон поодиночке и группами уже стекались крестьяне — понурые, оборванные, измученные. Каждый нес на плече неизменную мотыгу. Они становились длинной, растянутой цепью другза другом и с видимой неохотой принимались за подневольную работу. Натужно кряхтя, заставил себя взяться за мотыгу плохо отдохнувший Базала.

Когда солнце стояло высоко, показывая час дневного доения коров, у Базалы уже так болела спина, что казалось, никакая сила не могла бы заставить его разогнуться. И как раз в этот момент у перелаза захрапел вороной — и князь Хабуг, закинув за кол поводья и взмахнув тяжелой плетью, легко скинул на землю свое тучное тело.

— Ну как, все на работе?

Его маленькие, потонувшие в припухших веках глаза, пронзительно оглядели каждого и остановились на Базале.

— Эй, ты, что мотыжишь как сонный? Руки, что ли, отсохли? А поскорее не можешь? Ну, живо, живо, еще живее!

Жирный голос князя гремел грозными раскатами, и под тяжелым взглядом господина все зашагали быстрее. Вскоре они обогнали Базалу. Он остался один. Он задыхался, дрожал как старый пес, всем телом, морщинистый зоб при каждом взмахе мотыги мотался туда и сюда. Несчастный собрал весь остаток сил и догнал шедшего впереди крестьянина.

— Да что у вас, помер кто-нибудь, что ли? Что это вы все словно в воду опущенные? Почему песни не затянете, да повеселей? — сказал князь и стал рукояткой нагайки ворошить землю, проверяя, не оставил ли кто-либо сорняков, засыпав их землей.

— Вот так работа! Как мотыжишь? — заорал багровый от злобы князь, обнаружив несколько травинок позади Базалы.

Крестьяне оглянулись на крик. Никто не вступился за товарища — каждый дрожал за себя. Базала бросил мотыгу, покачнулся и упал на колени перед князем. Слезы стекали по его начинающей преждевременно седеть бороде на политую его же потом землю. Чуть слышный голос несчастного то и дело прерывался, но с мужеством отчаяния он все умолял и умолял господина позволить ему сегодня помотыжить свое маленькое поле — ведь кукуруза на нем желтеет уже, гибнет. Лицо князя почернело, как будто подернулось грозовой тучей. Задыхаясь от бешенства, он наклонился к Базале и процедил сквозь зубы: — Надо бы оседлать тебя, как выжившего из ума старого осла, да вот беда — седла для такой грязной спины жалко.

С этими словами князь сильно толкнул в грудь Базалу рукояткой плети, и тот неуклюже свалился на землю, как мешок.

— Ты мотыжишь чудесную кукурузу, посланную нам господом богом. Так что же ты зеваешь? Работай лучше, работай быстрей — быстрей и кончишь. Тогда очередь дойдет и до твоего поля... Эй, вы, — грозно повысил голос князь, обращаясь ко всем работающим, — мотыжьте, как следует — чтобы больше я травы не видел!

А полуденное солнце палит и палит. Пот заливает крестьянам глаза. Спины и плечи болят, как будто на части разламываются.

В горле у всех пересохло. Пора бы, ох пора отдохнуть и перекусить в доме князя его подневольным работникам! И вот уже на большом чистом дворе перед княжескими хоромами под старыми развесистыми липами на широких скамьях, перед длинными, расставленными покоем столами сидят, наслаждаясь тенью и отдыхом, измученные крестьяне. Они ждут обеда. На кухне уже хлопочут княжеские слуги — таскают кувшинами воду, варят мясную похлебку, готовят мамалыгу; весело трещит огонь в очаге, все веселее и звонче звучат голоса крестьян, многочисленная дворня шныряет из кухни к столам и обратно.

Базала улегся на землю около могучего корня старой липы, положил на него тяжелую, будто свинцом налитую, голову, но заснуть ему не удавалось: ломило все тело, да и мысли мешали, ох, эти мысли — они снова и снова возвращаются к пожелтевшему, гибнущему полю Базалы... Когда же сон сжалился над беднягой, приснилась ему красавица его — золотистая телушка с белым пятном на лбу и большими кроткими глазами. Но досмотреть этот сладостный сон не удалось Базале: его разбудили товарищи пора обедать. С трудом поднялся он на ноги, разбитый, словно свалился с высокого дерева, повел кругом помутневшими глазами, мало что соображая, заставил себя съесть кусок мяса, чтобы не свалиться на княжеском поле, — знал Базала, что грозит ему, если ослабеет и упадет. Кусок застревал у него в горле, есть не хотeлось, мутило. И все лезли бедняге в голову неотвязные мысли.

Опять вспомнил он об оставшемся дома больном сынишке. Если помрет — хоронить не на что... Не на что и жить...

— Как-то мой мальчик сейчас, жив ли?

Беспокойство завладело Базалой, и оно же придало ему новые силы. Он решил сбегать домой, пока его товарищи обедают.

Страх за жизнь ребенка подгонял Базалу всю дорогу, и, чуть не задохнувшись от непривычно быстрой ходьбы, он не вошел, а ворвался в свою тесную, черную от копоти лачугу.

Жив сынок, жив, слава богу! И даже лучше ему — узнает отца, есть просит! И опять вспомнилась Базале гибнущая кукуруза, и как будто нож вошел в его измученное заботами сердце. Скоро, ох скоро наступит день, когда Базала ничего не сможет дать своему голодному сыну! Что же будет тогда, о-хо-хо, что же это будет? Посидел Базала у кровати сына, приласкал его, отдохнул немного — и пора бы уже в обратный путь.

«Дай загляну в загончик за домом, проведаю заодно и свою телушку, хорошо ли она пасется», — подумал Базала.

Сказано — сделано. И что же он видит — пуст загончик, нет телушки, как в воду канула. Со всех ног помчался Базала обратно в лачугу, чтобы спросить, где же телушка. Жена и дети испуганно переглянулись: они сами отвели утром в загон свою любимицу, да и немного позже ее там видели. Куда же она могла деться? И верно, некуда ей было деваться, тут она где-нибудь — может, на водопой ушла. Прибодрился Базала и поспешно отправился вслед за детьми на поиски. Обыскали все кругом, были на водопое, обошли все обрывы на высоком берегу — не упала ли не ровен час телушка в реку, — нет, нигде нет телушки... Крепко ударила беда Базалу по сгорбленной трудом и заботами спине, хоть домой не возвращайся, хоть в яму головой...

Но время не стоит на месте, надо спешить на княжеское поле, нельзя опаздывать, надо бросить все. И Базала поручил дальнейшие поиски жене и детям, а сам бодро, как только позволяли усталые ноги, зашагал на поле князя.

И вовремя: его товарищи уже выходили со двора на работу.

Едва нагнал их задыхающийся от быстрой ходьбы Базала. В горле у него словно застрял ком, не давая свободно вздохнуть. Пить! Пить! Хоть глоток воды! На столе, у двери кухни, стоял большой кувшин, запотевший снаружи каплями холодной росы. Стремительно бросился к нему Базала и вдруг остановился как вкопанный: он увидел недавно, видно, снятую коровью шкуру от той, думать, коровы, которую работники съели нынче за обедом. Что-то знакомое почудилось Базале при взгляде на эту шкуру, что-то недоброе почуяло сердце Базалы. Осторожно глянул он по сторонам — нет ли опасного человека, соглядатая князя? Как будто нет... И, низко пригнувшись, тайком, как вор, развернул Базала шкуру — золотистую шкуру, из которой выкатилась голова молодой коровы с темными глазами и белым пятном на лбу...

Покатилось куда-то и бедное сердце Базалы. Взмахнул он руками и медленно-медленно, лишившись чувств, упал Базала на окровавленную шкуру.

Перевел Б. Лейтин.

МИХАИЛ ЛАКЕРБАЙ

АТЫРАС

Это происходило в семидесятых годах прошлого столетия, в горестные дни махаджирства. Никто из жителей Дала не хотел уходить в знойную степь, расположенную на границе с Турцией. Но обманом и насилием их все же вытеснили с родной земли. Лишь небольшая группа героев во главе с Адамуром Адзинбой, возглавлявшим крестьянское восстание, решила драться до последней капли крови. На узенькой полоске земли скалистого ущелья Дал остались они продолжать борьбу.

И вот прошло более восьми лет — ив степь к изгнанникам пришел турецкий фелюжник *. Он нес какой-то ящик и выкрикивал:

— Эй, махаджиры-абхазы! Кто здесь из Дала? Вам посылка. Мне ее дали в Очамчире. Уж очень просили, и я сдержал свое слово. Возьмите!

С жадным любопытством обступили ящик дальчане.

— Посылка из Абхазии? Из родного Дала?

— Что нам прислали из далекого родного Дала? Кто прислал?

— А ну, Даур, ты ближе, открой ящик.

Юноша Даур открыл ящик и начал доставать из него и вручать обступившим его махаджирам один за другим... женские головные платки. Их было много, этих женских платков. Весь ящик был набит ими. Дальчане с недоумением рассматривали эти платки.

— Что это может означать? — спрашивали люди. Тогда самый старый и мудрый Абидж Бгажба сказал:

— Позор нам! Мы бросили свою родную землю. Лучшего подарка мы и не достойны. Мы, как слабые женщины, оказались малодушными. Боясь смерти, бросили свой родной цветущий Дал и ушли сюда. Лучше смерть, чем такая позорная жизнь... Вернемся в Апсны, в родной цветущий Дал и кровью смоем свой позор!

Тогда раздались и другие голоса:

— В Апсны? Что делать там? Ведь все наше хозяйство сожжено и разорено. Нет, придется нам здесь кончить свою жизнь; видно, такова судьба.

Даур в это время достал со дна ящика лист бумаги, на котором было четко написано:

"Храбрым сынам Дала. От благодарной родины. Адамур".

Мужчины сгорали от стыда.

"Какой позор! Адамур сравнил нас с женщинами, он послал нам женские платки", — говорили их печальные взгляды.

Но чем и как воодушевить отчаявшихся?

Вдруг кто-то обнаружил в ящике листья папоротника — атырас, в них были завернуты платки.

— Смотрите! Смотрите! Атырас из Апсны! Наш агырас из родного и далекого Дала! — воскликнул Даур, подняв высоко над головой небольшой пучок уже высохших веточек атыраса.

Люди кинулись к нему. Они отрывали листья атыраса, подносили их к лицу, нюхали, прижимали к груди, целовали, плакали... Самая простая трава Абхазии — атырас, сорная трава с резким пряным запахом, трава, которую они раньше выкорчевывали у себи на родине, стала для них самой дорогой.

— Атырас из Апсны!

— Наш атырас! Из родного Дала!

Запах родной земли проник в сердца и всколыхнул их. Он напомнил изгнанникам их родину, цветущий Дал. Раздались энергичные возгласы:

— Обратно в Апсны!

— Обратно в Дал!

— Ни дня не останемся больше здесь!

Возбуждение людей нарастало. Когда были уже разобраны палатки и пожитки связаны в котомки, Абидж Бгажба торжественно произнес:

— Лучше погибнуть в борьбе за родину, чем влачить на чужбине позорную жизнь.

Его поддержали сотни голосов:

— В Апсны! В Дал! Обратно домой!

И дальские махаджиры неудержимой лавиной двинулись в родной Дал.

* Фелюжник — хозяин небольшого парусного суда — фелюги.

НЕУДАЧНЫЙ МОМЕНТ

Тот, кто живал в горах, знает, как быстро после захода солнца темнеет в ущельях меж скал, особенно в поросших густым лесом горных долинах, и как черна бывает здесь ночь.

Одна из таких ночей опустилась на горную долину Уадхару. Было так темно, что, как говорят абхазы, не видишь под носом и жерди, грозящей проткнуть тебе глаза.

Двадцатилетний Алиас Гуны тихо вышел из лесу и бесшумно подкрался к усадьбе Гедлача. Он перелез через забор, никем не замеченный перебежал двор и, нащупав заднюю глухую стену пацхи, спрятался в густых зарослях росшей здесь бузины.

Все обошлось очень удачно, и Алиас вздохнул с облегчением: наконец-то он у цели! Пора ему рассчитаться с Гедлачом. Два дня и две ночи прошло с тех пор, как Гедлач Капш убил родного его брата — Гудису, а убийца все еще не застрелен. Слишком долгий срок для такого лихого джигита, как Алиас! Правда, тело брата еще не предано земле, еще несутся к небу плач и стенания женщин...

Хорошо бы убить Гедлача раньше, чем опустят тело в могилу. Иначе как Алиас явится на похороны брата? С каким лицом? Алиас зажмурился и ясно представил себе полные укоризны, сверлящие взгляды близких, направленные на него, Алиаса.

Недаром сложили песню о Сеиде Аргуне из села Аацы, недаром прославляют его. У Сеида убили брата ночью, и в ту же ночь он отомстил. Он не дал убийце дожить и до восхода солнца. Да, вот это была удачная месть. Недаром поется о ней в песне.

А о нем, Алиасе, не сложат песен. Но разве мало охотился он за Гедлачом эти дни и ночи? А его все нет и нет, точно испарился. Ни дома, ни в лесу, ни на селе. Как хитро прячется, проклятый! Видно, знает, что ему несдобровать!

Надо, однако, как можно скорее с этим покончить! А то еще, чего доброго, аацынские девушки ославят его в песне "Шаратын", навеки покроют его имя позором...

Внезапно в пацхе послышались голоса. Алиас прислушался и несказанно обрадовался: он узнал голос Гедлача. Гедлач дома!

Но как выманить его во двор? Нельзя же стрелять, пока он в пацхе, так можно ранить жену или детей. Ведь это тоже грозило позором...

Алиас осторожно отодвинул хворостину в стене и, приникнув к щели, прищуренным глазом, стал напряженно всматриваться.

В пацхе царила полутьма. Тусклые отблески мерцавшего в глубине очага освещали табуретку и скамью, выделявшиеся в едва различимом свете черными силуэтами. Голоса затихли. Видимо, семья отужинала и улеглась спать.

Алиас решил подождать до утра.

Потянулась мучительно долгая ночь. Не смыкая глаз, Алиас напряженно прислушивался к тому, что творится в пацхе и в окружающем мраке. Он старался не шелохнуться: милейшее неосторожное движение могло выдать его хозяйским псам.

Была еще глубокая ночь, когда внимание Алиаса привлек шорох внутри пацхи. Почти одновременно тьму прорезала тоненькая полоска света. Алиас припал к щели: перед ним в одном белье расхаживал по пацхе Гедлач и, держа в руке зажженную свечу, что-то искал. Очевидно, найдя то, что искал, он сел посреди пацхи на скамью у очага, прилепил перед собой на край скамьи восковую свечу и, устроившись поудобнее, принялся резать табак. Алиас ясно видел лицо врага.

"Сама судьба поставила его передо мной", — подумал Алиас.

Он быстро просунул в щель дуло ружья, взвел курок и стал целиться...

— Что ты делаешь, безумный? Скорей туши свет! — донесся до него испуганный голос проснувшейся жены Гедлача.

— Спи, спи, не бойся! — ответил ей Гедлач. — Ничего не случится!

"На миг раньше, на миг позже, не все ли равно?" — подумал Алиас и с любопытством стал прислушиваться к голосам в пацхе.

— Скорей туши свечу, — торопила жена. — Зажег ее, поставил прямо перед собой. Ведь если где-нибудь поблизости бродит Алиас, то это для него самый подходящий момент.

— Ошибаешься! — возразил ей Гедлач. — Момент как раз самый неподходящий.

— Почему?

— Ты что же, думаешь, я не знаю, что Алиас день и ночь, уже двое суток, охотится за мною, чтобы отомстить мне за брата? Знаю и то, что Алиас — отважный и смелый джигит.

— Вот видишь! — вскрикнула жена.

— Подожди. Послушай, что я тебе скажу. Я знаю и то, — спокойно продолжал Гедлач, повернувшись в ее сторону, — что Алиас Гуны славится как настоящий ахаца *. Не станет такой ахаца стрелять в безоружного, когда тот в одном белье и только что покинул постель. Так что, видишь, это самый неудачный момент для Алиаса.

И Гедлач продолжал, как ни в чем не бывало, резать табак.

Алиас вытянул из щели ружье, бесшумно опустил курок и, плюнув с досады, покинул свое место у пацхи.

* Ахаца — великодушный герой.

ТОТ, КТО УБИЛ ЛАНЬ

В селе Лата жил охотник Керим Багапш. Смел был Керим и удачлив. Как-то раз убил в горах лань. Керим срезал лозу винограда, крепко связал ею ноги лани и поволок добычу домой, в долину. Долго волок Керим убитую лань и устал.

Вечер опускался на землю, а до родного селения Лата было еще далеко. "Переночую у Тамшуга Амчи, — решил Керим. — Он тут недалеко". Керим принялся подыскивать место, чтобы надежно спрятать добычу. В стороне от дороги он нашел удобную яму, скрытую от людских глаз, подтащил к ней тушу, уложил ее в яму, забросал ветками и прикрыл сверху листьями. Потом легким и быстрым шагом направился к пацхе Тамшуга.

Керим входил уже во двор своего старого приятеля, когда неожиданно пришла ему в голову мысль: "Интересно, верный ли мне друг Тамшуг? Что, если испытать его? Ведь друзья познаются в беде..."

Тамшуг радостно встретил Керима.

— Как ты обрадовал меня! — воскликнул он. — Заходи скорее! Ты у меня всегда желанный гость!

Но Керим, не заходя в дом, едва слышно прошептал Тамшугу:

— Не гостем, мой друг, я сегодня явился к тебе. Со мной случилась беда... Я убил человека — своего недруга — и нуждаюсь теперь в твоей помощи.

— Убил человека? — Ужас застыл на лице Тамшуга

— Да. Потом расскажу тебе все. А теперь помоги мне. Убитый лежит там, у дороги. Надо закопать его тело, иначе я пропал. Так закопать, чтобы никаких следов не осталось. Нам надо спешить, пока ночь.

— Ты убил человека? — испуганно переспросил Тамшуг.

— Да, да!.. Видишь, я весь в крови. Пойдем же скорей! Захвати лопаты... Один я не справлюсь.

— Послушай! — остановил его Тамшуг. — Я, конечно, никому не скажу... Я твой друг — ты можешь на меня положиться... Все я готов сделать... Но... ведь тогда и меня...

Керим не дослушал Тамшуга, круто повернулся и ушел.

"Вот она, дружба!" — с горечью думал он.

Керим направился к дому Шаадата Ашвью. Шаадат был его сверстником; вместе ходили на охоту, и оба в один год женились.

"Неужели и Шаадат поступит так же, как Тамшуг?" — пронеслось в голове у Керима.

Робко приблизился он к пацхе Шаадата. Залаяла собака, и вышел хозяин. Керим сказал Шаадату то же, что и Тамшугу, и просил помочь ему в беде.

— Плохо твое дело, — посочувствовал ему Шаадат. — Но твоя беда — и моя беда. Кого же ты убил? За что? — Я тебе расскажу по дороге. Идем скорее! Нам надо спешить, — торопил его Керим.

— Это мы успеем, — подумав, сказал Шаадат. — Ты сначала мне все расскажи. Почему ты скрываешь? Ты боишься, что люди узнают, кто убил? Зачем же ты хочешь, чтобы и я, как сообщник, отвечал за твое преступление?

— Значит, ты не выручишь меня?

— А ты хочешь вовлечь меня в беду? Меня, ни в чтем неповинного?

— Прощай же, Шаадат! — крикнул Керим. И снова отправился в путь.

Он обошел село Кобчара, и соседнее — Чхалта, и родное село — Лата. Ходил от друга к другу, ко всем, кого считал близкими людьми, обращался все с той же просьбой и всюду встречал отказ.

Уже стояла глубокая ночь, когда Керим внезапно вспомнил о чем-то.

— А что, если попробовать... — тихо произнес он.

И он снова направился в Кобчары. Здесь незаметно пробрался к пацхе своего брата Дахара; уже десять лет они враждовали и старательно избегали встреч друг с другом.

Несколько лет назад пожилой угрюмый Дахар, известный своим суровым нравом, полюбил первую красавицу в Лате — девушку Хьфафу. Назначен был день свадьбы...

Случилось, однако, так, что и Керим полюбил Хьфафу.

Что же вышло? А то, что Хьфаф выбрала не угрюмого Дахара, а молодого, веселого Керима. За несколько дней до назначенной свадьбы она бежала с Керимом в горы, и через перевал перебрались они в Черкесию. Три года жили они там, а затем возвратились и поселились в Лате.

Когда после этого братья случайно встретились в лесу, Дахар зло сказал Кериму:

— Ты опозорил меня! Братоубийцей я не стану, но никогда, слышишь, никогда не показывайся мне на глаза. И знай: отыне у меня нет брата!

Прошло семь лет... С тех пор они ни разу не сказали друг другу ни слова.

Близился рассвет, когда Керим тихо постучал в дверь пацхи Дахара.

— Кто здесь? — окликнул его глухой голос.

На пороге стоял Дахар. Он был одет: Дахар всегда подымался до света.

— Ты?

— Да, я... твой брат... — робко проговорил Керим.

— Нет у меня брата! — резко ответил Дахар.

— Я прошу тебя... выслушай...

— И слушать тебя не хочу! Прочь! Я спущу на тебя своих псов! Сокул! Ламура! — зычно крикнул Дахар, и два огромных пса выскочили из хлева. — Прочь, негодный, не то псы растерзают тебя, как растерзали зимой проклятого конокрада Хиба Таташа!

— У меня беда, Дахар! — воскликнул Керим и добавил со стоном: — Я убил человека...

Злорадный смешок вырвался из груди Дахара.

— Жаль, что убит он, а не ты! И теперь, презренный, ты явился ко мне сказать, что ты убийца?

— Я пришел к тебе просить о помощи... Спаси меня! — простонал Керим и рассказал Дахару то, что рассказывал в эту ночь уже столько раз. — Скорей же, Дахар, торопись! — молил он. — Я погибну, если ты не поможешь мне... Еще темно, мы успеем.

— Хорошо, что уже нет в живых нашего отца! — понизил голос Дахар. — Убийца! Ты и его убил бы своим позором. А где... убитый?

— В лесу. У подъема Чахумарра.

— Негодяй! — в сердцах крикнул Дахар, круто повернулся и вошел в пацху, но тут же показался снова; на плечи его был накинут башлык, в руке он держал остроконечную палку. — Пойдем лесом — через Шоукыта. Там ближе. Нам надо успеть.

Захватив две железные лопаты, они быстрым шагом двинулись в путь.

Светало, когда братья подошли к яме, где была спрятана убитая лань. Керим разбросал листья и ветки и указал Дахару на тушу.

— Вот, ее я убил, Дахар! — сказал он в ответ на недоуменный взгляд брата. — Не убивал я человека. Я только хотел узнать, кто мой истинный друг!

И Керим рассказал брату, что пережил в эту долгую и тяжелую ночь.

— Теперь я знаю, кто мой истинный друг. Ты, Дахар!

— Прощай! — ответил Дахар. — Ты считаешь, что нашел друга. Но знай: брата ты себе не вернул!

ГОСТЬ

Старый Ханашв Цугба сидел под чинарой во дворе своей пацхи и шил из сыромятной кожи чувяки своему единственному сыну — юноше Темыру.

Залаяла собака. Старик поднял голову и увидел молодого незнакомого ему человека; тот, не добежав до калитки, перескочил через забор: видно, очень спешил. Увидев старика, он бросился к нему и, на ломаном абхазском языке стал умолять спрятать его. Произношение выдавало в нем черкеса.

— Погоня, — волнуясь сказал он. — Спаси меня, укрой! Если нагонят, меня убьют.

— Заходи в дом! — быстро ответил Ханашв и ввел гостя в пацху. Приставив к стене лесенку, он указал на чердак.

— Полезай, дад! * Устройся в углу на куче шерсти. Будь спокоен: у меня ты в безопасности.

— Да будет безмятежна твоя старость! — благодарно пробормотал гость и поспешно влез на чердак.

Старик вышел во двор и, убедившись, что там никого нет, вернулся в пацху. Стоя внизу, он сказал:

— Ты не бойся, дад! Никого не видно. Наверное, никто не заметил, как ты ко мне забежал. Но скажи — кто за тобой гонится и почему?

— Я убил человека. Его друзья погнались за мной, чтобы отомстить за него.

— За что же ты убил?

— Он оскорбил меня: он хлестнул нагайкой моего коня на джигитовке!

— Кого же ты убил? Как его имя?

— Не знаю. Я ведь впервые в вашем селении...

В этот миг опять неистово залаяла собака, и оба они застыли в испуге.

— Тише! Я пойду посмотрю, — негромко предупредил старик и вышел во двор.

Вдалеке из-за бугра показалось несколько человек, вслед за ними двигалась толпа. Старик заслонил ладонью глаза от солнца и начал всматриваться. Теперь уже была ясно видна вереница приближающихся к его дому людей. Они двигались медленно, не спеша.

"Это не за ним ли, за убийцей?" — подумал старик и приготовился грудью защищать гостя.

Но вот несколько человек, опередив других, отворили калитку и вошли во двор. Вслед за ними хлынула толпа.

И тут Ханашв увидел, что на руках у людей лежала тяжелая, завернутая в бурку ноша, поддерживаемая со всех сторон.

При виде знакомой бурки у старика потемнело в глазах. Точно полоснули его по сердцу кинжалом.

Из толпы выступил убеленный сединами старик Ашвью Абидж, его сверстник и друг, и сказал:

— Крепись, Ханашв! Тебя постигло сегодня великое горе. Но нет ничего на свете, что с течением времени не ослабевало бы. Не ты ли всегда учил нас: чем сильнее у человека характер, тем крепче выдержка, — особенно в горе? Сегодня неизвестным черкесом убит твой Темыр!

У старика подкосились ноги. Он схватился за сердце и, наверное, упал бы, если бы люди не поддержали.

Плач и крики женщин огласили двор.

Двое суток пролежало бездыханное тело его сына на тахте в пацхе.

И двое суток под разными предлогами поднимался старик на чердак, чтобы отнести еду гостю-черкесу.

На третьи сутки, похоронив убитого, товарищи Темыра возвратились вместе с Ханашвом во двор. До позднего вечера они сидели со стариком.

— Мы знаем, — сказал один из юношей, самый любимый сверстник Темыра и неразлучный его друг, — все вместе мы не сможем заменить тебе сына. Но мы разделим с тобой горе. Каждый день мы будем тебя навещать, как будто все еще жив наш Темыр, и во всем будем тебе помогать.

— Даем тебе слово, — добавил другой, — что отомстим убийце. Черкес ловко прячется. Он ускользнул от нас в лесу, и, наверное, здесь, где-то рядом, кто-то его умело укрывает. Но мы разыщем его и убьем. Скоро, очень скоро ты об этом узнаешь. Может быть, хоть это немного успокоит тебя.

Слова их, произнесенные торжественно и решительно, громко прозвучали в пацхе.

И друзья Темыра ушли.

Безутешный старик огляделся, нет ли кого поблизости, наполнил дорожную сумку едой, приставил лесенку к чердаку и позвал черкеса.

— Сойди, мой гость! Сойди! Здесь нет никого. Все ушли.

И когда черкес спустился, старик дрожащей рукой протянул ему сумку.

— Возьми, — сказал он. — Здесь еды на два дня. Поспеши домой, дад! Лесом ближе пройти к перевалу. Ночь темна, тебя никто не увидит.

Низко-низко склонился перед стариком гость и приложил к губам край его черкески. Потом выпрямился и, не сказав ни слова, вышел из пацхи.

* Дад — сынок, дитя. Но так обращаются к младшим только абхазцы-мужчины.

СЫН НАРОДА

Это было в первые годы Советской власти в Абхазии. Приехал в Сухуми старик крестьянин — с ним случилась какая-то беда. Вот он и приехал, чтобы подать жалобу "самому главному начальнику". Таким человеком в Абхазии был Чанагв, его в народе любовно называли "наш Чанагв".

Старик разузнал, где живет "самый главный начальник", и отправился к нему, но не застал дома. Пришлось ждать на улице.

Так прошло несколько часов. А когда к дому подъехал Чанагв, старик, не долго думая, упал перед ним на колени и протянул сложенный лист бумаги:

— О!.. О!.. Прошу тебя, наш главный начальник Чанагв! Прочти эту бумагу и помоги мне, несчастному.

Чанагв опешил:

— Зачем же на коленях? Встань сейчас же! Немедленно встань!

— Нет, нет, патени * Чанагв, — ответил старик. — Я постою на коленях... Так лучше дойдет мое прошение.

— Я такой же крестьянин, как ты! — рассердился Чанагв. — К тому же ты — старый, почтенный человек, а я моложе тебя. Встань и расскажи: в чем дело?

— Нет, я не встану, пока ты не прочтешь бумагу, — упорствовал старик

Все это происходило днем на одной из самых людных улиц Сухуми. Собралась толпа любопытных: что же будет дальше?

Тогда Чанагв, видя, что ему не удается переубедить старика, сам опустился на колени и сказал:

— Ну что ж, теперь и я в равном с тобой положении. Давай прошение и рассказывай, что приключилось.

Люди, наблюдавшие это, начали кричать старику:

— Встань, что ты делаешь? Ты заставил нашего Чанагва стать на колени. Вставай же!

Старик смущенно поднялся и вместе с Чанагвом вошел в дом.

А люди долго обсуждали случившееся.

— Наш Чанагв — настоящий сын народа, — говорили они с гордостью. — Ему чуждо тщеславие.

* Патени — господин (на мегрельском языке).

ДВЕ ДВЕРИ

"Больше семи лет мы не виделись с Мшвагу, — думал Шахан Купалба, приближаясь к дому друга своего детства. — Больше семи лет! Воображаю, что за встреча будет!"

Поглощенный этими думами, он подъехал к воротам и стал всматриваться: нет ли где поблизости хозяина?..

Веселая картина открылась его взору: красивый дом на высоких сваях, просторный, утопающий в зелени двор, на котором в изобилии копошилась разная домашняя птица — индейки, куры, гуси — я прыгали молоденькие телята, позади дома полный початков кукурузник, а рядом большой фруктовый сад. Все говорило о том, что у Мшвагу хорошо налаженное хозяйство.

"Мшвагу всегда был аккуратен и трудолюбив", — подумал Шахан.

Во дворе неистово залаяли собаки. На веранде появилась молодая женщина и, не сходя вниз, принялась ругать собак.

— Мшвагу дома? — крикнул ей Шахан и, не расслышав ответа, въехал во двор. — Мшвагу дома? — повторил он.

— Нету! — бросила женщина, продолжая стоять на веранде.

Шахан не спеша подъехал к коновязи и, спешившись, привязал коня. Он направился было к дому, уверенный в том, что женщина, по обычаю гостеприимства, сбежит с веранды, чтобы встретить его на полпути, но, к его удивлению, она не двинулась с места. Тогда Шахан повернулся и, хотя собаки продолжали лаять все яростней, подошел к развесистой тенистой чинаре и уселся на прилаженную к стволу дерева скамью.

Женщина нехотя спустилась с веранды и, отгоняя собак, подошла к гостю.

— Добрый день, — произнес Шахан. — Где же Мшвагу?

— Кто его знает, — ответила женщина. — Когда он вернется?

— Не сказал.

— Никого больше нет дома?

— Никого!

— Не стыдно спросить *, — обратился Шахан, — а вы кто будете? Жена Мшвагу?

Женщина молчала. — Ах вот что!.. Очень приятно, — сказал он. — Знаете, мы с Мшвагу были в детстве неразлучны. А вот жизнь нас разлучила: он здесь, а я — далеко отсюда, и не видались мы с ним уже больше семи лет. Дела привели меня в эти края, и я не мог не завернуть к нему, не поглядеть, как он живет.

Она слушала и молчала.

— Ну и жара же сегодня! — сказал Шахан. — Я смертельно устал, просто умираю от жажды. Не будете ли вы так добры дать мне напиться?

Женщина молча пошла на кухню и вернулась с чашкой воды. Шахан пригубил, вода была теплой и неприятной на вкус. Гость выплеснул ее на землю и вернул чашку хозяйке.

— Благодарю.

Она отнесла в дом чашку, возвратилась и продолжала стоять.

— Прошу вас, присядьте! — попросил он ее и подвинулся на скамье.

Женщина не села, но и не ушла. Шахан обронил несколько ничего не значащих слов — о погоде, урожае кукурузы...

— Ну что же, я отдохнул, мне пора. Пожелаю вам всего хорошего! — попрощался он.

— Всего хорошего! — отозвалась женщина, с готовностью провожая его к воротам.

Уже выйдя за ворота, Шахан остановился и сказал:

— Да! Жаль, что я не застал Мшвагу. Как мне хотелось его повидать! Передайте ему... — Он запнулся. — Передайте ему мой привет. Скажите, что приходил Шахан, хотел с ним повидаться, но не застал его, о чем глубоко сожалеет. И еще передайте, что я искренне рад за него; рад, что он так чудесно живет, что он так хорошо наладил хозяйство, что все у него просто отлично,. только... двери в его доме неважные... Не могу скрыть, вы простите, у меня нехороший характер, — добавил он, заметив ее озадаченное лицо, — но вы знаете, я плотник, строю дома... Немало я их построил. Так вот, передайте Мшвагу — неважно сделаны двери в его доме, не подходят они к нему. Видно, не заметил этого мой друг с самого начала и, возможно, до сих пор не замечает. Только они уж очень плохи...

— Да? А мы и не обратили внимания, — сказало она, впервые улыбнувшись.

— Ну понятно! Со стороны видней. Ведь когда из солнце смотришь — тоже ничего не видишь. Впрочем, вы извините. Это уж так, по пословице: "Плохой гость видит одни лишь недостатки". Итак, до свидания!

И Шахан ушел.

Поздним вечером вернулся Мшвагу домой и, к глубокому огорчению, узнал от жены, что в его отсутствие приезжал Шахан.

— Как досадно, что ты отпустила его! — воскликнул он. — А что он рассказывал о себе? Где и как он живет? Чем занимается? Подумать только, ведь больше семи лет мы не виделись!

— Он тоже жалел, что тебя не застал. А вообще он плотник, — вспомнила она, — и вот просил тебе передать...

— Что? Что? — нетерпеливо перебил ее муж.

— Он просил тебе передать, что двери у нас неподходящие, так и сказал. Долго-долго на них смотрел, а потом сказал: "Передайте Мшвагу, что я счастлив, что живет он хорошо и так хорошо наладил хозяйство... А вот только один недостаток — двери в его доме неважные". И он добавил: "Не соответствуют они всему в целом, уж очень плохи". Так и просил передать: дому такому подошли бы лучшие двери.

Внимательно осмотрел Мшвагу входную дверь своего дома и не обнаружил в ней никаких изъянов.

Прошел год.

И случилось так, что дела снова привели Шахана в эти места. И снова забрел он к своему другу, надеясь хоть на этот раз застать его дома.

Но, как назло, хозяина опять не оказалось.

— Эй, Мшвагу! Ты дома? — крикнул Шахан, подъезжая к воротам.

Молоденькая женщина выбежала на веранду, и Шахан сразу заметил, что это была не прежняя, а другая. Она торопливо сбежала вниз по ступенькам навстречу гостю.

— Добро пожаловать! — говорила она, поспешно открывая ворота и приглашая гостя зайти.

— Мшвагу дома? — спросил он, въезжая во двор.

— Пока нет, но должен скоро вернуться, — успокаивающе произнесла она. — Входите, входите в дом.

Как и в первый приезд, стояла жара, и Шахану хотелось пить.

— Нет, спасибо, — ответил он. — Мне и здесь хорошо. — И он направился к тенистой чинаре.

— Что вы! — огорченно сказала она. — Да войдите же в дом! У нас, славу богу, есть крыша над головой. Если уж вам так не хочется, тогда, пожалуйста, посидите в тени. Но уверяю вас, в доме у нас не хуже.

В ее голосе было столько радушия, что довольный Шахан весело улыбнулся.

— Уговорили! — сказал он.

В доме действительно было хорошо: и прохладно и уютно. Шахан огляделся и заметил на стене карточку друга.

— Ах вот он каков!

Рядом висела другая карточка, на которой были изображены два мальчика в ученической форме: Мшвагу и Шахан.

— Давно я не видел Мшвагу! — с грустью сказал Шахан. — Это мы снимались с ним в Сухуми, когда учились в горской школе. Как мне хотелось встретиться с ним — и вот невезенье: опять не застал! Простите меня за вопрос, — обратился он к женщине: — Кто вы в этом доме? Не сестра ли Мшвагу?

— Нет, — ответила она и замолчала.

— А где жена Мшвагу? — спросил Шахан. — Та, что встретила меня в прошлом году?

Женщина продолжала молчать.

— Простите меня, — сказал Шахан. — Я ведь живу далеко и ничего не знал. В жизни его произошла перемена?

Тут женщина улыбнулась.

— Наверное, вы жена? — спросил он прямо. В знак согласия она опустила голову.

— Поздравляю, — обрадовался Шахан. — Мшвагу замечательный человек!

Но, не дав гостю договорить, женщина вышла. Шахан заметил, что она направилась в кухню. "Как не похожа она на прежнюю хозяйку", — подумал он.

Шахан встал, вышел на веранду. Вскоре женщина появилась. Он попросил пить.

— Сейчас! — сказала она с готовностью, взбежала наверх, вынесла столик, потом принесла бутылку красного вина и стакан. — Пейте! — ласково произнесла она. — А я сейчас сбегаю за свежей водой.

Она ушла на кухню и вернулась с кувшином, но тут же вылила из него воду. Шахан успел заметить, что кувшин был почти полон. Затем быстрым шагом она направилась к роднику.

Вино утолило жажду Шахана. Перед ним появился и кувшин со свежей родниковой водой.

— Пейте вино и не скучайте, — сказала женщина. — А там и хозяин подъедет!

И она снова заторопилась на кухню. "Вот это хозяйка!" — подумал Шахан. Вскоре она появилась и принялась быстро накрывать стол.

— Я сегодня так долго готовила, что, наверное, уморила вас голодом, — виновато сказала она, — вы уж простите!

— Напрасно вы беспокоитесь, — ответил Шахан, — уверяю вас, я уже сыт. И потом, что же это вы для меня одного готовите? Подождали бы Мшвагу!

— Если он подъедет, это будет очень кстати, — ответила она, — только зачем вам ждать? Может быть, он не так скоро приедет. Вы ведь приехали издалека и, наверное, проголодались.

Шахан и вправду проголодался. Обед был приготовлен на славу, и он поел с наслаждением.

Солнце уже заходило, а Мшвагу не возвращался. Шахан собрался уезжать. Уговоры хозяйки не помогали.

— Очень сожалею, — сказал он. — Но что поделаешь? Я сегодня очень занят, и, помимо того, ночью мои спутники будут ждать меня на дороге — в Тамыше.

— Мшвагу будет недоволен мною, — упрашивала женщина. — Его огорчит ваш отъезд.

— Охотно остался бы, но не могу. До свидания, — прощался с ней Шахан.

Женщина проводила его к воротам.

— Но что же передать?

— Скажите Мшвагу, — медленно произнес Шахан, — что приходил его навестить друг детства Шахан. Скажите, что я очень рад, так как вижу, что ему живется хорошо, что у него превосходный сад и красивый дом... И скажите ему, что больше всего мне понравились в его доме входные двери. Да, да, так и передайте, пожалуйста. Уж очень они подходят к его дому. Я, видите ли, плотник, строю дома... Сколько уж я их построил... Так не забудьте, прошу вас: чудесные, превосходные двери!

— Я передам, — обещала она, озабоченно поглядывая на дверь.

Шахан улыбнулся и уехал.

К вечеру возвратился Мшвагу. Как досадовал он, узнав, что снова друг не застал его.

— Он ведь замечательный человек, — говорил Мшвагу. — Был всегда таким искренним, чутким и преданным. А какой он умница!

— Умница, говоришь? — переспросила жена, отвела взор в сторону и задумалась. — Редкий умница! Он, помню, всегда любил философствовать, наставлял нас.

— А мне... прости меня, пожалуйста, я не хочу тебя огорчать, но, знаешь, его слова показались мне странными...

— Как? — спросил Мшвагу. — Почему?

— Знаешь, он что-то принялся толковать о наших дверях... "Передайте, говорит, Мшвагу, что двери в его доме мне понравились больше всего. Чудные, превосходные, говорит, двери".

— Двери? — переспросил муж.

— Двери, он так и просил тебе передать.

— Да ты толком скажи, — волновался Мшвагу. — Как он сказал? Нравятся или не нравятся?

— Да нет же, именно нравятся! Двери, сказал он, лучше всего. Он, видишь ли, плотник, строит дома...

— Значит, эти двери ему понравились? А ведь в прошлом году он просил передать мне, что самое худшее в моем доме — это двери. — И Мшвагу в радости поднял жену. — Он всегда был таким — мой наблюдательный милый Шахан. Скажет иносказательно, а мы ломаем себе голову. Целый год я все думал над тем, что могли бы означать его слова. Теперь-то я понял! А ты?

— И я, — ответила женщина и обняла мужа.

* Вместо — простите за вопрос.

Все рассказы перевел С. Трегуб.

Мушни Хашба

Почему я не женился (Рассказ Мактата)

В воскресенье в селе Ачырха ждали приезда представителей района.

Жители его собрались задолго до начала собрания, едва солнце поднялось над горой Лашпсард. Кто, зайдя в клуб, перелистывал журналы, читал газеты, старики же уселись в тени старой акации и занимались своим делом — воспоминаниями: тешили себя шуткой, рассказами о былых веселых, увы — невозвратимых, днях.

Сегодня им вздyмалось заставить Мактата сделать сообщение почему до сего времени он не женился.

В самом деле, Мактату пошел пятьдесят третий и он еще не был женат, и не похоже, чтобы он намеревался обзавестись семьей.

— Скажи нам всю правду, открыто, — настаивал старик Гирджинба Осман, запустив пальцы в шелковый кисет.

— Расскажи, Мактат, иначе мы это сами сделаем... А мы невольно можем добавить такое, что обидит тебя. Лучше ты сам объясни, — с усмешкой говорил Базала, бывший много лет председателем сельского совета и пользовавшийся заслуженным авторитетом и искренним уважением.

— Да я вижу, вы не дадите мне умолчать... Так и быть. Об этом я никогда никому не говорил. И до сего дня думаю о том, что же случилось со мной. Хорошо бы, если мой честный рассказ послушала молодежь: он принес бы ей пользу, ей было бы над чем призадуматься.

— Слушаем, дад, слушаем, — нетерпеливо сказал Осман и взял в зубы трубку, стал по старинке высекать огонь.

— Это случилось, — начал свое сообщение Мактат, — двадцать пять... двадцать шесть лет назад... И мне было ровно столько лет.

Не скрою, обо мне говорили, что я красив девичьей красотой.

И редко кто не завидовал моему коню, седлу, снаряжению. Мой бравый вид привлекал всех, и я был желанным гостем на свадьбах и поминках.

Не скрою, я считался лучшим среди лучших, меня сравнивали с героями легенд, с прославленными молодыми князьями и дворянами. А это считалось великой честью.

Одним словом, я легко кружил головы многим девушкам. Одно мое слово — и любая девушка среди ночи, не глядя ни на что, устремилась бы за мной. Вот каким я был.

Но больше всего я вскружил голову самому себе, считал себя невиданным высокодостойным женихом.

Если бы я, как и вы, в то время просто женился, то сегодня имел бы свою семью, наслаждался бы у домашнего очага.

Но где там! Как первый красавец, я был заносчив, высокомерен и поэтому привередничал: «Эта девушка не вышла ростом, та слишком длинна, третья недостаточно благородного рода...» Конечно, несмотря на это, все девушки, которых я отверг, своевременно вышли замуж, ни одна не осталась без мужа, тогда как я, весьма разборчивый жених, брожу по своему дому одиноким призраком, сам развожу огонь в очаге и ем вчерашнюю мамалыгу... На минуту Мактат умолк, домашняя деятельность, очевидно, вызвала тяжелые переживания у героя рассказа.

Грустная пауза затянулась. Старики прониклись переживаниями старого холостяка и торжественно молчали.

— Пахвала, достань свою табакерку, — шепнул безбородый Кучыр соседу.

Пахвала засунул руку в нагрудный карман, достал ореховую табакерку с выжженным рисунком и, не отрывая взгляда от Maктата, передал ее Кучыру.

Мактат вздохнул, взял лежавший рядом чей-то посох и молча стал ковырять им землю.

— Пройдет время, — продолжал рассказ Мактат, — и я не буду в состоянии сварить себе даже мамалыгу и стану тяжелой обузой для посторонних.

— Не говори так, дад, — стараясь ободрить Мактата, сказал старик Джангята. Наконец Мактат приблизился к сути рассказа о том, почему он не женился.

— Как вы помните, жил среди нас Хакуца Тхуазба, единственный из своей фамилии. Была у него дочь по имени Гупханаш.

Красивая, живая... Красавица, которую не полюбить нельзя было.

Исполнилось ей лет семнадцать-восемнадцать. В том году она впервые появлялась на свадьбах и поминках. Дядя ее по матери работал портовым грузчиком, разгружал и грузил турецкие баржи.

Отец Гупханаш был настолько беден, что дочь его воспитывалась у дяди-грузчика и, кажется, даже посещала школу, точно не помню.

Однажды на свадьбе в Цкуарах мы встретились, и души наши воспламенились от внезапного наплыва чувств. И где бы потом мы ни встречались, наши глаза говорили о пламенной любви друг к другу.

На свадьбе в Цкуарах Гупханаш, ударяя по струнам ачангура и напевая мелодию, проникла своим чудесным голосом в мое cepдце, и мне кажется, что я и по сей день слышу его.

Бывает так. Сидит рядом человек и разговаривает, а ты не слышишь его, вы, наверное, это не раз испытали. А голос любимый ты услышишь, когда никто, кроме тебя, ничего не слышит.

И как вы знаете, сплетня в селе обычное дело. Возникнет она в одном конце, а пока докатится до другого конца села, то выpaстает в такой снежный ком, что ни один дом не сравнится с ним.

Такую сплетню и вызвала моя любовь к Гупханаш, сплетня росла и показывала все новые выдумки. Только и слышно было: «Ах, ах! Как мог сын Тыуба Хазарата, Мактат, посватать дочь Тхуазба Хакуца, Гупханаш. Тыубовы, считайте, умерли, если хотят ввести в свой дом безродную», — судачили злые языки.

Вскоре в наш двор сбежалась вся родня отца. Уселись под большой липой и завели разговор. Сперва отца и меня к себе не пoдпускали: отец сидел у кухонного очага и курил одну трубку за другой. Если бы в эту минуту его рассекли на части, то на землю не упала бы ни одна капля крови, до того был бледен мой отец.

Мать моя к этому времени умерла. Я понуро сидел на нарах, подперев голову руками, и думал.

Сердце и душа моя находились в это время в доме Хакуца, и мысли мои витали вокpyr Гупханаш.

Так продолжалось до полудня. Родичи шушукались, отец курил, а я думал. Не только думал, но и грезил.

...Мы с Гупханаш бежали в другую страну... и она вовсе не дочь Хакуца, а только воспитывалась у него. И люди той страны говорят мне: «Мактат, ты счастливый потомок нашего рода и явился, чтобы осчастливить нас...» И всюду меня на руках носили и оказывали почести...

Но я немедленно покинул ту счастливую солнечную страну, когда меня и отца родичи позвали на суд в тень липы.

— Ты, дад Хазарат, не сумел воспитать своего единственного сына, — сказал нам Тыуба Миха. — Да, не сумел воспитать. Скажи им, Хусен, о чем мы порешили, — повернулся он к старцу.

Тот, кого звали Хусен, мир праху его, был отцом сидящего здесь Спиридона... Славился он своим красноречием по всей нашей округе, говорил, как будто палил из боевой винтовки.

«Дад Хазарат, — сказал Хусен, простирая руки, — целый день твои братья просидели на этом месте не от безделья... Каждого из них пригнало сюда огорчение. Да, да, горе пригнало их в твой двор. Твой парень решил опозорить весь наш род».

Отец стоял недвижимый, словно окоченел. Во мне же сердце пылало огнем, мешало дышать.

Хусен же не умолкал, убеждал нас, что наш род не знает в своей среде пришлых, недостойных людей, кровь нашего рода чиста испокон веков.

«Если твой сын достиг положения, когда он может жениться, то он должен избрать девушку из нашего рода, но не племянницу грузчика, не дочь наемного работника из рода привозных рабов».

После последних слов Хусена я уже ничего не слышал; они омертвили мое сердце.

«Если твой сын женится на недостойной девушке, мы отречемся от тебя, и никто из нас не придет оплакивать тебя, и мы не позволим тебе оплакивать нас. Вот что тебе говорят твои братья и родичи. Так ведь вы решили?» — спросил он у сидевших под липой.

Все зашумели, но я оставался глухим.

