Елена Лактионова

Свободных мест нет. Рассказы советских времен (сборник)

Новый год

Надя получила комнату перед самым Новым годом. Но чего ей это стоило, одному Богу известно. Сколько ходила она в заводоуправление, униженно просила; однажды даже разревелась при всех, но ей говорили одно и то же: «У нас много очередников, проработавших на заводе куда дольше вашего. И потом: вы одна. Была бы семья, ребенок – другое дело. И не нужно плакать. Почему вы не хотите жить в общежитии? У вас хорошее благоустроенное общежитие. Чем оно вас не устраивает?»

Общежитие, хоть и было благоустроенным, уже давно перестало Надю устраивать. В общежитии было всё: горячая вода, душ, цветной телевизор, холодильники на каждой кухне, зеркала висели даже в коридоре – завод был богатым. Но не было для Нади в общежитии самого главного, без чего всем этим холодильникам и зеркалам цена – копейка.

В комнате между собой не ладили, ссорились по пустякам. Порой Наде так невыносимо делалось – впору беги, куда глаза глядят. А бежать было некуда.

Но так было не всегда. Кажется, еще недавно всё было не так, совсем не так.

Когда их, четырех девчонок, окончивших ПТУ, распределили на этот завод и поселили в одной комнате, жить им вместе было хорошо и весело. В кино, театры, на выставки ходили: билеты воспитательница разносила по комнатам, выполняла план «культурных мероприятий». Жили коммуной: скидывались на питание, дежурная закупала продукты и готовила ужин. Потом шумно и весело ели. Посылки из дома – на общий стол. Как здорово отмечали праздники, дни рождения! Покупали вина, наготавливали много вкуснятины. Иногда были мальчики, с которыми знакомились на танцах. Включали на всю мощь в складчину купленный проигрыватель «Юность», танцевали, кричали друг другу в уши и баловались курить. Сидели допоздна – болтали, смеялись, ребята острили. Ходили на танцы в ближайший Дом культуры. Наде почему-то не везло на ребят: приглашали ее мало, а когда объявляли «белый танец» – робела.

А каким был Новый год! Новый год всё-таки особенный праздник, не такой, как все. Самый веселый и самый таинственный: всегда ждешь будто какого-то чуда, удивительной радости. И кажется, что последующие года будут всё лучше, и лучше – и так непрерывно, до бесконечности, – всегда. Каждый Новый год – это ступенька к счастью. Будущее воображалось счастливой бездной. То, что счастливой – непременно. Нужно только верить и ждать. Как пелось в заигранной – переигранной пластинке на уже осипшей «Юности»:

Вся жизнь впереди —

Надейся и жди.

А потом как-то постепенно, поначалу не слишком заметно, это счастливое время стало уходить. Наде казалось – вместе с ее подружками.

Поступила в институт Ирина, перебралась в студенческое общежитие. Вместе с Ирой переживали каждый экзамен, радовались, когда ее приняли. Помогали перевозить вещи.

Вышла замуж Галка – познакомилась на своем же заводе. Галку выдавали шумно и немного грустно. Первое время она часто приходила, на работе виделись. Рассказывала, как ей живется замужем. Потом родился ребенок, стало не до подруг.

У Нины случилось горе: совсем обезножила мать. Нужно было возвращаться домой, поднимать сестренку-школьницу. Провожать Нину собрались все, кто жил в их дружной комнате. Плакали на вокзале, понимая, что расстаются навсегда, что у каждой теперь начинается своя жизнь, и не совсем такая, как виделась в девичьих мечтах.

В комнату к Наде поселили других девочек, молоденьких, как когда-то Надя, и – других, совсем других. Разница в возрасте была, вроде, небольшая, но казались они Наде будто из другого мира. Не могла она их принять, не получилось у них дружбы. Поначалу Надя и не нуждалась в ней: некоторое время продолжала общаться с прежними подружками. Покупала кофейный тортик, по выходным дням приезжала то к Ирине, то к Галке. Но в двухкомнатной квартирке, кроме Галки с мужем и ребенком, ютились родители мужа и брат-холостяк. Галка летела на писк из кроватки, извинялась, что нет времени поболтать.

У Ирины тоже были свои заботы, своя студенческая жизнь. Первые годы она приглашала Надю на дискотеки, вечеринки. Теперь и Ирины нет: окончила институт, уехала с мужем-сокурсником по распределению.

И вот когда осталась Надя совсем одна, оглянулась она вокруг, посмотрела, как другие живут, и ужаснулась.

Общежитие было небольшое, друг к другу все пригляделись, жизнь проходила на виду у всех, и знали о каждом не намного меньше, чем знал о себе он сам. Менялись девчонки не слишком часто, и если кто уезжал-приезжал – обсуждалось на всех кухнях. Снова в свои деревни, поселки возвращались редко: старались зацепиться за большой город. Домой ездили лишь в отпуска: отъедались, отсыпались, привозили варений, домашней снеди. Возвращались с еще большим желанием обосноваться здесь, выйти замуж, если очень повезет – за городского. Некоторым везло. Им устраивали торжественные проводы, выносили чемоданы, завидовали: будет жить в квартире! И с пропиской вопрос зараз решится, и работать теперь может, где захочет: не нужно дышать в «гальванике» кислотой, слушать грохот тяжелых прессов в горячем цехе, таскаться по заводу с ведрами краски.

Когда кто-то вот так уезжал, девчонками были облеплены все окна. С ними-то как будет?

Исчезла и общежитская воспитательница: ухаживал долго за ней, а потом в жены взять изволил лысенький, близкий к пенсионному возрасту. Но и тем та была счастлива и послала куда подальше все театры и вернисажи.

Были старожилы, прожившие по двенадцать-пятнадцать лет на одном месте, на одной койке. И уже безо всяких перспектив.

Была дородная Тамара, часто выходившая на кухню курить, – она здесь больше десяти лет. Почему комнату не дают? Дают, она сама не хочет. А что комната? Будешь там один сидеть – подохнешь. Тут хоть народ, поговорить есть с кем, весело. Привыкла.

Была Зина – тихая и будто раз и навсегда чем-то напуганная. Она бесшумно, как тень, скользила по коридору, а когда с ней здоровались, вздрагивала и торопливо отвечала.

Была Людка Медянкина. Той палец в рот не клади – откусит, но и она не смогла найти себя здесь: за семь лет работы накопила деньжат, купила швейную и стиральную машины, телевизор, холодильник, кое-что из тряпок, отправила всё домой и собиралась следом сама.

Была тощая и потрепанная Светка – далеко за тридцатник, но неунывающая, юркая. Появилась в общаге без году неделя, но уже со всеми перезнакомилась, в каждую комнату входила, как в свою.

Случались события.

У кого-то всё белье с веревки сняли; разъяренная потерпевшая с представительницами Совета общежития прочесывали комнаты и рылись в чужих чемоданах. Другая ночью вошла на кухню и застала на месте преступления чревоугодницу, уплетающую ее ветчину из общего холодильника.

Кто-то в комнате устроил драку.

Однажды на пятом этаже отравилась цианистым калием девчонка из гальванического цеха. Она ждала ребенка: через несколько дней должна была состояться свадьба. Накануне пришел жених, принес два чемодана, ничего толком не объяснив. На следующий день явилась милиция за чемоданами: они оказались ворованными. Жениха взяли. Потом на койку, где нашли мертвую невесту с пустым флаконом, долго никого не могли поселить.

И стало страшно Наде, что и ее засосать может эта трясина, и еще острее почувствовала она свою неприкаянность, и еще больше возникло в ней желание бежать отсюда. Но что могла она сделать? Только верить, неистребимо верить, что улыбнется ей ее счастье. Верить в чудо, в свой счастливый случай. И вот ради этого-то случая висело у нее в шкафу дорогое импортное платье, и туфли на высоком каблуке в тумбочке лежали, завернутые в белую бумагу.

Не заладилось что-то в Надиной жизни. А казалось, что начало обещало: ведь было таким хорошим. Теперь будто поселились в ее доме чужие люди и по кусочкам стали отнимать ее дом, пока не отняли совсем. И тускнеть стала понемногу Надина жизнь, блекнуть то сияющее будущее, которое казалось прежде таким обязательным.

Впрочем, кого могла она обвинять? Каждый устраивался как мог, находил зацепку, лазейку из этой жизни. Для большинства это было – замужество.

Надя сама не понимала, почему ей не везло с ребятами? Не уродина, вроде, всё на месте, не хуже других. Вон Машка из семнадцатой комнаты – страшная, как атомная война, а такого парня отхватила! Теперь с двойней сидит, в отдельной квартире живет.

Был у Нади один, встречались несколько раз. Только приходил он к ней всегда навеселе, вином несло. Спровадила. А теперь думает: может, нужно было на него повлиять, может, исправила бы? Но вспоминала, как гоготал он, показывая черные зубы, как был развязен до пошлости, как несло перегаром… Нет, не нужно ей такого.

Опостылело всё вдруг: работа, общежитие. Работа была тяжелой, грязной. В цехе – одни бабы, мужики только начальники. Сунулась перевестись в другой цех – не отпускают: самим рабочие нужны. И домой, в общежитие, возвращаться тоже не хотелось: потому что дома не было.

Раздражать всё стало – любые мелочи, чужое присутствие рядом. Толком не выспаться, не отдохнуть. Жизнь на виду у всех; всё общее, общее…

Мучительнее всего было в праздники: деваться некуда. Людке хорошо: у нее здесь родственники, она к ним уезжает, иногда даже с ночевкой. У Верки где-то на пятом этаже своя компания. А к Таньке вечно этот долговязый Сашка является. Надоел, спасу нет. И нет, чтобы тоже уйти куда-нибудь (мало ли куда вдвоем пойти можно!) – в комнате торчат. Танька готовит что-нибудь вкусное, сидят едят, лясы точат, будто вокруг них нет больше никого. На Надю ноль внимания, как на пустое место. Обнимаются, даже целуются, когда выпьют. Надя тазом греметь начнет, дверью хлопать. Наконец, не выдерживала, уходила.

Бродила по городу, в кино сходит, пообедает где-нибудь, в кафе-мороженое зайдет, – так выходной или праздник и пройдет. Порой, чтобы хоть как-то отметить этот день, Надя покупала свой любимый кофейный тортик и долго ела одна, пока тот не зачерствеет.

Любой праздник можно перегулять на улице. Любой. Кроме Нового года.

Еще задолго до Нового года Надя верила в то свое единственное чудо: а вдруг за это время… Но праздник неумолимо приближался, чуда не случалось. И от страха у Нади холодело в животе.

В общежитии во многих комнатах Новый год встречали шумно – так же, как когда-то Надина комната. На кухню было не войти, в душ очередь. Надежде вся эта кутерьма напоминала ее некогда счастливую жизнь, и она чувствовала себя еще неприкаяннее.

И Людка с Веркой спрашивают:

– Надя, ты где Новый год встречать будешь?

Как будто если Надя скажет, что ей негде встречать Новый год, они ее с собой возьмут. А вот чтобы лишний раз показать: им есть где встречать Новый год!

Однажды, когда Надя еще со своими подружками жила, она за несколько минут до курантов зачем-то вышла в коридор и увидела спускающуюся вприпрыжку с лестницы Риту, жившую у них на этаже. Все ее соседки разошлись по гостям, кроме Риты.

– Ты где? – спросила ее Надя, имея в виду, где она встречает Новый год.

– А, нигде, – с напускной беспечностью ответила Рита.

Надю это, помнит, очень поразило: как это – Новый год! – и нигде! Разве можно Новый год – нигде?!

Конечно, ей нужно было пригласить Риту к себе, – та, небось, нарочно носилась по этажам в надежде, что ее кто-нибудь пригласит к себе в комнату. Но Надя глупо улыбнулась в ответ и прошла мимо. А теперь сама очутилась в таком положении. Но по этажам слоняться она ни за что не пойдет.

Два последних Новых года Надя просидела у телевизора. В телевизионке было еще несколько девчонок – таких же, как Надя, – кому некуда было пойти.

…И стала Надя обивать пороги жилищного отдела завода, просить комнату. Пусть крохотную, но свою. Только бы диван поставить, стол и шкаф. Свои. Больше ничего не нужно. А всё остальное, желанное, казалось, придет само. И постепенно всё стало сводиться к одному – комнате.

Но в жилотделе ей говорили неизменное: «Нету».

– Это у них для таких, как мы нет, – говорили прожженные бабы в Надином цехе. – Для кое-кого у них всё есть. Что им до нас? Работаешь – и работай, пока не сдохнешь. А как ты живешь, их это не волнует. Они-то себе по хорошим квартиркам сделали, да в домах хороших, новых. А нам дают старье списанное, без удобств, что от них останется. Или ждут, пока им на лапу дашь. Они любят, когда к ним ходят, просят, заискивают, в глаза по-собачьи глядят, подарочки подсовывают, задницу лижут… А еще знаешь, как девки квартиры себе делают? Не комнаты – квартиры! – через это дело.

– Через какое? – столбенела Надя.

– Дура что ли, не понимаешь?

…И вот дали же, наконец, дали! Честно, без подарков. Да еще под самый Новый год. Одно из обещанных чудес свершилось. А значит, всё остальное свершится тоже.

Комната была хорошая, светлая. Впрочем, Надя обрадовалась бы любой. В квартире жили мать с дочкой-школьницей; семья: муж, жена и мальчишка лет десяти; и холостяк с аккордеоном. Это рассказала Наде женщина, у которой дочка, когда Надя приходила смотреть комнату. Они сами на выходные уезжают к матери, а в семье, где мальчишка – попивают. Надя на все эти подробности и внимания не обратила: что ей до каких-то соседей? Главное: у нее будет своя комната! Остальное казалось несущественным.

Теперь у нее всё будет по-другому. Совсем по-другому. Надя начнет новую жизнь. Значит так: до лета будет готовиться, потом вечерний техникум от завода. Она обязательно должна поступить. А там всё образуется, у нее еще будет всё хорошо. Будущее снова показалось пусть не таким блестящим, как прежде, но всё же реальным.

Дали бы ей эту комнату месяцем раньше, может быть, Надя очень бы постаралась и свершилось бы еще одно чудо: нашлось бы кого пригласить в эту комнату. Теперь до Нового года осталось два дня, ничего придумать почти невозможно. Но кое-что Надя всё-таки придумала…

Целую неделю все девицы у Нади в комнате, переругавшись, друг с другом не разговаривали, и тем, что она получила к Новому году такой подарок, и похвастать-то особо было не перед кем. Разве что на работе бабы за нее порадовались.

Жаль, правда, что теперь никто не спросит, где она отмечает Новый год – она бы им ответила.

Часто Верка, вроде сочувствующе, спрашивала Надю:

– Надя, что ты все праздники дома сидишь, сходила бы куда, развлеклась. – А сама издевается.

И Танька, ехидно так:

– Надь, тебе сколько лет? Ой, как много. А почему ты замуж не выходишь? Потом рожать будет трудно, смотри.

Это она так говорит потому что они с Сашкой заявление подали. А как-то в ссоре она Надю «вековухой» и «злючкой несчастной» назвала.

Или в шкаф полезет:

– Надя, что у тебя платье на отдельной вешалке висит, место занимает? Всё равно ты никуда в нем не ходишь, сняла бы.

И Таньку эту самую Надя больше всего терпеть не могла.

Ну их! – Надя им вообще ничего не скажет: соберет вещи и уйдет тихо, молча, может быть, даже когда дома никого не будет. Они придут, посмотрят: нет ни Нади, ни ее вещей. Вот удивятся! Или нет, в самый последний момент, у дверей, с чемоданом в руках, она скажет: «Ну вот, девочки, я от вас ухожу. Живите тут без меня». И уйдет. Спокойно, с достоинством. Танька от зависти лопнет: Сашка тоже общежитский, жить после свадьбы негде.

Но всё это будет потом. А пока Надя вот что сделала.

Тридцать первого декабря, как обычно, в общежитии было суетно: кто комнату с елкой принаряжал, кто себя, кто на кухне хлопотал. У Нади в комнате никто ничего не готовил и не убирал: все расходились кто куда.

А ссора произошла вот из-за чего. Танька для своего хахаля сварила суп в Веркиной кастрюле; та пришла, сунулась – и вылила еще кипящий на плите суп в раковину, пригрозив: «Еще возьмешь, сучка, в рожу плесну». И это при Сашке. Тот полезть драться поостерегся: на вахте перестанут пропускать, а Танька Верку двинула. Их разбирали на Совете общежития, пообещали, как только где освободится койка – расселят.

Надя собиралась вместе со всеми: подкрасила глаза, губы, надела свое замечательное платье из шкафа, положила в сумку туфли. Девицы удивленно наблюдали за ней, но ничего не спрашивали. А Надя в душе ликовала: смотрите! я тоже собираюсь и ухожу. А куда – гадайте. Может быть, в ресторан с парнем, может быть, в веселую компанию, не чета, конечно, Веркиной, а настоящую, о которой мечтают все. Вот в том, что она сейчас уйдет и ее действительно всю ночь не будет дома, и заключалась Надина идея.

Еще девяти не было, вышла Надя из общежития, села в трамвай. Какая-то женщина везла в авоське большую кастрюлю; из кастрюли на весь трамвай пахло винегретом. Пассажиры переглядывались и понимающе улыбались.

Потом Надя зашла в магазин, купила колбасы, хлеба и бутылку кефира. Еще оставалось много времени, и Надя решила погулять по городу.

Люди с елками, полными сумками продуктов торопились в гости, к себе домой. Им есть где встречать Новый год, думала Надя. Счастливые. Но ведь это последний год так, должно же и ей улыбнуться ее счастье, должна же как-то устроиться и ее личная жизнь. Может, в техникуме с кем познакомится, а может после техникума попадет в те цеха, откуда после смены много ребят выходит…

Надя бродила по предновогоднему городу, и ей было грустно. Вот все жаловались: снегу нет, что это за Новый год без снега? Снег выпал, обильный, пушистый. Ну и что, что выпал? Какая ей-то разница – со снегом Новый год или без снега? Вот если бы после шумного застолья гурьбой высыпать на улицу, с ума сходить от снега, мороза, веселья, бросаться снегом, кататься с гор, толкать друг друга в сугробы, зарыться в снег горячим лицом… А без всего этого – зачем снег?

Надя стала зябнуть. Она добралась до дома, где была ее комната, открыла двери своим ключом, вошла. Везде горел свет, дверь комнаты, где жила семья, была открыта настежь, оттуда доносились голоса, шум застолья. Надя хотела незаметно прошмыгнуть к себе в комнату, но из открытых дверей вдруг вышел мужчина и, пошатываясь, уставился на Надю.

– Здрасьте, – почему-то испугалась Надя.

Мужчина ничего не ответил и, хватаясь руками за стены и косяки, прошел на кухню. Надя вошла в свою комнату, включила свет: блеклая лампочка осветила пустые стены, раскладушку у окна, – Надя еще вчера ее купила и сразу из магазина привезла сюда. Надя разделась, нашла гвоздь в стене, повесила пальто. Ничего страшного: переспит здесь ночь, а утром вернется в общежитие.

Стараясь не греметь, Надя разобрала раскладушку. Вдруг из коридора она расслышала голоса:

– Витька говорит, наша новая жиличка пришла. Чего это она?

– Да, вон свет в комнате горит. Не знай, чего.

– С кем? Одна?

– Витька говорит, вроде одна.

«Этого еще не хватало, – подумала Надя. – Не успела прийти, уже "с кем"? Ну люди!»

В квартире шумели. Из кухни, из открытой двери комнаты доносились развязные голоса мужчин и женщин, – Надя не могла понять, сколько их там. Иногда слышался звонкий мальчишеский голос. Надя приоткрыла дверь, выглянула в коридор, подождала, пока чья-то спина скрылась в кухне, прошла к входной двери, открыла ее, громко хлопнула, затем быстро и бесшумно шмыгнула в свою комнату, закрылась и выключила свет. Тут же из кухни раздался громкий голос:

– Володя, кто-то пришел: хлопнула дверь. Посмотри.

