Джо Питерс

Никто не услышит мой плач. Изувеченное детство

Моей половинке Мишель и пятерым моим прекрасным и особенным малышам: Даррену, Лайаму, Керсти-Ли, Шэннону и Пэйдж.

Спасибо вам, родные, за вашу огромную любовь и поддержку.

Папа любит вас так же сильно.

В память о моем отце, «Джорд же Уильяме».

Надеюсь, ты гордишься мной, потому что меня больше не мучают пережитые годы боли и страданий, и теперь ты можешь покоиться с миром, потому что мне ничего не угрожает.

С любовью, твой сын (JPx)

Глава 1 Перетягивание каната

В своей жизни я ни секунды не сомневался, что отец любит меня сильнее всех и всего на этом свете, и я, как только смог, ответил ему таким же большим и искренним чувством. Он был высоким, статным мужчиной с живыми, блестящими глазами. Куда бы отец ни пошел, он быстро оказывался в центре внимания, и, когда мы бывали вместе, я всегда чувствовал себя королем мира. Я был его первенцем, надеждой и гордостью, и он ценил меня так же высоко, как и я его. «Мой малыш Джо», – нежно говорил он, когда сажал меня к себе на колено и трепал мои кудрявые темные волосы.

Почти во всех моих воспоминаниях из раннего детства я стою, крепко держась за его большие, длинные ноги, и смотрю на мир, или сижу в его машине или в траве на обочине неподалеку и смотрю, как он работает. Его нанял механиком ирландец по имени Граэм, у которого была автомастерская в Норвиче, и отец стал работать на него сразу после школы, как только стал подмастерьем. Вся семья Граэма относилась к нему как к родному, и он отплатил им за это чувство стократно. Отцу постепенно доверяли все больше дел и обязанностей в мастерской, пока он наконец не стал оставаться за главного, когда Граэм уезжал по делам. Вся его семья была высокого мнения об отце. Папа, похоже, оказывал такое влияние на всех окружающих, и мне всегда удавалось погреться в лучах его славы. Когда он был рядом, я был счастлив, чувствуя себя в полной безопасности.

Моя мать, напротив, была ужасной женщиной – почти такая же высокая, как папа, с черными, как смоль, волосами и всегда хмурым лицом. Мне казалось, что она всегда была чем-то недовольна, а особенно ее бесили отец и я. Три моих старших брата (от ее первого брака) легко избегали наказания, но если рядом оказывался я, она набрасывалась на меня, била по голове, пинала или толкала. Она называла меня словами, которых я еще не понимал, и кричала на меня, пока я не съеживался в углу от страха.

Прекрасно зная жестокий характер матери и ее ненависть ко мне, папа пристально следил за мной с утра до ночи. Я следовал за ним, куда бы он ни пошел. Словно младенец, еще не выросший из пеленок, я ни разу не оставался вне поля его зрения. Он брал меня с собой не только на работу, но даже в туалет. И меня не нужно было уговаривать – я хотел быть к нему как можно ближе. Мы были связаны, и отцу очень нравилось исполнять любые мои капризы. Если мне хотелось сахарных слоек, он покупал по коробке каждый день и позволял мне есть сколько влезет. Если мама узнавала, она приходила в ярость.

– Ты его портишь, – кричала она. – И подрываешь мой авторитет, когда я говорю, что ему чего-то нельзя.

– У него будет все, что он захочет, – отвечал отец тоном, не предполагающим дальнейшего обсуждения.

Будучи совсем маленьким, я не понимал, почему из-за меня идет ожесточенная борьба, но, пока я мог быть рядом с отцом, все было в порядке. А когда мы начали оставаться дома у его подруги Мэри, я стал еще счастливее. Мэри была милой и доброй девушкой, с длинными рыжими волосами, и ко мне она относилась прекрасно. Мне нравилось, как она со мной разговаривает, объясняя все на понятном для меня языке и стараясь не задеть мои чувства. За все годы, что я знал ее, пожалуй, я ни разу не слышал, чтобы Мэри повышала голос.

Но стоило нам впервые остаться у Мэри, как мама стала еще злее обычного, заходила в любое время дня и ночи, пытаясь забрать меня у отца. Это меня очень пугало, и я не отходил от него ни на шаг, пока они кричали друг на друга.

Как-то раз, когда мне было четыре года, отец не смог взять меня с собой на работу и оставил со своей сестрой, Мелиссой, строго наказав ни под каким предлогом не дать матери увести меня. Каким-то образом мать узнала, где я нахожусь, и оказалась у дома тети Мелиссы. Она стала настаивать на том, чтобы забрать меня домой. Мелисса начала спор, но маме до этого не было никакого дела. Я стоял, дрожа, в холле, пока две женщины обменивались ругательствами и обвинениями.

– Это не твой гребаный ребенок, – кричала мама. – Я вызову полицию, и тебя посадят за похищение детей, сраная корова!

– Да что ты за мать такая, – ответила Мелисса. – Посмотри на себя – еще и одиннадцати нет, а ты уже в стельку пьяна. Посмотрим, что полиция на это скажет.

Я закрыл уши руками, чтобы не слышать всей этой ругани, но не успел опомниться, а мама уже потащила меня, схватив за руку, мимо Мелиссы на улицу.

«Тварь!» – прокричала Мелисса, но все же позволила матери забрать меня. Может быть, она считала, что у нее нет выбора, потому что она не имела родительских прав? Я кричал в истерике «Нет, мам, нет!», пока она тащила меня по улице. От страха я не мог сопротивляться, понимая, что она точно меня накажет, хотя и представления не имел за что.

Как только мы перешагнули за порог маминого дома, она со всей силы ударила меня кулаком по лицу, и я громко шлепнулся на пол. Она схватила меня за волосы, чтобы поднять снова, и в ярости начала бить меня по лицу и по всему телу. Я кричал так громко, как только мог, извиваясь и пытаясь вырваться, но у меня не было ни единого шанса защитить себя от града ее ударов. «Заткнись, маленький ублюдок!» – шипела она. Потом подняла меня за волосы и начала раскачивать так, что ноги звонко стучали по стене, а когда, наконец, бросила меня, я в изнеможении рухнул на пол. Я почти потерял сознание от этих побоев.

Впрочем, мама и не думала прекращать. Она оглядела комнату в поисках способа наказать меня так, чтобы я запомнил это на всю жизнь, и ее взгляд упал на горячий утюг, который стоял на гладильной доске. Должно быть, она занималась глажкой, когда кто-то позвонил ей и сказал, что я у Мелиссы, и она, впопыхах выходя из дома, забыла утюг на парах. Она схватила меня за руку и одним рывком перенесла через всю комнату, а потом плотно прижала мою ладонь к раскаленному металлу и держала, пока кожа не зашипела. Боль была просто невероятной силы, я даже представить себе не мог, что бывает так больно. Я закричал, и мои легкие были готовы разорваться от этого крика.

– Ты испорченный маленький ублюдок, – с насмешкой говорила мама, – и ты больше никогда не увидишь своего гребаного отца!

Она толкнула меня, и я, рыдая, свалился на пол, сжимая свою обожженную, трясущуюся руку, и до смерти боясь того, что ей действительно удастся все устроить так, что я больше никогда не увижу папу. «Папочка, – всхлипывал я. – Папочка, спаси меня».

Сразу после того, как мама утащила меня из дома Мелиссы, моя тетя в панике позвонила папе, чтобы рассказать о случившемся. Он должен был закончить работу в гараже и моментально примчаться, но к тому времени, как он добрался до маминого дома, я уже валялся в истерике с синяком под глазом и синевато-багровым следом ожога на руке. Как только я его увидел, я забежал за его ноги и схватился за них здоровой рукой. Я дрожал от страха, потеряв всякую надежду на спасение от моей матери.

– Посмотри, что ты с ним сделала! – кричал папа. – Он боится собственную мать!

– Это не я, а ты, – кричала она в ответ. – Ты и твоя шлюха! Вы настраиваете его против меня!

– Что, черт возьми, у него с рукой? – спросил отец, с ужасом осматривая ярко-красную, покрытую волдырями кожу.

– А… он обжегся об утюг, – соврала она. – Бесился, как всегда, вот и доигрался.

– Да, а что насчет синяков на лице?

– Он упал.

– Папочка, забери меня отсюда, – умолял я. – Пожалуйста.

Мама схватила меня за одну руку, а папа за другую. Оба стали тянуть меня, каждый на себя, словно две собаки, дерущиеся за кость. Я думал, что мои бедные руки оторвутся, так сильно они тянули. Вне себя от ярости папа ударил маму, чтобы заставить ее отпустить мою руку. Как только она ослабила свою хватку, он взял меня на руки и побежал прочь от дома, прижимая меня к себе так сильно, как будто больше не собирался отпускать. А я истерично кричал и всхлипывал. Он быстро усадил меня в свой «форд-капри» и отвез в ожоговое отделение больницы, где мне перевязали руку. Я ясно помню, что никак не мог перестать дрожать, даже после того как медсестры дали мне что-то, чтобы успокоить боль. Думаю, что это из-за пережитого мной потрясения, даже шока.

– Все. Точка, – сказал мой отец Мэри решительным голосом, когда мы вновь были у нее дома в без опасности. – Я больше не оставлю его ни с кем другим: ни с тобой, ни с Мелиссой, ни с кем. С этого момента он везде будет со мной.

Услышав эти слова, я испытал сильное облегчение. Папа присмотрит за мной. Он проследит, чтобы мама держалась от меня подальше. Теперь все будет хорошо.

Вскоре после этого случая Мэри усадила меня рядом с собой и постаралась объяснить причины проблем между мамой и папой. Прежде всего, она сказала, что мама (ее звали Лэсли) росла в очень строгой семье. Ее отец служил в армии, а мать работала на фабрике и строго следила за дисциплиной дома, поэтому моя мама, должно быть, считала, что угрожать детям и избивать их в порядке вещей. Возможно даже, она думала, что так воспитывают всех детей.

Пока Мэри говорила, я вспоминал свои поездки к бабушке со своими старшими братьями. Эти поездки больше походили на строевую подготовку на плацу, чем на встречу семьи: все было запрещено, и нас постоянно наказывали. Можно было нарушить правило, даже просто пошевелившись, и за каждое нарушение на нас либо кричали, либо били. Семена насилия, которые так плодородно взошли в моей матери, были посажены как раз тогда, когда ее саму била моя бабушка.

Я не помню, как Мэри объясняла четырехлетнему мальчику сложные взаимоотношения между ней и моими родителями. Может быть, она просто говорила: «Твоя мама такая злая, потому что твой папа хочет остаться со мной, а не с ней». Но через несколько лет у меня сложилась общая картина происходящего из кусочков информации, которые я добывал то тут, то там.

Мама вышла замуж очень рано, за парня, с которым встречалась в школе. Это был брак по принуждению, на котором настояли их семьи, после того, как узнали, что Лэсли беременна. Уолли стал первым из трех детей, которые родились у молодой пары. После него родились еще два мальчика – Ларри и Барри. После рождения детей Лэсли стала «профессиональной» домохозяйкой, но вскоре домашние обязанности превратились скорее в одержимость, чем в образ жизни. Дома царила абсолютная чистота, и горе было тому, кто уронит на ковер хотя бы крошку.

Насколько мне удалось выяснить, этот брак был весьма прочен поначалу, хотя дети и воспитывались в фашистской строгости, которую Лэсли испытала на себе. Однако, после смерти их четвертого ребенка во время родов, отношения между мамой и ее первым мужем дали трещину. Брак стремительно распадался и закончился разводом, после которого Лэсли стала воспитывать троих детей в одиночку, обиженная и злая на весь мир.

Тогда же она начала крепко пить, чтобы притупить боль от потери ребенка и предательства отца ее детей. Вечная проблема с выпивкой в том, что она хоть и смягчает боль, от которой вы страдаете, но может пробудить и гнев, который копится где-то глубоко внутри. А у Лэсли был целый котел гнева, который только и ждал своего часа, чтобы закипеть и выпустить пар на свободу. Кроме того, алкоголь высасывает средства семьи, только усугубляя неприятности, от которых Лэсли пыталась сбежать.

Если и было что-то, чего Лэсли действительно не хотелось, так это становиться пленницей в собственном доме. И она стала напиваться в барах и таскаться по вечеринкам. Все же она была еще молодой женщиной, которой не было и двадцати пяти, и она жаждала веселья. Вскоре после развода она оказалась на вечеринке, которую устраивала Мэри (ее старая школьная подруга) в честь годовщины ее свадьбы с парнем по имени Фрэнки. Лэсли все еще была активной и привлекательной девушкой, и в эту ночь она решила хорошо провести время. На вечеринке она встретила моего отца, Уильяма, друга Мэри и Фрэнки. Он был холост и заинтересовался Лэсли. Она не знала тогда, что Мэри и Уильям любили друг друга, но ничего не могли поделать со своим чувством, потому что не хотели предавать Фрэнки, которого Уильям считал своим лучшим другом. Лэсли просто наслаждалась вечеринкой, не ведая, что блуждает вслепую и наткнется на любовный треугольник, который уже был на грани разрыва.

Мой отец Уильям словно был добрым волшебником, способным поднять всем настроение одним своим присутствием. Он мог выбрать любую девушку в ту ночь, но он любил Мэри и обдумывал, как убедить ее расстаться с Фрэнки, своим приятелем. В первую очередь, конечно, ему предстояло убедиться, что она так же жаждет быть с ним, как и он с ней.

Видя Мэри и Фрэнки вместе на их годовщине, отец чувствовал себя брошенным и решил заставить Мэри ревновать, соблазнив Лэсли, которая уже напилась настолько, что становилась легкой добычей. Я думаю, папа надеялся, что когда Мэри увидит, как он оказывает знаки внимания ее подруге, она испытает вспышку ревности и поймет, как сильно любит его. А потом и бросит Фрэнки ради него. Затеи такого рода всегда плохо заканчиваются, но мало кто способен оценить последствия своих действий, будучи молодым и не совсем трезвым. Наверно, флирт отца с Лэсли начинался как относительно безобидное и неуклюжее ухаживание на танцах, но слово за слово – и месяц или два спустя Лэсли обнаружила, что беременна мной.

Не думаю, что папа когда-нибудь хоть капельку любил маму, потому что все его чувства всегда были обращены к Мэри, даже в ночь моего зачатия. Но он был достойным человеком и, узнав, что Лэсли беременна, решил поступить благородно и жениться на ней. Уильям был несколько обескуражен, когда услышал, что у Лэсли уже есть трое детей от первого брака, ведь она не упоминала об этом на вечеринке, но мама была из католической семьи, и он решил, что будет вдвойне хуже, если он не наденет ей кольцо на палец. Тем не менее его решение жениться на Лэсли нисколько не повлияло на его чувства к Мэри, а его план разжечь в ней ревность и интерес набирал обороты. Мэри наконец решила ответить на его ухаживания, несмотря на то что он был официально помолвлен с ее подругой, и все еще был лучшим другом ее мужа. Я еще даже не появился на свет, а семейная жизнь вокруг меня уже становилась зоной боевых действий. И что бы ни произошло дальше, вряд ли можно было предположить, что все пойдет как по маслу.

После той ночи страсть папы и Мэри друг к другу заставила их забыть о всякой осторожности, и вскоре Фрэнки, неожиданно вернувшись домой, застукал свою жену и своего лучшего друга вместе в постели. Бедняга не нашел что сказать парочке предателей и, повернувшись на каблуках, вышел из спальни, не проронив ни звука. Отец ужаснулся содеянному и, наспех натянув свои штаны, помчался за Фрэнки, но дружбу было уже не спасти. Мужчины начали спорить, дело дошло до драки на улице, а когда Фрэнки вернулся домой, остаток своего гнева он выместил на Мэри. В те дни предательства и насилия их брак был уничтожен, а отец, в бешенстве, что кто-то посмел поднять руку на женщину, которую он любит, снова пришел за Фрэнки. Теперь уже вся округа была в курсе происходящего, включая Лэсли. Пути назад не было: у нее вот-вот должен был родиться ребенок, – а муж изменял ей с лучшей подругой. Она была прилюдно унижена, и ее это очень, очень злило.
К 1973 году, когда я родился, Фрэнки исчез с горизонта, а папа метался туда-сюда между Лэсли, матерью его ненаглядного первенца, и Мэри, любовью всей его жизни. Я как будто родился на огромной пороховой бочке и стал той искрой, которая должна была помочь взорвать все к чертям собачьим. Если бы я не появился на свет, я уверен, что отец никогда бы не женился на маме, а прожил бы долгую и счастливую жизнь с Мэри, с той злополучной ночи и до самого конца. Но вот появился я, и все встало с ног на голову.

Глава 2 Яблоко раздора

Гараж, где работал отец, был всего лишь небольшой мастерской на глухой улочке. Внутри была пара подъемников, предназначенных для машин, требующих осмотра механиков, и пара грязных комнаток, которые использовались под офис. Сбоку к ним примыкала комнатка для посетителей, стены которой были сплошь покрыты масляными отпечатками грязных рук. Мне нравились шум и запах этого места, особенно когда все были заняты делом.

Если подъемник был не нужен, папа иногда работал с машинами на обочине дороги, где Граэм хранил несколько старых драндулетов. Они были отполированы до блеска и выставлены на продажу за какие-то гроши. Отец любил работать на свежем воздухе, и мне это тоже очень нравилось – только он, я, автомобили и удивительный мир вокруг.

Я всегда просил папу сделать мне такое же испачканное лицо, как и у него, и просто визжал от восторга, когда он сначала проводил рукой по грязному мотору, а потом по моему носу и щекам, словно принимал меня в какое-то тайное общество механиков. Когда отец работал под машиной, он сажал меня в свой «капри», припаркованный на внешнем дворе, наказывая оставаться в машине и играть, пока он не закончит. А если он работал с мотором, то всегда приносил мне высокую табуретку и ставил ее рядом, чтобы я мог возиться под капотом вместе с ним. Обычно я больше мешал, чем помогал, но он никогда не злился, если я что-то портил, он только шутил.

Думаю, что одна из причин, по которой отец так любил работу, – это то, что она заставляла забыть о тяготах личной жизни. Ни один мужчина, пытающийся угодить сразу двум женщинам, не преуспеет в этом деле, тяжелом не только для него, но и для них, каким бы очаровательным он ни был. Конечно, отец сам заварил эту кашу, и ему приходилось расхлебывать ее каждый день. Дружеское подтрунивание коллег было для него настоящим спасением по сравнению с тем, что творилось в его семейной жизни.

На самом деле вряд ли что-то могло изменить мамин характер в лучшую сторону и сделать ее мягкой и приятной в общении женщиной. Если после смерти четвертого ребенка и краха своего первого брака она обозлилась на мир, то теперь была просто в бешенстве, обнаружив, что ее муж открыто спит с ее лучшей подругой и явно предпочитает ее общество. Не думаю, что папа скрывал свои чувства к Мэри, и маме трудно было с этим справиться. В то же время, хорошо зная мамин нрав, я сомневаюсь, что она предпринимала какие-либо попытки отвоевать папу обратно, используя обаяние. В отношениях других людей всегда трудно разобраться, а я был еще слишком мал, чтобы понять что-либо в урагане эмоций, бесновавшемся вокруг в первые пять лет моей жизни. Все, что я понимал, это то, что отец является моим защитником, в то время как мать всегда норовила меня побить без видимых причин, если он не присматривал за мной. Кто знает, быть может, мои старшие братья испытали на себе точно такие же методы воспитания, когда были маленькими, но рядом с ними не было отца, который мог бы их защитить. Главной заботой моего отца было оберегать меня от маминого гнева, и он справлялся, стараясь при любой возможности брать меня с собой.

Мама видела нас с отцом как единое целое, потому что мы всегда были вместе и он никогда не скрывал, как сильно любит меня. Она считала меня участником заговора против нее, членом команды папы и Мэри, частью ее унижения. Мать знала, что для отца я – самый любимый человек на свете, и она пользовалась этим при первой возможности. Мне рассказали, что однажды, когда я был еще младенцем, она высунула меня, держа за ногу, из окна на втором этаже. Папа как раз только вылетел из дома после очередной ссоры, и она крикнула ему из окна: «Может, прихватишь своего маленького ублюдка?»

Отец, конечно, испугался, увидев меня болтающимся над мостовой на почти пятиметровой высоте, и бегом вернулся домой. Почти выбив входную дверь, он помчался наверх, чтобы спасти меня. Видимо, он знал, что в таком состоянии мать была более чем способна бросить меня головой вниз. Когда он ворвался в комнату, она уже втащила меня обратно, добившись желаемой реакции от отца. Очевидно, после этого разразился настоящий скандал, в результате которого у мамы раздулась губа, а у папы появились синяки под обоими глазами. Он сказал, что никогда раньше не поднимал руку на женщину, но мать зашла слишком далеко, поставив под угрозу мою жизнь. Папа покинул дом, крепко прижимая меня к себе, поклявшись, что никогда больше не оставит меня с ней наедине.

Тогда мама позвонила в полицию и заявила, что отец похитил меня и ей нужна помощь стражей закона, чтобы вернуть сына. Она могла быть очень убедительной, разговаривая с полицейскими. А со следами побоев на лице ей тем более не составило никакого труда убедить их, что она – потерпевшая сторона, что она – хорошая и ответственная мать, которая заботится о благе ребенка, а отец – просто чудовище и бабник, которому нельзя доверить присмотр за детьми. Ударив ее и забрав меня, он невольно стал марионеткой в ее руках и помог ей создать образ невинной жертвы жестокого человека. В дело вмешалась полиция и приказала вернуть меня матери. Это означало, что отцу тоже придется вернуться, если он не хочет рисковать и оставлять меня с ней. Представляю, как это было мучительно для папы и, должно быть, заставило его еще сильнее невзлюбить маму.

Конечно, пока маме был нужен муж, ее план вполне себя оправдывал (согласно которому я использовался как средство воздействия: мой отец должен был бросить Мэри и остаться с мамой). Папа не хотел меня терять и был вынужден вернуться домой, зная, что мне нужна его защита. Мать играла на том, что меня он боится потерять больше, чем Мэри, и это сработало, хоть и ненадолго. Бедный отец, должно быть, чувствовал, что его словно разрывают на части. Он не желал бросать ни меня, ни Мэри, но боялся и предположить, что мама может предпринять дальше. Несмотря на то, что отец снова жил с ней, он нервничал, даже когда оставлял меня с ней в соседней комнате, он везде брал меня с собой, особенно на работу или к Мэри, когда больше не мог устоять перед соблазном быть с ней рядом.

Очень скоро мама поняла, что ее план провалился и чувства отца к Мэри слишком сильны, чтобы порвать с ней отношения. По крайней мере, пока он знал, что я в безопасности. Мамино самолюбие очень уязвляло то, что папа предпочитает быть с Мэри, и во мне она видела соучастника его преступления, еще одного врага, несмотря на то, что я был слишком мал, чтобы понять, что происходит между взрослыми.

Несмотря на взрывной характер отношений, мама и папа умудрялись настолько уладить все разногласия во время примирений, что мама беременела еще дважды, подарив жизнь девочке, названной Элли и рожденной через восемнадцать месяцев после меня, и мальчику Томасу, младше меня на три года. Наверно, в их отношениях была и настоящая страсть, помимо всего того гнева и ссор, посреди которых они продолжали играть в семью.

С самого рождения моя сестренка Элли стала маминой любимицей, ее маленьким ангелочком, и ей никогда не хотелось причинить ей вред или боль так, как мне. С Томасом мама обращалась плохо, но она не питала к нему такого глубокого отвращение, какое испытывала ко мне.

Согласно какой-то странной, извращенной логике, мать обвиняла меня в папиных проступках, но не Томаса и Элли. Может быть, потому, что я определенно был его любимчиком. Может быть, потому, что я был на него очень похож.

Люди, знавшие нашу семью в то время, рассказывали мне, что отец никогда не был так одержим моей сестрой и братом, как мной. Может быть, он считал, что они не были в такой же опасности, как я. Или что мать питает ко мне неприязнь, заходящую далеко за грани разумного. Или он специально держал двух других детей на расстоянии, в надежде, что она сильнее к ним привяжется, если они не будут напоминать ей о нем и Мэри. Возможно, папе просто нравилось быть со мной, потому что я был постарше и так преданно его любил. Когда у него появился сын, ставший его постоянным спутником, ему было больше нечего желать. Я не имею ни малейшего представления о том, что папа думал или чувствовал в первые годы моей жизни. Я только знаю, что он был моим героем, другом и защитником.

Вскоре после рождения Томаса папа и мама попытались исправить все раз и навсегда. Отец неохотно расстался с Мэри и постарался стать отцом всех шестерых детей (включая трех приемных), но не перестал бдитель но присматривать за мной. Испугавшись или получив от мамы, я прибегал и крепко хватался за него. И чем крепче я к нему привязывался, чем чаще искал у него защиты, тем больше это раздражало маму. Казалось, ее ненависть ко мне росла с каждым днем. Попытка воссоединения вскоре провалилась, и к моменту, когда мне исполнилось четыре года, мы с отцом практически постоянно жили у Мэри. Отчаянные попытки матери спасти свой второй брак рухнули, и она окончательно потеряла отца. Он подал на развод, и все что ей оставалось, – яростно обвинять нас при каждом человеке, готовом ее выслушать. Осмелюсь вас заверить, маме тогда многие сочувствовали. Но те, кто знал ее достаточно хорошо, нисколько не удивились бы тому, что отец выбрал Мэри.

Полный решимости освободить меня от власти матери, отец пришел в суд, чтобы заявить, что она никудышная мать и что меня опасно оставлять с ней. Были слушания в суде и разговоры со службами социального обеспечения, и папина сестра Мелисса как-то сказала мне, что начала верить в то, что отец слишком старается меня защитить и буквально помешан на этой идее. Никто в мире не мог представить, как мама на самом деле обращается со мной.

На каком-то этапе отношения моих родителей опустились до такого уровня, что отец убедил себя, будто Томас не его ребенок. Не думаю, что это правда, но кто-то, должно быть, рассказал, как видел маму с другим мужчиной. Отец стал недоверчив, и однажды эти подозрения так укоренились в его сознании, что он уже не мог от них избавиться. Наверное, он подсознательно хотел, чтобы мама тоже изменяла, – и ему не пришлось бы так переживать из-за собственного романа с Мэри. Или он надеялся, что мамина месть не заденет Томаса, если выяснится, что тот не его сын.

Я думаю, Мэри безумно любила отца, раз она терпела все происходящее и пыталась вернуть его даже после того, как моя мать родила ему еще двоих детей. Вернувшись к Мэри последний раз, теперь уже навсегда, папа пообещал развестись с мамой по причине нарушения ей супружеской верности, хотя я не представляю, как бы ему удалось это доказать. Мэри была очень взволнована, когда сообщила мне, что они с отцом собираются скоро пожениться и что мы втроем будем замечательной, счастливой семьей. Я был вне себя от радости и не мог дождаться момента, когда все уладится. Но всем взрослым, вовлеченным в эти перемены, пришлось пережить суровое и болезненное испытание.

Мэри вскоре тоже забеременела, добавив еще один этаж к зданию гнева и горечи в маминой голове. Эта последняя обида заставила ее преступить последнюю черту, и желание физической расправы над Мэри заняло все мамины мысли. И когда она нашла Мэри, то страшно ее избила, вкладывая в свои удары всю злость и обиду, как какой-нибудь головорез времен Дикого Запада. Я нисколько не преувеличиваю, рассказывая о том, какой сильной становилась моя мать, когда выходила из себя; тем, кому приходилось это видеть и испытывать на себе, казалось, что она одержима демонами.

Это избиение заставило Мэри переживать, она боялась перейти маме дорогу, равно как и разозлить ее еще сильнее. Иногда, оставаясь с Мэри, я по ошибке называл ее мамой, потому что видел ее именно такой – она гораздо больше была похожа на мою мать, чем кричащая и дерущаяся женщина, которая меня родила. Мэри тут же поправляла меня и просила называть ее «тетей Мэри». Она боялась, ведь если мама узнает об этом, то окончательно слетит с катушек, увидев еще одно доказательство того, что Мэри хочет украсть не только ее мужа, но и ее ребенка. Не то чтобы мама ревновала или хотела сама мной заниматься, она просто не желала, чтобы Мэри получала удовольствие и радость, забрав меня.