Сплетники поспешили передать Хакуца и Гупханаш все, что говорили наши родичи.

Я не выдержал и слег, проболел, наверное, две недели.

Прошло месяца полтора. Однажды я нес на мельницу кукурузу для помола. У подошвы горы Аранаа, как раз у родника, я неожиданно встретил Гупханаш... Сердце мое охватил холод, оно замерло.

«Мактат», — тихо сказала Гупханаш, сжав пальцы рук, и ждала, что скажу я. Я же не знал, что делать, в это время я думал...

Если кто-либо увидит меня и Гупханаш, пропали мы, я и мой отец... Я стал тревожно оглядываться.

Гупханаш душили слезы. Сняв с плеча кувшин, она поставила его на землю и одной рукой прикоснулась к моей груди.

«Мактат, что с тобой? Ты на себя не похож. Пусть твои родичи не позволяют нам жить вместе, но, если не угасла твоя любовь, нашему счастью они помешать не в состоянии, я верю, что нет силы, способной победить любовь! Поедем, Мактат, в город, я окончу школу, ты поступишь в школу для взрослых, станешь самостоятельным...» Я молчал, мне слышались в эту минуту угрозы Хусена, я помнил, что ее дядя недостоин быть нашим родичем.

«Нет, — сказал я, из этого ничего не выйдет». И пошел к мельнице...

Гупханаш простерла руки, словно хотела удержать меня, но не успела. Я почти бежал.

«Подумай, Мактат. Я буду ждать тебя!» — догонял меня ее призыв.

Я слышал рыдания Гупханаш, но поспешно перелез через забор и углубился в поле. Рыдания Гупханаш постепенно замирали.

Гупханаш не забывала меня, мне передавали ее добрые пожелания, письма... но мое сердце оставалось охлажденным, как этого желала моя родня. Родичи превозносили меня, и я стал мечтать о дочери князя, дворянина, купца... Но дочери знатных только поглядывали на меня, стройного красавца, и обращались со мной как со слугой. Они тоже кичились своей знатностью.

Вот так я шатался несколько лет и незаметно стал стареть...

Когда установилась советская власть и глупые родовые законы потеряли силу, я стал вспоминать Гупханаш — где она? Но где ты найдешь утерянную любовь?.. После встречи у речки Аранаа Гупханаш еще некоторое время ждала меня, затем оставила село.

Вскоре ее отец надорвался на работе. После сорокадневных поминок покинула село и ее мать.

Вот так и разошлись я и та, которую я полюбил, — сказал Мактат и умолк.

— Нет, Мактат, — произнес старик Базала, снова набивая трубку. — Ты не все поведал нам.

— О чем вы говорите? — удивился Мактат, делая вид, что не понял, о чем идет речь.

— Ты хорошо знаешь, что мы хотим услышать, лучше сам расскажи, — шутя пригрозил Сатяса. — Расскажи о дочерях Айбы Рашида, — добавил Калаш.

— А я думаю, о чем это вы, что б вас напугали гром и молния. Эх, ничего не поделаешь, и об этом расскажу.

Старики оживились, повеселели — наконец Мактат добрался до вожделенного рассказа.

— Прошло лет восемь... Дело было после невиданного снегопада во время первой империалистической войны... Идет война, а я не покидаю седло, все разъезжаю по селам — ищу достойную невесту.

Я метался, хлопотал, но никто не внимал моим страданиям запоздалого жениха. Были, конечно, и такие, для которых и я был желанным, но мое сердце уже обуглилось после первой любви и ничей взор уже не мог воспламенить его. Жил в это время в селе Жабны Айба Рашид. Были у него три дочери-красавицы. Но, увидев одну из них, ты забывал о других: стройная, с тонкой талией, лебединой шеей, лицо — словно под кожей переливались кровь с молоком. Старшую посватал некий Сайдык Цимба. Средняя, ее звали Зиза, она была самая прекрасная. До меня дошли слухи, что и она слышала обо мне. Айба Рашид был в родстве с Хуршитом, отцом Шахана Барчан. Хуршит часто ездил к Рашиду в гости.

Встретив меня на какой-то свадьбе, Хуршит стал убеждать меня, что я нравлюсь Зизе и мне следует не раздумывая сесть на коня и поспешить к Рашиду, чтобы не упустить cвoeго счастья.

Я сел на коня и отправился. Готовился я по этому случаю дня три. Коня я вымыл в реке Анаиста, и не просто, а с мылом. Вычистил песком все серебряные украшения на седле, подпругах, нагруднике и стремена начистил до блеска.

Перед отъездом надел добротные диагоналевые брюки, натянул красные сафьяновые гетры, новые чувяки, надел шелковый архалук с шахабскими газырями, опоясался серебряным поясом с чеканной пороховницей и таким же кинжалом и заткнул за пояс грозный заряженный пистолет. На голове моей красовалась мохнатая папаха, а на плечах башлык. Подвязал к седлу свернутую бурку, взял плеть и вскочил на коня.

И, сказать вам правду, кто ни встречал меня, говорил, что я достоин не только дочери Айбы Рашида, но вполне пригож и для дочери князя Маршана Дмитрия, до того я был хорош... Правда, для дочери князя мне, конечно, в то время одного не хватало титула дворянина и большого земельного надела.

Встречавшиеся мне такие же простые смертные, как я, люди со смехом восклицали: «Кох! Чтоб тебя холера взяла, какой у тебя вид сегодня».

И вот в полдень мой конь ступил в село Жабны. Я двигался по аробной узкой тропинке вдоль дворового забора.

Впереди я увидел ворота. В глубине двора стоял рубленый дом. Впереди меня шла к дому молодая женщина. Из кувшина, стоявшего у нее на плече, выплескивалась вода. За ней плелся бесштанный паренек и грыз персик. Женщина открыла калитку, пропустила впереди себя ребенка и хотела войти во двор. Я стегнул коня, чтобы задержать ее.

«Добрый день», — сказал я и приподнялся на стременах. Держа плеть на пальце правой руки, я прижал ее к груди в знак приветствия.

«Добро пожаловать», — ответила она, ставя кувшин на подставку. Мальчишка уставился на меня, забыв про недоеденный персик. И мать не отводила глаз — она, наверно, подумала: «Какой красивый княжич!» «Пусть твои печали перейдут ко мне, — ответил я. — Не укажешь ли ты мне дорогу к дому Айбы Рашида?» «Тот, чье имя ты назвал, — мой дeвepь, владелец вон того большого дома, который стоит на высоком месте», — ответила она.

В самом деле, на расстоянии около трехсот саженей на холме я увидел огромный дом. У дома стоял прекрасный раскидистый орех, его окружали абхазские яблони.

Не успел я поблагодарить ее, как послышался гомон и крики многих голосов: «А-а!.. Берегись! К тебе бежит, Кукуна! — кричал кто-то. К тебе бежит».

Кукуной звали ту, которая мне показала дом Айбы Рашида.

Услышав крики, она схватила ребенка и бросилась к дому. Я не понимал, что случилось, и озирался по сторонам...

И тут я увидел, что кричавшие преследуют большую собаку, в нее бросают палки, камни.

Кукуна скрылась в доме. Преследователи поняли, что им не догнать удиравшую собаку, и остановились. Собака выбежала за ворота и скрылась в кукурузном поле.

И только когда бешеная собака исчезла, я подумал: «Ах, зачем я не застрелил ее, имея за поясом заряженный пистолет? Какую бы я славу обрел!» Но где там — разве найдешь собаку в густой кукурузе?! С досады я огрел коня плетью и рысцой направился к большому дому Айбы Рашида.

Однако я утешал себя: «Ничего плохого не случилось, ведь никто не видел, как я бестолково глядел на собаку с заряженным пистолетом за поясом». Наконец я поравнялся с усадьбой и увидел дом Рашида coвсем близко.

Но какой дом? Это было большое строение, и отдельно стоял второй дом, амхара, кухня.

Двор был просторен, как ипподром, и покрыт ровной яркой зеленой травкой — так и хотелось растянуться на этом ковре.

Даже навес над воротами был так велик и широк, как крыша любого нашего дома. За двором разместились коровник, амбары, сараи и много других помещений.

«Богат, как я вижу, Айба Рашид, — подумал я, — велико будет мое счастье, если я войду в его семью».

Не доезжая ворот, я увидел на балконе двух девушек, а потом вышли еще две. Я уже сказал: если увидишь одну — забудешь про другую.

«Вах! — подумал я. Каким чудом появились тут, среди холмов и скал, в такой дикой местности, такие прекрасные создания?..» Подъехав к воротам, я повернул вертушку, конь толкнул мордой калитку, и я очутился во дворе. Правда, к воротам уже спешила молоденькая девушка — очевидно, она хотела открыть их, но я уже поравнялся с ней и натянул поводья.

Я не поднимал глаз на девушек, стоявших на балконе, но чувствовал, что они разглядывают меня, и был доволен.

Тут с лаем бросилась на моего коня дворовая собака.

«Тирзон! Сейчас же вернись, чтоб тебя собачий мор задавил! — крикнула девушка и подняла камень, чтобы швырнуть его в собаку.

«Добрый день», — сказал я ей, опуская поводья.

«Добро пожаловать», — сказала вторая девушка.

Я почувствовал, что это Зиза.

Первая девушка устремилась к коню, чтобы поддержать стремя, но я ловко опередил ее и соскочил на землю. Тут же она выхватила у меня поводья и накинула их на ачхарпарта — столбик с крючьями.

Остальные девушки встретили меня у лестницы, и старшая пригласила подняться на балкон.

«Что вы, как я могу пройти впереди, вы здесь хозяйка. Пусть аллах никогда не лишит вас власти в этом доме», — сказал я, расточая красноречие.

«Поднимитесь, прошу вас», — настаивала она. Я уперся. Затем я предложил подняться другим девушкам. Те отказались. Тогда я стремглав поднялся вверх.

Oднa из хозяек взяла у меня плеть и повесила ее на гвоздь.

Другая внесла на балкон два стула.

«Садитесь, дорогой гость, — желаю вам все то счастливое, что ждет меня», — сказала старшая.

«Садитесь и вы», — ответил я и сел.

Мужчин в доме не было; все ушли на какое-то собрание. В доме в этот день распоряжались три дочери Рашида и его племянница Назиа.

Как вам известно, мне не приходится завидовать умелому рассказчику и удачливому шутнику. Но кто может соревноваться в остроумии с горскими девушками? Острословию Зизы мог позавидовать любой адвокат, каждое ее слово как ядовитое жало. Она и Наиза, племянница Рашида, так атаковали меня, что я чуть не потерялся, но, оправившись, я показал, что меня не так легко смять грудью ретивого коня.

И меня понесло ...

«Раньше, во времена русского царя, — начал я рассказывать, случилась война между русскими и японцами. Вы, наверное, знаете, что абхазцев царь не брал в свою армию, он не доверял им, но я и воспитанник нашей семьи Салыбей решили записаться в добровольцы. Нас приняли и доставили в Кутаиси. Салыбей вскоре сбежал, а меня месяцев семь пытались обучать военному делу, но так как я не знал русского языка, то решили, что никакого толку не будет, и привезли в какое-то селение недалеко от Тифлиса на строительство дороги».

Но не только об этом я рассказывал девушкам. Я сообщил им о том, как героически воевал в Японии, а когда вернулся с войны, то вращался исключительно среди князей и дворян и совершил много славных нападений и ограблений.

Затем я ошеломил девушек рассказом о единоборстве с медведем.

— Мы что-то о таком геройстве не слыхали, — сказал, весело взглянув на Мактата, старик Куалаш, не раз слушавший этот рассказ.

— Слышали ли вы или не слышали — не знаю, но я продолжу.

Каждая из девушек во время моего рассказа ловила мой взгляд; ей хотелось, чтобы глядел я только на нее. Почувствовав свой успех, я понесся без удил.

— Заклинаем тебя, Мактат, расскажи нам все, ничего не утаив.

— Говори, говори, Мактат, пока тебе не помешали гости из района, — заторопили его старики.

— С того времени прошло не менее пятнадцати лет. Может быть, я уже кое-что позабыл... Так вот, я рассказал девушкам, как однажды мы вчетвером охотились в горных лесах три дня и три ночи и молодецки убили тура, дикого кабана и оленя.

На четвертый день мы взяли с собой часть добычи, какую могли поднять, остальное оставили пастухам и двинулись вниз, в село. Спустились с Горы Владыки и, идя вдоль ущелья, в полдень подошли к роднику. «Выпьем родниковой воды и передохнем немного», — сказал один из моих товарищей, сбросив ношу на берег.

Ружье свое он поставил прикладом на землю и, обхватив руками его ствол, склонил голову на грудь.

Мне не понравилась его чрезмерная усталось. И остальные смотрели на меня в ожидании моего согласия на отдых. Мне стало жалко их. «Хорошо, передохните», — сказал я.

Прислонив свое ружье к дереву, я прилег на пригорке.

Место было очень красивое. Меж двух гор серебрилась стремнина, точа камни, бурлил шумный поток. По ту сторону потока красовался склон горы, переливаясь словно дорогой ковер, сотканный нашей мастерицей Такуна Аршба.

Над ними высились тысячелетние сосны, густокронные тисы.

Сквозь деревья виднелись изумрудные девственные альпийские луга. По ту сторону родника на открытом месте раскинулись пастушьи шалаши, а чуть повыше паслись отары, которые стерегли сторожевые овчарки. Неожиданно раздались выстрелы. «Айт, ушел, ушел, ушел», кричал кто-то. И снова выстрел. Смотрю, в том месте, откуда послышался выстрел, сгустилось легкое дымное облачко, и к нему бросились с громким лаем овчарки. Меня привлек шум и лай, и я не заметил, как, круша все на своем пути, со склона спускается огромный медведь с овечкой в пасти. Медведь шел прямо к нашему привалу.

Я моментально вскочил, схватил свое ружье и, присев за тисом, преградил медведю путь.

Медведь находился уже в двадцати саженях, но все же не мог увидеть меня.

Наступило время, я прицелился в сердце медведя и выстрелил.

Медведь выпустил овечку и подобно молнии бросился ко мне...

Продолжая хвастовство перед девушками, я в пылу, не раздумывая, выхватил пистолет из-за пояса, чтобы подтвердить свою решительность и мужество. Затем я продолжал: «Тот, кто не встречал раненого медведя, разве поймет, что я испытал в ту минуту... На меня идет... кто? — зверь. Идет с paзверзшейся пастью и шумно ругаясь... На что он был похож, я вам передать не могу.

И только человек, который отважно смотрит смерти в глаза, способен поступить так, как поступил я. Подумайте сами, девушки, единственный заряд ружья я истратил... Ведь тогдашние ружья не похожи на нынешние пяти-шестизарядные. Разве медведь позволил бы мне перезарядить ружье, которое следовало зарядить порохом и пулей с дула. Медведь же, зверски урча, уже подошел ко мне на расстояние одной сажени...» Когда я дошел до этого места рассказа, девушки сидели затаив дыхание, словно оцепенели.

Окрыленный их вниманием, я безудержно, вовсю расхваливал себя.

«Только медведь прыгнул в мою сторону, как я отскочил на другое место. Медведь снова прыгнул, но неудачно, сорвался со склона и покатился вниз. Затем он, поняв свою ошибку, снова повернул к тому месту, где стоял я.

Увидев, что медведя не перехитрить, я решился на единоборство. Став за другим тисовым деревом, я выставил ружье. Медведь, не закрывая пасть, шел ко мне, и я воткнул в нее свое ружье, да поглубже. Медведь стал мотать головой из стороны в сторону, я же не ослаблял руку. Медведь сообразил, что дело плохо, и намерен был смять меня своей тушей. Но я не из тех, кого можно испугать... Держа ружье левой рукой, правой я вытащил из ножен кинжал и воткнул его в брюхо зверя. Медведь издал душераздирающий хрип и свалился у моих ног, протянув лапы».

Для подтверждения я добавил: «Шкура этого медведя потом лежала во дворце Мсауста Ачбы».

— Это ты им, девушкам, сказал? А так ли это было? — усмехнулся старик Махты.

— Как мы слышали, медведя убил не ты, а твой брат Якуп.

— Разве я вам говорю, что я убил медведя?.. Эх, если бы я и девушкам не рассказал о своем геройстве в единоборстве с медведем, вряд ли со мной случилось бы то, что было потом.

Медведь несказанно возвысил меня в глазах девушек, они признали во мне великана, Геркулеса.

В это самое время мы услышали вопли, крики. Девушки побежали по лестнице во двор. Я же, к моему несчастью, последовал за ними. «А-а! Берегитесь, берегитесь!» — кричал какой-то парень с палкой в руке, перелезая через ограду. Парень гнался за собакой...

Прошло уже около двадцати лет, но я и сейчас ясно вижу эту собаку.

— Собака, как мы видим, очень напугала тебя, — заметил стоявший перед Мактатом Адлейба Зафас.

— Не знаю, нашелся ли в то время человек, кого бы она не испугала... Черная, ростом с мула, разъяренная, с открытой пастью, разбрызгивая ядовитую пену, собака прошмыгнула сквозь колья ограды и мчалась к дому... Это было настоящее страшилище... Как я помню, у меня по спине пробежали мурашки.

«Бешеная собака!» — крикнула одна из девушек и убежала в дом.

Назиа оказалась самой храброй, она крикнула мне: «Стреляй, стреляй! Чего ты ждешь?!» Я же оставался за спинами девушек и даже не пытался выйти вперед.

«Стреляй!» — еще громче приказала Назиа.

Что оставалось делать? Я вытащил из-за пояса пистолет и будь что будет — направил его на собаку. Закрыв оба глаза, я, не помня себя, взвел курок.

«Спускай курок, чего ты ждешь?!» — не отставала Назиа. Собака оказалась уже в трех шагах от меня... Рядом со мной стояла девушка и отчаянно размахивала палкой, защищая меня от бешеного страшилища.

«Сейчас, сейчас...» — в отчаянии закричал я, вытянул руку, зажмурился и... спустил курок.

Грохнул выстрел, и пистолет вывалился из моих рук. Нас обволокло дымом, и я ничего не видел. Когда дым рассеялся, я нагнулся, чтобы поднять пистолет, но он снова выстрелил, чему сейчас трудно поверить.

Пистолет тот, надо вам пояснить, был многозарядным, из тех, которые заряжаются вручную несколькими пулями... Я еще до отъезда в Жабны заметил, что края ствола очень изношены и стали совсем тонкими. После первого выстрела ствол сильно нагревался, и поэтому вспыхнул порох второго заряда, и дальше он самостоятельно стрелял до последнего заряда.

Едва раздался второй выстрел, как я крикнул: «Ложитесь!» И первым бросился наземь... и почувствовал, что меня обдало чем-то хлюпким, холодным.

Упал я, оказывается, в грязевую лужу, недалеко от колодца.

Девушки, не выполнив моей команды, скрылись в доме. Я не мог даже поднять голову, ибо пистолет продолжал стрелять.

Наконец пистолет разрядился, и я, весь в грязи, осторожно подошел к пистолету. Оглянулся — во дворе никого. Я ждал, надеясь, что мне принесут чистую воду и мыло. Но нет, полная тишина. Поднялся на балкон, походил взад-вперед — никто не показывается. Пришлось постучать в дверь, ведущую в комнаты.

— Чего ты хочешь, герой? — услышал я за дверью голос Назии. Тут же дверь слегка открылась и к моим ногам упала моя плеть.

Ковыляя, я подошел к привязи, снял повод с крючка, подтянул подпруги и сел на коня.

На балконе я увидел единственное существо — кота. С ним я простился, сказав ему: «Счастливо оставаться!» Пришпорив коня, я рысцой поехал домой.

Миновав ручей, я обернулся, поднялся на стременах и увидел на балконе всех четырех девушек. Они оживленно показывали на меня пальцами, их громкий задорный смех достигал моих ушей.

«Лучше бы не родился этот день», — сказал я себе. С тех пор я оставил намерение жениться и оставался дома.

— Да, с тобой случилось что-то необыкновенное, — с сожалением заметил старик Куалаш.

Едва Мaктaт умолк, как послышалось гудение мотора. Свернув с дороги, к холму приближалась автомашина, окутанная облаками пыли.

Подъехали представители района. Из машины вышли мужчина и женщина.

— Добрый день! — приветствовал мужчина в первую очередь стариков.

Женщина приветливо раскланивалась и также приветствовала собравшихся.

— Добро пожаловать. Добро пожаловать, дорогие гости, — отвечал, опираясь на палку и подняв руку, самый уважаемый из стариков Куалаш. — Идите сюда. Садитесь, — указал он на скамью и стол, стоявшие в тени.

— Садись, Куалаш, зачем ты встал? — сказал мужчина.

Мужчину все знали, это был Манча, председатель районного исполнительного комитета... По манерам и виду приехавшей женщины люди решили, что она научный работник. Стройная, лет сорока, с умными глазами и привлекательной улыбкой.

Никто не знал ее, а спросить о ней Манчу стеснялись. Мактат же непрестанно глядел на нее, стараясь припомнить, где он ее встречал. Но так и не вспомнил.

Из сельсовета вышли люди, и среди них предсельсовета Барчан Махаз.

— Как я вижу, все собрались, — сказал Манча.

— Да, все.

— Тогда начнем собрание.

— Полагаю, что здесь на воздухе будет лучше, чем в клубе, — предложил Махаз.

Все собрались в тени акации — кто уселся на земле, кто пожелал слушать стоя.

«Где я видел эту женщину? — продолжал ломать голову Maктат. — Где? Да, очевидно, я очень постарел и память моя совсем притупилась».

— Слово имеет ученый агроном дочь Тхуазба Хакуца, Гупханаш, — объявил Манча.

Старики, слушавшие рассказ Мактата, повернули головы в его сторону.

Мактат, как это бывает, от неожиданности открыл рот. И так остался стоять.

О чем говорил агроном, он не слышал.

Перевел М. Этель.

ГЕОРГИЙ ГУЛИА

БРАК ПО-АБХАЗСКИ

Женился мой друг. Неожиданно для меня. Неожиданно для себя.

Все это совершилось на протяжении двадцати четырех часов. То есть в течение суток. В ноль часов он ее увидел, а в двадцать четыре по Гринвичу его оженили.

А ведь был он истый женоненавистник! (Подобный тип редко встречается в наших горах.) А ведь был он идейный холостяк! (Такой тоже нечасто попадается.) Даже в старинных сказках для столь ответственного решения необходимо время, так сказать, соответственный разгон требуется. А тут нате вам: раз-два — и женат!

Лично я очень и очень удивился, чтобы не сказать большего. Не меньше моего поразился сам жених, в дальнейшем кое-где для краткости именуемый — муж.

До этого самого удивительного происшествия звали молодого мужа очень просто: Алхас. По фамилии — Кутарба. А ее еще проще: Джульетта.

Ему исполнилось к этому часу тридцать пять лет и шесть месяцев. (Для абхазца самая пора жениться !) Ей — что-то около двадцати пяти (плюс-минус три года).

Он красавец. Это на мой взгляд, на мой мужской вкус. Потому что рост! Опять же плечи, курчавая голова и ясные глаза. И характер весьма покладистый. (Во всяком случае, до женитьбы.)

Что же до Джульетты, никто толком не знал. И меньше всех сам муж. Когда он переступил порог дома ее подруги, которая выходила в этот вечер замуж, Алхас ничего не подозревал. Он шел спокойно, как вол на живодерню.

На пороге нас встретила толпа молодых людей — все свои, все знакомые. И мы, разумеется,_полезли целоваться. И они тоже. Они — это бывшие однокашники по учебе. Женатые и замужние. Ну все словно родные. Тут, значит, пошли всякие добрые словечки, шуточки-прибауточки, дружеские колкости и прочее. Сразу настроение поднялось. Как от хорошей чарки вина.

В толпе друзей стояла и эта самая Джульетта, о которой ни я, ни Алхас и ведать не ведали, и слыхом не слыхивали.

Будущий муж, так же, как и я, обнялся со старыми друзьями, расцеловался: с мужчинами — грубовато, по-мужски, с женщинами — осторожненько, целуя их в щеку или плечо.

Все было в полном порядке, пока очередь не дошла до этой самой шекспировской Джульетты. Между нею и Алхасом пролегал всего-навсего шаг, когда в голове его заработала та самая кибернетическая машина, которая выдавливает в нашей памяти то, что надо и что не надо. Он никак не мог припомнить ее. И она тоже. Как быть? Представьте себе: космический корабль опускается на островерхий лунный валун, а времени на размышление в обрез — считанные доли секунды.

В этом месте нам с вами придется уподобиться киноаппарату, который ведет замедленную съемку, чтобы документально зафиксировать все происшедшее в следующую секунду.

Итак, до нее всего лишь один шаг. Он видит ее совершенно ясно и спрашивает себя: «Кто она?» Ему начинает казаться, что где-то видел ее. Но где? Нет, наверняка видел и вроде бы даже хорошо с нею знаком. Если это так, то весьма возможно, что она одна из его родственниц. В таком случае ее можно обнять, как сестру... Но родственница ли? — вот в чем вопрос.

На эти размышления ушло несколько десятых долей секунды...

Она ему улыбается, видя его протянутые руки. Этак кокетливо, этак доверчиво, как старая знакомая. О, в таком случае ее позволительно дружески чмокнуть в щеку. Но старая ли это знакомая и не смутит ли ее этот поцелуй? — вот в чем вопрос...

На эти размышления тоже ушли считанные доли секунды. Цейтнот, явный цейтнот!

Алхаса вдруг осеняет мысль: а может быть, эта самая девушка — близкая родственница невесты, свадьба которой играется сегодня в этом доме? Если так, то он вправе поцеловать ее в плечо. Это прилично, уважительно и ни к чему не обязывает... «Да,— проносится в голове будущего мужа, — я ее поцелую именно в плечо. Такой поцелуй никого не шокирует — от юных девиц до глубоких старух».

И Алхас привел в исполнение свое благое намерение. Как раз в ту минуту, когда на исходе была та самая злосчастная секунда...

А больше он ничего не помнил, потому что все вокруг смешалось в толпе и суете и в хмельном свадебном пиру.

Запомним: это случилось в ноль часов и одну секунду...

На следующее утро Алхас проснулся не совсем по своей воле: это я растолкал его.

— Слушай, — говорю, — вставай!

— Что случилось? — бормочет Алхас, с трудом продирая глаза.

— К тебе пришли.

— Кто?

— Твои будущие родственники.

Вот тут-то он окончательно проснулся:

— Кто? Кто?

— А ты выглянь...

Алхас на босу ногу кидается к окну. И видит... Внизу, посреди двора, расположилась дюжина всадников. Все немножко запыленные, но очень бравые с виду.

А за дверью кто-то нетерпеливо покашливает.

— Влезай в штаны, — советую я. — Да побыстрее!

И открываю дверь настежь.

Входят два старика. Оба в бурках. С кнутами в руках. Такие живописные абхазские старики, которые сохранились еще в высокогорных селах.

Я их усадил на табуретки, а напротив на кровати уселся сам, рядом со мною — заспанный Алхас. Я своего друга слегка обнял за плечи в знак полной с ним солидарности.

Старик, который поплотнее лицом, начал было издалека. Но его перебил другой, худощавый и нетерпеливый. Он сказал, шепелявя:

— Вшо яшно, щинок: мы явилишь шпрошить, на какое чишло нажначена швадьба.

— Что?! Что?! — чуть не подскочил Алхас. — Какая свадьба?

— Твоя, щинок, — сказал старик невозмутимо. — Ты вчера почеловал нашу дорогую Джульетту. Не воображай, что она широта: у нее двенадцать двоюродных братьев, и вше они внижу. А мы ее родные дяди. Мы не пожволим, чтобы обижали нашу дорогую Джульетту.

Алхас был потрясен. Но кое-как с моей помощью взял себя в руки. Наконец он выговорил:

— Я все по обычаю. Я поцеловал ее в плечо.

— Нет, — возразил старик, — вше видели и ешть на этот шчет швидетели: ты почеловал ее — я очень ижвиняюсь! — в голое тело.

— То есть как это в голое?! — возмутился Алхас. — Она же в платье была!

— Верно, щинок, в платье, — продолжал старик, — но плечо у нее было наполовину оголено. В какую же половину ты ее почеловал?

— Я этого не помню.

Действительно, Алхас не мог этого припомнить, что он ощутил в тот миг на губах: вкус платья или?.. Но, видит бог, он целился в платье!

— Может быть, получился промах, — сказал противный старик, — но ты ее чмокнул в плечо, которое у нее шловно атлаш.

— Неужели же в плечо? — недоумевал Алхас и обратил ко мне умоляющий взгляд.

Я пожал плечами.

— В шамое плечо, — подтвердил дядя Джульетты. — Уж лучше бы почеловал в губы. Это больше приличештвует твоему возрашту. Ты штарше ее и поэтому имеешь некоторое право на вольношти. Но плечо?! Ижвини, но это уже шлишком!

— Оголенное плечо, — поправил его другой старик, не менее противный.

— Мы желаем ушлышать твой ответ: когда нажначаешь швадьбу? Что передать ее двенадцати братьям, которые внижу?

— Одну минуту, — сказал Алхас, отлично понимая, что из этой ситуации вырваться не так-то просто. Взял меня под руку и отвел в сторону.

— А она мила, — сказал я.

Он задумался.

— Я ее оскорбил, — сказал он. — Как видно, чмокнул ее в самое плечо. Черт бы подрал ее декольте, но на губах у меня до сих пор приятный вкус.

А тем временем двенадцать головорезов устроили во дворе настоящую джигитовку — пыль клубилась из-под копыт и поднималась до окон третьего этажа.

— Она старая дева? — поинтересовался Алхас.

— Не знаю, — сказал я. — Но она очень и очень мила.

— Ты думаешь? — Алхас снова выглянул во двор. — Настоящие бандиты, — шепнул он мне.

— Иметь таких родственников — одно удовольствие, — сказал я.

— Пожалуй, ты прав. — Алхас расправил плечи и громогласно объявил: — Через месяц свадьба!

Старики словно не расслышали.

— Через месяц, — повторил Алхас.

Тогда один из стариков соизволил сообщить нечто очень важное, имеющее отношение к Алхасу:

— Котлы кипят с утра, все родственники ее уже оповещены.

Вдруг во дворе согласно заржали кони. И, как по уговору, ударили копытами землю.

Старик сказал:

— Мы жнаем: ты далеко не миллионер. Жачем откладывать швадьбу, на которую уже ижрашходовали не один рубль?

— И то правда, — вдруг обрадовался Алхас. — В полночь увезу ее.

Я проводил стариков за порог и уточнил адрес, куда следует прибыть жениху на собственную свадьбу.

Когда я вернулся в комнату, Алхас сладко спал. Мне почудилось, что он спит и улыбается во сне. «Он прав, — подумал я, — перед свадьбой полезно прийти в себя от вчерашнего».

А я не имел права на отдых, ибо уже числился в его дружках. Он свое дело сделал, и все хлопоты ложились теперь на мои плечи. Мне срочно пришлось менять свои планы из-за этого идиотского декольте!

СМЕРТЬ СВЯТОГО СИМОНА КАНАНИТА

1

Случилось это в сороковой год от рождества Христова в местечке, именуемом Псырцха, на земле диких абасгов.

Святой апостол Симон Кананит обошел много земель от северных пределов Египта до самых Кавказских гор. Неся благую весть, он вступил на землю колхов и, пренебрегая крайней усталостью, двинулся дальше.

Он шел, как простой странник, питаясь корнями диких кустарников, утоляя жажду у лесных родников. Борода ею спуталась, пожелтела от пыли, ноги покрылись язвами, грубая власяница сопрела от пота. Влекомый несокрушимой верой в учение Христово, апостол достиг Абасгии *.

Силы покидали его. И все-таки он шел вперед. День проводил в пути, а ночь – в горячих молитвах. Абасги, одетые в яркие одежды, приветливо встречали святого старца, кормили диким медом и кислым молоком. Апостол подолгу разговаривал с ними, пытаясь обратить их к великой вере Христовой. Он терпеливо благовествовал, и слово богово, казалось, с трудом проникало в их грубые души, ибо абасги отвечали так:

– Добрый странник, ты гость наш, и двери наших хижин открыты для тебя. Что же до твоих слов, смысл которых едва постигается нами, мы подумаем о них после. После того, как ты побываешь в Псырцхе и наши вожди убедятся в истинности твоих речей.

Апостол осенял их крестным знамением, говоря:

– Чада мои, сердца ваши снедаемы дьявольскими сомнениями. Но велик господь наш, могущественно слово Христово, и вы вкусите святую благодать.

Так говорил апостол. Абасги же, слушая его, улыбались, как дети.

2

Жарким майским днем апостол Симон появился у крепостных ворот местечка Псырцха. А накануне он отдыхал близ полуразрушенного города Диоскурия, укрепив молитвами и пищей свою плоть, старательно вычесав бороду и омыв в морской воде бренное тело. И стала походка его твердой, глаза засверкали, словно звезды, гордо запрокинулась голова. Он готов был спорить с целым сонмом варваров, убеждая их в величии веры Христовой…

У крепостных ворот апостола встретила стража и препроводила его к вождям абасгов, одетым в доспехи из буйволовой кожи и высокие шапки из овечьей шерсти.

Святой осенил их крестным знамением и воскликнул звонким голосом:

– Во имя отца и сына и святого духа!

Вожди удивленно переглянулись, ибо ничего подобного доселе слышать не приходилось. Один из вождей, по имени Сум, обратился к толмачу, а тот к страннику с таким вопросом:

– Кто ты, откуда и зачем пожаловал к нам?

Вместо прямого ответа апостол с большим воодушевлением принялся рассказывать о господине своем Иисусе Христе – сыне человеческом, о двенадцати апостолах его, среди коих оказался и предатель по имени Иуда.

Святой человек благовествовал о триедином боге, о вере Христовой, победно шествующей по Иудее, Египту. Ассирии, Вавилону, Риму и множеству других стран. Учение Христово, свидетельствовал он, разит неверные души, сокрушает капища, низвергает идолов. Близок день вселенского торжества, ибо властвует надо всем сущим господин всего сущего Иисус, принявший смерть за грехи людские!..

Без устали держал свое слово святой апостол, и речь его переводилась с арамейского на язык абасгов опытным толмачом.

До вечера благовествовал святой Симон, а когда взошла луна, абасги разошлись, чтобы с утра снова обратить свой слух к речам неведомого гостя.

Апостол вошел в ближайшую оливковую рощу, чтобы провести здесь ночь в горячих молитвах.

3

А наутро, когда вожди абасгов были в сборе, великий апостол, сполоснув лицо в речушке, предстал перед ними.

И Сум вопросил:

– Незнакомец! Вот явился ты издалека и обращаешь к нам свое слово, и мы с почтением слушаем тебя, ибо ты стар, и седины в твоих волосах и бороде, и лицо твое в сухих морщинах. Скажи: верно ли, что ты требуешь от нас, чтобы мы твоего господина по имени Иисус признали своим господином?

Апостол воскликнул:

– Истинно так, ибо сметены будут с лица земли и будут обращены во прах ваши капища, кои я видел множество. Исполнится сие, ибо господин мой всемогущ и беспощаден к нечестивцам во гневе своем.

Сум сказал так:

– Незнакомец! Годы твои немалые, и долг наш – отнестись к тебе с должным почтением. Отвечай нам: кто твой господин?

– Мой господин, – отвечал апостол, – властитель тела и духа нашего. Он – сын человеческий, предреченный пророками древности, вознесшийся на небо и повелевающий всеми нами, всеми помыслами нашими, всеми тварями земными.

Апостол поведал о том, как жил и какие чудеса явил миру Иисус Христос, как умер он для того, чтобы воскреснуть, и ожить, и вознестись на небо, и занять место одесную господа бога. Поведал и о том, как Христос шел на Голгофу, неся свой крест. Сын человеческий, говорил он, искупил своими страданиями грехи людские, кои громоздятся выше наивысоких гор. И о тайной вечере говорил апостол, о кротости сына человеческого, живым вознесшегося на небо.

Гневными проклятиями проклинал апостол Иуду, предавшего за тридцать сребреников Иисуса Христа. Весь день говорил святой человек о страданиях сына человеческого на кресте и о том, как был погребен в могиле, высеченной в скале, и как была заставлена та могила тяжелым камнем. И о землетрясении говорил святой апостол – о том, как разверзались могилы и вставали из могил великие святые и возносились к престолу небесному…

Абасги не прерывали его речь, слушали молча, изредка переглядываясь меж собой. Святой апостол был исполнен священного огня, ланиты его пылали жаром, глаза светились, точно молнии.

Так закончился день второй, и апостол удалился в оливковую рощу, чтобы помолиться богу, помолясь, испросить у него милости и обратить к вере Христовой дикие племена абасгов.

4

На третий день апостольского благовествования Симон Кананит так закончил речь:

– Блаженны будут и пребудут в счастье и довольстве те, кто откроет свои сердца вере Христовой. И здесь, на земле, пребудет тот в довольстве и счастье, кто признает над собою единую и вековечную власть Христа, сына человеческого, воскресшего для вечной жизни. И там, за гробом, пребудет в блаженстве тот, кто признает над собою власть святого сына человеческого и скажет: «Я раб его, я недостоин его щедрот».

Так говорил великий святой.

И сказал Сум, один из вождей абасгов:

– Почтенный старец, мы слушали тебя и поняли тебя, как могли. Мы хотим предложить тебе три вопроса.

– Говори же, – сказал апостол, которому, не страшны были никакие подвохи, ибо бог благоволил к нему.

– Вот первый, – сказал Сум. – Верно ли, что твой господин по имени Иисус Христос, сын человеческий, и верно ли, что он властвует над человеком в этом мире и в мире потустороннем?

Апостол воскликнул, и голос его был как гром:

– Истинно! Мы рабы его здесь и рабы его там, в царстве мертвых, ибо он господин всему – живому и мертвому!

Абасги поняли старца.

– Ответствуй, – продолжал Сум, – верно ли, что твой господин рожден от женщины?

– Истинно так! – предвкушая близкую победу, сказал святой апостол.

Сум сказал:

– Скажи нам, почтенный старец, как согласуется учение твоего господина с учениями мудрых эллинов по имени Платон и по имени Аристотель?

Святой Симон Кананит, теребя бороду, чуть не выщипал ее, но так и не мог припомнить – кто таков Платон и кто таков Аристотель. И он спросил:

– Кто сии эллины?

Абасги переглянулись, удивленные вопросом святого апостола.

Сум объявил, что наутро почтенный старец услышит решение абасгов, терпеливо слушавших речи апостола в течение трех дней.

И снова вошел апостол в рощу, чтобы молиться там и просить милости у бога.

5

И вот настало утро.

Апостол был бодр как никогда. Силы его удвоились, ибо видел минувшей ночью сон: стоял Симон пред господином своим Иисусом Христом, словно на той, на тайной вечере. Господин был светел лицом и говорил:

– Благодать тебе, Симон. Мне приятно дело твое, и абасги в лоне моем и в лоне отца нашего.

С тем и проснулся святой апостол…

Он шагал к месту условленной встречи с абасгами, и птицы пели хвалу ему.

Абасги ждали старца. Их пришло великое множество. В первых рядах стояли вожди, и вместе с вождями – Сум.

Возликовало сердце апостола, ибо он собственными очами видел подтверждение знамению, посетившему его минувшей ночью. И он крикнул:

– Благодать вам, открывшим сердца свои великому слову господина нашего!

Сум поднял руку, требуя внимания, и заговорил торжественно и повелительно.

– Вот наше слово, старец, пришедший издалека. Выслушай. Ты говоришь: вот господин вам от колыбели и до смертного дыхания! Ты говоришь: вот господин ваш и за гробом! Есть великие цари на земле. Это – фараоны. Они властны над человеком от его рождения и до смерти. Но за гробом не властны. А власть твоего господина – это власть десяти фараонов вместе взятых. И даже более. А разве смеет человек, рожденный женщиной, властвовать всю жизнь над человеком, от колыбели его до могилы и даже за могилой?

Сум обратил свой взгляд к народу, и абасги сказали:

– Нет!

И это слово было точно гром. Сум продолжал:

– Так говорим мы. Ты же утверждаешь обратное. А это есть вечное рабство, рабство, неотвратимое для тех, кто признал твоего господина своим, а признав его, назвался его рабом. Мы долго обдумывали твои слова и, обдумав, пришли к единому мнению, чтобы семя твоих слов не дало ростков на земле нашей, предать тебя смерти.

Старец затрясся от гнева. Он собрался было возражать, но суровые абасги, непочтительно пиная, повели его к берегу веселой горной речки, где недолго думая удавили…

Такова правда об убиении святого апостола Симона Кананита.

1963

* Древняя Абхазия.

КЯЗЫМ АГУМАА

БРАТЬЯ

I

Первый же отдаленный выстрел привлек их настороженное внимание. На другой день на рассвете они выехали из дома, опоясанные патронташами.

Мать сдерживала слезы, но дрожащим голосом сказала вдогонку: — Не покажите спину пуле...

Гаху вздохнул; ехали молча.

— Ты хотел что-то сказать? — Зураб подъехал к старшему брату.

Гаху покачал головой.

Только к заходу солнца достигли они горы. Здесь собралось несчетное множество людей. Везде горели костры из сухих сучьев.

На середине поляны кучкой стояли люди, вполголоса о чем-то совещаясь. Другие лежали под арбами, положив ружья рядом с собой, пели негромко песни Аергов (походные песни). Зураб увидел Тику, соскочил с коня, подбежал к ней. Заверял ее в чем-то жарким шепотом, клялся, прижимая руку к груди. Горючие девичьи слезы прожигали, казалось, траву.

— Тика, Тика, ведь не отговаривать же ты меня пришла?.

— Ты знаешь, Зураб, что нет...

— Ну зачем же говорить об этом? Ты девушка — оружия не знаешь... и потом...

— Неправда это, Зураб... Ты сам учил меня недавно.

Дрожащими руками взяла она у него винтовку.

— Это курок... вот ручка затвора... боёк...

— Так, так, — усмехался Зураб. — Это коробка для патронов, это...

— Ладно, Тика, пусть будет так. Тогда не отставай от меня.

Умру, своим платком закроешь мне лицо.

Подошел Гаху.

— Ты с кем собираешься воевать? — серьезно спросил он у младшего брата.

Зураб опустил голову, глядел в землю, искал нужные ему слова: — Буду бороться за правду.

— Если так, то мы еще встретимся, — сказал Гаху и, сев на коня, ускакал.

Высоко-высоко светила луна. Голубой ее свет тонул в желтом пламени костров. Пронизывающий осенний ветер стягивал холодом лицо.

Войско Махъяла готовилось к походу. Махъял выехал вперед.

— Братья, настало время узнать себе цену. Кто собирается показать спину пуле, пусть уходит сеЙчас. — Все молчали, только кони осторожно переступали, позвякивая уздечками. — Тогда вперед, братья. Звенели копыта, высекая искры из каменистой дороги. Долго слышалась песня воинов.

II

Зима стучала в двери дома Селмы, и пусто было возле ее очага. Уже два месяца не было вести от старших сыновей. Муж давно расстрелян меньшевиками на берегу Кодора, двух маленьких ребятишек нужно растить самой... Однажды вечером постучали в дверь. Пришелец вынул из кармана два листка, протянул Селме.

«Милая мама, — было в одном листке, — не бойся за меня, сына твоего Зураба. Я был ранен в руку, но уже поправился. Скоро очистим мы берег нашей Ингури, и я вернусь к тебе.

Пришла к нам из России Красная Армия. Это хорошие ребята. Мы не знаем их языка, но понимаем друг друга, потому что боремся за свободу. Чувствуешь ли ты, как прекрасно это слово?..

До свидания, мать. До скорой встречи.

Твой сын Зураб».

Так же дрожали руки матери, так же замирало тоской и радостью ее сердце, когда читала она другой листок, исписанный крупным и твердым почерком. Но смутны были для нее слова ее сына Гаху: «...скоро уничтожим мы красных дьяволов. Мать, молись днем и ночью за нашего государя. Зураб сошел с ума. Он сам не знает, за что борется. Но скоро прибудет армия Жордания. Пусть дрожат тогда изменники! Любящий тебя твой сын Гаху».

Два листка принесли вести из двух миров. Боролись две силы, два мира, горели два огня. Но все это не было внятно Селме.

Вздыхая, проводила она дорогого гостя и вернулась в дом. Последний уголек в очаге слабо вспыхнул и погас. Охватив руками голову и раскачиваясь, тихонько напевала Селма песню, звучавшую когда-то и над колыбелью Гаху, и над изголовьем Зураба:

Встань, подобно солнцу, дитя мое, нан.

Догони своих братьев скорей.

Небо станет чистым, уже недолго...

Засияй, как солнце, дитя мое, нан.

Ах, дети... Что означали слова Гаху? «Красные дьяволы», «Зураб сошел с ума». Уж не поссорились ли они? Почему Зураб не пишет ни слова о старшем брате? А в детстве они были неразлучны.

Новые горькие думы прибавились к медленному течению и без того нерадостных дней матери.

III

Еще одно усилие, еще немного мужества, еще раз сквозь огонь, сквозь пули, сквозь острые клинки. И тогда — мир, долгожданный мир, родной очаг, родные поля, новая, счастливая жизнь.

Вот уже два года Зураб и Тика, не расставаясь, воюют в войске Махъяла. Все время они в гуще войны, но красота девушки не поблекла, слезы горьких потерь не смыли ее румянец. Когда ранили Зураба, дни и ночи сидела она у его изголовья, улыбкой и нежным голосом поддерживая его силы. Вот и сейчас, как звездочка, сияет она среди воинов Махъяла.

С утра небо чисто. Теплые лучи солнца всех подняли на ноги.

Люди зашевелились, радостно загомонили.

Весело блещут на солнце воды Ингури. Кто сидит на берегу, полощет в реке виноградные кисти и сушит их на солнце, кто скрепляет развалившуюся обувь тонкими ремешками, нарезанными из шкур. Ждали Махъяла.

— Как ласково греет сегодня солнце, Зураб! — Разве только сегодня? Оно всегда такое.

— А кто говорил, что никогда никого не обманывает? — Ну, разве я сказал неправду? В любую непогоду светило мне солнце. Лучи его проникали мне в сердце, согревая его и делая мужественным. Тогда я забывал о своей боли. А сейчас мне светят два солнца.

Зураб положил голову на плечо Тики. Она погладила его лоб.

В этот момент грянул выстрел. Все вскочили. Посреди поляны Махъял трубил поход. — Нас обошли, — крикнул он. — Они хотят столкнуть нас в Ингури. Большой мост разрушен, отступать некуда. Придется пробиваться.

Люди слушали молча, с напряженным вниманием.

— Надо разделиться на две группы. Я поведу людей направо, вдоль Ингури. Другую группу поручаю Зурабу. Кто выберется из окружения... — Махъял помолчал. — Кто выберется, пусть идет к поляне, где мы вчера стояли.

Негромко прощаясь, люди быстро расходились на две стороны.

Через пять минут поляна опустела.

IV

— «А-гуз-з!» — слышалось со всех сторон. Это взрывались бомбы, осыпая землей прижавшихся к камням воинов Зураба.

Подниматься в атаку он не разрешал.

— Мне кажется, я понял их: они хотят увериться, здесь ли мы. Когда поверят, что нас здесь нет, то бросятся на отряд Махъяла. — Тут мы и ударим им в спину, — тихо сказала Тика. Она не отходила от Зураба.

Разрывы затихали. Огонь все заметнее перемещался направо.

Все ощущали, что близится минута самого страшного боя — рукопашной схватки. Кто-то ляжет на землю с последним коротким стоном, по ком-то зарыдает старая мать в далеком селении. Мертвые останутся здесь, живые пробьются, чтобы продолжать борьбу и в тихий час вспоминать погибших.

— Вперед! — Зураб выскочил из укрытия, за ним кинулись остальные.

Через несколько минут слышен был уже только лязг оружия и громкие выкрики: «Ох, умираю!» «Собаки!», «О, дьяволы!» «На, получай!» Зураб уложил на месте несколько врагов, бросившихся со штыками на Тику, но тут его самого еле спас от кинжала, уже занесенного за спиной, штык Махъяла. Рослый офицер со стоном рухнул на землю. Рука старика была тверда. «Бейте, бейте этих собак!» — яростно кричал старый Махъял, постепенно загоняя в узкое место.

Вы стрелы стали стихать. Там и здесь лежали трупы, сочилась кровь, и раздавались дикие крики тяжело раненных.

Зураб и Махъял подсчитывали убитых.

— И Сикуда погиб, и Шьмат?.. О, горе! — Скорбный список был окончен. Было так тихо, что слышен был полет мухи и шелест трав. Махъял повернулся к бойцам.

— Поклянемся, товарищи, что дело, за которое сегодня героически погибли наши друзья, мы доведем до победы! Суровое и негромкое «да» было ему ответом.