– Никого нет, это жиличка ушла. И чего она приходила?

– Шут ее знает.

«Ну слава Богу: "ушла"», – вздохнула Надя.

В комнате было светло: от фонарей, праздничной иллюминации, от снега. Надя села на раскладушку; пружины заскрипели. Даже радио нет: сейчас передачи такие хорошие… Надя достала из сумки колбасу, кефир и стала есть.

Сейчас везде, по всей стране за столы садятся, думала Надя, шампанское пьют, едят всякие вкусные вещи, смеются, шутят. А она? Сидит тут на раскладушке, черным хлебом с «особой» колбасой давится, кефиром запивает. И почему она такая? – непутевая какая-то. Не приведи, Господи, кому-нибудь проболтаться, как она здесь новогоднюю ночь провела – и вовсе за дуру самую настоящую примут. Но разве о таком можно рассказывать?

Надя завернула в бумагу из-под колбасы остатки хлеба, осторожно, чтобы не запачкать платья, стряхнула крошки. Еще посидела немного. Как же она спать-то будет? – у нее ни подушки, ни одеяла. Но нужно было как-то устраиваться, – не сидеть же всю ночь.

Надя сняла платье, повесила на гвоздь, где висело пальто, а пальто накрылась. Под голову положила шапку. Ничего, только ведь одну ночь, утром отоспится.

За стенкой шум то стихал, то возобновлялся; работал телевизор. Из кухни в комнату и обратно всё время бегали, громко переговариваясь, звенели посудой.

«Видать, женщина с девочкой уехали, а другой сосед в той компании, – решила Надя. – Интересно, часто они такие праздники устраивают? Да-а…»

Постепенно суета и крики улеглись: уселись, наверное, за стол. Потом почти совсем стихли: закрыли, наконец, двери. В квартире стало тише. Внезапно раздался страшный шум, рев, крики, и Надя поняла: наступил Новый год. Она села на раскладушке.

«Новый год… Новый год…» – повторяла про себя Надя, стараясь заставить себя хоть как-то прореагировать, обрадоваться, понять торжественность минуты. «Новый год…» – медленно повторяла она. Нет, не радуется, не реагируется.

Надя опять легла. Долго лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Потом стала вглядываться в темноту комнаты. Глаза совсем привыкли, различали даже рисунок обоев. «Шторы куплю, повешу, – размышляла Надя. – Надо к обоям подобрать». Вот здесь она поставит диван… Конечно, лучше купить диван. Рядом – стол. Здесь… нет, лучше вот здесь – шкаф. Со временем всё она купит, давно ведь деньжат прикапливала в надежде вот на это… Главное – теперь это реально. Всё будет, и очень скоро! Не то, что когда по мебельном и хозяйственным магазинам ходила и лишь мечтала, воображала… Конечно, нужно как-то менять свою жизнь. А то будет скоро как Зинка, от каждого «здрасьте» на стены шарахаться.

Даже не верится. Кажется, пройдет Новый год, и она снова будет жить в постылом общежитии и мечтать о своем угле.

Надя задремала. Внезапно дверь в соседней комнате со стуком распахнулась, грохнув о стену так, что содрогнулась квартира, и где-то под отставшими обоями посыпалась штукатурка. Надя подпрыгнула на раскладушке и с ужасом поняла, что праздник у соседей только начинается.

Громкая, на всю мощь телевизора, музыка заполнила, казалось, весь дом. Надя натянула пальто на голову, закрывая меховым воротником уши, но от топота танцующих ног было не спрятаться: он гудел в голове, пульсировал в жилах, пронизывал тело. Гремели стульями, орали, перекрикивая друг друга и телевизор, дико ржали, визжали, выходили из комнаты, пьяно топтались в коридоре, наваливались на Надину дверь, дергали ручку, – Надя каждый раз вздрагивала и замирала; она сжалась в клубок под своим пальто, дрожа всем телом: ей казалось сейчас ворвутся эти люди и будут лапать ее липкими руками…

Потом телевизор утих, заиграл аккордеон. Стали петь; песни походили на гортанный рев. Потом отчего-то возникла ссора, пение прекратилось, голоса стали резче, визгливее. Возня, удары, крики, детский плач, шум драки, – всё слилось в сплошной кошмар, превратилось в острую всеохватывающую головную боль. Сколько так продолжалось, Надя не знала, – ей казалось, это не кончится некогда.

Ближе к утру стали затихать. Кто уходил, кто оставался там, где его свалил сон. Надя больше так и не уснула. Голова была тяжелой, откуда-то изнутри поднималась противная, как спрут, боль и сдавливала затылок, виски, резала глаза. Надя рассмотрела в темноте циферблат часов: было около шести утра. С трудом поднялась. Тело затекло от неудобной позы, отлежавшую руку кололо.

На кухне продолжал одиноко играть аккордеон. Надя, не включая свет, оделась, стараясь не шуметь, прошла по коридору к входной двери – она была даже не заперта, – и вышла.

На улицах было безлюдно. Редкие пассажиры автобуса клевали носами. Надя добралась до своего общежития. Ее встретила заспанная вахтерша:

– Ну что, нагулялась? Где была-то?

Надя не ожидала, что ей придется отчитываться перед вахтершей, и промычала что-то невразумительное.

На лестницах, по длинному коридору валялись конфетти, серпантин, конфетные обертки – результаты новогодней ночи.

В комнате была только Вера. Она тоже, видать, недавно пришла и завалилась отсыпаться. На Надин приход открыла глаза и повернулась к стене. Надя разделась, достала из сумки и швырнула в тумбочку туфли и, не умываясь, забралась в постель.

«Спа-ать, спа-ать», – будто в бреду повторяла про себя Надя.

Она быстро стала куда-то проваливаться, вздрогнула и подумала еще: «Ну вот, и Новый год прошел. А там всё потечет, как надо».

И уснула.

1984 г.

1991 г.

Композитор Щелоков

В малярке, перед самым обедом, бригадирша Люська, вытирая растворителем краску с рук, объявила:

– Бабы, после обеда не расходиться: идем на столярку – композитор какой-то приехал. Петь будет.

– Что за композитор-то?

– А хрен его знает. С баяном. Приехал уже, у проходной в автобусе сидит. А чё нам – всё не работать.

После обеда стали собираться. Столярный участок – или столярка, как его называли, – находился за территорией завода; к нему нужно идти через проходную, потом вдоль забора мимо цехов и контор, и поход на столярку считался маленьким событием дня. К нему готовились, тем более потому, что на столярке работали одни мужчины.

Девицы в раздевалке подкрашивали реснички, оттирали забрызганные мелом лица, надевали выстиранные, «на выход» курточки, чистые платки.

– Ой, бабы, на девок-то наших гляньте: мазюкаются-то чего! – делала губки «бантиком» квадратная тетя Тоня; для нее кладовщица всегда заказывала самый большой размер комбинезона. – Давайте, девки, давайте – к женихам, чай, идете.

Тамарка-симулянтка постелила в своем шкафчике ватник и, устраиваясь поудобнее, прохрипела, чтоб не услышали через дверь мастера:

– Девки, я тут буду – не пойду. Чё мне делать больше нечего – переться такую даль по холоду? Я посплю лучше.

Умная Нина вынула из кармана ватника прочитанную до обеда газету, и вложила свежую: если будет скучно, почитает.

Крикливая тетя Лена возбужденно бегала по раздевалке с незастегнутым после туалета и болтающимся сзади комбинезоном, заталкивала под платок косматые седые волосы и, брызгая слюной и показывая свой единственный впереди зуб, спрашивала у всех сразу:

– Композитора-то пойдем слушать, а? Пусть нам споет, послушаем. Пусть пролетарьят развлекает. А?

– Девки, пропуска не забудьте!

Лидка натянула огромный ватник, размеров на шесть больше, чем требовалось, запахнулась, сунула в карман недоеденный в обед коржик и пошла за всеми.

Однажды, когда они красили мастерские в одном из цехов завода, к станочникам тоже артисты приезжали. Рабочие выключили станки и стали смотреть. Лидка с девчонками бросили работу и вышли в зал. Лидка уселась на верстак перед самой площадкой, где должны были выступать артисты, чтобы лучше видеть. Пела какая-то певица в длинном черном платье и серебряных туфлях; ей аккомпанировал баянист.

– Лидка, глянь, – толкнула ее в бок Тамарка, – туфли-то, небось, нашей серебрянкой выкрасила, что мы вентиляцию красим.

– Ха-ха, ну.

Певица исполняла народные песни, разводила руками и притоптывала серебряными туфлями. А после одной песни она вдруг, вытягивая последнюю ноту, пошла прямо на Лидку. Она, конечно, просто в сторону хотела уйти, чтобы потом снова выйти, – но как раз там, с краю первого ряда, и сидела Лидка. Певица шла и пела; у нее так широко был открыт рот – Лидка даже глотку увидела, – и оттуда выходил голос. Он звучал так громко и сильно (Лидка никогда раньше не слышала, чтобы при ней так близко своим голосом пели артисты), что ей вдруг страшно сделалось. Даже не то, чтобы страшно, а жуткого чего-то: внутри всё похолодело и запаниковало. И Лидку с верстака как ветром сдуло; остальные песни она дослушивала уже около самых дверей, где народу было побольше.

Потом эту певицу Лидка видела на одном праздничном концерте. Певица была в том же черном платье и тех же серебряных туфлях, – по туфлям ее Лидка и узнала. Она сказала тихо Светке:

– Она к нам на завод, в сорок пятый цех приезжала, пела. Прямо в цехе. Бесплатно. Я смотрела.

Но сейчас было совсем не страшно слушать ее. И чего тогда Лидка так испугалась?

И еще к ним в общежитие артисты оперетты приезжали. Правда, дама, которая привезла их, – на высоких каблуках с высоким бюстом, – сказала перед началом, что вот, мол, жалуются, что она привозит неизвестных артистов, а хотелось бы известных, но ведь она не может привозить тех, кто «делает афишу», как она выразилась. Лидка никак не могла понять, почему это она не может привозить тех, кто делает какую-то афишу. Но ей всё равно концерт понравился, и, конечно, она никому не стала бы жаловаться, что ей не известны эти артисты. Она хлопала громче всех, чтобы не так бросалось в глаза, что зрителей собралось в актовом зале общежития, где по причине холода все сидели в накинутых пальто, всего девять человек.

На сей раз, придя в столярку, Лидка уселась всё-таки не в первом ряду, а посередке: мало ли что.

В столярке, с одной стороны цеха, было небольшое возвышение, подобие сцены; здесь всегда проходили торжественные предпраздничные собрания, политинформации и тому подобное. Рабочие рассаживались на скамейках, столах, смахивали с верстаков стружки, стелили ватники, устраивались поудобнее.

Плотники и столяры любили, когда к ним приходили малярши. Сразу поднимался шум, слышались шутки, смех, остроты, легкая матерщина; кто-то взвизгивал от щипка, кто-то довольно крякал, отвесив смачный шлепок по чьему-то туго обтянутому застиранной спецовкой заду. Особенно приставали к бригадирше Люське, похожей длинной мощной шеей и плотным задом на высоких ногах на породистую кобылицу, и пухлой румяной Надежде. Похохатывая, спрашивали:

– Ну что, Надька, твой муж не теряет больше сознания?

Надежда сама всем рассказывала, как однажды ночью ее муж прямо во время этого дела от удовольствия или еще от чего, потерял сознание. Это смаковалось со всевозможными подробностями во всем цехе, и лишний раз не упускали возможности напомнить. Особенно не давал никому прохода местный острослов хохол Яцечко. У него был так сморщен рот, от которого в разные стороны отходило множество лучиков, что напоминал куриную гузку.

– Отстань, зануда, – отмахивалась от него Надежда, но сама блаженствовала. – Дай-ка мне лучше «беломорину».

– Надежда, ты разве куришь?

– Может похудею.

– Что ты? Зачем тебе худеть, и не вздумай: такая аппетитная женсчина… – причмокивал своей гузкой Яцечко. – Эх, Надька, и чего я не твой муж, я б сознания не терял.

– Нинка, а ты всё читаешь? Та зачем ты столько читаешь, глаза попортишь. Будешь умная такая, шо тебя и замуж не возьмет никто – на кой хрен такая умная жена? Шоб она умней меня была? Та ни за шо.

– За тебя умная и не пойдет.

Наконец, на сцену вышел старший мастер и объявил:

– Товарищи! К нам сегодня приехал и сейчас выступит перед вами композитор Щелоков и певица… Как? – сунул он голову в двери соседней комнаты. – И певица Батулина. Похлопаем, товарищи.

Все захлопали. Из комнаты вышел седенький композитор, прошлепал к приготовленному стулу, сел. За ним вынесли огромный аккордеон и поставили ему на колени. Композитор набросил на плечи ремни, заерзал на стуле, прилаживаясь к аккордеону, и сказал:

– Здравствуйте! Вы, насколько я понимаю, цех строительный, строите, значит, что-нибудь здесь. Я вон вижу маляры сидят, верно? Во-от… А мы, значит, ездим к вам на завод, в цех, выступаем перед вами. Я, как вам объявили меня – композитор. Фамилия моя – Щелоков. Ну я не знаю, помните ли вы мою фамилию и знаете ли меня лично – вряд ли, но песни мои вы каждый наверняка слышали по радио и со сцены на концертах. Потому что песен у меня много разных, их много поют, исполняют артисты по радио, телевидению, вы их знаете, слышали, только не знали, кто сочинил эти песни. А песни, как вы, наверное, знаете, пишет, или сочиняет, композитор. И вот перед вами «сочинитель» этих песен – это я, композитор Щелоков. Теперь, когда вы будете слышат эти песни, вы будете знать, что их написал не кто-нибудь, не какой-нибудь неизвестный вам дядя, а уже известный вам композитор Щелоков, который выступает сегодня перед вами. Мы покажем вам сейчас несколько моих песен, которые, я повторяю, вам хорошо знакомы, вы все не раз слышали их по радио и на грампластинках.

Вышла молоденькая певица, о чем-то посовещалась с композитором и спела несколько песен. Все стали вспоминать, где они слышали эти песни.

– А вот еще песня. Эту песню я написал к одному фильму, который вы все, наверное, смотрели. Ну, а то, что вы все слышали эту песню, я не сомневаюсь. Но кто ее написал, вы, конечно, не знали. Эту песню часто исполняют по радио и объявляют как народную. Вот, мол, народная песня – послушайте. Но у этой «народной» песни есть автор – композитор. Это я. Да, эту песню, а это кадриль, написал я, композитор Щелоков. Вы сами, а может, не сами, вы еще достаточно молоды для этого, а ваши отцы, матери, а может, и деды, танцевали эту кадриль и тоже думали, что ее написал народ. Но композитор, который написал эту кадриль, сидит вот перед вами, и вы его видите своими глазами. Мы сейчас исполним эту кадриль.

Кадриль исполнили. Певица складывала на груди руки и топала каблуками.

– Вот. Узнали? Ну, конечно, узнали – эта мелодия вам давно известна, только вы не знали, кто ее композитор. А теперь узнали. Вы часто слышите по радио, телевидению: «композитор», «композитор», слышите песни, которые он написал, но никогда не видите самого композитора. Наверное, думаете: «Интересно, что собой представляет этот композитор? Что еще за композитор такой?» Певцов вы видите на эстраде, а вот композиторов вы не видите, а только слышите о них. И вот вам представилась возможность увидеть живого композитора. «Живьем», так сказать. Теперь вы знаете, что собой представляет этот загадочный «композитор». А он такой же человек, как и все, только пишет музыку и песни. Или возьмет композитор какие-нибудь стихи, напишет к ним музыку, и вот стихи уже не просто стихи, а песня. И эту песню все поют и порой даже не знают, кто написал эту песню.

Певица спела еще несколько песен, а композитор Щелоков рассказывал, что все эти песни написал он, и что теперь его можно видеть перед собой, потому что раньше, наверное, никогда не видели. А напоследок сказал, чтоб они его все запомнили, потому что еще не раз будут слышать его песни, но теперь уже будут знать, кто их написал – их написал композитор Щелоков, который приезжал к ним на завод, в цех и выступал перед ними.

Композитору Щелокову похлопали. Композитор ушел в комнату со своим аккордеоном и с певицей.

Зрители спрыгивали с верстаков, надевали теплые насиженные ватники, громко переговаривались.

– Ну что? Послушали композитора Щелокова? Запомнили?

– Мда-а… Запомнили.

– А яколка-то, блин! Заколебал со своим «композитор Щелоков».

– Подумаешь, хрен выискался – композитор! А то мы композиторов не видели. Потихоньку расходились. Возле столярки стоял автобус, ждал композитора Щелокова.

– Ну вот, бабы, осталось работать часик – и по домам. Хорошо! Всегда бы так. В раздевалке встретила заспанная Тамарка:

– Вы чё так рано?

– Ни фига себе: рано!

Вяло бродили по раздевалке. В теплой столярке после обедов разморило – клонило ко сну; теперь зевали, лениво почесывались.

– Хватит спать, бабы, – потягиваясь, сказала бригадирша Люська. – Послушали композитора Щелокова – пошли работать. 1984 г.

Отпуск

Отпуск у Лидки выдался в феврале: ничего не поделаешь, график. Лидка стала ломать голову, что ей делать с таким отпуском. Дома только прошлым летом была. Но ведь лето – это совсем другое дело! Лето – это грибы-ягоды, речка, солнце, подружки. И матери в огороде помочь надо. Если бы февраль был лето, Лидка, не раздумывая, снова бы домой поехала. Но февраль – зима, а зимой куда? В феврале дома слякоть, грязь; сиди дома и печи топи. Из-за них и не выйдешь никуда, пока мать с работы не придет.

Бабы в малярке посоветовали: обратись к профоргу, он тебе путевочку куда-нибудь достанет. Чего тебе дома-то зимой делать? – с тоски помрешь.

Профорг Петров – полный, с виду добродушный дядечка, работал столяром на соседнем участке. Но в рабочей одежде, в фартуке его видели редко, чаще – в черном мешковатом потертом костюме, то куда-то спешащим по своим профкомовским делам, то откуда-то вернувшимся. От Петрова зависело, кому дать путевку, а кому нет. Но старые рабочие всё равно никаких путевок никогда не брали: летом в отпуск ездили с детьми к родителям в деревни, зимой сидели дома, готовили мужьям обеды, а мужчины отсыпались и пили водку. Только бессемейная молодежь клянчила у Петрова путевки в дома отдыха выходного дня: там было весело, можно было познакомиться и завести свои компании.

Лидка прошлой зимой ездила с девчонками из общежития в такой дом отдыха. Летом это был пионерский лагерь от их завода, а в остальное время отдыхали рабочие. Кормили хорошо, не то что в заводской столовой. В заводской столовке пообедаешь на полтора рубля, из-за стола встаешь – сыт, а через полчаса снова голодный, будто не обедал. А тут вроде то же самое: салат, первое, второе, компот, – а сытно и вкусно.

После завтрака брали в пункте проката лыжи и делали большой круг по лесу и через замерзшее озеро. Лидка вспоминала свой лес и свои зимы. Снегу вот только у них совсем мало, даже в лесу, и редкую зиму удавалось походить на лыжах. Раньше, когда Лидка еще в младших классах училась, зимы были гораздо холоднее, снежнее. Лидка очень любила зимние забавы. Лыжи любила, коньки. За поселком был пруд, зимой там устраивали каток и катались до позднего вечера. До чего было здорово! Порой матери приходили прямо туда, выуживали своих чад и тащили обедать. А теперь пруд не замерзает, лишь по краям покрывается тонкой корочкой. Местные ребятишки на коньках и стоять-то не умеют, и ни лыж, ни санок им даже не покупают. Скучно им там живется.