Пока бумаги по разводу медленно проходили по всем необходимым инстанциям, Мэри сменила фамилию на Питерс, чтобы мы стали настоящей семьей. Она даже стала носить обручальное кольцо, так как в то время большинство людей считали, что быть матерью-одиночкой – это позор.

Но тень маминого дикого, жестокого нрава всегда преследовала отца и Мэри, заставляя каждого переживать по-своему, постоянно оглядываться в ожидании внезапной атаки – оскорблений и драк. Мы с братом и сестрой были той неразрывной связью, которая не давала отцу окончательно сбежать от последствий глупой ошибки юности.

Однажды папе позвонила мама и сказала, что Томаса, которому еще и двух лет не было, забрали в больницу с многочисленными ожогами. После этого отец признал Томаса своим ребенком, потому что сразу помчался в больницу. Томаса поместили в отделение интенсивной терапии, половина его тела, от головы до талии, была обожжена.

«На плите стояла кастрюля с кипящей водой, – ответила мама на вопрос отца о случившемся. – Он сидел на полу, а Ларри задел кастрюлю и уронил ее на него».

Сомневаюсь, что папа поверил этому объяснению, как бы убедительно оно ни звучало, но он мало что мог доказать на тот момент. Позднее мой сводный брат Уолли признался, что на самом деле Томас плакал, не переставая, и мама в порыве гнева бросила его в ванну с кипятком. Как бы то ни было, у Томаса остались ужасные шрамы, и в последующие годы ему пришлось делать бесчисленное множество операций по пересадке кожи. Папа был уже достаточно зол, когда услышал мамину версию произошедшего, желая знать, почему она так плохо следит за маленьким ребенком. Услышав же рассказ Уолли, он немедленно забрал Элли к Мэри, а Томас боролся за свою маленькую жизнь и пока оставался в больнице. Может, отец не был так близок с Томасом и Элли, как со мной, но и не думал оставлять их женщине, способной сотворить такое с беззащитным ребенком.

Мама же не собиралась так легко отпустить отца к его драгоценной Мэри, постоянно приходила, яростно стучала в дверь, осыпала всех оскорблениями и требовала вернуть детей, набрасываясь при любой возможности на папу и Мэри с кулаками, обращаясь к работникам социальной опеки и в суд с просьбой позволить детям остаться с ней, а не передавать их под опеку «шлюхи» мужа. Спорить с мамой или ждать, что она просто сдастся и уйдет, было бесполезно, так что папа в конце концов согласился на компромисс и позволил Элли вернуться, потому что мама никогда не причиняла ей вреда. Когда Томаса, наконец, выписали из больницы, мама схватила его и забрала домой, и отец ничего не мог сделать. Но меня он отдавать не собирался. Какое-то время казалось, что мама смирилась с этим и прекратила схватки за меня, но это продолжалось недолго.

После того случая, когда мама забрала меня у тети Мелиссы, притащила домой и обожгла мне руку утюгом, папа сообщил обо всем органам социальной опеки, и их представители вскоре пришли поговорить с мамой. Ей вновь удалось убедить их, что это папа проявил жестокость, показав синяки, которые остались после их драки за меня. Она могла быть очень убедительной, когда хотела, как будто в ней жили две разные женщины: одна встречала окружающий мир милой улыбкой, а другая была монстром, вырывающимся на свободу, едва закроется входная дверь. Она блестяще убеждала любых людей, наделенных хоть какой-то властью, будь то учителя или социальные работники, что она – прекрасная мать, храбро сражающаяся с миром, воспитывая детей в одиночку. Она превосходно пользовалась удачно подобранной маской, а те, кто знал маму достаточно хорошо, были слишком напуганы, чтобы обличить ее, и позволяли сохранять видимость уважаемой женщины в глазах окружающих.

Мне не доставляло никаких проблем постоянное пребывание с папой, и, когда я был маленьким, его начальник с пониманием относился к моему пребыванию в гараже, даже когда из-за меня происходили неприятности. Например, однажды я снял папин «капри» с ручного тормоза, когда играл внутри. Я ясно помню, какой ужас выражало лицо папы, когда машина покатилась прямо на проезжую часть, а он отчаянно пытался ее остановить, умоляя меня открыть дверные замки, чтобы попасть внутрь. А я, полный счастья и радости от получаемого внимания, смеялся и прыгал в кресле. Мне тогда было три года или только исполнилось четыре.

«Хороший мальчик, – продолжал кричать папа. – Открой дверь! Открой дверь!»

Все это продолжалось, пока мы не выехали на дорогу, и я не осознал всю опасность ситуации, но к тому времени было уже поздно, и машина двигалась слишком быстро, чтобы я мог добраться до замка и открыть дверь. Люди бросались в разные стороны, слыша папины крики, и, к счастью, нам удалось пересечь дорогу, не задев ни одной машины или пешехода. В конце концов мы остановились у стены с живой изгородью наверху. От удара меня бросило вперед, и я сильно ударился головой о приборную панель. Я был немного потрясен произошедшим и не слышал папины уговоры открыть дверь, а он не хотел оставлять меня одного и идти за ключами, поэтому выбил стекло и сам открыл замок. Ему наконец удалось вытащить меня из машины. Он так крепко прижал меня к себе, что я с трудом мог вздохнуть. Отец буквально плакал от пережитого шока и даже не стал меня ругать. Возможно, тогда мне все слишком легко сошло с рук, но расстраиваться я уж точно не собирался.

Никто в автомастерской не был против того, что папа берет меня с собой на работу – он уже долго работал там и фактически был главным. Куда сложнее для его коллег было закрывать глаза на появление мамы, начинающей драки, пытающейся забрать меня, обвиняющей отца в похищении детей и кричащей о «шлюхе», с которой он живет. Я уверен, что мать хотела забрать меня только из корыстных побуждений, например из-за алиментов или страховки; или просто не хотела, чтобы у отца и Мэри было что-то, что, как она считала, принадлежит ей. Маме стало известно о происшествии с машиной, и она старалась использовать эту историю, чтобы доказать папину безответственность. В этой войне мама ничего не упускала.

Чаще всего она была пьяна, когда решала нанести очередной визит в гараж, и всегда лезла в драку с отцом, если удавалось его спровоцировать. Папа просил своих приятелей отвести меня в офис, видя, как мама, пошатываясь, входит в мастерскую, и мы наблюдали за их баталиями из окон кабинета. Тогда я уже понимал, что не люблю собственную мать. Я боялся ее и, наблюдая за сценой через грязное стекло, я все сильнее хотел остаться с отцом и Мэри.

«Иди к мамочке», – говорила мама и раздвигала руки в стороны, как будто ждала, что я радостно побегу в ее объятия. Но я не мог пошевелиться – страх сковывал меня даже от одного взгляда на нее. Даже зная, что отец рядом и может меня защитить, я все равно писался от испуга, когда мать на меня кричала. Казалось, что она всегда орала, нападая на всех и кидаясь гаечными ключами и другими инструментами. Если ей удавалось подобраться к отцу достаточно близко, она расцарапывала ему лицо и глаза, пока он старался обуздать ее.

Папа старался избегать драки с мамой и обычно звонил своей сестре Мелиссе, живущей неподалеку, чтобы пришла и помогла разобраться. Тетя Мелисса любила отца, как и все остальные, и была готова на все, чтобы защитить своего «маленького братишку». Она мгновенно оказывалась в мастерской, и на внешнем дворе между двумя женщинами происходила очередная грандиозная драка с тасканием за волосы, пощечинами и ударами что есть силы. Тетя Мелисса всегда побеждала, так что вскоре мама стала удирать, едва увидев ее на горизонте, ныряла в стоявшую под парами машину с очередным пьяным дружком из бара, который привез ее сюда. Они смывались так быстро, как будто только что ограбили банк. Думаю, маме нравилось устраивать подобные спектакли.

Агрессия продолжалась – мама постоянно звонила домой и на работу и появлялась в поисках конфликта. Она царапала папину машину, разбивала окна в доме Мэри и предпринимала много чего другого, что приходило ей в голову во время кампании мести и ненависти. В конце концов, Граэму, владельцу мастерской, пришлось сказать отцу, что постоянные сцены с участием мамы должны прекратиться, потому что это отпугивает клиентов и мешает бизнесу. Граэм не мог допустить подобные случаи в гараже, ведь клиенты попросту боялись заезжать внутрь. Он позвонил как-то вечером отцу и предложил встретиться на следующий день, чтобы обсудить план действий. Папу и Мэри занимали те же мысли.

– Джо не должен быть свидетелем подобных сцен, – говорила Мэри. – Тебе нужно оставить его со мной. Ему пять лет, скоро он пойдет в школу, а до тех пор я смогу за ним приглядывать.

– Нет, нет, – папа был непреклонен. – Лэсли сразу же придет сюда, чтобы забрать его. К тому же ему нравится бывать в мастерской.

Это был смелый шаг Мэри – предлагать присмотреть за мной, ведь она боялась мамы не меньше других. Ее не боялась только тетя Мелисса. Мама была крепкой женщиной, с желанием и возможностью сильно бить. Она могла вырубить взрослого мужчину с одного удара, что уж говорить о такой малышке, как Мэри. Отец и Мэри обсуждали все это ночь напролет, и в конце концов папа согласился, что я должен остаться дома хотя бы на следующий день, когда он будет разговаривать с Граэмом о сложившейся ситуации.

Так что на следующее утро я остался с Мэри, а папа ушел и вернулся во время ланча, чтобы взять инструменты, специальный набор инструментов, которым он очень дорожил и никому не позволял трогать, даже приятелям в мастерской.

– Я сказал Граэму, что добьюсь судебного запрета, чтобы она держалась от мастерской подальше, – сказал папа. – Но он считает, что если Джо какое-то время не будет приходить в мастерскую, то и она не станет появляться.

Я стоял и слушал их разговор, пока отец собирал свои инструменты. Перед уходом он обернулся и посмотрел на меня.

– Хочешь пойти на работу с папой? – спросил он, подмигнув.

– Нет, – сказала Мэри. – Что скажет Граэм, если узнает?

– Сегодня Граэма не будет в мастерской, – успокаивающе ответил папа. – Все в порядке. Еще разок. Джо это не повредит.

– Мне это не нравится, Уильям, – запротестовала Мэри. – Тебе не стоит рисковать своей работой.

– До этого никогда не дойдет, – настоял папа, и Мэри отпустила меня.

Тот день я не смогу забыть до самой смерти, потому что моя жизнь изменилась навсегда. Я могу вспомнить мельчайшую подробность самого незначительного события того дня, потому что детали настолько запечатлелись в моей памяти, что до сих пор являются мне в кошмарах. Взявшись своей ладошкой за большие папины пальцы, я пошел к машине, не имея ни малейшего представления о том, что моя жизнь, какой я ее знал, подошла к горькому концу.

Глава 3 Ад

Стоял холодный, ветреный февральский день. Мы с папой только-только подъехали к мастерской и припарковались на обочине. Один из механиков – папин хороший друг по имени Дерек – рукой подозвал его к машине, стоящей на одной из платформ.

– Уильям, чувствуешь запах бензина? – спросил Дерек. – Я уже все осмотрел, но не могу понять, откуда он идет.

– Возвращайся в машину, – сказал мне папа. – Это займет всего минуту.

Мне хотелось помочь ему с этим делом, но я не стал просить, потому что знал, что он не разрешит. К тому же папа сказал, что придет за мной, как только разберется с этой проблемой. Он много раз объяснял, что двигатель – опасная штука и что не может рисковать, позволяя мне играть рядом, если занят и не в состоянии присматривать за мной все время. Отец требовал от меня не так уж много, когда брал с собой, но это была как раз одна из таких просьб.

Он закрыл меня на ключ в своем «капри», и я видел через лобовое стекло, как они с Дереком пошли осматривать сломанный двигатель. Я был не против подождать в машине. Мне нравилось бывать с папой в мастерской, хотя он и сказал, что это может стать последним нашим совместным походом к нему на работу из-за всех тех проблем, которые доставляла мама.

Я сидел за рулем в водительском кресле и с грохотом вращал по кругу рычаг переключения передач, пытаясь повторить то, что видел, когда папа вел машину. Я боготворил отца и старался подражать ему во всем. Я уже не волновался по поводу закрытых дверей, потому что теперь отлично знал, как они открываются. Папа очень подробно мне все объяснил после того случая с ручным тормозом. Но я бы и не смог не послушаться, потому что очень его любил. Если папа сказал мне оставаться в машине, то я так и сделал. Ни разу в жизни ему не пришлось поднять на меня руку, потому что я никогда не давал повода. Я бы пошел за ним на край света, не поставив под сомнение ни единого его слова.

Через лобовое стекло я видел папу, лежащего на грязном полу мастерской в рабочем комбинезоне и залезающего под машину, чтобы посмотреть, возможно ли найти протечку бензина. Подобную картину я видел сотни раз.

Для всех в мастерской это был просто еще один рабочий день. Я слышал, как звонит телефон в офисе и как гремит гигантский колокол в мастерской. Он был сделан таким большим, чтобы заглушить рев моторов и шум инструментов. Дерек пошел в офис ответить на звонок.

– Паааап, – прокричал я через чуть-чуть опущенное окно, прекрасно зная папин ответ еще до того, как я спрошу: «Можно мне залезть под машину с тобой?»

– Нет, – прокричал он в ответ, как я и ожидал. – Оставайся там, я буду через минуту.

Вернувшись к игре с рулем и рычагом переключения передач, я заметил клиента, выходящего из комнаты ожидания с сигаретой, которую он держал краешком губ. Он поднял ворот куртки, чтобы не замерзнуть. Я даже не знал, что такое бензин, для меня это была обычная вода – вода с забавным запахом. Так что меня ничто не встревожило, когда я увидел, как тот человек резким движением бросил окурок к главной двери мастерской, где его подхватил ветер и отбросил обратно в мастерскую. Кончик сигареты разгорелся с новой силой.

Примерно минуту ничего не происходило, все шло как обычно, а потом машина, под которой лежал папа, уже была объята ярким оранжево-красным пламенем. Я видел его силуэт в самом центре этого ада, извивающийся в попытке встать и выбраться из огня. Я начал кричать и звать папу, но мой мальчишеский голосок был заперт в машине всего в нескольких ярдах от охватываемого пламенем отца.

«Пап! Пап!»

Взрыв подбросил машину, под которой был отец, в воздух и перевернул вверх дном, как будто это был спецэффект в каком-нибудь боевике или шоу на ТВ. «Форд-капри», в котором я сидел, тряхнуло от взрыва, и меня прижало к сиденью. Отец был объят пламенем, но ему удалось встать на ноги. Он бегал по мастерской, крича от боли и страха, не в силах потушить огонь, потому что от каждого движения пламя только сильнее разгоралось. Другие работники мастерской, включая Дерека, выбежали из офиса и с ужасом наблюдали за происходящим. Время как будто остановилось, потому что они просто стояли и в шоке смотрели на отца. Казалось, что проходили не секунды, а часы, пока пламя становилось все сильнее и беспощаднее из-за ветра, дувшего после взрыва еще яростнее и помогавшего пламени крепко вцепиться в свою жертву. Я боролся с замком двери «капри», отчаянно пытаясь попасть к папе. Я видел и слышал только одно – как мой отец, весь в огне, бегает вокруг и кричит. Я думал, что никто даже не пытался помочь отцу, но потом узнал, что Дерек безуспешно пытался заставить работать огнетушитель.

Сосед, живший через дорогу, услышал взрыв, прибежал в мастерскую и повалил отца на пол, чтобы сбить пламя. Мне наконец удалось открыть дверь машины, и я побежал к папе. К тому времени, как я добрался до него, огонь уже потушили, и все вокруг было черным и обуглившимся. Папа дрожал и бился в конвульсии от полученных ожогов и болевого шока. Дерек обнял меня и закрыл мне глаза рукой, чтобы я не успел разглядеть обожженное лицо отца. Но я помню запах – тошнотворный запах обгоревшей плоти и едкого дыма. Я слышал звук приближающихся сирен и бегающих вокруг людей и попытался освободиться, пинаясь и кусаясь, безумно желая попасть к отцу. Дерек продолжал крепко держать меня, чтобы я не мешался под ногами спасателей и не увидел ужасные последствия взрыва.

Санитары «скорой помощи» положили папу на носилки и погрузили в машину.

– Разрешите мне поехать с вами! Пап, скажи им, чтобы взяли меня с собой! – кричал я, слезы ручьем текли по моему лицу, но мне не разрешили поехать, потому что я был слишком мал.

Дерек позвонил тете Мелиссе, и она примчалась через несколько минут. Она изо всех сил старалась успокоить меня, но сама слишком волновалась за своего брата, чтобы думать о чем-то еще. Мне в те минуты казалось, что в этом ужасном взрыве погиб весь мир. Мне было всего пять лет. Я хотел, чтобы мне вернули папочку.

Глава 4 «Отключайте его!»

П апу под рев сирен на полной скорости везли в больницу. Я смотрел вслед машине, пока она не скрылась из виду. Потом тетя Мелисса отвела меня к себе и позвонила Мэри, чтобы рассказать о случившемся. Когда приехала Мэри, они все время что-то обсуждали шепотом и переглядывались. Что-то, не предназначавшееся для моих ушей. Муж Мелиссы, Амани, большой чернокожий парень, не отводил от меня взгляда, и я помню, что мне было неуютно и не хотелось видеть его здесь.

«Когда можно будет пойти в больницу к папе?» – постоянно спрашивал я, зная, что ожоги причиняют ему невыносимую боль. Я прекрасно помнил, как было больно, когда мама прислонила мою руку к утюгу, и мог представить, какие муки испытывает отец от таких ожогов. Мне хотелось прийти и поддержать его. Я не мог выбросить из головы образ отца, бегающего в огне по мастерской, и было нелегко переживать расставание с ним, не зная о его состоянии. Я чувствовал себя уязвимым и беззащитным. Все плохое в моей жизни случалось, когда папы не было рядом, чтобы защитить меня, и я не знал, когда он выйдет из госпиталя, чтобы снова быть со мной. Никто из взрослых не отвечал на мои бесконечные расспросы. Все только плакали.

Мэри забрала меня через пару часов. У нее я чувствовал себя как дома, в отличие от того места, где жила моя мать. Я был в состоянии абсолютного шока и полного непонимания, чем для меня обернется происходящее. Мне ни разу не пришло в голову, что папа может умереть, ведь тогда я еще не знал, что такое смерть. Я волновался за него, слышать его крики было ужасно, но я надеялся, что доктора вылечат его и у него просто останется несколько шрамов, которые будут напоминать об этом страшном дне, таких же шрамов, как остались у нас с Томасом. Я думал, что папа скоро вернется, чтобы, как раньше, заботиться обо мне.

Мэри пыталась поговорить со мной и приготовить к тому, что могло случиться.

– Иногда, когда человек получает слишком тяжелую рану, – сказала она, – он умирает и попадает на небеса к Богу. Это прекрасное место, и он может смотреть сверху на всех, кого любит, и заботиться о них.

Я слушал ее так, как будто она рассказывает сказку, не предполагая, что это может произойти с моим отцом. Я просто ждал, когда снова смогу его увидеть, и был абсолютно уверен, что он все поставит на свои места, как только врачи вылечат его.

Мне разрешили навестить его только через три дня. Не знаю, разрешалось ли по правилам госпиталя пускать посетителей раньше, но Мэри, должно быть, знала, что мама будет там. Возможно, она не хотела рисковать, взяв меня с собой, ведь мама могла «похитить» меня. Или Мэри думала, что мне не следует видеть отца в таком состоянии, но я упрашивал, пока она не сдалась. Она была также потрясена произошедшим, как и я, хотя и была взрослой. Всем своим существом Мэри рвалась к любимому человеку, хотела ухаживать за ним, но в то же время опасалась, что мама начнет драку прямо в палате. К тому моменту как Мэри решилась привести меня в больницу, все знали, что отец, скорее всего, умрет. Должно быть, она решила, что нужно дать мне шанс проститься с ним. Смерть мозга уже наступила, но я об этом не знал, когда входил в палату, крепко сжимая руку Мэри.

Я прижался к ней. Коридор больницы казался бесконечным, мы шли и все время искали глазами маму, ожидая, что она выскочит из-за какого-нибудь угла. Когда мы, наконец, добрались до отделения интенсивной терапии, вокруг не было ни души. Около каждой кровати стояли сложные, гудящие и мерцающие аппараты, поддерживающие жизнь пациентов. Мы остановились у одной из больничных коек, и я пытался понять, что вижу перед собой. Фигура, перебинтованная с ног до головы, не подававшая признаков жизни, с трубками, входящими и выходящими из нее, ни капли не была похожа на отца. Поначалу я не поверил, что это он. Я думал, что меня по ошибке подвели не к той койке.

– Где папа? – спросил я Мэри. – Что они с ним сделали?

– Это твой папа, Джо, – тихо ответила она, и я заметил, что на ее лице сверкнули слезинки.

Мэри было так же тяжело видеть папу таким, как и мне, но она должна была оставаться мужественной передо мной и не отчаиваться. Сестра, стоявшая у главы кровати и проверявшая что-то на мониторе, сочувствующе посмотрела на меня.

Я снова повернулся к забинтованной фигуре. Некоторые части тела были полностью погружены в чистые емкости с жидкостью, и мне тогда показалось, что с этих частей капает кровь и отваливаются кусочки сырого мяса. Или мне так показалось, потому что я мало что мог разглядеть сквозь жидкость, кроме ужасных ожогов. Аппарат издавал громкие звуки, похожие на вздохи, и папина грудь поднималась и опускалась. Но его лицо было так сильно забинтовано, что не было видно ни глаз, ни рта.

– Пап? – неуверенно сказал я, но слово прозвучало странно, застряв у меня в горле.

– Он не может говорить, – объяснила Мэри и погладила меня по голове.

Я начал отходить от кровати, охваченный ужасом от увиденного. Мэри вдруг поняла, что совершила ошибку, уступив и взяв меня с собой в больницу, но было уже поздно. Мама неожиданно появилась по другую сторону кровати, заставив меня подпрыгнуть и задрожать от страха. Конечно, она собиралась наброситься на нас, так же как делала это во время своих визитов в мастерскую.

Но в этот раз все было иначе: мама разыгрывала из себя убитую горем молодую жену – разумеется, для стоявшей в палате медсестры. Продолжалось это недолго. Ее печаль моментально сменилась гневом, как только мы остались одни. По ее искаженному злобой лицу было ясно, что она совсем не рада видеть здесь Мэри.

– Какого хрена ты здесь делаешь? – прорычала она, как только медсестра отошла достаточно далеко. – Он мой гребаный муж, не твой.

Мэри было нечего сказать в свою защиту. Мама с папой официально были все еще женаты, так что именно мама являлась его ближайшим родственником, и именно с ней приходилось иметь дело докторам и медсестрам, когда обсуждалось его состояние или нужно было принимать решения. Для медперсонала не имело значения, что они собирались разводиться. Мэри была лишена любой медицинской информации, включая принимаемые меры, что приводило маму в восторг. Пока отец оставался без сознания, мать имела абсолютную власть над всеми нами.

Хотя тогда я и не понимал этого, папа оставался жив, только благодаря аппарату искусственного поддержания жизнедеятельности.

– В любом случае, врачи сказали мне, что ему не удастся выкарабкаться, – заявила мама. – Они считают, что пора выключать аппарат, но последнее слово остается за мной.

Мэри вскрикнула и прикрыла рот рукой.

– Нет, Лэсли. Пожалуйста, не делай этого. Нельзя терять надежду. Может быть, еще есть шанс.

Я прижался к руке Мэри, пытаясь понять, о чем они говорят, но по выражению маминого лица я понял, что она уже приняла какое-то решение. Очень важное решение.

– Он был отвратительным мужем и раньше, а уж теперь от него вообще никакой пользы, – Она наслаждалась возможностью держать в руках жизнь человека, который, по ее понятиям, так бесчестно предал ее, наслаждалась безграничностью своей мести, теперь уже ни капли не беспокоясь об образе убитой горем вдовы.

– Ваш развод уже начался, – протестовала Мэри. – Он жил со мной. Я – его ближайший родственник. Я должна принимать решения.

– Я – его законная жена, – закричала мама, заставляя всех посмотреть на нас. Сестры уже бежали к нам, чтобы успокоить спорящих. – Ты – просто его шлюха.

Мэри попыталась объяснить ситуацию медсестрам, и одна из них побежала за врачом, но это ничего не дало. Если бы папа был в сознании, он бы сказал, что Мэри должна принимать все решения, а маму вообще не нужно пускать в больницу, но после взрыва он не произнес ни слова. Никогда.

– Здесь я принимаю решения, – настаивала мама в разговоре с врачом, – и я разрешаю отключить его!

Охваченная печалью, Мэри продолжала сражаться, хотя, наверно, и не надеялась изменить принятое решение. Она умоляла подумать, но мать становилась только злее от того, что Мэри смела спорить с ней. Спор становился все более громким и ожесточенным, и, чтобы он не перерос в драку, пришлось позвать охрану госпиталя. Мэри заставили покинуть помещение.

– Его можешь оставить здесь, со мной, – сказала мама, указывая на меня. Я спрятался за Мэри, съежившись так, чтобы меня не было видно.

– Нет уж. Он останется со мной, – настояла Мэри, крепче сжимая мою руку. – Уильям хотел бы этого.

Она знала, что отец никогда бы не позволил отдать меня матери, и ужаснулась, представив, что та может сделать со мной в своем доме. Зная, что закон на ее стороне, мама попросила персонал больницы вызвать полицию. Несмотря на то что я был совсем не нужен матери, она никогда бы не дала Мэри оставить что-то, принадлежащее ей. Но Мэри была непреклонна, и мы все чего-то ждали, пока персонал больницы нервно кружился вокруг.

Когда прибыла полиция, они посадили женщин в две разные комнаты и сначала поговорили с Мэри. Я прижимался к ней, пока она объясняла, как папа получил право опекунства из-за того, как мать обращалась со мной, и что единственным его желанием было защитить меня от матери. Но не было ничего, что могло бы изменить сложившуюся ситуацию. По закону я принадлежал матери, и если она говорила, что я должен вернуться к ней, у меня не оставалось выбора. Полиция, наверно, не понимала, в чем заключалась проблема, ведь мама уже воспитывала пятерых детей. Я слушал, не до конца понимая их разговор, пока женщина из полиции не опустилась на колени прямо передо мной.

– Тебе нужно пойти с мамочкой, – сказала она, и я закричал:

– Нет! Не заставляйте меня!

Больше Мэри ничего не могла сделать. Мы вышли в коридор, где мама продолжала злорадствовать:

– Они его отключили. Нечего здесь больше торчать. Пошли, Джо.

Мы с Мэри разрыдались, когда мама схватила меня и потащила к выходу. Всего пару дней назад Мэри мечтала о том, как проведет с папой всю жизнь, воспитывая меня как родного ребенка. Теперь она стала матерью-одиночкой, и единственной памятью об отце стал мой сводный брат, который родился за пару месяцев до катастрофы.

Пока мы шли, мама решила убедиться, что я понял, что произошло.

– Твой папа мертв. Он не вернется. Он – сраный мертвец.

– Он попал на небеса? – спросил я сквозь слезы.

– Нет, он попал в ад, куда попадают все гадкие люди! Бог сказал, что он был отвратительным человеком, и теперь его тело будет гореть, пока не сгорит дотла. Это Бог бросил ту сигарету в бензин, но не слишком хорошо постарался, пришлось ему помочь, да? Теперь его тело бросят в печку, где оно будет гореть, пока не развалится.