Утром Селму разбудил визг собаки. С трудом поднялась женщина с постели. Вчера весь день полола, не разгибая спины, и сегодня еще ломило ей все кости.

— Ой, несчастная, что же я так заспалась? — Селма стала поспешно одеваться. Она поняла, что кто-то пришел к ним, но не решалась выйти из дома. Кто-то неслышно отворил двеpь. Селма от страха даже не смогла встать, только молча глядела на вошедшего. Уж очень необычен был его вид. Одни глаза говорили, что перед ней молодой еще человек. Черная, как смоль, борода закрывала все его лицо. Длинные волосы, как у попа, спускались на плечи. Он тоже смотрел на Селму растерянно, почти испуганно.

— Садись, нан, в ногах правды нет, — выговорила, наконец, Селма и показала ему на скамейку.

— Успею сесть... Что с тобой, мать, неужели не узнаешь меня? — спросил пришелец, вытирая набегавшие слезы.

— Гаху! — мать без памяти упала на руки сына. Долго не приходила она в себя.

Спустя полчаса, сидя перед очагом, Гаху рассказывал ей о себе. Селма слушала, роняя в огонь слезы, взглядывая иногда на звездочки, блестевшие на погонах сына.

— С нами расправились, мать, — сказал он и злобно сплюнул на золу очага.

Стиснув зубы, долго смотрел на портрет Ленина, висевший на стене, шептал какие-то проклятия. Они долго молчали.

Селма, то и дело, взглядывала на сына, надеясь, что он снова заговорит. Разве понять ей было усталое отчаяние, охватившее его.

Она только удивлялась, что сын, вернувшийся домой, сидит безрадостный.

А на другой день вечером въехал во двор Зураб. Был он одет щеголевато. Лицо казалось усталым, но так же, как и два года назад, было по-юношески свежим и румяным.

Младшие братья, игравшие во дворе, приняли его за чужого и смутились. Один даже бросился к дому, но Зураб удержал его.

— Ты не узнаешь меня, малыш? Летко и весело спрыгнул он с коня и, взяв на руки детей, пошел в дом.

Через полчаса вся семья уже сидела за накрытым столом. Селмa от радости не знала, что сказать, только прижимала руки к груди и сквозь слезы взглядывала то на одного, то на другого сына. Гаху молча ел. Зураб говорил: — Апсны свободна, мать, теперь не бойся ничего.

— Успокойся теперь — ты победил, дал свободу Апсны, что нам больше надо! — со злой иронией сказал Гаху.

— Нет, борьба еще не кончена. Враг побежден, но пока он еще остался врагом...

Взгляды братьев встретились. Многое могла бы прочесть в них мать, но радость застилала ей глаза. В ее любовь к обоим сыновьям еще не примешалась горечь. Горе ее, отчаяние и безысходная тоска — все еще было впереди.

Перевела К. Махова.

НЕПРОЛИТЫЕ СЛЕЗЫ

— ...Реку, о которой пойдет сейчас речь, самой знаменитой в России назвать, пожалуй, нельзя. Мало ли в России великих рек, вблизи которых совершались исторические события и ныне и в давние времена! Но с той рекой душа моя сроднилась навеки, и когда я вижу сейчас горный поток или даже незаметный лесной ключ, я думаю невольно, что они несут воды той, моей реки! — здесь Дамей замолчал и острым взглядом оглядел тех, кто окружал его.

Все сидели тихо, по-стариковски внимательно прислушиваясь к каждому слову рассказчика. Они хорошо знали Дамея и гордились им. Это он, когда враг подошел вплотную к Санчарскому перевалу, остановил со своим отделением большой отряд немцев.

Подобно прославленному Напха Кягуа, он избавил от плена детей и женщин, которых фашисты согнали в ущелье.

Дамей об этом никогда не рассказывал. Не рассказывал он и о своих подвигах на фронте, а о них шла громкая слава.

И вот Дамей говорит почему-то о реках России. Старики и старухи, сидевшие вокруг него, еще не понимали, зачем собрали их сюда в этот чудесный весенний вечер. Ах, что за дни, что за вечера в Абхазии весною! Но трудно забыть свои горести и заботы, которые у каждого лежат на сердце. Один ждет весточку от сына, надеется, что вернется он к родному очагу и, как свет во мраке, разгонит темное беспокойство ожидания. Другой нащупывает в кармане зачитанное до дыр письмо единственного своего наследника и рисует в воображении желанное счастье: вот окружают его старика, проказливые мальчишки и обращаются с должной почтительностью, но настойчиво: — Дед, почему не готовитесь к свадьбе? А то еще и так: — С вас подарок, дедушка, — сына жените! Ах, сколько радости прибавилось бы у всех, если б и старухе Уарчкан можно было сказать: — Твой сын вернулся, вернулся с победой! Ликуй, пляши, не скрывай счастья своего! Дамей продолжал прерванный рассказ: — Была вот такая же весна. Враг отступал и, как paненный дикий кабан, кидался на все, что попадалось ему на дороге. Надо было задержать его во что бы то ни стало. И вот партизаны собрались на берегу тихой Десны. Десна! — так называется она, моя река Десна! Вечерело. Было тихо. Уснул Брянский лес: ни шороха, ни шелеста. Мерцал на темном небе Млечный путь. На него-то и показал нам командир. «Вот оттуда, — сказал он, с юго-востока и надо ждать врага».

Партизаны заняли позиции, а сам он (звали его Махария) с тремя бойцами направился в сторону моста, пропал в темноте... Да...

Дамей снова задымил своей трубочкой.

— И вот неожиданно загрохотала артиллерия. Близко от нас стали рваться снаряды.

«Накрыли! Заметили! Весь наш план лети к черту!» — заволновались партизаны.

Но командир приказал не отвечать на выстрелы. Немец просто проверяет, охраняется ли мост. Пусть себе проверяет! Так и оказалось.

Через полчаса на противоположном берегу Десны показалась немецкая пехота. Немцы пошли через мост, в своей безопасности они были уверены. Тут-то и отведали они нашего партизанского угощения! Земля вдруг вздрогнула. Река вздыбилась и, казалось, потекла вспять. В небо ударили молнии. Звезды заволокло дымом.

Было так, как будто началось извержение вулкана.

Дамей передохнул.

Самое тяжелое в этом рассказе было впереди.

Слушатели и не догадывались об этом. Они терпеливо ждали.

Но Дамей как будто набирался духу. Он огляделся. Вот сидит пожилая Уарчкан, безучастно глядя на тлеющие угли. Так, наверное, вспыхивают и вновь угасают ее надежды. Третий год ждет она вестей от сына. Но молчит Саатба. Забыл, видно, старуху-мать. Другие пишут, другие возвращаются... Пусть только вернется ее Саатба... Если мать и упрекнет его, то лишь так, при случае. Пусть только вернется.

Дамей всмотрелся в ее лицо. Чует ли старая мать недоброе? ...В селе знали о гибели ее сына, но никто не решался сказать ей об этом. Ждали возвращения Дамея, друга Саатбы. Вместе они ушли на фронт, и вместе сражались друзья в партизанском отряде на Брянщине. И вот Дамей вернулся. Уарчкан не расспрашивала его о сыне. Ждала, когда придет сам, расскажет, успокоит мать.

Но Дамей все тянул с этой встречей. Он обдумывал, как бы осторожней и бережней рассказать ей о том, что знал! Тамагу, председатель колхоза, сказал, что старухе легче будет узнать о несчастье на людях. Под видом встречи с бывалым фронтовиком и созвал он стариков и старух в дом Дамея.

...Теперь, понимая, почему замялся рассказчик, Тамагу поспешил к нему на выручку.

— Как это было? — спросил Тамагу. — Кто же взорвал мост, когда по нему проходила немецкая пехота? — Взрывчатку заложили три партизана. Это было сделано мастерски: громадный железный мост вместе с людьми, танками, орудиями, как игрушечный, взлетел на воздух...

Старики восхищенно закачали головами.

Один из них спросил: — Но кто же эти молодцы? Дамей сделал вид, что не слышит вопроса.

— Потом наши открыли огонь, — продолжал он. — Ну и дали жару немцам! А тут еще подоспели части Советской Армии и довершили дело. Немало фрицев нашли себе могилу в Десне и на ее берегах. Но на берегах Десны белеет и обелиск, который поставили мы. Это памятник двум героям, павшим весной сорок третьего года во славу весны сорок пятого.

— Ты забыл, о чем я тебя спрашивал? — Кто эти герои? Почему ты не говоришь их имена? — снова повторил старик, обиженный невниманием рассказчика.

Дамей, опустив глаза, медленно произнес: — Нет, я не забыл... И никогда их не забуду. Я был тогда вместе с ними. Я уцелел, они погибли. Один из этих смельчаков носил имя... Саатба...

Уарчкан громко вскрикнула. Потом она стала озираться словно кого-то разыскивала вокруг себя. Затем встала. Видно было, что для этого она собрала все свои силы.

Она сказала: — Не плачу я... Не плачу. Мой Саатба... Мой герой!..

Уарчкан медленно пошла к выходу.

Люди встали и молча последовали за ней. И сердца всех заполнила одна мысль: «Как же велика и могуча сила, способная остановить материнские слезы!..»

Перевела К. Махова.

МУШНИ ПАПАСКИРИ

ДОКЛАД КУАТАТА

Ночью выпал снег. Он лежал пышным мягким слоем. Наступишь — и носок чувяка исчезает под снежной россыпью. Но на рассвете подморозило. Снег затвердел и весело поскрипывал под ногами. — Председатель колхоза «Вперед» Куатат постоял на крыльце правления, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух, потом вошел в комнату, служившую ему кабинетом. Это был человек средних лет, черноволосый, с густыми черными бровями и крупным носом, как-то не идущим к его лицу. Председатель, не торопясь, снял пальто, шапку, сел к столу и принялся разбирать бумаги.

Каштановые поленья, потрескивая, жарко пылали в закопченном камине. Яркие огневые языки жадно лизали дрова, но в комнате было холодно и неуютно. Налет серой пыли лежал на подоконниках, на этажерке, на чернильнице. В окнах, вместо выбитых стекол, были грубо приколочены листы фанеры, из щелей немилосердно дуло. Куатат зябко поежился и, подняв голову, позвал.

— Киамсыс! Никто не откликнулся.

Подождав немного, Куатат вышел в коридор и крикнул громовым голосом:

— Киамсыс! Затем он вернулся и с деловым видом снова уселся за стол.

Через минуту в комнату вошел бухгалтер Киамсыс — молодой человек, худощавый и длиннолицый. Он остановился возле стола, засунув палец за пояс, богато украшенный абхазской насечкой, и вопросительно поглядел на Куатата.

— Разве ты не слышал, что я тебя звал? — спросил председатель.

— Не слышал, Куатат Мамсырович. В конторе людей много — шумно.

Куатат поднял настольное стекло и, озабоченно перебирая лежавшие под ним старые, пожелтевшие бумажки, сердито сказал:

— Сколько раз просил найти монтера, чтобы он провел звонок из моего кабинета в бухгалтерию.

И, опуская стекло, добавил:

— Шум и разговоры мешают работе. Надо остановить болтунов.

— Да разве их остановишь? — уныло заметил Киамсыс. — Они словно нарочно приходят в правление, чтобы разговаривать. Один одну историю расскажет, другой — другую, третий вмешается — и пошло... А потом каждый начнет спрашивать, принес ли бригадир ведомость и сколько начислили ему трудодней. Жалуются все на бригадиров, Куатат Мамсырович. Вот я и лазаю по ведомостям, убеждаю, доказываю... А что я могу объяснить, если сам толком не знаю, правильно или неправильно выписываю трудодни?

Куатат недовольно покачал головой.

— А с кем ты сейчас разговаривал? — спросил он.

— С Кукуной.

— Что же она хочет?

— Дeнeг. Она еще не все получила. Радиоприемник, говорит, собираюсь купить.

Киамсыс покосился на дверь и понизил голос:

— Знаете, Куатат Мамсырович, о чем она рассказывала мне по секрету? Вчера ночью явился к ней Умат, совсем пьяный, и давай стучаться в дверь. Сначала табаку попросил, потом — одолжить топор. Кукуна перепугалась — она была дома одна — и не открыла ему.

— А ну-ка, позови её сюда, — распорядился Куатат.

Киамсыс вышел. Председатель задумался. Умат, конечно, работник неплохой, но уж слишком любит он поговорить на собраниях. Стоит только открыть прения — он тут как тут: выступает, критикует...

Куатат поморщился, вспомнив горячую речь Умата на последнем отчетном собрании.

— Мы отлично знаем, — гневно говорил Умат, — что бригадир Химца высеял не все семена кукурузы. Куда делись остальные? Может быть, председатель сообщит? Пусть и на другой вопрос ответит: почему он не удосужился вовремя раздать колхозникам кукурузу? Дотянул до тех пор, пока она стала портиться. За такое безобразие судить надо!

«Чего скрывать, кукуруза, действительно, подпортилась, — размышлял Куатат. — Но ведь такой недосмотр может у любого колхозника случиться, а в большом и сложном коллективном хозяйстве тем более. Умат всегда из мухи слона делает! — Да... Нелегко быть председателем. Сколько людей в колхозе — столько характеров. Вот и попробуй, найди к каждому подход. Сампал, например, пьет, пьет и Умат. Но ведь он совсем другой — спокойный... Впрочем, поступать с человеком надо так, как он того заслуживает!» Киамсыс прервал мысли председателя.

— Кукуна уже ушла, — сказал он.

— Жаль ... — протянул Куатат. — Да ты присаживайся, Киамсыс.

Бухгалтер сел. Председатель вынул из ящика и положил перед собой ручку и стопку чистой бумаги. Затем достал из кармана портсигар, закурил и, жадно затянувшись, сказал несколько смущенно:

— Понимаешь, Киамсыс, вчера зашел я к председателю райисполкома Радиону Шмафовичу, а он говорит: «Хорошо, что заглянул. В понедельник районное совещание работников сельского хозяйства, и мы поручаем тебе сделать доклад».

Киамсыс удивился.

— Почему именно вам, Куатат Мамсырович. Обычно на таких совещаниях выступать с докладами поручают либо передовикам, чтобы распространить хороший опыт работы, либо отстающим.

— Я и сам хотел спросить об этом Радиона Шмафовича, да неудобно показалось — в кабинете былo много народу. Впрочем, у нас ведь тоже высокие показатели по сбору чая.

— Зато по табаку план не выполнен.

— Так или иначе, доклад поручили мне, и надо его готовить, — решительно заявил Куатат. — Принеси ведомости!

Киамсыс вернулся с пятью толстыми папками, водрузил их на стол и сел рядом. Куатат, тяжело вздохнув, признался:

— Легче мне спину сломать, нежели вот это... писать!

— Написать-то не трудно. Было бы о чем, — заметил Киамсыс.

— Ты, говорят, еще в детстве сочинял, вот тебе и кажется, что это пустяковое дело, — возразил Куатат. — А я, когда в школе учился, хуже всех сочинения писал. Нет у меня к этому способностей.

— Да и сейчас стихи пишу, — сознался бухгалтер, — только никому не показываю.

— Какой же тогда в них прок? — удивился Куатат. — Выходит, зря трудишься. Неужели никогда никому не читал?

— Читал однажды в Союзе писателей. Стихи понравились, обещали напечатать, да тем и кончилось. Видно не нашлось для них места ни в газетах, ни в журналах.

— Племянник мой, знаешь, тот, что в субботу женится, тоже стихи пишет — все про цветы и звезды.

— Цветы... звезды ... — задумчиво повторил Киамсыс, проведя рукой, по волосам. — Красиво, конечно, только этого мало. В стихах надо о жизни говорить.

Бухгалтер помолчал, потом вспомнив, очевидно, о женитьбе племянника Куатата, сказал:

— Много хорошего слышал о девушке, на которой женится ваш родственник. Куатат Мамсырович, она, говорят, лучшая сборщица чая во всем районе. К тому же еще настоящий джигит. В прошлом году первой пришла на скачках с препятствиями.

— Да, судя по словам тех, кто её знает, — неплохая девушка, — согласился Куатат. — Однако, время идет, а мы с тобой еще ничего не сделали.

Председатель решительно пододвинул к себе стопку бумаги.

Работали долго. Листая ведомости, Киамсыс подбирал для доклада показатели выполнения плана по бригадам, говорил, какие доходы получили с различных участков чайных плантаций. К вечеру раздел доклада, посвященный выращиванию чая, был готов.

На другой день принялись было писать о табаке, но помешало неожиданное происшествие: пришла сестра Куатата, Мадина, и вызвала его во двор. Они долго разговаривали, сидя на лавочке возле забора. По взволнованному лицу Мадины, по тому, как отчаянно она жестикулировала, Киамсыс, то и дело поглядывавший в окно, понял, что брат и сестра о чем-то спорят.

Kyaтaт вернулся хмурый. Опустившись на стул, он обхватил руками голову и задумался.

— Какая-нибудь неприятность, Куатат Мамсырович? — осторожно спросил бухгалтер.

— Да, неприятность. Помнишь, вчера я говорил тебе о племяннике, который собирается жениться. Так вот, между ним и его невестой стеной встала сплетня. Клеветники наплели, будто бы жених раньше любил другую девушку, и до сих пор продолжает с ней встречаться. Родители невесты заставили ее отказаться от свадьбы и хотят выдать за другого. Выход тут один: собраться близким родственникам и немедленно ехать к родителям невесты.

Иначе — позор нашей фамилии. Мне придется задержаться, наверное, дня на три, на четыре. А доклад? Как же с ним быть? Куатат поднял на бухгалтера свои черные глаза навыкате и растерянно развел руками.

— История, конечно, неприятная, Куатат Мамсырович, — сказал Киамсыс. — Но доклад на районном совещании слишком важное дело, чтобы пренебрегать им. Нельзя ли родственникам отправиться туда без вас?

— Это невозможно. Если свадьба расстроится, сестра мне никогда в жизни не простит. Она так и сказала: «Кто сейчас моему сыну не поможет, тот мне не родственник, и пусть не льет слезы, когда я умру». А ведь она у меня единственная сестра! П

редседатель покосился на бухгалтера, чтобы проверить, какое впечатление произвели на него эти слова. Но Киамсыс молчал. Тогда Куатат решительно заявил:

— Так или иначе, — я еду! А то всегда получается: как только у Мадины какое-либо дело, я занят. А доклад, может быть, ты, Киамсыс, сам закончишь, а? Поверь, легче умереть, чем знать, что твою работу за тебя делает другой. Но видишь, как складываются обстоятельства? Ты ведь умеешь сочинять, сам говорил... Возьмись, абаапсы* (* Восклицание при убедительной просьбе.), прошу тебя!

Киамсыса отнюдь не прельщала перспектива засесть за чужой доклад, но он не мог отказать старшему.

— Ну что же, придется, раз другого выхода нет, — вздохнув, сказал он.

— Обязательно отметь передовиков. О недостатках в работе тоже скажи. А то у нас что-то уж слишком все хорошо и легко получается, могут не поверить. Надо указать и тех, кто плохо работает. Только вот кого? Председатель задумался.

— Об Умате разве сказать? — предложил он. — Недавно, по-моему, он стоял возле кузницы пьяный и ругался: мол, лошадь ему плохо подковали.

— Если уж говорить о пьянстве, то, в первую очередь, надо называть Сампала, — возразил Киамсыс, не поднимая глаз и старательно вычерчивая на листке бумаги какой-то замысловатый рисунок. — Сампал пьет чуть ни с того дня, как на свет родился. Прежде чем об Умате на районном совещании докладывать, надо разобраться, что с ним происходит.

Куатат криво улыбнулся.

— Хорошо же ты, оказывается, умеешь секреты хранить! Кукуна просила никому ничего не рассказывать, а ты хочешь обсуждать поведение Умата, чтобы о нем и Кукуне по всему колхозу пошли сплетни. Конечно, мы не знаем, зачем он ночью пришел к девушке, да и не наше это дело. Но если услышат об этой истории её родственники, то сочтут поступок Умата за оскорбление. В докладе о происшествии с Кукуной, конечно, сообщать не надо, а вот о пьянстве нужно говорить обязательно. Что же касается Сампала, то ему ничего не поможет: привык. В жилах у него вместо крови вино течет.

Киамсыс молча покачал головой. Увидев, что бухгалтеру не понравились его слова, Куатат сказал примирительно:

— Знаешь что, давай впишем пока обоих, а когда доклад будет готов, решим окончательно.

Киамсыс согласился.

— Я считаю, что Куатат Мамсырович, — сказал он, — в текст доклада надо вставить цитаты из художественной и политической литературы. Это всегда украшает и помогает подчеркнуть ту или иную мысль.

— Отлично! — поддержал его идею председатель. — Только цитат нe должно быть много, а то доклад получится тяжеловесным. Значит — договорились. Спасибо тебе, абаапсы. Выручил ты меня!

Три года назад председателя колхоза «Вперед» Есната перевели в МТС. Колхозники решил избрать вместо него Куатата.

Однако при Куатате дела пошли гораздо хуже. В позапрошлом году колхоз не выполнил плана по кукурузе, в прошлом — по табаку. У председателя зачастую не находилось времени, чтобы поговорить с людьми, узнать об их стремлениях, интересах, личных нуждах. Куатат никогда особенно и не интересовался литературой.

— Я по специальности агроном, — говорил он, — и должен в первую очередь заниматься агротехникой. Конечно, я бы с удовольствием читал в свободное время и стихи и романы, но вот свободного времени у меня-то и нет.

Из своей поездки Куатат возвратился в воскресенье вечером.

Успехи и в большом и в малом деле равно приносят радость человеку. Куатат был в отличном настроении. Сердечные дела племянника улажены. Правда, родители невесты были очень обижены на жениха. Но когда к ним в дом явилось несколько авторитетных людей во главе с самим председателем колхоза «Вперед», они не устояли. Приезжие сумели оправдать жениха, и после долгих, как того требовали приличия, переговоров родные невесты отказались от своего намерения выдать девушку за другого.

Найдя нa столике возле кровати приготовленный Киамсысом доклад, Куатат улыбнулся. Он наскоро поужинал, лег в постель и принялся читать доклад. Молодец Киамсыс, хорошо написал.

Все необходимые факты приведены, цитаты стоят на местах, слова плавно текут одно за другим...

Дойдя до страницы, где было оставлено место для фамилий колхозников, которые плохо работали, и вписаны имена Умата и Сампала, председатель взял со стола карандаш и задумался. Затем он потихоньку вычеркнул фамилию Сампала.

Не так-то легко несколько дней и ночей просидеть за столом в окружении будущих родственников и кувшинов с вином. Kyaтaт только сейчас почувствовал, как устал, да и голова разболелась.

Через несколько минут он сладко спал, прижав к груди папку с докладом.

На другой день Куатат проснулся поздно — солнце уже стояло высоко. Наспех позавтракав, он отправился к правлению, где его поджидала машина. Киамсыс вышел на крыльцо проводить председателя.

— Трудодни по последним ведомостям подсчитал? — спросил его Куатат, садясь в машину.

— Нет еще. Я ведь с докладом допоздна сидел. Сегодня возьмусь.

— Возьмись, возьмись, абаапсы. Знаю, в последние дни тебе досталось. Но если только доклад пройдет хорошо, клянусь отцом, подарю тебе своего жеребца, того, которым ты так восхищался.

Машина уже тронулась, когда Киамсыс крикнул:

— А насчет фамилий как решили, Куатат Мамсырович?

— Умата вписал,— едва расслышал ответ Киамсыс.

Утреннее солнце недолго гостило в небе. С моря наползла большая снеговая туча. Стало пасмурно, и к вечеру сплошной стеной повалил снег. Ветер завывал в трубе, поднимал снежные вихри и бросал в окно, возле которого сидел Киамсыс. В правлении было холодно. Огонь в камине давно погас, напилить дров было некогда, и Киамсыс работал, накинув пальто на плечи, то и дело потирая озябшие руки. Он составлял список отремонтированного кузнецами инвентаря, щелкая на счетах, подсчитывая затраченные на ремонт трудодни, но мысли его то и дело возвращались к Куатату.

Бухгалтер был очень сердит на него, и вот почему: возвращаясь с обеденного перерыва, он встретил Кукуну.

— Ох, Киамсыс, — сказала девушка, — зря тебе на Умата нажаловалась. Оказывается, в ту ночь вовсе не он ко мне стучался.

Ошиблась я, спутала ...

— А кто же? — Сампал.

Бухгалтер был потрясен.

— Чтоб тебя молния поразила! — набросился он на удивленную Кукуну. — С ума, что ли, сошла? Сама не знаешь о ком говоришь!

В волнении он хотел было немедленно пуститься вдогонку за председателем и объяснить ему, что произошла ошибка, но тут же спохватился; времени прошло слишком много, Куатат, наверное уже сделал свой доклад, ни за что опозорили человека на вecь район.

«И я тоже хорош! — клял себя Киамсыс. — На чёрта мне надо было передавать Куатату разговор с Кукуной? Как будто я не знал, какая она трусиха».

Чем больше размышлял Киамсыс, тем яснее понимал, почему председатель вычеркнул фамилию Сампала и оставил Умата. Сам, небось, выступает за критику, а попробуй кто-нибудь заикнуться о его собственных недостатках, так разобидится — никогда не простит.

...А Куатат вернулся вечером хмурый, злой. От утреннего хорошего настроения и следа не осталось. Прошел в свой кабинет, словно не заметив бухгалтера, Киамсыс тоже не поднял на него глаз, но потом все-таки не выдержал и пошел следом.

Куатат сидел нахохлившись и перелистывал доклад.

— Это кто написал? — раздраженно спросил он, тыча пальцем в страницу и не глядя на бухгалтера.

— Что? — Киамсыс нагнулся над докладом.

— Вот это:

«Шумит В бочонке древнее вино,

Из винограда сделано оно.

А виноград прозрачен, что поток,

Как не отпить один-другой глоток.

Но коль захочешь больше ты отпить

Захочется о многом говорить.

Хвалиться будешь: с тем, и с тем знаком

Сочтут тебя все люди дураком». — Ты сочинил, говори прямо?

Киамсыс сначала удивился, потом рассмеялся.

— Это же цитата, Куатат Мамсырович, из книги стихов Дмитрия Гулиа. Но, оказывается, Кукуна...

Куатат перебил его.

— А почему же ты подписи под стихами не поставил?

— Да ведь эти строки все знают! Как я мог подумать, что вы человек с высшим образованием...

— Подумал, что не следовало, глупец!

Киамсыс вспыхнул: «Сам же заставил писать, а теперь грубит. Ладно, сейчас я ему тоже преподнесу историю с Уматом».

Но тут же Киамсыс опомнился, боясь, что разговор об Умате отвлечет председателя и помешает ему рассказать, что же случилось с ним на совещании. Недаром же он так расстроен. Киамсыс отошел к окну, сунув руки в карманы, стал спиной к председателю.

— В этот доклад, Куатат Мамсырович, — сказал он сдержанно, — и ваш и мой труд вложен. За колхозные дела я так же, как и вы, беспокоюсь. Расскажите, что же произошло в районе.

Куатат опустил голову. Конечно, бухгалтера он обидел зря.

В том, что случилось, целиком сам виноват. Стараясь загладить свою грубость, Куатат сказал примирительно:

— Ты неплохо написал доклад, Киамсыс, и я — ты знаешь это — уважаю труд. Не обижайся на меня. А случилось вот что: когда я, говорил про Умата, прочел это стихотворение, — из зала кто-то крикнул:

— Кто написал?

Я взглянул — подписи под стихотворением нет. И тут, как назло, вспомнил я, что ты сочиняешь стихи. Вот я и решил, что это твое стихотворение.

Киамсыс вздрогнул от неожиданности и с удивлением взглянул на председателя. Но Куатат уже замолчал.

— А потом, что было потом?

Куатат начал рассказывать всю эту историю сгоряча, не подумав, и теперь ему не хотелось продолжать. Но он знал характер Киамсыса и был уверен, что бухгалтер от него не отстанет.

— Ну, а потом, потом еще начали кричать: «Кто написал?», «Чьи стихи?»... Я и говорю: «Это я написал, кто же еще мог!"

— Так и сказали?! — в изумлении воскликнул Киамсыс и схватился за голову. Он ярко представил себе оглушительный смех в зале и позор Куатата. Обидно и стыдно ему стало за своего председателя.

Куатат сидел ссутулившись, без кровинки в лице, белее снега, который все падал и падал за окном.

— Не ругали?

— Нет. Только, когда расходились, Радион Шмафович издалека крикнул, что завтра приедет к нам.

Киамсыс ничего не сказал Куатату, но про себя подумал: «Так тебе и надо».

Перевел Ф. Соколовский.

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

ЛОШАДЬ ДЯДИ КЯЗЫМА

У дяди Кязыма была замечательная скаковая лошадь. Звали ее Кукла. Почти каждый год на скачках она брала какие-нибудь призы. Особенно она была сильна в беге на длинные дистанции и в состязаниях, которые, кажется, известны только у нас в Абхазии, — чераз.

Суть чераза состоит в том, что лошадь разгоняют и заставляют скользить по мокрому полю. При этом она не должна спотыкаться и не должна прерывать скольжения. Выигрывает та, которая оставляет самый длинный след.

Возможно, это состязание вызвано к жизни условиями горных дорог, где умение лошади в трудную минуту скользить, а не падать, особенно ценно.

Я не буду перечислять ее стати, тем более что ничего в них не понимаю. Я ушел от лошади, хотя и не пришел к машине.

Внешность Куклы помню хорошо. Это была небольшая лошадь рыжей масти с длинным телом и длинным хвостом. На лбу у нее было белое пятнышко. Одним словом, внешне она мало отличалась от обычных абхазских лошадей, но, видно, все-таки отличалась, раз брала призы и была всем известна.

Днем она паслась в котловине Сабида или в ее окрестностях. К вечеру сама приходила домой. Неподвижно стояла у ворот, время от времени прядая маленькими острыми ушами. Дядя выносил ей горстку соли и кормил ее с руки, что-то тихо приговаривая. Кукла осторожно дотягивалась до его ладони, раздувала ноздри, страшно косила фиолетовым глазом с выпуклым белком, похожим на маленький глобус с кровавыми меридианами.

Во время прополки кукурузы дядя собирал срезанные стебли, и вечером лошадь хрустела свежими листьями молодой кукурузы.

Тетя Маница, дядина жена, иногда ворчала, что он только и занят своей лошадью целыми днями. Это было не совсем так. Дядя был хорошим хозяином. Я думаю, что тетя Маница слегка ревновала его к лошади, а может, ей было обидно за коров и коз. Впрочем, кто его знает, почему ворчит женщина.

Иногда Кукла не возвращалась из котловины Сабида, и дядя, как бы поздно ни узнавал об этом, сейчас же подпоясывался уздечкой, топорик через плечо и уходил искать. Бывало, возвратиться поздно ночью по пояс в росе или весь мокрый, если дождь. Присядет у огня, греется. Красивая, резко высеченная большая голова, неподвижно растопыренные пальцы. Сидит успокоенный, главное дело сделано — Кукла найдена.

В жаркие дни дядя водил ее купать. Стоя по пояс в ледяной воде, он окатывал ее со всех сторон, расчесывал гриву, выдергивал репьи и всякую труху.

— Мухи заедают, — бормотал он и соскребал с ее живота пригоршни твердых, нагло упирающихся мух.

В воде Кукла вела себя более спокойно. Она только изредка дергалась и не переставала дрожать.

Стоя на берегу ручья, я любовался дядей и его лошадью. Каждый раз, когда он наклонялся, чтобы плеснуть в нее водой, на его худом, костистом теле прокатывались мускулы и выделялись ребра. Иногда к его ногам присасывались пиявки. Выходя из воды, он спокойно отдирал их и одевался. Этих пиявок мы смертельно боялись и из-за них не купались в ручье.

После купания дядя иногда сажал меня на Куклу, брал в руки поводья, и мы подымались наверх, к дому. Тропинка была очень крутая, я все время боялся соскользнуть с мокрой лошадиной спины, всеми силами прижимался ногами к ее животу и крепко держался за гриву. Ехать было мокро и неудобно и все-таки приятно, и я держался за лошадь, испуганно радуясь и смущаясь оттого, что чувствовал ее отвращение к седоку и смутно сознавал, что это отвращение справедливо. Каждый раз, как только ослабевали поводья, она поворачивала голову, чтобы укусить меня за ногу. Но я был начеку. Обычно мы таким образом подходили к воротам, и я слезал с лошади, празднично возбужденный оттого, что катался на ней, и еще больше оттого, что теперь, целый и невредимый, стою на земле.

Однажды мы так же подъехали к воротам, и вдруг с другой стороны двора появился один из наших соседей, которого почему-то особенно не любили собаки. Они ринулись в его сторону.

— Пошел! Пошел! — закричал дядя, но было уже поздно. — Держи! — Он метнул мне поводья.

Мне кажется, лошадь только этого и ждала. Я это почувствовал раньше, чем она повернула голову. Я вцепился в поводья изо всей силы. Она стала поворачивать голову, и я понял, что удержать ее так же невозможно, как остановить падающее дерево. Она пошла сначала рысью, и я, подпрыгивая на ее спине, все еще пытался сдержать ее. Но вот она перешла в галоп, плавно и неотвратимо увеличивая скорость, как увеличивает скорость падающее дерево. Замелькало что-то зеленое, и ударил сумасшедший ветер, словно на этой скорости была совсем другая погода.

Не знаю, чем бы это кончилось, если б не мой двоюродный брат. Он жил на взгорье, недалеко от дяди, и, услышав собачий лай, вышел посмотреть, что случилось. Он увидел меня, выбежал на тропу, закричал и замахал руками. В нескольких метрах от него Кукла остановилась как вкопанная, и я, перелетев через ее голову, упал на землю.

Я вскочил и удивился, что снова попал в тихую погоду. Неожиданный толчок прервал мое удивление. Что-то опрокинуло меня и поволокло по земле. Но тут подскочил мой брат, выхватил из рук поводья и стал успокаивать Куклу. Оказывается, я от страха так вцепился в поводья, что не мог разжать пальцы, даже после того как упал.

С тех пор дядя меня на Куклу больше не сажал, да и я не просился. И все же я не только не охладел к ней, но, наоборот, еще больше полюбил. Ведь так и должно было случиться — она знаменитая лошадь и никого не признает, кроме своего хозяина.

Надо сказать, что даже самому дяде она давалась не просто. Чтобы надеть на нее уздечку, он медленно подходил к ней, вытягивал руку, говорил что-то ласковое, а дотянувшись до нее, поглаживал ее по холке, по спине и наконец вкладывал в рот железо. Такими же плавными, замедленными движениями пасечники вскрывают ульи.

Обычно, когда дядя подходил к ней, Кукла пятилась, задирала голову, отворачивалась, вся напряженная, дрожащая, готовая рвануться от одного неосторожного движения. Казалось, каждый раз она со стыдом и страхом отдавалась в руки своему хозяину.

Иногда днем, когда мы ходили в котловину Сабида за черникой или лавровишней, мы ее встречали в самых неожиданных местах.

Бывало, окликнешь ее: "Кукла, Кукла!" Она остановится и смотрит долгим, удивленным лошадиным взглядом. Если пытались подойти, она удирала, вытянув свой длинный красивый хвост. Вдали от дома она совсем дичала.

Бывало, где-нибудь в зарослях ежевики, лесного ореха, папоротников раздавался неожиданный хруст, треск, топот. Леденея от страха, ждем: вот-вот на нас набросится дикий кабан. Но из-за кустов вырывается Кукла и, как огненное видение, проносится мимо, и через мгновение далеко-далеко затихает топот ее копыт.

— Куклу не видели? — спрашивал дядя, заметив, что мы возвращаемся из котловины Сабида.

— Видели, — отвечали мы хором.

— Вот и молодцы, — говорил он довольный, словно то единственное, что можно было сделать в котловине Сабида, мы сделали, а об остальном и спрашивать не стоит.

Мы все в доме, хотя дядя об этом никогда не говорил, чувствовали, как он любит свою лошадь. Надо сказать, что и Кукла, несмотря на свою дикость, любила по-своему дядю. Вечерами, когда она стояла у ворот, только заслышит его голос, сразу же поворачивает голову и смотрит, смотрит...

Иногда днем дядя ловил Куклу и приезжал на ней, сидя боком — ноги на одну сторону. У него это получалось как-то молодо, лихо. Эта молчаливая шутка была особенно приятна, как бывала приятна неожиданная улыбка на его обычно суровом лице.

Видно было, что у него хорошее настроение, а хорошее настроение оттого, что предстояла особенно дальняя и интересная поездка. Дядя привязывал Куклу к яблоне. Подогревал кувшинчик с водой, брился, мыл голову. Тетя Маница начинала ворчать, но слова ее отлетали от него, как градины от бурки, которую он, переодевшись, набрасывал на себя.

И вот он перекидывает ногу через седло, усаживается поудобней, в руке щеголеватая камча. Статный, сильный, он некоторое время медлит посреди двора, отдавая последние хозяйские распоряжения. Легко пригнувшись, сам себе открывает ворота и удаляется быстрой рысью. В эти минуты нельзя было не залюбоваться им, и только тетушка продолжала ворчать и делать вид, что не слушает его и не смотрит в его сторону. Но и она не удерживается. А в руках сито, или забытая вязанка хвороста, или еще что. Грустно ей чего-то, а чего — мы не знаем.

...Война подходила все ближе и ближе. Где-то за перевалом уже шли бои, и, если прислушаться, можно было услышать отдаленный, как бы уставший грохот канонады. В деревне почти не осталось молодых парней и мужчин.

Однажды председатель объявил, что временно мобилизуются все ослики и лошади для перевозки боеприпасов на перевал. Сначала забрали всех осликов, а потом назначили день, когда будут брать лошадей, чтобы их приготовили и держали дома.

Накануне вечером дядя загнал Куклу во двор, а утром ее уже не выпустили.

В этот же день рано утром приехал из соседней деревни известный лошадник Мустафа. Это был человек небольшого роста, с коротенькими кустистыми бровями. из-под которых, как настороженные зверьки, выглядывали глаза.

Мы поняли, что он приехал неспроста. В честь его приезда зарезали курицу, и тетка поставила на стол алычовую водку.

— Про меблизацию, конечно, знаешь? — спросил он.

— Конечно, — ответил дядя.

— Как решил? — Мустафа облизнул губы и, стараясь не опережать дядю, осторожно приподнял рюмку.

— Сам видишь, — дядя кивнул во двор, — придется отдать.

— Дурное дело, — сказал лошадник и без всякого перехода: — За твой дом, за старых и за малых, за всю семью!..

— Спасибо...

Выпили и некоторое время молча ели. Дядя, как всегда, вяло, без интереса. Гость, наоборот, с удовольствием. Мы, дети, сидели в сторонке, жадно прислушивались и жадно глядели, как гость сокрушает лучшие куски курятины.

— Знаю, что дурость, но куда податься...

— Сегодня же найду тебе — сдай другую...

— Неудобно, все знают мою Куклу...

— Не мне тебя учить, но...

— За твоих близких, которые там, чтобы все вернулись! — Дядя кивнул в сторону перевала.

— Спасибо, Кязым. Судьба — вернутся. Нет — что поделаешь...

Снова выпили. Гость вновь заработал жирными челюстями.

— Учти, что, если лошадь и вернется, это будет не та лошадь.

— Что поделаешь — меблизация, азакуан.

— Слыхал, чтоб они понимали наших лошадей? Они и своих лошадей не понимают.

— Что поделаешь...

— Азакуан требует лошадь, а не Куклу...

— Но люди знают...

— Хлеб-соль прикроет любой рот.

— Мустафа, ты это видишь? — Дядя приподнял в руке белый ломтик сыру.

— Вижу, — сказал Мустафа, и зверечки под его густыми бровями забеспокоились.

— Ты знаешь, во что он превратится после того, как я его съем?

— Ну и что?

— И все-таки мы его хотим есть чистым и белым. Иначе не хотим. Так и это, Мустафа.

— Говоришь как мулла, а лошадь губишь.

— Знаю, но так лучше. — И вдруг неожиданно горько добавил: — В этой чертовой жаровне наши мальчики стоят по колено в огне, а что лошадь... Лучше выпьем за них.

— Конечно, выпьем, но азакуан что говорит? Он говорит...

Я помню, как пронзила меня неожиданная горечь дядиных слов. Может быть, потому, что обычно он говорил насмешливо, безжалостно. Вот так, бывало, редко улыбался, но улыбнется — и радость вспыхнет, как спичка в темноте.

Допив водку, они вымыли руки и вышли во двор. Дядя Кязым, высокий и унылый, а рядом — лошадник, маленький и бодрый, с крепким красным затылком.

Дядя поймал Куклу и надел на нее уздечку. Мустафа подошел к лошади, потрепал ее. Потом стал почему-то толкать ее назад. Я даже испугался, думал, что он пьяный. Потом он неожиданно нагнулся и начал подымать ей переднюю ногу. Кукла всхрапнула и потянулась укусить его, но он небрежно отмахнулся от нее и все-таки заставил поднять ногу. Стоя на четвереньках и посапывая, он осмотрел каждое копыто. Сначала передние ноги, потом задние. Когда он подошел к ней сзади, я думал: тут она ему отомстит за его нахальство, но она почему-то его не лягнула. Даже когда он схватил ее за хвост и протер хвостом копыто, чтобы как следует рассмотреть подкову, она не ударила его, а только все время дрожала.

— Стоит перебить передние, — сказал он, вставая, — сам знаешь, дорога на Марух...

Дядя вынес из кухни ящик с инструментами. "Зачем он возится с ней, раз она ему не достанется?" — думал я, глядя на Мустафу и пытаясь постигнуть сложную душу лошадника.

Куклу отвели под тень яблони, где была привязана лошадь Мустафы.

— Что у вас за мухи — мою лошадь загрызли! — сердито удивился Мустафа, оглядев свою лошадь.

— Это у нас от коз, — сказал дедушка. Он подошел помогать.

Дядя держал Куклу, коротко взяв ее под уздцы. Маленький лошадник ловко стал на одно колено, приподнял лошадиную ногу и стал выковыривать из подковы ржавые гвозди. Он порылся в ящике и, набрав оттуда целый пучок гвоздей для подков, как фокусник, сунул их в рот и зажал губами. Потом он вынимал их оттуда по одному и двумя-тремя ударами вколачивал в безвольно повернутое копыто лошади.

После каждого удара Кукла вздергивалась, и волна дрожи пробегала по ее телу, как круги по воде, если в нее швырнуть камень.

— Кукла-а, — приговаривал дядя, чтобы успокоить ее и дать знать, что видит все, что делается.

Вторую подкову, отполированную травой и камнями, Мустафа почему-то снял и заменил ее новой, но ржавой, из дядиного ящика. Пока он возился, Кукла несколько раз хлестанула его кончиком хвоста. Каждый раз после этого он подымал голову и, не выпуская изо рта гвозди, сердито мычал, словно не ожидая от нее такого ребячества.

— Теперь хоть к самому дьяволу скачи! — сказал он и, вбросив молоток в ящик, выпрямился.

Дядя ваял ящик одной рукой и как-то нехотя отнес его домой. Даже по спине его видно было, до чего ему нехорошо. Куклу привязали рядом с лошадью Мустафы.

Снятая подкова блестела, как серебряная, я заслонил ее, чтобы потом незаметно поднять, но дедушка отодвинул меня и поднял ее сам. Он тут же прибил ее к порогу — на счастье. Там уже была прибита другая подкова, но она порядочно протерлась, а эта даже в тени блестела как серебряная. Может быть, дед решил, что пришло время обновлять счастье.

Мустафа уезжал. Дядя поддерживал его лошадь под уздцы. Лошадник крепко ухватился руками за скрипнувшее седло и вдруг замер.

— Может, переседлаем? — сказал он, как бы собираясь сорвать седло со своей лошади и перенести его на дядину.

С яблони сорвалось яблоко и, глухо стукнувшись о траву, покатилось. Кукла вздрогнула. Я проследил глазами за яблоком, чтобы потом поднять его. Оно остановилось у изгороди, в зарослях сорняка.

— Не стоит, Мустафа, — сказал дядя Кязым, подумав.

Мустафа вскочил на свою лошадь.

— Всего, — сказал он и тронул ее камчой.

— Хорошей дороги, — сказал дядя и отпустил поводья только после того, как лошадь тронулась, чтобы не казалось, что хозяин спешит избавится от своего гостя.

Мустафа скрылся за поворотом дороги, дядя вошел в дом, а я вспомнил про яблоко и, подойдя к изгороди, раздвинул ногой заросли сорняка. Яблока там не оказалось. Я сначала удивился, но потом увидел свинью. Она похаживала по ту сторону изгороди, прислушиваясь к шороху в листьях яблони. Видно, она просунула морду сквозь прутья плетня и вытащила мое яблоко. Я прогнал ее камнями, но это было бесполезно. Она остановилась невдалеке, продолжая следить не столько за мной, сколько за яблоней, что было особенно обидно.

Весь этот день дядя лежал в комнате и курил. Длинный, худой, он курил, глядя в потолок, и лежал как опрокинутый. Тетка Маница не решалась его беспокоить и сама занималась всеми хозяйскими делами. Время от времени она посылала нас посмотреть, что делает дядя. Мы проходили в огород и оттуда через окошко смотрели на дядю. Он ничего не делал, только лежал и курил, глядя в потолок, все такой же длинный, опрокинутый.

— Что он там делает? — спрашивала тетка, когда ми возвращались на кухню.

— Ничего, только курит, — говорила мы.

— Ну ничего, пусть курит, — отвечала она и, быстро скрутив длинную тонкую цигарку, закуривала сама, озираясь на дверь, чтобы не увидел дед.

К вечеру пришел парень из сельсовета и спокойно, как человек, привыкший ходить по чужим дворам, отбиваясь палкой от собак, прошел на кухню. Все знали, зачем он пришел, и он знал, что все об этом знают, но для приличия он сначала говорил про всякую ерунду. Дядя так и не вышел из комнаты, хотя тетка тайком посылала за ним. В конце концов парень объявил о цели своего прихода, сделав при этом постную мину горевестника. С этой же постной миной горевестника он взял Куклу за повод и повел ее со двора. Он вел ее на предельно вытянутых поводьях, словно удлиняя расстояние между собой и лошадью, молча втолковывал нам, что она имеет дело не с ним, а с законом. Но, пожалуй, он это делал слишком явно, и потому мы, дети, не очень поверили ему. Мы чувствовали, что по дороге от хозяина к закону он что-нибудь отщипнет для себя самого.

Как только он вышел со двора, мы вбежали в огород и, прячась в кукурузе, следили за ним. Так оно и оказалось. Недалеко от дома он остановился у большого камня, осторожно влез на него и оттуда спрыгнул на шею лошади. Кукла взвилась, но опрокинуть его не смогла. В наших краях слишком многие хорошо ездят.

— Меблизация! — крикнул он, не то понукая лошадь, не то оправдываясь, и поскакал. До сельсовета было пять километров.

Мы постояли еще немного, покамест не смолк звук лошадиных копыт, и потом тихо вернулись во двор.

Через несколько дней после того как дядю взяли на заготовку леса, в котловине Сабида медведь зарезал соседскую корову. Она долго ревела, наверное, звала на помощь, но спуститься было некому. Мы все столпились у края котловины и слушали. Больше часа длился этот жуткий рев, придавленный теменью котловины и нашим страхом. Потом он стал слабеть и удлиняться. Казалось, голос коровы уже не пытался вырваться к людям наверх, а стекал вместе с кровью по днищу котловины. Потом он превратился в еле слышный стон, и этот стон был еще страшнее, чем рев. К нему особенно настойчиво и долго прислушивались, стараясь не спутать его с другими звуками ночи, а главное -не упустить его, словно остротой слуха отдаляли мгновение смерти. Наконец все замолкло, а потом стало слышно, как за перевалом отдаленно грохочет война.

Несколько дней после этого скотина, проходя мимо того места, где была растерзана корова, ревела, вытягивая морды и принюхивалась к следам крови. Казалось, животные давали прощальный салют своему погибшему товарищу. Потом дождь смыл следы крови, и они успокоились.

Дядя, вернувшись домой, устроил в лесу засаду и несколько ночей подкарауливал медведя, но он больше не появлялся.

Шли дни. Про лошадь дядя не говорил, и мы при нем о ней не вспоминали, потому что тетка нас предупредила об этом. И без того не слишком разговорчивый, он стал еще более молчаливым. Бывало, хлопнет за ним калитка, тетка посмотрит ему вслед и вздохнет: "Скучает наш хозяин".

Однажды я встал раньше всех, потому что накануне приметил на дереве несколько инжиров, которые должны были поспеть за ночь. Выхожу на веранду и не верю своим глазам: у ворот стоит лошадь.

— Кукла! — закричал я, замирая.