После ужина в столовой отодвигали к стенам столы и устраивали танцы под магнитофон. Девчонки доставали наряды, вытаскивали привезенные ради такого случая бигуди и щипцы для волос. Настроение у всех было приподнятое; бегали из комнаты в комнату просить что-нибудь очень нужное.

Лиду танцевать приглашали, а знакомств как-то не получалось. Во второй вечер к ней во время танца подсел одни. В темноте зала и не разберешь толком. Почти весь танец они проговорили, перекрикивая громкую музыку, а когда на следующий танец он пригласил Лиду и встал, Лидка увидела, что ее кавалер меньше ее ростом, неказист, да еще в таких обвислых штанах… Но уже неудобно было отказывать и пришлось протанцевать с ним танец, единственно желая, чтобы этого не заметили подружки. Но те, конечно, очень даже заметили и потом, уже в домике, беспардонно спрашивали:

– Ой, Лидка, что это с тобой за хахаль танцевал – меньше тебя? И такой старый – ему ж за тридцать. И в таких стремных штанах – ширинка аж до колен.

– У него там, наверное, до колен и есть, – хихикали другие.

– Это половой гигант. Лидочка, не связывайся с ним, – издевались третьи.

– Наоборот: повезло-то…

А пока, как только кончился танец, Лида, видя, что этот сморчок собирается продолжать знакомство, сказала: «я сейчас приду», а сама ушла. Танцевать ей расхотелось. Но сидеть в домике одной тоже было скучно, и она гуляла по пустынным ярко освещенным фонарями дорожкам, приятно поскрипывая морозным снежком. Было хорошо. На всю базу орал магнитофон из радиорубки:

Зайдите на цветы взглянуть —

Всего одна минута.

Приколет розу вам на грудь

Цветочница Анюта.

Лидка вполголоса подпевала магнитофону. Последнюю строчку путала и почему-то пела: «буфетчица Анюта».

И вот в такой дом отдыха выходного дня, где было хороша и весело, не так-то просто допроситься у Петрова путевки. Приговаривая свое неизменное «понимаешь ли» и часто моргая маленькими глазками на грушеобразной голове, он отвечал очередной просительнице:

– А ты у меня и так часто ездишь, понимаешь ли.

– Я?! – изумлялась та. – Что вы, я только одни раз была и то в прошлом году.

Петров недоверчиво моргал глазками и говорил:

– Ну хорошо, мы подумаем.

Это значило, что теперь его нужно «ловить»: звонить, бегать на столярный участок, напоминать о себе, опять просить. Петров никак не мог вспомнить: «куда тебе путевку-то?», а потом оказывалось, что у него уже ничего нет, потому что было очень мало, и он все роздал. Петров сочувствующе и очень жалея, что просительнице ничего не досталось, говорил:

– Ну вот, что же ты раньше ко мне не подходила?

Старые рабочие обращались с Петровым запросто, не церемонясь, потому что знали его еще не профоргом, а простым столяром, в фартуке и стружках – как все остальные.

– Дай, Лексеич, путевку-то человеку, – говорили они. – Чего ты жидишься?

Лидка работала всего второй год и Петрова, как вообще всего начальства, побаивалась, без внутреннего трепета подойти ни к кому не могла. Но вот как-то она «поймала» возле малярки Петрова, набралась храбрости и сказала, что вот, мол, отпуск у нее в феврале, нельзя ли ей путевочку, съездить бы куда-нибудь, а?

Петров долга хлопал глазами, смотрел на смущенную Лидку, потом сказал:

– Пойдем со мной в местком.

Лида как была в старом заскорузлом от краски ватнике, так и пошла. Напарницу только предупредила.

Сначала они шли по территории завода – это Лидке было привычно, а когда вошли в высокое красивое здание заводоуправления, куда Лидка тоже без тайного трепета не входила, поднялись на второй этаж и зашагали по красной ковровой дорожке, Лидка сдрейфила. Господи, откуда она знала, что это такое – «местком», и где он находится, она бы хоть переоделась! У нее еще была надежда, что Петров оставит ее где-нибудь в этом дубовом коридоре и в местком пойдет один. Но, дойдя до нужной двери, Петров вошел сам и позвал Лиду. Лида проглотила от робости слюну и вошла. Она еще рассчитывала на то, что может, возле двери постоит, но Петров прошел к одному из столов, стоявших в комнате, за которым сидела «интересная женщина», уселся перед ней на стул и указал Лидке жестом рядом: «садись». Лидка прошла и опустилась на мягкий стул. Заскорузлый ватник встал колом и поднялся на плечах до ушей. «От меня, поди, и краской несет», – с ужасом подумала Лидка.

– Тут такое дело, понимаешь ли, – начал Петров, обращаясь к интересной даме за столом. – У девочки отпуск в феврале, а она из деревни приехала, понимаешь ли, ей и поехать некуда. Нельзя ли ей путевочку сделать какую-нибудь? Посмотри, пожалуйста, что у тебя есть на февраль?

Лидка как услышала про деревню, обалдела: из какой же она деревни, вовсе она не из деревни, а из поселка. Что он говорит такое, а главное – зачем?!

Женщина достала какую-то папку и стала рыться в ней алыми ноготками:

– Вот, – сказала она. – Пансионат под Зеленогорском. С какого у тебя числа отпуск? – обратилась она к Лиде.

– С двенадцатого, – сказала Лидка.

– А нет, это с первого. Дом отдыха «Огонек»… с третьего… Тарту – но это только на два дня, – продолжала она перечислять. – Автобусная в Новгород – три дня. Вот: турпоезд – с четырнадцатого – как раз!

Женщина и Петров посмотрели на Лиду.

– Что? – спросила Лида.

– «Туристический поезд по городам Белоруссии и Украины "По местам былых сражений"», – прочитала женщина.

Лида как услыхала про «места былых сражений», ей вдруг скучно сделалось. «Это, наверное, для ветеранов», – подумала она.

Женщина и Петров выжидающе смотрели на Лиду.

– Ну что, поедешь? – спросил Петров.

– Не знаю… – промямлила Лида.

– Ну ладно, – сказал Петров, вставая, – ты подумай, а потом подойдешь вот к этой женщине и скажешь. Поняла?

Лидка кивнула.

– Только не тяни.

Они вышли. Петрову нужно было зайти по делам здесь еще куда-то, а Лида пошла к себе.

– Ну что? – спросили ее бабы в конце дня в раздевалке. – Выбрала себе путевку?

Лида рассказала про поезд «По местам былых сражений».

– Тю, он только называется так, – сказали бабы, – а там интересно. И молодежь бывает. Денег с собой побольше возьми: купишь чего-нибудь.

Но Лида поехала всё-таки домой.

Зачем это Петров сказал, что ей поехать некуда? Очень даже есть куда. Что она – сирота какая? Мать-отец у нее, братишка младший – к ним она и поедет. Тем более следующий отпуск не скоро, а она уже соскучилась. И поселок у них хороший! Городского типа. Есть клуб, кино каждый вечер, танцы по выходным. Подружки у нее там остались. Может, из ребят кто. Книжки читать будет.

А если бы даже она из деревни приехала, что ж тут такого? Подумаешь: из деревни! Ничего особенного в этом нет, и совсем не обязательно об этом везде говорить. Никто же за язык не тянет.

1988 г.

Пунктик для матушки

Телеграмму Ирише принесли утром. Хорошо, что она немного задержалась, проспав, а то почтальон ее бы не застал.

«Приезжай гостиницу моряков. Мама».

«Матушка приехала», – обрадовалась Ириша. Ей хотелось тут же лететь в гостиницу, но она подумала, что мама обязательно спросит, почему Ириша не на занятиях, и решила немного схитрить: в институт она всё-таки не пойдет – скажет, что была уважительная причина: приехала мама, встречала, мол, и всё такое. А в гостиницу она поедет попозже – будто после занятий. А пока можно и ванну принять.

Хозяйка, у которой Ириша снимала комнату, была совсем не строгой, и жили они друг с другом в согласии, но всё же Ириша больше любила время, когда оставалась одна: свободнее. Можно попеть, лежа в ванной, можно нагишом пройти в комнату, можно не торопиться подтирать после себя пол. Потом так же вольготно позавтракать, посидеть подумать за неубранным столом, можно даже стащить у хозяйки несколько кусочков сахару, а то ничего сладкого нет. Матушка, наверное, вареньев навезла…

Маму ждали давно, но поездка всё откладывалась: ждали из загранрейса Славика. Для Веры Николаевны была намечена и обговорена культурная программа: показать достопримечательности, непременно сводить в театр, музеи, еще куда-нибудь. Такой прекрасный город. Есть что показать. Есть куда сходить.

Подсушив волосы феном и приведя себя и комнату в полный порядок: ведь маме непременно захочется посмотреть, как устроилась дочка, – Ириша отправилась, наконец, в гостиницу.

Поднявшись в номер, Ириша увидела среди трех живущих там женщин свою маму, в домашнем халате, такую привычную там, дома, и так странно нелепую в этой казенной комнате, на фоне огромного холодного окна, одинаковых зеленых покрывал и граненых стаканов с графином. Ириша даже не сразу определила ее, растерянно шаря глазами, потом заулыбались обе, чмокнули друг друга в упругую, холодную от мороза, и дряблую, с запахом пудры, щеки.

– Тебя Славка встретил? – спросила Ириша, косясь на огромную раздутую сумку и пакеты возле кровати.

– Нет, почему-то не встретил. Хотя я давала телеграмму. Занят, наверное.

– Не встретил?! Как же ты дотащила всё это?

– Так вот. Здесь же трамвай прямой, недалеко.

– Ничего себе! Ну как там дом, папаша?

Начались обычные расспросы, рассказы. Соседки по комнате деликатно разошлись по своим делам.

Вера Николаевна хлюпала носом, чихала – то ли продуло в поезде, то ли грипп подцепила.

– Не дай Бог заболеть, – сокрушалась она. – Не дай Бог!

Суетясь возле сумок с привезенными гостинцами, Вера Николаевна выставляла на стол всё новые и новые банки со снедью домашнего приготовления:

– Я вам привезла вот тут… Грибочков, варенья, огурчиков маринованных – тебе и Славику.

Подарков было много: Ирише мама привезла модные югославские сапожки на тоненьком каблучке – Ириша даже застонала, предвкушая, как ахнут девчонки в институте, – кожаную куртку и заботливо связанный в долгие осенние вечера шерстяной свитер: «У вас здесь зимы холодные». Больше всего подарков было для маленького внука Димочки: ворох рубашек, книжек и игрушек.

– Ты, уж, матушка, постарайся, не болей, – говорила с набитым ртом Ириша, черпая очередным домашним печеньем варенье из банки. – Болеть дома будешь. Мы тебе город покажем, в Эрмитаж сводим, в Русский. В театр какой-нибудь.

В семье отношение детей к матери было своеобразным. Вера Николаевна всю свою жизнь привыкла не обращать на себя внимания; и даже когда пытались что-либо сделать для нее, ради нее, она, ощущая собственную ничтожность, пугалась этих знаков внимания, отказывалась: «Да я-то ладно…» К такой отведенной для себя в семье роли она непроизвольно приучила и детей. Вместе с тем, ею читались нотации, что нужно делать и чего делать нельзя , чтобы быть «порядочными». Знания правил детям за годы вдолбили, но за этими правилами ничего не стояло – было лишь формальное их выполнение.

Дети Веру Николаевну называли почему-то «матушкой», иногда даже при этом покровительственно похлопывая по спине. Сначала Вера Николаевна пыталась обижаться:

– Что это вы меня «матушкой» зовете? И вообще… как с подружкой?

На что ей резонно отвечали:

– Мать – лучший друг.

Вере Николаевне очень не хотелось быть кому-то в тягость. Она и в гостинице поселилась, чтобы не стеснять ни дочь, что «ютится в чужом дому», ни сына с семьей в их однокомнатной кооперативной квартире. Она даже по гостинице ходила тихонько, стараясь всё делать бесшумно и пугаясь случайно хлопнувшей двери.

Через некоторое время в номер вошел Славик – даже Ириша ахнула: какой шикарный он был в новенькой, еще «хрустящей» дубленке.

– Ты чего мать-то не встретил? – сразу с порога набросилась на него сестра.

– Ты, мам, извини, что так получилась, – стал оправдываться Славик. – Телеграмма вчера пришла, а я у друга ночевал, не знал… Мне только сейчас Таня по телефону сказала… В запарке я, замотался совсем.

– С «бодуна» что ли? – разглядывая припухшее лицо и мутные глаза брата, спросила Ириша.

Мать, не поняв истинности вопроса дочери, забеспокоилась в свою очередь:

– Славик, что у тебя с лицом?

– Это… перемена климата, часовые пояса, понимаешь… – обращаясь к матери, проигнорировав разоблачающий вопрос этой проныры-Ирки и радуясь, что тема не-встречи замялась, стал объяснять Славик.

– Это не опасно? – опять спросила Вера Николаевна.

– Н-не очень…

Вера Николаевна, тут же с готовностью приняв все объяснения, снова засуетилась у сумок.

Развезли гостинцы. Сначала заехали к Ирише посмотреть снимаемую ею комнату, бытовые условия. Всё понравилось, Вера Николаевна осталась довольна. Потом поехали к Славику обедать.

С завтрашнего дня начиналась культурная программа. Первым пунктом значилось: ознакомление с достопримечательностями города.

Веру Николаевну усадили почему-то на заднее сиденье вместе с Татьяной – женой Славика – и Димочкой. Впереди села Ириша. Славик, только несколько дней назад пришедший из загранрейса, порядком соскучился по своим новеньким, полученным в подарок от отца «Жигулям», и большую часть времени проводил за рулем, делая совершенно ненужные вроде бы поездки, с радостью соглашаясь съездить в магазин, находящийся в сотне метров от дома, отвезти кого-нибудь куда-нибудь или по своим многочисленным делам. Ирише-то было ясно, какие у него после рейса могут быть «дела» и какая такая «запарка». Вот и сейчас, скрипя тормозами на поворотах, срываясь и летя, едва загорался «зеленый», Славик ощущал себя единым существом со своей «тачкой», и душа его пела, будто «пламенный мотор».

Для полноты удовольствий был включен магнитофон с записями «оттуда», по просьбе Веры Николаевны, «пожалуйста, не очень громко». Татьяна куталась в воротник ламы кожаного пальто, была, казалось, ко всему безучастна, и следила лишь за тем, чтобы Димочку не очень швыряло из стороны в сторону. Вера Николаевна сидела, сильно подавшись вперед, вцепившись обеими руками в высокий подголовник переднего сиденья и старательно, с преувеличенным вниманием смотрела в боковое окошко. Ириша, держась за ремень над головой, чтобы как-то удерживать равновесие от лихой езды, косилась на мать, сморкавшуюся и шмыгавшую носом над самым ее ухом, и поочередно со Славиком, показывая то налево, то направо, говорили:

– Это Лиговский проспект.

– Вот Московский вокзал.

– А это наш Невский.

– Смотри, какие дома, какая архитектура. Каждый дом – музей.

Вере Николаевне из своего бокового окошечка были видны лишь два первых этажа замечательных зданий-музеев, и она еще старательнее вертела головой, глядя то в противоположную сторону, где и вовсе мелькали одни автобусы, то приподнимаясь из-за спины Ириши, то оглядываясь назад.

– А вот и Дворцовая площадь. Смотри: это Эрмитаж.

С шиком прокатили по Дворцовой, сделав большой круг. Матушка усердно заглядывала в свое окошко, провожая глазами проносившиеся виды, и восторженно качала головой:

– Да, да, красота какая. Батюшки-и…

Повезли по набережной к Медному Всаднику, Исаакию, по Садовой. Но скоро Веру Николаевну, которую укачивало даже в рейсовых автобусах, не говоря уж о самолетах, летать на которых она соглашалась только в случаях чьих-либо похорон, стало мутить. Она притихла, еще судорожней вцепившись руками в подголовник, – прелести архитектуры ее больше не восторгали. В боковое окошко она смотреть не могла: быстро мелькавшие картины вызывали еще большую тошноту. Вера Николаевна, вытягивая шею, смотрела только в лобовое стекло.

– Славик, едь, пожалуйста, потише, – наконец решилась попросить она. – Что-то меня тошнить стало.

– Ну-у, матушка, – огорчились Ириша и Славик. – Мы тебе еще и половины не показали. Сейчас поедем на Марсово поле, Летний сад тебе покажет, Михайловский замок, Русский музей.

– Совсем я что-то расклеилась, – извиняюще пожаловалась Вера Николаевна. – Еще грипп этот некстати. Ломает меня всю.

Через некоторое время Вера Николаевна и вовсе раскисла: казалось, она вот-вот заплачет. К великому недовольству Славика пришлось немного сбавить ход и вернуться домой.

Прогулка была испорчена.

На следующее утро Ириша, придя в номер к Вере Николаевне, застала ее в постели. На тумбочке возле кровати лежали собранные соседями по номеру лекарства, градусник. Вера Николаевна, комкая в руках мокрый от насморка платок, виновато взглянула на дочь.

– Ну-у, матушка, – растерялась Ириша. – А мы тебя сегодня в зоопарк решили сводить…

Вера Николаевна чувствовала себя очень несчастной: угораздило же ее подцепить этот грипп!

– Мы и с Татьяной договорились уже: они с Димочкой нас у входа в зоопарк ждать будут. Я за тобой приехала. Что же делать?

Вера Николаевна тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Сейчас, она полежит немного, совсем чуть-чуть, чтобы силами собраться и, конечно, встанет. Если бы хоть голова так не трещала… И не пойти нельзя, нехорошо получится: они ведь ради нее всё это затеяли, будут там ждать… И Димочка… Замерзнут. Сейчас, сейчас.

Кряхтя и постанывая, Вера Николаевна поднялась, с трудом впихнула в себя вчера купленный в гостиничном буфете жесткий бифштекс на завтрак, оплатила проживание в гостинице еще на три дня, и поехала выполнять следующий намеченный для нее по плану пунктик.

День был сырой, слякотный. Серое небо висело так мрачно и низко, что казалось, это оно, стекая и мешаясь со снегом, творит грязь.

Веру Николаевну подводили к клеткам с облезшими волками, уставшими от суетни людей тиграми, показывали мартышек с печальными глазами, над которыми все почему-то смеялись. Особенно потешались над обезьяной, которая в душевном смятении обхватив руками голову и облокотившись о ящик, стоявший посреди вольера, отрешенно смотрела куда-то поверх людей. Казалось, она только сейчас осознала весь ужас своего положения.

Димочке звери не понравились: он сказал, что «они здесь какие-то жалкие». Ириша фыркала от обезьяньих ужимок, морщилась от вони и дышала через варежку. Татьяна не вынимала носа из ламы. Вера Николаевна, едва подходя к клеткам, первым делом опиралась о заграждение и минуту стояла с закрытыми глазами: так плохо она себя чувствовала. Ноги в войлочных сапогах промокли, и единственно, о чем мечтала Вера Николаевна, это о горячем чае и теплой постели.

К счастью, террариум был закрыт. Птицы особого восторга не вызывали. Посмотрев еще старого слона, зачем-то посаженного в такую тесную клетку, что ему было в ней не повернуться, и колотившего со всей силы хоботом в железную дверь, все поехали в квартиру Славика. Веру Николаевну напичкали импортными таблетками и привезли в желанную постель продуваемого насквозь балтийскими ветрами номера только поздно вечером.

Назавтра были взяты билеты в Пушкинский театр.

– Говорят, там, внутри, очень красиво, – сказала Ириша.

Но, как ни неловко было Вере Николаевне, от культпохода в театр пришлось-таки отказаться. И Веру Николаевну оставили отлеживаться. Чтобы не пропали билеты, в театр Ириша пошла с подружкой. Татьяна, опасаясь за Димочку, держала его дома на карантине.

На следующий день после занятий, придя в номер, Ириша не обнаружила там матери: соседи по номеру рассказали, что вечером она была в таком плохом состоянии, что пришлось вызвать «скорую», и Веру Николаевну увезли в больницу.