Пока она говорила, я вспомнил горящий окурок, отскочивший обратно в гараж из-за рокового порыва ветра. Неужели я стал свидетелем Божьей воли? Кто еще мог так управлять ветром? Ее слова были произнесены с презрением и насмешкой, но не были лишены какой-то пугающей логики. Передо мной возник образ отца, объятого пламенем и бегающего по мастерской, и именно так я представил его вечное пребывание в аду.

Я задыхался от рыданий.

– Не думай, что ты какой-то особенный, – сказала мне мама, со злостью сжимая мою руку, – только потому, что ты был папиным любимчиком, и потому, что ты видел его в гребаном огне. Ты совсем не особенный. Ты – ничтожество, и я собираюсь тебе это доказать. Только дай мне чертово время.

Глава 5 Вонючий гав

Как только мы переступили порог большого маминого дома в викторианском стиле, стоящего отдельно на окраине квартала, у меня не осталось никаких иллюзий по поводу места в семейной иерархии. Я не то что перестал быть особенным – теперь я принадлежал к самому низшему классу. В холле появились Ларри и Барри, и, прежде чем один пнул меня, а другой ударил по руке, Ларри сказал: «Я смотрю, маленький ублюдок вернулся». Мама позвала Уолли вниз и объяснила им троим, что отец меня совершенно избаловал и что я должен знать свое место в семье – последнее место. Папа любил меня больше всех, и для мамы я был частью его предательства, и убедить остальных в том, что я просто испорченный ребенок, считающий себя лучше других, не составляло труда.

Уолли, мой старший брат, которому тогда было семнадцать, сочувствовал маленькому мальчику, который только что пережил ужасную трагедию. Но Ларри и Барри, которым было соответственно пятнадцать и четырнадцать, были более чем счастливы, когда мама разрешила им утолить жажду жестокости и прочих пороков и обращаться со мной как можно хуже. Они были словно жаждущие крови солдаты, которым командир дал разрешение грабить и насиловать врагов. И их отлично обучили не считать этих врагов за людей. Мама ясно дала понять, что сочувствовать мне запрещено. Если Уолли не собирался участвовать в издевательстве надо мной, то мог с уверенностью ожидать, что его самого побьют. У матери все подчинялось очень простому правилу: кто не с нами, тот против нас.

Элли и Томас (ей было четыре, а ему три) были слишком малы, чтобы принимать какое-либо участие в моем унижении. Наверно, их большим, невинным глазкам наша семья казалась нормальной, потому что они никогда не видели других. Фактически, я был единственным, кто жил в другом доме, и понимал, что жизнь не обязательно должна быть такой ужасной и мучительной.

– Он будет спать на полу в вашей комнате, – сказала мама Ларри и Барри. – Он недостаточно хорош, чтобы иметь собственную. Уберите его с глаз моих и отведите к себе.

Они были рады угодить, пиная и ударяя меня, пока мы поднимались по лестнице, а затем впихнули в свою спальню.

Дом был четырехэтажный – настоящая башня для маленького, испуганного мальчика. Прямо за домом проходила железная дорога, и проносившиеся с грохотом поезда каждый раз заставляли дрожать его крепкие стены. Я лег, дрожа, под окном, а мой страх постепенно превращался в злость. Единственное, чего я хотел, – снова увидеть папу, но это было невозможно, и разочарование росло в моей душе подобно вулкану, готовому к извержению. Когда Ларри и Барри пришли позвать меня ужинать, я бросился в драку, пинаясь и кусаясь, затем получил сильный удар в ухо и, полагаю, теперь подкрепил мамино описание испорченного ребенка.

Обеденный стол был сделан из стекла, с металлическими ножками, приделанными снизу, что делало его похожим на огромный леденец. В тот первый вечер «в кругу семьи» я сел за него, но мама усмехнулась:

– Нет, ты недостоин сидеть с нами. Спускайся на пол, под стол, и мы будем кормить тебя объедками, как собаку.

Ларри и Барри повалили меня на пол, так начался новый порядок – всю еду я получал именно таким образом. Я сидел под столом, а они пинали меня, бросали на пол объедки, втаптывая их в пол каблуками своих ботинок, а потом приказывали мне слизывать их языком. Они даже заставляли меня, как собаку, прыгать и просить еду.

Если бы надо мной издевались только братья, может быть, мне удалось бы постоять за себя или дать сдачи, но с мамой приходилось быть осторожным из страха перед ее жестокостью и готовностью выплеснуть на меня свою ярость. После нескольких избиений за то, что я не так на нее посмотрел или посмел ответить на оскорбление, я раз и навсегда усвоил, что ко мне не будет никакого особого отношения из-за того, что я потерял отца, – все будет с точностью наоборот. Я быстро научился не делать ничего, что могло бы спровоцировать маму, кроме разве что самого моего присутствия. Само мое существование было напоминанием о папе и его измене, но даже отсутствие каких-либо действий не могло спасти меня от грядущей бури. Всему окружающему миру мать казалась страдающей вдовой, справляющейся с травмированным событиями ребенком; для тех, кто жил с ней, мама была мстительной, жестокой и яростной природной стихией.

– Ты совсем не особенный, – напоминала она снова и снова. – И черт тебя дери, не забывай об этом.

На следующий день после того, как мама забрала меня домой, я подслушал ее телефонный разговор с Мэри. Услышав ее имя, я не пропускал ни слова, в надежде, что она собирается прийти и забрать меня, но речь шла не об этом.

– Ладно, слушай, – сказала мама, не в силах устоять перед соблазном еще раз над ней поиздеваться. – Можешь забрать его ко всем чертям. От него больше никому никакого проку, да? Я разрешу тебе взять на себя похороны.

Я не понимал, о чем они говорят, но потом узнал от Уолли, что мама отказалась оплачивать похороны и настаивала, чтобы это сделала Мэри. У Мэри был маленький магазинчик парфюмерии и косметики, мама знала, что у нее найдутся деньги и она не откажется сделать что-нибудь для отца. Но даже на этом этапе мать не собиралась так просто уступить права законной жены. Хотя папа всегда верил в погребение, она настояла на кремации.

– Может, она и платит, – сказала она сбитым с толку организаторам похорон, – но я его жена, так что мне решать, и я говорю, что он отправляется в крематорий.

Мэри попыталась возразить:

– Но Уильям всегда верил в погребение, ты же знаешь!

– Если ты не согласна с кремацией, – ответила мама, – я сама оплачу гребаные похороны, а тебя не пущу даже через треклятый порог.

Мэри знала, что, хотя у мамы и нет денег, это были не пустые угрозы. Если она хотела попрощаться с папой, то у нее не было выбора, кроме как согласиться с маминым решением.

После того как Уолли объяснил мне, что такое похороны, я умолял маму разрешить мне тоже присутствовать, но безуспешно. Она все еще играла скорбящую вдову, и, полагаю, я бы испортил весь спектакль, если бы побежал к Мэри и обнял бы ее.

– Эй, ты в порядке, приятель? – спросил меня Уолли так, как часто спрашивал потом, утешительно обнимая меня, когда никто не видел, и я благодарно кивал, хотя был совсем не в порядке. Я чувствовал, что он хоть немного понимает, что мне приходилось переживать, и мне хотелось, чтобы в доме жили только он, я и малыши.

Мне было всего пять лет, и я не понимал, что такое смерть, пока не сказали, что папа умер. Мэри говорила о рае, но мама сказала, что он попал в ад. До этого мне не приходилось думать о таких вещах. И мое знакомство с ними произошло, когда я узнал, что единственный человек, которого я любил больше всех на свете, ушел из жизни навсегда; что я больше никогда не увижу его снова, не поговорю с ним, не спрошу о чем-нибудь и не спрячусь за его длинными ногами. Меня словно ударили огромной кувалдой, мое мучение было таким огромным, что втоптало меня в землю.

Иногда Уолли пытался исправить положение, серьезно объясняя мне что-то шепотом, когда был уверен, что мамы не было дома.

– Не слушай маму, – говорил он почти беззвучно, – она ошибается. Твой папа попал в рай, не в ад.
Я хотел ему верить, но сомневался: вдруг он просто пытается меня поддержать, а мама говорит правду? В конце концов, она была взрослой, размышлял я, и была моей мамой, зачем ей врать мне о чем-то настолько важном? Все потеряло смысл.
Мама держала дом в безукоризненной чистоте. Она убирала и мыла все с утра до вечера, как одержимая. Это был образцовый дом, хотя вряд ли кому-то, кроме нее самой и детей, разрешали переступать порог. Никто из нас не рисковал устроить хоть малейший беспорядок, потому что это могло привести к взрыву ярости. Кроме пьянства и побоев, уборка была единственным маминым занятием. Она как будто пыталась контролировать каждый предмет и каждую пылинку в своем маленьком королевстве. Каждое утро она вставала в полшестого, подметала дорожки вокруг дома и пылесосила каждую комнату, где и так не было ни пылинки. Полотенца в ванной висели в определенной последовательности, и даже кусок мыла около раковины располагался под определенным углом.

Никому не разрешалось сидеть в кресле или на канапе, чтобы не задели подушки; нам всем приходилось сидеть на полу. Прежде чем лечь спать, мама расставляла тарелки для завтрака: каждую на свое место и с точно отмеренной порцией хлопьев в ней. Безупречная чистота дома способствовала созданию образа превосходной матери в глазах любого представителя закона или органов опеки. Если она так хорошо следит за домом, рассуждали они, то о детях она должна заботиться с такой же страстью и отдачей.

Если мои непреодолимые горе и гнев начинали извергаться подобно вулкану и я разбрасывал по комнате чашки и тарелки или бросался на своих братьев, кусаясь и пинаясь, быстро приходила мама. Наличие в доме взволнованного пятилетнего ребенка, крушащего все вокруг в приступе ярости, она не смогла бы вынести и под страхом смерти. Меня нужно было подчинить своему влиянию немедленно и безвозвратно, чтобы я подчинялся ей так же слепо и охотно, как остальные. Мать даже не пыталась объяснить мне, используя любовь и поддержку, то есть как большинство матерей решают такие проблемы; она пыталась сломить мой дух любым доступным способом и не утруждала себя выяснениями, что меня мучает, не собиралась помочь мне пережить шок и боль, поражающие каждую клетку моего тела.

Чтобы получить результаты немедленно, в первую очередь нужно было изолировать меня от внешнего мира, от любого, кто мог бы не согласиться с ее методами и проявить сочувствие ко мне, а не к ней. В первые дни папины родственники приходили в надежде повидать меня и посмотреть, как мне живется, но мать не впустила их и не дала со мной увидеться. Она хотела оградить себя от любопытства окружающих, чтобы никто не узнал, что на самом деле происходит в ее доме, в ее маленьком королевстве, где она правила железной рукой. Если кто-то приходил и стучал в дверь, она приказывала покинуть частную собственность, осыпая всех угрозами и ругательствами.

– Убирайтесь на хрен! – кричала она им в лицо. – Или я вызову полицию. Убирайтесь к черту!

Она всегда ненавидела родственников отца, особенно тетю Мелиссу, и теперь, когда он был мертв, считала, что они суют нос не в свое дело и терпеть их, выслушивая советы по воспитанию детей, ни к чему. Раз уж я ее сын, их абсолютно не касается, как со мной обращаются в ее доме. Но я был не просто ее сыном; я стал ее собственностью после смерти папы, только ее, и жил, чтобы исполнять ее волю.

Через несколько дней моего пребывания в этом доме, мне сказали, что носить я могу только нижнее белье, потому что я «не заслужил» одежду. Если я отказывался подчиняться какому-нибудь приказу матери, меня жестоко наказывали, так что я быстро научился делать то, что она говорит.

Я мог пользоваться ванной только с ее разрешения, так что вскоре я стал грязным и нечесаным, в противоположность безукоризненной чистоте остального дома. И из-за того, что я стал таким грязным, мне не разрешали пользоваться какой-либо посудой, чтобы я не перенес свои бактерии и микробы на других.

– Ты получил в наследство от своего гребаного мерзкого папаши «грязную болезнь», – сказала мне мама. – Не хочу, чтобы ты заразил остальных.

Если ты маленький мальчик, ты веришь всему, что говорит мама, так что я все принимал за совершенную правду, что я почему-то хуже других. То, что я – собака семьи, домашний питомец, стало дежурной шуткой, и как-то на Рождество мне подарили металлическую миску, какую обычно покупают собакам. Они радостно смеялись собственной остроумной шутке, когда отдавали миску мне, как будто я специально был создан или попал в этот дом, чтобы развлекать их. Все постоянно придумывали новые способы развлечься за мой счет, например, предложить еду в миске, а потом вывалить ее на меня, или плюнуть в еду, а потом заставить меня съесть все до конца. Они называли меня Вонючий Гав и притворялись, что я – настоящий пес.
Я знаю, что пахло от меня ужасно, в основном из-за того, что я непреднамеренно писался, когда меня охватывал страх, и я терял контроль над своим телом. Если бы мне разрешали хоть иногда пользоваться ванной, дом бы не пропах мной и они бы не относились ко мне с таким отвращением.
Время шло, и мной овладевали шок, страх и отчаяние, иногда не дававшие произнести ни слова. Мне хотелось сказать о множестве вещей, но, когда я пытался говорить, мышцы в моем горле словно застывали, отказываясь подчиняться мне и заставляя заикаться и запинаться при попытке выдавить из себя хоть слово. Как будто кто-то душил меня, заставляя молчать. А я мог думать только об отце. У меня перед глазами стоял его образ, объятый пламенем, а в ушах снова и снова звучали мамины слова. Я пытался сказать «Я хочу увидеть папу», хотя знал, что за этим вопросом последуют новые побои, но, как бы я ни старался, язык больше меня не слушался. Уолли первый заметил, что я заикаюсь.

– Я волнуюсь за Джо, – сказал он маме.

– Что, черт возьми, теперь с ним не так? – спросила она.

– Он не разговаривает.

– Наверно, простудился, горло болит, – сказала она. – Все в порядке.

С каждым днем я заикался все сильнее и сильнее. К концу недели мой мозг окончательно потерял контроль над голосом, и я онемел, не в состоянии произнести даже такие простые слова, как «да», «нет» или «помоги». Мама сначала думала, что я просто дурачусь и специально создаю проблемы, но, в конце концов, признала, что Уолли прав, и согласилась отвести меня к врачу. Сидя в приемной, она рассказала доктору мою историю, добавляя необходимую трагедию и пафос, чтобы показать, что она страдает больше всех, потеряв мужа и в одиночку воспитывая шестерых детей.

– Все произошло на глазах у бедного малыша, – сказала мать доктору срывающимся голосом, притворяясь, что едва может сдержать слезы. – Он видел, как любимый папочка сгорает у него на глазах, всего несколько недель назад. Они были так близки, для малыша это такой удар.

Врач осмотрел меня, выслушал ее рассказ и потом объяснил, что, по его мнению, могло произойти.

– Я думаю, Джо онемел от пережитого потрясения, – мягко сказал он.

Очевидно, доктор беспокоился о чувствах матери не меньше, чем о том, что случилось со мной.

– Уильям был таким замечательным мужем и отцом, – снова начала мать. – Это трагедия для всей семьи, но особенно для Джо. А теперь мой малыш еще и потерял дар речи. Когда он оправится от потрясения? Сколько еще он будет не в состоянии разговаривать?

– Это может быть кратковременным состоянием, – неуверенно сказал врач. Он был явно сбит с толку. – Или продолжаться довольно долго. Посмотрим, как будут развиваться события.

Когда мы выходили из кабинета, до мамы уже дошло, что я действительно онемел, а не притворялся. Ее порядком раздражало, что нелюбимый сын снова причиняет беспокойства и пытается привлечь к себе внимание, но подозреваю, что на подсознательном уровне она уже оценила открывающиеся перед ней возможности, даже на этом этапе. Если я не мог говорить, то и рассказать никому ничего не мог.

Пройдет четыре с половиной года, прежде чем я снова смогу нормально говорить, но до этого момента мой мозг оставил меня абсолютно беззащитным перед маминой властью. Лишившись возможности говорить, я был абсолютно беспомощен. После потери голоса мое разочарование выросло еще сильнее и приводило к неконтролируемым вспышкам гнева, во время которых я ломал мебель, разбрасывал вещи и пинал двери в своей немой ярости.
Я не осознавал этого, но чем хуже я себя вел, тем больше играл маме на руку, лишь подтверждая, что я был трудным ребенком, а она – прекрасной женщиной, которой пришлось воспитывать меня в одиночку вдобавок к еще пятерым детям.
Мама наслаждалась жестокостью и, похоже, получала от наблюдения почти такое же удовольствие, как и от собственного участия в процессе. Она создала из подручных материалов некое подобие боксерского ринга во второй гостиной дома и заставляла трех моих старших братьев драться друг с другом, выступая в роли тренера, болельщицы и зрителей. Эта комната была не так хорошо прибрана и обставлена, как остальные, потому что мама выставила всю свою лучшую мебель в другой гостиной. В эту часть дома никогда бы не пригласили постороннего. Здесь остались только старый камин, невзрачный диванчик да кресло. Эта комната могла бы стать уютной гостиной, если бы мы были настоящей дружной семьей. Без сомнения, здесь мама могла расслабиться и отдохнуть, не беспокоясь о крови, попавшей на ковер. Шторы и тюль на окнах этой комнаты всегда были задернуты для дополнительной защиты от любопытных глаз. Даже если мама открывала окна, чтобы впустить немного свежего воздуха, она никогда не раздвигала шторы, и никто из внешнего мира не мог взглянуть в ее личное графство и увидеть, что там происходит. Когда мать была не прочь поразвлечься, она сидела в этой комнате и пила чай, заставляя старших братьев драться снова и снова, словно гладиаторов в Древнем Риме, пока у одного из них не пойдет кровь.

– Вперед! – кричала она, усмехаясь. – Врежь ему! Убей его ко всем чертям!

Если братья пытались отказаться, то получали уже от мамы, а это было намного хуже любых вещей, которые они могли сделать друг с другом. Не важно, было ли им на самом деле больно – она настаивала на продолжении боя до первой крови, ударяя их палкой, если братья пытались остановиться. Она не могла позволить про явить неповиновение, не могла хоть на секунду показать свою слабость или доброту. Ничто не должно было развеять тот страх, на который она полагалась, чтобы править нами. Как только у одного из них начиналось кровотечение, мать позволяла ему выйти с ринга, ставя на его место другого, чтобы определить победителя. Она говорила им, что просто хочет научить их драться, закаляя их, чтобы они могли постоять за себя в окружающем мире, но все это было похоже на то, будто мама сама в себе утоляла жажду крови. Единственный человек, от которого им нужно было защищаться – это их собственная мать.

Большая часть насилия в нашем доме совершалась непосредственно мамой. Если кто-то из нас осмеливался не подчиниться ей или даже просто не так на нее посмотреть, на него немедленно обрушивалась слепая ярость матери. Иногда ей даже не нужна была причина; она просто выходила из себя и выплескивала гнев на того, кто попал под руку. Она хватала нас с Томасом за волосы и буквально поднимала и таскала за них, пока ноги не отрывались от земли, а потом бросала об стену. Иногда мамина сила казалась нечеловеческой. Если ей не удавалось нормально поднять меня в первый раз, мать повторяла «маневр» снова и снова, до первой удачной попытки.

Продолжая спектакль об «обиженной вдове», мама успешно отсудила у автомастерской несколько тысяч фунтов в качестве компенсации за папину смерть, и Граэму вскоре пришлось закрыть дело. Лучший друг отца, Дерек, чувствовал себя таким виноватым, что не смог помочь, когда того охватило пламя, что написал предсмертную записку и на полной скорости съехал с трассы, таким образом покончив с собой. Казалось, что последствия этого маленького порыва ветра будут расходиться вечно, словно круги от брошенного в пруд камня.

Мама решила сломить мой дух и остановить разрушительное поведение раз и навсегда, избивая меня так жестоко и так часто, что я наконец понял: я никогда больше не должен задавать ей вопросы или смотреть на нее, не отводя взгляда. Мать постоянно предупреждала меня, что в следующий раз, когда я ей надоем, она убьет меня, и, валяясь бесформенной кучей мяса на полу, у меня не было причин сомневаться в ее словах. Она даже не пыталась сдерживать свою силу – никакого самообладания, страха покалечить или даже убить кого-нибудь. Для меня стало привычным получать незаслуженные удары по голове или пинки, даже при хорошем поведении я выводил мать из себя, только лишь потому, что напоминал об унижении, через которое заставили ее пройти отец и Мэри.

Тот факт, что я был по-настоящему немым и лишь издавал какие-то писки и визги вместо слов, раздражал ее еще сильнее. Как будто она считала, что я дразнюсь своим хныканьем, умоляющим взглядом и резким киванием, хотя я просто пытался отговорить ее от дальнейших побоев. Она убедила себя, что я не человек; я превратился в ненавистное животное для пинков, ударов и оскорблений, обрушивающихся на меня при первой возможности. Я был похож на избитую собаку, которая крадется в тени с опущенной головой и взглядом, устремленным в пол.

Когда я впервые потерял голос, я нашел другие средства общения. Если мне чего-то хотелось, я показывал на этот предмет и хрюкал, но даже это сводило мать с ума, и вскоре я совсем перестал общаться. Она не скрывала, что с каждым днем ненавидит меня все больше и больше; на этом этапе я ничего не мог изменить.

«Не показывай сраным пальцем», – раздраженно говорила она, отвешивая мне такую оплеуху, что я не мог удержаться на ногах.

«Не смотри на меня, черт тебя дери!»

«Ты воняешь, как дерьмо!»

Все сходило за предлог ударить меня и продолжалось снова, снова и снова. Мать собирала каждую капельку гнева и разочарования, которые вызывал у нее весь мир вообще и мой отец в частности, и обрушивала весь поток на меня. Она поощряла подобное обращение ко мне у других, Ларри и Барри были рады объединиться с ней, наслаждаясь тем, что кто-то в семейной иерархии стоял даже ниже их. Они всегда хотели угодить маме и быстро поняли, что любое издевательство надо мной заработает ее одобрение и удовлетворит их собственные садистские наклонности.

Я продолжал спать на полу в комнате Ларри и Барри. У Уолли была своя комната наверху, а еще одну делили Томас и Элли. Я бы очень хотел спать у них, но был не настолько глуп, чтобы спорить с маминым решением. Я должен был оставаться в спальне весь день, кроме времени принятия пищи, и мне не разрешалось ни с чем играть, особенно с вещами братьев. Если я хотя бы прикасался к одной из их вещей, меня избивали, а у меня не было ничего, с чем можно было поиграть. Скука от сидения на одном месте в течение всего дня усиливала чувства изоляции и разочарования, растущие во мне, пока у меня буквально не начинали чесаться руки, чтобы что-то сломать или разрушить. Но у меня никогда не хватало смелости.

Ночью мне не давали матрас или подушку, только одеяло. Ларри и Барри делили двуспальную кровать. Мое присутствие в доме раздражало их так же, как маму. Они задирали меня при любой возможности и всякий раз, когда бесились и нарушали мамин покой, делали из меня козла отпущения. Она укладывала всех нас спать в шесть или семь вечера, чтобы освободить себе немного времени и напиться в одиночестве. Мы обычно просыпались в четыре или полпятого утра, желая встать и подвигаться. Если Ларри и Барри начинали беситься, дерясь в кровати и пукая друг на друга, мама от этого просыпалась и кричала через стенку: «А ну-ка заткнитесь, на хрен!» – «Это Джо», – кричали они в ответ. Я открывал рот, чтобы заявить о своей невиновности, потому что боялся неизбежно следовавшего наказания, но не мог произнести ни звука. Ларри и Барри победно хихикали, предвкушая скорое развлечение.

Взбешенная тем, что ее разбудили, и мыслью, что я осмелился играть после всего, что она сделала, чтобы усмирить меня, мать влетала в комнату и снова избивала меня. То, что я не мог защитить себя и доказать свою невиновность из-за отсутствия голоса, не играло никакой роли. В любом случае, сомневаюсь, что она бы мне поверила.

Ларри и Барри отлично ладили, водой не разольешь. Они приказывали мне делать что-нибудь, из-за чего я точно должен был попасть в неприятности. В пять лет меня переполняли сдерживаемая энергия и скука, и, жаждущий угодить своим старшим братьям, чтобы избежать их побоев, я легко поддавался их влиянию. Все заканчивалось тем, что я становился единственным пойманным с поличным. Когда что-нибудь случалось, мама всегда обвиняла меня, даже если было очевидно, что я не имею к произошедшему никакого отношения.

«Ничего такого не случилось бы, если бы ты не по явился», – говорила она по поводу малейшего нарушения ее правил, после чего на меня обрушивался очередной град ударов, она таскала меня за волосы. Мой рот был готов разорваться, но из него не вылетало ни единого звука. Горло отказывалось кричать.

Одним мрачным утром, всего через несколько месяцев после смерти папы, у мамы лопнуло терпение. Ей надоело, что ее сон нарушают. Она стянула меня за волосы по лестнице, крича во все горло: «В этот раз ты зашел слишком далеко, чертов маленький ублюдок. Ты меня вконец достал. Я больше не собираюсь это терпеть. С меня, черт возьми, хватит!»

Я действительно поверил, что она наконец собирается убить меня. Мать довольно часто говорила, что когда-нибудь сделает это. Под лестницей была дверь, которая, как я предполагал, вела в кладовку для метел; я никогда не видел, чтобы кто-то открывал ее или упоминал, что там находится, но мне предстояло вскоре это выяснить. Дотащив меня за собой по полу до двери под лестницей, мама распахнула ее. Я увидел еще одну лестницу, ведущую вниз, в кромешную тьму, и меня охватило дурное предчувствие. Что могло быть в кладовке? Может быть, туда мать отводила людей, которых собиралась убить?

Она включила свет, и я впервые увидел подвал. Правда, что это называется «подвал», я узнал позднее. Он не имел ничего общего с чистым, опрятным миром остальных комнат в доме. Здесь витал запах плесени и сырости, а единственным источником света была одинокая лампочка. Стены из грубого кирпича и необработанного дерева были во многих местах украшены паутиной. Мама толкнула меня и начала спускаться вслед за мной, подгоняя пинками и ударами. Внизу была еще одна деревянная дверь, большая и прочная, выполненная в викторианском стиле. Она открыла ее и швырнула меня внутрь последним сильным ударом, как будто я был мешком с соломой, потом включила еще одну лампу, и я смог увидеть весь ужас этого места.

В подвале не было ничего, кроме старого грязного матраса, прислоненного к стене. Мать не могла терпеть меня ни секунды дольше. Она захлопнула за мной дверь и выключила свет. Я слышал, как она чем-то блокирует ручку двери, чтобы я не смог выйти. После того как ее шаги на лестнице затихли, меня окружили тишина и мрак.

Сначала мне показалось, что я остался в кромешной тьме, но глаза постепенно привыкли, и я заметил несколько тонких лучей света, просочившихся через не обожженный кирпич высоко в стене. Этого было достаточно, чтобы я огляделся после наступления рассвета. Даже если бы мама не заперла меня, я осознавал, что не стоит пытаться открыть дверь и включить свет без ее разрешения. Холод пронизывал меня до костей, и я просто дрожал в темноте, оставшись в одних трусах и ожидая, что произойдет дальше. Я слушал, как поезда с грохотом проносятся мимо дома, мечтая иметь возможность забраться в один из теплых, светлых вагонов, которые я видел так много раз, и умчаться как можно дальше от этого места.
Я попал в мир, о существовании которого даже не догадывался несколько минут назад, в мир, который стал моей тюремной камерой на ближайшие три года.

Глава 6 Заключение в тюрьму

Не думаю, что у мамы были какие-то далекоидущие планы по превращению этой маленькой темной подземной комнаты в мою тюремную камеру, когда она впервые впихнула меня туда и заперла дверь. На этой стадии на двери еще не было замка, он появился позже, значит, можно предположить, что мое заключение не планировалось заранее. Думаю, я просто надоел маме тем утром (надоел тот, в ком она видела испорченного и неугомонного ребенка) и она хотела убрать меня с дороги и преподать мне урок раз и навсегда. Но стоило мне однажды попасть в «клетку», как мать поняла, что это идеальное место для меня. Она случайно нашла выход: я совершенно не попадался на глаза, но при этом в любой момент можно выплеснуть на меня злость и обиду, когда она больше не в силах их сдерживать. И держать меня в подвале можно, сколько ей заблагорассудится, ведь никто не спросит у нее отчета.