— Не может быть! — радостно отозвалась тетка из комнаты, словно она только и ждала моего возгласа.

Я спрыгнул с крыльца и побежал к воротам.

Через минуту взрослые и дети все столпились у ворот. Дядя вышел последним. Он спокойно прошел двор своей легкой походкой. Было заметно, что он старается выглядеть спокойным. Возможно, он стеснялся нас или думал, что радость может оказаться преждевременной.

Лошадь впустили во двор. Она прошла несколько шагов и нерешительно остановилась перед дядей. Он обошел ее, внимательно оглядывая. Только теперь мы заметили, какая она худая и смертельно усталая. Когда она сошла с места, рой мух со злобным гудением слетел с ее спины и потом снова уселся ей на спину, как стая лилипутских стервятников. Спина лошади оказалась стертой.

— Кто ее знает, что она там перевидела, — прервал дедушка общее молчание, как бы оправдывая лошадь.

— Чоу! — Взмахнув рукой, дядя согнал ее с места. Кукла отошла на несколько шагов, остановилась, постояла и вдруг оглянулась на дядю.

— Чоу! — Снова взмахнув рукой, он согнал ее с места и посмотрел ей вслед.

Рану на ее спине он презрительно не замечал, словно то, к чему он приглядывался и прислушивался, было куда важнее всяких ран.

Кукла опять сделала несколько шагов и нерешительно остановилась. Все молчали, и, словно испугавшись общего молчания, лошадь снова оглянулась на хозяина.

— Чоу! — прикрикнул он на нее еще раз, и она опять сошла с места, сделала несколько шагов и обреченно остановилась.

Больше она не оглядывалась. Мухи снова слетели с ее спины и снова уселись на рану, но дядя эту рану еще более презрительно не замечал, как будто лошади нарочно протерли спину, чтоб отвлечь его внимание от того главного, что с ней случилось.

— Перестань, — тихо сказал дедушка, хотя он ничего не делал.

— Порченая, — устало ответил дядя, — надорвалась... — Он повернулся и пошел в дом.

Я не понимал, что значит порченая, но чувствовал, что с лошадью случилось что-то страшное, и в то же время не верил этому.

— Разве рана не заживет? — спросил я у дедушки, когда дядя ушел на работу.

Дедушка сидел в тени яблони и плел корзину.

— Не в этом дело, — сказал он. Его кривые, сточенные работой пальцы остановились. Он оглядел свое плетенье и, сообразив, как идти дальше, добавил: — У ней гордость убили...

— Какую гордость? — спросил я.

— Ясно какую, лошадиную, — ответил он, уже не слушая меня.

Он просунул между дрожащих и стоящих торчком планок поперечную планку и жадными, сильными пальцами стянул ее, чтоб уплотнить плетенье, как стягивают подпругой лошадиный живот.

— Но она же отдохнет, — напомнил я, стараясь нащупать, что он имел в виду.

— Ей теперь все равно, в ней игры нет, — сказал он, продолжая скручивать, прогибать и натягивать гибкую, свежевыструганную ореховую планку. Что-то нестариковское было в жадном удовольствии, с которым он плел корзину. Правда, он все делал с такой же жадностью.

Только через много лет я понял, что потому-то он и оказался не сломленным до конца своих дней, что обладал даром хороших крестьян и больших художников — извлекать удовольствие из самой работы, а не ждать ее часто обманчивых плодов. Но тогда я этого не знал, и мне было обидно за Куклу.

С месяц лошадь жила во дворе. Мы, дети, верили, что она отдохнет и станет такой же, как раньше. Теперь мы сами водили ее купать, приносили свежую траву, отгоняли от нее мух, очищали рану керосиновой тряпкой. Через некоторое время рана затянулась, лошадь стала гладкой и красивой. Но, видно, что-то в ней и вправду навсегда изменилось. Теперь, если подойти к ней и положить руку на шею или на спину, она совсем не дрожала, а только затихала и прислушивалась. Иногда, когда она вот так затихала и прислушивалась, казалось, что она пытается и никак не может вспомнить, какой она была раньше.

Вскоре дедушка отправился с ней на мельницу, потому что наш ослик так и не возвратился с перевала. Потом ее стали одалживать соседи, но дядя на нее больше не садился и даже не подходил к ней. Она все еще помнила его и, услышав его голос, подымала голову, но он всегда неумолимо проходил, не замечая ее.

— Какой ты жестокий! — сказала тетка однажды, когда мы собрались перед обедом на кухне. — Подошел бы хоть раз, приласкал бы...

— Можно подумать, что ты мою лошадь любишь больше, чем я, — сказал он насмешливо и, сунув цигарку в огонь, прикурил.

Осенью Куклу продали в соседнее село за пятнадцать пудов кукурузы -слишком много нас собралось в доме дяди, своей не хватало.

Больше мы Куклу не видели, но однажды услышали о ней. Как-то новый хозяин ее приехал на скачки. Он привязал ее у коновязи, а сам протиснулся в толпу. Во время самого длинного заезда, когда азарт дошел до предела и Кукла услышала гул толпы, запах разгоряченных лошадей, топот копыт, она вспомнила что-то.

Так или иначе, она оборвала привязь, влетела в круг, обогнала мчащихся всадников и почти целый круг шла впереди с нелепо болтающимися стременами под свист и хохот толпы. Потом ее обогнали другие лошади, и она сама сошла с круга.

После Куклы дядя Кязым не заводил скаковых лошадей. Видно, возраст уже был не тот, да и время не то.

НАЧАЛО

Поговорим просто так. Поговорим о вещах необязательных и потому приятных. Поговорим о забавных свойствах человеческой природы, воплощенной в наших знакомых. Нет большего наслаждения, как говорить о некоторых странных привычках наших знакомых. Ведь мы об этом говорим, как бы прислушиваясь к собственной здоровой нормальности, и в то же время подразумеваем, что и мы могли бы позволить себе такого рода отклонения, но не хотим, нам это ни к чему. А может, все-таки хотим?

Одно из забавных свойств человеческой природы заключается в том, что каждый человек стремится доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими людьми. Иной пищит, а доигрывает.

Если, скажем, окружающие захотели увидеть в тебе исполнительного мула, сколько ни сопротивляйся, ничего не получится. Своим сопротивлением ты, наоборот, закрепишься в этом звании. Вместо простого исполнительного мула ты превратишься в упорствующего или даже озлобленного мула.

Правда, в отдельных случаях человеку удается навязать окружающим свой желательный образ. Чаще всего это удается людям много, но систематически пьющим.

Какой, говорят, хороший был бы человек, если б не пил. Про одного моего знакомого так и говорят: мол, талантливый инженер человеческих душ, губит вином свой талант. Попробуй вслух сказать, что он, во-первых, не инженер, а техник человеческих душ, а во-вторых, кто видел его талант? Не скажешь, потому что неблагородно получается. Человек и так пьет, а ты еще осложняешь ему жизнь всякими кляузами. Если пьющему не можешь помочь, то, по крайней мере, не мешай ему.

Но все-таки человек доигрывает тот образ, который навязан ему окружающими людьми. Вот пример.

Однажды, когда я учился в школе, мы всем классом работали на одном приморском пустыре, стараясь превратить его в место для культурного отдыха. Как это ни странно, в самом деле превратили.

Мы засадили пустырь эвкалиптовыми саженцами передовым для того времени методом гнездовой посадки. Правда, когда саженцев оставалось мало, а на пустыре было еще достаточно свободного места, мы стали сажать по одному саженцу в ямку, таким образом давая возможность новому, прогрессивному методу и старому проявить себя в свободном соревновании.

Через несколько лет на пустыре выросла прекрасная эвкалиптовая роща, и уже никак невозможно было различить, где гнездовые посадки, а где одиночные. Тогда говорили, что одиночные саженцы в непосредственной близости от гнездовых, завидуя им Хорошей Завистью, подтягиваются и растут не отставая.

Так или иначе, сейчас, приезжая в родной город, я иногда в жару отдыхаю под нашими, теперь огромными, деревьями и чувствую себя Взволнованным Патриархом. Вообще эвкалипт очень быстро растет, и каждый, кто хочет чувствовать себя Взволнованным Патриархом, может посадить эвкалипт и дождаться его высокой, позвякивающей, как елочные игрушки, кроны.

Но дело не в этом. Дело в том, что в тот давний день, когда мы возделывали пустырь, один из ребят обратил внимание остальных на то, как я держу носилки, на которых мы перетаскивали землю. Военрук, присматривавший за нами, тоже обратил внимание на то, как я держу носилки. Все обратили внимание на то, как я держу носилки. Надо было найти повод для веселья, и повод был найден. Оказалось, что я держу носилки как Отъявленный Лентяй.

Это был первый кристалл, выпавший из раствора, и дальше уже шел деловитый процесс кристаллизации, которому я теперь сам помогал, чтобы окончательно докристаллизоваться в заданном направлении.

Теперь все работало на образ. Если я на контрольной по математике сидел, никому не мешая, спокойно дожидаясь, покамест мой товарищ решит задачу, то все приписывали этой моей лени, а не тупости. Естественно, я не пытался в этом кого-нибудь разуверить. Когда же я по русскому письменному писал прямо из головы, не пользуясь учебниками и шпаргалками, это тем более служило доказательством моей неисправимой лени.

Чтобы оставаться в образе, я перестал исполнять обязанности дежурного. К этому привыкли настолько, что, когда кто-нибудь из учеников забывал выполнять обязанности дежурного, учителя под одобрительный шум класса заставляли меня стирать с доски или тащить в класс физические приборы. Впрочем, приборов тогда не было, но кое-что тащить приходилось.

Развитие образа привело к тому, что я вынужден был перестать делать домашние уроки. При этом, чтобы сохранить остроту положения, я должен был достаточно хорошо учиться.

По этой причине я каждый день, как только начиналось объяснение материала по гуманитарным предметам, ложился на парту и делал вид, что дремлю. Если учителя возмущались моей позой, я говорил, что заболел, но не хочу пропускать занятий, чтобы не отстать. Лежа на парте, я внимательно слушал голос учителя, не отвлекаясь на обычные шалости, и старался запомнить все, что он говорит. После объяснения нового материала, если оставалось время, я вызывался отвечать в счет будущего урока.

Учителей это радовало, потому что льстило их педагогическому самолюбию. Получалось, что они так хорошо и доходчиво доносят свой предмет, что ученики, даже не пользуясь учебниками, все усваивают,

Учитель ставил мне в журнал хорошую оценку, звенел звонок, и все были довольны. И никто, кроме меня, не знал, что только что зафиксированные знания рушатся из моей головы, как рушится штанга из рук штангиста после того, как прозвучит судейское: "Вес взят!"

Для полной точности надо сказать, что иногда, когда я, делая вид, что дремлю, лежал на парте, я и в самом деле погружался в дремоту, хотя голос учителя продолжал слышать. Гораздо позже я узнал, что таким, или почти таким, методом изучают языки. Я думаю, не будет выглядеть слишком нескромным, если я сейчас скажу, что открытие его принадлежит мне. О случаях полного засыпания я не говорю, потому что они были редки.

Через некоторое время слухи об Отъявленном Лентяе дошли до директора школы, и он почему-то решил, что это именно я стащил подзорную трубу, которая полгода назад исчезла из географического кабинета. Не знаю, почему он так решил. Возможно, сама идея хотя бы зрительного сокращения расстояния, решил он, больше всего могла соблазнить лентяя. Другого объяснения я не нахожу. К счастью, подзорную трубу отыскали, но ко мне продолжали присматриваться, почему-то ожидая, что я собираюсь выкинуть какой-нибудь фокус. Вскоре выяснилось, что никаких фокусов я не собираюсь выкидывать, что я, напротив, очень послушный и добросовестный лентяй. Более того, будучи лентяем, я вполне прилично учился.

Тогда ко мне решили применить метод массированного воспитания, модный в те годы. Суть его заключалась в том, что все учителя неожиданно наваливались на одного нерадивого ученика и, пользуясь его растерянностью, доводили его успеваемость до образцово-показательного блеска.

Идея метода заключалась в том, что после этого другие нерадивые ученики, завидуя ему Хорошей Завистью, будут сами подтягиваться до его уровня, как одиночные посадки эвкалиптов.

Эффект достигался неожиданностью массированного нападения. В противном случае ученик мог ускользнуть или испакостить сам метод.

Как правило, опыт удавался. Не успевала мала куча, образованная массированным нападением, рассосаться, как преобразованный ученик стоял среди лучших, нагловато улыбаясь смущенной улыбкой обесчещенного.

В этом случае учителя, завидуя друг другу, может быть, не слишком Хорошей Завистью, ревниво по журналу следили, как он повышает успеваемость, и уж, конечно, каждый старался, чтобы кривая успеваемости на отрезке его предмета не нарушала победную крутизну.

То ли на меня навалились слишком дружно, то ли забыли мой собственный приличный уровень, но, когда стали подводить итоги опыта работы надо мной, выяснилось, что меня довели до уровня кандидата в медалисты.

— На серебряную потянешь, — однажды объявила классная руководительница, тревожно заглядывая мне в глаза.

Это была маленькая, самолюбивая каста неприкасаемых. Даже учителя слегка побаивались кандидатов в медалисты. Они были призваны защищать честь школы. Замахнуться на кандидата в медалисты было все равно что подставить под удар честь школы.

Каждый из кандидатов в свое время собственными силами добивался выдающихся успехов по какому-нибудь из основных предметов, а уже по остальным его дотягивали до нужного уровня. Включение меня в кандидаты было пока еще тихим триумфом метода массированного воспитания,

На выпускных экзаменах к нам были приставлены наиболее толковые учителя. Они подходили к нам и часто под видом разъяснения содержания билета тихо и сжато рассказывали содержание ответа. Это было как раз то, что нужно. Спринтерская усвояемость, отшлифованная по время исполнения роли Отъявленного Лентяя, помогала мне точно донести до стола комиссии благотворительный шепоток подстраховывающего преподавателя. Мне оставалось включить звук на полную мощность, что я и делал с неподдельным вдохновением.

Кончилось все это тем, что я вместо запланированной на меня серебряной медали получил золотую, потому что один из кандидатов на золотую по дороге сорвался и отстал.

Он был и в самом деле очень сильным учеником, но ему никак не давались сочинения и у него была слишком настырная мать. Она была членом родительского комитета и всем надоела своими вздорными предложениями, которые никто не принимал, но все вынуждены были обсуждать. Она даже внесла предложение кормить кандидатов усиленными завтраками, но члены родительского комитета своим демократическим большинством отвергли ее вредное предложение.

Так вот мальчик этот, готовясь к первому экзамену, составил, чтобы избежать всякой случайности, двадцать сочинений на наиболее возможные темы по русской литературе. Каждое сочинение он сшил в микроскопический томик с эпиграфом и библиографическим знаком на обложке, чтобы не запутаться. Двадцать лилипутских томиков можно было сжать в ладони одной руки.

Он успешно написал свое сочинение, но, видно, переутомился. На следующих экзаменах он хотя и правильно отвечал, но говорил слишком тихим голосом, а главное, задумывался и, что уже совсем непростительно, вдруг возвращался сказанному, уточняя формулировки уже после того, как экзаменатор кивнул головой в знак согласия.

Когда экзаменатор или, скажем, начальник кивает тебе головой в знак согласия с тем, что ты ему говоришь, так уж, будь добр, валяй дальше, а не возвращайся к сказанному, потому что ты этим самым ставишь его в какое-то не вполне красивое положение.

Получается, что экзаменатору первый раз и не надо было кивать головой, а надо было дождаться, пока ты уточнишь то, что сам же высказал. Так ведь не всегда уточняешь. Некоторые могли даже подумать, что, кивнув в первый раз, экзаменатор или начальник не подозревали, что эту же мысль можно еще точнее передать, или даже могли подумать, что в этом есть какая-то беспринципность: мол, и там кивает и тут кивает.

Сам не замечая того, он оскорблял комиссию, как бы снисходил до нее своими ответами.

В конце концов было решено, что он зазнался за время своего долгого пребывания в кандидатах, и на двух последних экзаменах ему на балл снизили оценки.

Вместо него я получил золотую медаль и зонтиком по шее от его мамаши на выпускном вечере. Вернее, не на самом вечере, а перед вечером в раздевалке.

— Негодяй, притворявшийся лентяем! — сказала она, увидев меня в раздевалке и одергивая зонтик.

Мне бы промолчать или, по крайней мере, потерпеть, пока она повесит свой вонючий зонтик.

— Все же он получает серебряную, — сказал я, чувствуя, что мое утешение должно ее раздражать, и, может, именно поэтому утешая.

— Мне серебро даром не надо, — прошипела она и, неожиданно вытянув руку, несколько раз мазанула мне по шее мокрым зонтиком. — Я три года проторчала в комитете!

Она это сделала с такой злостью, словно то, что она мазанула мне по шее зонтиком, ничего не стоит, что, в сущности, шею мою надо было бы перепилить.

— А я вас просил торчать? — только и успел я сказать. Слава богу, из ребят никто ничего не заметил. Но все равно было обидно. Особенно было обидно, что он был мокрый. Если б сухой, не так было бы обидно.

В тот же год я поехал учиться в Москву, а самую медаль, которую я еще не видел, через несколько месяцев принесли маме прямо на работу. Она показала ее знакомому зубному технику, чтобы убедиться в подлинности золота.

— Сказал, настоящее, если он не заодно с ними, — рассказывала она мне на следующий год, когда я приехал на каникулы.

Так, доигрывая навязанный мне образ Отъявленного Лентяя, я пришел к золотой медали, хотя и получил мокрым зонтом по шее.

И вот с аттестатом, зашитым в кармане вместе с деньгами, я сел в поезд и поехал в Москву. В те годы поезда из наших краев шли до Москвы трое суток, так что времени для выбора своей будущей профессии было достаточно, и я остановился на философском факультете университета. Возможно, выбор определило следующее обстоятельство.

Года за два до этого я обменялся с одним мальчиком книгами. Я ему дал "Приключения Шерлока Холмса" Конан Дойля, а он мне — один из разрозненных томов Гегеля, "Лекции по эстетике". Я уже знал, что Гегель — философ и гений, а это в те далекие времена было для меня достаточно солидной рекомендацией.

Так как я тогда еще не знал, что Гегель для чтения трудный автор, я читал, почти все понимая. Если попадались абзацы с длинными, непонятными словами, я их просто пропускал, потому что и без них было все понятно. Позже, учась в институте, я узнал, что у Гегеля, кроме рационального зерна, немало идеалистической шелухи разбросано по сочинениям. Я подумал, что абзацы, которые я пропускал, скорее всего и содержали эту шелуху.

Вообще я читал эту книгу, раскрывая на какой-нибудь стихотворной цитате. Я обчитывал вокруг нее некоторое пространство, стараясь держаться возле нее, как верблюд возле оазиса. Некоторые мысли его удивили меня высокой точностью попадания. Так, он назвал басню рабским жанром, что было похоже на правду, и я постарался это запомнить, чтобы в будущем по ошибке не написать басни.

Не испытывая никакого особого трепета, я пришел в университет на Моховой. Я поднялся по лестнице и, следуя указателям бумажных стрел, вошел в помещение, уставленное маленькими столиками, за которыми сидели разные люди, за некоторыми — довольно юные девушки. На каждом столике стоял плакатик с указанием факультета. У столиков толпились выпускники, томясь и медля перед сдачей документов. В зале стоял гул голосов и запах школьного пота.

За столиком с названием "Философский факультет" сидел довольно пожилой мужчина в белой рубашке с грозно закатанными рукавами. Никто не толпился возле этого столика, и тем безудержней я пересек это пространство, как бы выжженное философским скептицизмом.

Я подошел к столику. Человек, не шевелясь, посмотрел на меня.

— Откуда, юноша? — спросил он голосом, усталым от философских побед.

Примерно такой вопрос я ожидал и приступил к намеченному диалогу.

— Из Чегема, — сказал я, стараясь говорить правильно, но с акцентом. Я нарочно назвал дедушкино село, а не город, где мы жили, чтобы сильнее обрадовать его дремучестью происхождения. По моему мнению, университет, носящий имя Ломоносова, должен был особенно радоваться таким людям.

— Это что такое? — спросил он, едва заметным движением руки останавливая мою попытку положить на стол документы.

— Чегем — это высокогорное село в Абхазии, — доброжелательно разъяснил я.

Пока все шло по намеченному диалогу. Все, кроме радости по поводу моей дремучести. Но я решил не давать сбить себя с толку мнимой холодностью приема. Я ведь тоже преувеличил высокогорность Чегема, не такой уж он высокогорный, наш милый Чегемчик. Он с преувеличенной холодностью, я с преувеличенной высокогорностью; в конце концов, думал я, он не сможет долго скрывать радости при виде далекого гостя.

— Абхазия — это Аджария? — спросил он как-то рассеянно, потому что теперь сосредоточил внимание на моей руке, держащей документы, чтобы вовремя перехватить мою очередную попытку положить документы на стол.

— Абхазия — это Абхазия, — сказал я с достоинством, но не заносчиво. И снова сделал попытку вручить ему документы.

— А вы знаете, какой у нас конкурс? — снова остановил он меня вопросом.

— У меня медаль, — расплылся я и, не удержавшись, добавил: -Золотая.

— У нас медалистов тоже много, — сказал он и как-то засуетился, зашелестел бумагами, задвигал ящиками стола: то ли искал внушительный список медалистов, то ли просто пытался выиграть время. — А вы знаете, что у нас обучение только по-русски? — вдруг вспомнил он, бросив шелестеть бумагами.

— Я русскую школу окончил, — ответил я, незаметно убирая акцент. -Хотите, я вам прочту стихотворение?

— Так вам на филологический! — обрадовался он и кивнул: — Вон тот столик.

— Нет, — сказал я терпеливо, — мне на философский.

Человек погрустнел, и я понял, что можно положить на стол документы.

— Ладно, читайте. — И он вяло потянулся к документам.

Я прочел стихи Брюсова, которого тогда любил за щедрость звуков.

Мне снилось: мертвенно-бессильный,

Почти жилец земли могильной,

Я глухо близился к концу.

И бывший друг пришел к кровати

И, бормоча слова проклятий,

Меня ударил по лицу!

— И правильно сделал, — сказал он, подняв голову и посмотрев на меня.

— Почему? — спросил я, оглушенный собственным чтением и еще не понимая, о чем он говорит.

— Не заводите себе таких друзей, — сказал он не без юмора.

Все еще опьяненный своим чтением и самой картиной потрясающего коварства, я его не понял. Я растерялся, и, кажется, это ему понравилось.

— Пойду узнаю, — сказал он и, шлепнув мои документы на стол, поднялся, — кажется, на вашу нацию есть разнарядка.

Как только он скрылся, я взял свои документы и покинул университет. Я обиделся за стихи и разнарядку. Пожалуй, за разнарядку больше обиделся.

В тот же день я поступил в Библиотечный институт, который по дороге в Москву мне усиленно расхваливала одна девушка из моего вагона.

Если человек из университета все время давал мне знать, что я не дотягиваю до философского факультета, то здесь, наоборот, человек из приемной комиссии испуганно вертел мой аттестат как слишком крупную для этого института и потому подозрительную купюру. Он присматривался к остальным документам, заглядывал мне в глаза, как бы понимая и даже отчасти сочувствуя моему замыслу и прося, в ответ на его сочувствие, проявить встречное сочувствие и хотя бы немного раскрыть этот замысел. Я не раскрывал замысла, и человек куда-то вышел, потом вошел и, тяжело вздохнув, сел на место. Я мрачнел, чувствуя, что переплачиваю, но не знал, как и в каком виде можно получить разницу.

— Хорошо, вы приняты, — сказал мужчина, не то удрученный, что меня нельзя прямо сдать в милицию, не то утешенный тем, что после моего ухода у него будет много времени для настоящей проверки документов.

Этот прекрасный институт в то время был не так популярен, как сейчас, и я был чуть ли не первым медалистом, поступившим в него. Сейчас Библиотечный институт переименован в Институт культуры и пользуется у выпускников большим успехом, что еще раз напоминает нам о том, как бывает важно вовремя сменить вывеску.

Через три года учебы в этом институте мне пришло в голову, что проще и выгодней самому писать книги, чем заниматься классификацией чужих книг, и я перешел в Литературный институт, обучавший писательскому ремеслу. По окончании его я получил диплом инженера человеческих душ средней квалификации и стал осторожно проламываться в литературу, чтобы не обрушить на себя ее хрупкие и вместе с тем увесистые своды.

Москва, увиденная впервые, оказалась очень похожей на свои бесчисленные снимки и киножурналы. Окрестности города я нашел красивыми, только полное отсутствие гор создавало порой ощущение беззащитности. От обилия плоского пространства почему-то уставала спина. Иногда хотелось прислониться к какой-нибудь горе или даже спрятаться за нее.

Москвичи обрадовали меня своей добротой и наивностью. Как потом выяснилось, я им тоже показался наивным. Поэтому мы легко и быстро сошлись характерами. Людям нравятся наивные люди. Наивные люди дают нам возможность перенести оборонительные сооружения, направленные против них, на более опасные участки. За это мы испытываем к ним фортификационную благодарность.

Кроме того, я заметил, что москвичи даже в будни едят гораздо больше наших, со свойственной им наивностью оправдывая эту особенность тем, что наши по сравнению с москвичами едят гораздо больше зелени.

Единственная особенность москвичей, которая до сих пор осталась мной не разгаданной,— это их постоянный, таинственный интерес к погоде. Бывало, сидишь у знакомых за чаем, слушаешь уютные московские разговоры, тикают стенные часы, лопочет репродуктор, но его никто не слушает, хотя почему-то и не выключают.

— Тише! — встряхивается вдруг кто-нибудь и подымает голову к репродуктору. — Погоду передают.

Все, затаив дыхание, слушают передачу, чтобы на следующий день уличить ее в неточности. В первое время, услышав это тревожное: "Тише!", я вздрагивал, думая, что начинается война или еще что-нибудь не менее катастрофическое. Потом я думал, что все ждут какой-то особенной, неслыханной по своей приятности погоды. Потом я заметил, что неслыханной по своей приятности погоды как будто бы тоже не ждут. Так в чем же дело?

Можно подумать, что миллионы москвичей с утра уходят на охоту или на полевые работы. Ведь у каждого на работе крыша над головой. Нельзя же сказать, что такой испепеляющий, изнурительный в своем постоянстве интерес к погоде объясняется тем, что человеку надо пробежать до троллейбуса или до метро? Согласитесь, это было бы довольно странно и даже недостойно жителей великого города. Тут есть какая-то тайна.

Именно с целью изучения глубинной причины интереса москвичей к погоде я несколько лет назад переселился в Москву. Ведь мое истинное призвание — это открывать и изобретать.

Чтобы не вызывать у москвичей никакого подозрения, чтобы давать им в своем присутствии свободно проявлять свой таинственный интерес к погоде, я и сам делаю вид, что интересуюсь погодой.

— Ну как, — говорю я, — что там передают насчет погоды? Ветер с востока?

— Нет, — радостно отвечают москвичи, — ветер юго-западный до умеренного.

— Ну, если до умеренного, — говорю, — это еще терпимо.

И продолжаю наблюдать, ибо всякое открытие требует терпения и наблюдательности. Но, чтобы открывать и изобретать, надо зарабатывать на жизнь, и я пишу.

Но вот что плохо. Читатель начинает мне навязывать роль юмориста, и я уже сам как-то невольно доигрываю ее. Стоит мне взяться за что-нибудь серьезное, как я вижу лицо читателя с выражением добродетельного терпения, ждущего, когда я наконец начну про смешное.

Я креплюсь, но это выражение добродетельного терпения меня все-таки подтачивает, и я по дороге перестраиваюсь и делаю вид, что про серьезное я начал говорить нарочно, чтобы потом было еще смешней.

Вообще я мечтаю писать вещи без всяких там лирических героев, чтобы сами участники описываемых событий делали что им заблагорассудится, а я бы сидел в сторонке и только поглядывал на них.

Но чувствую, что пока не могу этого сделать: нет полного доверия. Ведь когда мы говорим человеку, делай все, что тебе заблагорассудится, мы имеем в виду, что ему заблагорассудится делать что-нибудь приятное для нас и окружающих. И тогда это приятное, сделанное как бы без нашей подсказки, делается еще приятней.

Но человек, которому доверили такое дело, должен обладать житейской зрелостью. А если он ею не обладает, ему может заблагорассудиться делать неприятные глупости или, что еще хуже, вообще ничего не делать, то есть пребывать в унылом бездействии.

Вот и приходится ходить по собственному сюжету, приглядывать за героями, стараясь заразить их примером собственной бодрости:

— Веселее, ребята!

В понимании юмора тоже нет полной ясности.

Однажды на теплоходе "Адмирал Нахимов" я ехал в Одессу. Был чудесный сентябрьский день. Солнце кротко светило, словно радуясь, что мы едем в благословенный город Одессу, выдуманный могучим весельем Бабеля.

Я стоял, склонившись над бортовыми поручнями. Нос корабля плавно разрезал и отбрасывал взрыхленные воды. Пенные струи проносились подо мной, издавая соблазнительный шорох тающей пены свежего бочкового пива. Но тут ко мне подошел мой читатель и тоже склонился над бортовыми поручнями. Пенные струи продолжали проноситься под нами, но восстановить ощущение тающей пены свежего бочкового пива больше не удавалось.

— Простите, — сказал он с понимающей улыбкой, — вы — это вы?

— Да, — говорю, — я — это я.

— Я, — говорит он, все так же понимающе улыбаясь, — вас сразу узнал по кольцу.

— То есть по какому кольцу? — заинтересовался я и перестал слушать пену.

— В журнале печатались статьи с вашими портретами, — объяснил он, -где вы сняты с этим же кольцом.

В самом деле так оно и было. Фотограф одного журнала сделал с меня несколько снимков, и с тех пор журнал несколько лет давал мои рассказы со снимками из этой серии, где я выглядел неунывающим, а главное, нестареющим женихом с обручальным кольцом, выставленным вперед, подобно тому как раньше на деревенских фотографиях выставляли вперед запястье с циферблатом часов, на которых, если приглядеться, можно было узнать точное время появления незабвенного снимка.

Я уже было совсем собрался поругаться с редакцией за эту рекламу, но тут обнаружилось, что редакция больше не собирается меня печатать, и необходимость выяснять отношения отпала сама собой.

Пока я предавался этим не слишком веселым воспоминаниям, читатель мой пересказывал мне мои рассказы, упорно именуя их статьями. Дойдя до рассказа "Детский сад", он прямо-таки стал захлебываться от хохота, что в значительной мере улучшило мое настроение.

Честно говоря, мне этот рассказ не казался таким уж смешным, но, если он читателю показался таким, было бы глупо его разуверять в этом. Уподобляясь ему, перескажу содержание рассказа.

Во дворе детского сада росла груша. Время от времени с дерева падали перезревшие плоды. Их подбирали дети и тут же поедали. Однажды один мальчик подобрал особенно большую и красивую грушу. Он хотел ее съесть. но воспитательница отобрала у него грушу и сказала, что она пойдет на общий обеденный компот. После некоторых колебаний мальчик утешился тем, что его груша пойдет на общий компот.

Выходя из детского сада, мальчик увидел воспитательницу. Она тоже шла домой. В руке она держала сетку. В сетке лежала его груша. Мальчик побежал, потому что ему стыдно было встретиться глазами с воспитательницей.

В сущности, это был довольно грустный рассказ.

— Так что же вас так рассмешило? — спросил я у него.

Он снова затрясся, на этот раз от беззвучного смеха, и махнул рукой -дескать, хватит меня разыгрывать.

— Все-таки я не понимаю, — настаивал я.

— Неужели? — спросил он и слегка выпучил свои и без того достаточно выпуклые глаза.

— В самом деле, — говорю я.

— Так если воспитательница берет грушу домой, представляете, что берет директор детского сада?! — почти выкрикнул он и снова расхохотался.

— При чем тут директор? О нем в рассказе ни слова не говорится, -возразил я.

— Потому и смешно, что не говорится, а подразумевается, — сказал он и как-то странно посмотрел на меня своими выпуклыми, недоумевающими глазами.

Он стал объяснять, в каких случаях бывает смешно прямо сказать о чем-то, а в каких случаях прямо говорить не смешно. Здесь именно такой случай, сказал он, потому что читатель по разнице в должности догадывается, сколько берет директор, потому что при этом отталкивается от груши воспитательницы.

— Выходит, директор берет арбуз, если воспитательница берет грушу? -спросил я.

— Да нет, — сказал он и махнул рукой. Разговор перешел на посторонние предметы, но я все время чувствовал, что заронил в его душу какие-то сомнения, боюсь, что творческие планы. Во время нашей беседы выяснилось, что он работает техником на мясокомбинате. Я спросил у него, сколько он получает.

— Хватает, — сказал он и обобщенно добавил: — С мяса всегда что-то имеешь.

Я рассмеялся, потому что это прозвучало как фатальное свойство белковых соединений.

— Что тут смешного? — сказал он. — Каждый жить хочет.

Это тоже прозвучало как фатальное свойство белковых соединений.

Я хотел было спросить, что именно он имеет с мяса, чтобы установить, что имеет директор комбината, но не решился.

Он стал держаться несколько суше. Я теперь его раздражал тем, что открыл ему глаза на более глубокое понимание смешного, и в то же время сделал это нарочно слишком поздно, чтобы он уже не смог со мной состязаться. В конце пути он сурово взял у меня телефон и записал в книжечку.

— Может, позвоню, — сказал он с намеком на вызов.

Каждый день, за исключением тех дней, когда меня не бывает дома, я закрываюсь у себя в комнате, закладываю бумагу в свою маленькую прожорливую "Колибри" и пишу.

Обычно машинка, несколько раз вяло потявкав, надолго замолкает. Домашние делают вид, что стараются создать условия для моей работы, я делаю вид, что работаю. На самом деле в это время я что-нибудь изобретаю или, склонившись над машинкой, прислушиваюсь к телефону в другой комнате. Так деревенские свиньи в наших краях, склонив головы, стоят под плодовыми деревьями, прислушиваясь, где стукнет упавший плод, чтобы вовремя к нему подбежать.

Дело в том, что дочка моя тоже прислушивается к телефону, и если успевает раньше меня подбежать к нему, то ударом кулачка по трубке ловко отключает его. Она считает, что это такая игра, что, в общем, не лишено смысла.

О многих своих открытиях, ввиду их закрытого характера, пока существует враждебный лагерь, я, естественно, не могу рассказать. Но у меня есть ряд ценных наблюдений, которыми я готов поделиться. Я полагаю, чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться, что и там ничего нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставляемый этим обратным путем, и будет настоящим юмором.

Смешное обладает одним, может быть, скромным, но бесспорным достоинством: оно всегда правдиво. Более того, смешное потому и смешно, что оно правдиво. Иначе говоря, не все правдивое смешно, но все смешное правдиво. На этом достаточно сомнительном афоризме я хочу поставить точку, чтобы не договориться до еще более сомнительных выводов.

АЛЕКСЕЙ ГОГУА

АГНЕЦ

В последнее время по утрам мальчик слышал голос отца и не мог понять — во сне или наяву. Будто отец что-то говорит матери, которая радостно смеется.

— Не так громко, мальчик проснется... — такой внятный, живой, незабытый голос отца, а мaмин смех резко исчезает, словно она уронила его в воду и он захлебнулся.

Сон или явь? Мальчик никак не мог очнуться именно тогда, когда слышал голос. Утренний сон дурманом обволакивал его, уносил обессиленного с собой как река. Мальчик просыпался с голосом отца в ушах, еще весь во власти радостного сна. Он вскакивал, выбегал во двор, заглядывал в кухню — никого. Мать уходила на работу рано, он еще спал.

Видимо, сон... Уж если сон, то хоть бы отца увидеть, а то слышит один голос. Уверившись, что отца слышал во сне, мальчик ничего не рассказал маме. Зачем ее напрасно расстраивать? Она и так убита тем, что давно нет никаких писем.

...Сегодня мальчик проснулся с неприятным осадком, тяжестью на душе, совсем не похожим на прежнее ощущение радости. Он очень ясно слышал голос отца, но еще и конское ржание... Уж не Лаша ли? Мальчик приложил ухо к стене: за нею была пристройка для Лаша на зимние холода; прислушался. Он помнит, как раньше по утрам Лаша сочно хрупал кукурузными стеблями, пережевывая их. Тишина, которую Лаша наполнял своим присутствием, сейчас стояла за стеной до звона в ушах.

Все, все сон...

Что его так встревожило, что за тяжесть на сердце? Мальчик стал вспоминать. Он, как всегда, восторженно отдавался власти отцовского голоса, вдруг оборвавшегося странным, чужим смехом. Отец так никогда не смеялся. И что удивительно — этот смех напомнил ему волчье рычание. Наверное, это и не сон... Просто его обмануло сердце.

Он и в самом деле однажды слышал рычание волка. Он попал в капкан, поставленный отцом в зарослях рододендрона. Волк застыл в мертвой неподвижности, медвежий капкан захлопнул обе лапы. С трудом он поднял отяжелевшие от боли глаза, устремил на отца и сына ужасающий человеческий взгляд. Подойдя ближе, мальчик был потрясен странным, глухим рычанием. Наверное, волк хотел завыть, чтобы заглушить воем стpaдaния, но сдерживался, чтобы не унизиться перед людьми, не ypoнить своего достоинства. Мальчик похолодел, таким жутким, непокоренным, несмиряющимся было его рычание.

Да нет, такое и во сне не может привидеться, ему просто почудилось. Кто может знать, где его отец, если уже целый год нет от него известий? А Лаша, даже если и выживет, не вернется домой — все уцелевшие с войны не возвратятся. Если коня забирают на войну, значит, уводят его навсегда, ему нет возврата...

Мальчик неохотно поднялся и сел на кровати. Снял со стула рубашку и штаны, сшитые матерью из отцовского архалука. Отец такой большой и могучий, что из его архалука получилось и платье матери, и штаны с рубашкой сыну. Новый архалук был мягкого, оранжевого цвета, не укрытая верхней одеждой часть выцвела, выгорела на солнце. Из невыгоревшего мать сшила ему одежду, а из остального — себе платье. Примерив платье, она, как и мальчик, громко рассмеялась — такое пестрое, разноцветное оно получилось.

— Выкрашу! — сказала она.

— Как?

— В цвет неба.

Мальчик помнил, как однажды отец купил ей такое платье. Мать, одев новенькое, не знавшее еще воды платье, обрадовалась, обняла мальчика, запомнившего навсегда запах новой материи и доброту, нежность материнских рук.

Как долго длится война! Отца забрали, как только она началась. А потом и Лаша увели. Зимой, он только что привел его с водопоя, взяли из его рук узду и увели коня. Почему-то только тогда мальчик по-настоящему понял, что идет война...

И сейчас, где бы он ни был — в доме, за домом, во дворе — единственным утешением была мать, ласковая, с добрыми, нежными руками. Правда, она уже давно не обнимала его, не гладила — слишком много работала, да и печаль не оставляла ее. И сам он в этом виноват. Играл весь день, часто приходил домой только вечером, еле держась на ногах от усталости. Всю ночь сон врачевал его, чтобы он отдохнул. Иногда лечил его усталость до тех пор, пока солнце не подымется на высоту деревьев. Конечно, из-за всех его проказ руки матери не были такими — добрыми, мягкими. И все же в нем осталось ощущение бархата ее ласки, а когда рука матери становилась жесткой, теплая нежность бархата смягчала, заглушала боль.

Мальчик помнит, как мать красила свое платье. Он сидел и нетерпеливо ждал, когда она вытащит палкой из кипящей воды, в которую высыпала краску, платье цветa неба. Но платье оказалось траурно-черным. У мальчика больно сжалось сердце. «Смерть сейчас стала такой частой! Могут себе позволить платье цвета неба те, у кого их несколько, но мне...» — она замолчала, сдерживая слезы. Мальчик знал, что мать готова заплакать не потому, что у нее нет второго платья.

Далеко до ее работы, мать давно уже не приходит домой на обед. Чайные кусты из-за сильной засухи дали редкие, скупые побеги. В сезон сбора приходилось теребить кусты, словно вымя коровы, у которой без теленка перегорает молоко. Мать похудела, лицо высохло, будто его нарочно сушили на солнце. К тому же целый год она живет, мучительно прислушиваясь всякий день, каждый час к любому шороху, к шепоту, — постоянно ожидая страшной вести...

Вот уже год, как нет никаких писем от отца...

И все же она осталась самой красивой в селе женщиной. И сейчас говорили, что у заглянувшего в ее глаза кружится голова, так они глубоки, бездонны. И отец был хорош собой.. А о мальчике этого не скажешь — нет у него ни материнских глаз, ни статности отца... Неопределенный какой-то, средний... И во всем он половинчатый какой-то... И в учебе... И матери не может стать помощником. Только и ладит со своим сном. Иногда он твердо решает измениться, стать настоящим помощником, но утром его решительность тает, рассеивается. А ведь давно пора...

Мальчик оделся. Рубашка и штанишки выцвели, но это не главное. Ведь до сих пор он чувствует запах отца. Он еще раньше заметил, что даже особый запах новенькой одежды растворялся, терялся в родном и знакомом запахе отца. Чувствуя этот запах, он просто физически ощущал присутствие отца. Ему казалось, что нежность и доброта родного человека издают свой аромат, к ним можно даже прикоснуться. Он вообще остро чуял запахи, как охотничья собака.

Густой туман, стелющийся по земле, клубами вползал в окно. Нынешняя весна и на весну непохожа. И засушливая, и холодная, и окутанная туманами. Не хотелось выходить. Он уселся за стол, достал из него связку отцовских писем, но не решился их развязать. Он хорошо знал каждое письмо. Читая полученное письмо, он всякий раз слышал отцовскую речь. Крупные буквы, выведенные рукою отца, словно гонцы-вестники, передающие его слово, то срываясь вниз, то неуклюже громоздясь друг на друга, то валясь на бок, шагали по линейкам тетрадного листка. Они в самом деле приносили речь отца, его голос. Как стеснительные дети, одна буква больше другой, задерживаясь в уголках листка, робко переступая, сумев отобрать у голоса войны, ее грохота, доносили до него отцовский голос, слова того, кого он здесь неустанно ждал. И не только его речь, его голос, но и смех, и радость, и печаль... Как бы они ни старались, не могли скрыть настроение пославшего их. Неуклюжие, робкие, не решаясь ни сидеть, ни стоять, эти буквы-вестники выдавали того, кто вдохнул в них жизнь. Отец писал почти одно и то же, а начинал письмо одними и теми же словами: «Здравствуй, мой мальчик!» И эти немногие буквы, составлявшие первые слова, уже выдавали своим выражением, своим расположением содержание остального. Каждая из этих букв говорила свое, особенное. И когда отец составлял из них другое слово, мальчику казалось, что отец расставляет их в другие места потому, что боится, как бы они не выдали все, что он скрывает, набравшись смелости из своего долгого сoceдствa.

Мальчик положил письма на место и задумался. Человеку не так уж и плохо, он может послать письмо... пока может... Он в письме выразит хоть частицу того, что его волнует. И может получить ответ. Хоть на минуту ему покажется, что он говорит с близкими, о которых тоскует, что прошелся по траве своего двора, поглядел на свое село, увидел горы... Хоть немного успокоит, утешит свое сердце.

Это человек, а конь?.. Если Лаша жив, не может не помнить двор, в котором он, танцуя, переступал с ноги на ногу. В котором ему каждое утро приносили белодонный тазик с желтой кукурузой, и он опускал в него белую морду, не спеша, с достоинством захватывал зерна и сочно хрустел ими. Как мальчик зимой водил его на водопой: казалось, его стройные ноги белы потому, что проваливаются в белый снег. Лаша признавал мальчика, даже оседланный. Когда Лаша ощущал тяжесть седла и вкус железа во рту, он напрягался всем телом, его колотила мелкая дрожь. «В его сердце вошла дорога»,— говорил в такие минуты отец. Лаша был очень придирчив, капризен: сесть на него тому, кого он не признавал, было очень опасно. Лаша оскорблялся, как девушка от грубого слова, ощутив на себе тяжесть чужого. Конь позволял мальчику проскакать на нем, но недалеко. «Если увлекусь, могу забыть, что это ты на мне. Не торопись, еще успеешь...», казалось, хотел он сказать мальчику своей круто изогнутой шеей; настороженными, чуткими ушами.

Где теперь эти кони, встречавшие рассветы и закаты на дальних лугах, сказочные, купающиеся как в заводи в пожарах зари. Жаль коней... Письма не напишут, ничего о себе не расскажут...

Солнце, должно быть, уже высоко поднялось, но оно плотно закрыто туманом. А мальчик все сидит. Ведь надо что-то делать. Правда, не только у них, земля не вспахана даже у тех, в чьих семьях еще остались мужчины. Мальчику казалось, что он не умеет пахать. Может потому, что он быстро уставал, ему просто надоедало. Во всяком случае он еще не пахал безостановочно хотя бы час. Многие укоряли мать ("твой сын уже может управлять плугом, а ты его совсем распрягла») — словно он рабочий вол, которого можно запрячь. Мать отчаянно возражала, будто и в самом деле боялась, что его запрягут. ("Его еще из-за плуга не видно, что мне, несчастной, делать, в детстве загубить его живую душу?»).

Правда: в последнее время ему кажется, что мать сама задумывается над этим («Ты уже не малыш. Разве не видишь, что твои сверстники делают?»). Он отмалчивался. Хоть ему она и говорила так, но от остальных защищала, как прежде. Вероятно, он уже смог бы пахать. Но только подумав, что надо будет целый день пахать, он проникался страхом, ему, и не начинавшему, уже надоедало. Что еще в хозяйстве было по его силам? Сухой хворост он приносил, в этом ему не откажешь. А пасти теперь некого. До ухода отца на войну у них было 12 овец. Но потом их стали продавать, чтобы уплатить налоги и какие-то долги. За год овцы перевелись, осталась одна, которая почему-то окотилась в январе. И ее пришлось продать, остался ягненок...

Как началась война, овцы очень подорожали. Их стало очень мало. Сколько ягнят нужно только на поминки по душам тех, на кого с фронта приходили похоронки! Сколько овечьего приплода требовалось на жертвы для спасения тех, кто еще жив, но рядом со смертью сражается в огне; пожилых, молодых, отцов, братьев, сыновей, с кем-то помолвленных, кем-то любимых, чтобы они уцелели; вернулись невредимыми! Сколько, сколько на все это нужно! Самой лучшей жертвой считалась белая овца, без единой черной шерстинки.

Молились: «Всемогущий бог! Если ты вернешь его живым, обещаем тебе пролить кровь белой овцы, белой — без единой черной шерстинки, обещаем воздать тебе дымящиеся печень и сердце... Припав к твоим ногам, заклинаем тебя — дай посмотреть в его глаза, поз воль нам увидеться невредимыми!..» Когда перевелись белые овцы, стали приносить в жертву черных.

«...Черной овцы, черной — без единой белой шерстинки...» Ягненок, который остался от последней овцы, был самым ценным — белый как пена, ни единой темной шерстинки. В начале он чуть не погиб. Не брал соски: учуяв вкус коровьего молока фыркает, брыкается, отбивается. Но голод заставил его сосать. Ягненок недоедал, не мог насытиться жидким в отличие от густого и жирного овечьего коровьим молоком. Он мог тянуть молоко без конца, пока не лопнет, если не отнять соску. Хоть и бегал с надутым животом, но всегда был голоден. Он поправился, когда научился есть мамалыгу, чурек, хлеб; шерсть стала белоснежной, словно его в мыльной пене купали. Мальчик и мать очень привязались к ягненку: если не погладят его хоть раз в день, ходят с ощущением утраты чего-то. Прикосновение ладонью или щекой к его шелковистой шерсти весь день чувствуешь теплую нежность его, целый день в тебе живет это ощущение. Когда мать, с потемневшим от усталости лицом, еле держась на ногах, возвращалась с работы, ягненок бежал к ней, ласкался, и у матери светлело лицо.

Иной раз, когда мальчик долго не вставал, ягненок, словно не дождавшись, забегал в приоткрытую дверь, стуча копытцами.

Обнюхивал лицо спящего, дыша запахом свежей травки, размолотой его зубами.

— Что тебе? — просыпался мальчик.

— Бе-бе, бе-е-е, — откликался ягненок. («Как тебе не стыдно так долго спать! Я уже успел истоптать весь двор, пощипать нежную травку, пробившуюся сегодня ночью, мне хватит ее до полудня»). Ягненок глядел на мальчика своими глазами в белесоватых ободках и мальчик никак не мог уловить точку, на которую тот смотрит. Ягненок смотрел на него не как на малыша, которого придурковатый односельчанин-силач может 40 раз подряд под бросить на руке, а как на огромную глыбу, которую он хочет охватить одним взглядом. Если разглядывать вблизи глаза ягненка, заметишь смутно угадываемый, фиолетово тлевший в глубине глаз страх и неопределенную грусть. У испуганного ягненка глаза менялись. Ободки исчезали, тонули в расширенных зрачках, глаза увеличивались, готовые вылезти на лоб. Тогда можно было пой мать направление его взгляда, уловить — на что он смотрит и с каким выражением.