Мать дети навещали исправно: Ириша после занятий, а Славик «залетал» передать пакет фруктов.

После выписки Ириша заикнулась было, не продолжить ли им их культурную программу, потому что остались еще музеи. Но Вера Николаевна испуганно замотала головой.

Вскоре она засобиралась домой. Поезд уходил утром, у Ириши был важный семинар, и проводить она не смогла. Славик подбросил до вокзала, но ждать посадки не стал: извинился, ссылаясь на очень нужную встречу, и укатил. Веру Николаевну провожали Татьяна и Димочка.

Накануне вечером Вера Николаевна укладывала в полупустую, ставшую теперь такой ненужной сумку, свои пожитки.

«Ну вот, детей проведала, – думала она, уже готовя себя к "отчету" перед мужем. – Сын устроен хорошо: семья, квартира, столько стран повидал. Дочка, Бог даст, на старших курсах замуж выйдет – хорошо бы за ленинградца, с квартирой. Ну, слава Богу».

Почему-то вот только совсем нет радости в душе? Ах, грипп этот некстати, вот уж некстати…

Ириша, заходя попрощаться, говорила:

– Ну, мам, ты же ничего почти и не видела. Ты еще приезжай. Это же такой замечательный город. Здесь есть куда сходить, есть что посмотреть. 1985 г.

1992 г.

Варенье

День начался неудачно с самого утра. Была открыта форточка, Маша всю ночь мерзла, она это смутно чувствовала сквозь сон, но не проснулась, а утром обнаружила на нижней губе пузырек лихорадки. Маша старательно его припудрила, подкрасила помадой, но красное пятнышко на вспухшей губе всё-таки было заметно.

На лестничной площадке между этажами сидела худющая белая кошка, а вокруг нее и дальше, на ступеньках, копошилось так много котят, что Маше с первого взгляда почудилось, что ими кишит вся лестница. Несколько котят усердно тянули из бачка с пищевыми отходами чью-то кишку.

Маша брезгливо сморщилась и, чтобы шугануть всю эту нахальную компанию, по привычке затопала ногами и сказала: «Кш-ш-ш», но дистрофичная кошка вдруг раскрыла пасть, страшно зашипела, перебивая Машу, и присела на передние лапы, готовясь к прыжку. Маша испуганно замерла, ожидая нападения. Кошка медлила. Они так и стояли, глядя в глаза друг другу: кошка, в любую секунду готовая к атаке, и Маша, боясь шевельнуться и едва дыша. Немая сцена продолжалась долго, нужно было как-то выходить из этого положения. Маша не знала как. Наконец кошка поняла, что всё зависит от нее и, видя, что никаких поползновений не ее деток больше нет, выпрямилась, высоко подняв голову со впалыми щеками, и независимо прошла наверх мимо Маши, злобно на нее поглядывая. Маша, всё еще боясь пошевелиться и одними глазами следя за кошкой до тех пор, пока та не скрылась из виду, тогда только осторожно, стараясь не шуметь, прошла между котятами – не дай Бог кого задеть, – и припустила по лестнице вниз.

Из-за этого Маша чуть не опоздала на работу. Она пролетела через проходную в самую последнюю минуту, а пока добежала до цеха, рабочие, уже переодетые, выходили из раздевалок. У самой раздевалки она налетела на мастера; он сказал хмуро:

– Переоденешься – подойдешь ко мне.

Когда Маша, не ожидая уже ни чего хорошего в этот день, подошла к мастеру, он сунул ей в руки коробку с ее вчерашними деталями и недовольно сказал:

– Вчера ОТК забраковал твою работу. Иди и переделывай. А новые получишь, когда это сдашь.

Маша обхватила обеими руками коробку и поплелась к своему станку. Работа была несложная, но требующая особой точности, и работа шла медленно. Потом решив, что у нее получается, Маша стала контролировать себя реже, чтобы сделать побольше, – и вот результат: сиди теперь, исправляй. Много сегодня заработаешь, как же!

Несколько деталей пришлось выбросить: оказались испорченными безнадежно, а с остальными Маша прокопалась почти до обеда.

Обедать она пошла в только что открывшуюся после ремонта блинную, где с ней произошел еще один конфуз. Маша вошла в застекленный квадратный вестибюль; тяжелая металлическая дверь зала была открыта вовнутрь, вплотную касаясь соседней стенки. Стекла были так чисто вымыты, что Маша не обратила внимания на открытый проем, а приняла открытую дверь за дверь, которую нужно открыть. Она рывком дернула ее и хотела было прошмыгнуть в зал, но с такой силой налетела на стеклянную стенку, больно ударившись лбом, что отлетела от нее, испугавшись и пятясь, как от какого-то неожиданного фокуса. Народ, находящийся в зале, обернулся на стук, а Маша, разобравшись наконец в чем дело, ужасно сконфузилась и вошла, уже правильно, красная от смущения и, не поднимая глаз, быстро пересекла зал и поднялась на второй этаж.

На лбу вздулась шишка, и Маша прикладывала к ней металлическую болванку.

Возвращаясь домой, Маша была полна своих забот и совершенно забыла про кошку. Но та мигом напомнила о себе из полумрака подъезда, куда Маша попыталась войти, зловещим шипением и позой, готовой к прыжку. Маша дернулась назад, отбежала, оглядываясь, не гонится ли за ней эта остервеневшая от бытовых неурядиц многодетная мать-одиночка.

– Дура! – сказала ей Маша. – Коту нужны твои паршивые котята?

Она вытащила из сваленного во дворе строительного мусора рейку и, снова подойдя к подъезду, громко заколотила ею по дверям и крыльцу; потом с опаской заглянула внутрь: лестница была пуста. Так же колотя рейкой впереди себя по перилам для острастки, добралась до квартиры. Возле двери Маша увидела подозрительное темное пятно, будто что-то подтирали вытекающее через порог. Сомнений почти не было – опять!

Маша с каким-то тайным злорадством открыла дверь и вошла в прихожую: так и есть! – тряпка, пол и прихожей были липкими, а на кухне стояло соседское помойное ведро, в нем лежали две разбитые Машины банки с вареньем; одно варенье было вишневое, другое – сливовое. Маша нагнулась над ведром: сладкий, душистый аромат хорошо сваренного варенья пахнул ей в лицо.

– Ну конечно! – громко сказала она (еще из прихожей Маша заметила, что соседские двери закрыты на замок). – Ни у кого банок не падает, у него одного падают! Все ходят – ничего, этот как пройдет – так банки как не бывало! – Только месяц назад Николай Петрович, Машин сосед, войдя, по обыкновению хлопнул дверью, и с полки, что между дверей, где хранились всевозможные консервы, соскочила и разбилась Машина же литровая банка маринованных опят. – Дверью ведь хлопает, что весь дом трясется, – не на шутку разошлась Маша. Ей ужасно было жалко варенья: ее любимое сливовое! – и вся злость, что накопилась в ней за этот день, вылилась вдруг в обидные, злые слова. – Где вот он? Смылся, небось? Эх… алкоголик чертов!

Николай Петрович вовсе не был алкоголиком. Он был седовласый отец семейства – взрослой дочери и семилетней внучки. Маша его и выпившим очень редко видела, но всё равно сказала: «алкоголик». Она еще много чего сказала; тем более дома никого не было.

– Пока не всё укокошил, кое-что цело, надо убрать, а то и этого не останется, – продолжала ругаться Маша. Она отшвырнула в сторону занавеску: несколько банок с вареньем, салатами и последняя – с грибами, так заботливо присланных родителями из деревни, мрачно поблескивали в глубине полки. Маша занесла их к себе в комнату, выставив батареей у стенки. Все забрала, до единой банки. Посмотрела на соседские верхние: там тоже стояла всякая всячина. Взгляд упал на одну темную банку с каким-то вареньем. Маша нерешительно повертела ее в руках – кажется, черная смородина, и, с тоской вспомнив свои две разбитые литровые банки, мстительно сощурилась и утащила к себе и эту – в знак малой компенсации.

Наспех, без аппетита, хотя была голодной, перекусив, Маша переоделась – Николая Петрович всё не было: наверное, пошел с внучкой гулять, – и вышла за дверь. Вооружившись оставленной на лестничной площадке рейкой, беспрепятственно спустилась вниз: кошки не было. Маша швырнула рейку в мусорный бак и оправилась в жилищную контору.

Около конторы было много женщин, все возбужденно переговаривались, и Маша вспомнила, что с сегодняшнего дня стали выдавать талоны на сахар. Какая-то женщина в плаще, накинутом на цветастый фланелевый халат и домашних тапочках, захлебываясь, говорила кому-то, что у нее теперь целых десять килограммов сахара!

«Зачем ей десять килограммов сахара? – подумала Маша. – Что она с ними будет делать?»

В коридоре тоже было полно народу, шумно выясняли, кто за кем стоит. Маша еле протиснулась к столу старшего мастера под подозрительные взгляды бдительных хозяек.

– Послушайте, – обратилась она к полной, сильно накрашенной женщине за столом, выдававшей талоны. Та подняла свои тяжелые ресницы и взглянула на Машу. – У нас ходить по лестнице невозможно: там кошка с котятами, бросается на всех.

Женщина за столом сделала губки бантиком и сказала жеманно:

– Ну не буду же я ловить вашу кошку.

Вокруг все захихикали и стали пялиться на Машу.

– Ну вы же можете вызвать этих… – раздраженно сказала Маша, – кошатников. – И потом почти закричала от беспомощности, от отчаяния: – Конечно, у нас начинают принимать меры только тогда, когда что-нибудь уже случится! До этого никому ни до чего нет дела! Никому – ни до чего! Когда что-нибудь произойдет, вот тогда зашевелятся, забегают, начинают выяснять, кто виноват и прилагать героические усилия… – она хотела повернуться и уйти, но женщина за столом удивленно посмотрела на Машу и спросила:

– Где вы живете?

Маша растерялась и забыла свой адрес. Потом вспомнила и сказала.

У входа в метро, как всегда в это время, была «пробка»: вечерний «час пик». Маша втиснулась в душную толпу сначала у единственной открытой двери метро, потом у входа на эскалатор.

Какой-то мужичок с огромным рюкзаком за спиной больно прижался к Маше, и никак было от него не отлипнуть. Металлическая кружка в кармане рюкзака невыносимо впилась Маше в ребра; Маша отчаянно дергалась, но и от кружки было не отделаться. И когда их, как четырех Сиамских близнецов: Машу, этот ненавистный рюкзак с его кружкой и мужиком, вытолкнули на эскалатор, Маша обернулась вокруг своей оси, не теряя связи с кружкой, пересчитавшей ей все ребра, от чего она даже застонала, сцепив зубы, но стон ее потонул в общем шуме, и страданий ее никто не заметил. Рюкзак остановился перед Машей, ступенькой ниже, заслонив весь свет и мужика под рюкзаком.

Сначала Маша вполне прилично, но с чувством сдержанного негодования заглянула за рюкзак и сделала замечание:

– Мешок свой в руках нести надо, когда в метро едете, ясно?

На что обладатель рюкзака полуобернулся, чуть не сшибив со ступенек Машу – это оказался маленький сморщенный мужичок в облезлой шапке, – и заметил резонно:

– На то он и рюкзак, чтоб его за плечами носить.

Немного помолчали. Но Маша никак не могла успокоиться: очень уж ребра болели, даже не вздохнуть, и рука выше локтя – как он ее кружкой… И она вдруг размахнулась и со всей силы стукнула кулаком сверху по рюкзаку:

– У, мешочники проклятые, расплодились! Покоя от них нету. Когда переведутся только все, не знаю!

Она в негодовании стала спускаться по ступенькам вниз, мужичок в облезлой шапке стал чего-то оправдываться, а Маша, спустившись немного, остановилась. Но для нее не нашлось свободной ступеньки, и она встала вплотную за чьей-то спиной. Совсем уж было утихомирилась, но вдруг какой-то грузный мужчина, сбегавший по эскалатору, сильно толкнул ее плечом. Маша дернулась, потеряла равновесие, удержаться было не за что, и она навалилась на впереди стоящую женщину.

– Эй, поосторожнее можно?! – крикнула вдогонку Маша. И потише добавила: – Слон.

Мужчина обернулся и тоже крикнул:

– А чего стоишь на дороге? Подвинуться не можешь?

– Куда? На рельсы что ли? – снова крикнула Маша.

Мужчина побежал дальше, а Маша подумала: «На какие еще рельсы? Какие здесь рельсы?»

Ей вдруг стало смешно, и она несколько раз фыркнула в макушку женщине.

В гардеробе Дворца культуры, где занималась Маша в хореографической студии, стояло большое старинное зеркало, и Маша всегда, прежде чем войти в класс, оценивала критическим взглядом, как она выглядит, чтобы не появиться перед Славиком какой-нибудь растрепой. Сегодня Маша себе особенно не понравилась: задерганная какая-то, да еще лихорадку эту не вовремя вынесло – вон губу-то раздуло… Она всё-таки поправила волосы, сделала, насколько удалось, приветливое выражение лица, и только после этого поднялась в студию.

В раздевалке, как всегда, был кавардак, шум и веселье. Но «безумный» день для Маши еще не кончился. Из ее пакета с рабочим костюмом, на котором шариковой ручкой было написано: «Не трогать! Личное имущество Маши С.», несмотря на надпись, всё-таки исчезла тапочка. Маша долго в поисках ее рылась в шкафу со всевозможным театральным реквизитом и прочим хламом, нашла какую-то, на два размера меньше нужного, но уже не было времени что-либо искать еще. Маша с трудом натянула тапочку и так, со скрюченными пальцами, прихрамывая, пошла на урок, а когда садилась в плие, тапочка с шумом лопнула, размахрилась, и было очень неудобно заниматься. Вдобавок ко всему разболелась спина – то ли растянула, то ли форточка виновата – надо бы повтирать что-нибудь на ночь.

До сих пор не было Славика – ведь договаривались, что придет! Маша вертела шеей на каждый скрип двери и делала ошибка. Потом разучивали новый танец, у нее не было партнера (ох, и даст она ему нагоняй!) – она было рассеяна, нервничала, и на нее орал Борис Сергеевич.

Когда Маша, едва успев в закрывающуюся уже аптеку, спросила меновазин, аптекарша подозрительно осмотрела Машу и спросила странно:

– Кто вас прислал?

– Сама пришла! – удивилась Маша.

– Могу дать только один флакон, – всё еще недоверчиво поглядывая на Машу, сказала аптекарша.

– А мне литр и не нужен, – фыркнула Маша. – Я его не пью.

Дома ей предстояла еще одна тягостная сцена.

Перед тем, как войти в подъезд, Маша бросила туда обломок кирпича. Кирпич загрохотал о железную решетку подвала и тяжело упал на ступеньки. Когда шум затих, Маша осторожно заглянула на лестницу: никого.

Соседи были дома: Маша еще во дворе, задрав голову, увидела свет в окнах, – и не знала как себя с ними вести. Та злоба, что была днем, прошла, но варенья было по-прежнему жалко. На всякий случай Маша напустила на себя недовольный вид и вошла в прихожую. Соседи смотрели телевизор. На стук входной двери из своей комнаты стремительно вышла Татьяна, дочь Николая Петровича, и, сокрушаясь, быстро заговорила:

– Ой, Машенька, папа тебе тут беды наделал, он так переживает, я уж его ругала, ругала…

Из комнаты вышел сам Николай Петрович.

– Боишься? Что, боишься? – шутливо набросилась на него Татьяна. – Он тут весь вечер тебя ждет.

– Ты понимаешь, какое дело… – виновато начал Николай Петрович. Он, видно, действительно весь вечер думал, как объяснить, готовился, что сказать в свое оправдание, а теперь всё забыл и решительно ничего не мог выдавить из себя, только пучил глаза и облизывал губы.

– Мы вот тут тебе свое отдали, посмотри, – опять затараторила Татьяна и повела Машу на кухню. На Машином столе стояло несколько небольших банок. – Вот тут абрикосовый джем, а это малиновый и вишневый конфитюр. Правда, это всё покупное, ведь мы не варим, это, конечно, не домашнее…

Маше вдруг стало неловко, она не ожидала, что ей отдадут свое. Она смутилась, и все сердитые слова, которые она заготовила, исчезли.

– Мы тебе еще вот такого, вишневого дадим, только привезти надо… папа привезет.

– Да не надо, – промямлила Маша. Ей почему-то совсем совестно стало: стоят взрослые люди и оправдаются перед ней, заискивают.

Чтобы как-то покончить с этой тягостной для всех сценой, все вдруг разом переключились на полки, которые давно требовали ремонта, и как так получается, что банки падают только с Машиной полки, и что нужно, конечно, не хлопать дверью, и что теперь придется аккуратно мыть полы, потому что, может быть, еще остались осколки. В заключение Николаю Петровичу, как единственному мужчине в доме, был дан наказ прибить хорошенечко доски, а Маша зареклась не держать больше там стеклянных банок.

Наконец все с некоторым облегчением разошлись по комнатам. Маша еще пила чай на кухне, но соседи уже, наверное, улеглись спать – ждали только ее.

Стала укладываться и Маша. Она накрепко закрыла форточку: хватит с нее болячек! Натерла, сколько достала, спину, – запах ментола распространился по комнате, и приятно захолодило между лопаток; завела будильник, легла. Кажется, такой длинный, такой взбалмошный день кончался.

Маша вдруг вспомнила, как она сидела у себя в комнате и читала книгу. У соседей была открыта дверь в коридор, Татьяна занималась со своей дочкой-первоклашкой и так громко кричала, что Маше невмоготу стало: она слышала только пронзительный голос соседки:

– От пятнадцати отнять восемь, сколько будет?! А?! Я тебя спрашиваю? От пятнадцати отнять восемь?!

Маша терпела-терпела, да как крикнет, грубо так, раздраженно, не вставая с места:

– Чего ты там орешь?!

Она просто так крикнула, с досады, никак не думая, что ее услышат. Но ей вдруг так же, через дверь в запальчивости видно, ответили:

– Да если она не понимает ничего! – и тут же дверь захлопнулась.

Маша прикусила язык. Потом ей перед Татьяной было стыдно.

От этого воспоминания Маша заворочалась, забеспокоилась. Хорошо всё-таки, что днем, когда она с работы пришла, дома не оказалось никого – потом было бы очень стыдно.

Маша почти засыпать стала, как вдруг пронеслось в ее голове: банка! Она же у соседей еще банку со смородиной утянула! Нехорошо как-то получается. Маша открыла глаза и уставилась в темноту: оставить или не оставить? Немного поворочавшись, она решительно встала, включила свет, нашла запрятанную днем банку, тихонько, стараясь не шуметь, открыла двери, на цыпочках прошла по коридору мимо соседской двери, нашарила в темноте верхнюю полку меж дверей и сунула туда нагретую от ее горячих рук банку с вареньем. Потом так же бесшумно вернулась к себе и улеглась окончательно. И только сейчас Маша почувствовала, как устала она за день, а завтра опять вставать в такую рань…

Она вдавила лицо в подушку и легонько застонала: болела шишка на лбу.

1988 г.

Свадьба

Это случилось сразу после того треклятого указа…

Вы ж знаете, что тогда по стране творилось. Люди гнали, всегда гнали, шо тут скрывать? А на селе тем более. И тут все кинулись гнать, это ж сами понимаете: не накупишься за такую цену, да еще и нету нигде. А тут хоп! – новое постановление, бешеные штрафы. Да еще лишение свободы. Дело нешуточное. Сколько тогда в лесу выкинутых аппаратов находили – ё-ёй… Такой аппаратик найдешь – бидон, змеевик, холодильник, – слюни текут, как увидишь. И всё это валяется, бо люди бояться стали: себе дороже. Ну так всё равно гнали. Это ж у кого свадьба или проводы в армию, сами понимаете. По радио, правда, модно стало: комсомольская безалкогольная, ах безалкогольная. Да пошли они со своей безалкогольной! Ну, может студенты какие, так хрен с ними: и задница голая, и кутеж особый запрещен был. Дешево и сердито. А устрой на селе их безалкогольную свадьбу, это ж людям будет стыдно в глаза смотреть. Дело ясное.