Когда пропадает ребенок, обычно паникующие и охваченные горем родные и близкие поднимают тревогу, но в моем случае именно они заставили меня исчезнуть, так что кто мог это заметить? Других людей, которые могли беспокоиться обо мне, например Мэри и тетю Мелиссу, мама прогоняла с самого начала. Они и не ждали от меня весточки.

В то время как другие дети играли на улице, греясь под солнцем, ходили в школу, заводили друзей и узнавали много нового, я сидел один в темноте. Насколько мне известно, никто из службы социальной опеки не спрашивал, где я или что со мной. Возможно, они приходили к матери, но ей удавалось убедить их, что все в порядке, рассказав пару-тройку сказок. Она могла сказать, что я переехал, но в этом случае, думаю, ей пришлось бы предоставить хоть какие-то координаты моего местонахождения, чтобы ее слова подтвердились. Мое имя должно было присутствовать в системе, ведь я наблюдался у врача, когда онемел, так что, по крайней мере, у меня должен был быть номер общественного здравоохранения или социального страхования. И я уверен, что мама получала пособие от департамента социального обеспечения за каждого члена многодетной семьи, ей было нужно каждое пенни из этих средств. Так как же все эти службы могли потерять меня из виду и не почуять неладное? Возможно, они были сбиты с толку тем, что я жил по двум разным адресам – у мамы и у Мэри. Или просто были слишком загружены. Не знаю, и вряд ли когда-нибудь это выясню.

После непродолжительного сидения на голом полу в первый день моего заключения, когда я старался расслышать шаги матери, спускающейся по лестнице, чтобы снова меня избить, я нашел в себе мужество встать и расправить матрас на полу. По крайней мере, на нем было удобнее лежать. Я чуть не свалился от спертого, влажного зловония, которое источал матрас. Оно заполнило мои легкие, заставляя хрипеть и задыхаться. Хотя матрас был полон неровностей и острых выступов, я с облегчением перебрался с жесткого, холодного бетона. Я был настоящим хлюпиком, так что и такое улучшение условий было для меня значительным.

Я лежал, уставившись в темноту, и через некоторое время у меня появилось желание пописать. И оно все росло. Я не опустошал мочевой пузырь с прошлого вечера и чувствовал, что он переполнен. И это больно. Я не представлял, сколько времени проведу здесь, и уж точно не решился бы постучать в дверь и попросить помощи или попытаться открыть ее и пробраться наверх в кромешной тьме. Зная, как мама злится, когда я случайно писаюсь, я старался держаться, но боль со временем становилась все сильнее. Мне пришлось сдаться, и я помочился на пол. И даже когда приятное чувство облегчения распространялось по телу, я думал о том, что у меня будут большие неприятности, если мама заметит лужу. Я надеялся, что она не вернется, пока лужа не высохнет, но чувствовал, что это маловероятно. Моча добавила в воздух новый запах, и, хотя я испытал сильное облегчение, в то же время почувствовал себя еще более грязным. Я снова лег на матрас и ждал, что же произойдет, размышляя, настал ли мой конец и буду ли я брошен здесь один, обреченный на смерть от голода и жажды.

Несколькими часами позже я услышал шаги на лестнице, и в моей «камере» неожиданно загорелся свет, почти ослепив меня. Когда мама открыла дверь и вошла, я сразу заметил по выражению ее лица, что она почувствовала запах, и отпрянул, готовясь получить взбучку.

– Ах ты маленькая грязная дрянь! – прорычала мать. Ее губы в отвращении искривились. – Ты даже не приучен жить в доме.

Как и ожидалось, она взбесилась, ведь я посмел запачкать ее дом. То, что это был его самый дальний, грязный и забытый угол, не считалось. Вооружившись новым поводом разозлиться, мама стащила меня с матраса за волосы и сильно избила.

Все еще крепко держа меня за волосы, она опустила меня на колени и изо всей силы макала лицом в лужу мочи, как будто я был крайне упрямым щенком, которого хотели научить больше не гадить. Мать толкала меня с такой силой, что я боялся, как бы она не сломала мне нос.

– Маленький грязный ублюдок! – кричала она, возя меня по луже лицом, а потом позвала Уолли: – Принеси гребаную швабру и ведро!

Когда Уолли второпях спустился к нам, мать со всей силы швырнула швабру в меня.

– Мой, – приказала она.

И смотрела, как я работаю, периодически отдавая указания: «Три сильнее! Больше воды!» Потом она повернулась к Уолли:

– Принеси еще два ведра холодной воды. – И он послушно вернулся наверх, чтобы вылить грязную воду.

Я думал, маме нужна свежая вода, чтобы ополоснуть пол, но как только Уолли принес ведра, она отправила его к себе, а потом окатила меня водой из обоих ведер. От холодной воды у меня перехватило дыхание.

– Ты воняешь, – прорычала мама. – Маленький грязный ублюдок!

Она оставила одно ведро, чтобы я использовал его в качестве туалета. Дверная ручка снова была заблокирована с другой стороны, а я – брошен один в темноте. Я дрожал на мокром матрасе и чувствовал себя самым одиноким существом в мире. Что со мной случится? От чего я умру раньше: от холода или от голода?

Вообще-то, как правило (но не всегда), кто-нибудь из семьи приносил мне еду раз в день, но чем дольше я находился внизу, тем больше меня ненавидела мать и тем меньше хотела кормить меня. Во мне она видела только беспокойство и помеху, предпочитая выкинуть меня из головы. Иногда она приносила мне объедки сама, иногда посылала Ларри и Барри, которые наслаждались новой возможностью поиздеваться надо мной. Они были уверены, что собачку посадили в клетку, так что им не придется больше терпеть ее вонь в своей спальне. Однажды поняв, что, чем хуже они со мной обращаются, тем приятнее будет маме, Ларри и Барри стали пользоваться каждой возможностью удовлетворить свою ненависть и садистские наклонности. Как и раньше, они плевали мне в еду и вываливали ее на пол, заставляя слизывать ее по-собачьи. И это было в тысячу раз хуже на мерзком грязном полу подвала, чем на чистом полу маминой кухни. Если я отказывался выполнять какой-то из их приказов, братья звали маму.

– У Джо был очередной приступ гнева, мам, – говорили они. – Он разбросал свою еду по полу. Что нам делать?

Мама с грохотом спускалась по лестнице, избивала меня и тыкала лицом в еду, чтобы преподать мне урок вежливости и благодарности. Когда мне приносили воду в бутылках, у нее всегда был странный вкус, и я понятия не имею, что в нее добавляли. Иногда крышки бутылок были приклеены, так что мне приходилось прогрызать пластмассу, чтобы получить воду. Мои молочные зубы вскоре стали такими слабыми от недоедания и несоблюдения гигиены, что крошились и ломались от любой нагрузки. Зубная боль добавилась к длинному списку различных болей, от которых я страдал. В конце концов меня перестало волновать, как сильно что-то будет болеть или какая вода на вкус, потому что я был измучен жаждой настолько, что выпил бы что угодно.

Иногда мама забирала даже мои трусы, потому что считала, что я их испачкаю: «Маленький грязный ублюдок. Тебе нужно преподать урок!» – и оставляла меня голым на несколько дней. С внешней стороны двери она приделала задвижку, чтобы не приходилось каждый раз блокировать ручку и чтобы я уж точно не смог выбраться сам. Иногда меня оставляли одного на день или два, и я задавался вопросом: что будет, если все окончательно обо мне забудут? Я все равно предпочитал хранить молчание и мирно умереть, чем стучать в дверь и напоминать о своем существовании. Ведь последний вариант обрушил бы на мою голову еще больше боли и ярости.

Наказывая меня за что-либо, мама часто говорила о папе, и ее удары и пинки сопровождались длинными тирадами: «Черт, он был мерзким человеком и ужасно хреновым мужем. И ты – такой же гребаный засранец, как и он».

Боль, которую отец причинил матери, похоже, не собиралась затихать, а, наоборот, доводила ее до бешенства. Мамина одержимость отцом была сильнее сейчас, после его смерти, чем когда он был еще жив. Может быть, ее бесило, что в смерти он нашел спасение, не дав превратить свою жизнь в еще больший кошмар? И теперь мать отыгрывалась на мне.

«Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю об этом больном ублюдке!» – говорила она, обрушивая новую волну ударов.

Я все еще ловил себя на том, что думаю о папе все время, вспоминая, как нам было хорошо вместе, и желая всем сердцем, чтобы он был жив. Проводя долгие часы в одиночестве и заточении, я мысленно разговаривал с отцом, как разговаривал раньше в машине или мастерской. Я представлял, что он сидит на матрасе напротив и отвечает мне. Когда мои руки и ноги затекали или замерзали, я вставал и ходил по подвалу, пытаясь размяться и воображая, что гуляю с папой. В те дни я испытал все известные человеку эмоции. Иногда я злился на него за то, что он был так беспечен со своей жизнью и оставил меня одного с матерью и остальными, хотя знал, что мне нужна защита. Иногда предавался черному, бескрайнему отчаянию. Больше всего на свете мне хотелось умереть, чтобы я мог быть все время с ним.

– Боже, я хороший мальчик, – молился я. – Пожалуйста, забери меня тоже. Пожалуйста, позволь мне быть с моим папой.

Иногда я мечтал. Я представлял, что у меня прекрасные мамочка и папочка, оба живые и любящие меня, и мы все вместе счастливо живем в прекрасном доме. Эти образы в моей голове казались почти реальными. Мечты помогали скоротать какое-то время, но потом приходилось вернуться от моих видений к реальности, к ноющему желудку, осознать, что все это только у меня в голове, а на самом деле я лежу голодный в темноте и ужасном холоде.

Иногда никто не заходил ко мне так долго, что вед ро, которое я должен был использовать в качестве туалета, наполнялось почти до краев. Когда это происходило, я терпел столько, сколько мог, боясь, что меня снова будут макать лицом в лужу. Но, в конце концов, мне приходилось сдаться. Вонь от ведра становилась такой невыносимой, что любого, входящего в мою камеру, вырвало бы, поэтому все закрывали нос и рот руками, укрепляясь во мнении, что я – отвратное, вонючее существо, ничем не лучше животного в клетке, которую периодически нужно чистить и мыть. После наполнения ведра и образования под ним лужи, я старался найти другое место, где лужа была бы незаметна, но маму ни разу не удалось провести. Заканчивалось все, как обычно, тем, что меня макают в мочу лицом.

Однажды, после того как я пробыл в подвале несколько месяцев, мама сделала неожиданное объявление.

– Ты так воняешь, – сказала она мне, – что даже наверху уже чувствуется. Так что придется принять хренову ванну. Давай, черт тебя дери, шевелись.

Она резко и нетерпеливо повела меня наверх, в ванную, давая мне на ходу подзатыльники. Мама мыла и терла меня с предельной жестокостью. Пока я был наверху, мне показалось, что я слышал в доме мужской голос, и когда меня опять отвели в подвал – я обнаружил, что кто-то был там и установил настоящий замок и дверь теперь закрывалась на ключ. Два поворота ключа – последний штрих в картине моего окончательного заточения. Она должна была пригласить слесаря для выполнения такой работы. Казалось, с этого момента мое заключение получило статус официального. Внутри все оборвалось. Меня будут держать в подвале вечно, пока я не умру? Выглядело все именно так.

Пока мучительно тянулись месяцы, я привыкал к своей клетке, прислушиваясь к звукам на улице (через вентиляцию) и в доме надо мной. Сидя в полной темноте, приходилось полагаться только на уши в получении каждой капли информации, так что мой слух обострился, ведь смотреть было все равно не на что.

Я смог узнавать своих посетителей по их манере открывать дверь наверху лестницы, по скорости и тяжести их шагов. Больше всего я боялся увидеть маму, потому что это неизменно означало избиение. Лучшим моим посетителем был Уолли, когда его посылали отнести мне еду или когда он приходил сам, чтобы составить мне компанию, приободрить и утешить. Уолли не был похож на остальных, и, несмотря на то, что мама специально перед своим уходом наказывала не спускаться ко мне, он всегда нарушал этот запрет, если был уверен, что она не узнает или что ему это сойдет с рук.

Взрослый человек, возможно, сошел бы с ума от столь длительного заключения в одиночестве, особенно в таких ужасных условиях. Думаю, единственной вещью, удерживающей меня от безумия, были визиты моего старшего брата Уолли. Хотя ему на тот момент было уже восемнадцать лет, он боялся маминой жестокости не меньше других и всегда выполнял ее приказы. Но Уолли не получал удовольствия от садизма и издевательств надо мной, и этим он отличался от остальных. Когда мой брат был уверен, что мать не узнает, он всегда был добр со мной. Уолли выглядел, как зубрила – большие очки с толстыми линзами в стиле Бадди Холли, короткая стрижка и веснушки. Я любил его за доброту. Только он был чем-то хорошим в моей жизни в те долгие годы.

Иногда, когда мама развлекалась в пабе, а остальные уже спали, Уолли украдкой пробирался ко мне и приносил немного нормальной еды. Он садился на вонючий матрас напротив меня и читал истории из книг про воинов и юношей, героев и злодеев. Сейчас мне кажется, что некоторые истории Уолли придумывал сам, потому что часто они были подозрительно похожи на мою. Сказки про злых матерей и маленьких мальчиков, которые в конце концов сбежали и жили счастливо до конца своих дней. Думаю, таким образом он хотел подарить мне надежду, что в один прекрасный день все изменится к лучшему, что этот кошмар не будет продолжаться вечно. Уолли относился ко мне как к взрослому, что до него никто никогда не делал. «Тебе уже почти семь, Джо, – говорил он, – пришла пора быть храбрым и сильным».

Я знал, что брат прав, потому что именно об этом были истории, которые он мне читал. Маленькие мальчики становились героями перед лицом опасностей и бед и побеждали зло. Но в то же время я думал, что ему легко говорить, имея свободу и прекрасную теплую спальню, куда можно сбежать от крика и насилия.

Когда мы оставались с ним вдвоем, он даже смеялся над мамой, называя ее забулдыгой. Я не знал, что значит «забулдыга», и у меня не было голоса, чтобы задавать какие-либо вопросы, но представлял, что это как-то связано с маминой работой, считая, что она отлично с ней справляется и получает очень много денег, раз может содержать такую большую семью.

Проводя столько времени в одиночестве и темноте, я все сильнее отставал от своих ровесников не только в представлении и понимании окружающего мира, но и в языке. Уолли был единственным, кто нормально со мной разговаривал; остальные же только ругали и насмехались надо мной, а он учил меня, от него я узнавал что-то действительно ценное. Но я не мог задать брату никаких вопросов, так что даже он мог обучить меня только до определенного уровня. Иногда ему удавалось меня рассмешить, и хотя я смеялся только мысленно, он все равно понимал, что я смеюсь, по выражению моего лица. От этого Уолли и сам начинал смеяться, и на несколько минут я становился счастливым, забывая о боли и отчаянии.

«У мамы в голове шарики за ролики заехали, – говорил он мне, но я не понимал, что это значит. Я смущенно смотрел на него. – Ну, знаешь, винтиков не хватает, – подбирал брат более понятное для меня выражение. – Тараканы в голове!»

Я представлял, как у кого-то в голове могут быть винтики и тараканы. Он часто говорил мне, что у мамы с головой не все в порядке, так что, может, тараканы, винтики и шарики были этому причиной. Маленькие дети почти все узнают о мире, спрашивая у взрослых. Когда у тебя нет такой возможности и ты сидишь целыми днями один и не испытываешь никакого умственного напряжения, то это, безусловно, имеет последствия для молодого, развивающегося мозга. Все это замедлило мое развитие в те годы, подавив способность понимать то, что другие дети моего возраста считали само собой разумеющимся. Я жил в вакууме, отрезанный от нормальной жизни и без необходимой интеллектуальной нагрузки, кроме мимолетных визитов Уолли.

Он пытался помочь мне начать разговаривать, терпеливо пытаясь добиться от моей парализованной гортани хотя бы простейших звуков и вернуть уверенность, которую начисто выбили из меня остальные члены семьи.

«Однажды ты вырастешь и станешь настоящим интеллектуалом, – говорил мне брат. – Это значит умным».

На самом деле я сомневался, что когда-нибудь вырасту, потому что мама часто говорила, что я не доживу до своего следующего дня рождения. Но все равно было приятно слышать это и думать, что кто-то верит в меня и что однажды настанет конец моим страданиям и я сбегу из своей тюрьмы.

Впрочем, время от времени Уолли разыгрывал меня и не всегда по-доброму. Как-то раз на первое апреля он спустился вниз и сказал, что мама упала с лестницы и умерла. У меня как будто камень с души свалился. Я был свободен, и Бог внял всем моим молитвам. Когда Уолли сказал, что это была первоапрельская шутка, я почувствовал, что тяжесть целого мира снова легла на мои плечи, словно я был древнегреческим атлантом.

– Ты не такой везучий, братишка, – сказал он перед уходом. – Но кто знает, может быть, твой день еще придет.

Однажды, когда ко мне пришел Уолли, я никак не мог перестать дрожать. Он сказал, что мое тело отходит от шока, полученного во время очередного избиения мамой пару часов назад. После ее побоев у меня болело все тело. Как-то мое сердце билось так часто и сильно, что Уолли испугался, что я взорвусь. Наверное, когда он это сказал, меня охватила настоящая паника, потому что, увидев выражение моего лица, брат засмеялся.

– Не волнуйся, – сказал он, – я не дам этому случиться.

Уолли всегда очень боялся, что его поймают, когда он спускался ко мне без разрешения, поэтому, как мне казалось, проводил у меня всего несколько минут. Если он слышал через вентиляционное отверстие мамины шаги на дорожке, то точно знал, что у него есть достаточно времени, чтобы вернуться наверх, прежде чем мама обойдет дом и откроет входную дверь. Ко времени своего возвращения мама почти всегда сильно напивалась. Ковыляя из бара, она во весь голос покрывала непристойной бранью обитателей дома. Это несколько замедляло ее движение, так что Уолли по крику всегда мог точно определить ее местонахождение. Я был готов на все, лишь бы не оставаться снова одному в темноте, и прижимался к ноге Уолли, как маленький ребенок, смотрел на него умоляющим взглядом и скулил, как щенок.

– Ты же не хочешь, чтобы твой брат попал в неприятности? – говорил он, пытаясь освободиться от моих объятий. – Ты должен отпустить меня, Джо.

В конце концов он отцеплял меня и легонько отталкивал, чтобы добраться до выхода. Продолжая заталкивать меня внутрь, он закрывал дверь, выключал свет и мчался наверх.

Обычно именно Уолли выносил мое «туалетное» ведро, но ему разрешалось это делать только по указанию мамы. Если она вдруг ловила его за чем-нибудь, что он делал для меня по доброте душевной, ему грозили серьезные неприятности. Уолли объяснял мне, что, когда рядом мама или другие братья, ему иногда приходится притворяться, что он относится ко мне так же плохо, как они. Он объяснял, что поддерживать этот маскарад в наших же с ним интересах. «Если она поймет, что я к тебе хорошо отношусь, – объяснял он, – она больше не даст мне спускаться сюда, и я ничем не смогу тебе помочь».

Однажды Уолли стало так жаль меня, что он взял упаковку печенья и в два часа ночи решил прокрасться вниз, думая, что мама уже спит, но она поймала его прямо перед дверью на лестницу, ведущую в подвал. Я слышал, как она кричит на брата.

– Какого черта ты тут делаешь? Да еще так поздно?! Куда это ты намылился со всем этим?

– Да так. Хотел немного его подразнить, – соврал он, – съесть это у него перед носом.

Но мать не поверила ему, я слышал, как его избивают за этот проступок. Я убедил себя, что это произошло по моей вине. Брат поплатился за сострадание ко мне.

Если бы не тайные посещения Уолли, я думаю, что точно умер бы от голода или просто окончательно сошел с ума за эти месяцы и годы. Только этих визитов мне и оставалось ждать, только они были утешением одиночеству и мукам моего существования. Я уверен, что ни за что не выжил бы без его доброты.

Я не знал, когда ожидать следующих побоев. Иногда мама забывала обо мне на несколько дней, а иногда наказывала меня регулярно. Бывали вечера, когда она была в настроении побить меня и пыталась добраться до подвала после посещения паба, но была слишком пьяна, чтобы попасть ключом в замочную скважину моей камеры. Я съеживался на матрасе, дрожа от страха и слушая, как по ту сторону двери мать шумит, ругается и кричит о том, как убьет меня, рассказывая, какой я маленький ублюдок и как пожалею, когда она доберется до меня. Я выдыхал с облегчением, когда она наконец сдавалась и, спотыкаясь, ковыляла обратно наверх, потому что знал, что проведу в безопасности следующие несколько часов, пока она спит и проходит действие алкоголя.

Я провел в заключении несколько месяцев, прежде чем мать перестала довольствоваться нерегулярными побоями.

Она решила сделать мое наказание более строгим, похожим на ритуал. Мама приказывала Ларри и Барри принести три прочных старых деревянных стула в подвал. Они втроем раздевали меня догола и растягивали на этих стульях. Братья держали мои запястья и лодыжки, пока мать неистово била меня бамбуковыми стеблями, украденными из ближайшего сада, или палкой от метлы.

– Ты дрянной маленький ублюдок, – говорила она, ударяя меня снова и снова. – Я ненавижу тебя! Если бы у меня был гребаный пистолет, я бы вышибла тебе мозги!

Ларри и Барри все время смеялись и подначивали ее:

– Давай всыпь ему, маленькой жопе!

Я хотел кричать, но не мог издать ни звука; вся боль застревала в моей голове. В конце концов я терял сознание, а когда приходил в себя, чувствовал, что снова брошен на матрас и все мое тело ноет от боли, задыхается и едва может пошевелиться.

Однажды я очнулся и обнаружил, что не лежу, как обычно. Пока я был без сознания, мои запястья были привязаны к железной водопроводной трубе над головой. Я все еще был абсолютно голым, и вся моя спина просто полыхала от боли после полученных побоев. Внезапно меня окатили холодной водой из ведра, полностью приведя в чувство. Я задыхался, отчаянно пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, хрипел и визжал. Мама стояла и смеялась, держа в руках пустое ведро.

– Что, нечего сказать, маленький ублюдок? – спросила она. – Где твой поганый отец теперь, когда он тебе так нужен?

Мне удалось поднять голову и посмотреть ей в глаза. Я моментально понял, что этого не стоило делать, и отвернулся, но было слишком поздно. Мать набросилась на меня, схватила за волосы и ударила головой о трубу:

– Не смотри на меня так, ты, маленький кусок дерьма!

Я прикусил язык и почувствовал во рту вкус крови. Я помню, как в тот момент думал, что, будь у меня пистолет, пустил бы себе пулю между глаз, чтобы больше не пришлось терпеть все это. Мама вихрем вылетела из подвала, яростно топая по лестнице. Все мое тело безудержно тряслось, и я снова потерял сознание.

Затем, как я припоминаю, меня резко привел в чувство звук чьих-то шагов на лестнице. О нет, подумал я, только не это, только не снова. У меня раскалывалась голова, в ушах звенело, и я не мог разобрать, кто пришел. Несомненно, в этот раз мать пришла убить меня по-настоящему, как она всегда обещала, и положить конец моим страданиям. Должно быть, я зашел слишком далеко, осмелившись взглянуть ей в глаза, и она вышла из себя, решив, что я совсем обнаглел. Мне с трудом давался каждый вздох, и я чувствовал, как слезы медленно текут по щекам. Ключ дважды щелкнул при повороте.

– Все хорошо, Джо, – сказал Уолли. – Я один. – Он с грустью оглядел меня. – Зачем ты ее доводишь? – мягко спросил брат. – Что я тебе говорил? Никогда не смотри ей в глаза, глупыш! Всегда смотри в пол, когда она болтает.

Наверное, мать дала Уолли разрешение спуститься, потому что он отвязал мои запястья от трубы, на что никогда не решился бы сам. Как только мои руки освободили, я рухнул на твердый холодный пол замертво. Уолли осторожно массировал мои запястья, пытаясь восстановить кровообращение, потом поднял меня под мышки и очень аккуратно переложил на матрас, спиной кверху.

– Знаешь, это все твой отец виноват, – сказал он, нежно омывая мои раны соленой водой, но мне было не до этого. Я испытывал невыносимую боль, да и слушать одно и то же каждый день, пусть даже от Уолли, мне страшно надоело. – Сейчас будет немного больно, – предупредил он, и я стиснул зубы, чувствуя, как соль попадает в порезы.

Мне было приятно, что он обо мне так заботится, хотя соль ужасно жалила. Через некоторое время Уолли встал и сказал мне лежать тихо и ждать его возвращения. Я слышал, как снова закрывают дверь. Потом погас свет. Звук шагов Уолли постепенно удалялся и наконец совсем стих. Меня сильно тошнило, так что пришлось подползти к ведру-туалету. В тусклом свете, пробивающемся через вентиляционное отверстие, мне показалось, что я видел в рвотной массе кровь. Сил вернуться на матрас у меня уже не осталось, так что я просто положил голову на бетон и провалился в столь желанное забытье.

Меня разбудил грохот, с которым Ларри ворвался в подвал.

– Привет, говнюк, – сказал он, сильно шлепнув мне ладонью по спине. – Ой, прости, – засмеялся он, – забыл, что у тебя все болит. Наслаждайся лимонадом, кретин!

Ларри кинул на пол передо мной большую пластиковую бутылку. Когда он ушел, я попробовал ее открыть, и стало ясно, что они приклеили крышку. У меня не было сил сорвать ее зубами, я снова потерял сознание.

Мать оставила в подвале те три прочных стула, чтобы напомнить о том, что мне предстоит в ближайшем будущем. Как будто я мог хоть на секунду забыть. Я лишь мечтал, чтобы у меня снова прорезался голос и я мог бы сказать ей, как сожалею о том, что папа так ее разочаровал. Я мечтал, что могу сказать или сделать хоть что-ни будь, чтобы она перестала меня ненавидеть. Но я не мог, даже если что-то подобное и было возможно. Мамин гнев становился с каждым днем все более свирепым.

Из-за того, что я был измучен до предела и постоянно дышал влажным, затхлым, вонючим воздухом подвала, у меня начала развиваться астма. Я все время задыхался, особенно когда был испуган, а испуган я был большую часть времени. Хрип и свист, издаваемые мной при попытке набрать в легкие достаточно воздуха, стали еще одним раздражителем для мамы, еще одной причиной ударить меня или дать пощечину, от чего я только сильнее задыхался и хрипел. Я ничего не мог поделать. Я был в высшей степени беспомощен. Абсолютно беспомощен.

Обычно я не мог определить, как долго нахожусь в подвале, но день своего семилетия я узнал безошибочно, потому что Ларри и Барри прогремели вниз по ступенькам, начали включать и выключать свет в моей камере и кричать: «С днем рождения, ублюдок! Готов к сюрпризу, заморыш?» Они ворвались в дверь, смеясь без умолку, и я знал, что сейчас будет, потому что со мной делали такое и раньше. Я не был взволнован, только напуган.

– Ты не заслуживаешь никаких подарков, – сказала мама, войдя в подвал вслед за братьями, – потому что ты ребенок лживого, мертвого, ублюдочного предателя.

На каждый день рождения мои братья избивали меня изо всех сил, и в этом году не собирались делать исключения. Они подбросили меня как можно выше, и дали упасть на бетонный пол. Мама одобрительно кивала. Они хватали меня за руки и за ноги, а я неистово тряс головой, давая понять, что мне это не нравится, но они притворялись, что не понимают.

– Говори, если хочешь, чтобы они прекратили, – сказала мать, прекрасно зная, что я не могу.