Когда ягненок был беззаботно весел и доволен, в глазах ничего не отражалось, он беспечно прыгал. Только так он умел выразить свою радость.

Мальчик, потянувшись, встал и вышел на крыльцо. Ему хоте лось есть. Туман клубился над землей. Колья изгороди виднелись только снизу, похожие на сапоги выстроившихся в шеренгу солдат. От сырости, прилипавшей к рукам, лицу, они покрылись гусиной кожей, стало зябко. Угадываемое солнце, поднявшееся уже высоко, бледным пятном светилось в тумане.

Мальчик вошел в кухню, — огонь В очаге угасал. Мать уже давно ушла. Но видно, что еще кто-то сидел у очага: высохшая земля была разрыхлена, а мать, наверное, не успeла подмести.

Кто же это мог быть? Видимо, Мсыгуда. Идя по воду, даже если за ее спиной пожар, все равно заглянет. И начинается... Долго выкладывает все, что слышала и не слышала... Наверное, мать торопилась, а Мсыгуда нервничала, что не успеет все сплетни рассказать, поэтому не счастье и постигло земляной пол.

Видно, мать очень спешила, раз не подметала пол.

А где же ягненок? Всегда он путается под ногами, а сейчас его не видно, Мальчик вышел из кухни, осмотрел двор — не видно его.

Каждое утро он щипал травку, а потом залезал на крыльцо жевал. Обычно корова, когда ее загоняли подоить, успевала пройтись по двору, похватать травы, а ягненок брезговал этой тра вой, ему хватало той, что росла между кольями изгороди, куда он мог дотянуться. (Между кольями забора, сделанного руками отца, только ягненок и мог просунуть головку. И нежная травка, растущая у забора, казалось, росла для него). Изгородь, поставленная отцом, до сих пор крепостью защищала их дом, их посевы, их самих.

Он позвал ягненка — тихо. Не веря своим глазам, еще раз огляделся. Двор был пуст. Будто кто-то сильно ударил в сердце оно замерло, отступило. Мальчик побежал к середине двора. Тумaн поднимался быстрее, уже достиг верхушки забора. Колья стояли, как выпрямившиеся солдаты, около них пусто. Мальчик оббежал дом и двор, везде пусто. Удивительно, неужели такой oгромный двор заполнял крохотный ягненок? Как сейчас пустынно! Ворота закрыты. Kaк он мог уйти со двора? «Видит бог, мы не выпускали его», — говорили колья изгороди, выстроившись солдатами. Всякое бывает, всякое бывает, может, он выскочил, когда открывали ворота. Такого никогда не было. Он не пойдет за чужим человеком и ни разу не уходил со двора.

Может, вдруг вздумалось ему? Мальчик выбежал за ворота и побежал к ахкаара — загону для телят.

Человек спокойно живет; все, что ему дорого, нужно, он привык видеть на постоянных местах. Настолько знает их обычное место, что может, протянув руку, с закрытыми глазами их найти; сердце его всегда на месте. Но может случиться и так: протянул руку и ощутил пустоту... Когда вдруг исчезает то, что он привык постоянно видеть и не задумывался, будет ли так завтра, будет ли так всегда, человеку кажется, что он только что родился, начинает узнавать мир. Словно очнувшись, заново открывает огромность и бесконечность мира. И видит, как нет конца миру, так нет конца бесконечному числу мест, куда могут попасть близкие ему, дoрогие, которых он привык находить рядом с собой. Поняв это, человек теряет спокойствие, появляется страх за любимых и близких. Он понимает, что они могут уйти, отдалиться от него, что сам он может стать далеким для них. Не так уж они принадлежат ему, как он думал.

Отец ушел. Правда, он не мог не уйти. Если б и можно было не уходить, он все равно не остался бы. Нет его, сегодня нет, и завтра нет.

Ушел и Лаша... Слыша сочное хрупание Лаша по утрам из-под навеса, мальчику в голову не приходило, что он может его не слышать. Он считал неизменным, непреложным, что каждое утро глядит в умные глаза коня, и вот он ушел. Лаша, безусловно, не хо тел уходить, но нашлись такие, которым он нужен, и увели его.

Он унес с собой свой запах, свое ржание, утреннее хрупанье, свою быстроту, спорящую с ветром, унес так же умные глаза и стройные ноги.

Но он ушел не один. Не только свое унес, но и часть мальчика. С тех пор и отношение мальчика к коню изменилось, он уже не любит его, а тоскует по нем.

И отец унес с собой очень много от мальчика.

Если столько будет от него уходить, может исчезнуть вся радость. Почему-то у радости больше всего путей для ухода, а когда она уходит, ее не схватишь, не удержишь.

Мальчик, подбежав к загону, увидал одинокого теленка, в полудреме отгонявшего мух. Теленок слышал его шаги, но даже не повернулся. Загон был маленький, больше в нем никого не было.

Может, Мсыгуда забыла закрыть ворота, а может, просто знает что-либо о ягненке.

Раз уж не нашел ягненка на обычном месте, во дворе, теперь может найти его в самом неожиданном месте. От загона мальчик поспешил к Мсыгуде. Он еще не совсем потерял надежду, но сердечко, как замерло тогда, так еще и не оправилось, ныло. Ког да он вбежал во двор Мсыгуды, собака, хоть и узнала его, не вставая с места, затявкала, словно давилась костью.

— Пошла, пошла, дура! — закричала из кухни Мсыгуда. Потом долго и, как показалось мальчику, притворно, кашляла.

Он проскользнул в кухню.

Мсыгуда, прислушиваясь, лежала, высунув из одеял обвязанную голову с красным носом.

— Это ты? — протянула она, потеряв всякую заинтересованность.

— Что с вами? — спросил мальчик, боясь начать с главного.

— Простуда, чтоб ей! — раздраженно буркнула она. — Посиди, посиди, видишь — одна я в доме!

Спешу, — упавшим голосом сказал мальчик.

— Куда тебе спешить, проказник?

— Не могу ягненка найти, — еще тише промолвил он, боясь услышать ответ.

— Говоришь, ягненок потерялся? — Мсыгуда резко приподнялась, словно прислушиваясь к далекому голосу. Заглянула в двери, будто увидев что-то, незамеченное мальчиком. Одеяло со скользнуло и он увидел, что она одета.

— Он никогда не уходил со двора, если случайно вышел — мог заблудиться.

— Давно его нет?

— Когда я встал, его уже не было.

— Кто спит до сих пор! Ну и баловник же ты! — Мсыгуда на тянула на себя одеяло, будто не была одетой. — Ты уже не маленький.

— Не мог проснуться, сон одолел.

— Как ты думаешь, почему я простудилась? Подумай, ответь!

Мальчик молчал.

— Я ваш родник расчищала, вот и простыла. Ты об этом знаешь?

Она еще смеет говорить — «ваш родник»! Затемно встает, что бы первой взять воду. В сильную засуху родник мелеет и стоит зачерпнуть кувшин, как вода взбаламучивается. А со своими сплетнями пристает, уже набрав воды.

— Я не упрекаю твою мать. Она, бедная, с утра до вечера на плантации, работает так, что кровь из носу.

Мальчик вздрогнул от такого сочетания — мать и кровь.

— Ты бы встал, взял ведро, мотыгу... Эх ты, лодырь! — она глухо рассмеялась.

Когда она кончит! Сказала бы, если что знает...

— Что за воду вы пили! Сколько пьявок я убила! Жирных, блестящих.

Сколько раз чистила родник мать, а эта раз в год чистит, а разговоров!

— Как мы только выжили! Эти пьявки, не приведи господь, могут присосаться, влезть под кожу и дойти до сердца. Тогда человек погибнет!

Что же это она, он же спешит!

— Может, вы знаете, что о ягнeнкe? — жалобно спросил мальчик.

— Мать ничего не сказала? — Мсыгуда подставила ухо, словно боялась не расслышать ответа.

— Ничего. А что она должна была сказать?

— Куда он мог деться. Наверно, мать знает, — опять она слов но прислушалась к чему-то, — я просила ее продать ягненка.

— Мы его не продаем.

— Ты-то не продаешь, но... — губы, синие, дрогнули в улыбке, словно услышала смешное.

— А что, она продала?

— Нет, нет, я ничего не знаю, — холодно ответила Мсыгуда.

— Знаешь, — погасшим голосом сказал мальчик.

— Что я знаю! — опять засмеялась Мсыгуда. — Посиди, я хочу тебе что-то сказать.

— ...?

— Посиди, посиди.

Мальчик нехотя присел на табуретку, готовый в любую минуту вскочить.

Она, видно, что-то знает. Может сказать, а может и не сказать... Просто хочет его разговорить, чтобы было о чем толковать в своих бесконечных сплетнях.

— Лучше выслушай. Я тебе расскажу о чуде и ты все забудешь, — продолжала она.

— Правду скажешь?

— Клянусь своими покойными.

У мальчика упало сердце: он знал, что Мсыгуда так клянется по любому поводу.

— ...Слушай, родился ребенок, а когда его, выкупав, положи ли в люльку, он заговорил. Клянусь всевышним! Оказывается, он сказал: «Если на этой неделе не будет дождя, война протянется еще 5 лет». Все, что там были, упали на колени, просили у бога помощи. «Если на этой неделе пойдет дождь, война кончится весной, когда пробьются подснежники, — сказал еще ребенок. — Пой дите и принесите подснежники этой весны, один — с запада, другой — с востока, третий — с севера, четвертый — с юга». Они сделали так. Подснежники, принесенные с запада, севера и юга уже совсем увяли, а с восточной стороны — еле живые, слабенькие, уродливые. «Значит, между этими веснами война будет такой жестокой, что мало кто выживет, а большинство уцелевших будет искалечено», — сказал ребенок. Горе, горе, что ждет бедных мальчиков! Несчастные они, несчастны и родившие их. Чтоб разорвало женщин, плачущих, что у них нет детей! Слава господу, у меня нет никого!

Мальчик с досадой встал.

— Оказывается, сейчас забирают на фронт и пожилых, — сердито сказал он. («Не думай, что последнее слово всегда за тобой!»)

— Кто тебе сказал, негодник!? — Мсыгуда растерялась от неожиданности.

— Мать говорила. Она жалела, что единственного мужчину в нашем селе — вашего мужа — могут забрать.

— Почему?! Что, молодые перевелись? — с раздражением бросила Мсыгуда и, спохватившись, спросила: — А кто сказал твоей матери?

Глаза ее зло блестели, словно она собирается ругаться с соседками из-за родника. Мальчик видел, как что-то темное, злое рвалось из глубины К ее губам, уже готовым выпалить, но она не посмела, сдержалась.

— Все говорят, разве вы не слышали? — поддразнил ее мальчик.

— Кто, кто именно?

— Я же сказал.

— Не Качия ли? — пронзительно глядела Мсыгуда, может, дрогнет его лицо.

— Что еще за Качия! — мальчик сердито направился к двери.

— Ах, ты не знаешь Качию?! — Мсыгуда словно собаку натравливала ему вслед.

При чем Качия? Что общего у нас и Качии? Его она стыдит, совестит, а сама здоровая женщина, не убирает постель, чтобы успеть изобразить больную и не идти на работу. А мать его, хоть ее муж сражается в огне и она целый год о нем ничего не знает, работает днем и ночью так, что в самом деле кровь из носу.

Неужели и на войне так?..

Мальчик вернулся домой, еще раз обошел двор, звал ягненка, но встретил пустынность, тишину. Бессмысленно выстроились шеренгой солдат колья изгороди, туман уже поднялся до вершин деревьев и запутался в их ветвях.

Сердце мальчика ныло. Все кругом хранило равнодушное молчание. Он опять вышел на дорогу. Дорога была пустынна. Мальчик не знал, куда еще бежать — все дома закрыты, кто на фронте, кто на работе. Если в каком доме и оставались старики, ничем не могут помочь: глаза их не видят, уши не слышат, сидят, понурив голову, И неведомо о чем думают. Мальчик пересек дорогу и побрел по засохшей грязи переулка.

Качия... Качия, почему она вспомнила о нем? Что нас может с ним связать? Если только он не пришел за налогом или каким долгом. Уже месяц, как его не видно не только в доме, но и в селе.

Может, мать отдала ему ягненка за какой-то долг? Этого не может быть, не могла она отдать ягненка! Да и что можно выручить за ягненка! Не может этого быть! В переулке стояла тишина, если не считать редкого лая собак в этой заводи молчания. Вдруг он увидел корову, выбежавшую из за поворота с громким мычанием навстречу ему. Мальчик испу ганно попятился, но корова близ него остановилась у чьих то ворот и замычала громче. Из-за ворот донеслось протяжное мычание теленка. Наверно, корова недавно отелилась и хотела облизать его своим шершавым языком.

— Иди, иди отсюда! — мальчик услышал надтреснутый старческий голос, отгонявший корову. Он подошел к воротам. Под молодыми яблонями ковылял старик, размахивая посохом. Он и не так уж стар был, просто сильно одряхлел: под его рубахой вы пирали острые лопатки, словно коньки провалившейся крыши.

Мальчик отогнал корову, которая, задрав голову, побежала обратно, обернулась и замычала.

— Кто ты, дад? — старик догадался, что ему кто-то помог.

Мальчик назвал себя.

— Заходи, дад.

Мальчик подошел к старику.

— Как вы там?

— Так.

— От отца есть что-нибудь?

— Нет.

— Э-э, видно, плохо приходится нашей Матери-покровительнице, — старик крепче ухватился дрожащими пальцами за посох, его глаза, почти не различавшие света, покраснели, он с трудом глотнул воздуха, кадык на тощей жилистой шее мучительно за двигался. — И от моего ничего нет. Что же там с ними стряслось, что не могут весточки прислать! А что мы можем сделать? Это уж судьба, что она ни сделает, все хорошо. Да о нас, стариках, и думать не стоит. Лишь бы вы встретились со своими отцами.

Мальчику не стоялось на месте, сама земля его подталкивала, но он не смел прервать говорившего старика.

— Его нет, потерялся. Но как? Если б старик что знал, уже сказал бы.

— Иди сюда, дад, — старик побрел к яблоням. — Погляди, нет ли цветов на них.

Мальчик осмотрел деревья. Яблоньки вытянулись, но молодые ветки требовали подрезки. Цветов не было, да и листья сморщились от засухи. Этой весной все деревья были такими.

— Эти яблоньки прививал мой сын.

— Видно, не пришла еще пора им цвести, — мальчик тут же спохватился, что не надо было так говорить.

— Нет, это ранний сорт. Просто в этом году погода не дает цвести,— старик погладил ствол яблоньки. — Сама природа стала к нам равнодушной.

Мальчик все колебался — спросить ли старика о ягненке.

— Видишь ли горы? Мои глаза дальше шага ничего не раз глядят.

— Я давно уже не видел гор! — мальчик нетерпеливо ждал, когда старик его отпустит.

— Еще не раз увидишь, и побываешь на них, дад! — старик повернулся к горам, глаза его были лишены всякой надежды, словно у охотника, заметившего ценную дичь в недоступном месте.

— Вы не видели моего ягненка? — неожиданно громко спросил мальчик.

— Нет, не видел, дад.

Мальчик не мог больше оставаться; бросив неловко топтавшегося во дворе старика, выбежал на дорогу. Обернулся — старик все стоял и смотрел на закрытые туманом горы, словно ему сказали, что с ними стряслось несчастье. У мальчика навернулись на глаза слезы.

К чему все это, что ему поможет? Куда сейчас идти?

Только он вышел на дорогу, как встретил всадников. Сначала он их не узнал, в глазах стояли слезы. Подъехав к нему, они остановились, обдав его запахом конского пота. Подняв голову, он увидел коней. Их было четверо, еще крепких, — изогнув шеи, они грызли удила. Еще послужат своим хозяевам. Один из них по глядел на мальчика полным грусти и усталости взглядом. С досадой, что не может избавиться от железа во рту, закусил удила и отвернул морду.

— Где тебя носит в такую горячую пору?

Мальчик выше поднял голову и увидел сухощавого, смуглого, тонкогубого мужчину.

Один из всадников спросил:

— Чей он сын?

Другой: ответил:

— Его отец в армии.

— Ты его знал? — спросил он, назвав отца.

Третий:

— Мы только что говорили о его матери...

...Мальчик догадался, что это из руководства села, но все они были новые и никого лично не знал.

Мальчик растерялся и не сразу сообразил, что сказать:

— Я дом смотрю.

— Он смотрит дом! Видите, он дом смотрит! — сухощавый, притворяясь удивленным, словно услышал несуразицу, посмотрел на спутников. — Бродит по дорогам, а говорит, что смотрит за домом! Двое всадников засмеялись.

— Или придешь завтра утром на работу, или я тебя запру в подвале конторы вместе с крысами, так и знай! — пригрозил другой, который все улыбался.

Мальчик попытался улыбнуться.

— Напрасно смеешься.

— Раз тебя оставили сторожить дом, дома и сидел бы! Что тебе делать здесь на дороге? — поинтересовался толстый, краснощекий, с винтовкой за плечами (видимо, из истребительного батальона).

— Потерял ягненка, ищу его,— сказал мальчик, чувствуя себя очень одиноким.

— Оставьте вы его! — всадник на пегом коне стоял несколько в стороне от остальных. Его нельзя было назвать худым, но по бледному лицу и страдающим глазам было видно, что его грызет какая-то боль. Он был в поношенном кителе и в зимней шапке.

— Не оставим,— буркнул сухощавый.

— Потерял ягненка, говоришь? — на этот раз другой (который всегда улыбался) засмеялся.

Мальчик, боясь упрека, не улыбнулся в ответ.

— ...Я скажу, где твой ягненок.

— Где, где? — мальчик чувствовал, что не услышит ничего доброго.

— У Хилканы, должно быть, если она не успела его съесть.

Он, сдерживая смех, подмигнул спутникам.

— Скажите правду,— глаза мальчика заволокли слезы.

— Я что, вру?!

Мальчик повернулся и заспешил к дому Хилканы. Всадники пришпорили коней и, обгоняя мальчика, окутали его клубами пыли.

— Сейчас мы в пути, а будет время — загляну к вам, — бросил сухощавый. — Люди трудятся, не зная отдыха, а он шатается без дела.

Мужчина в кителе задержал своего пегого коня:

— Что слышно об отце?

— Ничего.

— Не бойся, все будет хорошо.

— А вы знаете моего отца?

— Знаю, знаю. Я и то живым вернулся, что и говорить о твоем отце-богатыре! Мои кости, как плетень из прутьев, пули в щели пролетели, а я остался жив.

Мальчик, глядя на него, улыбнулся, улыбался и говоривший.

— Вы были на войне? — повеселев, спросил мальчик.

— Был. Только мне сказали, что слишком много дырок во мне, вернули. Пытаюсь теперь здесь помочь. Вот сейчас прикрепили меня к вам. До свидания, — он тронул коня, отъезжая.

— До свидания, счастливой дороги! У

езжавший обернулся, засмеялся, показав бледные десна, и по ехал шагом. Мальчик продолжал идти к Хилкане.

Он слышал, как мать говорила, что у этих людей есть бронь.

Что же это такое? Не было ее у всадника на пегом коне, нет у отца, почему же она у этих людей, они больше ее достойны? А может, у них какой-то скрытый изъян, не заметный внешне, как у кляч, которых не берут на войну? Может, про таких и говорят, что они «рябые внутри»? Нет, не так, наверное, они просто не хотят идти на фронт.

Мальчик ускорил шаг.

Конечно, не так. Он бы поверил, если бы вместо них оставили руководить всадника на пегом коне. Они не такие, они боятся, трусят больше всех. Что им дает такую уверенность в себе, наглость? Почему они так себя ведут? Наверно, что-то есть... Что же это? Что-то есть...

Пробежав два переулка, он устал и пошел шагом. Ноги горе ли, набегавшись по засохшей в комья грязи.

Для чего Хилкане его ягненок? Наверное, он обманул. Правда, у нее сын в армии, ей может понадобиться, но мать не могла ни кому отдать ягненка! Он мог заблудиться и так попасть к ней.

Все это неважно, лишь бы найти его.

Вместе с внучкой Хилканы он ходил в школу. Они — ровесники, но девочка повыше его. У нее хорошие, ясные и добрые глаза.

За лето она, как и все, загорела, но не обычная кожа ее лица становилась янтарной. Когда она шагала, то при каждом шаге мель кали белые ее ступни — единственное, что не покрывалось загаром. Ее отец тоже на фронте, уже дважды ранен, но он все время пишет домой. Мальчик был уверен, что если ягненок попал к ним, то в безопасности.

Вдруг он вспомнил и резко остановился.

Только сейчас он понял смысл слов председателя сельсовета.

Он и раньше знал об этом, но смеялся над верившими в нелепые слухи. Это случилось давно. На дерево у дома соседей Хилканы стала по ночам прилетать и зловеще кричать сова. Соседи со страхом ждали ее крика, приносившего несчастье. Однажды хозяину удалось подкрасться и сделать отметину на дереве с совой. По старинному поверью, на следующее утро к ним должен был прийти человек, который по ночам прилетал к ним в образе совы, накликая несчастье на их дом. Уже шла война. У Хилканы не оказалось спичек, чтобы разжечь погасший очаг, и она пришла утром к соседям за огнем. До этого она пыталась раздуть тлеющие угли и перепачкалась сажей. Сосед, увидев ее, измазанную сажей, обомлел. («Так это она по ночам, повергая людей в ужас, носится над ними, как ветер, приносящий снег, и посылает горе, не счастье!»)

— И огня не дам, и не подходи к моему порогу! Чтоб ты сгорела в огне! — сосед загородил собою дверь.

— Что случилось? — поразилась Хилкана. Посмотрев в угрожающее лицо соседа и догадавшись, что он ничего не объяснит, она попятилась и ушла.

С тех пор и поползли по селу слухи, что Хилкана спуталась с нечистыми силами. И прежде робкая и застенчивая Хилкана, теперь ходила в постоянном страхе, боясь услышать недоброе, злое о себе. Она перестала появляться на людях, заперла себя в своем доме. А люди стали говорить, что она загнала до смерти своего волка и поэтому перестала выходить. Говорили даже, что и сын ее не может погибнуть на войне, так как в нем есть ее нечистая кровь.

Мальчик, пересилив себя, пошел к ее дому. Если б он еще думал, испуганно убежал бы. У ворот никого не было. что еще больше его напугало. Все-таки он открыл ворота и вошел во двор, тоже пустынный. Только за изгородью паслись коза и козленок. Внезапно за козой выросли запряженные бык с буйволицей, словно возникли из воздуха. Только сейчас мальчик заметил, что земля частично вспахана.

Kто может в такую засуху вспахать затвердевшую землю, если только у него не особая кость!? Мальчик перепугался.

Может, это злополучная старуха? Он уже хотел убежать, как увидел одноклассницу, внучку Хилканы. Это она пахала. Еле доставая до ручек плуга, некрасиво рас ставив ноги, она напряженно старалась провести прямую борозду.

Девочка его заметила. Мальчик смущенно, неловко пошел к ней и обнаружил ее бабку, Хилкану; согнувшись в три погибели, слов но галка, подбирающая зерна, она брела по участку, собирая стеб ли прошлогодней кукурузы. Девочка остановила животных, выпрямилась, опять стала тоненькой, высокой. Ее большие, ясные глаза улыбались. Но сейчас улыбка этой милой девочки представилась ему иной, искаженной.

Говорят, они все такие... А зря не будут говорить, наверно...

Мальчик содрогнулся.

Может, и земля под его ногами совсем иная? И все, что он ceгодня увидел, просто дурной сон? Ведь говорят же: когда кто-то попадется им на злой глаз и они захотят вынуть из живого cepдце, сожрать его, то незаметно заманивают несчастного на свою землю. Может, из-за этого он и слышит в последнее время по утрам голос отца — наверно, они подстроили это, чтобы приманить его к себе. Может, дома сейчас лежит его тело, ни живое, ни мepтвое...

Мальчик невольно ощупал себя, кожа стала «гусиной».

Вот приближается старуха, на ее лице торчит большущий нос.

Даже козы, словно поджидали его, подошли ближе, посматривают то на него, то на девочку, то на старуху. Кажется, стоит им пожелать — и они заговорят; такой у них странный взгляд.

Наверное, и козы не обыкновенные. Если захотят — могут пpeвратиться в волков. И место какое-то странное, необычное, может, это и есть место нечистых, скрытое от глаз простых людей. Но почему-то здесь не видно ягненка.

— Что-нибудь случилось? — спросила девочка.

Мальчик опомнился, увидев изменившееся лицо девочки, услышал ее голос. Наверно, перед этим у него потемнело в глазах, потому что сейчас стало светлее; он увидел туман, запутавшийся в ветвях деревьев; земля, уходившая из-под ног, остановилась, уперлась в его ступни.

— Случилось несчастье?! — дрогнул голос у Хилканы.

Мальчик метнул взгляд в ее сторону, она была очень похожа на козу, глазевшую на него, и глаза у нее так же быстро, боязливо мигали.

— Ничего не случилось, — ответил он чужим голосом, глухим, словно издалека.

Старуха и внучка вздохнули с облегчением.

— Я уже второй раз пашу, — гордо сказала девочка.

Было видно, что она уже давно хотела похвастаться.

— Земля не очень твердая? — мальчик потихоньку приходил в себя.

— Здесь она не бывает твердой, рассыпается, почти песок, ответила Хилкана. — Только потому, что некому больше пахать.

А то кто бы заставил трудиться такую маленькую!

— Мнe не очень трудно. Если б не руки! — девочка показала узкие покрасневшие ладошки. — И буйволицу жаль, она вот-вот должна отелиться, ей трудно.

До мальчика дошло, что он стоит на обыкновенной земле, видит знакомых людей, что не он потерялся, а ягненок.

— Наш ягненок исчез, я надеялся, что вы что-нибудь знаете.

Старуха и девочка переглянулись.

— Какой шерсти?

— Ты разве не знаешь, белый-белый, без черной шерстинки, — грустно сказала внучка. — Я же говорила, что это его ягненок.

— А где он?

— Качия вез его рано утром, держа на седельной луке.

— Наверно, мать отдала за какие-нибудь долги. Что ей делать, одинокой, — вздохнула Хилкана. — А он, как ворон, чует, где можно поживиться! Ушли все наши мужчины, а то кто бы ему дал такую власть! — Ему весной всегда становится плохо, болят его кривые кости, двигаться не может. И каждый год в это время молится за себя, жертву приносит. Помнишь, бабушка, прошлой весной он у нас забрал ягненка...

— И ничего не заплатил за него.

Мальчик, не сказав ни слова, повернулся и выбежал со двора.

Не может быть, чтобы сегодня взял его и сегодня же зарезал! Мальчик выбежал на дорогу и, повернув, поспешил к реке.

Качия теперь был большим человеком. А до войны никто им не интересовался. Разве только тот, кому понадобится плетка. Качия делал плетки и никто не знал, где и когда он этому научился.

Его родители никогда не были наездниками и даже не держали коня. Жили в каком-то ущелье, возделывали кукурузу, варили мамалыгу, так и существовали. Если кто вспоминал о Качии, то жалел его. Когда Качия что-нибудь недостойное сотворит, его прощали: «Он богом обижен, что спрашивать с калеки!» Дети, все лето торчавшие на реке, хорошо его знали. Нередко в гуще детишек, заполнивших речную заводь, неизвестно откуда возникший Качия, голый, неожиданно кидался и начинал их ловить. Он плавал, как собака с перебитым хвостом. Острые локти торчком, как у кузнечика-богомола, высовывались из воды. Дети кидались от него врассыпную: если схватит кого негнущимися пальцами, толчком погружает с головой в воду и победно орет.

Мальчик спустился в долину и заспешил...

Сейчас Качия на видном месте. С начала воины он — сельский милиционер: не было в селе такого двора, который он не посетит хотя бы раз в неделю. Eго кляча постоянно держала опущенной свою дышлообразную шею, ему не удавалось поднять ей голову даже на ровном месте, не то что на подъеме. Качия обычно разваливался в седле, поводья свободно провисали. Но приближаясь к дому или подъехав ко двору, он обязательно так хлестнет клячу, что плетка словно выстрелит. Кляча не прибавляет шагу от уда ров; пошатнется, прижмет уши, словно собирается укусить, и взмахнет нечесанным, в репьях, хвостом. Говорят, что у паршивой кобылы хоть грива густая, а у этой клячи шея почти лысая, грива — редкими пучками.

Невзирая на свою худобу и вид одра, она таскала на себе Качию по этой земле, словно платила свой долг: ведь всех крепких коней увели на войну.

«Что привело его в наш дом, чтоб сломал себе ноги!» — каждый увидевший Качию у своего дома, возмущался. А его ноги и в самом деле ходили не лучше перебитых. Как люлька без при вязи он раскачивался на ходу, словно хромал на обе ноги. Кто бы ни видел шагающего Качию, сравнивал его с уткой, ноги которой не приспособлены для твердой земли, но нужда заставила ее добираться по суше от одного водоема к другому. Шеи у Качии почти не было: квадратная, массивная его голова, казалось, воткнута прямо в плечи, но она легко поворачивалась в этом углублении: можно было подумать, что она может вращаться кругом. Пальцы на болтающихся длинных руках не гнулись. А на голове внезапно, словно чужая папаха, масса вьющихся черных волос.

Мальчик быстро шел по широкой ложбине у реки, он очень устал. До войны эта поляна у реки никогда не пустовала. Сюда приходили разыскивать своего коня или буйволицу, сюда являлись в поисках пропадавших на реке детей родители. Человек, искавший своего коня и разглядевший его в гуще табуна, начинал трясти тазик с солью или кукурузой, чтобы подманить коня характерным звуком. Необъезженные, горячие скакуны вставали на дыбы, с громким, трубным ржанием, вихрем уносились подальше и наблюдали издали. Остальные нерешительно топтались на месте, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть, что в тазике. Подманив свое го коня, хозяин ставил тазик на траву; всегда вокруг него толпилось несколько коней, старающихся сунуть в него морду. А в лужах целыми днями, пока не спадет жара, черными глыбами валялись буйволы, словно камни, рухнувшие со скал.

Мальчик помнит, какое множество людей собиралось здесь в летние дни, какие ребята! Что только здесь не затевалось: плавание, скачки, джигитовка, бег, игра в аймцакиача*! Посреди этой поляны раскинул ветвистую крону огромный граб, его считали чуть ли не домом; в жару под ним прохладно, в ливень, сильный и быстрый как скакун, под ним сухо. Мальчик встречал здесь замечательных людей, интересных путников, каких только сказок не слышал у граба! Сейчас он подходит к этому грабу и думает: бегая весь день по улицам и переулкам села, мимо разных домов и дворов, он по частям оставлял свои воспоминания, которые казались ему такими важными, ценными, а у этого граба оставит все остальное и станет совсем другим, пойдет по новому, еще неизвестному ему пути.

Неужели мать могла отдать Качии ягненка? Не она отдала, он сам забрал. Он все время шатается по дворам, заметил белого ягненка, положил его на седельную луку и увез. Что ему, он теперь большой человек! Хочешь, не хочешь, а обходись с ним, как с caмым уважаемым человеком. Если невзлюбит кого — замучает всякими придирками, жизни не даст.

Мальчик пытался вспомнить, когда он последний раз видел в доме Качию, но не смог. Может, Качия приходил, когда мать еще не успевала уйти на работу, а он спал? Сельскому милиционеру есть что сказать, он и каждый день может пpиходить. Мальчик припомнил только, как Качия был у них месяц тому назад. Сна чала он заметил клячу, которая еле тащилась к их воротам. Качия, как всегда, развалился в седле, держа особенную плеть — с длинным и широким как подошва обуви языком на конце. Не доезжая ворот, Качия размахнулся плетью и хлестнул молодую ольху.

Сорванные ударом листья, словно пыж после выстрела, закружились в воздухе. Подъехав ближе, он хлестнул по инжиру, полете ли его разодранные в клочья листья. У ворот уже он ударил плетью клячу, которая, пошатнувшись и ощерив зубы, толчком открыла ворота и, войдя во двор, резка остановилась.

Ягненок был тогда еще меньше. Увидев Качию и его клячу, он фыркнул, словно зверя учуял, забился в дальний угол двора и настороженно, испуганно следил за ними.

— Добрый день, парень! — прогундосил Качия.

— Сойдите с коня, заходите в дом, — пригласила мать, выйдя из кухни и заспешив к нему. «Как увижу его — жить не хочется», — говорила она о Качии. Но в тот раз была очень приветлива.

— Нет, нет, я спешу, — на квадратном лице Качии возникло подобие улыбки. — Откуда взять время? Правду скажу, мы очень устали, очень.

— Бедные наши мальчики, всем приходится трудно. Чтоб не видеть счастья тому, кто бросил нас в такой кромешный огонь!

— Мы сотрем его с лица земли! — Качия хлестнул плетью по сапогам.

— Дай бог удачи вам! — мать говорила так, словно Качия генерал и сейчас отправляется громить врага.

— Хорошая скотинка, — неожиданно произнес Качия, глядя на ягненка, испуганно следившего за ним из дальнего угла.

— Выжил вот, бог помог, — промолвила мать.

— Что бы ни говорили, на этот раз пойдет дождь, — съежившись от боли, но выдержав паузу, сказал Качия.

Слова Качии о погоде всегда были вескими: его искривленные кости служили верным барометром. Люди верили ему, когда он говорил о перемене погоды.

— Хоть бы пошел! Еще ни одной борозды не вспахали, вздохнула мать.

— Пойдет, пойдет! — Качия простонал, не так уверенно, слов но может, протянуть руку, повернуть рычаг на небе — и хлынет дождь.

И действительно, стоило на него посмотреть: скрючило всего, на квадратном лице возникло множество морщин, словно его изрезали ножом.

— Я скажу, чтобы тебе вовремя дали волов, сможешь вспахать свой участок, — продолжал гундосить Качия.

— Спасибо, Качия, чтоб мне умереть за тебя! Чем я отплачу тебе, — обрадовалась мать.

— Почему ты так говоришь? — словно на его лице появилось подобие улыбки. — Почему бы мне и не помочь тебе!? Трудно дому без мужской руки.

И правда, в ту же ночь пошел дождь. Но им не досталось во лов. С тех пор на землю не упала и капля, участок оставался не тронутым. Неужели ягненок попал в его руки? Как это могло случиться? Мaть не могла сделать этого.

Приблизившись к грабу, мальчик услышал какие-то причитания. Он увидел малышей под грабом, остановился, но они его не замечали. Все столпились над мальчиком, лежавшим под грабом.

— Ты мертвый, не должен шевелиться, — над ним склонялась самая большая среди малышей девочка, с распущенными волосами.

— Не открывай глаз! Разве ты видел покойника с открыты ми глазами! — один из малышей пригрозил палкой мальчишке.

— Пропадут мои козы, меня домой не пустят! — плаксиво тянул «покойник», пытаясь привстать.

— Почему ты вспомнил об этом только сейчас?

— Вы же знаете, где я был! Кого бы вы оплакивали, если б в меня не попал камень!?

— Ничего, ничего! Ты только не шевелись, — уговаривала его девочка с распущенными волосами. — Ты молчи, потерпи. Твои останки привезли с войны и мы тебя оплакиваем.

— Побыстрее плачьте! — потребовал «покойник».

Девочка, подражая плакальщицам, стала царапать свое лицо и кричать. Остальные подхватили. Потом она заставила их за молчать, выстроила всех у головы мальчика и торопливо запричитала, боясь, что «покойник» не выдержит и убежит.

— Сынок мой! Увидеть бы хоть раз, как ты верхом на коне проезжаешь по селу! Твои светлые глаза были радостью для друзей, надеждой для близких, жизнью для твоей матери, сынок! Как выехал со двора — попал на дорогу, съехал с дороги — попал в огонь! Ни один не думал, кроме твоей матери, что огонь может тебя сжечь, сынок! Мне нe суждено было взглянуть в твои светлые глаза, горе мне! Тебя, чья жизнь могла вместить целый мир, смогла одолеть одна ничтожная пуля...

— Где вы видели, чтобы так долго оплакивали! — попытался вскочить «покойник». — Вы же не пойдете со мной искать коз!

— А мы тебя еще не оплакивали, — малыши не дали ему встать.

— Что это вы здесь делаете? — Мальчик подошел к ним. Мaлыши расступились.

— Играем, — ответила девочка.

— Кто так играет!? Разойдитесь, а то я скажу вашим родителям.

Мальчик, которого оплакивали, встал; из-под листка ольхи, наклеенного на его лбу, сочилась кровь.

— Что с тобой?

— На войне ранили, — уверенно сказал он.

— На какой еще войне?

— На войне с другим берегом,— пояснили остальные.

— На нашем берегу много раненых, — вмешался бывший «покойник». Оплакивающие рассмеялись.

— А где теперь ваши враги?

— Собирают боеприпасы, — и вдруг жалобно спросил: — Ты не видел моих коз по дороге?

— Коз не видел, а ты не видел моего ягненка?

Мальчик задумался.

— Качия вез на седле белого ягненка, не твоего ли?

— Давно?

— Не очень. Он переехал реку и смотрел с того берега, пока меня не ранили. Меня ранили, и он уехал.

Мальчик побежал к реке.

— Туда не ходи! — закричал вслед бывший «покойник». — Убьют!

Но мальчик ничего не хотел слушать. Обязательно надо догнать, обязательно.

Когда он спустился к реке, никого на берегу не было. У ольховой рощи кучками лежали собранные камни. Перед ним спокойно распростерлась знакомая заводь. Середину прорезала белая волнистая линия — след быстрого течения от водоворота наверху.

Это самая большая заводь на реке. Детвора соседних сел почти одновременно училась и ходить и плавать. Переплывший впервые эту заводь, гордился — на него теперь не смотрели как на малыша.

Мальчик помнит, как долго он страдал из-за того, что не решался ее переплыть. Ему казалось, что это вообще для него не возможно. Сверстники, сумевшие ее переплыть, гордо проходили мимо него, стоявшего на мелком месте, не глядя, не замечая его.

Бывало, он приходил сюда с восходом солнца, раздевался, влезал на камень, стоявший у начала заводи. Взглянув на широкую заводь, на ее волнующуюся поверхность, он не мог решиться броситься в этот незнакомый, пугающий его таинственностью мир.

Однажды он спустился к заводи вместе с отцом, хотевшим искупать Лаша. Солнце клонилось к западу, купающихся не было. Отец вычистил коня скребницей, искупал его, сев верхом, заставил Лаша плыть и несколько раз на глубоком месте окунул его голову в воду. Все это время мальчик стоял на камне, не в силах прыгнуть в заводь.

— Прыгай, плыви ко мне, — крикнул отец, оставив коня на мелком месте у конца заводи.

Мальчик, не задумавшись, прыгнул с закрытыми глазами. Сначала ему показалось, что вода враждебна к нему, тянет его на дно. Открыв глаза, он увидел улыбающегося отца, пересилив страх, поплыл к нему, а вода словно несла его на своих ладонях. Животом, ногами он физически чувствовал глубину под собой, но улыбка отца грела, звала его, а вода сама несла к этой улыбке.

Как ему тогда было хорошо! На другое утро он прибежал к заводи с солнцем, словно накануне оставил здесь своего лучшего друга.

Усмиренная летней жарой заводь устало волновалась, еле заметный глазу пар струйками подымался над ее поверхностью. Внезапно на темную, непроницаемую, скрывшую дно воду, упали лучи выглянувшего из-за холмов солнца. Заводь мгновенно преобразилась, заиграла радугой, ярко сверкали освещенные солнцем рыбы, выпрыгивающие из воды. Обычно темные, одноцветные камни на мелком дне заиграли красками, запестрели, стали казаться драгоценностями. Заводь, которую он считал чуждым и враждебным миром, открыла себя, показалась сказочной. Он, ничего больше не опасаясь, отдался ее власти и спокойно поплыл...

Мальчик замешкался, не решаясь подняться на мост — связанные бревна, перекинутые через реку. Обойти мост и идти вброд он тоже опасался — тающие снега прибавили реке много холодной и быстрой воды. Надо было торопиться. Может Качия уже точит свой нож. Только он ступил на лесенку к мосту, как на него посыпался град камней. Некоторые просвистели совсем рядом.

К мосту на другом берегу высыпала орава мальчишек, среди которых один, лет 13-14, выделялся ростом и крепостью. Его-то он и боялся. Он знал, что этот крепыш не даст ему пройти, обязательно задержит. Отец этого мальчика служил в городе: как началась война, он отправил сына в деревню к своим родителям.

Теперь этого мальчика хорошо знали, он все делал по-своему, ни кто не мог с ним справиться — ни учитель, ни старшие, ни его де душка. И почему-то ему все сходило с рук, наверно, из-за уважения к его отцу. Мальчик однажды видел и отца.

— Я не играю с вами! — крикнул сейчас мальчик. И снова хотел взойти на мост.

— Уходи, пропади с глаз, а то не пожалею! — пригрозил камнем рослый предводитель оравы. Он сердито таращил глаза, но еще не научился, как отец, наводить страх таким взглядом и подкреплял его камнем.

— Я тороплюсь. Что я вам сделал?

— Я ничего не знаю. Ты с того берега, ты — наш враг, он все таращил глаза, словно видел настоящего врага.

Мальчик все-таки поднялся на мост.

— Не хочешь слушать, получай! — со всей силы он запустил в него камнем, но промахнулся; камень ударился о глыбу в реке и разбился на осколки.

— Что вам надо от меня?! — в голосе мальчика слышались слезы. — Я же сказал, что очень спешу.

— Огонь! — крикнул предводитель мальчишек. — Огонь по врагу!

Мальчик заметил мелькнувший белый камень, но не успел уклониться; ему показалось, что он в темноте ударился головой об утес, сорвался в бездну и долго падает.

Очнулся он мокрым на холодных камнях у заводи. Своя же голова казалась ему пустым яйцом-болтуном, которые подкладывают в гнезда несушек. С трудом открыл глаза, увидел туман. Глухо доносился речной гул, других звуков не слышно. Мальчик приподнялся, сел. Перед ним темнеет поверхность заводи, дышит на него холодом тающих снегов, снова таинственная, чужая. Мальчик вспомнил все, что случилось, потрогал голову — нащупал большую шишку в волосах, запекшихся от крови. Он не знал, сколько прошло времени. Встал, и даже не смыв кровь, побрел к мосту. Мальчиков на другом берегу не было, только камни лежа ли, собранные в кучи. Он еще раз взглянул на реку, на потемневшую заводь, над которой стелился туман, и пошел наугад к дому Качии, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, кроме боли в голове. Не останавливаясь, как в забытьи, он поднимался по крутому склону. Поднявшийся ветер стал разгонять туман. Солнца не вид но, но в нескольких местах его лучи прорезали клубы тумана.

Одежда мальчика стала просыхать, утихла головная боль. Ему казалось, что он во власти тяжелого сна. Острая боль, терзавшая его из-за пропажи ягненка, притупилась, стала странно тяжелее, ему чудилось, что и нести ее трудно, как непосильный груз. Он даже не знал, что будет делать, если и увидит во дворе Качии пасущегося ягненка.

Там видно будет, там он решит, лучше там, на месте...

Лишь бы он был жив!.

Одолев крутой подъем, он взобрался на высокий холм. И сразу увидел впадину, в которой расположился дом Качии. Сердце больно сжалось, он весь напрягся. Еще идти далеко, крыши из новой драни, казалось, плавали в зеленой заводи двора. Он старался разглядеть во дворе белую точку, но видел лишь фигурки людей, до смешного маленьких, как куклы. В сердце кольнуло, он пришел в себя: в уши, словно закупоренные до сих пор, ворвались шум реки, гул ветра в каштановой роще внизу, гомон птиц.

И глаза стали зорче; он отсюда заметил, как двор пересек хромающий Качия, словно полоснул по глазам лезвием. Мальчик стремглав ринулся вниз.

Он не решился войти во двор, прислонился к одинокому каштановому дереву у ворот. Он несколько раз оглядел двор, но сей час там никого не было. Оба дома во дворе были деревянные, низ кие. Ближайший весь почернел от копоти и дыма. У обоих домов распахнуты двери, словно одряхлевшие старик и старуха тупо сидят у очага, разинув глупые рты. Собака стояла у двери почерневшего дома и виляла хвостом, будто видела добычу, на которую хочет прыгнуть. Заметно, что она настороже и в любую минуту готова отпрянуть.

Из дверей вышла мать Качии, худая, сутулая старуха. Она, казалось, охватив всем своим кривым телом, несла обеими руками большое деревянное блюдо, на котором что-то дымилось. Собака, отступила, пропуская ее и неуверенно помахивая хвостом. Следом показался отец Качии, невысокий квадратный старик, словно грубо вытесанный из цельной глыбы — нельзя было отличить, вы делить голову от туловища. Дымя самодельной трубкой, он неотступно шел за своей «ненаглядной». В дверях появился стройный старик с тщательно закрученными усами (наверное, он их на ночь специально подвязывал), умело изображающий всем своим обликом святость. У мальчика, увидевшего его, подкосились ноги.

Старик был известен всему селу как свершающий молитвы при жертвоприношениях. Особенно прославился во время войны, ничем другим он и не занимался теперь. Только по ночам его нож покоится в ножнах, остальное время резал мясо.

Последним из дверей вышел Качия, неся в одной руке табуретку. Переступив порог, он непонятно откуда выхватив палку, запустил ею в собаку. Скуля от боли, собака убежала за дом, от куда долго неслись ее повизгивания. Шедшие впереди даже не обернулись. Они видно знают, что Качия обязательно должен ко го-то ударить.

Все остановились в центре двора. Мать Качни взяла с блюда деревянный шест с нанизанными на него дымящимися кусками мяса и протянула его старику-святоше.

Наверное, это сердце и печень. Здесь какое-то предательство.

Они сделали что-то гнусное.

Мальчик еще пытался надеяться, но на глазах закипали слезы.

Мать Качии положила блюдо на траву, достала из-за пазухи длинную свернутую свечу, растянула ее, примерила. К росту сына, стоявшего рядом съежившись, прикрепила ее к табуретке и зажгла. Стройный старик, взял Качию за плечи, повернул его лицом к востоку, над его головой воздел шест с кусками мяса и стал про износить молитвы, которые мальчик не мог расслышать. Качия, пошатываясь на кривых норах, стоял перед ним и казалось, что земля и небо с двух сторон давят на него, желая стереть, уничтожить.

Мальчик отвернулся и еще раз осмотрел двор. Вокруг двора толпились каштановые деревья с большими, кряжистыми ствола ми. Казалось, если б не ограда, они хлынули бы во двор, сравняли с землей дома, затесавшиеся между ними, и заполнили бы собой этот двор.

Мальчик стал разглядывать каждый кол в изгороди и заметил, что почти на каждом сушилась готовая ручка для плеток, сделанная из дикой лавровишни.

В сказках на частоколах, окружающих жилища нечистых, злых сил, всегда висят черепа, только на одном колу оставлено место для сказочного героя.

Вдруг он заметил повисшую на колу у самого дома окровавленную шкурку белого ягненка. Мальчик остолбенел, все в нем замерло, оборвалось, покатилось вниз. И набегавшие на глаза слезы остановились, словно перегоревшее молоко. Исчезли все звуки, будто самолет, в котором он летит, резко набрал высоту. Он стоял в немом оцепенении.

— Если нe дадите нам испробовать печени, не будет силы в вашем моленье, — издали глухо донесся до мальчика знакомый голос.

Он невольно взглянул — это был тот, смеющийся человек, которого уже сегодня встречал. Возвращаясь с моленья его участники что-то жевали, вероятно — сердце и печень. Качия поспешно заковылял к говорившему, чтобы дать ему кусок печени.

— Кто из вас выиграл? — спросил он краснощекого человека (видимо, из истребительного батальона), стоявшего на крыльце.

— Когда ты видел, чтобы кто-либо выиграл у меня? — вмешался смеющийся с набитым ртом.

— Идите сюда, чтоб все ваши напасти постигли меня, — загундосила, как и сын, мать Качии, обращаясь к важничающему краснощекому, который неторопливо спускался с крыльца.

— Надо было вам всех своих друзей взять с собой, — отец Качии глядел на смеющегося снизу вверх, словно стоял не рядом, а гораздо ниже.

— Не пришли, — ответил тот, разжевав печень и хоть немного освободив рот. — А что, нам больше достанется!

Краснощекий засунул в рот большой кусок мяса, словно боялся, что из рук выронит.

— Жените его, — смеясь, словно его корова только что отелилась, сказал смеющийся, проглотив мясо, — и не понадобится за него молиться! А то сейчас слишком много вдов, вам придется каждый месяц, а не год, приносить за него жертвы.