Так вот, это было сразу после того указа, постановления, закона – хрен его разберет что. Кум сына женил. Года два, как пришел с армии, добрый такой хлопец, работящий. И единственный сын. Был еще малой – так утонул. А про этого все боялись, чтоб в Афганистан не забрали. Нет – пронесло. Пришел здоровый, целый – такой хороший хлопец. И вот жениться надумал. И девку хорошую взял, с нашего села.

И вот, значит, свадьба. Ну, у нас, сами знаете, на Украине свадьба, так свадьба – гуляет полсела. В садку столы стоят, лавки, ворота настежь: заходи гуляй. На столе покупные бутылки водки стоят, ну и, конечно, самогон – ясное дело.

И вот в самый разгар веселья приходят вдруг два милиционера. И откуда их черт принес, хрен знает. Ходили, видно, охотились, бо оба были уже порядком выпивши. А-а, у вас самогон, говорят. Платите штраф. И те бутылки с самогоном берут и выливают прямо на землю. Тут жених подскакивает: что вы делаете? – говорит. Вы штраф сколько нужно берите, мы всё уплатим, но зачем людям праздник портить? Оставьте бутылки. А те выливают и выливают, еще и матерятся, сукины дети. Уже и бутылок не остается. Все с мест повскакивали уговаривают тех милиционеров, деньги суют, а те и сами не знают, чего хотят, – и деньги не берут, ругаются, и всё выливают на землю. Уже и те бутылки, что с магазина, хватать стали.

И тут жених срывается, такая злость его взяла – его понять можно, – хватает со стола бутылку и бьет по голове милиционера. Ну, видно, или удар не рассчитал, или очень разозлился, – выпивши ж. В общем, тот падает замертво. Другой милиционер вырывает из кобуры пистолет и выпускает всю обойму в жениха. Матерь Божья! – такой хлопец! – лежит на земле, крови лужа целая, а тот будто сказился: стреляет и стреляет, пока патроны не кончились.

Шо тут началось! Паника, крики. Дети аж верещат. Невеста как помешанная сидит, не ворохнется. Мать в чужих руках бьется. И тут кум, видя такое дело, хватает со стола нож и втыкает в бок тому милиционеру. Он потом умер в больнице. Когда всё утихло, успокоилось, уже вечереть стало. Смотрят, нет старого батька. Ну, думают, убежал или что. А утром прибегает соседка: старый за сараем на груше висит! Свят, свят! Такое дело…

Когда их хоронили, всё село вышло, столько было цветов, если б вы видели…

Тех двух милиционеров увезли, бо они не наши были, а кума с сыном мы хоронили. Несли оба гроба на руках до самого кладбища, – машины пустые шли. Похоронили рядышком на хорошем месте… Так старая до сих пор не встает, лежит одна в хате: паралич ее разбил, не говорит, не ходит. Невеста бывшая – думали: умом тронется, – ничего, отошла, – ухаживает за ней. Так это ж сами понимаете. Эту свадьбу люди всю свою жизнь помнить будут и детям своим рассказывать станут.

Ёй, шо тогда было! Милиции понаехало, следователи всякие, а кого судить?! Потом будут говорить: перегибы, перегибы. Или: милиционеры дурные были, виноваты. Так-то оно так… Так сами ж понимаете.

1989 г.

Работодатель

По-мальчишески загребая ногами воду и распахнув по-весеннему куртку, Валерий брел по ручьям, и настроение у него было преотличное от внезапно нахлынувшей идеи самому сделать ремонт в их комнатушке (он представил, как обрадуется, вернувшись из больницы, Нинуля), от солнца, так ослепительно бьющее прямо в лицо, и еще от того, что вот он, Валерий, идет нанимать себе работника. В этом было что-то барское и дерзкое.

– Эй, мужики! – окликнул он рабочих в телогрейках, возившихся во дворе ремонтируемого дома. – Штукатур у вас имеется? Халтура есть.

– Штукатуры вон в том подъезде, на втором этаже.

– Отлично!

Переступая строительный хлам, от радостного возбуждения высоко задирая ноги – выше, чем требовалось, и восхищенно озираясь по сторонам: везде что-то лязгало, стучало и рушилось, – Валерий поднялся на второй этаж. Несколько молодых девчонок затирали только что заштукатуренную стену.

– А, штукатуры! – обрадовался Валерий. – Вы-то мне и нужны: халтура есть.

– Что нужно делать?

– Дырка в потолке небольшая, заделать надо.

Девчата молча работали.

«Соображают, что ли», – подумал Валерий.

– Мы на халтуры не ходим, – наконец сказала одна. – Вы зайдите с улицы в парадную, там на лестнице две девушки работают, одну звать Тоня. Может, она согласится.

Валерин пыл немного поугас. Подумаешь: «на халтуры не ходим». Он почему-то думал, что всё это будет быстро и легко: работы-то, в принципе, на пять минут – раствор развести да замазать. Всех делов-то на трешку. Если б у него инструмент был, материал – сам бы сделал.

Тоня, высокая плотная девушка, тоже долго работала молча, услышав бодрую Валерину просьбу. Только мокрый раствор тяжело летел с лесов и шмякался, разбрызгиваясь по цементному полу. Скрежет мастерка о стену гулко звучал по всем маршам лестницы. Валерий даже зябнуть стал.

– Сейчас, подождите, мы спустимся.

Та, которую звали Тоней, спрыгнула с лесов, окинула Валерия взглядом и, счищая с инструментов налипший раствор, спросила, всё еще раздумывая:

– Большая дыра-то?

– Да нет, вот такая.

– Далеко?

– Рядом.

Вторая девушка тоже стала спускаться с лесов.

– Пойдем? – спросила ее Тоня и обратилась к Валерию: – Подождите нас на улице.

Валерий вприпрыжку спустился с лестницы; после сырого холодного вестибюля пахнуло в лицо теплом, свежим воздухом.

«И чего там особенно думать, – размышлял Валерий, – работы-то раз плюнуть. Они что – обе собираются идти, что ли? Это же на двоих надо платить, тут трешкой не отделаешься…»

– Хорошо, мы пойдем, – сказала Тоня, когда девушки вышли на улицу. – Вы подождите, мы приготовим всё.

– Вы много раствору не берите, – заторопился Валерий, – дыра-то маленькая, полведра хватит. Да, в принципе, там и одна справится… – уже потише добавил он.

– Это только кажется, что небольшая, а раствору пойдет ого-го сколько, – ответила вторая девушка, пропустив мимо ушей последнее замечание Валерия и нагружая ведра из стоящих тут же мешков с алебастром и цементом. Тоня насыпала песок и складывала инструмент.

– Показывайте, куда?

– Давайте мне что-нибудь, понесу, – протянул руку Валерий, но девушки замотали головами: «Мы сами, еще запачкаетесь».

И вот Валерий шагает впереди, разбрызгивая воду на асфальте огромными резиновыми сапогами, по-прежнему радостно щурясь на яркое солнце, а за ним, таща тяжелые ведра, шли девушки. Внутри у Валерия всё ликовало и пело, так отчего-то весело и славно было на душе. Вот идет он, такой здоровый и сильный, у него замечательная жена и крохотный Виталька, и он им такой сюрприз устроит! Придет его Нинуля – через недельку обещали выписать – и ахнет: от дыры в потолке, что всю зиму было бельмом на глазу, и следа не останется – кругом первозданный блеск и порядок.

Здорово! И весна еще такая замечательная! И там, за Валерием, идут его штукатуры. Он чувствовал, что они с каким-то тайным, странным уважением относятся к нему: даже ведер нести не дали. Валерий чувствовал себя хозяином, за которым идут его работники, которых он нанимает и платит за работу.

«Дам и четыре, нет, пять рублей, – щедро думал Валерий. – Ну конечно, на двоих этого мало, но кто ж их просил вдвоем идти?»

Валерий покосился на девушек. «Ладная девка эта Тоня, – заметил он про себя. – Пошла бы одна, быстренько бы всё сделала, да получила бы свои деньги. Может, еще и чайку попили бы… И чего эта вторая примазалась?»

Девушки остановились, грохнув ведрами об асфальт, – поменять руки, передохнуть.

– Давайте мне хоть одно ведро, – опять предложил Валерий.

– Да не надо, мы сами. Они вон какие грязные.

– Ну смотрите. В доме, между прочим, лифта нет.

«Ладно, – решил Валерий, – раз я их нанял, пускай сами тащат».

В прихожей девушки долго вытирали о половик ноги, осторожно ступали ботинками в засохшем растворе по полу, чтобы особенно не топтать. Посмотрели дыру; быстро соорудили пирамиду из стола и табуретки.

Скоро работа закипела. Тоня заделывала дыру, со всей силы шлепая раствором, – брызги летели по всей комнате, попадая даже на забившегося в угол дивана, покрытом старой клеенкой, Валерия. Ее напарница быстро замешивала раствор и подавала наверх. У Валерия даже дух захватило от такой спорой азартной работы. Он восхищенно, с интересом наблюдал за ними. На него за деньги еще никто не работал.

«Надо шесть рублей дать, – подумал он. – Хоть каждой по трешке. А то что это – пять: ни то, ни сё».

Почему-то вдруг вспомнилась фраза – наверное, из какого-нибудь кинофильма: «Благодетель ты на-а-аш…» Валерий громко фыркнул. Девушки на секунду прекратили работу и глянули на Валерия.

– Ничего-ничего, это я так, – сказал он, – про себя.

Валерий и опомниться не успел, как дыра была заделана, ровно, гладко затерта. Оставшимся раствором девушки еще на стене дыру от старого выключателя заштопали, чего, впрочем, совсем и не обязательно было делать.

– Может, еще где чего надо?

– Нет-нет, всё, спасибо. Очень хорошо сделали. Молодцы, девушки! Хорошо работать умеете! – крикнул Валерий, как на собрании. – Ну, сколько с меня? – он торжественно полез в карман за деньгами. Он думал, что девушки сейчас смутятся, будут что-то робко мямлить, смотреть в пол, и тогда он даст им шесть рублей. Они поблагодарят и уйдут.

Но Тоня – она была, конечно, за старшую – сказала, преодолевая всё же некоторую неловкость:

– Рублей пятнадцать.

Валерий подумал, что ослышался, он так и застыл с рукой, лезущей в карман. Но нет, она сказала «пятнадцать», он не ослышался: «рублей пятнадцать».

– Сколько?! Да вы что? Почему так много? – Его блаженная улыбка вдруг превратилась в растерянную, лицо задрожало.

– А сколько вы хотите? – уже смелее спросила Тоня. – Мы, например, у одного мужика щель в стене заделывали, так он нам двадцать дал и еще обедом накормил.

– Ну вот, я знаю, окно покрасить – шесть рублей стоит, – стараясь держаться по-прежнему бодро, выдавил Валерий. Он решил поторговаться, не платить же в самом деле пятнадцать рублей: это же с ума сойти! – А тут и дыра-то совсем маленькая была…

– То малярные работы, а у нас штукатурка, она дороже. Нужно было сначала о цене договариваться. Мы такие тяжелые ведра тащили…

Валерий судорожно шарил по карманам; он вдруг вспомнил, что денег у него совсем мало. Он только восемь рублей нашел.

– У меня и нет таких денег… – Он еще что-то лепетал, несколько раз пересчитывая свои восемь рублей.

Неловкая сцена затягивалась, нужно было с этим как-то кончать.

– Ну давайте хоть десятку, – девушки уже всё свое собрали и стояли у дверей комнаты, ожидая расчета.

Валерий почувствовал, как изменилось вдруг положение, что из бравого хозяина он превратился в просителя. Ему казалось, что они, пока он жалко пересчитывает свои восемь рублей, презрительно меряют его взглядами.

«Может, у соседа взять? – лихорадочно соображал он, стараясь не смотреть в сторону девушек. – Что-то тихо: его нет, наверное. Что же делать? Десять рублей за такое пятнышко! Ничего себе, что за цены?! Фу, как нехорошо получилось. А впрочем, – промелькнула подленькая мысль, – не будут же они его теперь отковыривать… Дело-то сделано».

– Вы знаете, у меня только восемь – больше нет…

– Ладно, сколько дадите, столько и хватит, – отрезала, наконец, Тоня и взяла восемь рублей.

Девушки забрали свои ведра и, уже не аккуратничая, протопали к выходу по крашенному полу, оставляя большие белые следы…

1985 г.

Свободных мест нет

«Но покамест во рту – слюна –

Вся страна вооружена!»

М. Цветаева

У Кузяева в этом городе были кой-какие дела и не было знакомых. Где он проведет две ночи, выпавшие ему на чужой город, Кузяев представлял смутно.

Весь день проваландавшись по своим делам, ближе к вечеру, когда короткий зимний день, едва успев появиться на свет, умирал, Кузяев направился в единственную в городе гостиницу. Вообще-то Кузяев человеком был сугубо домашним, никуда из дома не выезжал за редким исключением, но наслышан, конечно, был, что «в городах в гостиницу устроиться тяжело» (может потому и не выезжал). А тут такое дело важное подвернулось, очень нужно было, одним словом, – ничего не поделать. Днем, пока бегал, о ночлеге не думалось: «А, как-нибудь». И вдруг разом – темень непроглядная, и идти некуда. И поплелся Кузяев в единственную в городе пытать свое счастье. Не на улице же ночевать.

Перед самой гостиницей – новым пятиэтажным здание со стеклянной дверью несколько всё же оробел, потоптался, оббивая снег с ботинок, прошел, затаив дыхание мимо мощного швейцара, смерившего Кузяева взглядом с головы до ног, от чего тот внутренне скукожился, и направился к окошечку, где, по его понятиям, должен находиться администратор.

– Мне бы переночевать… У вас есть места? – жалобно спросил Кузяев у пишущей что-то дамы за толстым, с окошечком, стеклом.

Не отрываясь от писанины, дама сказала монотонно, уголком глаза едва взглянув на Кузяева:

– Мест нет и не будет.

Кузяеву стало грустно.

– Хотя бы на одну ночь… – попросил он.

Дама подняла голову, очень внимательно посмотрела на Кузяева, не скажет ли он ей еще что-нибудь. Кузяев сделал собачьи глаза и сказал тише: «Пожалуйста». Но дама, видимо, ожидала совсем не этого, потому что нахмурила брови и отрезала:

– Гражданин! Я же вам русским языком сказала: мест нет и не будет.

Кузяев еще немного потоптался у окошечка: так сразу прощаться с надеждой не хотелось. Он прошелся по вестибюлю, странно пустынному в этот час, присел в кресло у застекленной стены, поставил на колени портфель с дорожными пожитками – больше у Кузяева вещей не было. Вдруг откуда-то из-за фикуса, стоящего у дальней стенки, где вестибюль загибался и коридором уходил в левое крыло, послышался старческий кашель. Кузяев вгляделся в полумрак и разглядел лежащего на составленных стульях человека в сапогах. Тот тяжело повернулся, сел, продолжая сипло кашлять. Это оказался старичок с восточным сморщенным лицом, в тюбетейке и ватнике. А когда старичок за чем-то полез в карман брюк, ватник распахнулся, и Кузяев ахнул: вся грудь старичка была увешана медалями, а чуть выше посверкивала золотом Звезда Героя.

«Ну уж если для него места нет…» – тоскливо подумал Кузяев. Но идти ему всё равно было некуда, и он сидел. Через некоторое время он увидел идущего к нему швейцара, конечно, понял, зачем тот к нему направляется, и тяжело вздохнул.

– Гражданин, вы кого-нибудь ждете? – спросил швейцар.

– Нет, – сказал Кузяев упавшим голосом.

– Посторонним сидеть здесь запрещается.

Кузяев снял с колен портфель и направился к выходу. На крыльце постоял, обдумывая свое положение, снова обернулся к двери, инстинктивно потянувшись к теплу и свету, но натолкнулся взглядом на тяжелую фигуру швейцара, стоящего в стеклянном проеме, широко расставившего ноги, и сердце Кузяева тоскливо сжалось.

Часа три кружил Кузяев вокруг гостиницы. Зажигались новые окна, приходили проживающие, для которых были места. Несколько окон, заметил Кузяев, так и остались темными. Часов в одиннадцать, когда, по подсчетам Кузяева, должны были гореть все окна, где есть проживающие, оставалось двенадцать незажженных окон. Кузяев их хорошо приметил, отсчитал и приметил. Потом окна постепенно стали гаснуть, в начале первого зажглось окно из тех двенадцати. Одиннадцать не зажглось вообще.

Кузяев так увлекся подсчетом и размышлениями, что не замечал ни холода, ни усталости. Кто жил в этих одиннадцати номерах, почему они не пришли? Да и жили ли вообще? Эта мысль не давала Кузяеву покоя. Неужели во всей пятиэтажной гостинице не было одного койко-места для бездомного Кузяева? Не может этого быть. Для кого же тогда были эти места? Кузяев вспомнил дедка в тюбетейке, под ватником у которого висела Золотая Звезда, – и совсем ничего не понял.

Может, взятку нужно было как-нибудь дать? Конечно, нужно было дать. Сейчас спал бы в теплой постели, а не мерз на улице. Но, если честно, не умел Кузяев взятки давать, не давал никогда. А это не так-то просто, это уметь надо. Да и стыдно же. Тем более женщине давать деньги. Если бы цветы там, конфеты…

Кузяев задубел окончательно. Хорошо еще зимы здесь теплые, с их северными не сравнить. Сделав еще круг, Кузяев взошел на гостиничное крыльцо: двери были безнадежно закрыты, в пустом вестибюле царил полумрак. Он постучал нога об ногу, попрыгал и быстрым шагом направился в сторону вокзала.

Может и дошел бы Кузяев в эту ночь до вокзала, если хотя бы все улицы были освещены, или знал он город хорошо. Но ни того, ни другого не было, а может просто судьба такая выдалась Кузяеву. Но заблудился он окончательно, и замерзший и несчастный забрел в первый попавшийся подъезд – ладно, что в подъездах свет горит все ночи напролет, – и прислонился к теплой батарее тут же, в парадной. Но из выбитых окон дуло, расхлябанные двери раздражающе постукивали от сквозняка, и Кузяев перебрался двумя этажами выше. Уселся на свой портфель у батареи и заклевал носом. А чуть свет где-то наверху хлопнула дверь квартиры, и раздались гулкие шаги по ступеням. Кузяев вскочил, подобрал свалившуюся шапку и стал озабоченно смотреть в окно. Жилец откровенно-подозрительно его осмотрел.

Дом просыпался. Кузяеву ничего не оставалось, как, зябко ежась, выйти в утреннюю промозглость. Он долго искал открытую закусочную, нашел, пил теплый приторно-сладкий кофе в граненых стаканах с черствыми пирожками.

Дела свои сегодня Кузяев закончил несколько пораньше. Но уезжал он только завтра. Он зашел в магазин и купил за четыре рубля коробку духов «Международный женский день», хотя до праздника было еще далеко: это была взятка. Положил коробочку в портфель и поплелся в гостиницу: может быть сегодня… Если сунуть незаметно в окошечко, сразу из портфеля…

Дама за стеклом была другая – полная брюнетка с тяжелыми от туши ресницами. Наманикюренными пальчиками она брала из лежащей рядом салфетки тонко нарезанные кружки сервелата и томно отправляла их в рот.

– Здравствуйте, – заискивающе поздоровался Кузяев. – Мне бы переночевать…

– Свободных мест нет, – процедила администраторша, зажав зубами недожеванную сервелатину.

– Мне одно место, одно, понимаете? Неужели у вас не найдется одной-единственной кровати на всю гостиницу? – отчаянно зашептал Кузяев.