От падений на пол я получил такой шок, что стал задыхаться.

Как раз когда они закончили, вошел Уолли с подарком в руках.

– С днем рождения, братишка, – сказал он, аккуратно передавая подарок мне прямо в руки.

Я с ужасом посмотрел на него. Что он творит? Это что, шутка? Почему он стал дарить мне подарок при маме? Он ведь точно знал, какова будет ее реакция.

Мама схватила подарок и бросила в стену со всей силы, разрушив его содержимое, каким бы оно ни было. Я слышал хруст. Резко повернувшись, она влепила Уолли сильнейшую пощечину и начала орать и ругаться на него за то, что он осмелился быть со мной добрым, хотя это было строго запрещено, что я не заслужил подарков и должен быть наказан, что мне нужно преподать урок.

– Успойся, мам, – сказал Уолли, стараясь выкрутиться. – Это была просто шутка. Я его просто дразнил, просто хотел побесить. Я надеялся, что ты окажешь нам честь и разобьешь подарок о стену прямо перед маленьким ублюдком.

Это была самая неубедительная ложь, какую я только слышал из уст Уолли. Я не мог поверить, что ему сойдет это с рук, но мама немедленно перестала кричать и начала извиняться за то, что ударила его.

– Прости, сынок, – сказала она, ласково улыбаясь. – Ты знаешь, на меня иногда находит. Маленький ублюдок ни хрена не заслужил! Пусть гниет. – Она рванулась ко мне и прокричала прямо в ухо: – Смотри, что ты заставил меня сделать с моим Уолли, маленький ублюдок!

Я не отрывал взгляд от пола, боясь посмотреть вверх, так что не видел кулак, пока тот не врезался в мою голову. Мать подняла сломанный подарок, развернулась и выскочила из подвала, приказывая Ларри и Барри следовать за ней, а Уолли – закрыть за собой дверь, когда он будет выходить.

Когда я убедился, что все ушли, я взглянул на Уолли, и он подмигнул мне, но я видел слезы, появившиеся на его лице и казавшиеся огромными через толстые линзы его очков. «Прости», – едва слышно прошептал он, прежде чем уйти из комнаты и закрыть дверь, как ему было велено.
Я не осуждаю его за ложь, зная, что он боялся матери не меньше меня. Удивительно, что Уолли вообще отважился рискнуть и принести мне подарок. Вряд ли он совершил бы такую ошибку снова.
Я почувствовал, что последним ударом мама сломала мне еще несколько зубов. Я вспомнил, что мой дедушка раньше держал свои зубы в стакане на тумбочке рядом с кроватью, и вставлял их, когда вставал утром. Тогда я подумал: смогу ли иметь вставные зубы, как у дедушки, когда лишусь всех своих? Но идея вставить эти ужасные пластмассовые штуки себе в рот заставила меня вздрогнуть.

Несколько часов я провел сидя на матрасе, крепко обхватив себя руками и пытаясь сохранить тепло собственного тела, прежде чем снова услышал шаги. Сердце начало бешено колотиться, дыхание перехватило. Неужели очередное избиение? Ключ повернулся, и оказалось, что это Ларри.

– Ну что, недоносок. У меня тут для тебя вкусняшка – очередные объедки, – ухмыльнулся он, держа в руках собачью миску. – Прости, что съели твой праздничный торт, а тебе ничего не оставили. Но если ты будешь хорошо умолять, может, я не плюну в твою еду.

Я умирал с голоду, так что смотрел на него несчастным щенячьим взглядом. Ларри разразился смехом и все равно плюнул в миску, прежде чем вывалить ее содержимое на меня.

– Я добавил немного специй для вкуса, – крикнул он и покинул подвал.

Объедки были покрыты солью и перцем, что делало их практически несъедобными и вызывало тошноту от каждого кусочка, но я был так голоден, что заставлял себя есть. Если бы я не поел, боль в желудке стала бы еще сильнее, так что у меня просто не было выбора.

Шли месяцы, и я кое-как держался. Когда мышцы становились совсем деревянными, я ходил по камере, мечтал о папе или о своей идеальной семье, но в основном напрягал слух в надежде услышать шаги Уолли на лестнице, от которого получал немного еды и человеческой доброты.

Однажды брат сообщил мне новость: у него появилась девушка! Первой моей реакцией было: «Девушка! Фу!» Мне не очень-то нравилась эта идея. Я знал, что никогда с ней не познакомлюсь, потому что никто в здравом уме никогда не приведет девушку в такое отвратительное место, как моя камера. Да и мама все равно никогда этого не позволит. Я сомневался, что она вообще пустит девушку в дом, боясь, что та может все увидеть и кому-то рассказать. Не сказал бы, что и Уолли торопился приводить свою подругу домой. Как он мог показать, что семья сделала с его младшим братом, и ожидать, что она просто промолчит? Наверно, он боялся, что потеряет девушку, если та слишком много узнает. Уолли не мог гордиться тем, что его семья держит пленником в подвале маленького мальчика. Я понимал, и все равно хотел с ней познакомиться.

В то время я не знал, к чему приводит наличие девушки, но в следующие несколько месяцев посещения Уолли стали заметно реже. Думаю, он стал реже бывать дома, может быть, стал гостить у нее. Если у тебя есть выбор, то любое место будет лучше, чем дом нашей матери. Но это означало, что мое существование станет еще более жалким без его помощи.
Иногда я просто лежал на кровати и плакал несколько часов подряд. Из моего рта не вылетало ни звука, кроме слабенького хныканья, но все мое тело сотрясалось от рыданий, грудь болела, а горло словно чем-то заткнули, как будто на меня положили огромный тяжелый груз. В такие минуты я терял всякую надежду. Я действительно верил, что именно такой будет моя жалкая жизнь, день за днем, проведенные в муках, пока мама наконец не выполнит свое обещание и не убьет меня.

Глава 7 Новый мамин ухажер

Думаю, прошло около восемнадцати месяцев с того дня, когда меня впервые посадили в подвал, и не так много времени после моего седьмого дня рождения, когда кое-что наверху изменилось. Мама все еще вела в одиночку свою военную кампанию против папы и его семьи, не позволяя себе упустить ни одного доступного шанса мести, несмотря на то что отец был мертв. Наверное, она встретила Амани, мужа Мелиссы, в пабе и сразу нашла возможность нанести решающий удар по чести отца, совратив мужа его сестры и разрушив ее брак.

Впервые я узнал об этом новом повороте событий в отношениях между членами нашей семьи однажды вечером, когда пытался услышать, что происходит в доме, прислонив ухо к двери подвала.

Иногда это помогало скоротать время. Я услышал, как мама говорит кому-то привести меня наверх, и пулей кинулся на свой матрас, подумав, что они разозлились, учуяв мой запах. Ключ повернулся, и на пороге появился Уолли, подав мне знак следовать за ним. Меня выпускали так редко, что это всегда становилось для меня событием, хотя с каждым шагом мое сердце начинало биться все сильнее от страха перед тем, что со мной произойдет дальше. Я не мог припомнить ни одной встречи с мамой, когда не получил бы хотя бы одного пинка или удара, а обычно она не могла устоять перед соблазном основательно меня избить, чувствуя знакомое раздражение, растущее внутри нее.

Уолли закатил глаза и прошептал: «Забулдыга хочет тебя видеть».

Я последовал за ним наверх, и он поставил меня рядом с Томасом, который уже стоял в коридоре по стойке «смирно», как на параде.

Уолли быстро убрался из дома, видимо, не желая присутствовать при нашем избиении. Я стоял не двигаясь, насколько это возможно, уставившись глазами в пол, прекрасно зная, что любое движение или смена выражения лица может сорвать чеку с гранаты маминой ярости (спровоцировать взрыв). Я слышал, что она что-то нам говорит, но не мог сконцентрироваться на ее словах. Я видел, как шевелятся ее губы, и вот она уже кричит в нескольких сантиметрах от моих ушей, заставляя их звенеть.

Краем глаза я заметил знакомую фигуру. Это был Амани, мой дядя, женатый на папиной сестре.

Мама говорила нам больше не называть его «дядя Амани» и что теперь мы должны звать его «папочка».

– Почему? – наивно спросил Томас, и она влепила ему пощечину за то, что он осмелился говорить.

Его вопрос показался мне забавным, и я не мог перестать улыбаться, чем тоже заработал себе пощечину.

– Наш папочка умер, – не сдавался Томас. – Я не хочу другого папу.

Я окинул его взглядом, восхищаясь его смелостью, но надеясь, что он замолчит. Моему братику было только четыре года, и, очевидно, он еще не научился заботиться о себе в этом доме. Мама злобно хлопнула дверью, а потом ударила Томаса по лицу, приказав отправляться в свою комнату. Он убежал, держась за щеку, а мать схватила меня за горло.

– Хочешь что-нибудь мне сказать? – спросила она. Я почувствовал на лице ее плевок.

Я, как мог, отрицательно покачал головой и закрыл глаза, прежде чем меня настиг сильный удар в ухо. Мать открыла дверь, ведущую на лестницу к подвалу, и бросила меня вниз; в ушах все еще звенело, когда я приземлился внизу, ударившись о пол и стены. Сверху доносился ее крик: «Возвращайся в свою дыру!»

Я проковылял в свою камеру, закрыл дверь и упал на матрас. Правая сторона моего тела была покалечена и словно разбита, особенно в тех местах, на которые я приземлился при полете с лестницы. Я жалел Томаса, который остался с матерью наверху. В такие моменты я был почти рад иметь убежище, пусть даже такое, как моя тюрьма в подвале.

Чуть позже ко мне вдруг вернулась надежда. Может быть, Амани окажется моим спасителем? Хотя папа, в сущности ладивший со всеми, кроме мамы, и недолюбливал его, Амани всегда достаточно хорошо ко мне относился, когда я бывал у тети Мелиссы. Я думал, что, как только он узнает, как мама со мной обращается, сразу сообщит моей тете, что здесь творится, и вместе они помогут мне сбежать. Я помнил, как свирепо тетя Мелисса дралась с мамой в мастерской и как мама боялась ее. Если она придет меня спасать, то шансы на успех были весьма неплохими.

Но когда Амани позднее спустился ко мне в подвал, он не выглядел шокированным от моего состояния и не показал никаких признаков расположения ко мне или просто сочувствия.

Он был высоким, уродливым и жутким. Я хорошо помню родимое пятно около его длинного, толстого носа. Кожа Амани была очень темной, почти черной, а волосы – густыми и вьющимися. Войдя в подвал, он сразу прикрыл нос своей гигантской рукой, чтобы приглушить запах от меня, от матраса и от туалетного ведра. Я уже привык к подобной реакции, потому что все реагировали точно так же, когда входили; даже Уолли иногда сильно тошнило. Запах заставлял маму, Ларри и Барри ненавидеть меня еще сильнее, усиливая их представление обо мне как о каком-то грязном животном неизвестного вида, нарочно издающим такую вонь, чтобы досадить им.

Амани дымил большой сигарой, что, видимо, немного помогало ему справиться с запахом, и разглядывал меня так, будто я был комком грязи, прилипшей к подошве его ботинка. Я осторожно улыбался, надеясь, что он просто изображает ненависть ко мне ради мамы, как всегда поступал Уолли, но в его глазах не было ни намека на сочувствие, только отвращение.

Я был потрясен, когда Амани вышел из камеры, не сказав ни слова, хлопнул дверью и запер ее. Я все еще пытался убедить себя, что он расскажет о происходящем тете Мелиссе, как только ему удастся выбраться из дома, а она приведет кого-нибудь мне на помощь. Но вскоре я осознал, что вызволять меня вообще не входило в его планы. За те несколько минут, что он провел в подвале, рассматривая меня, Амани обнаружил для себя неплохие возможности и намеревался полностью воспользоваться ими.

Чего я тогда не понимал, так это того, что Амани был человеком, который «трахает все, что движется». Он появился в нашем доме, чтобы спать с мамой – или со всеми, с кем еще можно переспать, – и не собирался добровольно рассказывать о своих планах тете Мелиссе. Ему было плевать на мое ужасное положение, на мое состояние; на самом деле, мое заключение натолкнуло его совсем на другие мысли, чем мою мать.

Когда Уолли снова удалось пробраться ко мне в камеру, он рассказал мне немного о нашем новом «отчиме», догадываясь, что меня очень интересует этот вопрос. Не каждый день тебе говорят, что теперь у тебя новый отец.

– Амани приехал из Нигерии, – сказал Уолли, но я понятия не имел, где находится эта Нигерия. Я думал, что это где-то в Шотландии, единственной стране, кроме Англии, о которой я когда-либо слышал. Я поднял брови, чтобы показать свое недоумение. – Это очень жаркая страна, – объяснил брат, – далеко-далеко отсюда, в Африке.

Мне стало любопытно, не солнце ли сожгло лицо Амани в этой жаркой стране, сделав его таким непохожим по цвету на меня, мальчика, чья кожа уже давно не видела дневного света.

– У них там есть слоны, и жирафы, и львы.

Еще он рассказал, что Амани любит целыми днями курить какой-то табак и что я, может быть, уже чувствовал странный запах.

Как только Амани узнал, что я заперт в подвале и никак не могу себя защитить, и понял, что мама будет рада не только позволить ему делать со мной все, что он пожелает, но и понаблюдать за этим, он стал наведываться в подвал достаточно часто. Вскоре звук его шагов приводил меня в такой же ужас, как и шаги матери, Ларри и Барри.

Иногда Амани приходил один, когда в доме становилось тихо. Думаю, все остальные уже спали, когда он рыскал вокруг. Или, возможно, они прекрасно знали, что происходит в это время, но им было абсолютно наплевать. Я слышал, как со скрипом открывается дверь наверху лестницы. Я научился узнавать его шаги так же, как походку остальных. Если я слышал Амани, я знал, чего ожидать. Я лежал с плотно закрытыми глазами, притворяясь, что сплю, но его не беспокоило отсутствие света в подвале, так что я просто зря тратил время на разыгрывание этих спектаклей. Ему было все равно, сплю я или нет. Амани ложился рядом со мной на мерзкий матрас и шептал мне на ухо, чтобы я был «хорошим мальчиком», запуская руку в трусы, если они на мне были, и терся об меня всем телом. Когда он впервые проделал это, я оттолкнул его и затряс головой, показывая, что мне это не нравится и я хочу, чтобы он прекратил. Уолли как-то сказал мне, что никто не имеет права трогать меня в таких местах, и я ему верил. Так что я отбивался и пытался освободиться. Даже в темноте Амани должен был чувствовать, что я сопротивляюсь.

«Не отказывай мне, малыш», – сердито шептал он, хватая меня за гениталии и до боли теребя их. Я не осмеливался снова сопротивляться, потому что Амани был таким же, как мать, – одним их тех людей, которые не терпят неповиновения и не заботятся о том, какую боль причиняют другим при достижении своих целей. Я очень хотел громко закричать, но звук не появлялся, так что я просто лежал неподвижно и надеялся, что будет не слишком больно.

«Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я выколю тебе глаза и отрежу твое хозяйство», – предупредил Амани перед уходом. Но все угрозы были бессмысленны – я не мог разговаривать, так как же я тогда мог рассказать кому-нибудь хоть что-то?

После его прибытия мне дали грязную простыню подходящего размера, чтобы накрыть матрас, и Амани вытирался ей, оставляя после себя мокрое и холодное пятно. Потом он выходил из комнаты, как будто ничего и не было, и закрывал за собой дверь.

Я скоро осознал, что в его понимании меня держали в доме только для его удобства, и мама была счастлива поддержать эту идею. Они с матерью любили вместе спускаться в подвал и насмехаться надо мной и говорить, что я – пустая трата времени и места. Амани быстро перешел от «трений» об меня к тому, чтобы заставлять меня вытворять что-либо перед ним или для него. Я не всегда понимал, чего он от меня хочет, и если не выполнял какое-то из его приказаний должным образом, особенно когда внизу была мать, они оба избивали меня. Казалось, они наслаждаются насилием почти так же, как и сексуальными утехами. После избиения я должен был правильно повторить какое-то действие. Мать оставалась смотреть. Как только Амани заканчивал со мной, он снова бросал меня на матрас, называл «грязным маленьким ублюдком», и они вместе уходили наверх с довольным смехом.

Я часто догадывался заранее, когда должен прийти Амани, потому что перед этим Уолли обычно посылали вылить мое ведро с нечистотами, а мама приходила и разбрызгивала освежитель воздуха, чтобы сделать воздух менее удушливым и отвратительным. Но освежитель мало что мог изменить, когда вонь пропитала уже все предметы в подвале. Я быстро понял, что не было никакого смысла сопротивляться Амани, потому что, будучи в тысячу раз сильнее меня, он мог сделать со мной что угодно. Его руки были просто чудовищно большими. Он смыкал их у меня на шее и говорил, что мне делать, сжимая их ровно с такой силой, чтобы я понял, что выпустить из меня дух для него так же просто, как зажечь спичку.

– Если ты не будешь делать все как надо, – говорил Амани каждый раз, – я убью тебя.

И я был абсолютно уверен, что он на это способен. Я уже знал, что они могут делать со мной все, что им взбредет в голову, и никто не придет меня спасать, так почему они не могут меня убить? Ни у кого в доме не хватало духу пожаловаться на них, даже у Уолли. Если бы я умер, обо мне забыли бы через несколько дней, но, по крайней мере, я был бы с папой и освободился бы от всей этой боли.

– Мама и Амани мастера, – сказал мне однажды Уолли. – Они любят промывать всем мозги, и ты должен быть сильным, чтобы выстоять против них.

Мне нравилось видеть себя воином, противостоящим силам зла, но я не мог постоянно быть сильным, и обычно мои схватки с ними заставляли чувствовать себя не просто побежденным, а разгромленным.

Иногда Амани брал меня наверх, в ванную, и заставлял вставать в ванну перед собой. Он запирал дверь и снимал трусы. Во время одного из таких походов я увидел себя в зеркале и ужаснулся. Кости были видны прямо через кожу. Я смотрел на все испуганным, затравленным взглядом.

– Смотри на меня, – прикрикнул Амани, а потом стал онанировать. Сначала я пытался не смотреть, но он сильно ударил меня по лицу. – Я сказал, смотри на меня! Лучше не беси меня, а то я сделаю тебе чертовски больно!

Потом он поставил меня перед собой и заставил мыться. Мне было стыдно и противно. Никто не говорил мне, что происходящее абсолютно ненормально, но я понимал это на уровне подсознания. Папа никогда не стал бы так делать, не говоря уже о других отвратительных вещах, которые заставлял меня делать Амани. Казалось, будто во время каждого посещения ему в голову приходит новое ужасное сексуальное извращение, и через некоторое время он стал меня насиловать. Поначалу было так больно, что я терял сознание. Меня оставляли истекающим кровью и трясущимся в агонии. После его визитов у меня болели многие части тела, и они не успевали зажить до следующего изнасилования. Для меня началась новая ужасная пытка, отправляющая меня на самое дно отчаяния.

Когда я подумал, что хуже быть уже просто не может, меня лишили последнего оплота счастья и добра. Однажды Уолли спустился ко мне, и по выражению его лица я понял, что он хочет сообщить нечто очень важное.

– Я ухожу, – сказал он.

Должно быть, его поразил появившийся в моих глазах ужас, потому что он быстро отвернулся, как будто чувствовал вину за то, что делает со мной.

– Я собираюсь жить со своей девушкой и наконец отделаюсь от забулдыги.

Ему удалось найти способ сбежать из ада, из окружения нашей семьи, и я завидовал ему. Мне не терпелось последовать за ним, если, конечно, я выживу здесь еще хоть немного.

– Я вернусь за тобой, как только смогу, – сказал Уолли. – Обещаю, я не брошу тебя здесь.

Во мне вспыхнула надежда. Если мне удастся прожить еще несколько недель, говорил я себе, Уолли вернется, чтобы спасти меня, и возьмет меня жить с собой и его милой девушкой, и мы будем счастливой семьей.

Но проходили дни, и ничего не менялось. Я оставался в той же обстановке и ждал, воображая, что Уолли рассказал обо мне кому-то за пределами этого страшного дома. Конечно, они скоро придут искать меня и спасут, вышибив двери и победив мать, Амани и братьев, словно несущаяся на выручку кавалерия.

Я представлял, как их поразит мой вид, когда они меня найдут, и как будут жалеть, и как захотят помочь и будут кормить меня вкусной-превкусной едой и укладывать в чистую, теплую постель. Прошла неделя, другая… и еще много времени, прежде чем моя надежда начала угасать.

Думаю, Уолли никому ничего не рассказал; а если и рассказал, то ему никто не поверил. История о матери, которая держит пленником в подвале немого маленького брата, мучает его голодом и издевается над ним забавы ради, звучала бы как выдумка. И еще, наверно, хотя Уолли и выбрался из дома, он все еще ужасно боялся матери, боялся выступить против нее, потому что она могла придти за ним или сделать что-нибудь с его девушкой.

Так что Уолли просто исчез из моей жизни, и я больше ни разу его не видел. Могу представить, какое облегчение он почувствовал, сбежав от матери, но как он мог оставить меня на их милость, зная, как они со мной обращаются? Как он мог засыпать ночью, зная, что я все еще сижу под землей без единого союзника там, наверху?

– Я присмотрю за тобой, – пообещал мне Амани, и, несмотря на все те мерзкие вещи, которые он творил со мной, это все же пробудило в моем сердце крошечный лучик надежды. – Я буду стараться куда лучше, чем пытался Уолли. Если ты будешь хорошим мальчиком, то получишь его спальню.

Он так часто обещал мне спальню Уолли в последующие несколько недель, что меня захватила эта идея. Я не мог не улыбаться от мысли об удобной, мягкой кровати или даже о нескольких старых детских игрушках Уолли, с которыми я мог бы играть.

– Если будешь делать то, что я говорю, мы хорошо поладим, – заверил меня Амани. Я надеялся, что это правда, потому что теперь он был моим единственным шансом.

Но прошло совсем немного времени, прежде чем мама решила, кто какую комнату получит, и разрушила все мои мечты о том, что я наконец покину подвал. Элли и Томас перебрались в комнату Уолли, а я остался там же, где и был.

Может, Амани и был физически крепким и сильным парнем, но заправляла всем по-прежнему мама. Да его, по сути, ничего и не беспокоило, потому что от нашей семьи он получал ровно то, что хотел. А о большем Амани и не мог мечтать.

Глава 8 Освобождение из подвала

Меня держали в заточении в подвале около трех лет, с пяти до восьми, и никто из внешнего мира не заметил, что я исчез с лица земли. День за днем я проводил в темноте, ожидая нового избиения или изнасилования, голод и жажда разъедали мои внутренности, холод пробирал до костей, а астма сковывала легкие. После того как Уолли бросил меня, никто больше ни разу не проявлял ко мне доброту. Теперь лучше всего было проводить время наедине с самим собой и мысленно разговаривать с отцом, находясь за запертой на два оборота дверью в сохранности от мучителей по другую сторону.

Насколько мне известно, никто из служб социальной опеки не приходил меня искать. Может, я выпал из системы из-за какой-то бюрократической неразберихи, а может, мама спутала им все карты – не знаю. Никто даже не заметил, что меня не определили ни в одну из местных школ, пока Томас не упомянул при своем учителе, что у него и Элли есть еще один старший брат, кроме Уолли, Ларри и Барри. Мать, должно быть, забыла объяснить ему, что мое имя не должно упоминаться нигде, кроме нашего дома.

А может, она ему объяснила, но Томас был достаточно уверен в себе, чтобы не подчиняться ей время от времени.

– У тебя есть еще один брат? Правда? – Учитель был явно удивлен такой новостью. – Как его зовут?

– Джо, – бесхитростно ответил Томас.

– В какую он ходит школу?

– Он не ходит в школу.

Озадаченный таким ответом, учитель должен был передать содержание разговора директору школы, который позднее пригласил маму поговорить об этой проблеме.

– Томас сказал нам, что у вас есть еще один мальчик по имени Джо, – сказал директор.

– О да, – ответила мать. Она была достаточно умна, чтобы понимать, что отрицать мое существование бессмысленно.

– Почему, – спросил тогда директор, – Джо не посещает школу?

– У него проблемы, – ответила мать, могу поспорить, с убедительным выражением нестерпимой муки на лице. – Он немой и почти неуправляем. У него нарушена психика.

– Но почему вы не отдали его в школу? – упорно продолжал директор.

– Он – настоящий разрушитель, – сказала мама, как будто это был универсальный ответ на любой вопрос. – Я не могла допустить, чтобы он находился с другими детьми. Никто не способен его контролировать.

Представляю, как быстро нужно было соображать матери в тот момент. Она должна была знать, в какие неприятности может попасть за то, что не пускала меня в школу целых три года, но, наверно, думала, что если выставить ситуацию в правильном свете и описать, каким я был маленьким монстром, то все обойдется. Со стороны все будет выглядеть так, словно она взвалила на себя всю тяжесть присмотра за мной, что действовала из благородных побуждений, даже если формально нарушала закон. Поскольку я не знал ничего о мире за пределами моей тюрьмы, мое поведение подтверждало все, что она говорила обо мне. Все так долго относились ко мне, как к дикому животному в клетке, что я действительно им стал. Работа любой школы, в которую бы меня приняли, прекратилась бы в тот момент, когда меня представили бы классу с другими детьми. Тем не менее, раз власти были уведомлены о моем существовании, они уже не могли о нем забыть.

– Нам нужно будет прийти и поговорить с Джо, – сказали маме в департаменте социальной опеки, когда до них дошли неожиданные новости, – чтобы узнать его нужды и решить, как лучше всего помочь ему и вам.

Встреча была назначена должным образом, и в день, когда к нам должен был прийти социальный работник, меня вытащили из подвала и отмыли начисто.

– Лучше веди себя хорошо, – предупредила мама, приготовив меня к встрече: почистив мне зубы впервые за три года и небрежно переодев меня в новую одежду, которой я не видел раньше, – иначе я как следует изобью тебя после ее ухода.

После стольких лет, проведенных голышом или в одних грязных трусах, было необычно чувствовать чистый, мягкий материал на своей коже. Все было таким свежим, чистым и диковинным.

Мама отправила меня ждать в свою шикарную гостиную. Эту комнату я никогда не видел прежде, и она внушала мне благоговейный страх своими безукоризненно чистыми украшениями и мебелью, особенно после стольких лет, проведенных среди голых стен, пола, потолка и старого грязного матраса. Когда мама вертелась вокруг меня подобно готовому разорваться снаряду, я чувствовал, что как будто попал на вражескую территорию, и какая-то часть меня даже хотела бы снова оказаться в подвале, в безопасности, за закрытой на два оборота дверью.

Мать дала мне стакан с непонятной жидкостью, но моя рука тряслась так сильно, что я боялся пролить содержимое на узорчатый зеленый ковер. Она так часто говорила мне, что собирается меня убить, что меня начал занимать вопрос: не наступил ли день моей казни, не собирается ли кто придти и забрать меня для убийства, потому что я доставлял матери столько неприятностей и потому что мой отец так плохо с ней обошелся? Каждый раз, когда мать спускалась в подвал, чтобы избить меня или заставить что-то делать, я думал, что пришло время моей смерти. Я всегда с удивлением обнаруживал, что все еще жив после очередной суровой пытки.

– Прекрати трястись! – приказала мне мама, и я изо всех сил постарался удержать свою руку со стаканом другой рукой.

Я был окончательно сбит с толку. Я не мог понять, в чем заключается ее план или когда меня снова побьют. Страх постепенно усиливался по мере того, как я придумывал новые варианты развития событий, и наконец мое сердце начало колотиться, как у колибри. Как они меня убьют? Буду ли я мучиться? Попаду ли я в ад после смерти?

Когда в дверь позвонили, мама отобрала у меня стакан и аккуратно поставила его на кофейный столик, прежде чем впустить социального работника, приветствуя ее в своем доме так, как будто была чрезвычайно рада встрече.