Смеющийся побагровел, его сотрясал сдерживаемый смех. Качия ежился, мялся, пытаясь изобразить невинного. Старик-святоша тыльной стороной ладони разглаживал свои холенные усы, всем видом говоря — бог все простит. Гурьбой вошли в почерневший дом, голоса затихли, словно дом проглотил их. Потрясенный, мальчик все стоял. Пересохло горло, слова, рвущиеся из него, застряли комом.

Может именно сейчас попал в другой, странный мир? В этом дворе, радуясь, жадно рвут зубами сердце и печень его ягненка, а кто знает, кто не делит с ними их игру, кого они не любят? Может они заглатывают весь воздух в других местах, чтобы там не мог никто жить. Может. чужой им человек задохнется, попав к ним. И поэтому боятся толпящиеся вокруг каштановые деревья заполнить их двор? Мальчик погладил ствол дерева, у которого стоял, и вздрогнул: кора была искромсана, словно изрублена тупым топором. Будто кто-то в яростной злобе изгрыз ствол. Еще раз взглянув на окровавленную шкуру ягненка, он повернулся и пошел прочь. Вдоль всей дороги стволы деревьев были изувечены, кора искромсана. Отрубить бы его негнущиеся пальцы! Но тогда он будет кусаться, грызть зубами.

Мальчик шел медленно. Он вдруг задался вопросом, которым раньше не интересовался: «А что с ним будет завтра? Что он завтра будет делать?» Обычно он и не задумывался над этим. Но сейчас этот вопрос навис глыбой над ним и мальчик даже остановился. Прежде он не боялся «завтра» и знал, что пойдет своим привычным чередом. Правда, он задумался, когда ушел на войну отец, когда забрали коня. Но все было по-другому. От него не зависело, вернутся ли они, уцелеют или нет. И ему пришлось привыкнуть к тому, что их нет рядом с ним. А чтобы дать себе свободу, он «завтра» перенес на неопределенное будущее. Теперь иное дело. Теперь ему самому надо ответить, самому решить. Но он не знал, как ответить, что решить.

Он вернулся домой, когда день клонился к вечеру. И не заметил, как рассеялся туман, а небо плотно окуталось тучами, даже ни малейшего отблеска заката. Вокруг опустевшего двора все также, выстроившись шеренгой солдат, стояли колья изгороди, говоря всем строем, что без пароля никого не пропустит. Забыв о голоде, об усталости, мальчик уселся на крыльце и сидел так до вечера. Он был в той же позе, когда вернулась усталая мать.

— Разведи огонь, — велела она, ни о чем его не расспрашивая.

Они так и не обмолвились словом, пока не стали укладываться. Вышли из кухни — во дворе темная, непроницаемая ночь.

— На тебя одна надежда, господи,— мать нарушила молчание, но говорила так, словно обращалась к соседу, а не Богу. — Если ночью не пойдет дождь, тогда все...

Мальчик молча следовал за нею.

— Если ночью будет дождь, нам обещали дать волов, — улегшись, мать зевнула. — Качия приведет волов, и сам поможет пахать.

Она резка умолкла и напряженно ждала, что скажет сын. Мальчик сам удивлялся тому, что промолчал. Только при имени Качии его передернуло, как от прикосновения холодного и скользкого тела змеи...

Ночью его разбудил гром. Он проснулся сразу, будто в нем кто-то сидел настороже и ждал грома. Деревянные стены вздрогнули под напором ветра. Комната осветилась внезапной вспышкой; ему показалось, что доски треснули, так оглушительно загрохотало. И хлынул ливень.

Дождь не ослабевал, лил и лил. Мальчик не засыпал... Завеса ливня, окружив пристройку для Лаша, еще больше подчеркивала полную, ничем не нарушаемую тишину; мальчик острее чувствовал отсутствие коня. Защищенный только тонкими досками, он физически ощущал хрупкость их маленького дома с непрочной крышей, отделявшего их от огромного, рушившегося неба. Настеленная pyками отца крыша все-таки не давала ливню залить их очаг. Как никогда ясно он ощущал отсутствие отца, всем существом чувствуя его пустующую постель. Его кровать, кровать матери были теплы, согреты их телами, их сердцами, а третья — была холодной, пустой, вымершей. Может быть, человек, старавшийся укрыть их очаг, уже утpaтил тепло своего тела, дающее ему жизнь; тепло, погашенное вpaжеской пулей, никакой огонь не сможет вернуть. А кровь живет теплом, без тепла умирает... Только сейчас мальчишку пронзило сознание, что отца могут убить на войне, что он беззащитен под пулями. По щекам мальчика потекли теплые слезы, скатывались к горлу.

Не утихая, шел дождь до рассвета, робко глянувшего на землю. С неба больше не лило, но с крыш и деревьев долго еще кaпало. Гдe-то рядом внезапно раздались крики, извещающие о смерти. Мать, которая крепко спала всю ночь, вскочила, будто и не спала.

— Слышишь, гдe-то кричат?! — встревоженная, она сказала сыну, пытаясь скрыть страх. Мать, хоть и бывала на оплакиваниях почти каждый день, так часто приходили с фронта черные вести, не могла к ним привыкнуть.

Мальчик вышел на крыльцо и прислушался. Крики, не усиливаясь, не слабея, неслись монотонно и тоскливо. Они словно застыли в воздухе, как кипарисы на холме у могил. Раздавались они из дома того старика, с которым он вчера разговаривал у молодых яблонь.

— Бедный старик, — вздохнула мать. — Вечером мне говорили, что ему худо. Успокоился, не услышит плохого о сыне. Человек надеется, пока его глаза открыты. А если нет никаких известий целый год... — она замолчала, словно ей заткнули рот.

Мальчик сделал вид, что ничего не заметил.

— Иди, ложись, еще простынешь, — неожиданно ласково сказала она и быстро, как будто опасалась его слов, вышла.

Обычно обидев или побранив сына, она не могла уйти на работу, не успокоив, не утешив его. Она умела его утешить. Teперь она будто забыла об этом, и мальчику казалось, что между ними встало что-то разделяющее их. Везде это «что-то»... Где они, эти «что-то», начинаются, откуда берутся... Невозможно докопаться... И сегодня стоит вчерашний вопрос: «А что же будет завтра?» — Он еще тяжелее и тревожнее повис над ним.

Мальчик подошел к постели, лег. Крики по усопшему продолжались. Мальчику вспомнилось, как он вчера говорил со стариком, смотрел на яблони, посаженные его сыном, взгляд старика в сторону гор — и ему стало не по себе. Человек потихоньку стареет, сначала не может подняться в горы, потом и разглядеть их — умирает постепенно.

Согревшись в постели, давно не спавший, мальчик незаметно уснул. И вернулись к нему обычные сны; только теперь он не только слышал отца, но и видел его. Отец стоит во дворе, чистит скребницей Лаша и шутит с матерью, которая беззаботно и вeceло смеется. Мальчишку охватило блаженство: будто сбылись все его мечты. Вдруг его что-то изнутри толкнуло, он проснулся. Вслушался: из кухни доносился гундосый голос Качии. Он говорил и смеялся точно так же, как и вчера. Мать отвечала ему боязливым, робким смехом.

— Я тебе окажу помощь подороже, чем ягненок, — развязно прогундосил Качия.

— Стоит ли говорить? Что ягненок? — кaк-то неуверенно отвечала мать.

Мальчик поспешно встал, оделся и вышел. Во дворе лужами стояла не впитанная землей вода. Вялые, сморщенные от засухи листья, сорванные ненастьем, были разбросаны по всему двору. Тучи хмуро неслись по небу, а со стороны моря сплошь закрыли горизонт темной, мрачной завесой. Двор ограждали, словно шеренга солдат, мокрые колья. Они будто говорили: «Чем мы виноваты? Что можем сделать? Kто-то предал, выдал пароль».

Кляча Качии щипала траву во дворе, расседланная, с paстертыми боками и спиной, над которыми кружились мухи. Волы, такие тощие, что их рога казались непомерно большими, стояли в упряжи, но без плуга, у самых дверей кухни.

— Ты уже встал, герой! — привстал Качия, увидев мальчика. Весь пол под его сапогами был искрошен. — Мы с тобой сегодня должны поработать!

— Дорогой Качия, — говорила мать с притворной ласковостью, смеясь чуть ли не в лицо ему. — Если бы не ты, чтобы мы делали! Нам на счастье привели тебя ноги, чтоб всегда ты радовался.

— П-п-р-равду г-г-говоря,— (Качия начинал заикаться, когда был очень доволен или сердит) — м-м-мне б-б-было т-т-трудно н-начал с п-п-председателя и д-д-дошел д-до б-б-бригадира. T-ты же з-знаешь, к-как-кой у вас б-бригадир? K-кoгдa он в-ви-дит, что-то в-вынужден с-сделать что-то, н-начинает оп-правдываться, чт-то и c-caм х-хотел. А д-до т-тех п-пор д-делает в-вид, будто н-ничего н-не з-знает и н-не с-слышит.

— Я хочу сам идти за плугом,— сказал мальчик, когда они запрягли волов.

— Разве ты сможешь? — спросила мать робко, без нажима.

— Пусть, пусть! Я ему помогу, — вмешался Качия, морщась от боли из-за ночного ливня.

Лемех плуга был маленький, чуть ли не с ладонь, истерся за долгую службу, и плуг был не очень тяжелый. Но мальчик, взявшись за ручки, растерялся, хоть и силился не показать этого. Он не раз уже ходил за плугом, но знал, что в любую минуту может бросить, отдать плуг другому. Брался за плуг он охотно, но поглядев на неторопливых волов, лениво тащивших плуг, представлял, что весь этот нескончаемый участок надо пропахать верными бороздами, одна за одной, он расстраивался, руки опускались.

В один конец...

Обратно...

Опять в тот конец...

Раньше он остро замечал мельчайшие подробности: как скрипит дряхлое ярмо, как оно истерлось у цепи, крепившей плуг, как шеи волов натерты ярмом. Как время от времени один из волов кряхтит и как сочится кровь у копыта из пораненной лемехом, при неловком повороте, ноги. Ему казалось грешным есть то, что выращено при таком тяжелом труде животных.

В один конец...

Обратно...

Опять в тот конец...

Как ему это надоедало!.. И как тяжело ворочать плуг на поворотах и вовремя нажимать рычаг! Один раз нажмешь, а два раза — забудешь или не успеешь! Лемех, не погружаясь в землю, дает волам легкость, волы убыстряют шаг, бегут, выpвaв у тебя плуг. Эти тощие волы становятся узнаваемы, бегут как лошадки. Глупая скотина, они же знают, что им не убежать, напрасно тратят силы. Немного погодя они стоят, тяжело дыша, на борозде, а ты, рассердившись, нещадно лупишь их хворостиной.

В один конец...

Обратно...

Опять в тот конец...

Все это он сейчас вспомнил. Но так было прежде... Теперь надо постараться не испортить первой борозды, чтобы не отняли плуг. Мальчик крепко вцепился в рукоятки плуга, Качия, яростно прихрамывая, пошел впереди волов; плуг легко вспарывал размякшую от дождя землю.

— Оказывается, он умеет пахать, чтоб все его напасти упали на его мать! — всплеснула руками мать, а мальчику показалось, что это не очень-то ее радует.

Когда они вспахали несколько борозд, мать ушла на кухню готовить завтрак. Сделав еще несколько концов, мальчик остановил волов.

— Устал, что ли? — Качия обернулся, его губы дрогнули, изображая улыбку.

Мальчик, вскинув голову, твердо смотрел ему в глаза. Качия удивленно таращил страдальческие из-за боли в непогоду глаза, словно сова, не спавшая всю ночь. Удивление быстро сменилось вызывающей наглостью.

— Колченогий! — мальчик выплеснул всю свою злость в этом крике, — Колченогий!

— К-к-как т-т-ты с-с-сказал? — посинел Качия. Он кинулся к мальчику, взмахнул длинной рукой с негнущимися пальцами, будто на земле решил утопить его.

Мальчик не дрогнул, только крепче сжал хворостину в руке. «Уходи, откуда пришел! Не тебе здесь пахать!» — говорил твердый взгляд мальчика.

Качия, опустив руку, яростно заковылял к кухне. Мальчик ждал, не начинал пахать. Едва Качия успел переступить порог, как из кухни вылетела побледневшая от гнева мать. Мальчик никогда ее не видел такой чужой.

— Как ты посмел, чтоб я вырвала тебя из моего сердца! — она схватила его за худенькие плечи, словно ее кто-то толкнул и ей надо удержаться.

— Что следовало! — твердо ответил мальчик.

— Вот что следует тебе, вот тебе, вот тебе!!! — она хлестала его по щекам, пока не устали руки. Мальчик молча терпел, только закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица.

— Весь участок вспашешь, один! Если не вспашешь, когда вернусь с работы, твоя смерть в моих руках! Что я потеряю... — она, словно поперхнулась, замолчала, отвернулась и пошла прочь.

Лицо у мальчика горело. Он прикрикнул на волов и начал пахать, крепко налегая на рукоятки. Земля была мокрая, из вывернутых плугом пластов в ноздри ему ударял теплый и влажный запах свежевспаханной земли. Вдруг к нему вернулся прежний страх. Он поднял голову, оглядел все, что надо было вспахать.

В один конец...

Обратно...

Опять в тот конец...

Мальчик вспомнил, как он впервые плыл по заводи и отец улыбался, придавал ему силы и смелость улыбкой. Сейчас он под этим огромным небом царапает с усталыми волами землю. И земля эта, как щека женщины, получившей похоронку, но... это земля отца, это его земля... Она держит его на своих ладонях и ведет его.

В один конец...

Обратно...

И другого пути нет.

Вот и нашел он ответ на мучивший со вчерашнего дня вопрос. Закончив борозду, он повернулся, и показавшееся из-за гор солнце ослепило его. Мальчик невольно закрыл глаза. Отсюда ему показалось, что это двуглавая гора смотрит на него в сверкающие очки.

Что только не взбредет в голову! Он вспомнил своего одноклассника, ходившего в очках. Очень худой и очень добрый. Здороваясь с ним, мальчик быстро отдергивал руку, боясь сломать его тонкую и хрупкую кисть. У него были такие тонкие ноги, что удивительно, как они выдерживают его тяжесть, носят на себе. А к нему этот худенький мальчик относился особенно, увидев его — сиял. И сам он, забывая его худобу, хрупкость, испытывал к нему теплую симпатию. Этот мальчик носил большие, с толстыми стеклами очки и когда он их снимал, на его переносице ярко краснел след от дужки.

На мальчика накатился приступ смеха, необычного, неудержимого, душившего его как кашель. Глаза наполнились слезами, он еле смог вздохнуть. Слезы наполняли его, как в вырытый с трудом колодец потихоньку прибывает вода. Он прикрикнул на волов и, стараясь не уйти в сторону от борозды, начал пахать.

В один конец...

Обратно...

* Аймцакиача — игра в мяч, напоминающая гандбол.

Перевел с абхазского автор.

ШАЛОДИЯ АДЖИНДЖАЛ

МОЙ БЕДНЫЙ, БЕДНЫЙ ЯЗЫК

Не все дети начинают разговаривать в одном и том же возрасте — иным это удается с полугода, другим после полутора лет. Ну, а я родился совершенно особенным ребенком. Ни слова не произнес я ни в год, ни в два, ни в три. Даже войдя в год пятый, я не промолвил ни слова. Вполне естественно, что родителям это очень не нравилось. Когда же мне пошел шестой, они взволновались не на шутку, потому что это было уже ни на что не похоже, и принялись водить меня по докторам. Чуть заслышат о каком-нибудь светиле, излечивающем немоту, мигом снаряжаются в путь, не скупясь ни на какие расходы.

Поначалу я страшно боялся людей в белых халатах. Так боялся, что ноги подкашивались. Когда мне говорили: «Детка, открой ротик»,в моей маленькой душе бурно сталкивались два чувства: боязнь, что сейчас доктор отрежет мой непослушный язык, и слепая ярость от сознания своего бессилия. Впоследствии я свыкся с этой процедурой, как и со многими другими, и послушно открывал рот задолго до этого, как мне прикажут. Бедный, бедный мой язык! Кому я его только не показывал! В какие только города не заводил он моего отца, все еще не терявшего надежды на медицинское чудо! Но чуда не происходило.

И вот мне уже семь лет. Как и прежде, я упорно молчу. Молчу и вижу, как день за днем все больше горбится мой отец, все чаще плачет втихомолку мать. И порой хотелось мне крикнуть им: «Да не обращайте внимания на мой несносный язык! Радуйтесь тому, что ваш сын здоров!»

А здоровьем, надо сказать, природа меня не обделила. Я был быстр на ноги и крепок телом. Никто из соседских ребятишек не мог ни побороть меня, ни обогнать.

Как-то знойным летним полднем играли мы в нашем зеленом тенистом дворе. Он был широким и ровным, этот удивительный двор, казалось, в нем бы поместилось все наше село. Но в тот памятный день двор стал тесен для двоих — меня и ершистого рыжего сорванца: единственный из ребят, он не делал скидок на мой физический недостаток и даже поддразнивал меня. Честное слово, мне это было более по душе, чем снисходительная предупредительность остальных, которые, надо полагать, брали пример со взрослых и жалостливо относились к моей немоте.

Так вот, в тот день мой вихрастый сосед был особенно задирист, и кончилось тем, что мы сошлись в поединке. После обмена несколькими тумаками, рыжий задал стрекоча и, взгромоздившись на плетень, высунул свой невероятно длинный язык, а потом прокричал что-то грустное по поводу моего недуга. Это было уже слишком, и я готов был взорваться от гнева, но почему-то не взорвался, а заорал:

— Стой, если ты не трус!

«О-о! Да будет благословенен тот знойный полдень и тот рыжий бесенок, который возвратил мне дар речи!» — Примерно так думал я, и эти же слова изрек в неописуемом восторге мой отец. А мама... Не могу передать, как обрадовалась моя милая мама, услышав впервые за семь лет голос своего сына. Мне показалось в те минуты, что у родителей выросли крылья. Наверное, выросли. И не только у них, потому что, спустя какой-нибудь час, в наш двор набежало почти все село. На моих глазах одна за другой слетали головы у пестрых петухов и грузных индеек. Послушно друг за дружкой отправились в огромный котел три тяжеловесных валуха. Я не говорю уже о прочей снеди, которая в сказочном количестве варилась и жарилась, шипела и булькала, разнося по всей округе соблазнительные ароматы.

Пиршество было устроено такое, какого не знала история нашего села. Под пологом огромной ашапы собрались все наши родственники, а также родственники родственников, соседи их соседей. Тост провозглашался за тостом, слова лились, как песни, а песни журчали, как вино, которого было — словно воды в весеннее половодье. Захмелевший отец то и дело обращался ко мне:

— Ну еще одно слово, сынок ... Ну еще одно, хоть самое коротенькое...

Я был в центре внимания и, страшно польщенный этим, произнес столько слов, сколько не было сказано ни на одной свадьбе, ни на одних похоронах, какими бы пышными и многоречивыми они не были. И понял я, что мой язык, исполняющий теперь свои обязанности благодаря злословию моего рыжего соперника, продлил жизнь отцу с матерью минимум лет на двадцать и доживут они теперь, по моим расчетам, лет до ста пятидесяти.

Ровно через десять лет после этого знаменитого пира я окончил сельскую среднюю школу. Вслед за этим последовал институт. Одолевая сельскохозяйственную науку, я все пять лет только и слышал: «Будь всегда правдивым, говори правду и не жалей усилий для процветания общего дела». Пока я все это выслушивал на лекциях и между ними, мне исполнилось двадцать три.

— Теперь ты уже самостоятельный человек, специалист,сказали мне, вручая диплом о высшем образовании.

Пожелали счастливого пути и смелости в начале своей трудовой деятельности. И стал я главным агрономом в родном колхозе. Приступил к работе, как говорится, засучив рукава. Если бы мне сказали, что нужно сдвинуть с места вон те горы, я, ни секунды не раздумывая, принялся бы за дело. Но горы сдвигать необходимости не было. Надо было двигать вперед сельское хозяйство. Вот почему целыми днями с утра до вечера я бегал по бескрайним владениям колхоза, на ходу щедро раздавая агротехнические рекомендации, неотступно думая о своем вкладе в процветание колхозной экономики.

Но возможности сказать что-то новое не представлялось — то посевная, то уборочная, то зимние работы на чайных плантациях, то весенние жаркие дни на табачных рассадниках.

И как же обрадовался я, когда вдруг на одном из заседаний правления колхоза председатель завел разговор о мерах повышения экономической эффективности виноградарства! Это был мой конек! Едва председатель произнес фразу на счет внедрения сорта «ачкикаж», Я вскочил с места и выпалил:

— А зачем нам «ачкикаж»? Для местных условий нет лучше сорта «акачич». Самой природой он уготован для нашей почвы!

— Что же мы будем делать из этого самого «акачича»? — улыбчиво осведомился председатель, не подозревая, что ему придется иметь дело с весьма настойчивым оппонентом, которого в институте пять лет учили упорству в достижении намеченной цели. — Чем же хорош твой «акачич»? — Он все еще улыбался, с покровительственной насмешливостью поблескивая глазами.

— Нет другого сорта, из которого получалось бы такое отменное вино! — вдохновенно продолжал я. — Сок его — животворный бальзам, к тому же в нем меньше алкоголя, чем в других сортах. Вино из «акачича» излучает тепло солнечных лучей, греет душу человека и помогает от недугов лучше патентованного лекарства ...

— Постой, постой,перебил председатель, перестав улыбаться. — Не забывай, что ты агроном, а не доктор ... Но я уже не мог остановиться, ощущая всеми клетками тела необычайный прилив не только творческих сил, но и железного упорства.

— «Акачич» — ровесник Вселенной! Еще до начала нашей эры он культивировался абхазцами и был почитаем во всех людских селениях! Даже Александр Македонский пил вино из «акачича». Да разве только он один! А сегодня ... — Я даже задохнулся от негодования. — А сегодня этот изумительный сорт винограда исчезает с лица земли. И я всей душой приветствую шаги руководителей нашего района, направленные на расширение посадок этой исторической лозы ...

— Ха! — грохнул председатель кулаком по столу. — Не забывай, что ты не историк, а агроном! И к тому же вином из «акачича» мы не сможем выполнить государственный план этого года. Твой «акачич» растет слишком медленно, а вот «ачкикаж» ...

— Простите, товарищ председатель, — возразил я, не в силах побороть дискуссионного экстаза, будоражившего мой разгоряченный мозг, — «акачич» не растет, подобно сорняку, как этот «ачкикаж", но его лоза живет двести лет и даже дольше. Так что экономически он выгоднее всех других сортов.

Председатель сорвался с места, словно подброшенный пружиной.

— Мы с вами так не сработаемся, товарищ ученый агроном, — официальио и грозно произнес он. — Я буду твердить «среда», а вы — «четверг», и что же у нас получится? — Он посмотрел на меня уничтожающим взглядом. Ты будешь радовать разговорами о перспективах, а чем мы будем выполнять план? Тоже перспективный? Ты ничего не понимаешь в экономике колхоза, ты... ты... Что имел в виду председатель, я понял только через несколько дней, когда в колхозе упразднили должность главного агронома по причине ликвидации штатных излишеств.

С той поры я не видел заседаний правления колхоза, как своих ушей без зеркала. Меня, как рядового агронома, гоняли по любым делам: то на водяную мельницу руководить насечкой старого жернова, то наводить плетень вокруг кукурузной нивы, то вместе с пастухами отгонять телят от коров. С утра я отправлялся в поле, к колхозникам, и вместе с ними обсуждал на досуге преимущества «акачича» перед «ачкикажем». Все согласно кивали головами, но ... продолжали возделывать прежнюю лозу.

А однажды ... Однажды я все-таки не выдержал отчужденности от главных колхозных дел и без приглашения пришел на заседание правления.

— Кто я? — спросил я.Мельник или пастух, плотник или агроном?

Все молчали, опустив головы и повернув уши — кто левое, кто правое — в направлении председательского стола. Но председатель тоже молчал. Тогда я набрал в легкие побольше воздуха и твердо произнес:

— Я — агроном! И пусть никто не дvмает, что я мельник!

Я хочу сказать, что нет винограда, более подходящего для наших условий, чем «акачич». Неподалеку от могилы абхазского князя Келешбея археологи пятнадцать лет назад откопали пифос первого века нашей эры, и что, вы думаете, в нем было? Косточки «акачича»!

Закончить мысль мне не дали, а председатель, схватившись за голову, выбежал вон. За ним последовали все члены правления. Не знаю, о чем они совещались во дворе под липой, но через две недели мне сообщили, что отныне колхозу агроном не нужен. И меня перевели в бригадиры. А бригада моя располагалась на отшибе, в маленьком хуторе Атышаду. Народ там был хороший, трудолюбивый, и жилось нам совсем неплохо. Как-то в разгар посадки табака я собрал членов бригады под сенью огромного ореха: ведь я был не только бригадир, но и агитатор и свою беседу я повел о вреде курения.

Колхозники были поражены, узнав, что капля никотина убивает лошадь и сокрушенно покачивали головами, усиленно дымя своими трубками. Лучше пить вино из «акачича», продолжал я тем временем свою мысль, чем травить себя табаком. Приведя нeсколько ярких цитат из трудов прославленных ученых, я, кажется, добился успеха. Все хором заклеймили курение как позорный признак человеческого безволия и темноты. А когда я завершил беседу сообщением о том, что из ста покойников девяносто девять с половиной являются жертвами никотина, гневу моих слушателей не было предела.

— Долой табак!

— Даешь «акачич»! — раздавались бодрые голоса.

— Вино из «акачича» — лекарство для человека, — процитировал меня симпатичный старичок, который не отказывался при случае и от «ачкикажа». — Человек, постоянно употребляющий перед обедом «акачич», проживет ровно сто пятьдесят лет...

Весь остаток дня и весь вечер бригада дружно провозглашала тосты за мое здоровье, предавая анафеме злое зелье — табак. От слов перешли к делу: поутру бригада дружно приступила к посадке «акачича».

Вечером в нашу бригаду прискакал на коне один из членов правления. Когда он сказал, что меня вызывает председатель, я сразу же понял: бригадир этой бригаде больше не нужен, а в колхозе объявилась новая вакансия. Так оно и вышло: начиная со следующего дня я возглавил сельскую парикмахерскую. Не скажу, чтобы агрономические знания особенно помогали мне в работе, но получалось у меня в общем-то неплохо. Два парикмахера брили меня наперебой — один утром, другой вечером, когда же бывали посетители — то только вечером.

В один из дней в парикмахерскую пожаловал сам председатель, усаживаясь в кресло, он покровительственно пробасил:

— Тут, как я вижу, дела идут у тебя неплохо. Гляжу я на тебя и радуюсь: чистенький ты, выбритый. Надо было с самого начала назначить тебя сюда.

В ответ я лишь хмыкнул, уловив в словах председателя злую насмешку. Отдуваясь после горячего компресса, он вновь обратился ко мне:

— Право же, ты мне очень нравишься! Молодец! Не огорчайся, что из тебя не получился агроном, зато ты будешь отличным парикмахером, — и вышел вон, издевательски хохотнув на прощание: — А как там насчет «акачича»?..

Я хотел было крикнуть ему вдогонку: «Стой, если ты не трус!» — но язык словно застрял в горле. Бедный, бедный мой язык...

Впрочем, я не особенно тужу, что вновь утратил дар речи — знаю наверняка, что вновь у нас зайдет с председателем разговор о преимуществе «акачича», и мы опять сразимся с ним, как с тем рыжим. А потом по опыту известно что будет: я снова заговорю. И может быть, опять выйду в главные агрономы. Но лучше мне сначала стать бригадиром ...

Перевел с абхазского Г. Голубев.

СПАСИБО ТЕБЕ, ТЕЛЕФОН!

Я вошел в его кабинет с табличкой «Завсклад» на двери, обитой черным дерматином, и остановился у порога.

Он стоял у стола, придавив его своим большим животом, и запрокинув голову, вливал себе в горло боржом прямо из бутылки. Это было похоже на заправку горючим некой человекоподобной машины.

— Будьте здоровы! — сказал я, когда он поставил на стол пустую бутылку ...

В ответ он зевнул, так широко раскрыв при этом свою пасть, похожую на жерло гаубицы, что я невольно вздрогнул. Со сладострастным рыданием сомкнув челюсти, он наконец обратился ко мне:

— Что тебе надо?

— Хотел бы ... досок!

— Досок нет!

— Мне немного надо. Хотя бы десять досок!

— Ни одной нет!

— Я очень вас прошу, пойдите навстречу ... пожалуйста!

Он побагровел и заорал на меня: — Ты что, глухой? Я тебе сказал, что у нас нет досок.

Что мне оставалось делать?!

Я извинился за то, что осмелился его побеспокоить, и ушел. Во дворе лесоторгового склада лежали доски — много досок, когда уходил, я их видел. Но, может быть, они куда-то уже занаряжены и поэтому не продаются!

Один сведущий человек, которому я рассказал про свой неудачный визит в эту контору, пояснил мне ситуацию.

— Доски у него есть, и они продаются, но продает их только по звонку «сверху». Он любит, чтобы ему позвонили и сказали, что такому-то «надо помочь»! Он супер-бюрократ.

Я вернулся в свое учреждение и принялся за работу, но все валилось у меня из рук. Доски, доски! Десять досочек. Если я их не добуду, то мне с семьей придется ночевать под открытым небом. Пол в моей единственной комнате прогнил, старые половицы выброшены на свалку, плотник со своими инструментами сидит в палисаднике и ждет, когда я привезу доски, но для того, чтобы у меня появились эти проклятые доски, кто-то влиятельный должен позвонить по телефону в контору к этому директору и сказать, что «мне надо помочь». Задача ясная! Но кого попросить «сделать звонок»? Я стал перебирать в памяти своих влиятельных друзей и знакомых.

— Этот не годится ... Тот, пожалуй, не обладает достаточным весом да и, может, еще супер-бюрократ просто-напросто не посчитается с его звонком.

Я смотрел на свой черный, цвета вороньего крыла, настольный телефон и думал. И вдруг мне показалось, что мой телефон, подмигнув мне, прошептал: «А я на что? Мы вдвоем отлично справимся с этой задачей безо всякой посторонней помощи».

— Как?

— Очень просто! Позвони ему сам!

— Ну, позвоню. А он спросит, кто говорит.

— А ты скажи, только сердито скажи: «Ты что, голоса моего уже не узнаешь?.. А дальше все выйдет как по маслу!»

Я так и сделал. Тогда завсклад спросил: «Кто говорит?», я сердито бросил: «Ты что, голоса моего не узнаешь?»

После некой паузы он ответил, хихикнув:

— Кто же еще может мне звонить, как не дармоед Михако!.. Слушай, Михако, еще одну левую машину — ты слышишь меня?

— Слышу, — сказал я.

— Еще одну ... сделаю, а потом закатимся с тобой в «Апацху» на копченое мясо и натуральную изабеллу ... и дадим жару!

Тут я, поняв, что он уже у меня на крючке, тоже выдержал паузу и сказал так строго, как только мог:

— Потом пойдешь со своим другом мясоедом Михако в «Апацху», а сейчас ты на paбoтe и обязан думать о делах, а не о развлечениях.

— Виноват, — это откуда говорят?

— Из Комитета...

— Из Комитета? — в голосе его послышался испуг.

— Ты что, в первый раз мой голос слышишь? — заорал я на него.

— Простите ... я думал ... я ... Комитет, — лепетал он.

— Да кто это, в конце концов, говорит со мной? — проорал я еще громче.

— Ваш покорный слуга, завсклад Хабурзания... уважаемый товарищ, извините, я думал, что звонит Михако ...

— Ладно, ладно! — смягчил я. — Хватит оправдываться. Как дела-то идут?

— Хорошо идут, — сразу встрепенулся он, — план выполнен на 120%, но мы не сидим сложа руки и готовы принять любое Ваше указание.

— Смотри, Хабурзания! Год на исходе! Не подведи!

— Не подведем, уважаемый товарищ!

— Что я еще хочу у тебя спросить ...

— Слушаю, уважаемый товарищ. Весь — внимание!

— У тебя не найдется несколько штук досок, а?

— Если нужно для Вас, — и несколько кубометров найду! Куда прикажете доставить?

— Не надо. Я пришлю за досками своего человека.

— Не беспокойтесь, высокородимый. Скажите только, куда прислать, и все будет сделано.

— Нет, нет! Я пришлю своего человека, — повторил я недовольным тоном.

— Как прикажете!

Я положил трубку с чувством глубокой благодарности, посмотрел на свой телефонный аппарат цвета вороньего крыла: «Ты подкинул мне блестящую идею, спасибо тебе». Да, но как быть дальше? Если я приду в контору, то он узнает меня и догадается ... Впрочем, когда утром он говорил со мной в своем кабинете, он даже головы не поднимал, бурчал себе под нос: «Нет, нет и нет!» Вряд ли он узнает меня!

Так и получилось. Узнав, что я «посланец», он поднялся из-за стола и пошел ко мне навстречу с протянутой для пожатия рукой. Я спросил, — сколько я должен уплатить в кассу конторы за десяток досок.

— Какие деньги, — замахал он на меня руками, — то же копейки!..

— Нет, — твердо сказал Я, — шеф будет очень недоволен, если узнает, что я взял доски у Вас бесплатно.

Позвонил он девушке из бухгалтерии. В одно мгновение она мне выписала счет на ... рубля восемьдесят три копейки.Под расчет у меня не было, а у девушки тоже не было двадцати трех копеек, чтобы дать мне сдачи.

— Ничего, — сказал я, — не беспокойтесь. Такая мелочь.

— Сию же минуту надо найти до копейки! — прикрикнул на девушку директор.

Она послушно кинулась менять деньги, и пока я не получил все под расчет, директор не отпустил меня.

— А машина-то у тебя есть? — сказал он ласково, когда я опустил в кошелек монетки.

— Нет!

— Сейчас будет! Найдем не только машину ... Если надо будет, и трактор найдем, и танк найдем ...

Он проводил меня до двери с табличкой «Завсклад» и, хитро улыбаясь, спросил, видимо, на всякий случай для проверки, полушепотом:

— Он все там же?

— Там же! — сказал я.

— Да будет всегда с ним удача. Хороший он человек, умный человек. Мы с ним — большие друзья!

Рабочие на дворе погрузили доски на машину, я сел рядом с шофером, и мы поехали ко мне домой, к плотнику, загоравшему в палисаднике вместе со своим топором и рубанком. Еще раз большое тебе спасибо, мой телефон!

Перевел с абхазского Л. Ленч.

ИЗ РАССКАЗОВ О ДЗУКУ И ДЫГУ

1. Погубили они меня!

Дыгу был в отчаянии. На этого человека надеялся, как на каменную стену, и кончилась безбедная жизнь, ума не приложит, что теперь делать ...

Дзуку, дружок его закадычный, только недоумевал:

— Да что, послушай, случилось? Тебя не узнать!

— Еще бы! Убил меня мой сосед, автоинспектор Маркоз ... будто ножом полоснул.

Дзуку стал соображать: у Дыгу нет даже велосипеда, причем же aвтоинспектор? И он робко спросил:

— Плохой сосед, да?

Дыгу даже плюнул с досады:

— Да такого соседа мне в век не найти! — И показал на двухэтажный особняк неподалеку от своей развалюхи. — Посмотри, как жил человек! Беседку видишь? Гараж видишь?

— Вижу. Ну и что, что вижу?

— А то, что это все было его.

— Небылицы ты мне рассказываешь! — возмутился Дзуку.Он ведь здесь без году неделя. Когда он успел так отстроиться? Тут жили еще наши пра-пра-прадеды и то такой пацхи не имеем, какая у него стоит позади «дворца»!

— Я же говорю, умел жить. Да и мне от него перепадало. Господи, как же быть-то теперь?.. Заложил фундамент, да видно, так с ним и останусь. Погубил меня соседушка!

И Дыгу рассказал непонятливому другу одну из тех маловероятных историй, которые, если не трудно представить, то трудно поверить.

С тех пор, как заступил на пост у развилки шоссе автоинспектор Маркоз со свистком во рту, нарушителям жизни не стало. Все без разбора дырявил талоны. Скольких шоферов лишил прав! Можно подумать, борец за справедливость, пошел с голыми руками на льва, вот и поплатился. Только нет, нет и еще раз нет! Все было не так. Однажды, правда, он засадил за решетку шофера, который попытался всучить взятку. Тут бы сказать: молодец, дай ему бог здоровья, если бы все так поступали, давно покончили со взяточничеством. И верно, Маркоз взятки бы брал ... Он сам говорил, что терпеть их не может. Но есть маленькая слабость — от ста граммов не откажется: работа нелегкая, весь день на ветру ... Кто же не угостит, видя свой талон между зубцами инспекторских кусачек? «В какой хочешь ресторан поведу!» — скажет. Маркозу ресторана не надо, слушай, какой ресторан — он на работе, далеко отойти не может, а в киоск — пожалуйста, — стоит прямо носом к дороге. «Сто грамм и закусить», — говорит водитель буфетчику. «Пусть и тебе нальет,говорит Маркоз шоферу.Не выпьешь, так хоть поднимешь. Я же кавказец, не позволю себе пить в одиночку, как сиротa!» С того самого дня и пошел слух, что неистового Маркоза-автоинспектора легко можно угомонить сотней граммов.

Дзуку сокрушенно качал головой:

— Видно, нет праведников на свете, иначе как мог такой человек столь низко пасть! Наверно, эти бестии на колесах подпоили, да потом и шантажировали ...

— Слушай дальше, — прервал его Дыгу. — Как прошел слушок насчет ста граммов, так все шофера стали останавливаться, поравнявшись с автоинспектором, и приглашать в киоск. Хозяин ларька наливал по сто, бросал на тарелку привычную закуску. Маркоз тут же опрокидывал стопку. А водитель с удовольствием расплачивался — и за Маркоза, и за невыпитый свой стакан. За день таких угощений набиралось порядочно. Как-то он остановил шестьдесят шесть машин. С каждой, как положено, сто граммов. Вот на шестьдесят шестой и попался ...

— Конечно,вздохнул Дзуку, — он, бедняга, уж и на ногах не стоял. Мыслимо ли столько выпить!

— Думаешь, пьяный был? Да ни в одном глазу!

— Так не бывает, — уверенно возразил Дзуку, — если, ты гoворишь, шестьдесят шесть машин... Если все это взять и слить в кувшин, то получится семь литров без малого. Да как я поверю, чтоб такое количество могло уместиться в желудке и чтоб ни в одном глазу! Хочешь верь, хочешь не верь. А пить надо умеючи.

— Да как ни умей, а столько в жизни не осилить.

— Простота ты святая! Что же он, по-твоему, водку глушил? Хозяин ларька воду ему наливал, а водителю откуда знать, что там в стакане? Его дело платить. Вроде бы никто не в обиде: водитель, довольный, дальше едет, а буфетчик с Маркозом вечером барыши считают... Вот в такой-то момент их обоих и накрыли. Себе, понимаешь, жизнь испортил и меня погубил.

— Не пойму, тебе-то какое дело? «Убили, зарезали, погубили!» Сосед мошенничал, посадили. А тебе что с этого?

— Не знаешь ты, как я поджидал его каждый вечер. Идет с работы, а для меня явление Христа народу. Жду не дождусь, когда сядем за нарды ... Ах, как он меня разорил! Нарды же — мой хлеб. Только фундамент успел заложить — и тут на тебе, взяли. Без такого соседа остался ... Нет, не его — меня они погубили!

2. Взаимопонимание

Дыгу и Дзуку отправили телеграмму племяннику Сократу в Ростов: «Волнуемся. Срочно сообщи здоровье брата Лаврентия — твои дяди».

Через два дня приходит ответ:

«Постигло несчастье, Лаврентий вчера скоропостижно скончался в центральной больнице. Как и где хоронить? Сообщите родным, пусть собираются, вместе погорюем — ваш Сократ».

Дзуку получил телеграмму в отсутствие Дыгу и опечалился: он любил брата Лаврентия. В слезах застал его Дыгу.

— Что случилось? У тебя кто-нибудь умер? — спросил он.

Дзуку показал телеграмму. Прочитав, Дыгу задумался. Потом уселся за стол, подвинул к себе лист бумаги.

— Давай сочиним ответ. Успокойся, не умер твой Лаврентий ...

Дзуку смотрел, раскрыв рот, а изобретательный Дыгу писал:

«Не отчаивайся, Сократ. Брат Карло завтра утром прибудет. Сестра Лимо только что вылетела самолетом и будет на месте еще до обеда. Сосед наш Мачалкян тоже пожелал разделить с тобой горе. А младший зять Иаблочкин, узнав о случившемся, отплыл теплоходом. Пока не достали билета нашему общему другу Мандарадзе, но мой побратим Милитон обещает устроить на завтра. Сами же выезжаем с профессором Чачбой на «Жигулях». Ждите у центрального входа в больницу. Твои Дыгу и Дзуку».

Наивный Дзуку ничего не понял, и Дыгу снисходительно разъяснил:

— Беда мне с тобой ... Ну да уж ладно, мотай на свой длинный ус. Бедный Лаврентий — всего-навсего лавровый лист. И нас волнует, в какой он цене. Из Ростова ответ, вызвавший у тебя скорбные слезы: упал дядя в цене со вчерашнего дня. На центральном рынке никто не берет, лучше умереть, чем такое! А мы отвечаем: сиди тихо и не блажи. Завтра получишь корольки, лимоны прибудут самолетом к полудню. Яблоки жди в порту. Не брезгуй и мочалкой ... Мы же на частных «Жигулях» подкатим к центральному рынку, везем с собой чачу. Это незаменимый помощник в наших делах — можно сказать, профессор!

Дзуку сосредоточенно морщил узенький лоб.

— Понятно, понятно ... А вот кто — Милитон ? Такого не знаю.

— Самого главного ты не усек. В Милитон весь гвоздь! Стоит он на мосту через реку Псоу, и как поднимет свою пеструю палочку — проскочишь, а опустит, считай, что придавит. Вот так-то, мой дорогой Дзуку!

3. Заявление с того света

Дыгу. Чудеса-то какие! И чего только не бывает на свете, о чем только не услышишь!

Дзуку. А что такое?

Дыгу. Клянусь прахом отца, ничего подобного никто еще не слыхал.

Дзуку. Ну если про чудеса — так лучше не трудись.

Дыгу. И ты знаешь? Кто же тебе рассказал?

Дзуку. Кто — неважно. Рассказали. Один мадридский богач, любитель менять дома, взял да и умер. Что ж делать, надо хоронить. Стали опускать гроб в могилу, а он столкнул крышку, сел и ну всех поносить последними словами, как, дескать, посмели спящего нести в новый дом! Не могли дождаться, когда проснусь?

Дыгу. По сравнению с тем, что я знаю, это пустяк.

Дзуку. Тогда, наверно, о бедняке из Рио-де-Жанейро, которого похоронили ...

Дыгу. Помер — куда ж его деть, как не похоронить!

Дзуку. Так вот, в ту же ночь какой-то вор разрыл могилу и давай pвaть у покойника золотые зубы. Повытаскивал все, а покойник ему: «Дай бог тебе здоровья, всю неделю они меня изводили, скул не мог разжать. До чего легкая у тебя рука, совсем не было больно! Извини, я не при деньгах. Подождите у себя в кабинете, я тут неподалеку живу». И — ходу. А у вора душа как ушла в пятки, так больше и не возвращалась.

Дыгу. Вздор и чепуха! Этим кого удивишь? Сколько раз слышал: похоронят, а он полежит-полежит и как ни в чем не бывало домой. Либо к полуночи, либо перед рассветом заявится... А ты слышал, чтоб воскресали день за днем восемь месяцев кряду?

Дзуку. Нет, такого быть не может.

Дыгу. Может, клянусь прахом отца!

Дзуку. Если в доисторические времена ...

Дыгу. Какое там в доисторические! В нашем городе произошло. И не тыщу лет назад, а всего месяц.

Дзуку. Опять ты плетешь.

Дыгу. Хорошенькое «плетешь», когда это сосед мой Сурен, мир праху его ... Сурен Кярагозович. На его могиле уже трава выросла. Ему же и горя мало — в одно прекрасное утро очнулся и встал. Встал и прямиком в город. Что дальше — и сказать не могу ...

Дзуку. Не можешь, я за тебя скажу. Наверно, все заживо попадали. Покойника, конечно, уж и узнать было нельзя.

Дыгу. Не попал ты и на сей раз: не домой он двинулся, не к родным.

Дзуку. Ну так к тебе, соседу, наведался.

Дыгу. Зачем я ему? Сурен Кярагозович, да будет земля ему пухом, ни на что не отвлекаясь, попер прямо в Исполком городского Совета. Так ему обрадовались искреннее, чем иные родные. Обитые красным дерматином двери, что стоят друг против друга в два ряда ... разве что в исключительных случаях открываются перед простым смертным. Перед ним же так и распахнулись! Развернул Сурен Кярагозович и положил на стол заявление, которое написал там, в загробном ...

Дзуку. Какое такое еще заявление?

Дыгу. Обыкновенное. Прошу, дескать, разрешение на снос дома, что под горой Баграта. Построен он до революции, пришел в крайнюю ветхость. И вообще — дом деревянный, низенький, кроме того, ненадежен и на вид непригляден, из-за чего ночами глаз не можем сомкнуть. Разрешите снести и на его месте построить новый.

Дзуку. Неужели отказали человеку, притащившемуся с того света?

Дыгу. В тот же день наложили резолюцию! Я уже десятый год обиваю пороги, добиваясь разрешения на постройку к дому тyaлета и ванной — толку никакого. Ссылаются на то, что в трехкилометровой зоне от моря постройки запрещены. Хоть головой бейся — слушать не хотят!

Дзуку. О тебе потом поговорим. А что же твой воскресший сосед?

Дыгу. Снес старый дом и новый построил, двухэтажный, с колоннами и балконом. Дворец себе отгрохал Сурен Кярагозович, земля ему пухом ...

Дзуку. Погоди, погоди ... Как так «пухом»? Чего бы ему теперь не жить-поживать? Все есть, живи себе до старости в тишине и покое!..

Дыгу. Да о какой старости ты говоришь? Как только выстроил дом, накатал завещание на имя племянника и отбыл восвояси. А племянник, воскресивший дядю, недавно устроил такие поминки, что нескоро забудут. «Дядя у тебя был настоящий, земля ему пухом», — сказали те, что поставили резолюцию на заявлении с того света, и еще раз помянули вынужденно воскресавшего человека.

4. Пришлось учить, как пешком ходить

Дзуку стоит на уличном перекрестке, как ребенка держа за руку тяжело дышащего грузного мужчину.

— Вот и дошли. Тут гляди в оба.

Мужчина тупо смотрит перед собой.

— Гляжу, да боязно что-то...

— Чего бояться! Один раз правильно перейдешь и научишься.

Дыгу идет навстречу и останавливается в изумлении: «Неужто обучает правилам уличного движения? Ведь сроду не сидел за рулем!»

Мужчина упирается, никак не решится ступить на мостовую.

— Не могу! Вчера чуть не сбили ... Нет, не могу! Наехал на меня да еще орет: «Чего рот разинул, не видишь, дорога моя!» Я забыл, где и зачем родился.

— Mожет, он был прав?

— Черт ее разберет! Как зажегся зеленый светофор, я и двинулся. Все по правилам, которым ты учил ... На середине он и налетел. Эти таксисты никаких законов не признают.

— Так ты же и виноват! Я ж тебе втолковывал, когда для машин зеленый свет — стой и жди. Говорил я тебе?

— Чего ты путаешь человека? Ведь поди он на красный свет, передавил бы. Тоже мне — знаток! В арбе едва разбирается, а о машинах толкует.

— Да я его не машину учу водить, а ходить.

— Как так — ходить? Больной, что ли, он?

— Хуже! Тридцать лет его возила персональная машина. Пешком по городу не ходил. А недавно сняли с работы, и он словно впервые ступил на землю. Вот я и учу его ходить ножками. Но никак не может усвоить, как улицу перейти. Все ему кажется, что катит в своей персональной. «Больной» ... Хуже больного!

Перевел с абхазского Г. Ковалевич.

ДЖУМА АХУБА

ТУГАН

Принесли его среди бела дня прямо из лесу. И имя дали в тот же день — Туган.

Как угадал он, каким звериным хмурым чутьем своим, что отныне жизнь его противоестественно переменилась? Стал он носить ненавистную собачью кличку — она была тягостна, как и железная цепь на шее: человек совершил еще одно страшное насилие. Позовут: «Туган» — и он вздрагивает от ярости и тоски. Как презирал он собачье отродье — его трусость, неволю, его преданность человеку!