– Гражданин, вы что, не понимаете: мест нет и не будет, – официально сказала брюнетка и потянулась за следующей колбасой.

«Эх, нужно было сразу сунуть, – досадливо подумал Кузяев. – Или сейчас самый раз…»

Он незаметно оглянулся по сторонам – не помешали бы – прижал коленкой портфель к стойке, раскрыл, – там на грязном полотенце лежала яркая коробочка «Международный женский день» – других подходящих в магазине не было. Как бы это…

Кузяев стал исподтишка, постепенно, снизу вверх рассматривать администраторшу. Обвел глазами ее необъятный бюст, обтянутый тонким свитером с широким воротником, – в вырезе свитера лежали золотой православный крестик и медальон со знаком зодиака (Кузяев не понял, каким), пухлые пальцы с толстым обручальным кольцом и перстень с массивным камнем, мягкий подбородок, яркие губы, – втягивая одновременно тонкий дурманящий аромат («наверняка не четырехрублевый», – подсознательно отметил Кузяев), смешанный с запахом сервелата. Взгляд несколько задержался на жующем рте – Кузяев даже сглотнул, а когда поднял глаза еще выше, то оказалось, что администраторша тоже смотрела на него, но так, что тот быстро захлопнул портфель со взяткой и поспешно отошел от стойки.

Сегодня вечер выдался холоднее – ветер с мокрым снегом лепил в лицо. Кузяев поднял воротник, втиснул голову в плечи и зашагал по своему вчерашнему маршруту. Такое зло разбирало Кузяева, что он даже мимо гостиничных дверей проходить не мог, – так и ходил подковкой, топча свежевыпавший снег. Добрая половина окон чернела своим незажженным светом.

«Ведь есть места, есть! И что ей жалко, если я ночь переночую? Ведь не бесплатно. И не у нее в квартире – в гостинице, по закону», – размышлял Кузяев.

Он задрал вверх голову на горящие окна, представил счастливчиков за этими окнами, в теплых светлых комнатах, в чистых постелях. Можно найти кипятильник и вскипятить чай. Горячий. Кузяев снова сделал горлом крупный глоток. Еще ветер обнаглел совсем и дул под пальто и за воротник, и даже под брючины поддувал, под которыми не было теплого белья.

Кузяев вдруг ясно представил толстую администраторшу, ее пухлые, в перстнях пальцы, культурно выбирающие из салфетки ломтики сервелата, жующий рот, и засипел:

– С-с-с… – Он хотел сказать «сволочь», но вспомнил взгляд, от которого не захочешь, да почувствуешь себя клопом, и выдохнул зло: – С-сука.

Кузяев подошел к входу и стал поглядывать на дверь. Входили и выходили люди, с сумками и безо всего, зажигались темные окна, гасли зажженные.

«Для них есть места, – раздраженно думал Кузяев. – Для всех есть места, для меня – нет места».

Кузяев так решительно вошел в холл, что швейцар не успел и глазом моргнуть. Подошел к стойке. Толстая администраторша пила чай, выбирая ложечкой из баночки от детского питания клубничное варенье.

– Послушайте! – нагнулся он к окошечку. – Ну у вас же есть места! У вас прошлую ночь одиннадцать окон так и не зажглось. И сейчас – есть ведь! Есть!

Ложечка с вареньем застыла на мгновенье в воздухе, вскинулись тяжелые ресницы, и на Кузяева глянули строгие удивленные глаза:

– Гражданин! Вы тут не хулиганье, а то сейчас быстро милицию позову!

– Ну послушайте! – взмолился-закричал Кузяев. – Неужели у вас не найдется одного места, одной-единственной кровати?! Я могу на раскладушке. Я не хочу больше на улицу! Я замерз!

Рука с чашкой слегка задрожала от негодования и возмущения.

– Гражданин, выйдите отсюда! Костя! – позвала администраторша швейцара.

Кузяев понял, что это всё. Что сейчас подойдет этот вышибала-Костя, и Кузяев ничего, ну просто ничегошеньки не сможет сделать. Тогда он вцепился в стойку, но ухватиться было не за что, – пальцы скользили по полированному дереву, и Кузяев еще отчетливее понял, что конец пришел окончательно. Он оглянулся на администраторшу и, встретившись с ее взглядом, клопом себя почувствовать не возжелал, а возжелал вдруг стукнуть ее хорошенечко. И уже дернулся в порыве, но понял, что не дотянуться. Тогда Кузяев сунул лицо в окошечко, больно стукнувшись лбом и подбородком о края, и что было силы плюнул в это ненавистное лицо. Слюна попала в пухлые пальцы, державшие чашку, и повисла на огромном камне перстня. Администраторша заверещала, вскочила, как ошпаренная, бросив на стол чашку, и прижалась к стене, ожидая дальнейшего нападения. Но Кузяев выпрямился, и так яростно зыркнул на не спеша подходившего к нему Костю, что тот остановился вдруг в нерешительности. Кузяев покрепче зажал в руке свой портфель и независимо вышел в ночь.

1985 г.

1989 г.

Вояж

Данилушкин человеком был нервным, с тонкой душевной организацией. И очень ранимый. Данилушкин был поэт.

Плохо было Данилушкину, во всём плохо.

Жена его бросила. Жене что? – жене мужик в доме нужен, чтоб зарплату приличную приносил, и вообще… А какая у Данилушкина зарплата, если он институт свой научно-исследовательский бросил, где ничего-то он не исследовал, а только от скуки умирал, – и ночным сторожем работать пошел: чтобы на стихи больше времени тратить. А со стихов приработка не было никакого. Тем более писал Данилушкин совсем не о том, как он Родину свою любит, и просторы ее необъятные не воспевал. Данилушкин и сам толком не знал, любит он Родину или нет. Жена – другое дело; жену Данилушкин очень любил. Не понимала вот только она его, потому и бросила. Если бы понимала – ни за что не бросила бы! А так разменяли они свою двухкомнатную: жена с ребенком и тещей в однокомнатную поехали, а ему комнатушка в коммуналке досталась. Данилушкину поначалу всё равно было, куда его поселят – в коммуналку, так в коммуналку, – в таком душевном состоянии он находился.

Хотел было запить с горя Данилушкин: так, вроде, полагалось. Но не получилось у него ничего с выпивкой: как выпьет, плакать начинал и стихи свои читать. Но тут стихов читать было некому, а поплакивал он теперь и так, без выпивки. К тому же после водки еще хуже, чем прежде становилось.

И по бабам пойти у Данилушкина ни малейшего желания не было: после того, как его жена бросила, отвращение какое-то ко всему женскому полу появилось. И как назло, соседи еще попались – одни бабы, ни одного мужика нормального.

Коридор коммунальный уходил куда-то вдаль, и двери, двери… У Данилушкина с непривычки даже в глазах рябило. «Да сколько же комнат здесь?!» – первое время пугался он. Но, слава богу, оказалось, что одна из дверей принадлежит общей кладовочке, а другая – сортиру. Но не намного от этого стало легче.

Квартира была шумная, горластая, с нравами вольными, базарными. А Данилушкину тишины бы…

В комнате напротив жила кооператорша – с неохватным задом и маленькой головкой, как у динозавра. Сидела в киоске у вокзала, продавала кобр, переплавленных из прошлогодних дракончиков, и шапочки, сшитые из женских рейтуз. Когда Данилушкин осматривал ее в обтягивающих голубых то ли трико, то ли колготках, в которых она беспардонно щеголяла по кухне, его подташнивало. У нее и в будни, и в праздники всегда был кто-нибудь из гостей-кооператоров, и из высококачественной стереоаппаратуры неслось на всю квартиру:

Вояж, воя-яж…

«Ну что ей еще делать в свободное от кооперации время? – пытался оправдать Данилушкин в свих глазах динозавриху. – Не книжки же читать».

Через стену была кухня. Данилушкин первое время думал, что в стене просто-напросто огромная дыра, халтурно заклеенная обоями – случается такое, – иначе отчего бы это так слышен был оттуда, с кухни, каждый звук? Но Данилушкин простучал всю стену, даже диван отодвинул, – не было дыры. А когда менял старую розетку, рванул болты – вывалился подрозетник с куском штукатурки, и ахнул Данилушкин: дранка, набитая на голые доски. «Деревяшка, – холодея, заключил он. – Св-волочи».

А по утрам, начиная с семи часов, Данилушкин, извертевшись, в жгут свивал простыню и корябал в бессильной злобе обои над головой, потому что одна соседка именно по утрам очень любила отбивные и колотила молотком по доске с мясом от души; а у другой – тарахтели как мотоцикл без глушителя электрические кофемолка и кофеварка; а у кого-то чайник со свистком – и никто к нему прикоснуться не смел, как к чужой собственности, пока хозяйка разбойный призыв его не заслышит из дальней комнаты, затерянной в коридорном лабиринте, и не прибежит, не выключит собственноручно. И у всех именно по утрам ужасно капризничали и не слушались дети, и их, перекрикивая друг друга, пытались окончательно разбудить и сделать наставления. А Данилушкину спать нужно было, потому что всю ночь он стихи сочинял.

И то ли в бреду, то ли в полусне мнилось Данилушкину, что мчится прямо на него разбитной тяжелый состав, но колеса состава не по рельсам катятся, а разухабисто молотят прямо по шпалам, и вагоны бросает из стороны в сторону, и вот-вот они развалятся, и всё это дребезжит и грохочет, и полно орущих людей и детей, а паровоз свистит, обезумев от того, что сейчас на Данилушкина наедет и остановиться не сможет. И зарывался Данилушкин головой под одеяло, и под подушку, но состав страшно и неотвратимо летел и свистел, и по шпалам колотил, и Данилушкин орал что есть силы беззвучно, и в диван вдавливался – чтобы в опилки… чтобы под землю… чтобы насовсем…

А когда первая смена, свое отгремев, отстучав и откричав, разбегалась по государственным учреждениям, просыпалась динозавриха, не спеша собиралась в свой кооперативный киоск, из кухни слушая свою высококачественную:

Вояж, воя-яж…

А когда уходила выспавшаяся из-за природной толстокожести динозавриха с килограммом косметики на лице, оставляла после себя такой аромат «Клема», что его унюхивал даже Данилушкин со своего дивана. И тоска захлестывала Данилушкина, и зубами он поскрипывал, и губы крепко закусывал, потому что духи «Клема» – был его свадебный подарок своей жене, и слишком много было связано с ароматом этого подарка невыносимых и сладостных воспоминаний.

И только успокаивался Данилушкин и задремывать начинал, как из школы возвращались дети… И Данилушкину хотелось застрелиться.

По вечерам соседи поочередно часами висели на телефоне. Аппарат был старый, и все орали, что есть мочи. Поэтому все были в курсе событий друг друга, без дополнительных расспросов прекрасно осведомлены о товарообороте кооператива и сколько в день имеет динозавриха. В оставшееся от телефона время они собирались на кухне, утренние безумства повторялись, но более основательно и продолжительно. Хозяйки готовили обеды, кормили запуганных детей, не забывая при этом перемывать косточки отсутствующих и Данилушкина, и долбили ложками о края кастрюль.

Даже на работе Данилушкин отоспаться не мог, хоть и работал ночным сторожем. Он сам толком не знал, что и от кого сторожил. Их бытовочка находилась под лестницей в полуподвальчике, и всю ночь трубы в этом полуподвальчике то ахали и стонали, то сердито гудели, выли и негодовали, то в бешеной агонии начинали колотиться о стены. И больные нервы Данилушкина срывались, подбрасывало его, чуть задремавшего, на диванчике, и просыпался он в холодном поту и дрожал потом долго нервной дрожью. А утром начиналась непонятная жизнь того, что охранял Данилушкин. Приходил вахтер, Данилушкин домой уходил – куда ж еще?! Но возвращаться ему домой совсем не хотелось.

В очередной раз, делая закупку трех десятков яиц в мясном отделе, Данилушкин спросил продавца:

– Куда вы упаковки от яиц деваете?

– Сдаем по четыре копейки за штуку, – не моргнув глазом ответил мясник.

Данилушкин сунул ему рубль и сказал:

– Дай-ка мне двадцать пять штук.

Сперва Данилушкин оклеил двери в своей комнате с внутренней стороны, но очень быстро с ужасом понял, что мощь современной аппаратуры никакая упаковка для яиц остановить не может. И всё-таки Данилушкин еще несколько раз сбегал в магазин и оклеил дверь с наружной стороны и стенку, смежную с кухней. Теперь оруще-свистящий состав выгромыхивал будто из-за леса, но Данилушкин всё равно свивал жгутом простыню и в диван вжимался, а царапать стенку, оклеенную яичной упаковкой, ему было жалко.

Другую стену Данилушкин тоже оклеил на всякий случай, потому что то ли за ней, но уже в другой квартире, то ли внизу жила учительница музыки, днем к ней приходили ученики и долбили по клавишам:

В тра-ве си-дел куз-не-чик.

И еще Данилушкин хотел потолок оклеить, потому что почти каждую ночь в те часы, когда в каторжных муках пытался он ухватить хоть за краешек давно ушедшее вдохновение, кто-то начинал бегать на шпильках по потолку, – вернее, по дощатому полу в верхней квартире: тук-тук-тук, тук-тук-тук – туда-обратно, туда-обратно. Данилушкину воображалось, что это от его верхнего соседа каждую ночь порывается уйти оскорбленная им любовница, и бегает по комнате в одних туфлях, собирая разбросанную в страсти одежду, выкрикивая обидные слова и размазывая по пудре черные слезы. А тот просит у нее прощения, и уговаривает остаться, и она утихает, сбрасывает свои шпильки и снова ныряет к нему в горячую постель. Дурак! Зачем он ее уговаривает? Спустился бы лучше к Данилушкину, поговорили бы…

В этот вечер Данилушкину особенно было хреново. Звезды, наверное, уж так над ним сложились, – ничего не поделать. Да еще ответ очередной ему из журнала пришел, куда Данилушкин творения свои посылал. Писал ему некий литконсультант, которому выпало читать стихи Данилушкина, что человек вы, видно, способный, и жизнь знаете, но не подходят нам ваши стихи: упаднические они какие-то, нет в них торжества жизни. А в конце письма желал Данилушкину творчески успехов.

С чего ему быть-то, торжеству? Упаднические, потому что сам Данилушкин в упадке находится, и не будет у него, наверное, никогда торжества. И творческих успехов тоже не будет.

Тут динозавриха с гостями пришла и включила свою замечательную аппаратуру – вот у кого сплошное торжество жизни!

Вояж, воя-яж, —

пела иностранная певица завораживающим голоском, —

вся наша жизнь вояж.

Данилушкин не знал того иностранного, но, наверное, именно об этом она и пела. И представил себе Данилушкин эту заграничную певицу: сексапильную, наверное, до умопомрачения, ухоженную до неправдоподобия, со струящимися змеиными движениями, – умеют же они себя подать, сволочи; такая, небось, отвращения не вызовет.

Вояж, воя-яж…

И так невыносимо стало Данилушкину, что взял он флакон с одеколоном (а хоть и получал Данилушкин гроши, одеколоны любил дорогие, желательно импортные, сказано же: тонкая натура) и бухнул всё содержимое в стакан. Нюхнул: нежный аромат жидкости цвета любимого вина Данилушкина – «Деброй» шибанул в нос. Никогда с ним этого не случалось, а тут выдохнул глубоко Данилушкин и опрокинул всё одним махом в глотку. Задохнулся сначала, рот открыл, а оттуда – такой запах… Желудок вдруг судорожно сжиматься стал и толчками подкатываться к горлу. Выбежал Данилушкин в коридор, дернул дверь туалета – занято, на кухне в раковине посуду мыли, а ванной в квартире не было. Побродил он по коридору – желудок, вроде, на место улегся, прошло, – вернулся в комнату. Тут одеколонные пары прямо по мозгам ударили, пошатнулось и поплыло всё в глазах Данилушкина: и стены его, в клеточку, как пчелиные соты, и диван его развалюшный, скрипучий, и стол облезший, прежним жильцом-счастливчиком ему завещанные, – а больше не было ничего в комнате у Данилушкина.

А потом, когда всё немножко улеглось, такая вдруг невообразима тоска свалилась на Данилушкина, что стал он поскребывать ногтями по столу и подвывать тихонечко. Задрал он голову в очередном подвывании и увидел крюк на потолке, с которого вместо люстры лампочка на проводе свисала. И перестал выть Данилушкин, на крюк уставился.

Тут на кухне загремела, слетев с полки, у кого-то кастрюля, и внеурочно заколотила по отбивным, как по наковальне, соседка-чревоугодница, и, взвизгнув, заурчала стиральная машина, перемусоливая целомудренные простыни одиноких матерей, и чайник с паровозным свистком посвистывать зачал, силами набираясь. А динозавриха бессовестно кокетничала с кем-то по телефону, оставив приоткрытой дверь в свою комнату, откуда доносилась матерщина ее удачливых гостей и звала в далекое путешествие струящаяся:

Вояж, воя-яж, —

уж не на том ли паровозе, который раздавливал каждое утро Данилушкина, и сейчас, чувствовалось, уже шипел парами и набирал скорость? И понял Данилушкин, что ни одного наезда этого чудовища не перенесет больше: предел наступил.

И пододвинул он стол под лампочку, на стол стул поставил: высоченные потолки в квартире, не дотянешься так просто, – взобрался на стул и осторожно, чтобы не дернуло током, перерезал ножницами сначала один провод, потом другой, и отогнул провода в сторону, словно боясь, что убьет его прежде времени.

Воцарился полумрак. Только уличные фонари освещали улей Данилушкина, отбрасывая на клетчатые стены зловещие тени. Попробовал Данилушкин крюк на прочность – крепко держится: дом старый, еще до революции строили. Снял со спинки стула свой любимый темно-синий галстук, из одного конца петлю сделал, другой за крюк закрепил. И перед тем, как в петлю голову сунуть, подумал: раз такое дело, неплохо бы всех соседей перерезать. Но лень ему было спускаться и идти за ножом на кухню. И еще подумал Данилушкин, что они, наверное, очень кричать будут, а никаких криков он не мог больше переносить. И накинул он на шею петлю и прикрыл глаза…

Вояж, воя-яж…

И оттолкнулся-отчалил Данилушкин с силой от стула, и отлетел стул, упал со стола, – чтобы не оставалось никакого островка спасения у Данилушкина (разве что учительница музыки со своим обостренным слухом услышала грохот падающего стула и подумала раздраженно: «Господи, что у них там?!»). И захрипел Данилушкин, задыхаясь, и ногами засучил, успел еще рвануть на груди рубаху, а до горла не дотянулся, и завис-закрутился на крюке, – крепкий крюк попался, и галстук импортный, еще женой подаренный, тоже выдержал Данилушкина и затянулся хорошо.

А грохочущее-веселяцийся состав, набрав полную мощь, с лихим свистом проносился уже мимо Данилушкина и летел неудержимо вперед. И остановка его предназначалась только в каком-то далеком и непонятном завтра, но дождаться этого «завтра» у Данилушкина сил не хватило…

А динозавриха, накричавшись всласть, ушла к гостям, дверь настежь оставила, – пусть все слушают, жалко, что ли:

Вояж, вояж,

Вся наша жизнь —

вояж.

1989

Минутка

С чего конкретно началась ссора Петр Афанасьевича и его соседа Степана, наверное, ни он, ни Степан, не вспомнили бы. Впрочем, отношения были чисто соседскими, не больше. На первых порах дружили только дети, да жены калякали друг с другом через забор о поселковых новостях, грядках, о погоде.

Может быть, всё началось со смежного забора, который, сначала будучи деревянным, ветшал, гнил, а потом и вовсе завалился на сторону. К этому времени хозяева домов с дворами, меняя прогнившие заборы, стали плести сетки на добытых где-то, а то и самими смонтированных станках. Шла возня с добыванием труб на столбы, проволоки, цемента и проч. У Степана был станок, и он предложил Петру Афанасьевичу, чтобы тот доставал проволоку себе и ему, Степану, а он сплетет. Стали рядиться, кому что доставать на общий забор. Получалось так, что почти всё приходилось на Петра Афанасьевича.