Пока я стоял, дрожа, в ожидании, я слышал, как мама говорит милым, спокойным голосом, каким никогда не разговаривала с кем-то из семьи.

– Здравствуйте, пожалуйста, заходите… Приятно с вами познакомиться… Как мило с вашей стороны, что вы пришли навестить нас… Проходите к Джо.

Когда она вернулась в комнату, ее лицо озаряла улыбка, и она обращалась со мной как со своим самым любимым ребенком.

– Садись здесь, дорогой, – промурлыкала она мне, указывая на угол своего маленького дивана, куда мне раньше никогда не позволяли садиться.

Я ужаснулся при виде женщины, вошедшей в комнату вслед за мамой, и от мысли, что может произойти дальше. Я думал, что эта незнакомая, подозрительно дружелюбная женщина – мой палач. Она подошла ко мне и протянула руку для рукопожатия.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказала она теплым, добрым голосом.

Все что я знал за последние три года с лишним – сплошные побои, так что я подумал, что меня снова собираются бить, и автоматически стал защищаться, укусив ее руку.

Таким образом, я моментально подтвердил все слова матери о том, какой у меня агрессивный и взрывной характер. Женщина закричала, а мои зубы оставались крепко стиснуты на ее руке.

Я не хотел ее отпускать, потому что пока рука оставалась у меня в зубах, она не могла использовать ее, чтобы ударить меня.

– Мне так жаль, – сказала мама, закрывая мне лицо рукой. – Хватит, Джо, отпускай.

Я ожидал, что мама ударит меня в ухо, как она обычно поступала в такой ситуации, и приготовился принять удар, но вместо этого ее прикосновения были нежными и заботливыми.

– Давай, дорогой, – ласково просила она. – Отпусти милую даму.

Когда им наконец удалось открыть мне рот, я начал кричать и пинаться, решив ни за что не сдаваться без боя перед тем, как меня казнят. Я подумал, что мне все равно нечего терять, если они собираются меня убить. Мама держала меня мягко, но крепко. Я даже рискну сказать, что социальная работница была впечатлена ангельским материнским терпением перед лицом такой провокации.

– Теперь я вижу, почему вы не отправили его в школу, – сказала женщина, садясь в одно из кресел. Она держалась за свою пострадавшую руку и нервно наблюдала за мной, опасаясь, что я снова наброшусь на нее.

– Я не могу позволить ему общаться с другими детьми, – сказала мама. – По крайней мере, пока он склонен вести себя подобным образом.

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, – с сочувствием заверила ее гостья, – но я боюсь, что он все равно должен пойти в школу. Таков закон. Мы многое можем сделать, чтобы помочь и ему, и вам.

Я не мог ничего сказать в свою защиту, поэтому был вынужден слушать, как мама говорит все за меня. До своего ухода Уолли пытался помочь мне начать говорить, но на этом этапе я только начал выговаривать одиночные звуки и слоги, такие как «а» или «зе» («the»). Общаться с таким набором слов было невозможно. В глазах работницы социальной опеки я наверняка выглядел как сильно травмированное, буквально одичавшее существо. Хотя представители власти сказали маме, что я должен быть определен в школу, потому что это – закон, никто не мог винить ее за то, что она пыталась отгородить мир от меня, взяв на себя все трудности моего воспитания. Когда представители социальных служб взглянули на записи обо мне, они увидели, что я действительно стал свидетелем смерти собственного отца и в результате этого онемел, и все кусочки пазла аккуратно вставали на свое место. Семейный врач подтвердил все, что сказала мама, включая то, что она приводила меня на осмотр вскоре после папиной смерти и что к тому времени я уже потерял способность говорить.

– Он очень агрессивный ребенок, склонный к разрушительному поведению, – написал он, вспоминая то, что рассказывала ему мать, и, очевидно, отчетливо запомнив наше посещение.

У матери на все было готово объяснение.

– Он увидел своего отца, охваченного огнем, и его мозги тоже поджарились, – объясняла она, используя эту придуманную фразу и повторяя всем, кто готов был слушать. – Вот почему он такой дерганый. И очень привередливый едок тоже. Поэтому он худой как щепка и так плохо выглядит. Для нас он – одно сплошное беспокойство. Он так плохо ест, что стал тощим, и у него все зубы сгнили.

Мать продолжала болтать без умолку, как будто эмоциональное напряжение от всего этого было сильнее, чем она может вынести, и говорила, что теперь, когда нашла доброго человека, готового выслушать, она должна излить ему душу и рассказать обо всех своих переживаниях.

– Мы знаем, что вы – хорошая мать, – заверила ее социальная работница, полностью поддаваясь этому спектаклю. – Но вы поступили неверно, оставляя Джо дома и пытаясь разобраться с проблемой собственными силами. Мы можем вам помочь. Для этого мы и существуем. Вы должны доверить нам сделать все возможное для него, для вас и для вашей семьи.

Маме, похоже, нравилось получаемое внимание. Ее первоначальное беспокойство по поводу того, как будут развиваться события, когда меня обнаружат, развеялось; она нашла способ не только выйти сухой из воды после того, что вся семья вытворяла со мной на протяжении последних трех лет, но и выглядеть настоящей матерью-героиней.

Как только социальная работница ушла, еще раз заверив нас, что все будет в порядке, мама сняла с меня новую одежду и отправила обратно в подвал. Я был даже рад спуститься, пока не сделал чего-нибудь, что мать сочла бы неправильным и не вышла из себя. Когда я вновь оказался заперт в темноте, я сел на матрас и начал как следует обдумывать только что произошедшее, пытаясь понять, что все это значило.

Как только я понял, что эта женщина на самом деле приходила помочь, а не убить меня, мне пришло в голову, что мое положение может значительно улучшиться. Теперь внешний мир знал о моем существовании, и мама столкнулась с очевидностью, что она больше не может держать меня в подвале. Если я пойду в школу, то смогу завести друзей, и мне не придется все время проводить в одиночестве.

Действительно, спустя несколько дней меня отвели наверх, и мама сказала, что теперь многое будет по-другому.

– Если ты обещаешь, что будешь хорошо себя вести, – сказала она, – можешь вернуться в комнату Ларри и Барри.

Помня, как мои старшие братья относились ко мне в прошлом, я бы с гораздо большим удовольствием предпочел жить в комнате Элли и Томаса, но знал, что такой вариант даже не рассматривается, так что просто никак не показывал своего протеста. Я не хотел рисковать и снова раздражать маму, выглядя неблагодарным за ее предложения, особенно теперь, когда все начинало складываться в мою пользу.

– Теперь нас больше устраивает, чтобы ты вышел из подвала, – сказала мне мать, – потому что Амани хочет использовать его для других целей.

Думаю, она просто старалась скрыть, что ей приходится делать то, что не входило в ее планы, и чего ей не хочется делать только из-за социального работника. Мать хотела, чтобы все выглядело так, как будто это она решила вызволить меня из тьмы, как будто я получил достаточное наказание за мои прошлые преступления и теперь должен получить еще один шанс пожить в кругу семьи, чтобы она посмотрела, усвоил ли я урок и исправился ли.

Впрочем, когда я подумал, что ко мне будут относиться так же как и к остальным членам семьи, я глубоко ошибался. Несмотря на то что мне разрешили жить в комнате братьев, мне все еще было запрещено трогать их вещи, и у меня по-прежнему не было своих. В первый вечер, когда меня выпустили из подвала, мама позвала меня спуститься из спальни, куда я был сослан, вниз, на кухню пить чай. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, пока я спускался по ступенькам и до меня доносился запах горячей еды, но я не знал, какого приема ждать от остальных. Вся семья сидела вокруг стола, и я нерешительно переступил через порог кухни, когда увидел, что между ними есть один свободный стул. Я ни разу не сидел с ними за столом с тех пор, как умер отец, и был смущен и взволнован, робко садясь на стул. Я был ужасно голоден и с трудом мог поверить, что получу нормальную горячую еду на тарелке. Амани странно на меня смотрел, и я избегал его взгляда, упорно уставившись в стол прямо перед собой, решив вести себя хорошо и никого не расстраивать, чтобы не лишиться шанса нормально поесть. Меня несколько настораживало то, что все ведут себя очень тихо, как будто ждут чего-то, что должно случиться с минуты на минуту.

– Какого хрена ты делаешь? – крикнула мать.

Я не понимал, что я сделал не так, но Амани ударил меня тыльной стороной ладони так сильно, что я отлетел на кафельный пол, туда, где, по их мнению, мне было самое место.

– Как ты осмелился сесть с нами, парень? – прорычал он мне. – Что я говорил тебе о том, как себя следует вести, а, маленький ублюдок?

– Меня от тебя тошнит, – пожаловалась мать, награждая меня еще одним точным ударом.

– Забирайся под стол, – скомандовал Амани, пока Ларри и Барри давились от смеха. Когда они бросили мою еду на пол, топча ее ногами и приказывая слизывать каждый кусочек, я понял, что на самом деле ничего ни капельки не изменилось.

Теперь, когда я больше не жил в подвале, мне сказали, что в доме устанавливаются новые правила, при нарушении которых я буду немедленно брошен обратно в свою клетку. Моя одежда должна всегда храниться в гардеробе наверху, и носить ее мне разрешается только в школу или если кто-то приходит к нам домой. Амани сказал, что я всегда должен надевать одежду при посторонних из-за моих синяков и шрамов.

– Ты выглядишь омерзительно, – сказал он мне. – Настоящее месиво.

Пока я никому не был для чего-нибудь нужен, я должен был сидеть в углу спальни, подальше от окна, и ничего не делать, пока мне не найдут занятие. Если меня заставали играющим или я проявлял неповиновение каким-то еще образом, я всегда получал кожаного ремня Амани. Мне никогда не разрешали играть вне дома. Все выглядело так, как будто меня просто перевели в другую камеру, только эта была теплее, светлее и лучше пахла. Бывали моменты, когда я скучал по уединению своего подвала. Внизу я даже не представлял, как медленно тянется время, но в спальне у меня перед глазами всегда были часы, и я гипнотизировал их взглядом целыми днями, мечтая, чтобы время летело быстрее, чтобы кончился еще один день и приблизилась та заветная минута, когда смогу сбежать. Так же, как Уолли. Звук часов становился в моей голове все громче – «тик-так, тик-так» – с каждым днем. Я пытался заткнуть уши пальцами, чтобы не слышать тиканья, но это не помогало.

– Ты больше не можешь спать на полу, – сказала мама. – Ты пачкаешь комнату, и от ковра начинает пахнуть. Теперь будешь спать в одной кровати с братьями.

Ларри и Барри не очень-то понравилась эта идея, и они все время пинали и били меня, чтобы показать, как сильно я им не нравлюсь.

– Ты воняешь, – говорили они. – Ты безобразный маленький ублюдок.

Амани запретил им бить меня по лицу, потому что синяки мог заметить кто-нибудь из социальной службы, но в остальном они были вольны делать что угодно. Вскоре братья поняли, что, имея меня под боком, они могут столько раз срывать на мне свою сексуальную неудовлетворенность, сколько захотят, и по очереди насиловали меня, а иногда еще и друг друга, чтобы получать удовольствие вместе. Им, похоже, нравилось это делать, но меня они всегда заставляли, потому что мне это не нравилось. Мне было больно. Если я пытался сопротивляться их желанию, Ларри и Барри наговаривали на меня матери, обвиняли в плохом поведении, и она меня избивала. Я соглашался почти на все, чего они хотели, потому что даже это было лучше, чем побои от матери. Я знал, что она никогда не примет мою сторону в борьбе против них и что надо мной всегда висит угроза быть отправленным обратно в подвал. Иногда я боялся уснуть и проснуться от того, что мои братья со мной делают, и, когда наконец проваливался в сон от усталости, моментально оказывался в одних и тех же кошмарах, снова и снова.

Мне снилось, что я крадусь вниз по лестнице, пытаясь сбежать от Ларри и Барри и добраться до входной двери. Я видел, как из-под двери брезжит белый свет, словно тонкая полоска свободы на горизонте, но чем сильнее я пытался добраться до нее, тем сильнее чувствовал, как меня затягивает назад что-то огромное, и все происходит как в замедленной съемке. Если мне и удавалось добраться до заветной двери и открыть ее, я немедленно просыпался в ужасе. Даже теперь мне иногда снится этот же кошмар. Мой зад практически постоянно мучительно болел по утрам от того, что со мной ночью вытворяли братья, и часто он даже кровоточил, а я боялся, что запачкаю постельное белье или ковер. За это всегда следовало жестокое наказание.

Амани продолжал забирать меня к себе в кровать в любое время, когда хотел удовлетворить свою похоть, несмотря на то что я был уже не в подвале и все в доме легко могли увидеть, что он со мной делает. Амани совершенно не беспокоился о сохранении всего в секрете, потому что его вообще не волновало чужое мнение. Вся семья была в курсе происходящего. Все прекрасно знали, чем он занимается. Может быть, он проделывал это и с другими – я не знаю, мы никогда не обсуждали подобные вещи. Как будто не было ничего необычного в том, что взрослый мужчина, когда бы ни захотел, занимался сексом с восьмилетним мальчиком в доме его (мальчика) матери. Как будто это было совершенно нормальной практикой в этом мире. Словно я находился там для всеобщей выгоды. Я отчасти понимал, что моя жизнь будет именно такой, потому что она ни капли не изменилась с того момента, как мать привела меня к себе после смерти отца.

Я обнаружил, что Амани проводит дома не каждую ночь. Я узнал, что он все еще бывает у тети Мелиссы, так же как и у мамы, и мечется между ними, обманывая обеих. Полагаю, что Амани говорил тете Мелиссе, что уезжает на работу в другой город, и она не сразу раскрыла этот обман и обнаружила, каким детальным был план мести матери. Не знаю, что мать чувствовала, снова деля своего мужчину с другой женщиной. Но в этот раз именно она украла чужого мужа, так что, должно быть, чувствовала себя лучше, чем когда ее собственный муж ей изменял.

Когда я узнал обо всем этом, я робко надеялся, что Амани как-нибудь упомянет Мелиссе о том, как со мной плохо обращаются. Она наверняка должна была спросить, что происходит в том доме. Неужели ей не интересно, как у меня дела? Но, наверно, он сказал ей, что со мной все хорошо, потому что я никогда не видел и не слышал ее.

Каждую ночь перед сном мама следовала установленному порядку. Она отводила Элли и Томаса наверх в туалет, потому что в противном случае они надули бы на матрас, и начала брать с ними и меня. Мать будила нас своим криком около полуночи и вытаскивала за волосы из кровати. К этому времени она всегда была уже пьяна, и алкоголь питал ее злобу и обиду на нас, заставляя постоянно бить меня и Томаса.

«Встать!» – кричала мать, и мы должны были стремглав нестись в ванную, чтобы избежать ударов и пинков, которыми она пыталась подгонять нас по дороге.

Напряжение и неудобство этой ситуации всегда давило на маму, от чего у нее на лбу вздувались вены, а глаза наливались кровью. Как будто над нами возвышался Невероятный Халк, пока мы занимались своими делами. Если дома был Амани, он ждал ее в постели, и мысли об этом были сами по себе отвратительны. А мать теряла терпение, стремясь поскорее вернуться к нему. От нее разило алкоголем, когда она наклонялась и орала нам в лицо оскорбления. Я заканчивал первым, и она всегда давала мне подзатыльник, когда я проходил мимо, направляясь обратно в постель. У Томаса никогда не получалось быстро сделать свои дела, когда позади стояла мать, подгонявшая его криком.

– Ты думаешь, я тут стою, потому что мне делать не хрен? – кричала она. – В чем твоя долбаная проблема?

Я с головой прятался под простыней, пытаясь заглушить крики моего младшего брата, пока мать гонялась за ним по ванной, ловила за волосы, поднимала в воздух и потом бросала об стену. Я уже научился к тому времени одной уловке и сам старался поскорее удариться о стены, зная, что этого достаточно, чтобы она была удовлетворена и успокоилась. У Томаса этот трюк получался не так хорошо, и иногда он просто шлепался на пол, так что мать бросала его снова и снова, пока не получалось так, как она хотела.

Однажды она пришла за нами такой пьяной, что потеряла равновесие и упала, гоняясь за Томасом. Мать сильно ударилась головой о стену, и меня это порадовало. Я даже слышал, как Ларри тихонько посмеивается на другой стороне кровати. Не упуская свой шанс, Томас рванул в свою комнату, пока мама все еще была внизу. Мы все умолкли, зная, что теперь она по-настоящему рассвирепеет. Она неуверенно поднялась на ноги и начала клясться, что на этот раз точно убьет Томаса.

Я испугался, что мать действительно способна на это, слез с кровати и постарался защитить его, бешено тряся головой, как будто это могло хоть чем-то помочь, когда она набросилась на нас.

– Какого хрена ты не в своей постели, маленький ублюдок? – спросила она.

Мать нанесла мне несколько сильнейших ударов по голове, потом схватила за щеки и бросила через всю спальню, как будто я ничего не весил. Затем она подняла Томаса за горло, повернулась к лестнице и с силой швырнула вниз. Я слышал, как его маленькое тело бьется о каждую ступеньку на пути вниз. Я прекрасно знал, как это больно, после всех тех случаев, когда меня бросали по лестнице в подвал. Потом все на несколько секунд затихло, прежде чем я услышал бешеный крик Амани. Он ругался на мать:

– Ты какого черта тут натворила? Она повсюду!

– А, мать твою, это всего лишь кровь, – крикнула она в ответ перед тем, как скрыться в другой комнате. После этого я уже не слышал, о чем они говорят.

Десять минут спустя я услышал звук приближающейся «скорой помощи», рев сирен и скрип тормозов около дома. Входная дверь открылась, и я постарался расслышать, о чем говорили внизу.

– Он потерял равновесие на лестнице, – говорила мать врачам своим коронным спокойным голосом, и они приняли ее историю без всяких возражений и вопросов.

На эту ночь у нас остановилась мамина сестра Пэт, и она согласилась сопровождать Томаса в больницу. Пэт приезжала к нам время от времени, и обращение с нами в этом доме, похоже, не казалось ей неправильным; я думаю, что ее так же воспитывали ее родители. Примерно через час после того как Томаса увезли на «скорой», зазвонил телефон, и я слышал, как мама ответила. По ее тону мне стало понятно, что она говорит с Пэт.

У меня создалось впечатление, что полиция не приняла ее историю с такой же легкостью, как бригада «скорой помощи», потому что мама спросила: «Полиция едет сюда? Прямо сейчас?» Я слышал, как она рассказывает Пэт, что Томас должен отвечать на их вопросы. Я не мог расслышать всех слов, потому что Барри храпел.

Когда Амани услышал, что полиция едет сюда, он быстро смотался из дома, натягивая одежду прямо на бегу. Когда он ушел, я услышал, как мать приближается к нашей спальне. Я закрыл глаза и притворился спящим, но она схватила меня за волосы и вытащила из кровати.

– Спускайся на кухню, – приказала она мне.

Я подчинился так быстро, как только смог, не желая быть сброшенным с лестницы, как Томас. Я видел кровавые брызги на ступеньках, на полу и на стенах в прихожей. Мама последовала за мной на кухню и достала из выдвижного ящика самый большой и самый острый нож, какой смогла найти. По выражению ее лица я понял абсолютно точно, что на этот раз она собирается убить меня, как уже обещала много раз. Ее лицо скривилось от гнева. Она приближалась ко мне. Мать схватила меня и крепко прижала к горлу нож. Я не мог перестать дрожать, хотя и боялся, что порежусь об острое лезвие, если дернусь хотя бы на дюйм.

– Я не буду повторять то, что сейчас скажу, – прошипела она. – Тебе понятно?

Я едва заметно кивнул.

– Сейчас приедет полиция и будет задавать вопросы о том, как упал Томас. Я скажу, что вы с ним затеяли драку наверху, и ты толкнул его с лестницы. Ты все понял?

Я снова кивнул.

– Хороший мальчик.

Мама отвела нож от моего горла и убрала его обратно в ящик. Потом она сделала нам обоим по чашке какао, как будто ничего не произошло и мы каждый вечер вот так запросто проводим вместе на кухне. Мать одарила меня большой притворной улыбкой, протягивая чашку с дымящимся какао, чтобы успокоить меня перед приездом полиции и чтобы я перестал трястись.

В дверь постучали, и она пошла открывать, еще раз предупредив меня:

– Помни о том, что я сказала.

Я кивнул и осторожно сделал маленький глоток горячего напитка. Я услышал, как шипела полицейская рация, пока мама вела их на кухню. Я слушал, как мама рассказывает свою историю, и она звучала из ее уст так убедительно, что я был уверен, что ей поверят, как всегда.

– Проходите на кухню и поговорите с ним, – пригласила она.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказал полицейский, входя в дверь.

Это был высокий мужчина с громким, глубоким голосом. Я взглянул на него и потупил голову, стыдясь лжи, которую мне придется поддержать. Он повторил все, что только что услышал от мамы.

– Все было так? – спросил полицейский.

– Он немой, – объяснила мама. – Вам придется задавать ему вопросы, на которые он сможет кивать или мотать головой.

– Ты дрался со своим маленьким братом, Томасом? – спросил он после минутного раздумья.

Я кивнул.

– Ты толкнул его с лестницы? Кивок.

– Не слишком умно с твоей стороны, согласен? Кивок.

– Мне жаль твою бедную маму и бедняжку Томаса. Ты понимаешь, что ты очень сильно провинился?

Кивок.

– Ты будешь впредь хорошим мальчиком ради своей мамы? – И он сурово посмотрел на меня.

Я кивнул еще раз. Полицейский пожал мою руку и попрощался, а я чувствовал такой гнев и обиду, что готов был взорваться. Если бы я только мог говорить. Если бы у меня только была возможность и смелость рассказать ему, как мать бессовестно лжет. Она проводила его обратно к входной двери, всю дорогу беззаботно болтая, как будто за всю свою жизнь не совершила ни единого проступка, а я продолжал глотать свое какао, пока она не вернулась на кухню. Я хотел выпить как можно больше, пока она не забрала его или не вылила на меня.

– А теперь возвращайся в кровать, маленький ублюдок, – крикнула она, войдя на кухню, и я бросился по окропленным кровью ступенькам обратно наверх.

Томасу в ту ночь наложили на голову более двадцати швов, а я еще раз произвел на представителей власти впечатление агрессивного и жестокого ребенка, в то время как мать вновь выглядела, как великомученица.

Почти никто, кроме нашей семьи, ни разу не становился свидетелем жестокой стороны маминой личности. Она была похожа на доктора Джекилла и мистера Хайда – светлая и милая для представителей закона, но стоит дверям закрыться за их спинами, как она превращалась в отвратительное чудовище.

Но было одно исключение – наш сосед Падди. Падди был родом из Ирландии и пил почти так же крепко, как и наша мать. Я не понимал ни слова из того, что он говорил, но знал, что Падди ненавидит мать, потому что он кричал на нее, когда выпивка придавала ему необходимую храбрость. Он называл мать «большой толстой ведьмой». Мама избивала его несколько раз, но Падди, похоже, никогда не учился на своих ошибках, «спонсором» его храбрости были «Гиннес» и виски. Однажды ночью, вскоре после того, как меня выпустили из подвала, нас всех разбудил его крик с улицы под окнами спальни. Я разобрал мамино имя среди неразборчивой, пьяной брани и слышал, как мать встает, спускается по лестнице и открывает входную дверь. Ларри выпрыгнул из кровати и поспешил к окну спальни, чтобы посмотреть, чем кончится дело.

– Давай, мам! – подбадривал Ларри. – Блин, она опять надерет ему задницу!

Теперь я мог расслышать мамин голос, заглушающий крики Падди:

– Грязный ирландский ублюдок, я тебе покажу, как стучать посреди гребаной ночи ко мне в дверь.

– Пойди, посмотри на это! – Ларри позвал Барри. – Скорее.

Барри выскочил из кровати, чтобы занять зрительское место, но я даже не шевельнулся. Я не хотел смотреть, потому что знал, что она будет делать, и боялся представить, что случится с бедным стариной Падди. И я все равно знал, что Ларри и Барри побьют меня, если я попытаюсь к ним присоединиться. Я мог следить за развитием событий по их комментариям и по шуму, доносящемуся с улицы. Вот мама делает захват за горло и выбивает окно дома Падди его собственной головой, оставляя его истекать кровью на острых зазубренных осколках сломанного стекла.

– Закройте окно и возвращайтесь в свою долбаную кровать, – крикнула она мальчикам, прежде чем вернуться в дом, громко хлопнув дверью.

Мать легла обратно в кровать, как будто ничего не произошло. Не думаю, что мы слышали что-то еще о Падди после той ночи. Он был не таким человеком, который мог бы прийти в полицию со связной историей и настоять на том, чтобы ей выдвинули обвинения. Если бы он был на такое способен, мать бы на него не лезла. Она была слишком умна, чтобы попасться на такой мелочи. Не важно, насколько она бывала пьяна, ее инстинкт самосохранения позволял ей держаться подальше от неприятностей.

Глава 9 Я иду в школу

Начался сентябрь, а вместе с ним и новый учебный год. Власти решили, что я должен ходить в обычный класс с другими детьми моего возраста, но ко мне будет приставлен специальный учитель, чтобы помогать в учебе.

Я все еще не мог произносить ничего, кроме нескольких примитивных, неразборчивых звуков, и, конечно, не умел ни читать, ни писать. Мне было восемь лет, и все дети в классе уже проучились в школе три или четыре года, так что по умственному развитию сильно опережали мальчика, который провел это время, сидя в одиночестве в темном подвале.

Я знал немного о том, чего ожидать от школы, в основном из рассказов Уолли, но было достаточно трудно подготовиться к полномасштабной атаке на мои чувства со всех направлений, когда я снова окунулся в суматоху настоящего мира. Я провел целых три года буквально наедине с собой, в темном и молчаливом мире, а теперь я попал в ослепительный свет дня, меня окружали толпы детей, которые носились вокруг, сталкивались друг с другом и смеялись; звенели школьные звонки, учителя громко делали замечания, и повсюду разбрасывались книги. Было так много странных лиц и так много правил, которые я должен был запомнить, чтобы приспособиться и стать частью всего этого. Наверное, я выглядел как странное и нервное маленькое существо, когда впервые переступил порог школы и не имел ни малейшего представления о том, что меня ждет. Меня окружили дети, которым было интересно обнаружить среди себя странного нового мальчика.

– Привет, – сказали они, обступив меня со всех сторон, уставившись на меня, рассматривая, оценивая и пытаясь понять, внесу ли я что-нибудь новое в их жизни. – Как тебя зовут?

– Он не разговаривает, – сказали им мои братья.

– Как это, не разговаривает?

Все отступили назад, в их взглядах читалась смесь любопытства и подозрения. Детям не нравятся странные или отличающиеся от них ребята. Я понял, что завести друзей мне будет здесь совсем не просто.

Каждое утро, когда мне нужно было идти в школу, порядок оставался неизменным. Моя одежда была аккуратно разложена на краю кровати, и я должен был постараться быстро одеться и не запачкать ничего кровью из мест, измученных ночью Ларри и Барри. Как только я одевался, я переходил в угол комнаты, который все они называли «грязный угол», и ждал, пока мне скажут, что делать дальше.

Мама звала меня, когда была готова, и разрешала съесть два кусочка хлеба, тонко намазанных маслом, и выпить воды. Хлеб подавался в моей собачьей миске, а вода – в пластиковом стаканчике с моим именем на нем, потому что мне не позволялось загрязнять посуду, которую использовали остальные члены семьи. Мне, в общем-то, было все равно, ведь, по крайней мере, еда выдавалась регулярно, и я не чувствовал постоянно такой ужасный голод, как раньше в подвале. Ларри и Барри сопровождали меня в школу. Они возмущались тем, что на них висит такая неприятная работа. Я шел в пяти-шести шагах позади них, с поникшей головой, погруженный в мысли о папе, не в силах выбросить его из головы. Я считал камни мостовой, чтобы отвлечь себя от его голоса, звучащего в голове.