Не выносило звериное сердце и человеческого взгляда: нaсмешливо, грубо смотрели люди. Помнил он громкий хохот, визг и дух псиный, запахи жилья человеческого, когда несли его по деревне в железной клетке... Люди стояли над ним — он видел их ноги в крепких пыльных сапогах, — стояли над ним и смеялись: волчонок грыз цепь. Волчонок в собачьей будке...

Где ему было порвать цепь, еще шатался на слабых ногах. Bceго-то и времени прошло несколько лесных вольных зорь, как открыл глаза на белый свет.

Одно ему было — с голоду околеть. Не хотела его душа помириться с долей, которую уготовил ему человек. Только волк был еще молод, и, верно, гордость зверя еще спала в нем. И человек это знал. Должен был наступить конец звериному бунту – брюхо умнее.

И вскоре пожирал он все, что давали. И как сожалел о тех днях, когда отворачивал морду от красного мяса и вкус железа — кислый вкус голода сводил ему глотку; когда рвал он на себе и грыз цепь, волочившуюся за его собачьим ошейником!

Нет, стоило жить — ради тепла и тяжести в истосковавшемся брюхе, ради пьяного запаха крови — он о воле напоминал. Ради этого стоило жить.

Шел день за днем, и настал срок, когда сняли с него железо наконец. Давно окрепли его лапы, и грудь раздалась. У ног человека лежала цепь — со следами от яростных зубов. Человек улыбался, он был доволен собой. Зверь был в его власти, и он мог поступить с ним как хотел.

Туган встряхнул шеей и потом долго, томительно глядел на голубой дальний лес. Легкий ветер нес незабытые запахи. И Туган навстречу им вытянул морду.

А человек улыбался. Но в глазах были хитрость и сила нaстороженной мысли. Он поднял цепь и собрал ее в широкой ладони.

Что несли запахи прели травяной, синей вечерней хвои? Что незабытое оживало в сумрачной душе зверя, что волновало его открытые ноздри? Веселый человек позвякивал цепью, и Туган оглянулся на этот железный звон.

Баран, щипавший траву у забора, заблеял и выгнул рога. Toгда Туган двинулся к изгороди. Он шел медленно, и лапы оставляли в песке тяжелые и широкие следы.

— Туган! — позвал человек.

И волк оглянулся на этот зов. Человек звал ласково, как одну из своих собак. Позади человека сквозь плетеный забор виднелся густой лес, и у калитки стояла большая собака.

Легко, одним махом перескочил Туган низкую изгородь.

И тут же, как выстрел, раздался крик человека:

— Держи-и!..

И — опять шея в цепи. И цепь стала крепче, еще тяжелее.

А как он бежал к лесу, как гнались, настигая, следом собаки; их псиный дух бил ему в ноздри, и с отчаянием, злобой он pванулся к глотке хозяйского пса... И промахнулся в прыжке.

За три долгих дня ни разу Туган не притронулся к пище. Он не испытывал голода. Лежа с цепью на шее, глухо, смотрел на далекий лес, и лес то накрывался облачной тенью, то по зеленой стене его текло солнце, темная глубина его обнажалась на миг, озарялась...

И ни разу Туган не поднялся на лапы, глаза его гасли, прикрытые веками, — он ощущал лишь железную привязь, и ошейник давил ему голодное горло.

Но особенно невыносима была для него рука охотника. Он подходил, садился на корточки перед мордой Тугана, теплая рука ложилась на голову и гладила шерсть. Рука, убившая мать. Рука, которая лишила его свободы ...

И однажды он схватил эту руку зубами. Человек отпрянул и взмахнул плетью. Туган поднял морду с прижатыми к затылку ушами. Он ждал удара. Но хозяин опустил плеть и ушел.

И на следующий день он без страха протянул свою руку. Tyган слышал сухой шорох шерсти под рукой человека. Дремлющая душа его чего-то ждала, и он вслушивался, казалось, в ее быстротечные сны... Собака подходила и равнодушно смотрела. Иногда сумрачно открывая глаза, волк встречал ее убегающий взор.

Им вместе давали еду. Хозяин стоял в стороне, наблюдал. Он видел, как вставала шерсть на волчьем загривке. Он про себя считал уходившие дни, он был человек терпеливый.

Собака ночами охраняла дом, а днем хозяин забирал ее с собой на охоту. Он в сапогах шел по дороге, ружье торчало у него за спиной; собака мелко бежала в траве. Туган смотрел, как они yдaлялись. И лес заслонял их, и легонько ломило в широких нaдбровьях от близкого печального света... Лес — синий — заглядывал в глаза ему, расступалось чужое небо, и страшное дневное светило скрывалось в синей чащобе. И появлялось желание поднять острую морду и выть в пустое сияющее небо. И не было голоса...

Но вот ночью однажды до слуха донесся звук его родины. Мигом вскочил Туган. И звук повторился — далекий и слабый, из леса. Он позвал, наконец, своего жителя, снившийся лес. И Туган прыгнул в зовущую темноту.

Цепь дернула его к земле.

И опять, как живую, он кусал, рвал эту окаянную железную руку, державшую пальцы вокруг его горла! Не было сил их стряхнуть. И впервые Туган завыл. Жалоба, мольба о спасении, бессилие звучали в его неистовом вое.

Забрехала собака. Одна за другой залаяли собаки в поселке. Повыбежали из домов люди. Свист, выстрелы... И вой в лесу оборвался.

Миновали, однако, день, вечер, и вой повторился — и ближе. И Туган ответил.

На третью ночь волки подошли к самому дому.

И так — из вечера в вечер... .

Вернувшись с охоты, собака ложилась возле будки Тугана. Она приносила с собой запахи леса. И волк успокоенно клал лобастую голову на лапы. Он стал привыкать к песьему духу.

Как-то утром пришел хозяин, откинул дужку замка и намотал на левую руку свободный конец цепи.

— Ну, Туган, — сказал он, — пора.

Солнце светило из-за леса, полевая сырая дорога, истолченная овечьими копытами, стороной огибала опушку, ложилась в утреннюю длинную тень. Верхушки синих сосен, и солнце над ними, и теплый боровый пар — грибные запахи родины... Человек сжимал в кулаке звенья цепи, он шел за волком, луговая трава вымыла его пыльные сапоги. Он шел скоро и посвистывал бежавшей позади собаке.

Сердце Тугана стучало: все новые запахи распахивались перед ним, и вот ударил по сердцу запах родного волчьего логова — след стлался по старой слежавшейся хвое, и Туган грудью вломился в ельник; тугой железный ошейник рвал ему шерсть... Быстрыe шаги человека трещали за спиной, и жарко дышала и взлаивала бежавшая по следу собака.

Охотник скинул с плеча ружье. И вдруг, подтянул зверя и отстегнул замок на ошейнике.

В замешательстве глянул на человека Туган. Тот наклонился и погладил его, как гладил своих собак.

— Вперед, вперед, Туган!

Его догнала собака, лая громко и тонко. В ноздри Тугана шел свежий и сильный запах — волчья стая недавно рыскала в молодом еловом подлеске. Хитрый и осторожный зверь, крови единой и цвета одного с лесными сородичами, оживал в Тугане — и не было никогда человечьего духа, лес очищал его память.

Нагнал стаю Туган на поляне, и волки повернули было к нему. Но собачий лай смутил их. Волки обнюхали зверя и отошли.

Недоумевая, шел за ними Туган. А в кустах все бежала собака, лаем она звала человека. И ненавистен Тугану был этот брех, вражий, трусливо сторожкий скок позади. Туган чуял приближение момента, когда кинет он свое тело и сомкнет клыки на собачьем окровавленном горле ... Но волки опередили его, оторвавшись от стаи, один из них прыгнул к Тугану.

Злобный, жестокий взгляд встретил Тугана. И тут же ударил выстрел.

Волк бился в траве. И когда Туган подошел, чтоб зализать красную рану — кто знает, может, это была кровь родного отца,— раненый зверь вцепился ему в плечо и сдавил слабые зубы.

И снова выстрел — в упор!

Волк приподнялся на передние лапы и рухнул. В отчаянии кружил вокруг него Туган. Что-то совершил он непоправимое, но что и когда? Мысли его прервал человек. Вновь на шее Тугана замкнулся ошейник.

Опять была та же стена низенького сарая, опять та же цепь... Но теперь Туган не кусал и не дергал ее. Спала уставшая собака. К рассвету подбиралась тяжелая темная ночь. Туган вслушивался в тишину. Как ждал он родного призывного воя, как каменели жадные уши! Ночной лес молчал — волки ушли.

Днем на стене сарая человек распялил волчью шкуру. Он постоял во дворе, вытер руки о траву и кликнул собаку.

В одиночестве остался Туган. Неотрывно смотрел он на страшную стену — воспоминания ли проходили перед ним, а может, соленой кровью, смешавшейся с вялым знакомым запахом шерсти и умиравшего дыхания, веяло в его ноздри, и эта кровь будила в нем смутное сознание предательства...

Человек оказался мудрее зверя. Он хотел убить в нем извечную память плоти и крови, чтоб зверь стал жить послушным его человеческой воле. И хитрости.

Волки ушли, и напрасно ждал Туган из вечера в вечер. Молчал лес.

Наступило утро, когда хозяин, потрепав за ушами, снял цепь с его шеи.

До вечера Tуган бродил по двору. Он испятнал песок следами ленивых шагов, подолгу лежал, только все существо его ожидало ночи. Чем ближе клонилось к закату, тем ближе казался лес, и волнение пробегало по его шкуре. Чуял Туган, что неспроста отпустил его человек. Но силен был зов леса, и человек не мог знать его силы! Волк ждал темноты и готовился к ней.

Он упирался мордой в косые прутья калитки, подходил к ней и раз и другой и возвращался во двор. Зверь тоже хитрил.

Охотник молча смотрел.

Солнце зашло. И на лес легла холодная тень. Волк стоял у калитки — все не меркло желтое небо. Он скосил глаза на хозяина: тот спокойно сидел на крыльце и чистил ружье.

И тогда в тяжелом прыжке перемахнул Туган на дорогу.

Крики, и выстрел, и злобный собачий лай!.. Но только собственное рвущееся дыхание услышал Туган; тихо было жилье человека. И волк оглянулся.

Охотник стоял высоко на крыльце, руки в бока, щека его кривилась в усмешке. У ног лежала собака.

Два дня человек не ходил на охоту. Он работал во дворе и по дому и, казалось, забыл о бегстве Тугана. Но неспокойна была собака, временами она подходила к волчьей пустой конype и обнюхивала ржавевшую цепь и скулила. Охотник принес свежей соломы и постелил в конуре.

Он знал волчий закон.

На третий день Туган вернулся из леса. Слабое подвыванье услышала собака и вблизи дома встретила волка. Вместе они вошли на подметенный, расчищенный двор. Хозяин молча повернулся спиной. Он поднялся на крыльцо и ушел в дом. А собака била хвостом, заигрывала с Туганом; прихрамывая, тот добрел до своей конуры и вполз на солому...

Рука человека опустилась на его голову и провела по загривку.

— Туган, Туган,— ласково сказал хозяин. Он приподнял волчью морду; вся она была в крови, в глубоких ударах клыков. Но ни стона не издал Туган. А когда хозяин присыпал раны порошком и боль отступила, он глянул впервые в человеческие глаза и увидел в них сострадание и доброту.

— Туган, Туган, — повторил хозяин.

Туган благодарно лизнул его руку.

Уже другая, новая для него наступила жизнь с этого дня. А та, прежняя, только готовила, видно, большие перемены...

Заботливо, сытно кормил его хозяин. Раны заживали, и крутые рубцы закрывала отраставшая шерсть.

А перемены, и верно, настали: не на привязи, а вольно вышел Туган однажды за калитку с хозяином. У того покачивалось ружье за плечом, тугой патронташ опоясывал ватник, и шагал человек к лесу. Собака забегала вперед: ей было радостно оттого, что шла на привычное опасное дело, для которого жила при охотнике.

До полудня шли они по лесу. Сыростью сквозило из чащи, Туган и собака принюхивались. Из близкого ущелья тянулся туман. А человек спокойно шагал и шагал и думал что-то свое; он не был доверчив, этот старый охотник, но хорошо знал жизнь леса и хитрого зверя, и знал он еще свою собаку и на нее положился: он думал посторонние думы, но был начеку.

И когда раздался собачий лай, он оборвал ненужные мысли.

Туган сразу напал на след и повел за собой собаку и человека. Надежда теплилась в нем: он бы ушел навсегда, затерялся бы в волчьей стае среди непролазных чащоб — зов темной родины гнал вперед. Но — сзади неотступно шел — человек, и волк боялся его и любил. И не хотел ему зла и измены.

А волки уходили к ущелью.

Странное это было преследование — зверь шел на зверя, волки чуяли вражью, незвериную хитрость в повадках и порысках чужака, и смерть от огня и грома несла собака, бежавшая рядом с их единокровным братом, и была непонятна их близость. И тогда волки повернули назад. Как на кабана, отбившегося от стада, с разных сторон ринулись они по кустам на преследователей – на верную смерть, на гром выстрелов, на жизнь, а ярость слепого инстинкта — вела их... Волк против волка, здесь не было выбора, потому что жизнь одного была смертью другим.

Им некуда было уйти, Тугану с собакой. И в волчьем прыжкe — он стоил гибели матерому зверю — погибла и последняя нaдежда Тугана на возвращение к роду: теперь он защищал свою жизнь.

У обоих были волчьи клыки и волчья сила. А с собакой скоро разделалась стая. Ее визг уже не просил ни помощи, ни пощады. И в последнем усилии Туган разжал челюсти и прыгнул на этот прощальный крик, в волчью стаю, которая и ему готовила кровавую смерть...

Выстрелы били один за другим...

Туган кружил вокруг умиравшей собаки. Подошел охотник, опущенные стволы торчали из-под локтя.

Человек стоял над своей собакой. Он знал, что другой судьбы у таких не бывает: они не умирали от старости — они умирали в бою. И сам он был стар, и эта собака была, конечно, последней.

И человек думал об этом и еще о многом и прощался с животным, которое было ему верно.

А Туган смотрел на хозяина и ждал его слова.

Теперь было ясно, что дорога к своему роду закрыта для него навсегда. И от человека он не отставал ни на шаг. А если тот надолго куда-нибудь уходил, оставляя Тугана, волк тосковал и у калитки ждал его вечернего возвращения. И все-таки не любил Туган человеческой ласки, с трудом он сносил жесткую руку, пахнущую табаком и ружейным дымом, когда хотелось хозяину погладить его, как домашнего пса.

По тому, какая была у него крепкая шея, какие были острые уши, мог любой распознать, что за кровь текла в его жилах.

С гибелью собаки изменилась и охотничья жизнь человека. Она стала ночной.

И снова воспрянула душа у Тугана!

Уже на дворе стояла зима, дули холодные ветры. Охотник с Туганом уходили в лес по лунной морозной дороге.

Однажды в глубине леса человек остановился на перекрестке тропинок. Было тихо в ночном зимнем лесу. Человек снял ружье, висевшее за спиной, и привязал его к поясу. Накануне он высмотрел высокую сукастую ель и примерялся теперь, как удобней ему при своей старости забраться на дерево.

По-своему Туган рассудил хозяина: выходило, что здесь придется им ночевать, и он умостился под комлем в снегу. Лунные тени перебегали тропу, в небе стоял снежный безжизненный свет; и от большой тишины и покоя в дремоте отдыхала уставшая волчья душа.

Потом слабый, будто издалека, будто из сна, послышался родной голос. Бодрствовали и во сне уши Тугана, он мигом вскочил. Не волки ли, окликавшие его в летние далекие ночи? Уж не зовут ли к себе? Напрягшись, слушал Туган, уши, не дрогнув, стояли, как кaменныe. Но с какой стороны доносился призыв? Туган кинулся к ели и в примятом снегу поднялся на задние лапы, уперев передние в ствол, — с неба, закрытого тяжелой хвоей, падал этот зовущий вой!

Человек подражал волчьему вою.

Он сулил только беду — огонь выстрелов, спрятанный в длинных железных стволах. Огонь, смерть сулил зверю этот вой человека: человек был хитер, беспощаден, он был и всесилен, потому что, когда хотел, мог прикинуться зверем. Он был загадочен в своих превращениях. Он обманул мать Тугана, волчица вышла на зов и погибла под выстрелом. И мелькнула в памяти волка та далекая лунная ночь: тогда он впервые узнал, как беспощаден и страшен этот грохочущий пламень, с которым дружил человек. Он — слабый волчонок — метался, оглохший от грома, а человек расчетливо ждал, когда лапы звереныша опутает крепкая сеть... Взрослый волк помнил последнюю ночь, оборвавшую волю, и уготованную кровью судьбу — она убила в нем дикого зверя, надела железную цепь, заставив полюбить непостижимого в его зле и добре человека...

И Туган поднял морду навстречу этому вою. Будто оплакивая свою жизнь, он издал тихий и жалкий звук, потом завыл протяжно и дико, как воют матерые волки.

Он выл и тогда, когда перестал человек. И близко ответил ему волчий голос.

С тоской шел Туган к своему собрату. Ничего не осталось в его сердце, кроме тоски... Они сошлись на тропе, и глаза Тугана встретили желтое мерцание глаз обреченного зверя. Они не успели обнюхать друг друга — человеку не было дела до волчьей тоски, он убивал их, потому что они убивали, потому что самому ему надо было жить. Он выстрелил.

Все больше шкур заполняло дощатую стену сарая. Но старый охотник знал, что скоро не сможет, как прежде, служить своему делу: за долгий век руки его устали и глаз был уже не тот.

Тяжелее стало охотнику вечером подниматься на свою ночную работу. И все же он брал ружье, с крыльца окликал Тугана: «Пора!» Человек знал о своей жизни самое главное: она приносила людям добро.

Из ночи в ночь повторялось одно и то же, и Туган хорошо служил. Он научился заманивать зверя под выстрел.

А днем он сторожил дом. Это тоже была его служба. Двор, сарай, дом — все, что, по его понятиям, составляло большое жилье человека. Туган ревновал к чужим, но особенно ревновал он к чужим хозяина. Прохожий человек или знакомый охотник, живший по соседству в поселке, с опаской останавливались, чтобы перекинуться с хозяином добрым словом, — Туган скалил зубы. И не мог хозяин незаметно уйти со двора, тут же Туган кидался следом за ним. Совсем забыл Туган о цепи, она ржавела у будки как память о хмурых днях его детства... И звон цепи позабыл.

Но человек не забыл. В один из весенних дней он позвал Тугана и надел на него старый ошейник. «Так-то, пожалуй, лучше», — сказал он себе, а Туган озадачился: может, хотел человек напомнить о детстве, хотел пошутить? Потом он скинет это железо... Только человек не шутил и крепко защелкнул замок на ошейнике.

На хозяине было пальто, ноги обуты в мягкие сапоги с галошами — он был одет не по-будничному. Не было с ним и ружья.

Куда они шли, зачем понадобилось хозяину вести его на цепи? Как это было понять Тугану — жизнь его научила одной дороге, других он не знал: их вовсе не было на свете. Теперь же шли они не в сторону гор и не к лесу — новая дорога спускалась в большую долину. Широкая каменная дорога, на которой не росло ни единой травинки. И, гремя железом, безглазый огромный зверь набегал на них — он был выше буйвола, и за железной башкой на плоской спине стоял человек. Бензиновой гарью свело ноздри Тугану, он потянул хозяина с этой страшной дороги. А тот поднял руку, и проскочившее мимо чудовище остановилось на полном бегу. Хозяин достал из кармана намордник и надел на Тугана.

Они приехали туда, где стояли большие дома. По каменным тропам бродили толпы людей. Туган скалил клыки, многолюдье пугало; он опять дергал цепь и заглядывал в лицо хозяину: куда он завез, зачем же им эти голые камни, населенные бесполезной и враждебной ему человеческой жизнью?

Лицо хозяина было задумчивым и тревожным.

Потом они спрыгнули в траву из кузова грузовика, лапы качали Тугана после долгой езды. Впереди было поле, и слышался разноголосый собачий лай. Туган не любил собак, но уши привыкли к их бреху, это было все-таки лучше, чем слышать человеческий говор.

Собак было много, куда ни глянь — собаки. Столько и овец не видел Туган. И коротконогая мелочь, сбившаяся в один длинный ряд, — жалкая мелочь, по колено Тугану. И чуть покрупнее, в особом ряду: длинная шерсть и острые уши, как у него. Возле каждой собаки стоял человек, придерживая ее на цепочке.

Туган с хозяином подошли к человеку, который в стороне сидел за столом. Туган поднял морду, и человек испуганно ахнул. Он закричал на хозяина, оба о чем-то заспорили. Туган в нетерпении ждал, не нравились ему гортанные выкрики того, за столом.

— Э-э, ладно, ты прав... Но что же мне делать? — сказал вдруг хозяин. Он безнадежно махнул рукой.

И они пошли к тому ряду, где стояли похожие на Тугана собаки. Еще слабо надеялся хозяин; сам бы он не ошибся, не спутал. Как можно спутать волкодава со зверем? Громадным ростом, тяжелой крепостью лап Туган среди них выделялся, как среди лисьего выводка. Одна из собак учуяла зверя, и остервенелый ее брех подхватили другие, шарахаясь под взглядом Тугана,— верно, встречались они на лесных тропах с клыками таких, как Туган.

Он хмуро глядел на оскаленные трусливые морды, пустой лай не тревожил Тугана. Но удивило, что дворняжки так и рвались из ошейников. Их глупая злоба раздражала Тугана, любую из них он мог придавить одной лапой. Так мелкие птицы писком хотят напугать сову, когда в кособокий короткий полет какой-нибудь случай днем поднимет ее из гнезда.

Другой человек спешил к ним из-за своего стола. По тому, как он кричал и размахивал руками, Туган понял, что их прогоняют. Хозяин же вступил в спор с человеком, он злился; Туган помнил его взбешенное, усталое лицо, когда однажды оба спущенных курка дали раз за разом осечку. О чем его спрашивали здешние люди, показывая пальцами на Тугана? Кто мать? Кто отец? Какой породы? А что мог ответить хозяин?

Они вернулись домой той же каменной широкой дорогой. Хозяин скинул хромовые воскресные сапоги, он не привык к их тесноте, теперь они были ему не нужны. Вечером он вышел к Тугану с ружьем, и они ушли в лес — до утра.

С такой радостью Туган никоrда не охотился! Словно хотел сделать приятное хозяину — пусть бы тот больше не брал его на собачий базар.

И многие ночи потом им приносили удачу ...

Но должен был подойти срок, о котором с печалью все чаще думал старый охотник, — всякое дело, как и силы и жизнь человека, имеет предел. Он наступил, и человек согласился: так и бывает. Уже не мог он поднять ружья, руки свое отслужили.

Давно была охотничья лунная ночь, из тех, какими хозяин всегда дорожил,— Туган это знал, и вот он не вышел из тихого дома, его рука не провела за острыми ушами Тугана, не положила перед ним теплого мяса. Только хозяйка, которую он недолюбливал, выглянула за приотворенную дверь и бросила ему в пыль кусок хлеба.

Плохое предчувствие вползло в душу Тугану. Не тронув еды, он походил вокруг дома и потом исцарапал когтями дверь, просясь в запертое жилье человека. Хозяйка, скрипя половицами, тихо подбиралась к двери, гремела засовом и слушала, как скребут когти гладкое дерево, и проклинала волка, и жалела себя в своей, верно, уж вдовьей судьбе.

— Эх, чтоб тебя леший забрал! — бормотала она и глазами искала палку покрепче: теперь ей и не выйти из дому, она-то уж видела, с какой настороженностью встречал ее зверь.

Всю ночь волк просидел на крыльце. И всю ночь люди и собаки, жившие в поселке, слышали тоскливый, плачущий вой. Так мог выть зверь, который знал человека. И только очень глупые и молодые собаки слабым брехом отвечали на этот вой, а люди говорили друг другу, что дело неладно, видно, стал совсем плох старый охотник. Верные собаки и звери чуют беду, когда она приходит к хозяину.

Охотник умер перед рассветом. И он слышал вой по себе, но все казалось далеким, печали и сожаления отошли от него перед близкой кончиной; да, впрочем, особенно не о чем было ему сожалеть, человек прожил свою жизнь хорошо. В горах была весна — доброе время, будет еще много-много таких весен, думал он, и будут перепадать теплые дождики, будет расти молодая трава, будут жить после него другие люди... Он только жалел о Тугане — пережил своего хозяина, на что он теперь людям? Теперь его жизнь пойдет иначе, по самой короткой тропе — до первого боя с волками. Звери, как люди, не прощают измены...

В низовьях реки Кодор, километрах в десяти от моря, есть небольшая долина. Влево с холмов открывается вид на блестящее море, а справа стоят горы в белых башлыках. Летом в жару с моря здесь дуют прохладные ветры. От давних времен остались развалины замка — серые камни в луговых влажных травах. Грубый камень от башен и стен... Рассказывают, что недолго стояли они, грозные бойницы зарастали травой, трескался камень; снова и снова возводили упавшие стены, но земля не держала... «Дух похороненных в той земле» не принимал человека. И он ушел из долины, крепость построили где-то выше, в предгорьях.

И стали эти вольные земли местом покоя. По сей день жители близлежащих деревень хоронят в них своих родичей.

Нашло здесь покой и тело известного в этих краях охотника Кацба. С того дня, как повесил он ружье на плечо, и до последнего его часа люди не закрывали ворота в своих хлевах.

Повяли венки, редко уже кто заглядывает на могилу. Но каждый день, каждую ночь с той весны можно было видеть у могилы волчьей масти большую собаку. Ни одно горе мирское не было похоже на горе Тугана. У людей, потерявших дорогого для них человека, оставались друзья и товарищи. У него же никого не осталось!

Снова переменилась судьба Тугана — со смертью хозяина жизнь потеряла единственный смысл.

Пустые, недобрые люди гнали его, иные прохожие кидали скудный кусок. Ночами, когда спокойно спят по поселкам, разносился с погоста зовущий тоскующий вой. И старики, засыпавшие ближе к утру, удивлялись силе звериной любви к человеку и раздумывали подолгу о всяческой человеческой мудрости: на своем веку не каждый видел такое. Не зря сведущие люди — чабаны — говорят, что старый Кацба был великий охотник. Другого не будет ...

Рассказывала и старуха, еще много лет жившая в предгорном поселке: мол ранним утром вышла во двор — было уже осеннее время — и глазам и ушам своим не поверила: в калитку вползал стонущий волк. Не сразу она и распознала Тугана — до того был измят и искусан, не найти места живого, верно, не один волк рвал на нем шкуру.

Существует поверье: после похорон волки приходят на могилу охотника и оскверняют ее. Верившие этому преданию утверждали, будто Туган пролил кровь, защищая могилу хозяина. И старуха пожалела и накормила Тугана. Пролежал он до вечера в своей старой будке, а ночью ушел. И еще: будто подходил к каждому дому в поселке, выл, сзывая собак, но те бросались на него с яростным лаем. Он вернулся незабытой дорогой, глядел сквозь прутья калитки во двор — старуха не знала, что и делать, сама она не умела с ним обойтись: «Я таких и собак не видала, а ведь сердце тоже не камень». Окликнула Тугана, хотела позвать — пусть бы уж жил он при доме, должно, сильно мучили незаживавшие раны, да и без человека ему было нельзя, но позже поняла, что не по людям его тоска, не по всякому человеку...

Куда он ушел, в какие отдаленные места — откуда старухе знать! Ушел и ушел, хотя и звала и лаской да хлебом старалась приветить.

Парень из поселка, проезжавший вepхом через лес, говорил, что слышал в ту ночь то ли плач, то ли вой — только не похоже, чтоб волк или какая собака. Потом догадался: Туган. «Словно бы подавался к ущелью, от людей словно подальше».

Лес в последний раз позвал Тугана, чтобы умереть ему в потаенных чащобах, чтобы в последней схватке сполна пролить свою и чужую, ставшую вражеской, волчью кровь. Он знал, что его ожидает...

Никто из людей больше не видел и не слышал Тугана. И только молва о нем сохранилась в поселке.

Перевел с абхазского Г. Ковалевич.

ЭТЕРИ БАСАРИЯ

В ОТЧЕМ ДОМЕ

Ставни были прикрыты, но сквозь щели щедро просачивало солнце. Было душно. Стена из каштанового дерева и через обои пахла лесом.

У самой стены стояла кровать, застланная колючим шерстяным одеялом. Заира лежала поверх него и старалась думать. За стеной жужжала не то пчела, не то оса, а вообще было тихо и неподвижно, как бывает в знойный полдень.

Дверь распахнулась и важно вошел Мард. Солнечный свет хлынул за ним. Он быстро прикрыл дверь, широкими шагами подошел к кровати, протянул Заире большой помятый персик и сказал, чтобы у нее не оставалось сомнений:

— Тебе!

И повернулся уйти. Но Заира успела ухватить его за руку.

— Какой ты у меня молодец, о матери заботишься.

Заира коснулась свободной рукой волос Марда. Он отклонил голову и осторожно попытался высвободиться.

— Или бабушка велела принести персик, а, зайчик?

Он промолчал. Ему не нравилось, что она называет его зайчиком. Куда лучше бабушкино: «день мой светлый», длинно, не совсем понятно, зато привычно. А зайцы в лесу водятся, их часто стреляют соседи Рема и Муча. Они же говорят, что зайцы трусливые. Мард не трус. Он мужчина. Дед однажды сказал: «Трусливый мужчина не стоит объеденного куска мамалыги». Нашла тоже зайчика, эта Заира! Раньше, когда Мард был поменьше, соседки донимали его вопросами: кем же ему доводится Заира, почему он ее по имени называет. Мард неизменно отвечал, что Заира дочь бабушки, а он бабушке внук, потому-то и с Заирой состоит в родстве. Но то было раньше. Теперь-то Мард знает как ответить: Заира — его мать. Но он по-прежнему называет ее по имени, хотя бабушка и ругает — сердца, говорит, в тебе нет, мать матерью назвать не можешь...

— Заира, куда девался ребенок? Не у тебя? — кричит с огорода Гушка, бабушка Марда. В полдень в огороде делать нечего, да еще в зной, Заира знает, что мать сейчас стоит у самой cтены, опираясь на черенок мотыги и, высвободив большое бурое ухо из-под белоснежной косынки, прислушивается, что у дочери делается.

— Будто не знаешь, где он! — отзывается Заира.

Мард, заслышав голос бабушки, выдергивает руку из ладони Заиры и выскакивает наружу. За собой он оставляет распахнутую дверь. Заира поспешно поднимается, чтобы прикрыть дверь, но на пороге нерешительно останавливается и выходит на крыльцо.

Треугольный, как аккуратно вырезанный клином кусок пирога, двор с выжженной травой безлюдно лежит под солнцем.

За домом заливается смехом Мард. И чего это его прорвало? Неделями иногда улыбки из него не выдавишь.

— Не топчи цветы, теленок! — доносится голос бабушки. Возьму да отхлестаю крапивой, будешь знать!

— От цветов никакой пользы, никакой! — поет Мард. — Мы с дедом вместо них перец посадим...

— Я сейчас покажу тебе! — грозится бабушка.

И Мард с хохотом выбегает из-за дома, оглядывается на мать и припускает к лавочке у ворот.

— Целых шесть лет, а ума — кот наплакал! — кричит вслед бабушка.

Мард не оглядывается, только быстрее мелькают загорелые босые ноги. С ранней весны до поздней осени Мард ходит босиком.

Какой только обуви не покупает ему Заира: и туфли, и сандалетки, и ботинки, и всевозможные тапочки, есть у него и сапожки, а он — все босиком.

— Ты в его возрасте тоже так бегала и ничего, здоровая выросла! — машет рукой Гушка. — Он же дома босиком ходит. К чужим без обуви не пойдет, не бойся, не посрамим, сиротой он у нас не выглядит.

— Не в том дело, мама...

— А в чем? Открой глаза глупой старухе! — парирует Гушка.

Ее-то не переубедишь! .

..Гушка прислонила к стене мотыгу, осторожно подошла к плетню и глянула во двор. Так и есть. Заира стоит на крыльце, сложив на груди руки, словно мать над разоренным очагом.

Сколько раз говорила ей Гушка: не складывай так руки — дурная примета, но разве она послушается?! А этот сорванец сидит на лавочке у ворот, крутит черноволосой головой во все стороны, как выпавший из гнезда дрозд, который опасается, что на него наступят, и никакого на мать внимания. Знает ведь, что она на него смотрит, хотя бы обернулся... Гушка возвращается к ореховому дереву в глубине oгоpoдa. Не к месту здесь это дерево, пол-огорода под его тенью чахнет. Сколько раз говорила Гушка мужу: сруби, все равно плохо плодоносит. Он же все не решается, жалко ему, видите ли, сам в молодости посадил... будто, для того, чтоб им любоваться.

— Была бы хоть какая-нибудь польза, ни слова бы ни сказала, — сердито бормочет дереву Гушка, взглядом меряя, как далеко достает тень. Она кряхтит, вполголоса проклиная жару и старые кости, опускается на выступающий корень, утирает пот с длинноносого сморщенного лица.

«Надо было мальчонке велеть здесь посидеть, как-никак прохладнее, — с сожалением думает она. — У ворот однa только куцая зимняя яблонька, какая от нее тень? Хотя бы голову шапчонкой защитил, сорванец. Вот сшила ему Заира из войлока шапку. Уж как старалась — и бахромой обшила, и солнце на макушке вышила. Говорила же ей Гушка, чего так стараешься, для дома же, или в этой шляпе хочешь снарядить его сватать невесту!» Заира усмехалась и чуть ли ни целую неделю провозилась со шляпой. А Мард взял и пустил ее вниз по речке, как бумажную лодчонку. И вслед не посмотрел. Бросил и повернул обратно. Гушка как раз шла за водой, заметила его проделку, поспешила вниз по речушке — перехватить, но не успела — уплыла шляпа.

— Ты что, разбогател, разбойник? — накинулась на него тогда Гушка. — Вещи свои по воде сплавлять.

Жалко было шляпу, а больше — старания Заиры. А этот малец дерзко так посмотрел на нее, сама, говорит, уплыла...

— Хочешь баловаться, так из бумажек лодчонки спускай, а не собственную шапку.

— Мне лодки даром не нужны! — сказал он презрительно и ушел.

Это правда, что Мард не любит пускать лодки по воде, он больше запруды на речке сооружает, да мельницы из кукурузных кочерыжек. Когда ставит мельницы, он всегда приговаривает, совсем как старый мельник Коста:

— Много воды — плохо, мало воды — плохо. Всем надо помолоть в срок, а никто не спросит: не надо ли тебе что-нибудь или твоей старой мельнице? До этого никому нет дела.

Мард всегда увязывается за дедом, на мельницу. Там и наслушался, наверно, ворчания старого мельника. Теперь и отучить не отучишь. Да и зачем? Что в том плохого? Только Заира, слушая его рассуждения, так тяжело вздыхает, словно это стеной стоит меж ними... Не сложилась жизнь у дочери, острой занозой это в сердце у Гушки, из-за своевольного ее характера да гордыни отца не сложилась. А как замечательно было вначале! Никто не верил, что после сельской школы Заира выдержит испытания в далеком северном городе в мединститут. Нашлись заботливые соседи, которые советовали не отпускать дочь так далеко, что ни говори, спокойнее, когда девушка на глазах. Дочь не сын, нельзя же ей давать полную свободу как парню. По правде говоря, и Гушка предпочла бы, чтобы дочь была под боком. Но когда Заира, утерев нос всем недоверчивым односельчанам, поступила учиться на доктора, тут у какой бы матери сердце от радости не разойдется?! Хакуц, отец Заиры, радовался, по своему обыкновению, молча. Но радость, как и горе, — не спрячешь и потому, несмотря на неодобрение Хакуца, каждому человеку, который перешагивал порог, Гушка пространно рассказывала где и на кого учится Заира. Хакуц морщился, но Гушка знала, ее не проведешь, что он доволен. А тут приехала летом на каникулы Заира и в то же время стороной узнала Гушка, что у дочери, дружба завязалась там в институте с сокурсником, с сыном всеми уважаемого человека, тоже из этих краев. А известно, к чему ведет дружба между девушкой и парнем, долго разъяснять никому не надо.

Гушка сразу с расспросами к Заире, что за парень, да какие у него намерения, да держит ли себя с ним Заира, как подобает скромной девушке. Но Заира отмалчивалась. Покраснела только и сказала, что действительно сын этого уважаемого человека учится в их институте, только курсом старше. И только! Гушка попыталась подразнить дочь, разве, мол, такой парень посмотрит на нее? Та усмехнулась и промолчала. Затем Гушка испугалась, вдруг Заира и впрямь посчитает себя недостойной того парня так и счастье недолго проворонить — принялась расхваливать дочь, уверять, что если она не поторопится, с умом, с оглядкой, будет поступать, так ей такое счастье может привалить, всем подружкам на зависть. Да и родители распрямят спину на радостях.

Словом, высказалась Гушка начистоту, а дочь и ухом не повела.

Главное: оказывается, решено было уже все у них, и когда он приедет за ней, и когда увезет, вроде умыкнет, чтобы избежать пышной свадьбы в доме ее отца, мол, лишние траты ни к чему. Ишь, какие оказались практичные! В тот день пришла соседка и принесла в мисочке мед в сотах.

Заира сказала, что мед сквозь соты светится, как солнышко, пойманное в клетку.

Соседка не очень-то поняла, что имела в виду Заира, застенчиво улыбнулась: — Рано еще смотреть ульи, но хотела успеть до твоего отъезда, знаю ведь, как любишь мед.

Заира как кинулась к ней, да давай ее целовать, обнимать, будто та ей кусок золота принесла. В конце концов и Гушка никогда к соседям с пустыми руками не ходит, нечего было с ума сходить из-за этого меда, словно у них сроду улья не бывало. Потом Заира как ошалелая выскочила за дверь. Гушка удивилась, но ничего не заподозрила, безголовая. Хотя, что толку, если бы заподозрила? Кровь, которой суждено утечь, никакими силами в венах не удержишь...

До самого вечера не выходила Заира из своей комнаты. А вечером заявила, что пойдет с соседской девушкой Такуной в клуб, привезли, мол, новый фильм. Гушка отпустила ее. Такуна тоже была студенткой, слыла скромницей, разумницей, не зазорно было Заире с такой подругой появиться на людях. Гушка с удовольствием отметила, что на этот раз дочка вняла ее совету, надела лучшее платье и туфли, а то бегает по селу в ситцевых платьях, как школьница... Bетep еще гуляет в голове у Заиры, что и говорить...

Перед уходом в клуб Заира неожиданно обняла мать за плечи и поцеловала:

— Да что с тобой сегодня? — поразилась Гушка.

И опять ничего не заподозрила, ну и обвела же вокруг пальца хитрая девчонка.

Через час прибежала молоденькая счетоводка Люна, которую про себя Гушка называла Цоркой. Она не одобряла в Люне ни лишней худобы, ни вертлявости, ни разговорчивости, ни того, что та откликалась переливчатым смехом на каждую неуклюжую шутку деревенских парней.

— Где Заира?

— Пошла в клуб!

Цорка зыркнула на нее быстрыми глазами, коротко засмеялась и огляделась по сторонам, будто в поисках парней, чьи шутки привыкла сопровождать хохотком.

— И Хакуца нет дома? — допытывалась Цорка.

— У соседей! — ответила Гушка нехотя.

Уже почуяла: неспроста Цорка все выспрашивает, но так толком от нее ничего не добилась. Покривлялась она еще во дворе, не согласилась войти в дом, сославшись на занятость. Какие могут быть дела у таких вертихвосток? И ушла.

Вскоре вернулся Хакуц. По тому как он оставил за собой открытой калитку и глубоко вложив руки в карманы, подняв высоко голову, пошел к дому, Гушка тотчас поняла: стряслось неладное.

Раз Хакуц идет задрав голову и не смотрит под ноги, будто надеется, что если он земли не будет видеть, то и земные заботы от него отступят, уязвлен чем-то сильно.

— Под ноги гляди, под ноги, еще споткнешься! — крикнула ему Гушка с крыльца.

Она чувствовала, как страх холодком разливается в ней и старалась не поддаваться.

— Обрадовала дочь! Такой же ей радости! — буркнул Хакуц, не глядя на нее.

— Что? — вскричала Гушка. — Что с моей девочкой?!

— Беги теперь, догони! Замуж она вышла, вот что!

— Неправда! — вскричала Гушка. — Неправда!

И кинулась в комнату дочери.

Все вещи были на месте и тут с обессилевающей ясностью она поняла: умыкнули! Какой-то голодранец умыкнул! Прослышал, что хорошему парню она приглянулась и умыкнул, чтобы опередить.

— Похитили! — закричала она. — Похитили. Не было у моей дочери тайн от меня!

— Тайны не было! — хмыкнул за стеной Хакуц. — Однако с Такуной поделилась, в подружки взяла, тебя-то не с руки было.

— Кто он?

— Тут она тебя не опозорила, — сухо засмеялся за стеной Хакуц и по его голосу можно было понять, как бы он нос не задирал, а земля крепко держит его в своих тисках, как держит каждого.

— Не опозорила! И назвал имя того парня, о котором выпытывала у дочери Гушка.

Она, обессилев, прислонилась к стене и через некоторое время запричитала:

— Не взять ни одного платьица, халатика! Будто из дупла вышла, а не из отцовского дома. Что подумает родня жениха о нас.

— Зачем ей твои вещи? — прокричал с веранды Хакуц.

Старик еще хорохорился.

— Скажи «спасибо» и вослед старую шляпу брось, что благодаря дочери с таким человеком породнился! — сказала она в стену, борясь со слезами.

Нет, не глупой оказалась Заира, не легкомысленной. Завтра люди узнают: женился единственный сын всеми уважаемого человека. Спросят: на ком? На дочери Хакуца. Хакуц тоже не лыком шит, видят люди, чести своей он не запятнал, и все-таки куда ему до славы того человека. Поделилась бы дочка с матерью, разве та возражать стала? Разве Гушка не понимает, что счастье косяком не ходит, постучалось в ворота, впускай скорее! Разве она стала бы поперек дороги дочери? Сама не собрала бы в дорогу, чтобы не стыдно было перед чужими людьми? А то, виданное ли дело, из дому в одном платье ушла, как нищая. Не подумала, глупая, что в такой дом надо войти с достоинством! Глупая совсем! Но и спрос какой? Девятнадцати еще нет! Постеснялась, видно, признаться матери, мол, выхожу замуж. Так ведь могла и не сама, могла ведь через Такуну передать. Разве Гушка стала бы ее донимать? И отца исподволь подготовила бы. А то, как обухом по голове...

Гушка поспешила на крыльцо. Хакуц полулежал на деревянном топчане и, не открываясь, смотрел в потолок, будто боялся ненароком бросить взгляд на землю.

Гушка заплакала.

— А чего плакать? Счастье такое привалило! — не глядя на нее, кинул Хакуц.

Так ни разу за весь вечер он не посмотрел на нее. И долгое время не оттаивающей льдинкой носила в себе Гушка обиду. Не захотел он, чтобы она разделила его горя, не захотел и все, будто она была чужая, будто больше, чем у нее, матери, у кого-то могло болеть сердце.

— Чего там! — отмахивался позже Хакуц. — Ты ведь до смерти была рада заполучить такого зятя.

Может и была рада! Многие матери могли бы позавидовать тогда Гушке, такое счастье выбрало Заиру! Все-таки, все-таки...

И птицы радуются, когда птенцы научатся летать. Но, наверно, и им слишком просторно в опустевших гнездах.

Хакуц ни разу с тех пор, как вышла дочь замуж, не заговорил по своей охоте ни о ней, ни о зяте. На следующий день, после того, как он принес весть о замужестве дочери, Хакуц съездил к двоюродному брату в Сухум. Вернулся еще выше неся голову, чем накануне, а на вопрос Гушки, не слышал ли он добрых вестей, проворчал: — Ничего такого не слышал, что бы нас осчастливило.

Гушка не раз заводила с ним разговоры о Нодаре, так звали зятя.

Хвалила во всю и не очень преувеличивала — парень был достоин всяческих похвал — передавала мужу и то, как хорошо отзывается о нем и его отце люди. А Хакуц как воды в рот набрал.

Только однажды обронил:

— Цены она себе не знает, дурочка. Пожалеет, но реку вспять не повернешь. Такой силы даже свекор твоей дочери не имеет.

— Оставь свои насмешки! — всплеснула Гушка руками. — Не думай, что твоя дочь лучше других. Но его насмешка разбередила ей сердце и после долго хвалила она зятя и всю его родню, однако из Хакуца больше не сумела вытянуть ни доброго, ни худого слова.

— А, Мард, герой из героев, добрый день! — услышала Гушка и встрепенулась.

К ним пожаловал сосед Мыса. Это у него такой звонкий молодой голос и с Мардом побалагурить любит.

Она быстро поднялась с места, но некоторое время не могла сдвинуться — затекла нога. Она потерла колено и, прихрамывая, поспешила на голос. Стыдно признаться, но теперь, когда при Заире к ним заглядывают соседи или знакомые, Гушка ни минуты не чувствует себя спокойной. Временами ей кажется: дочь забыла, как вежливо обходиться с людьми.

— Заходи, Мыса, заходи! — крикнула Гушка, едва выбравшись из огорода.

Сосед стоял у ворот, держась одной рукой за штакетник. Изпод широкой войлочнои шляпы он смотрел во двор хитрыми глазами, небось все примечал, должно быть, заметил и Заиру, которая не спешила сбежать с крыльца навстречу гостю.

— Ослепла, что ли? Не видишь, человек пришел! — вполголоса бросила через плечо дочери Гушка и заторопилась к воротам: — Входи же, Мыса.

Он вошел и церемонно поздоровался с Мардом.

— Чего вскакиваешь с места, из-за меня, мальчишки, Мард. Сидел бы не беспокоился!

— Как можно, — степенно ответил Мард. — Упаду, что ли, если постою.

Гушка услышала, как за спиной вздохнула, словно всхлипнула Заира.

Мыса приветствовал и Заиру с шутливой торжественностью:

— Здравствуй, доктор! Когда же, наконец, приедешь навсегда домой? Думаю, вернется дочь Хакуца доктором, ни один черт меня не возьмет... Только ты уж поторопись, а то чую: проклятаято с косой стучится у ворот.

— Не упоминай о ней, — замахала руками Гушка. — Еще накличешь беду!

— Как бы она сама не вспомнила про меня! — жизнерадостно засмеялся Мыса.

Был он крепок, здоров, полон неубывающих сил, потому говорил о смерти легко, полагая, что в его солидном семидесятилетнем возрасте приличествует время от времени упоминать о том, что жизнь не вечна.

— Потерпи еще годок, — сказала Гушка. А Заира только улыбнулась.

Гушка пригласила соседа в дом, но он прошел к разветвистой алыче.

Опередив всех, Мард принес с кухни табуретку для гостя. Бабушка похвалила его улыбкой. Он понял и побежал за скамейкой для нее.

— А куда же сядет мать? — спросил Мыса, — когда он вернулся со скамейкой для бабушки.

Он исподлобья посмотрел на Мысу, теснее прижался к боку Гушки и не сдвинулся с места.

— Ничего, я постою! — сказала Заира, краснея.

Мыса тотчас обратился к Гушке:

— Ну и жарища! Мухи на лету мрут. Выжжет все солнце, если гроза не подоспеет.

«А то без тебя не видно, что жарища!» — раздосадоваино подумала Гушка, но вслух вежливо поддержала: — И не говори, Мыса, все соки из нас высосала.

Мыса снял шляпу, обнажив блестящую от пота лысину, принялся обмахивать лицо, потом нахлобучил на колено шляпу, пожаловался: — В глотке пересохло, Гушка. Вот бы вашей родниковой воды, да смешать ее с мацони, лучшего для сегодняшней погоды не придумаешь!

— Чего, чего, а воды и мацони у нас вдоволь, — сказала Гушка. — Заира, приготовь Мысе.

— У вас всего вдоволь, — согласился довольный Мыса.

Мард побежал за матерью на кухню. И стоя на пopore, внимательно наблюдал за тем, как Заира положила в большую фаянсовую кружку белый-пребелый, прохладный даже на вид, как горсть снега, мацони, залила из ковшика водой, старательно размешала, поставила на блюдце.

— Хочешь и тебе приготовлю? — И даром не нужно! — сказал он презрительно.

— Может, сам угостишь дядю Мысу!

— Мысу! — сердито поправил Мард, отбрасывая как оскорбительное это чужое словечко «дядю», но совсем отказаться духу не хватило. Он молча, нахмурив брови, принял из рук Заиры, блюдце с кружкой и понес Мысе.

— Спасибо, Мард, побеспокоил тебя! — вежливо поблагодарил Мыса, привстал и взял с блюдечка кружку. С его колен свалилась шляпа. Мард поставил прямо на травку блюдце, кинулся ее поднимать и отряхивать.