– Афанасьич, – говорил Степан, – ведь ты ж начальник.

– Ну что ж, что начальник? Что же, мне даром всё достается, что ли?

Наконец, кое-как порешили, что проволоку и столбы на общую сторону и еще на одну Степанову достает Петр Афанасьевич, а цемент, тоже на обе стороны: общую и соседскую, и работа – будут Степана. И еще Степан после того, как себе сетку сплетет, даст станок Петру Афанасьевичу.

Вера, жена Петра Афанасьевича, узнав об этом, долго пилила мужа, что тот согласился на такой грабеж: столбы-то с проволокой стоят гораздо дороже, чем цемент. Но Петр Афанасьевич, не терпя никаких тяжб и склок, только отмахивался: «А, ну его». Но Вера этот «грабеж» всегда помнила и обиды копила, при случае напоминая о них мужу.

А обиды понемногу накапливались: то Лида, жена Степана, опять денег, взятых в долг, не отдает без напоминаний, то «вонь несусветная» от соседского поросенка, то «больно часто печку топят: сажа летит».

Славик, сын Веры и Петра Афанасьевича, с соседским Любком и вовсе разодрались после того, как тот оказался среди лазутчиков за их ранней анисовкой, еще с улицы привлекавшей прохожий.

– Попадись мне только на улице, жирный гад, морду изобью! – крикнул тогда Славик сбежавшему через забор Любку.

И тот старался не попадаться.

Другими, постоянными предметами раздора были: абрикос, что Вера вырастила из косточки и весь август стоял усыпанный оранжево-желтыми ароматными плодами, и груши, росшие слишком близко к Степанову двору. Вера злилась, что «половина урожая у них», а Степан ворчал, что деревья дают большую тень на его огород, засаженный картошкой и кормовой свеклой для поросенка.

Славику тоже ужасно не нравилось, что этот толстозадый Любко с вечно сопливой сестрой Мироськой так и пасутся под их деревьями, подбирая сочные груши. Он даже изобрел хитроумную палку с гвоздем на конце, которой стал таскать упавшие на соседский огород плоды, натыкая их на гвоздь.

Только Петра Афанасьевича, казалось, всё это не волновало. «А, хватит и нам», – отмахивался он и по-прежнему заводил разговоры со Степаном.

Зимой, когда делить было нечего, отношения, подпорченные за сезон сбора урожая, восстанавливались, и Вера снова выручала деньгами Лиду, та угощала вкусной стряпней, на которую была мастерица, а по весне делились друг с другом рассадой.

Но каждый год к концу лета всё повторялось сызнова.

По мере разрастания деревьев Степан, и без того вечно недовольный, вечно сердитый, вовсе мрачнел как грозовая туча, выдавая периодически глухие раскаты грома.

– Едят наши абрикосы и груши и еще недовольны, – возмущалась каждый раз Вера. – Тень им, видите ли, падает! Соки им из огорода тянут! Это вы из нас соки тянете, паразиты, нет на вас погибели!

Степан при встречах не здоровался. Если это случалось на улице, проходил мимо, отвернувшись.

– Больно-то мне нужно его здорованье, – кипятилась Вера и ругалась страшно: – Фашист! Тезево нажрал, скоро будет по коленкам биться, боров проклятый. Ни дна ему, ни покрышки. Вот послал господь соседушек…

Петр Афанасьевич первое время еще продолжал здороваться, но, не получая ответов, перестал. Года два соседи не разговаривали. Пары выпускались лишь в злобных шипениях Веры, не могущей равнодушно смотреть, как «этот разжиревший от своей картошки боров» трескает ее абрикосы, да в грозном рокотании Степана, обозревающего свою картошку в густой тени.

Петр Афанасьевич собирался покупать машину; нужен был гараж.

Так как человеком он был незлобливым, то, то ли случайно, то ли еще как, но они со Степаном разговорились. То несколькими словами через забор перебросятся, а то и вовсе остановятся побеседовать на полчасика-часик о политике, о текущих делах, о хозяйственных.

– Гордости в тебе нет! – опять возмущалась Вера. – Ну скажи, зачем он тебе нужен?

– Не нужен он мне. Так что ж теперь, всю жизнь, что ли, басурманами жить?

– Тряпка!

Гараж предполагалось строить на смежной стороне, и Петр Афанасьевич стал снова договариваться со Степаном об общей стене: тот собирался делать новую пристройку для свиней. Степан предложил свой кирпич от старого разобранного сарая, а за это Петр Афанасьевич даст Степану цемент и бетонные шпалы.

Когда гараж был построен, машина куплена и поставлена в гараж, Степану вдруг пришло в голову, что он зря отдал кирпич, что тут его «перешло», и стал требовать кирпич обратно.

– Как же я верну тебе кирпич? – удивлялся Петр Афанасьевич. – Не буду же я гараж разбирать.

Полгода Степан брюзжал о кирпиче, требуя его возврата. При встречах по-прежнему стал отворачиваться.

Наконец Петр Афанасьевич не выдержал и привез ему машину кирпича. Вера так и ахнула:

– Ты с ума сошел! Его-то кирпич был весь битый, одни половинки, из разобранного сарая, а твой новенький да еще целая машина!

– Пусть подавится этим кирпичом, – отмахнулся с досадой Петр Афанасьевич. – Еще подожжет гараж.

Отношений этот кирпич не наладил, Степан не здоровался. Вера не могла простить ему машину «целехонького» кирпича и при каждом удобном случае пилила мужа.

Ссора тяготила Петра Афанасьевича. При встречах со Степаном он выжидательно косился на него, не пойдет ли тот на примирение, но Степан проходил молча, отворотив голову.

Основным камнем преткновения оставался абрикос. Он разросся, давал много плодов, Вера продавала их ведрами. Каждое утро она, собирая упавшие за ночь абрикосы, примеривалась, сколько их лежит по ту сторону забора: это были деньги.

Однажды, когда абрикосы уже заканчивались, пришла покупательница. Вера сложила ей в ведро все абрикосы, что у нее были, но ведро осталось неполным. Потрясли дерево – упало мало. Покупательница, увидав, что по ту сторону забора валяется много абрикосов, схватила ведро и пошла во двор Степана в надежде добрать там. Она вошла в калитку и тут только увидела Степана. Если бы Вера заметила его раньше, она не пустила бы к нему покупательницу. Но было поздно. Степан появился неожиданно и, узнав, для чего пришла женщина с ведром, начал выговаривать ей. До Веры долетали только отдельные слова, но смысл разговора поняла и кипела от возмущения. Степан долго и однообразно говорил о том, что подаст на них в суд за то, что они специально посадили деревья у самого забора, чтобы они давали тень на огород и тянули соки, и что он, Степан, у всех деревьев корни подрубит и подсыплет яду, а абрикосы он никому не даст собирать, чтобы никто по его огороду не топтался и т. д. и т. п. Бедная покупательница пришла как оплеванная и прошептала испуганно:

– Ёй, та я не знала, шо вин такий злодий.

До конца дня Вера ходила, ругая на чем свет стоит «проклятого борова», что он «распустил тезево», которое «через ремень переваливается», и из-за него он «идет и земли не видит».

А утром следующего дня через тюлевую шторку на двери наблюдала, как Степан в большую кастрюлю собирает их абрикосы. Кастрюля оказалась неполной; Степан дотянулся до ветки и стал ее трясти. Абрикосы посыпались градом. Это больше всего возмутило Веру; она выскочила на крыльцо и, как будто по делу, стала ходить взад-вперед по двору, громко кашляя. Но Степан не обращал на ее маневры никакого внимания: подобрав абрикосы, он уселся на скамейку перед домом и стал их тут же есть прямо из кастрюли.

– Чтоб тебя понос прошиб, толстобрюхая заразина, – шипела сквозь зубы Вера, изощряясь в ругательствах. – Чтоб тебе сдохнуть, полицай недорезанный. Чтоб тебя шляк трафил (это было самое грозное и самое часто употребляемое местное проклятье, обозначающее: чтоб тебя паралич разбил).

Осенью у абрикоса обрезали все ветви со стороны Степана. Абрикос стоял уродливый, искалеченный, будто лезвие огромного топора отсекло зараз здоровую сильную часть тела красавца-дерева. Прохожие останавливалась и удивлялись.

Весной у Степана случилось несчастье. Их Любомира, гулявшего с девушкой по дороге, идущей через лес, сбил грузовик. Шофер был пьян и, чтобы не напороться на гаишников, поехал объездной тихой дорогой. Шальные фары выхватили из темноты блаженную парочку, но водитель не рассчитал, не «вписался», шарахнул в спину Любка, протащил несколько метров. Мигом протрезвел от глухого удара по капоту, от тела под колесами, от крика девчонки.

Хоронили Любомира по местному обычаю пышно: с приглашенным оркестром, со священником, с отпеванием в церкви. На поминки съехалась вся родня. Когда выносили гроб, грянула траурная музыка, завыли бабы. Вера, наблюдавшая из окна, поспешно отерла ударившие в глаза и нос слезы, ушла в дальнюю комнату, включила громко радио.

Еще несколько дней после похорон Степан пил. Уже разъехались по своим селам родичи, и Лида вышла на работу, – они с Миросей ходили в трауре, в черных платках. Только Степан почти не показывался из дома. Спустя несколько дней Петр Афанасьевич, проходя по двору, увидел у самого забора, возле своих сараев, Степана. Тот был в выпущенной поверх майке, в расстегнутых в ширинке штанах, заросший, тяжело хмельной, но во всем этом его облике, его природной мрачности и нелюдимости была сейчас, как показалась Петру Афанасьевичу, какая-то беспомощность.

– Афанасьич! – вдруг прохрипел Степан. Тот насторожился, поспешно подошел к сетке. – Афанасьич, – снова, но как-то жалобно, сказал Степан. Помолчал. Потом, глядя в землю: – Нету моего Любомира. Любка нашего… Любцю, Любцю… Ему ж осенью в армию… Вот так.

– М-да… Ты, Степан, ничего, – не зная, что сказать, начал рассеяно Петр Афанасьевич, тут же устыдясь, что ничего путного сказать не может. – У вас Мирося есть, замуж выйдет, внуков нарожает. Что ж поделать, раз так…

– Нету моего Любка, – снова повторил Степан, тупо глядя в одну точку. Потом медленно поднял голову на Петра Афанасьевича. – Ты, Афанасьич, зашел бы, выпили б, соседи ж…

– Да я бы с готовностью, Степан, – Петр Афанасьевич был тронут, – но никак не могу сейчас: только что позвонили с участка, вызывают. Случилось там что-то, ехать надо. Давай завтра, а? Я приду к тебе, договорились?

Вечером Петр Афанасьевич вернулся поздно. Поговорив с женой сначала об аварии, что произошла на его участке, и что без «строгача» ему не обойтись, Петр Афанасьевич рассказал и о Степане, о разговоре с ним.

– Ба-атюшки, чего это он? – удивилась Вера. – Зенки-то, видно, залил. Пьет уж неделю.

– Вера, – мягко сказал Петр Афанасьевич, – неужели ты не понимаешь… Горе у него такое, единственный сын. Это ведь не дай Бог никому. Ну как ты можешь… Тем более это случилось так неожиданно – не болел, ничего, здоровый был парень. Это для них такой удар. Ты бы видела сегодня Степана – как эта смерть на него повлияла. Он, наверное, многое понял… почувствовал… Ну что обычно думают в такие минуты? Что жизнь коротка, что мы живем плохо, не так, как нужно: ведь в горе человек до больших глубин дойти может…

– Это кто, Степан, что ли до глубин дошел? – насмешливо спросила Вера. – Да он протрезвеет, опять с тобой разговаривать не станет, а ты и раскис, Манилов-душка. Поманили тебя пальчиком, ты и побежал, как собачонка. Машину кирпича ему отвалил, а! Гордости в тебе нет, вот что.

– Ну при чем тут гордость?! Человек понял, что нельзя так жить, как мы живем. Что люди в мире жить должны… – но осекся, снова наткнувшись на насмешливый взгляд жены и устыдившись своей высокопарности. – Но по крайней мере враждовать не должны. Ведь в таком состоянии человек очень искренний, значит, Степан это от сердца сказал. И нельзя мимо него пройти сейчас, это уж совсем не по-человечески получится. Люди ведь. Нет, Вера, ты не понимаешь.

– Ну конечно, где уж мне…

Петр Афанасьевич вышел во двор, несколько раз прошелся до сарая и обратно, поглядывая на соседский двор. Но было уже темно, у соседей светилось лишь одинокое окно в спальне.

«Непременно нужно со Степаном помириться, – рассуждал Петр Афанасьевич. – Сейчас поздно уже к нему идти, спят уже, а вот завтра… Именно вот так: взять и прийти с бутылкой. Что ж, выпьем, посидим. Пусть разговора не получится, но отношения хоть наладятся. Пусть не думает, что я нелюдим какой-то.

Перед сном, видя возбужденное состояние мужа, Вера снова заворчала:

– Дался тебе этот Степан. Он тебя в грош не ставит, а ты нюни распустил. Детей тебе, что ли, с ним крестить?

– В конце концов мне с ним жить. А жить с человеком бок о бок, видеть каждый день и ненавидеть друг друга – нельзя. Дикость какая-то.

– Да человек-то он не порядочный! – не унималась Вера.

– Пусть. Никаких дел с ним иметь я больше не буду, но проходить мимо и отворачиваться – это уж никуда не годится. Пусть ты человека не любишь, на зачем ссоры, дрязги? Ненужное это всё, лишнее. Вместо того чтобы помогать, тянуть друг друга – орем, ссоримся – нехорошо это, не по-человечески…

– Ишь, философ, расфилософствовался. Спи! Понимает это твой Степан, как же. При первом удобном случае опять тебя в дураках оставит.

– Может быть. Но только от ссор устаешь очень.

Весь следующий день Петр Афанасьевич снова провел на работе, вернулся под вечер, когда у Степана уже спали. Не виделись они и на следующий день. Каждый раз, Петр Афанасьевич с досадой поглядывал на соседский двор: время было упущено, Степан, быть может, и забыл о своем порыве.

И вот, несколько дней спустя, Петр Афанасьевич, выйдя из дому, увидел вдруг, что навстречу ему, не спеша, обычной своей походкой идет Степан. Он уже, видно, оправился после своего горестного загула, в нем не было больше той беспомощной неопрятности, каким видел его Петр Афанасьевич. Петр Афанасьевич приветливо и сочувственно заулыбался, подбирая слова, которыми можно было бы начать разговор. Степан приближался. У Петра Афанасьевича потеплели глаза, он уж было рот открыл, чтобы успеть первым поздороваться, но Степан, не доходя нескольких шагов до Петра Афанасьевича, медленно отвернулся, будто и не было никого на дороге, и так, с повернутой головой, прошел мимо.

– Эх, Степан, Степан, – громко со вздохом сказал Петр Афанасьевич, – только на одну минутку тебя и хватило. Только на одну минутку прозрел, всё, как надо, увидел. Мертвый ты всё-таки человек. Жаль.

Но Степан его не слышал.

1983 г. 1994 г.

Книголюбы

Меланхольев только в двенадцатом часу вспомнил: «Ба! Ведь сегодня суббота… Объявляли ж…» Он быстро натянул пальто, шапку, на ходу отрывисто бросив удивленной жене: «Макулатура!», скатился вниз, пробежал улицу, завернул за угол и ахнул: толпища-то!

– Кто последний? – поинтересовался Меланхольев. – Или записываться надо? Какой пошел?

– Сто восьмой, – четко сказала песцовая шапка.

– За мной будете, – сказала тетенька в облезлой чернобурке. – Уже не записывают, живая очередь.

Меланхольев впился глазами в чернобурку:

– А вы за кем будете?

– За черным плащом.

Меланхольев и в плащ немного впился, потом стал ждать последнего. Очередь шла живо. Бдительная вязаная шапочка выкрикивала:

– Сто десятый! Нету? Вычеркиваю. Сто одиннадцатый.

– Здесь! – радостно кричал сто одиннадцатый.

– Фамилия? – строго интересовалась шапочка.

– Копытов!

– Правильно. Сто двенадцатый! Нету? Вычеркиваю.

Меланхольев стал беспокоиться: никто за ним не занимает, а ему еще за макулатурой. Он тронул чернобурку:

– Что-то не занимают за мной. Вы скажите, что я за вами, я за макулатурой сбегаю. Я близко.

Чернобурка впилась взглядом в кроличью шапку Меланхольева и сказала:

– Хорошо.

Через пятнадцать минут прибежал взмокший Меланхольев с двумя пачками аккуратно сложенных и перевязанных газет, отыскал облезлую чернобурку:

– Занимали?

– Вон то серое пальто. Я сказала про вас.

Меланхольев, беззаботно прогуливаясь: достанется! – подошел к добровольной активистке в вязаной шапочке полюбоваться на ее работу.

– Сто восемьдесят третий!

– Здесь! Ихлачев.

– Правильно. Сто восемьдесят четвертый!

Всё шло четко. Очередь любила порядок. Сто восемьдесят четвертый выстраивался за сто восемьдесят третьим, сто восемьдесят третий за сто восемьдесят вторым и гуськом, по трое-четверо заходили в заветную дверь, где почему-то царил полумрак, и при свечах Великим Жрецом совершалось Великое Таинство. Оттуда выходили очищенные, с просветленными лицами, бережно заталкивая поглубже в карман драгоценную выстраданную просвирку – Абонемент На Книгу.

Из любопытства Меланхольев вытянул шею и заглянул в тетрадочку активистки в вязаной шапочке. Активистка рывком прижала к себе списки, словно партийный билет, с которым шла на расстрел, и с таким вызовом зыркнула на Меланхольева, словно на нем была не серая кроличья шапка, а черная фуражка гестапо.

– Секрет, что ли? – фыркнул Меланхольев.

– Секрет! – пылая очами, сказала активистка. – Подходят, вычитывают фамилии, а потом по ним проходят. Понятно?

Меланхольев еще немного постоял и вдруг увидел, что к активистке подходят и записываются новенькие, только пришедшие.

– Будете двести двадцать девятым, – говорит подошедшему активистка.

У Меланхольева аж волосы под кроличьей шапкой шевельнулись: как так?! А он-то, он-то как же?! Подошел к активистке.

– Послушайте, я вот давно пришел, и стою, а не записался. Я после вон той чернобурки, мне сказали: живая очередь…

– Ничего не знаю, – сказала активистка. – Могу записать вас только двести тридцатым. Как ваша фамилия?

– Меланхольев, – сказал Меланхольев.

Активистка записала Меланхольева двести тридцатым и накрепко прижала к своей груди списки, отнять которые от нее можно было только вместе с жизнью.

– Что ж вы мне не сказали, что записываться надо, – хмуро спросил Меланхольев у облезлой чернобурки.

Он слишком хорошо знал, что такое очередь по спискам. Наверное, ни в одной государственной организации, ни в одном трудовом коллективе нет такой железной дисциплины и такого жесткого торжества справедливости, как в очереди по спискам. Это – намертво. Гиблое дело. И всё-таки Меланхольев сказал себе: «Пройду! Я – честно».

Чернобурка молчала. Она была в списках.

Тут подскочило серое пальто и нахально спросило у Меланхольева:

– У вас какой номер?

– Я за ней, – твердо сказал Меланхольев, указав на чернобурку.

– У нее двести шестой, а у меня двести седьмой, – ехидно сказало серое пальто. – Я вас не видела, я вас не пропущу.

Чернобурка выдерживала позицию невмешательства, повернув к Меланхольеву изъеденную молью спину.

– Я стоял! – еще тверже сказал Меланхольев.

– Вы без номера. Я вас не пропущу! – не менее твердо сказало серое пальто и встало впритык к изъеденной спине.