– Давай быстрее, Джо, – ворчали они. – Хватит копаться. Мы скажем маме, если ты не пошевелишься.

Нам с Томасом запрещалось заниматься физкультурой в школе, потому что тогда нам пришлось бы раздеваться перед другими людьми, и мама писала справки, чтобы нас освобождали от занятий. У меня была астма, а у Томаса – врожденный дефект межжелудочковой перегородки сердца. Вероятно, у него действительно был такой дефект при рождении, но он довольно быстро исчез и никогда не доставлял ему никаких проблем. В школе мать сказала, что ему опасно выполнять какие-либо физические упражнения, и учителя предпочли не спорить с этим. Для меня это было большим облегчением, потому что я не хотел, чтобы другие мальчики задавали вопросы по поводу наших шрамов и синяков. Мне не пришло в голову, что если кто-нибудь из преподавателей увидел их, то забеспокоился бы о нашем состоянии, что привело бы к нашему спасению. Никто раньше не пытался нам помочь, и я знал, что у мамы было заготовлено объяснение для каждой ранки, которая могла вызвать подозрение.

«Ах, мальчики все время дерутся и бьют друг друга», – сказала бы она, если бы пришлось. Или: «Он упал с лестницы, потому что носился как угорелый, обычное дело».

Еще меня волновало то, что если бы кто-нибудь из мальчиков спросил Томаса о том, что на самом деле произошло, тот выложил бы все как на духу о появлении у нас всех этих ссадин и шрамов, потому что всегда был уверенней меня. Меня и так достаточно дразнили, не хватало еще, чтобы одноклассники обнаружили, что семья использует меня в качестве боксерской груши.

Даже после того как я каждый день стал посещать школу, обстановка дома не разрядилась. Как только закрывались двери и задергивались шторы, мать продолжала управлять семьей старыми жестокими способами. То, что я ходил в школу, не имело никакого значения, потому что я все еще не мог говорить и рассказывать истории. Но даже если бы я мог, сомневаюсь, что маму это хоть сколько-нибудь беспокоило. Она была уверена, что запугала меня так же сильно, как и остальных. Никто из нас не посмел бы выдать ее, боясь последствий и обвинений во лжи. Мы все искренне верили, что она способна убить нас, если мы слишком ее доведем. Если я слишком доставал мать, она извинялась перед учителями и удерживала меня дома, говоря всем, что я болен, и бросала меня обратно в подвал до тех пор, пока ее настроение не улучшится.

Вскоре после начала семестра мать оставила меня одного в подвале на целых три дня из-за какого-то моего поступка, который показался ей вызывающим, и не позволяла никому спускаться проведать меня или принести хотя бы объедков.

Я знал, сколько времени прошло, потому что видел через вентиляционное отверстие, как день сменялся ночью три раза. На второй день голодания боли в желудке стали такими сильными, что я свернулся калачиком и начал раскачиваться взад и вперед и, пытаясь обмануть желудок и убедить его, что он полон, старался представить, что я только что съел яблоко. Я выпил бутылку воды, оставленную матерью, к концу второго дня, и думаю, что к тому времени начал постоянно терять сознание. Я пытался съесть маленькие кусочки пластика, откусанные от бутылки, чтобы облегчить боль от голода, но она только усилилась.

На третий день мать отправилась проведать бабушку. Я слышал ее шаги на дорожке во дворе, но у меня просто не осталось сил поднять голову, чтобы посмотреть, как ее тень пройдет по стене. Немного позднее я услышал, как кто-то спускается по лестнице и открывает дверь.

– Вот, парень, – сказал Амани. Он всегда называл меня «парень» или «малыш», никогда не используя мое имя. – Я сделал тебе чай и тосты.

Сначала я не поверил, что он говорит искренне. Я был уверен, что он опять ведет какую-то свою игру. Наверное, он положил в тосты что-то, от чего меня стошнит, или плюнул в чай, или того хуже. Но в то же время я был так голоден, что не хотел упускать шанс поесть, даже если за это пришлось бы заплатить какую-то ужасную цену. Я лежал неподвижно, не в силах даже сесть. Я почувствовал запах теплых тостов, что заставило работать мои слюнные железы, и челюсть болезненно сжалась в предвкушении. Амани склонился надо мной, оторвал кусочек тоста без корочки и поднес к моим губам. Я боялся, что кусочек может быть отравлен, но не мог сопротивляться голоду и открыл рот, позволяя положить в него тост. Это было так не похоже на Амани, что я не знал, чего ждать от него дальше.

– Все по-честному, парень, – мягко сказал он. – Все в порядке, можешь поесть. Тебе станет лучше.

Я закрыл глаза и открыл рот, чтобы съесть еще, ожидая получить удар по голове рукой или ногой, пока жевал, но ничего подобного не происходило, и тост был очень вкусным. Прошло несколько секунд, и я открыл глаза и увидел, что Амани просто сидит и наблюдает за мной, ожидая момента, когда я смогу сесть и сделать пару глотков чая, который он принес.

– Хорошо выглядишь, парень, – сказал он. – Прости, что так плохо с тобой обращался. Знаешь, это все твоя мать. Она говорила делать мне эти вещи. Она вызывала самое худшее во мне.

Я вздрогнул, когда Амани положил свою огромную ладонь мне на голову и натянуто улыбнулся. Я мог поверить в то, что он думал так, как говорил, но сомневался, что маме пришлось его долго уговаривать, чтобы он делал со мной все то, что он делал. Я хотел склонить Амани на свою сторону, показав каким смирным я бываю в его присутствии, словно он был полубогом или кем-то вроде того, но уверен, что глаза все еще выдавали, какой страх я испытывал. Он продолжал свои попытки быть дружелюбным и убедить меня, что это искренне. Амани сказал подняться с ним наверх и помог подняться по ступенькам и идти. Он отвел меня в мамину гостиную и посадил на диванчик, несмотря на то что я был все еще грязным от подвального пола. Я сидел на самом краешке диванной подушки, боясь оставить след, который мать сможет заметить, потому что, вернувшись, она бы обязательно меня наказала за это.

– Я приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое попозже, – сказал Амани. – Постарайся быть поаккуратнее и не пролей чай на мебель твоей матери.

Зазвонил телефон, и, когда Амани поднял трубку, я понял по его голосу, что он говорит с мамой.

– Нет, любимая, – уверял он ее. – Он жив и здоров. Я дал ему тостов и чая, и теперь он как новенький.

Неужели она поверила, что, наконец, убила меня? Не поэтому ли она уехала и отправила Амани проверить, как там я?

– Когда он приедет? – спросил Амани. – Через пятнадцать минут? Ладно… Нет, я уверен, что теперь он будет хорошим мальчиком.

Он оглядывался на меня, пока говорил, как будто предупреждал о чем-то, и я все сильнее убеждался в том, что он добр со мной по какой-то причине, что у него есть какие-то планы на мой счет.

– Пошли со мной, – сказал Амани после того, как повесил трубку, и мы направились наверх, в спальню, и у меня замерло сердце от мыслей, что он собирается со мной делать. Я стоял в нескольких шагах позади него, чтобы успеть отпрыгнуть, если он повернется и захочет ударом столкнуть меня с лестницы, но Амани продолжал притворяться, что хочет быть со мной добрым, как будто мы были на одной стороне. В спальне он достал мою школьную форму и сказал надеть ее. Я не понимал зачем, ведь в тот день я не собирался идти в школу, но подчинился в любом случае. Когда я оделся, Амани отвел меня в мамину комнату.

– Садись на кровать, – приказал он, и я подчинился, опасаясь, что мать может неожиданно вернуться и застать меня здесь, но в то же время ужасно страшась не подчиниться Амани.

Потом я услышал, как кто-то постучал во входную дверь.

– Оставайся здесь, – сказал он. – И чтобы ни звука!

Я услышал внизу голос другого мужчины, когда Амани впустил его. Их отдаленные голоса и смех вызывали у меня мурашки, очевидно, они не хотели, чтобы я услышал, о чем они говорят, как будто заключали сомнительную сделку. Я сидел в ожидании на краешке кровати, потом услышал на лестнице шаги, и дверь открылась. Вошел низкий мужчина, с толстым пузом и редкими волосами. Футболка была слишком коротка для него, а брюхо свисало над ремнем. В руках у него была большая черная сумка.

– Привет, приятель, – сказал он. – Меня зовут Дуглас. Я твой друг. Можешь звать меня дядя Дуглас.

Я пытался найти за ним Амани, но того и след простыл.

– Хочешь конфетку? – спросил Дуглас, закрывая за собой дверь. Я осторожно кивнул, и он положил мне в руку какое-то драже, которое я разжевал и быстро проглотил, чтобы никто не успел его отобрать. Конфета была вкусной, и мои слюнные железы снова заработали на полную мощность.

– Уау? – Он удивился моему рвению и усмехнулся. – Понравилось, да?

Дуглас дал мне еще одну конфетку. Я не мог понять, почему он так добр ко мне, но не собирался упускать шанс бесплатно поесть конфет. Он совсем не казался мне агрессивным, так что я немного расслабился.

– Тебе не о чем волноваться, – сказал Дуглас. – Я здесь, чтобы помочь тебе.

В этот момент Амани высунулся из-за двери, и я подумал, что он услышал последнюю фразу и собирается избить гостя.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, конечно, – ответил Дуглас. – Он отличный парень.

– Ну хорошо, – осклабился Амани, показывая все свои огромные зубы. – Я оставлю вас двоих наедине, чтобы вы получше узнали друг друга.

В моей голове вертелось столько мыслей, что я не мог сосредоточиться ни на одной из них или понять, что здесь происходит. Я чувствовал опасность, но не мог понять, откуда она исходит. Мама могла быть такой же милой иногда, но снова превращалась в чудовище в мгновение ока. А что, если дядя Дуглас поступит так же, если я скажу что-нибудь не то, или не так на него посмотрю?

– Ух, ты такой славный парень, – говорил Дуглас, и от его слов я испытывал приятное чувство гордости. Я не привык к комплиментам. – Давай сыграем в веселую игру?

Прошло очень много времени с того раза, когда кто-то проявлял ко мне такой интерес или был со мной так добр. Никто не предлагал мне играть после папиной смерти. На самом деле мне даже запрещали даже думать о чем-то подобном. Дуглас сел на кровать рядом со мной и начал меня щекотать. Потом дал мне еще конфету. Когда он оказался совсем близко, я почувствовал, как от него плохо пахнет – смесью застоялого пота, неприятного запаха изо рта и нестиранной одежды, – но мне было не привыкать к неприятным запахам. После трех дней, проведенных в подвале, от меня тоже пахло далеко не альпийской свежестью. Пошарив в своей сумке, Дуглас достал камеру.

– Можно я сделаю несколько твоих фотографий, чтобы показать своей жене? – спросил он. – Ты не против?

Я кивнул, и он дал мне еще одну конфету. Мне вполне нравилась идея пофотографироваться. Папа тоже фотографировал меня, когда был жив, потому что гордился мной и хотел показать мои фотографии другим.

– Тогда ляг на кровать, – сказал Дуглас.

Я лег, размышляя о том, что, возможно, меня собираются усыновить и поэтому он хочет показать жене мои фотографии. Мне нравилась эта идея. Все что угодно, лишь бы избавиться от мамы.

– Здесь жарко, почему бы тебе не снять свой джемпер? – Дуглас помог мне стянуть джемпер через голову и расстегнул несколько пуговиц на моей рубашке. – Так лучше, – сказал он, дав мне еще одну конфету. – Давай-ка посмотрим, успеешь ли ты снять рубашку и штаны, пока я считаю до десяти, – продолжил он. – Если успеешь, я дам тебе еще конфет.

Я провел так много лет в одних трусах, что мне не показалась странной эта просьба. Конфеты, вдобавок к чаю и тостам, заметно улучшали мое состояние. Дуглас сказал мне немного попрыгать на кровати для еще нескольких фотографий, и я с радостью выполнил его просьбу. Я годами так не веселился.

– А теперь сними трусики, – сказал он как бы между делом, – и ложись обратно на кровать.

И в этот момент как будто кто-то нажал кнопку «выключить веселье», и у меня в голове одновременно зазвонили все колокола тревоги. Я сидел абсолютно неподвижно и помотал головой. Это уже было из разряда тех вещей, которые меня заставляли делать мать, Амани, Ларри и Барри. Я хотел продолжать веселиться и не хотел испытывать боль.

– Не стесняйся, – усмехнулся Дуглас, видя, что я сомневаюсь, как будто я просто дурачусь. – Это шутки ради.

Я снова помотал головой.

– Не будь непослушным, – сказал он, и в его голосе прозвучали нотки угрозы, от которых я вздрогнул. Мне захотелось плакать. – Будь хорошим мальчиком, или мне придется позвать твоего папочку.

Я еще раз помотал головой и неожиданно получил такую сильную пощечину, что был просто ошарашен. Дуглас поднял руку, чтобы нанести еще один удар, но я уже подпрыгнул и вонзил свои зубы в боковую сторону его ладони. Я сжимал рот все сильнее и сильнее, так же как тогда с социальной работницей. Я почувствовал вкус крови, но не разжимал челюстей из страха, что может произойти, если я отпущу его руку. Дуглас взвыл от боли, и через несколько секунд примчался Амани и ударил меня по голове так сильно, что челюсти едва не хрустнули. Мой рот открылся, и Дуглас смог отскочить, махая со всей силы рукой. Амани впал в такую неистовую ярость, в какой я еще ни разу его не видел, вытащил свой ремень из брюк и начал бить меня им снова и снова, пока Дуглас держал меня на кровати, чтобы я не смог сбежать. Потом Дуглас сел мне на голову, вдавив ее в матрас. Я не мог пошевелиться или защитить себя, когда они начали насиловать меня по очереди. Впервые надо мной надругался кто-то, не принадлежащий нашей семье. Они вытворяли со мной омерзительные вещи, какие я никогда не делал раньше и которые причиняли мне ужасную боль, и снимали друг друга за этими занятиями на фотоаппарат Дугласа.

Когда они закончили со мной, Амани схватил меня за волосы и тащил до самого подвала, точно так же, как сделала бы мать. Я несколько раз спотыкался на лестнице, но он не ослаблял свою хватку.

– Просто, черт возьми, не можешь делать, что тебе говорят, да, парень? – кричал он. – Ничего, скоро научишься.

Последним пинком Амани толкнул меня в камеру, оставив голого истекать кровью на бетонном полу. Когда ко мне через несколько часов вернулись силы, я смог заползти на матрас. Во мне кипела необычайная ярость, питаемая голодом, который тосты и конфеты подавили лишь ненадолго. Я пытался кричать, чтобы выпустить гнев, но мое горло все еще не поддавалось. В голове все как будто сжалось, и я боялся, что развалюсь на части. В конце концов я поднялся на ноги и начал пяткой стучать в дверь, громче и громче, как безумное животное, помещенное в клетку. Мое сердце бешено стучало. Амани снова ворвался в подвал. В зубах он сжимал сигару.

– Маленький ублюдок! Думаешь, ты тут самый умный, а?

Я набросился на него с кулаками, стараясь со всей силы ударить по животу, но он просто стоял и смеялся над моими жалкими попытками. Наконец, устав от насмешек, он взял меня за горло и поднял в воздух. Я почувствовал жар его сигары и подумал, что он собирается выжечь мне глаза. Он выпустил мне в лицо облако дыма, и сигара упала на пол.

– Посмотри, что ты наделал!

Я едва мог дышать – и был уверен, что умру. Амани бросил меня через всю комнату, словно я был пушинкой. Я врезался спиной в стену и упал без сил на матрас. Задыхаясь, я смотрел, как он приближается ко мне, расстегивая ширинку своих штанов. Он достал свое хозяйство и, прежде чем я смог уклониться, он помочился мне на лицо.

– Мучает жажда, да? – смеялся он, пока я пытался не захлебнуться и не дать ни одной капле мочи попасть мне в рот. – Почему же ты просто не попросил попить?

Закончив, Амани издал горлом булькающий звук и плюнул мне в лицо, прежде чем повернуться и пойти к двери.

– Если понадобиться что-нибудь еще, – сказал он, – только свистни. – И он засмеялся в восторге от собственной шутки.

Подняв сигару с пола, Амани снова сунул ее в рот, закрыл за собой дверь и выключил свет.

Я лежал в темноте, пытаясь разобраться в том, что случилось со мной в этот день и чем это все обернется в будущем.

Глава 10 Дрессировка

После первой встречи с дядей Дугласом, Амани приводил еще несколько человек в мою камеру, чтобы заниматься со мной сексом. Обычно они приходили на выходных или на каникулах, но иногда меня оставляли дома в будние дни и отводили в подвал. И я точно знал, что мне предстоит.

Складывалось впечатление, что после опыта с дядей Дугласом я прошел какой-то странный тест и показал, что готов к «выставлению на продажу». Все они были сильными, и я быстро оставил бессмысленные попытки сопротивляться или отбиваться. Я был просто хлипким девятилетним мальчиком, а они – взрослыми крепкими мужчинами. Каждым сопротивлением я только зарабатывал побои, и это лишь откладывало неизбежное. К тому же мое неповиновение означало, что мне причинят гораздо больше боли, чем мне пришлось бы вынести, если бы я не сопротивлялся, а даже содействовал. Лучше было позволить им делать со мной то, что они хотят, чтобы все закончилось как можно скорее и они ушли, оставив меня в покое. Амани продолжал говорить, что все, что происходит в подвале или в доме, должно оставаться в строжайшем секрете. Он врал, что это будет для моего же блага, если никто не узнает.

– Если кто-нибудь узнает об этом, – говорил он мне, – они пойдут в полицию, и тебя посадят в тюрьму.

Я верил ему, потому что один из людей, приходивших ко мне в подвал, сказал мне, что он – полицейский, и у меня не было причин сомневаться в правдивости этого утверждения. Этот полицейский позаботился о том, чтобы я узнал, что он посадил уже множество таких же маленьких мальчиков, как я, и он всегда использовал со мной свои стальные наручники. Наверное, это прибавляло остроты ощущениям.

– Если ты когда-нибудь придешь к моим друзьям в полицейском участке и расскажешь о том, что тут происходит, – предупредил он меня, – я узнаю об этом, вернусь сюда и убью тебя. Ты понял?

Я всегда кивал с опущенным взглядом, так как не хотел, чтобы они подумали, будто я бросаю им вызов или слишком осмелел. У меня не было причин сомневаться, что все эти мужчины захотят меня убить, если почувствуют, что это необходимо для их защиты. Может быть, им это даже понравится. Но мне все равно никогда не приходило в голову рассказать кому-то. Со мной их секреты были в безопасности. После всего того, что произошло со мной за последние несколько лет, я сомневался, что кто-нибудь поверит, или поможет мне, или сделает мою жизнь хоть в чем-то более сносной. Если даже полицейские вытворяли такие вещи с детьми, к кому мне оставалось обратиться? К тому же, я не мог понять, почему они думали, что я могу хоть что-нибудь кому-то рассказать, ведь я все еще не мог ни говорить, ни писать. Моя ситуация была абсолютно безнадежной. Из-за своего молчания я был полностью отрезан от окружающего мира.

Наверное, как раз на этом этапе мать поняла, что может заработать приличную сумму денег на тех услугах, которые меня заставляли предоставлять друзьям Амани. Она начала злорадствовать во время моих избиений, говоря, что собирается заработать на мне кучу денег, но я тогда не понимал, что она имеет в виду. Я думал, что это как-то связано с винтиками и шариками в ее голове, о которых говорил Уолли; может быть, они отвечали за ее воображение. Как мог маленький мальчик вроде меня принести ей кучу денег, особенно учитывая то, что я не выходил из дома никуда, кроме школы?

Постепенно до меня дошло, что посетители нашего дома, такие как дядя Дуглас, должны были платить ей за возможность делать со мной, что они хотят. Хотя я всегда делал такие вещи для членов семьи бесплатно, мне все равно стало интересно, может ли это приносить какую-то пользу, несмотря на то что причиняло боль и я ненавидел это делать. Может, мама будет больше меня любить, если мне удастся заработать для нее немного денег? Если у меня будет хорошо получаться, рассуждал я, возможно, она даже позволит мне регулярно питаться и спать в теплой комнате, чтобы я был в хорошей форме и здоров и дольше смог бы работать для нее.

– Дядя Дуглас собирается забрать тебя на денек, – сказала она через пару недель после его первого посещения. Потом она еще долго орала, чтобы убедиться, что я понял, как сильно она меня накажет, если я не буду делать точно то, что велено, когда я буду с Дугласом.

– Тебе больше не будет больно, если будешь делать, как говорит мамочка, – сказал мне Амани, когда пришел забрать меня и отвести куда-то. Я кивнул, чтобы показать, что все понял. Я старался не смотреть на него. – Но если кто-нибудь узнает, – продолжал Амани, – я тебе глаза, на хрен, вырежу. Пошли.

Я покорно последовал за ним наверх, в ванную, без единой догадки о том, что может меня ожидать. Он приказал мне встать под душ и грубо помыл меня водой. Я думаю, он хотел избавиться от всех неприятных запахов от меня, включая запах его собственной мочи.

– Ну что, ты готов к этому, парень? – смеялся он. – Готов к продаже?

Я помню, как Уолли говорил мне, что никому не разрешается трогать меня в интимных местах. Он казался единственным человеком из тех, кого я встречал, который верил в это, так что я полагал, что он ошибался. Уолли не был похож ни на одного другого члена семьи, так что, возможно, это он был странным, а не они. В любом случае, теперь он ушел, так что, возможно, Амани, мама, Ларри, Барри и дядя Дуглас были в порядке, и мне просто нужно было смириться со всем, что они от меня хотят. Все в моей жизни причиняло боль, как физически, так и психически, и те годы, которые я провел, пытаясь справиться со всем этим, сделали меня немым, обозленным и несчастным. Я устал даже думать о своем положении, потому что от этого все равно ничего не менялось.

В тот день, когда дядя Дуглас пришел забрать меня, деньги открыто передавались из рук в руки в прихожей, но я не знал сколько, потому что не осмеливался смотреть куда-либо, кроме пола. Если бы мать заметила, как я смотрю на заключение подобных сделок, меня бы избили. Дядя Дуглас был так же мил с мамой, как и она с ним; любой посторонний наблюдатель подумал бы, что это за ней он приехал, так они друг с другом кокетничали. Пока он ждал в прихожей, мама затащила меня на кухню для «подготовительной беседы», как она это называла.

– Так, маленький бесполезный ублюдок, – прошипела она. – Точно выполняй все, что говорит дядя Дуглас. Он – мой лучший клиент, и если я узнаю, что ты не следовал его указаниям, когда ты вернешься, я тебя убью, на хрен! – Мать схватила меня за горло и уставилась мне в глаза: – Мы друг друга поняли?

Я кивнул, она вцепилась в мое запястье мертвой хваткой и отвела меня обратно к Дугласу. Он сжал мое запястье даже крепче матери. Я полагаю, он боялся, что я убегу, как только окажусь на улице.

– Когда ты хочешь, чтобы я привез его домой? – спросил он.

– Около восьми? – предложила она. – Развлекайтесь. Веди себя хорошо, Джо.

Любой, случайно услышавший их разговор, подумал бы, что мама провожает меня и моего любимого дядюшку на дневную прогулку в зоопарк. Дуглас улыбнулся мне, провожая к своему темно-синему «форду», даже открыл передо мной заднюю дверь, как будто действительно был моим дядей и мы на самом деле собирались вместе отлично провести выходной.

– Хороший мальчик, – ободряюще сказал он. – Забирайся. И пристегни ремень.

Когда он захлопнул за мной дверь и пошел садиться за руль, я запаниковал и предпринял отчаянную попытку вырваться на свободу. Я крутил ручку двери, надеясь убежать через нее. Не знаю, о чем я думал и куда мог убежать, но я точно не хотел ехать с Дугласом. Меня охватил панический страх, и все внутри сжалось, когда ручка повернулась, но дверь осталась плотно закрыта. Я как будто попал в кошмар, где не мог управлять ни тем, что меня окружало, ни тем, что со мной происходит.

Дуглас должен был слышать, что я пытаюсь сделать, но никак не подал виду, сев на свое место и снова улыбнувшись мне через плечо. Он отлично знал, что мне никак не выбраться из машины; когда мы тронулись, я заметил, что ручки для опускания задних стекол сняты. Словно я был заключенным, которого перевозят в полицейском грузовике из одной тюрьмы в другую.

Как только я понял, что сбежать мне не удастся, я решил не рисковать и не шуметь, чтобы Дуглас или мать меня не избили. Так что я сидел спокойно и ждал, что произойдет дальше. Я знал по прошлому опыту, что, если нагло на него взгляну или буду отбиваться, меня изобьют.

Я заметил, что перед ним лежит Библия. В последующие месяцы я обнаружил, что он всегда носит с собой экземпляр. Трудно представить, как вещи, прочитанные им в Библии, согласовались с тем, чем он занимался в жизни. Дуглас не был похож на человека, которого хоть иногда мучает совесть. Возможно, он убедил себя, что каким-то образом делает богоугодное дело. Всегда, когда он ждал кого-то и у него выдавалась пара свободных минут, он открывал Библию и читал несколько страниц из нее. Он часто бормотал что-то себе под нос в такие моменты, как делают чокнутые старики в парках. Может быть, Дуглас даже надеялся таким образом застолбить себе местечко в раю. Что ж, мечтать не вредно.

Поездка продолжалась около часа, и большую часть времени Дуглас говорил. Его голос становился то веселым, то злым, пока он рассказывал о вещах, которые любит делать с такими маленькими мальчиками, как я, и с маленькими девочками тоже. Я не хотел это слушать, но не был особенно шокирован его словами, потому что слышал подобное много раз из уст Амани, Ларри, Барри и других людей, которых Амани приводил ко мне в подвал.

Я думал, что знаю практически все о том, что такие люди, как дядя Дуглас, любят делать с детьми.

Когда мы подъехали к пункту назначения, он завел машину на укромную стоянку и начал на меня кричать, точь-в-точь как мама, объясняя, что, если я буду шуметь или плохо себя вести, он меня убьет. Достав нож из бардачка, он начал размахивать им в воздухе. Помня, каким жестоким он был у нас дома, я не сомневался, что Дуглас не преминет им воспользоваться. Он пугал меня не меньше матери или Амани.

Когда Дуглас решил, что достаточно меня запугал, он двинулся дальше, и через несколько минут припарковался на стоянке деревенского отеля. Он спрятал машину за углом, чтобы ее не было видно из здания, заглушил мотор, повернулся ко мне и последний раз предупредил, чтобы я ему не перечил, а потом показал пистолет, который держал в кармане. Я не уверен, был ли это настоящий пистолет, или только игрушка, но этого хватило, чтобы привести меня в ужас. Этого пистолета я испугался даже больше, чем ножа в бардачке.

– Если попытаешься сбежать, – сказал он мне, – я застрелю тебя и порежу на маленькие кусочки.

Я был так напуган, что почти описался.

Дуглас вылез из машины и с силой захлопнул за собой дверь. Потом открыл багажник и затем заднюю дверь, вытащил меня из машины и завел за нее, потом поднял на руки и бросил в багажник, словно старый чемодан.

– Не ерзай и молчи, – приказал он. – Услышу от тебя хоть звук – ты покойник.

Он хлопнул крышкой багажника, оставив меня дрожать в темноте и слушать его удаляющиеся шаги. Я думал, насколько мне хватит воздуха: задохнусь ли я до того, как он вернется? Сколько времени пройдет, прежде чем обнаружат мое тело? У меня было чувство, что я уже лежу в гробу.

Наверное, дядя Дуглас пошел зарегистрироваться в отеле и получить ключ от номера. Через несколько минут я услышал снаружи женский голос. На долю секунды я засомневался, не стоит ли позвать на помощь и не постучать ли в крышку багажника, но отказался от этой идеи, вспомнив, как убедительно звучали слова Дугласа, когда он говорил о моем убийстве, и подумав, что эта женщина могла быть его подругой, так же как мама. Голоса снова затихли. Спустя еще несколько минут снова послышались шаги.