«Какие мы вежливые!» — с внезапным раздражением подумала Заира.

Он подал шляпу Мысе и глянул на бабушку, та одобрительно кивнула. Мард сделал шаг назад и наступил на блюдце. Оно с приглушенным хрустом разломилось. Мальчик вспыхнул до самых ушей, но ни на кого не взглянул и под ноги не посмотрел. Отошел в сторону и чинно стал дожидаться, когда Мыса опорожнит кружку. Лицо его было напряженно, Заире показалось, что он вот-вот заплачет. Она шагнула к нему, обняла за плечи, наклонилась и, почти касаясь губами его горячих, пахнущих солнцем волос, прошептала: — Ничего, малыш, не беда, с каждым может случиться! Он вырвался и бросился к дому.

— Только что ли увиделись после долгой разлуки! — недовольно бросила смущенная Гушка.

Ей было неловко, что Заира при чужом человеке, да еще старике, вела себя так несдержанно. Все любят своих детей, но незачем это показывать.

Мыса улыбнулся и стал хвалить мацони, будто все остальное миновало его зорких глаз.

Как бы не так. Уж Гушка знает его. Она предложила соседу еще разбавленного мацони, но он решительно отказался.

Заира вернулась на кухню с кружкой. В углу, на лавочке сидел Мард и смотрел на стену.

— Пойдем к роднику, наберем свежей водицы! — предложила Заира.

Он посмотрел в распахнутую дверь на бабушку и Мысу, чтото прикидывая про себя.

«Как старичок, все взвесит, все обсудит!» — горько подумала Заира и тотчас сердце paдостно толкнулось в груди. Мард встал и взял со столика в углу эмалированный зеленый чайник. Заира подхватила ведро, вылила за порог воду.

— В кадку надо было! — сказал Мард.

— Я как-то не подумала, — растерялась Заира.

— Выливать все мастера! — сурово сказал он.

Всю дорогу к роднику она сочиняла для Марда какой-нибудь веселый озорной вопрос, но так ничего не придумала. Просто она боялась, что в ответ он глянет через плечо сумрачными глазами, будто поражаясь ее глупости. Потому ничего и не придумывалось.

И откуда у него такой осуждающий взгляд? Отец Марда — веселый парень. Очень веселый и легкий, что называется обаятельный.

Впервые Заира увидела его во дворе института. Шел третий день занятий, но праздничное настроение по-прежнему ощущалось во всем: и в том, как шумно приветствовали студенты преподавателей и друг друга, и в подробных рассказах первокурсников о треволнениях на вступительных экзаменах, уже не страшных потому, что были они позади, но причастных к нынешнему празднику, ведь экзамены служили как бы пропуском на этот праздник и эти пропуска даром не давались. Оживлены были и те, кто учился не первый год, они дружелюбно поглядывали на друзей: намного ли изменились за лето и оставались всем довольны. Взаимное довольство друг другом — это тоже преимущество первых дней после разлуки.

Заире было одиноко в оживленной праздничной сутолоке.

Было странно и обидно, что в этой нарядной говорливой молодой толпе, так мало даже едва знакомых лиц, не говоря уже о близких. К ней пробрался высокий статный парень, темноволосый и неожиданно светлоглазый, гладковыбритый, бодрый, как весенний лес после ливня.

— Здравствуй, землячка! — поздоровался громко. — Добро пожаловать в северные края. Привезла привет с родной земли? Несмотря на то, что показался он ей таким молодым, парень говорил смело и смотрел на нее свысока, то ли из-за роста, то ли еще почему-нибудь.

— Может и не землячка, — сказала она сурово, отворачиваясь от его открытой дружелюбной улыбки. Но он заговорил с ней на родном языке, просто и сердечно.

Лицо его выражало радость, будто давно ждал этой встречи и сама она неожиданно подумала: «Как славно, что среди чужих людей оказался земляк!» В стороне группа ребят не сводила с них глаз и выкрикивала: — Нодар! Нодар! Мы ждем, Нодар! Он обернулся к ним с тем же радостно-оживленным лицом, махнул рукой. — Меня! — объяснил торопливо. — Знают ведь, что получил из дому денег. Ждут обещанного угощения. Прямо без меня жить не могут.

И хотя последние слова он произнес с усмешкой, было видно: донельзя доволен, что без него обойтись не могут.

— Ты в общежитии живешь? — спросил он.

— Да, а вы? Она подчеркнула последнее «вы», чтобы укорить его за фамильярность.

Он понял, разулыбался:

— Ты не обижайся! Просто у абхазов никогда не было принято обращаться друг к другу на «вы». Вот я по привычке.

— Нодар! И впрямь не было жизни без него! Нодар напоследок улыбнулся ей, пожал руку своей мягкой ладонью, обещал приехать в общежитие, хоть сам там не живет, снимает комнату, и побежал к друзьям. Они встретили его шумно, весело похлопали по плечу, раза два оглянулись на Заиру, кто-то шутливо погрозил Нодару пальцем, затем гурьбой направились к воротам. Он выделялся среди всех. Среди его друзей были и повыше и постройнее и гораздо лучше одеты, может, и с большим достоинством держались. А он вот выделялся. Наверно потому, что был общим любимцем. Никто не знает как стать общим любимцем, но любимцев каждый распознает даже в самой густой толпе. «Хорошо ему, столько друзей!» — с завистью подумала Заира.

И всегда у него было много друзей, так много, что иногда он даже путал их имена, но никто на это не обижался. Никому ведь в голову не могло прийти, что он нарочно... И правильно, что не могло прийти. Нодар никогда ничего нарочно не делал, как не делал и через силу. Делал, как получалось... Молча спускались Заира и Мард к роднику. Она неожиданно вспомнила до чего любили в детстве соседские мальчишки и девчонки играть у родника или у реки, какой всегда стоял хохот, как старались, оставаясь сами сухими, обрызгать других водой. И тот, кому меньше всех доставалось, конечно, считался самым ловким.

Было весело и страшно попасть под струю воды, словно то был кипяток.

«Сейчас я тебя растормошу! — веселея подумала Заира, обогнала сына, отставила в сторону ведро и набрав полную горсть ледяной струи, что бежала по деревянному желобку, брызнула на Марда.

— Защищайся! Он отпрянул и сдвинул брови.

— Ну, — смеялась Заира. — Давай!

Она отступила, чтобы он занял выгодное место у самого желобка!

— Кто не боится, тот в наступление идет!

Мард не сдвинулся с места.

— Воду загрязнишь, пить ведь будет нечего! — сказал он, глядя вбок.

— Можно ведь не загрязняя, в конце концов!

— Так не бывает, — буркнул он. Осторожно поставил рядом с собой чайник, спустился в овраг, где белели камешки, и принялся их собирать.

— А камни собирать можно? — старалась насмешничать Заира.

Мард не повернул к ней головы.

До чего он был загорелый, словно с ранней весны ходил за плугом в поле... Такая жаркая земля... такая сухая, а он босиком.

— Придем домой, сандалетки наденешь! — строго сказала Заира. — Хватит босиком шастать. Вот наступишь на пчелу, будешь знать. Ты гляди, что в саду делается, под каждым деревом чуть ли ни рой пчел, откуда только берутся! На каждой гнилой груше по сто пчел, да и на цветах тоже. Вот нечаянно наступишь на пчелу, а она ведь не знает, что ты нечаянно, возьмет да и ужалит!

— Тысячу раз наступал, — перебил он. — Тысячу раз!

— Вот видишь!

— Пчела не змея, — объяснил Мард. — Ее укус полезен, а не вреден! — Может, еще скажешь, что не больно? Я знаешь, как в дeтстве боялась пчел! А ужалят, так целый день могла проплакать...

Он кинул на нее через плечо презрительный взгляд. Нашла, чем хвастать! Не много ума надо, чтобы плакать. Так говорит дед... А эта расхвасталась... Целый день плакала... Целый день плакать вообще невозможно...

Заира схватила ведро, со стуком поставила под струю, отвернулась от сына.

...Больше года были женаты Нодар и Заира, а сыну минуло два месяца, когда, наконец, Хакуц пригласил зятя в дом. Поговаривали, что он затеял это только ради дочери. Некоторые односельчане возмущались: «Глядите, старый из ума выжил! Слышали ведь, тот человек, кому по дешевке досталась овца, все ей курдюк приподнимал, смотрел не собаку ли ему подсунули. Так и Хакуц! Привалило дочери нежданное счастье, так старик на радостях свихнулся и, давай, к зятю придираться. «Он дурного слова о нем даже сгоряча не сказал! — возражали добродушные сторонники Хакуца. — Откуда же берутся эти слухи?» — «Зачем слова, глаза надо иметь!» — усмехались умники. Тем не мeнee дождались Хакуц пригласил зятя. И все было чин-чином. Гостей собралось множество. Угощение было на славу. Да и зять приехал с подарками в сопровождении уважаемых людей. Позже мать уверяла: было отчего соседям побледнеть от зависти. Сама же Заира в тот день чувствовала себя так, словно была отгорожена от всех прозрачной, но прочной стеной. Дорогие, давно невиданные лица, двор с его немногочисленными старыми деревьями, тщательно вымытый, убранный деревянный дом, шатер во дворе, где накрывали столы для гостей и сновали туда-сюда соседи, все сливалось в одну теплую, зыбкую картину. Заира старалась хоть краешком глаза следить за Нодаром, к которому, следуя обычаю, не решалась при всех подойти. Он был окружен друзьями и с веселым добродушием, ничуть не смущаясь, выдерживал десятки на него устремленных любопытных взглядов. Он был невозмутим, весел и видно было: он ничего не имеет против, пусть разглядывают его с утра до ночи, если им это интересно. Но Заира почему-то чувствовала себя перед ним виноватой, словно из-за нее он подвергался какойто опасности. Она жадно прислушивалась к разговорам соседок.

Те беззастенчиво разглядывая зятя, судили-рядили о его внешности, одежде, об его дружках. Все находили, что зять хорош собой, даже слишком хорош. «Словно с самого рождения забот не знал!» — заметила одна из соседок, не то с завистью, не то с осуждением. А другая определила: «Мог бы и построже держаться! Все-таки первый раз в доме тестя. А его только подзадорь, в круг кинется плясать!» у Заиры упало сердце. Сердито, уже ненавидя соседку, она подумала, что только те, кто никогда не сделал людям ничего доброго, могут осудить человека только за то, что он весел. Веселый нрав еще никому не вменялся в вину. Конечно, обычай велит зятю в первый день пребывания в доме тестя держаться скромно, незаметно, молчаливо. Так ведь Нодар — тостов не произносил... Из зависти они все это, из зависти. Зато многие хвалили зятя без всяких отговорок. Заира притворялась, что не слышит, а сама торопливо запоминала все, чтобы потом, когда волнения улягутся, перебрать в уме добрые слова о Нодаре. Нет, не хотела она, чтобы завидовали, хотела, чтобы любили... Многого она хотела.

Потом наступил вечер и она, стесняясь родителей, ушла к себе позже всех. Нодар уже спал, и она легла в темноте. А рано поутру проснулась с таким ощущением, словно кто-то за ночь перенес их в сад. Комнату заполнял теплый легкий запах персиков, у изголовья кровати на табуретке стояла большая миска с желто-розовыми бархатистыми персиками.

Проснулся Нодар, улыбнулся Заире, утро у него всегда начиналось с улыбки. И протянул руку за персиком.

— Это ты принесла? — Нет, мама...

И с благодарностью она подумала о том, что мать среди множества вчерашних забот не забыла поставить в комнату персики, как не забывала в течение двадцати пяти лет ставить около кровати мужа стакан мацони, он любил натощак выпить кислое молоко. — Я буду каждый вечер приносить тебе персики и двадцать лет и тридцать! — пообещала Заира.

— Каждый вечер персики? Да я через неделю их возненавижу и сбегу. Пожалей меня! Нодар засмеялся и спрятал голову под одеяло.

Он был ребячлив, он был покладист, он был, был... Все это было тысячу лет назад.

— У тебя ведро наполнилось! — сказал Мард.

— Верно! — она взялась за холодную мокрую дужку ведра. Ну и глазастый, Мард, все замечаешь! Он удивленно посмотрел на нее.

— Так давно же льется через край! — подумал и добавил: Как ливень! — Точно! — обрадовалась Заира. — Как ливень! А теперь, давай, малыш, чайник поставим. Сполоснем и поставим.

— Сам знаю, что ополоснем! — невесть отчего он опять надулся, старательно поболтал воду в чайнике, вылил, заглянул во внутрь, проверил чисто ли и отвернувшись от Заиры, подставил его под желобок.

Заира вздохнула, положив руку ему на плечо. Он вытянул шею как индюшонок, напрягся. Она сняла руку.

Однажды, было это когда Мард едва научился ходить, они втроем приехали погостить дней на десять. Нодар предпочел бы все каникулы провести в Сухуме у своих родных, но перечить Заире не стал, только договорился с ней, что сам больше двух дней не останется, а она может и погостить подольше. Отец, как всегда, был молчалив. Мать суетилась и все больше вокруг зятя. И на дню по десять раз принималась хвалить мать Нодара, которая теперь месяцами жила в том северном городе, чтобы приглядывать за Мардом.

— Такой маме ноги надо мыть! — восклицала Гушка с несвойственным ей и потому особенно Заире неприятным умильным выражением лица. — Смотри, Заира, она родную мать тебе заменяет даже больше, чем мать. Разве я смогла бы из своей дыры выбраться и помочь тебе?

Нодар, улыбаясь, не раз говорил Заире:

— Если отец эти деньги, которые присылает матери, отдавал мне, то я на них десять нянек бы нанял, да еще нам осталось бы.

И отцу не пришлось бы на старости лет вести холостяцкую жизнь! Ехала бы мать приглядывать за ним. А мы, как ни тяжко, обошлись бы и без опеки. А? Он больше был привязан к отцу и часами мог рассказывать о нем. Родители Заиры знали, как он сильно почитает отца, хотя в доме тестя Нодар редко заговаривал о своем отце, то ли считал, что им все равно по достоинству не оценить его, то ли боялся выглядеть хвастуном.

Гушка радостно говаривала Заире:

— Тот, кто с почтением к своим относится, тот и твоих не станет обижать.

А Хакуца — Заира это услышала невзначай — однажды грубо кинул жене:

— Отчего ему отца не любить?! Нетрудно полюбить бездонную бочку, в которую за чем не сунешься, все готовенькое получаешь. Живи себе, забот не знай. Такой бочкой каждый непрочь бы обзавестись. Но, слава богу, не всем удается.

В тот день Заира так и не заставила себя поднять глаза на отца. Видно, углядел он в ней эту перемену. И на следующий день, оседлав недавно объезженного гнедого жеребца, кликнул дочь.

— Давно ты не вдевала ноги в стремя, неужто не тянет? З

аира вспыхнула. Школьницей она брала призы на районных скачках, и отец, как бы ни был молчалив, не мог при таких случаях удержаться: — Парнем бы ей родиться, парнем! Огонь!

И было яснее ясного: отец несказанно рад тому, что у него дочь, а не сын. Храбростью сына не похвастаешь, а трусости его будешь стыдиться, как тяжкого позора. Другое дело, когда дочь в смелости и ловкости мужчинам не уступает.

Как ни ругалась Гушка, Заира каждый день гарцевала на скакуне под одобрительным взглядом отца. Но так было, пока она училась в школе, да и то короткое лето перед замужеством. С тех пор отец даже не заговаривал с дочерью о лошадях и нехотя отвечал на ее расспросы — о том, как прошли районные скачки, вполуха слушал ее одобрительные замечания о новом скакуне, будто не доверял более ее мнению. А на этот раз caм позвал.

— Я не прочь! — сказала Заира, подбегая к отцу.

Она разом счастливым благодарным взглядом охватила и сутулую спину отца и огненный бок высокого жеребца. Заира тотчас заметила, что на гнедом дамское седло с высокой лукой. Значит, отец оседлал коня специально для нее. Раньше Заира ездила в мужских седлах, могла вовсе и без седла обойтись, набросить на спину коня попону и лучшего не надо, но то было раньше... Нодар стоял поодаль и смеялся. Спустилась с крыльца Гушка, держа на руках Марда, недовольно заметила:

— Вечно что-нибудь затеешь!

— Ничего, пусть ветром обдует! — улыбнулся отец. — Дай я тебе стремя подержу, — предложил он ласково.

— Как можно! Словно ты мальчишка! — запротестовала Заира и, вдев ногу в стремя, легко вскочила в седло.

— Совсем как Петушкова! — засмеялся Нодар.

— Это наездница такая, всему миру известная! — наклонилась к отцу Заира.

— Я-то подумал какая-нибудь соседка по сухумскому вашему дому! — сказал отец.

Заира тотчас выпрямилась, дернула поводья.

— Осторожнее, жеребец с норовом! — предупредил отец.

— И почище коней видали! Отец молча отошел в сторону. Гнедой покосился на него, сделал нехотя несколько шагов и остановился. Он чувствовал, что Заира давно не ездила верхом и не торопился подчиниться ей.

— Плетка по тебе плачет! — пробормотала Заира.

— Дай ей меж ушей, ходко пойдет! — крикнул Нодар.

Краем глаз Заира заметила как отец, побагровев, круто повернулся к нему, но промолчал...

Нодар поднял с земли бамбуковый прутик и, держась на безопасном расстоянии за кончик, протянул Заире.

Гушка засмеялась:

— Оставь их, Нодарик, что дочь, что отец на конях помешались, будто лучшего не видели...

Заира схватила прутик и что есть мочи хлестнула по боку гнедого.

— С ума сошла! — услышала она окрик отца.

А гнедого как подменили. Он задрожал, будто впервые почувствовал ношу, изогнул шею и прямо понесся к высокой изгороди.

Гушка вскрикнула. Гнедой шарахнулся в сторону, Заира едва удержалась в седле. Туго стянула поводья! Конь тотчас встал на дыбы. Еще громче вскричала Гушка.

— Ослабь поводья, ослабь, — кричал отец. Но она и сама уже ослабила слева повод и заставила коня повернуть к настежь распахнутым воротам, пусть он вынесет ее на вольный луг, а там она справится, лишь бы гнедой не налетел на высокий забор...

К ней наперерез бежали отец и Нодар.

— Возьми под уздцы, под уздцы! — кричал отец Нодару, заметив, что зять обгоняет его.

На миг перед конем мелькнуло белое лицо Нодара, но тотчас он отскочил в сторону, взбешенный конь несся прямо на него.

Отец перехватил гнедого у самых ворот.

Заира просила:

— Не надо, я сама, не надо.

Опасалась, что гнедой собьет отца.

Но он уже висел на коне, туго стягивал поводья и крепко вцепился в холку.

— Спрыгни! — велел он, багровый от натуги. — Спрыгни! Не бойся.

— Нет, — твердо сказала Заира. — Прошу, отпусти поводья. Уж больше он не посмеет, дай мне выехать со двора, я справлюсь с ним. Отпусти, прошу тебя.

Во дворе на чем свет стоит ругалась Гушка, проклиная мужа.

На ее руках заливался смехом маленький Мард. Рядом с Гушкой стоял Нодар и издали наблюдал за ними.

— Отпусти! — повторила Заира. — Прошу тебя.

Гнедой, прядая ушами, дрожал, часто-часто перебирал ногами.

— Мать съест меня живьем, если отпущу! — улыбнулся отец. — Да и молодец твой... Видишь, потерянный... Испугался за тебя... Зла ведь тебе не желает, а еще меньше себе...

Первый раз отец заговорил с ней о Hoдape.

— Отпусти! — закричала Заира. — Отпусти! Больно ты его разбаловал! Через час приведу — не узнаешь! Шелковым станет! Отец молча отпустил. И она погнала коня к косогору далеко за воротами. Она знала, что отец из-под руки смотрит ей вслед, и старалась держаться прямо.

Мард поднял полный чайник, ладонью старательно обтер его выпуклые мокрые бока и, немного кренясь набок под тяжестью чайника, понес воду. Заира двинулась за ним, сдерживая шаг, чтобы он не заторопился, почувствовав ее нетерпение.

— Хочешь, в субботу возьмем и сбежим в Сухум? Покупаемся вдоволь, мороженым полакомимся!

— Ерунда мороженое! — сказал Мард, не оборачиваясь. — Забава и только.

— А что не забава, что именно для тебя не забава?! Расплескивая воду, она обогнала его и заспешила к дому. Но поднявшись к калитке, не удержалась, оглянулась.

Мард стоял посреди тропы, рядом с ним, как кузнечик, зеленел чайник. Мард не торопился, отдыхал. Он не устал. Отдыхал нарочно, чтобы Заира поскорее ушла, и сердился. Ему хотелось в Сухум... Он всего два раза был в Сухуме. Дед возил. Но купаться не купались. Некогда было. Они ведь по делу ездили.

И мороженого хотелось. Дед говорит, что всю жизнь прожил без мороженого и ничего... Может так, но все равно мороженого хотелось. Возможно он и поехал бы с Заирой, если бы она была не такой приставучей. А то станет его выспрашивать: это тебе нpaвится, да как то?.. Не понимает она, не следует мужчине пялить на все глаза и ахать. Почему она у деда не спросит, он бы ей pacсказал... В последнюю поездку в Сухум Мард видел мороженое не только в стаканчике — такое он много раз ел, а на палочке.

Коричневое такое, как конфета, плоское. Еще оно было в капельках, как в росе... Вкусное, наверно. Все равно, ерунда, инжир вкуснее. И за него денег не надо платить. А денег дед не печатает...

— Скоро ты, Мардик? Я пошла!

Он промолчал. Обогнала вот, а теперь спрашивает — скоро ли, раз обогнала, так пусть бы уходила...

Заира открыла калитку и, высоко неся голову, пошла к дому.

Вода выплескивалась из ведра.

— Заира! — позвала Гушка, виновато посматривая на Мысу. Умереть мне раньше нее, старается втихомолку все мои дела переделать, — объяснила она. — Потому и минуты не посидит с тобой.

Каждый день к вам собирается зайти, но в доме работе — конца не видно, замучили ее совсем.

— Оставлю тебя на минуту, Мыса...

— Да и мне пора! — сказала Мыса. — Засиделся...

— Куда торопишься? Сейчас хозяин вернется. В такую жару только отцу Заиры могло прийти в голову отправиться в лес.

Прутья ему, видите ли, нужны для плетня. Ну, думаю, жара и его скоро из лесу выгонит.

— Работой не пренебрегает, потому дом — полная чаша! — лукаво улыбаясь, сказал Мыса.

Сам он не перетруждался и других, кто без устали обрабатывал землю, не понимал, хоть при случае всегда похваливал рачительных хозяев. «Кто рот нам дал, тот что-нибудь в него положит!» — добродушно усмехаясь, думал он. — Чего суетиться?» Теперь Мыса с улыбкой смотрел вслед Гушке. Неспокойно у нее на душе, хоть и старается виду не подать. У него нет своих детей, но понимает, как за них душа может болеть. Не удалась жизнь дочери Хакуца... Учись не учись на доктара, старайся не старайся, а захочет счастье выскользнуть из рук — не удержишь, особенно, когда его больше привалит, чем полагается. И странно это вышло с Заирой-то! Вначале все вроде правильно пошло. Родичи Заиры повели себя как надо. Как только узнали, что муж Заиры лишает ее ни за что ни про что своего дома, будто она сирота какая-нибудь, за которую и заступиться-то некому, так тотчас показали, что даром ему это не пройдет; мол, пусть вначале объяснит, чем она ему не угодила, а потом расстается. Правда, слух прошел, будто бы сама Заира ушла. Но кто поверит в это! Где это видано уходить самой из щедрого, всеми уважаемого дома? Родичи об этом слышать не хотели. И про ребенка сказали, мол, раз на то пошло, так пусть ребенка родня отцовская и воспитывает, чью фамилию носит, те пусть и воспитывают. И отец Нодара не возражал. Оказывается, заявил, что в его доме десять внуков безбедно могут вырасти, не только один. Спина-то крепкая у него, достаток свой чувствует, потому и говорит такое. А Хакуц возьми да и замни все дело. Никогда он ни от кого самой малой обиды не терпел, тут же его как подменили... Слова никому сказать не дал. И Заира ушла от мужа и даже платьев своих не взяла. Не собаки ведь ее в тот дом загнали, чтобы так вот с пустыми руками уйти. И все нажитое добро — сын — одни заботы. На старости лет Хакуцу его на ноги поставить надо, нелегко это... Не хотели родичи Хакуца с такой несправедливостью мириться, правильно не хотели. Но Хакуца разве переспоришь? Он по пустякам хорохориться не станет, а как заупрямится, так с места не сдвинешь, хоть осла заставь над ухом кричать. «Дочка сама разберется!» — сказал он. Слышали такое? Будто каким-то необычным умом она наделена... Был бы ум необычныЙ, так и не позволила бы собой пренебречь... Внук у Хакуца растет замечательный, что правда, то правда. Умно, совсем по-взрослому рассуждает, любо-дорого слушать. И деду помощник. Такой малый, а уже помощник. Впрочем, попробуй у Хакуца не стать помощником...

Гушка нашла дочь на кухне. Она стояла, ссутулившись, у лавочки и крепко держалась за край мокрого ведра.

— Уснула, что ли? — окликнула Гушка.

Заира распрямила плечи и промолчала.

Гушка глубоко вздохнула, уперла руки в бока и задумалась.

Вспомнилось ей возвращение Заиры. В доме ждали приезда дочери и зятя не раньше августа. Правда, это не мешала Гушке с наступлением лета все чаще поглядывать за ворота, а не распахнутся ли они, впуская долгожданных гостеЙ. Марда они с шутливой почтительностью пропустят вперед. Теперь он безо всякой посторонней помощи может преодолеть расстояние от ворот до дома. Ясное дело, материнское сердце Гушки прежде всего потянется к дочери, но она и виду не подаст, кинется вначале навстречу Нодару, едва достанет до его упругой щеки, поцелует, попытается обойти вокруг него — мол, пусть перейдут все твои горести на меня — но он теперь не дастся. Это раньше он покорно стоял перед ней, видимо полагая, что главное — не перечить. А теперь не дается, возьмет в свои мягкие как у юной девушки, ладони ее руки и будет с улыбкой просить: «Не надо, прошу, это лишнее».

Должно быть, Заира объяснила ему, что нельзя допустить, чтобы твои горести принял на себя другой. И все равно у него все получается умело и красиво... Потом Гушка подхватит на руки тяжелого, крепко сбитого Марда. Наконец, подойдет и к дочери, поцелует, почему-то смущаясь присутствия Нодара. Но задолго до этого приметит хорошо ли, покойно ли на душе у дочери. Хотя и Заира и ее отец считают, что умеют глубоко прятать свою тревогу и людям даже невдомек об их печалях, Гушка насквозь их видит...

А тот день был не очень жаркий, несмотря на разгар лета. Накануне прошел ливень и земля была влажной, сырой, поэтому-то и дышать было тяжело, казалось, воздух разжижен и приходится его глотать как воду. Гушка подметала во дворе, то и дело утирая пот лица, когда едва слышно звякнула калитка. Она распрямила спину и на миг то ли от духоты, то ли от того, что долго работала согнувшись, почувствовала, как в глазах потемнело, словно внезапно наступили сумерки и в этом неверном свете Гушка увидела дочь. Заира шла от калитки, ведя Марда за руку, а другую руку оттягивала большая сумка. Вначале Гушка подумала, что ей показалось, но в следующее мгновение в глазах прояснилось и она отчетливо увидела и Заиру, и Марда. Она радостно ахнула, кинулась им навстречу.

И тотчас — чует все материнское сердце — поняла: стряслось неладное. Заира улыбалась ей и на тревожныЙ вопрос, не случилось ли беды, спокойно ответила, что волноваться незачем, а Гушка все не могла унять тревоги.

— Почему не дала знать, отец встретил бы. Измучилась, наверно, одна с ребенком и ношей, — упрекнула она дочь.

— Верно, устала, — сказала Заира и покраснела, будто призналась в чем-то стыдном.

— И как не устать в такую жару, с ребенком, с грузом...

— Да нет, мама, не от ноши, я налегке жить устала.

Сказала и усмехнулась.

Гушка опешила от ее усмешки, а пуще всего от непонятных слов дочери, но предпочла не допытываться, что да как.

— Почему это вы без моего Нодара приехали? — улыбнулась дочери. — Не будет вам сегодня к обеду индюшки и не надейтесь, подожду, пока мальчик приедет.

Дочь даже улыбкой не поддержала шутку матери, молча прошла на кухню.

Гушка следовала за ней с Мардом на руках, который беспокойно вертелся, пытаясь сползти на землю.

— Где отец? — спросила Заира.

— Придет скоро. Ты лучше скажи, когда Нодара ждать. Ведь он в этом году намеревался в нашей больнице поработать.

— Разве? — рассеянно удивилась Заира.

— Говорил ведь, если ничего не подвернется другого, то поработает здесь.

— Значит подвернулось другое... И, вообще какой толк всю жизнь среди больных проводить.

— Вот видишь! — сказала Гушка довольно. — Говорила же я тебе, когда ты на доктора учиться собралась, говорила, иди, Заира, в учителя. Доктором стать оно, конечно, почетно, но сама понимаешь, нелегко это в чужих болячках разбираться. Если даже кто-то из своих долго хворает и то устаешь, а уж с чужими больными дело иметь... Говорила я тебе... ты и слышать не хотела. Теперь, оказывается, мать была права. Она чаще бывает права, мать-то, чем кажется вам, молодым.

— Может так, — с несвойственной ей покорностью, согласилась Заира. — Твой зять непременно тебя поддержал бы.

— Умный, потому и согласился бы...

Заира стремительно схватила ведро с ковшиком и быстро вышла.

— Ноги помою, запылились, — сказала она с порога.

Мыла она ноги долго, старательно. Гушка вышла к ней, предложила слить воду, но она не дала.

— Когда все-таки Нодар к нам выберется? — Лучше бы он никогда к нам не выбирался, мама.

Заира рывком подняла голову. Лицо ее пылало неровным pyмянцем, будто в жару сидела у очага.

— Где же отец?

— Где, где! Изгородь вокруг поля чинит, где ему быть, председательского места еще никто не удосужился предложить.

— Я сбегаю к нему...

— Зачем? Кликни, сам придет, не привязан же он там на самом деле.

— Лучше к нему пройду! — заторопилась Заира, пряча глаза от матери.

Мард потянулся за ней, но Гушка подхватила его на руки.

— Пойдем, день мой ясный, пойдем, покажу котенка. Смотри, где он сидит, под лавочкой...

Забавляла Гушка внука и так и этак, старалась его подбросить повыше, щекотала лицом его нежный гладкий живот, мяукала вместо упрямо свернувшегося в клубок котенка, а думала только об одном: неладно у дочери. Чует сердце: пришла беда, среди ясного дня открыла дверь и вошла в дом... Отец и дочь вернулись усталые, изнуренные, будто пришлось им, прежде чем добраться до дома, осилить нелегкую дорогу. Гушка услышала, как Хакуц угрюмо сказал дочери: «Не дай себе озябнуть, Заира...» Это в летний день-то? Хакуц издали поглядел на внука и не заходя в дом, прошел к алыче посреди двора и уселся в ее тени. Заира рядом прислонилась спиной к стволу и, задрав голову, смотрела на белые стремительные облака, что неслись по жаркому небу.

Обидно стало Гушке, да и кому не было бы обидно на ее месте.

Она громко с порога велела дочери сходить в огород, собрать свежих помидоров. А как только дочь ушла, приступила к мужу.

На этот раз она не стала его щадить и потребовала, чтобы он выложил напрямик, что стряслось у дочери.

— Не тревожься, старуха, — сказал он неожиданно мягко. — Крепкие кости у Заиры, не согнешь!

— Что не сгибается, то ломают! — напомнила Гушка, поражаясь гордости, прозвучавшей в его голосе.

Чувствовала она и как верно чувствовала: гордиться нечем.

— Не тревожься, — повторил Хакуц, но объяснять ничего не стал.

— Долго ли ты будешь вокруг да около ходить! — рассердилась вконец Гушка. — Скажи прямо, что за напасть свалилась на нашу голову.

— Видишь ли, Заира решила вернуться домой.

— Это что, учебу бросить?

— Учебу она не бросит, — решительно сказал Хакуц. — Но кроме нашей хибарки, у нее нет больше дома.

Он сердито отвернулся от нее и, задрав голову, принялся рассматривать ветви алычи в желтых, как янтарь, перезрелых плодах.

Гушка была так ошарашена, что и слова вымолвить не могла. Но потом она взяла себя в руки.

— Что за молния ударила между ними, скажи! — потребовала она.

— Дороги у них разные, вот что...

— Какие такие разные дороги? Чего еще надо твоей дочери? Могла ли она мечтать, когда месила деревенскую грязь, о нынешнем достатке. Могла ли? Хорошей жизни она не знала, теперь понять не может своего счастья, вот что... Или... — тут Гушка похолодела от одного предположения, — может, Заира, не угодила чем-нибудь его родне или ему самому? Легко ли угодить...

Хакуц обернулся к ней и посмотрел тяжелым взглядом:

— Бедность не всегда в прорехах встречается, бывает и в богатом уборе. Ее не сразу различишь, но если ты все-таки зрячий — увидишь, а увидев, что толку закрывать глаза и прятать голову? Да и какой зрячий захочет ослепить себя?

— О чем ты? — спросила Гушка испуганно.

Она всегда пугалась, когда Хакуц начинал говорить запутанно, неясно, правда, многое она умела угадывать и по намекам, но теперь ничего не понимала. О какой это бедности он толковал? И какое это могло иметь отношение к Нодару, щедрому, не знавшему нужды, Нодару? И тут ее осенило: должно быть, и сам Хакуц знает не больше, чем она, вот и пытается запутанными речами скрыть свое незнание.

— Если вышла у детей размолвка, так прикрикнул бы на дочь, постарался бы уладить все миром, чем попусту языком молоть! сказала она и, завидев Заиру, которая шла с миской, полной багровых помидоров, поспешила на кухню.

Перебранка с мужем, а главное его неопределенные слова успокоили Гушку. Решила, что поссорились дети из-за пустяка, так помирятся, а что дочь сильно переживает, так понятно: любит, потому и переживает... Не думала тогда Гушка, что Заира разом вырвет как неокрепшее деревцо свое счастье и бросит его сохнуть... Думала, обойдется... Не обошлось. И ведь не знает до сих пор Гушка, какая пропасть пролегла меж дочерью и зятем. Не знает даже как людям объяснить, что произошло... стыд один. Разве кто-нибудь поверит, если скажешь, что Заира взяла на руки ребенка и молча ушла из дома, где всего вдоволь, где никто грубого слова ей не сказал, а наоборот все одаривали ее, сколько одних колец ей подарили. Ушла, а причины, хоть плачь, никакой нет. Как объяснишь такое людям? До сих пор Гушка не может поверить, что все кончилось... А Хакуц сказал: «Не могла же она всю жизнь спать, выросла и проснулась». Пойми теперь из этого что-нибудь! Болит у Гушки по Нодару сердце — лучшего родственника она самым близким людям не пожелала бы — и знает она, что есть тут вина Хакуца. Если бы он не поддержал тогда дочь, возможно, сложилось бы все иначе. Ведь не стала же Заира перечить отцу, когда он сказал, что надо будет оставить дома Марда, пока Заира закончит учебу. Как вначале она упрямилась, мол, уеду непременно с Мардом, перебьемся.

Гушка втолковывала ей, что не следует мыкаться с ребенкам в чужих краях, будто в отцовском доме ему места не нашлось.

Объясняла ей, что стыдно будет людям в глаза смотреть, если отпустит дочь с малым ребенком одну.

«Что подумают люди!» — в который раз говорила Заире Гушка. — Решат ведь, что поленилась за единственным внуком смотреть. Хочешь, чтобы меня бессердечной посчитали?» И все попусту. Дочь стояла на своем. Хакуц же сказал одно, мол, невправе Заира брать сейчас с собой Марда, она едет учиться трудному ремеслу и чтобы был толк, надо отдать этому делу все силы. Ничего ведь такого не сказал, а Заира подчинилась, не захотела против отца пойти... Если бы с Нодаром отец повел себя умнее... Нет, не забудет этого ему Гушка, не забудет...

— Оставили калитку открытой, поросята весь двор изрыли! О чем только думаешь!

— Да не о чем, мама, о чем мне думать?!

— Не знаю о чем, но перед соседями стыдно за твой вид...

Подумают еще, ополоумела вдали от дома. И что прячешься? Человек в гости пришел, могла бы и внимание уделить.

Заира промолчала.

— Где сорванец? Накорми его, видишь, мне некогда.

Заира согласно кивнула и прошла к выходу.

— Мард! — позвала с порога. — Где ты, Мард?!

Он не отозвался!

Она сбежала к роднику. Чайник стоял на тропинке, сына не было.

— Мард! — закричала она во весь голос и поежилась, будто от ее крика отступила изнуряющая жара, оставив ее холоду.

— Нельзя так! — зло сказала она себе. — Пора уже привыкнуть. Не впервые ведь он убегает. Вот и в прошлый раз чуть не надорвалась, выкликая его имя, а он сидел неподалеку, в лесочке, что сразу за лугом начинается, и кромсал острым дедовским ножом какой-то чурбанчик. Сколько раз говорила ему Заира: «Не смей с ножом уходить!» А ему бы только улучить минуту и ищи ветра в поле. Главное, разрешает же ему Заира мастерить дома сколько угодно, лишь бы на глазах был. А он дома даже палочки не обстругал.

Отыскала его Заира, а Мард и головы не поднял, пока она не подошла вплотную и не сказала мягко, не давая волю гневу:

— Раз тебя кличут, надо отозваться! Он выскочил с места, вытаращил на нее глаза и неожиданно улыбнулся, растворив всю ее обиду в этой дружеской улыбке.

— Так ты, пожалуйста, для другого раза запомни, зовут подай голос! — сказала она весело и даже заговорщицки подмигнула.

— Я не слышал, — он посмотрел на нее не таким сумрачным, как обычно взглядом, наверно, чувствовал вину.

— Не слышал, что зову?

— Не...

— Ну и врун же ты, Мард!

Он тотчас сердито сдвинул брови и отчеканил:

— Мужчины никогда не врут!

Она собралась было улыбнуться его забавной торжественности.

Но Мард быстро обошел ее и кинулся бежать к дому.

— Осторожнее, споткнешься! — закричала Заира и зажмурилась. Ведь нож в руках — острый нож, долго ли упасть и напороться на него?! — Осторожнее! — Когда она открыла глаза, Мард был уже далеко: входил во двор. Она смотрела, как он тщательно закрывает за собой калитку, вплотную к ней подвигает доску, полощенную у ворот, чтобы поросята не пролазили, и неожиданно поверила, что он действительно не слышал ее. Вечером она попыталась сказать Марду об этом.

— Зайчик, ты меня не слышал из-за ветра, он дул мне в лицо и унес голос в другую сторону.

В ответ сын фыркнул и побежал к деду, который за домом рубил дрова. А Гушка сказала Заире:

— Что ты ему сказки рассказываешь? Он этого не любит.

Должно быть и сейчас Мард затаился где-нибудь в укромном месте и не отзывается. Назло не отзывается... Почему только Заира поверила тогда, что он ее не слышал? Нарочно не отзывается, паршивый мальчишка... Но сегодня такой жаркий день... И змея могла выползти на тропинку, а он босиком...

— Мард! Где ты, Мард?! Заира бегом кинулась к лесу.

— Эй, эй! — отозвался отец. — Слышишь, Заира, мальчик со мной.

Добежав до опушки леса, Заира прислонилась к молодой шаткой ольхе.

— Скажи ему, пусть на глаза не попадается, уши надеру! — крикнула, глотая слезы.

Из-за глубины леса торопливо вышел отец, потный, сутулый, со слипшимися волосами. Он треважно оглядел дочь, улыбнулся.

— Знает парень, где работаю, вот и прибежал помогать.

— Мог бы сказать, а то бросил чайник на полпути...

— Он ненадолго, — примирительно сказал отец. — Думал, наверно, обернуться, пока вы его хватитесь. Да и я уже собрался передохнуть, пошли.

Она замешкалась.

— Велел ему прутик выбрать, чтобы козлят загонять, выберет и придет...

— И долго мне его ждать?

— Подожди, Заира, — тихо и серьезно сказал отец. — Сама знаешь, не краткий путь к тебе ему выпал, но придет, только не торопи, и сама навстречу не беги, надорвешься ведь. Долгий путь терпением преодолевают.

— Обедать пора, — стараясь взять себя в руки, сказала Заира.

— Так идем, мальчонка нагонит, ноги у него быстрые...

Она молча пошла рядом с отцом и ни разу не обернулась. Все равно знала: сын издали следует за ними, похлопывая по босым ногам тоненьким прутиком и глаз не сводит со спины деда. И все равно, конечно, видит Заиру.

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

1. Гулиа Дмитрий Иосифович (1874—1960) — основоположник абхазской литературы, народный поэт Абхазии.

Первый сборник его стихов вышел в 1912 году. Ему принадлежат поэмы и лирические стихотворения, баллады и басни, роман, рассказы и драма, переводы на абхазский язык стихов А. С. Пушкина, Т. Г. Шевченко, И. Чавчавадзе, А. Церетели, поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

Именем Д. И. Гулиа названы: Абхазский институт языка, литературы и истории, теплоход, школы, улицы, учреждения.

Учреждена премия им. Д. И. Гулиа.

2. Чанба Самсон Яковлевич (1886—1937) — основоположник абхазской драматургии. Печататься начал с 1916 г. Автор многих пьес, первого значительного произведения абхазской прозы — повести «Сейдык», посвященной коллективизации деревни, романтической поэмы «Дева гор», новелл. Общественный деятель.

3. Дарсалиа Владимир (Дзадз) Харитонович (1898—1977) — автор широко известных в Абхазии пьес «Икона и раздумья», «В глухой старине», повестей «Из жизни», «Водоворот», многочисленных рассказов. Печататься начал с 1919 г. Перевел на абхазский язык повесть А. С. Пушкина «Капитанская дочка».

4. Лакербай Михаил Александрович (1901—1965) — автор комедий на современную тематику «Потомок Гечей» и «В овраге Сабыды», исторической драмы «Данакай». Особое место в творчестве писателя занимают новеллы, основанные на фольклоре абхазского народа. Они получили не только всесоюзное, но и международное признание. Новеллы М. А. Лакербай переведены на 27 иностранных языков, в том числе на английский, французский, немецкий, испанский, арабский, турецкий, болгарский, польский венгерский, корейский и др.

5. Папаскири Иван Георгиевич (1902) — народный писатель Абхазии, автор первого социально-бытового романа «Темыр», эпопеи «Женская честь», сборников рассказов. Произведения И. Г. Папаскири переведены на русский, грузинский, казахский и польский языки. Лауреат премии им. Д. И. Гулиа.

6. Хашба Мушни Лаврентьевич (1903) — писатель, переводчик, журналист и общественный деятель. Является автором первой абхазской бытовой комедии «Ачапшара» («Коротание ночи»), многих сборников рассказов, воспоминаний.

7. Гулиа Георгий Дмитриевич (1913) — русский советский писатель. Сын Д. И. Гулиа. За повесть «Весна в Сакене» удостоен Государственной премии СССР. Значительное место в его творчестве занимают произведения, посвященные историческому прошлому абхазского народа: повесть «Черные гости», роман «Водоворот», а также романы «Фараон Эхнатон», «Человек из Афин», «Сулла», сборники рассказов.

8. Папаскири Мушни Георгиевич (1914) — автор повестей «Письмо Маницы», «И непризнанный носит меч», романа «Спасение», сборников рассказов.

9. Агумаа Киазым Караманович (1915—1950)—писатель, переводчик, журналист. В годы Великой Отечественной войны сражался в партизанском отряде им. В. И. Чапаева в Брянских лесах. Основные его произведения — лирические стихи, поэма «Тариел Рашба», баллада «Свирель», рассказы, повесть «Узник», пьеса «Большая земля» — посвящены военно-патриотической теме.

10. Искандер Фазиль Абдулович (1929) — русский советский писатель. Автор ряда сборников стихов «Горные тропы», «Доброта земли», «Зеленый дождь», «Дети Черноморья», «Молодость моря». Всесоюзное признание получили его повести «Созвездие Козлотура» и «Сандро из Чегема», а также искрящиеся юмором сборники рассказов, посвященные родной писателю Абхазии и ее людям.

11. Гогуа Алексей Ночевич (1932) — известный абхазский прозаик и драматург. Он является автором романа «Нимб», а также ряда сборников повестей и рассказов «Река спешит к морю», «Отчего растет трава», и др.

За сборник «Краса-Гора» он удостоен Премии им. Д. И. Гулиа.

12. Аджинджал Шалодия Михайлович (1932) — известный абхазский прозаик и драматург. Он является автором романа «Шрам», также ряда сборников, повестей и рассказов. По его повести в киностудии «Мосфильм» создан художественный фильм «Ночь на новолунье». В 1978 году издательство «Алашара» выпустило его первую книгу на русском языке «Корни».

13. Ахуба Джума Виссарионович (1937) — известный абхазский прозаик и драматург. Он автор сборников повестей и рассказов. В 1971 году его рассказ «Бзоу», напечатанный в журнале «Дружба народов», удостоен премии как лучшее произведение года. Повести и рассказы Джумы Ахуба переведены на русский, грузинский, латышский, литовский, а также на польский, японский и другие языки.

14. Басария Этери Федоровна (1949). Первые рассказы напечатаны в журнале «Юность», «Литературная Россия». Автор нескольких сборников повестей и рассказов. Пишет на русском языке.

=============================

Аԥсуа жәабжьқуа

Урысшәала

Абхазские рассказы

Редактор А. Я. Беселия

Художник З. К. Мукба

Художественный редактор П. Г. Цквитария

Технический редактор В. П. Левченко

Корректоры А. А. Мхитарян, Ж. И. Гублиа

Выпускающий Т. С. Ашхарава

-------------------------------------------------------------

ИБ 241

Сдано в произв. 28.03.79. Подписано к печати 29.10.79.

Формат 60х90 1/16. Типографская бумага № 3.

Гарнитура академическая. Печать высокая.

Печ. лист. 14,0. Уч.-изд. л. 15,19.

Тираж 50 000. Заказ № 9-1180. Цена 1 р. 10 к.

----------------------------------------------------------------

Издательство "Алашара", Сухуми, ул. Ленина, 9.

Головное предприятие республиканского производственного объединения "Полиграфкнига"

Госкомиздата УССР, 252057, Киев-57, Довженко, 3.

=========================================

(Сканирование, вычитка текста — Абхазская интернет-библиотека.)

Content

Аншба А. А. и др Абхазские рассказы

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

ДМИТРИЙ ГУЛИА

ПОД ЧУЖИМ НЕБОМ

ЕПИСКОП И ПАСТУХ

О ЧЕЛОВЕКЕ

ЧИНОВНИК И КРЕСТЬЯНЕ

ДВОРЯНИН ГОРЮЕТ

У ХАЛИЛА УКРАЛИ ЛОШАДЬ

САМСОН ЧАНБА

ПОЕЗД № 6

КАМЕНЬ С ОЧАГА ДЕДУШКИ

ВЛАДИМИР (ДЗАДЗ) ДАРСАЛИА

ЗАЛОГ

СТАРАЯ ШУБА, НЕ ЗАЗНАВАЙСЯ!

ИВАН ПАПАСКИРИ

КАРВАЛЬСКОЕ РУЖЬЕ

ТЕЛУШКА

МИХАИЛ ЛАКЕРБАЙ

АТЫРАС

НЕУДАЧНЫЙ МОМЕНТ

ТОТ, КТО УБИЛ ЛАНЬ

ГОСТЬ

СЫН НАРОДА

ДВЕ ДВЕРИ

Мушни Хашба

Почему я не женился (Рассказ Мактата)

ГЕОРГИЙ ГУЛИА

БРАК ПО-АБХАЗСКИ

СМЕРТЬ СВЯТОГО СИМОНА КАНАНИТА

КЯЗЫМ АГУМАА

БРАТЬЯ

НЕПРОЛИТЫЕ СЛЕЗЫ

МУШНИ ПАПАСКИРИ

ДОКЛАД КУАТАТА

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

ЛОШАДЬ ДЯДИ КЯЗЫМА

НАЧАЛО

АЛЕКСЕЙ ГОГУА

АГНЕЦ

ШАЛОДИЯ АДЖИНДЖАЛ

МОЙ БЕДНЫЙ, БЕДНЫЙ ЯЗЫК

СПАСИБО ТЕБЕ, ТЕЛЕФОН!

ИЗ РАССКАЗОВ О ДЗУКУ И ДЫГУ

ДЖУМА АХУБА

ТУГАН

ЭТЕРИ БАСАРИЯ

В ОТЧЕМ ДОМЕ

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