Меланхольев зашел вперед облезлой чернобурке и зашипел:

– Это вы мне сказали, что живая очередь, меня из-за вас теперь не пускают.

Чернобурке, наверное, стало совестно и она прошептала:

– Становитесь впереди меня.

– Готовятся: двести шестой! – выкрикнула активистка.

– Я, я! – обрадовалась чернобурка. – Денисова.

– Двести седьмой!

– Я! – крикнуло серое пальто. – А вот этот в шапке без очереди! Он не в списке!

– Кроличья шапка, отойдите от двери! – возмутилась очередь.

– Я стоял! – отчаянно выдохнул Меланхольев. – Мне сказали: живая очередь, и я не записался!

– Никакой живой очереди нет! – твердокаменно сказала очередь. – Есть списки!

– Он двести тридцатый, – сказала активистка.

– Вы двести тридцатый! – грозно выдохнула очередь.

К Меланхольеву из очереди вышел лоб в телогрейке. От его макулатуры – пышной вязанки картона с зеленой Нефертити на фоне оранжевого апельсина – сильно попахивало помойкой.

– Эй ты, кролик, отойди от двери! – гаркнул он.

У Меланхольева опять взмокла просохшая было спина.

– Как вам не стыдно? – очередь бросала Меланхольеву гневные обвинения.

– Мне – не стыдно! – задохнулся Меланхольев. – Это вам должно быть стыдно, что вы за списками живого человека не видите. У вас весь мир списки заслонили! Вы за них жизнь положите… С бюрократами боремся, а сами…

Лоб шевельнул челюстью, сделал глубокий вдох, от чего у Меланхольева вдруг закружилась голова и пробежал холодок под коленками. Но тут заветная дверь отворилась и Великий Жрец бросил в толпу:

– Осталось восемь абонементов. Отсчитайте восемь человек, остальные – до свидания.

Началась паника, стали лихорадочно считать. Меланхольев решительно вошел в дверь за черным плащом, следом проскользнула чернобурка и серое пальто. Лоб оказался девятым. Тогда он бросил на землю свою Нефертити с апельсином, вошел в полумрак коридорчика и сказал голосом, не терпящим возражений:

– А ну, кролик, выдь отсюда!

Меланхольев переложил в одну руку обе стопки своих газет и свободной рукой вцепился в скобу двери, собираясь стоять насмерть. Но лоб схватил Меланхольева за грудки и с такой силой рванул, что тот мгновенно переменил свое необдуманное решение и посчитал, что лучше остаться без абонемента, чем без выдернутой из сустава руки. Через секунду дверь из погребка распахнулась и из нее, не касаясь тротуара, вылетел Меланхольев, тяжело приземлившись на узкую полоску земли, где обычно выгуливали собак. Вслед за ним спикировали его аккуратно перевязанные стопочки «Советской культуры» и «Литературной газеты».

Лоб подобрал свою ароматную Нефертити и надежно вошел в полумрак подвальчика. Он стал восьмым.

Очередь быстро расходилась по домам.

1988 г.

Социально-опасный элемент

В эту ночь Сопочкин опять спал плохо. Очень плохо. И уже которую ночь. Нарушения у него со сном какие-то. С вечера ворочается, ворочается… До трех часов ворочался. В три не выдерживал, напивался корвалолу, снова ложился. От губ несло корвалолом, и отрыгивало корвалолом, зато после трех хоть как-то засыпалось. А в половине восьмого уже вопил этот горластый. Сопочкин ненавидел его как личного врага. И как только тот начинал свой надсадный вопль, Сопочкин с такой злостью вбивал в него кнопку, словно в стол вогнать хотел, чтоб и места никакого не осталось. Но тот в стол вдавливаться не желал. Тогда Сопочкин запихивал его на полку за книги, чтоб и глаза не видели.

Состояние весь день премерзкое. Такое премерзкое, что стрелять всех хотелось. Сначала в автобусе. Был бы у него пистолет, вытащил бы его Сопочкин из кармана… Или нет, – прямо из кармана бы и палил. Сперва вон в того, что у окошка сидит. Ишь, книжечку почитывает, гад! А потом во всех подряд: кх! кх! кх! – всех бы пересрелял. Потому что все – сволочи! А потом на работу бы пришел, и там бы всех перестрелял. Перво – наперво к начальнику в кабинет вршел бы, – а тот от бумаг оторвался, глаза строго на Сопочкина поднял, недовольный такой: что, мол, тебе, Сопочкин, еще и без стука вошел, хам какой… Тут бы Сопочкин пистолет свой вынул и в морду ему, в морду, – всю бы обойму выпустил. Потом сел бы как ни в чем не бывало за свой стол и стал ждать. Подходит к нему кто-нибудь с бумажкой или заданием каким, а Сопочкин его – шарах! – и наповал. Сотрудники всполошились бы: что такое, что за выстрелы? А он и по ним бы, и по ним. Так ходил бы по коридору, и кто выйдет из двери – шарах! Потом пришел бы в свою коммунальную квартиру, первым делом на кухню бы зашел и там бы всех перемолотил, чтоб никогда они больше кастрюлями не гремели. Так бы и ткнулись башками в свои вонючие щи из квашеной капусты. А потом по комнатам бы ходил и там на месте всех стрелял бы. А потом спать… спать… И проспал бы Сопочкин трое суток без просыпу. А проснулся бы – Господи, до чего же мир был бы тогда хорош, наверное!

Но Сопочкин этого знать не мог, каким мир бывает, когда выспишься. Вернее, знал, но давно забыл, потому что даже по выходным просыпался он как штык сам, без горластого, в половине восьмого. И не мог уснуть больше, и злился, и ругался последними словами, и плакал даже малодушно в отчаянии и беспомощности и, извертевшись до одиннадцати, вставал еще злее и раздраженнее, чем в прежние дни, и ему снова стрелять всех хотелось.

И не выдержал больше такой жизни Сопочкин, пошел к врачу, от упоминания которого одни нехорошо хихикать начинали, а другие, наоборот, вдруг не в меру становились серьезными и на тех, кто ходит к такому врачу, глядели с опаской. Но плюнул на всё это Сопочкин и долго плакался на свою несчастную жизнь очень даже приятной женщине в белом накрахмаленном халатике, которая понимающе головой кивала и так деликатно такие вещи выспрашивала, что поначалу стыдился Сопочкин, а потом и признался даже, что ему стрелять всех хочется. Правда, он решил, что после такого признания его сразу и оставят здесь надолго: ведь он, Сопочкин, есть, наверное, социально-опасный элемент. Но приятная женщина всё кивала, кивала и никакой кнопочки под столом, вроде, не нажимала.

И вышел Сопочкин оттуда совершенно свободным человеком. Мало того: с драгоценнейшей бумажкой в кармане, на которой между множеством разных печатей и штампов было написано непонятное слово, но Сопочкин знал, что это лекарство от всех его бед; что там, на бумажке, счастье его по-латински написано и означает оно – снотворное.

И пока эта бумажка лежала у Сопочкина в кармане, пистолет ему был совершенно без надобности, потому что в душе у него всё пело и ликовало. А в самом ближайшем будущем предстояло ему ощутить всю полноту только начинавшейся, по существу, жизни. Но пела и трепетала его душа совсем недолго, до первых трех аптек, куда не поступало Сопочкино счастье уже много времени; и в четыре следующие аптеки тоже не завозили почему-то его душевного спокойствия.

И опять пришел Сопочкин в страшное отчаяние, потому что в эту ночь он выпил последние капли корвалола, даже пузырек водой ополоснул и в стакан слил.

А на следующий день выпросил у соседки, которую одну из первых прихлопнуть собирался, телефонный справочник и повис на телефоне. Но нигде, нигде не было душевной благодати для страждущего Сопочкина. И зашвырнул он чужой дефицитный справочник, который только и дает справки, что нигде ничего нет, и пошел бродить по городу, где бродили тысячи таких же, как он: грязных, неухоженных, небритых, – потому что ни мыла, ни зубной пасты, ни шампуня, – нигде ничего не было; и с лезвиями тоже была напряженка. Бродили злые, голодные, в поисках, где бы чего перекусить, – желательно без тараканов в супе. Бродили с воспаленными от бессонниц глазами, потому что сосед уже которую ночь, напившись бражки, настоянной на томатной пасте, буянил за стенкой. Рыскали по городу с жадными, отупевшими очами, а на домах, на каждом углу висели огромные репродукторы и гиптотизирующий голос внушал им назидательно: «…вы должны понять… должны понять… это временно…» И они, наверное, понимали, потому и не роптали громко, а может и вправду загипнотизированные были. Только кто знает, что держал на уме каждый: не все же ходят к страшному врачу признаваться, чего им хочется. И слава Богу, что пистолеты в городе тоже состояли в большом дефиците…

И бродил меж всех Сопочкин, как сомнамбула, с драгоценной, никому не нужной бумажкой в кармане, где по-латински его счастье было написано. Но бумажка – всего лишь бумажка: не будешь же ее по кусочкам отрывать и на ночь принимать, хоть на каждом клочке это заветное слово напиши. И даже валерьянки и любимого корвалола нигде не было, потому что всё пьяницы выпили.

И опять пожалел Сопочкин, что нет у него пистолета, потому что ему снова стрелять захотелось.

А еще лучше – выкатить бы прямо на улицу пулемет и так и косить всех, так и косить…

1989 г.

Посещение храма

Говорят, путь к Богу у каждого свой.

Нам – большинству, воспитанному в духе воинствующего атеизма, который привел в результате не только к величайшему нашему невежеству в вопросах религии, но и, без преувеличения, к уродству душ наших, – еще предстоит проходить свои пути. У кого этот путь длиннее, у кого короче; кто-то поверив раз, не терзается больше сомнениями; а кто-то считает, что ему вообще в другую сторону. Это уж как придется.

Для меня «сказки» о Боге сперва казались уделом лишь отживающих свой век старух. В юности, будучи студенткой, я почувствовала интерес к жизни и учению Христа, вызванный встречей, к сожалению, недолгой, с молодыми (почти ровесниками!), но (по-настоящему!) верующими людьми, разговорами вокруг Евангелия, чтением учебника «Священной истории», на одну ночь случайно ко мне попавшей, и еще множеством мелких, но существенных деталей, накопившимся к тому времени. Всё, случившееся почти одновременно, дало значительный крен моему атеизму, появилось опасное желание броситься в другую крайность: мгновенно «уверовать». Но брошенная искра, вспыхнув, не зажгла. Да я особенно и не усердствовала, в этом остыла. «Мы ленивы и нелюбопытны». Мое «открытие Бога» отложилось на «потом», «когда-нибудь».

Предлагалось верить слепо, а хотелось доказательства, знаний, хотелось постичь разумом.

И только теперь, когда «разрешили», когда на экранах телевизоров стали появляться священнослужители, трансляции лекций Мартынова, появившаяся его же книга, где доступно, а главное: физиком – так серьезно и просто (поначалу это шокировало) об этом! (вот они – доказательства?). Газетные и журнальные статьи, литература о «чудесном», и т. д., и т. п… Плотина, так долго возводившаяся, была, наконец, прорвана, хлынул мощный поток доступной информации, которой прежде так не хватало. Он возобновил интерес и во мне. Тлеющая все эти годы искра стала разгораться с новой силой, оберегаемая с моей стороны от веяния «моды на веру», – я старалась основывать свой интерес лишь на осознании.

Конечно, мне и прежде приходилось бывать в церквах, но, скорее в качестве «посетителя музея». Иной мир. Своя культура. Священники, в длинных одеждах, что-то монотонно и устало, как мне казалось, давно им надоевшее, читающие, – «неужели они вправду верят?» – думала я о них. Прихожане, в основном действительно люди пожилого возраста, целующие иконы, руки священникам, крестящиеся, шепчущие, стоящие на коленях, – «неужели и они все верят?» Конечно, это была лишь внешняя, видимая сторона религиозных обрядов без понимания их сути, а потому кажущаяся странной, нелепой.

Может быть, тогда, в юности, когда задело, но не осталось, – просто потому что не было еще настоящей потребности, время не пришло?

И вот в период моей «второй волны», когда «сдвинулось» (насовсем?), мне приснился несколько странный сон. Какое-то хаотическое видение полутемных церквей, освещенных лишь свечами, священники, размахивающие кадилами, церковные песнопения, что-то и кто-то еще – всё бессюжетно, смутно. Ясно помню лишь дошедший до меня, сразу после этих сновидений проснувшейся, смысл, будто продиктованный кем-то: если я в самое ближайшее время не схожу в церковь и не поставлю своим родителям свечи и не помяну их «за здравие», то мне придется поминать их «за упокой».

Как это обычно бывает, находясь под впечатлением только что увиденного сна, когда еще не вполне вернулся «оттуда» – преувеличенное воображение, суеверный страх, чуть ли не «вселенский ужас» обуяли меня, и я тут же дала слово, скорей не себе, а кому-то – кто так напугал, – выполнить страшное условие.

К утру впечатление от сна притупилось, заспалось, тот «священный трепет» от чего-то «божественного», испытанный ночью, исчез, но решение исполнить обещание осталось.

И вот я пошла в церковь Александро-Невской лавры.

Необычная атмосфера, обстановка. Сладко-душно. Запахи. Вычитанное из книг: «запах елея и ладана». Я не знаю, как пахнет елей, и как – ладан. Хотелось думать, что пахло ими – елеем и ладаном.

Полумрак, шепот (почти из сна, но не узнанное: лишенное «священного трепета»), шарканье посетителей, где-то читает священник; справа, у окон, стоит гроб с покойником.

Вот он – другой мир. Мир размеренный, несуетный, мир покоя и умиротворения, а потому так сразу диссонирующий с тобой, пришедшей из быта коммунальных квартир, транспортных ссор, магазинно-базарной ненависти, грохота улиц, бездушной толпы.

Подхожу к киоску. Свечи: от тридцати копеек до пяти рублей. Цена, конечно, не соответствует себестоимости, но вот смысл: сколько пожертвуешь? за сколько откупишься? Впрочем, что это обозначает: поставить кому-то свечу? зажечь свечу?

Иконки: цветные репродукции и фотографии, в рамочках и без.

Крестики: медные, алюминиевые. Кто сейчас такие носит? Носят золотые, на золотой цепочке, в вырезе открытого летного платья. Золотой крестик на загорелой коже. Вдруг вспомнился медный крестик на замусоленной веревочке, что носила моя тетка. Она не снимала его даже в бане.

Евангелия. Дешевле, чем прежде на книжных «черных» рынках.

Расценки поминальных записок «за здравие» и «за упокой». Пятьдесят копеек и рубль. Интересно: за рубль лучше потянут? быстрей дойдет?

Вдруг поймала себя на том, как мгновенно срабатывает утилитарно-практический подход ко всему, срабатывает выработанная годами универсальная, всеспасающая защита: скепсис и ирония (но действительно ли спасающая?) Наверное, в этом мире всё должно быть по-другому. Наверное, и смысл этого мира заключается в очищении от подобных мыслей, в открытости души, а, значит, в освобождении от масок, гармонии с внешним миром. И дело это трудное и долгое. Наверное, это и называется: путь?

Сейчас в церковь повалили. Появилась альтернатива старой, вбиваемой вере, которая вдруг так невероятно быстро (официально) рухнула. У многих – обычное любопытство: поглазеть на чудные обряды, порой – желание и поиск новой веры, или – без «новой» – просто: веры хоть во что-нибудь.

Я подошла к окошечку киоска и спросила у служительницы, что хотела бы записать (куда? как?) родителей «за здравие».

– Они крещеные?

– Да.

– За пятьдесят копеек или за рубль?

– За рубль. – Почему-то было совестно отделаться подешевле.

Объяснив, как и что, служительница протянула мне чистый листок бумаги и карандаш. Я написала посередине крупно: «За здравие», и ниже: «Татьяны и Георгия».

Пока я примеривалась, писала, к окошечку образовалась очередь человек в шесть. Всех задерживала молодая пара: обсуждались вопросы венчания. Обслуживающая киоск терпеливо и подробно им объясняла. Очередь, как это ей и подобает, роптала. Сначала сдержанно: вздохами, шепотом.

Потом вслух. Я поймала себя на том, что мысленно с досадой произношу слово «черт» – привычное ругательство, но в церкви?!

Куда я спешу?!

Куда спешат эти люди?

Походя, между кухней и магазином забежать на минутку в храм, поставить свечечку, лобызнуть крест, записать кого «за здравие», кого «за упокой», торопливо пробежать от одной иконки к другой, впопыхах, уже пробегая, нащупать в кармане монетку и бросить нищему, – потому что попросил лично тебя, и уже невозможно не заметить (а ведь если нам в глаза смотреть и просить, мы совестливые, на чужую беду отзывчивые; тем более, если дело касается самого легкого – дать денег).

Из нашей жизни исчез обряд Посещения Храма. Нужно как-то учиться, приобщаться. Впрыгивать в поезд на ходу, если не приучены с детства.

Дождавшись, наконец, своей очереди, я подала записку с именами и три рубля, решив, что «каждый по рублю». Служительница, прочитав, (и помня меня!), спросила:

– А себя-то? Что же вы себя не записали?

– Да зачем… А что, можно и себя?

– Ну конечно. Как вше имя?

Не избалованная таким любезным обращением с собственной персоной со стороны всевозможных «служительниц» и «служащих» государственных учреждений, я поперхнулась:

– Ек… Екатерина.

И опять «сработало», но уже откровенно-издевательски: «Еще рубль вымогает».

– Ну во-от, – ласково проговорила служительница и вписала мое имя. – Цена-то всё равно одна: что дно имя, что несколько.

Она взяла из моих денег рубль, на остальные я купила две свечи. И еще она протянула мне что-то, завернутое в бумажку («Это что, бесплатно?»). Отойдя, я развернула сверточек: в нем лежал маленький, с пятак, высокий хлебец с крестом наверху. «Это, поди, просвирка, – догадалась я. – А что с ней делать? Съесть или поставить куда? Черствая-я».

Осталось поставить свечи. Куда? Вроде, на каждый случай имеется свой святой, я об этом читала. Кто нужен мне сейчас?

Побродив неприкаянно, спросила всё же у старушки.

– Они живые? – спросила божья старушка.

– Да! – испуганно воскликнула я, вдруг вспомнив сон.

– А любому тогда можешь поставить. Можешь Николаю Угоднику, можешь Богородице. А лучше вот Богородице поставь, милая.

– Сюда?

– Да-да, Богородице.

Свечи были зажжены и поставлены. Я смотрела на богородицу, которая в мое сознание вошла из произведений мировой культуры скорее как «Мадонна с младенцем».

Окинув прощальным взглядом внешние атрибуты этого еще чужого мне мира, но таинственного, манящего, открывать который мне еще предстоит, я вышла. Моя миссия была окончена.

На тропинке стояла нищенка. Я посчитала своим долгом дать ей «на пропитание». Нищенка видимо уже собралась уходить, а я своей инициативой застала ее врасплох: принимая монету, она смешалась и раскрыла «не тот» кулак. В ладони едва помещались плотные «колбаски» серебряных монет.

«Ого, здесь рублей десять, поди», – машинально подумалось мне. Я зарабатывала в день почти в два раза меньше.

Выйдя за ворота, я вдруг подумала, что, поставив свечи, надо было бы перекреститься хотя бы, молитву какую-нибудь прочитать. Сказать что-нибудь… ну… как это… «Господи Иисусе Христе…» Или нет, это Христу. «Пресвятая дева Мария… пречистыя… возрадуйся…» А дальше?

Больше ни слова не знала.

1991 г.

Content

Елена Лактионова
Свободных мест нет. Рассказы советских времен (сборник)

Новый год

Композитор Щелоков

Отпуск

Пунктик для матушки

Варенье

Свадьба

Работодатель

Свободных мест нет

Вояж

Минутка

Книголюбы

Социально-опасный элемент

Посещение храма