– Здесь только я, – прошептал дядя Дуглас. – Все будет хорошо.

Он открыл багажник и вытащил меня. Я дрожал, но он, очевидно, тоже нервничал, оглядываясь вокруг вороватым взглядом.

– Будь хорошим мальчиком, тогда не будет больно, – сказал он. – Ты знаешь правила.

У него в руках был золотой ключ, прикрепленный к большому номерку на пластмассовом кольце. Дуглас поспешно вел меня через какие-то кусты к двери номера в швейцарском стиле, стоящего немного поодаль от остального отеля. Одной рукой он держал меня, а другой открывал дверь. Внутри была большая спальня с двумя кроватями. Дуглас закрыл и запер дверь за нами, потом задернул шторы и сразу повел меня в смежную с комнатой ванную. Потом он сказал мне раздеваться и забираться с ним под душ.

Когда мы оба оказались под водой, он начал трогать мои интимные места, говоря, как ему приятно, и вдруг поднял меня за подмышки так, чтобы мое лицо оказалось напротив его. И тут Дуглас как будто впал в бешенство. Он целовал, лизал и кусал меня, вонзая свои мерзкие желтые зубы в мою грудь и шею. Его дыхание было таким отвратительным, что меня начало тошнить. Я чувствовал, что изнасилование будет продолжаться вечно, и, когда наконец Дуглас меня отпустил и, свалившись к его ногам, я подумал, что он закончил, оказалось, что не тут-то было. Схватив меня за волосы и поднимая, пока я не захныкал от боли, он начал насиловать меня орально, продолжая давать волю своим фантазиям и называя меня грязной маленькой свиньей и дюжиной других имен. Дуглас приказал мне проглотить его сперму под угрозой избиения, и я, зная, что у меня нет выбора, давился ею.

Когда наконец он закончил, я получил сильную пощечину.

– Ты – хороший мальчик, – сказал Дуглас. – Покажи мне, как тебе нравится. Давай улыбнись. Оближи губы.

Я сделал, как было велено, пытаясь выглядеть счастливым и сдержать слезы, потом он снова начал оскорблять меня и говорить, каким я был грязным и как люблю его член. Как будто он был зол на меня за то, что произошло, как будто я оказался мерзким комком грязи, потому что сам хотел делать все это. Потом, похоже, Дуглас решил передохнуть.

– Оставайся здесь, пока я смогу снова тобой заняться, – приказал он и пошел в спальню.

Я лежал бесформенной кучей мяса в углу душевой, моя грудь вздымалась от всхлипываний. Вода продолжала течь на меня, а я свернулся калачиком, обхватив ноги руками. Прошло около пятнадцати минут, прежде чем Дуглас вернулся, все еще голый, попивая чай. К своему ужасу, я обнаружил, что у него опять стоит. Он рассказал, в какую игру хочет поиграть теперь.

– Ты должен научиться играть в эти игры, – сказал он, аккуратно ставя свою чашку на полку. – Если ты допустишь хоть одну ошибку в следующий раз, я причиню тебе сильную боль.

Он снова начал мастурбировать, очевидно получая удовольствие от того, что я плачу, и от ужаса в моих глазах. Пока Дуглас тащил меня за волосы в спальню, я держался за его руки, пытаясь ослабить боль. Он швырнул меня на кровать, приказав лечь на живот, а потом привязал мои запястья и лодыжки к кроватным рамам и начал шлепать с настоящей жестокостью. Чем больше я извивался, тем большее удовольствие он получал, удовлетворяя себя снова и снова, пока в конце концов не повалился на меня, почти задушив меня складками своей вонючей, потной, отвислой кожи, крепко сжимая мою шею и заставляя тело впустить его.

– Какой хороший мальчик, – говорил он каждый раз, когда кончал.

Но потом Дуглас начал бесчеловечно унижать меня новым способом. Когда ему требовалась передышка, он привязывал меня к батарее в ванной и уходил, закрывая за собой дверь и приказывая не издавать ни звука до его возвращения. Мне оставалось только сидеть на корточках на холодном кафельном полу, испытывая тошноту от отвращения ко всему, что он делал со мной, и в ужасе от того, что еще предстояло. У меня кружилась голова, и каждая клеточка моего тела была готова разорваться от боли. Я думал, что не смогу перенести такую боль.

Когда дядя Дуглас вернулся через час, от него пахло алкоголем, и я понял, что он сидел в баре отеля, упиваясь своими сексуальными приключениями. В руках у него был стакан воды, и он наклонился и приподнял мою голову, болтающуюся на шее, как у мертвой индюшки, чтобы я сделал несколько глотков. Дуглас развязал меня и сказал снова принять душ, но, встав на ноги, я сразу же упал в обморок.

Наверное, я был без сознания несколько минут, а когда пришел в себя, он уже отнес меня под душ и снова мыл. Потом он вытер меня, отнес в спальню и одел. Как будто ничего не было. Потом Дуглас отнес мое «безжизненное» тело в машину и бросил на заднее сиденье, оставив ключ в номере, чтобы его забрал персонал отеля.

Когда мы добрались домой, меня снова отнесли в подвал и положили на матрас, чтобы я немного оправился.

Они основательно принялись за мою дрессировку, но тогда я еще не понимал этого.

Глава 11 Киноиндустрия

Поначалу для других детей в школе я был новинкой – они впервые в жизни встретили немого мальчика, но вскоре новизна угасла, и я стал очередной легкой мишенью для насмешек и издевок. Я привык быть жертвой; эту роль я играл уже в течение нескольких лет, и ничто из того, что говорили или делали другие дети, не шло в сравнение с теми ужасами, которые я уже испытал на себе дома или с дядей Дугласом. Но я все еще грустил, потому что снова чувствовал себя изгоем. Я бы с огромной радостью завел друзей, но никто не хотел со мной водиться, потому что я был другим, странным. Многие просто не могли сопротивляться соблазну подразнить меня, зная, что я не смогу ответить. Я задавался вопросами: «Что со мной не так? Почему все так упорно избегали меня? Может быть, я унаследовал папины гены и был таким ужасным и злым, как говорила мама? Может быть, это папа был виноват в том, что моя жизнь стала такой, какая есть, как говорил Уолли?» Но в глубине души я верил, что папа был единственным человеком, который любил меня по-настоящему.

Девчонки в школе были даже хуже мальчишек, когда дело доходило до издевок над кем-нибудь безответным. Они постоянно водили вокруг меня хороводы, дразнили меня и называли «Тупоглух Глухотуп». «Хочешь конфетку? – спрашивали они с натянутыми улыбками и горящими глазами. – Это было „нет“ или „да“? Нет, это определенно было „нет“, я уверена!» И потом они, смеясь, убегали, оставляя меня наедине с отчаянными попытками правильно сказать слово. Я мог придумать столько вещей, которые хотел бы сказать, но все они оставались кипеть внутри, медленно испаряясь.

Хуже всего приходилось во время ланча, потому что я не мог ускользнуть и найти где-нибудь укромный уголок. Я должен был идти в столовую вместе со всеми, если хотел есть, а я всегда умирал с голода. Женщины, подающие обеды, были очень добры. Они изо всех сил старались меня защитить, когда поблизости не оказывалось учителей, и обрушивали ярость на моих мучителей. Когда их удавалось схватить, мои спасительницы посылали их к директору. Но задиры становились более хитрыми и ловкими, толкая меня локтями в бока или пиная ногами под столом, когда взрослые смотрели в другую сторону. Дети знали, что я не издам ни звука. Томас обычно защищал меня, когда оказывался рядом, несмотря на то что был на три года младше. Он пинал любого, кто задирал меня, со всей силы, которая постепенно росла, но все же предпочитал общаться со своими сверстниками, а не охранять меня целый день.

«Не смей так говорить с моим братом!» – кричал Томас, застав кого-нибудь за издевательством надо мной, и все (независимо от возраста) обращали на него внимание.

Мой братик становился крепким орешком, готовым дать сдачи любому, кто на него полезет. Я же никому не отвечал, уже испытав дома на собственной шкуре, насколько хуже все обернется после ответного удара. В то время учителя в школах еще использовали палки для наказания детей, и я не хотел рисковать. На самом деле меня даже били пару раз за нарушение дисциплины в классе, и это оказалось не так ужасно, как я думал. Я уже так привык к наказаниям, что даже не дергался, когда мне сильно ударяли палкой по пальцам. Боль уже не оказывала на меня такого сильного эффекта, я даже сам причинял себе страдания: иногда царапал себе руку острием карандаша и вонзал его в плоть от полнейшего разочарования в себе, в своей жизни и от невозможности сделать ее хоть немного лучше. Бывали минуты, когда мне казалось, что я ненавижу себя так же сильно, как мама и остальные, и думал, что могу понять, почему они всегда хотят меня ударить.

В школе был один парень моего возраста по имени Пит, который не только никогда не участвовал в нападках на меня, но даже стал приходить ко мне на выручку, когда меня задирали. Он был выходцем из более образованной семьи, чем большинство из нас; его отец был врачом, а мать – преподавателем в университете. Пит знал, то, как со мной обращаются в школе, неправильно, и стал бесстрашно защищать меня ото всех. За всю жизнь для меня делали такое только он и Томас. Уолли был со мной добр, но сам старался избежать побоев, из-за этого никогда никому не перечил и не говорил, что то, что они делают со мной, неправильно. Пит знал, что было правильно, а что – нет, и не собирался об этом молчать. В мире не так уж много людей достаточно смелых, чтобы вести себя так, а уж тем более детей, и я был очень счастлив и горд, что такой храбрый и добрый человек хотел стать моим другом.

Пит был довольно крепок физически, так что он раздавал удары направо и налево, если нападающие на меня не отступали сразу, и из-за этого у него возникли неприятности с учителями. В школу вызывали родителей Пита, чтобы поговорить о поведении, которое было ему несвойственно и неприемлемо в стенах школы. Но его родители знали только одно: их соблюдающий приличия послушный сын начал попадать в неприятности после того, как завел дружбу со мной – странным, неопрятным и тощим немым мальчиком. Так что, очевидно, они пришли к выводу, что это я на него плохо влияю. По сути, Пит всего лишь защищал меня и старался быть справедливым. Он был моим добрым самаритянином, и я мечтал сказать им, что они должны гордиться его поведением, а не беспокоиться из-за него.

Раньше меня часто макали головой в унитаз ребята постарше, так что Пит стал всегда заходить со мной в туалет. Задиры никогда ничего не предпринимали, если он был готов дать им отпор, и выглядели настоящими трусами. Раньше Пит был довольно популярен среди ровесников, но все начали избегать его, потому что я всегда был рядом с ним, а общаться со мной, «уродом», они не хотели. Но Пит никогда меня не подводил. Если ему приходилось выбирать между мной и своими старыми приятелями, он всегда выбирал меня, и они были вынуждены принять это, раз не смогли настроить его против меня. Я извлек хороший урок из того, как Пит обходился с ними, и мечтал так же смело противостоять своим обидчикам, как это делал он.

Я начал заниматься с логопедом по имени Джил, но поначалу особого прогресса не наблюдалось. Пит никогда не терял терпения, когда я не мог общаться с ним вербально. Я указывал на что-нибудь, или рисовал картинку, или показывал сам, и он всегда понимал, что я имею в виду. Иногда это было довольно трудно, но Пит никогда не показывал виду, что это неприятно. Он был всего лишь ребенком и, возможно, поэтому не так хотел быть частью толпы и не боялся защищать то, что считал правильным, даже если становился из-за этого изгоем.

– Я хотел бы, чтобы ты был моим братом, – говорил мне Пит несколько раз. – Тогда бы я мог присматривать за тобой все время.

Можете ли вы себе представить, каково было услышать от кого-то такие слова, когда последние три года все говорили мне, какой я грязный, вонючий и злой маленький ублюдок?

Несмотря на недоверие родителей Пита к его странному выбору друзей, они как-то раз пригласили меня после школы в гости. Они жили в большом элегантном доме. Я чрезвычайно волновался, представляя, какой мне окажут прием. Я дрожал, точно зная, как мать реагировала на детей, незвано явившихся к нашему дому. Мы шли по гравийной дорожке, и каждый наш шаг отзывался хрустом. Пит надеялся, что если его родители познакомятся со мной, то не будут так волноваться из-за нашей дружбы, потому что увидят, какой я отличный парень. Лично я очень сомневался, что мне удастся произвести на них хорошее впечатление, особенно учитывая мою неспособность говорить, но я страстно желал попытаться. К тому же мне было безумно интересно посмотреть на жизнь семьи, так непохожей на мою.

Я никогда не был в гостях, если не считать домов других членов папиной семьи, и уж точно никогда не был в таком прекрасном доме, у которого припаркованы такие шикарные машины, а внутри расставлена такая дорогая мебель. Переступил порог – и меня охватило чувство тепла, любви и безопасности в полную противоположность дешевому, вылизанному, образцовому виду, который мама отчаянно пыталась придать своей лучшей гостиной. Отец Пита был высоким мужчиной с глубоким, повелительным голосом. Пит и его мама были необычайно гостеприимны и старались завести со мной приятную беседу, пока мы пили чай, сидя за огромным дубовым обеденным столом. Пит говорил за меня, переводя издаваемые мной звуки и показываемые жесты. Мне казалось, что они были лучше меня во всех отношениях, что я не заслуживаю сидеть с ними и, наверно, должен забраться под стол, как меня заставляли делать дома.

Такое доброе и уважительное отношение ко мне не только было удивительным и чрезвычайно приятным, но и дарило мне надежду, потому что я понял, что есть мир, сильно отличающийся от моего, где люди добры, вежливы и заботливы друг с другом. Может быть, придет день, думал я, когда мне удастся сбежать из своего окружения и жить жизнью, похожей на ту, которую я увидел дома у Пита.

Не имея ни малейшего представления о том, на что похожа жизнь у меня дома, Пит однажды пришел и невинно постучал во входную дверь маминого дома, чтобы спросить, могу ли я выйти поиграть.

– Отвали на хрен! – сказала мама до того, как Пит успел открыть рот, чтобы поздороваться. – И не смей больше приходить и стучать в мою дверь.

Она захлопнула дверь прямо перед носом моего испуганного друга. Я думаю, что в этот момент он неожиданно начал понимать гораздо больше о том, почему я был таким, каким был, даже без ужасных подробностей. Мать реагировала так не только на Пита; она точно так же разговаривала с любыми детьми, забежавшими к нам, так что они больше никогда не приходили. Она не хотела, чтобы вокруг дома крутились другие дети, задавали вопросы, замечали что-нибудь, а потом рассказывали об этом дома. Мать даже не пыталась использовать на них свое поддельное обаяние; его она оставляла исключительно для взрослых представителей власти. С ними она была милой, прекрасно играя свою роль, когда была в шаге от неприятностей или когда хотела выбить себе пособие побольше.

Я был на седьмом небе от счастья, оттого что у меня появился настоящий друг, и каждый день с нетерпением ждал отправления в школу, только чтобы увидеться с ним. Еще одним плюсом школы было то, что пять дней в неделю я могу наедаться, хотя бы раз в сутки, и я пользовался этим преимуществом на полную катушку. Я ел в два раза быстрее остальных и продолжал подходить за добавкой по два, три, четыре или даже пять раз, показывая на еду и смотря на подающих обед женщин умоляющим взглядом. Я ел, как свинья, очищая не только свою тарелку, но и все, до которых мог добраться. Мой аппетит стал предметом шуток работниц столовой, и им это нравилось. Наверное, это было своеобразной похвалой их кулинарному таланту.

– Тебе нужно поднабрать жирку, – смеялись они, подкладывая все больше еды мне на тарелку. – Можешь есть, сколько хочешь, милый.
Больше всего мне нравился яблочный пудинг с большой порцией сладкого заварного крема. Он наполнял мой желудок приятным весом и удовлетворял голод на несколько часов, в полную противоположность бесконечным часам болей от голода, к которым я привык у мамы дома. Вскоре я стал крепнуть, ко мне потихоньку возвращались сила и здоровье, которые пропали за годы голодания и заключения. Просто удивительно, как легко молодое тело способно оправиться от испытанных мучений и наверстать упущенное, когда получает хорошее питание.
Дядя Дуглас еще несколько раз забирал меня на выходные в деревенский отель, и происходило то же, что и в первый раз. Мама получала деньги авансом, и была предупреждена, что если я что-то буду делать не так, то в следующий раз она ничего не получит, так что она каждый раз подробно расписывала, что со мной будет, если я не удовлетворю ее лучшего клиента. А Дуглас, в общем-то, всегда проводил со мной одни и те же ритуалы мучения, насилия и унижения, продолжавшиеся часами. Он убедился, что может рассчитывать на абсолютное содействие и подчинение с моей стороны, обеспечив их угрозами и побоями. Хотя Дуглас ублажал себя и воплощал свои фантазии, он также готовил меня для чего-то еще, сокрушал мою волю, чтобы удостовериться, что сможет продавать мои услуги другим, что я никогда не подведу его и не причиню никакого беспокойства. Меня дрессировали как животное в цирке.

– Ты будешь участвовать в съемках настоящих фильмов, – сказала мама как-то раз, когда снова готовила меня к отъезду с дядей Дугласом. – Ты будешь актером.

Ее слова озадачили меня, и я задумался. Как такое возможно, если я не могу ни говорить?

– Ты должен доказать, что чего-то стоишь, иначе мне не заплатят, – напомнила мне мать. – Ты станешь самой молодой в мире порнозвездой.

Я не знал, что значит «порнозвезда». Порно – это вроде бы такая рыба, нет? Может быть, мне придется одеться в костюм рыбы? Но я не умел плавать, поэтому надеялся, что мне не придется этого делать. Все это сильно сбивало с толку.

– Дядя Дуглас – известный кинопродюсер, – продолжала она. – Он заберет тебя для съемок на несколько дней. Познакомишься с другими детьми.

Мать расписывала все так, как будто передо мной открываются отличные перспективы, но по прошлому горькому опыту я знал, что все, связанное с дядей Дугласом, не сулит ничего хорошего. И в этом я был вполне уверен. Когда он забрал меня, то не повез в отель, как обычно, вместо этого он отвез меня к себе домой. И его дом полностью соответствовал его отвратительной натуре. Именно этого вы ожидаете от жилища людей вроде Дугласа: подальше от улицы, в конце тупика, отделенное от всех близлежащих домов огромными мрачными деревьями и высокой оградой. Еще до того, как вы зашли внутрь, дом Дугласа уже производил впечатление огромного, безрадостного и зловещего места.

Внутри дома все приводило в уныние. От зловония испортившейся еды, пота и грязи сильно тошнило и хотелось заткнуть нос и рот. В доме никогда не убирались. Окна были плотно запечатаны, так что у посетителей не было ни единого шанса выбраться, а у свежего воздуха – попасть внутрь. Дом походил на лабиринт из мерзких маленьких комнаток. Сначала меня отвели в некое подобие гостиной, где сидели другие дети, нервно уставившиеся в пол. Чем-то это напоминало зал ожидания, и дядя Дуглас объяснил мне, что здесь действуют строгие правила. Детям запрещалось говорить с кем-либо, даже друг с другом, или хотя бы переглядываться. Мы должны были все время смотреть в пол. Наверное, у работорговцев в семнадцатом-восемнадцатом веках были такие же правила, чтобы их «подопечные» не взбунтовались и не стали смелыми или непокорными.

В основном в гостиной были мальчики, но было и несколько девочек. Девочки сопели и всхлипывали, а мальчики просто молчали, но были похожи на оживших мертвецов. Мне сказали, что, если кто-нибудь нарушит правило и посмотрит вверх, или заговорит, или откажется выполнять, что будет велено, или просто неправильно выполнит указание, его отведут в «комнату для наказаний» и будут беспощадно избивать до тех пор, пока он не выучит урока.

Дуглас, без сомнения, был главным в этом маленьком королевстве, но с ним был напарник по имени Джо, такой же злой и мерзкий, как сам Дуглас. Джо был его помощником и сопровождал нас куда нужно, когда в этом была необходимость, или отводил в комнату для наказаний. Должно быть, он был совершенно неприспособлен к жизни. На нем были грязные черные штаны, белые носки и грязные ботинки. Если на нем был джемпер, то всегда слишком маленького размера, и это было заметно, потому что рукава заканчивались намного выше его костлявых запястий. Пуговицы на его разноцветных рубашках с цветами всегда были расстегнуты и показывали отвратительно волосатую грудь, контрастирующую с пугающе гладким подбородком на его вытянутом, бледном лице. Высокий и худой, он был полной противоположностью Дугласа. Вместе они напоминали карикатурных злодеев из диснеевского мультика. Может быть, вне дома они были настоящими не удачниками, но внутри него обладали неограниченной властью.

Поначалу для меня было облегчением видеть вокруг других людей, особенно детей. Я думал, что дядя Дуглас, возможно, оставит меня в покое, раз у него не будет возможности уединиться со мной для удовлетворения своих желаний. Но вскоре я увидел, что все находятся в доме с той же целью, и у Дугласа нет необходимости прятаться и сохранять все в секрете. Я слышал в прихожей несколько взрослых голосов, и быстро понял, что это были клиенты, которые платили за наши услуги.

Мужчины, посещавшие этот дом, всегда впадали в некоторое замешательство, зайдя впервые и вдохнув спертый воздух, и большинство из них отказывалось от настоятельных предложений Дугласа выпить чаю из треснувших и грязных кружек, расставленных повсюду, но никогда не уходили, зная, что он предложит им вещи, которые вряд ли можно получить где-то в другом месте. Дуглас предлагал им прогуляться по темной стороне жизни, по местам, не существовавшим в их нормальных, респектабельных повседневных мирах. Иногда гости пытались осторожно открыть окно в одной из зловонных комнат, но петли не поддавались: они были закрашены много лет назад.

Дядя Дуглас мог удовлетворить самые низкие фантазии своих клиентов, потому что владел стайкой рабов вроде меня, людей, которые были проданы ему своими семьями или опекунами и которые были слишком напуганы, чтобы возражать или хоть как-то отбиваться. Все мы знали, что с нами будет, если мы попытаемся. Наш дух был сломлен, и мы были натасканы подчиняться; мы знали, чего от нас ждут, и мы знали, что будем зверски наказаны, если не выполним требования.

Дуглас, наверное, почувствовал, что достаточно меня выдрессировал и я теперь готов к вовлечению в его бизнес, готов стать «порнозвездой», как говорила мать. Впервые попав к нему в дом, я еще не знал, что следующие три или четыре года я буду проводить здесь почти все выходные и каникулы. Мне было всего девять лет. В доме всегда было несколько детей, и нас держали там все выходные или даже дольше во время каникул. Это стало новой стороной моей жизней, ужасной рутиной. Дядя Дуглас забирал меня в пятницу после школы и отвозил домой в воскресенье вечером, чтобы я мог снова пойти в школу в понедельник утром.

Клиенты, приходившие и уходившие на выходных, переступали порог со своими извращенными фантазиями и платили Дугласу, чтобы он подготовил декорации и снял весь процесс, пока они вытворяли с нами все что захотят. Иногда они хотели посмотреть, как мы, дети, делаем разные вещи друг с другом, иногда хотели испытывать боль и страдать сами. Некоторые клиенты предпочитали одеваться в самые нелепые костюмы, и мы бы катались от смеху, если бы не боялись за свою жизнь. Большинство посетителей были ни капли не похожи на Дугласа и Джо, выглядели весьма представительно и носили обручальные кольца. Некоторых из них я уже видел еще дома у матери, например полицейского с его наручниками. Многие приходили регулярно, каждую неделю, как будто Дугласу удалось подсадить их на редкий сорт наркотиков, и им всегда было мало.

Они всегда точно знали, чего хотят, вплоть до того, какие выражения они хотели бы видеть на наших лицах во время действия и какое освещение во время сцен, которые они хотели поставить. Некоторые клиенты приказывали детям называть их «мамочка» или «папочка», но я, конечно, не мог этого делать, поскольку все еще был немым. Иногда они хотели, чтобы мальчики занимались сексом с девочками постарше, и мы молились, чтобы у нас случилась эрекция, когда нужно, иначе нас опять накажут за неповиновение. Как правило, от нас требовали точного следования указаниям, как от настоящих актеров на съемках фильма, иначе нас уводили в комнату для наказаний и избивали до тех пор, пока мы не начинали делать все правильно.

Пару раз во время первых посещений я не понял, чего от меня хотят, и делал что-то неправильно, и вскоре я обнаружил, что они наказывают даже более жестоко, чем моя мать. Их любимым приемом было хватать нас за яички и сжимать их со всей силы, так что мы кричали и умоляли о пощаде. Иногда до меня долго доходило, что я должен сделать перед камерой. Не знаю, было ли это связано с моими трудностями в обучении или нет, но они никому не собирались делать поблажек, и меня избивали точно так же, как остальных.

Я не знаю, были ли клиенты осведомлены, как сильно нас избивают, чтобы заставить делать то, что они хотят, или им просто удалось убедить себя, что мы были готовы к этому, что мы – выходцы из грязного мира полулюдей, где такие вещи являются нормой. Я думаю, что если у них были свои дети, то они не ассоциировали нас с ними, словно были уверены, что мы принадлежали к какой-то низшей расе.

Слушая, что творится вокруг, я выяснил, что некоторые дети имеют отношение к тому или иному посетителю и находятся здесь с согласия некоторых членов своей семьи. Я не знал ни одного ребенка, которого похитили или насильно забрали из дома, все они были проданы в рабство кем-то, кто должен заботиться о них, защищать от окружающего мира. Некоторые дети были даже младше меня, им было не больше восьми лет.

Один парень, которому точно уже было больше шестнадцати, похоже, был сыном одного из постоянных клиентов. Этот парень делал все, что ему говорили, и показывал, что ему нравится происходящее так же, как им. Как будто он начинал как запуганный ребенок, такой же, как я, и спустя несколько лет стал одним из «них». Я знал, что со мной этого никогда не произойдет, я никогда не стану похожим на этих людей. Иногда клиенты приводили этого парня учить остальных, как нужно правильно делать разные вещи. Он напоминал мне Ларри и Барри и то, как они ведут себя дома, наслаждаясь происходящим, словно это было лучшее развлечение в мире.

Если мы хорошо себя вели и все делали правильно, нас награждали передышками, позволяя посидеть в похожих на камеры комнатах, где нас запирали. Нам приносили чай с молоком и тарелки с печеньем или плитку шоколада. Когда ты провел много лет, растягивая на несколько дней одну бутылку застоявшейся воды, то ценишь даже такие мелочи. Но все это было похоже на то, как поощряют животных в цирке, когда они правильно выполняют трюки.

Иногда нам приносили сэндвичи, хотя часто хлеб был уже слегка заплесневелый. Я обычно счищал плесень и ел то, что осталось. Я был благодарен даже за это, потому что никогда не знал, когда нам предложат поесть в следующий раз.

Нам разрешали использовать ванную и мыться, пока мы делали все, что от нас требовалось, но трудно было чувствовать себя чистым после отвратительной ванной Дугласа. Нас и там не оставляли в покое, потому что они всегда хотели пойти с нами, помыть нас, поиграться, поснимать на фотоаппарат или камеру. Они не упускали никакой возможности. Даже если ты шел просто пописать, они хотели сделать фото, организовывая съемку, как профессиональные фотографы: «Давай спускай свои штаны до пола». Если Дуглас собирался что-то снимать в ванной, только тогда она становилась безупречно чистой.

Ночью нас запирали в своих раздельных маленьких комнатах. Я слышал, как мужчины болтали и смеялись внизу, на кухне, до самого рассвета. Время от времени по ночам я просыпался от шагов на лестнице. Засов на двери отодвигался и кто-то входил, чтобы получить удовольствие без свидетелей. Иногда приходило несколько человек, особенно после закрытия пабов, и они вместе вваливались в комнату, но были слишком пьяны для эрекции, что делало их еще злее и ожесточеннее, как будто это мы неправильно их возбуждали. Порой, если мы хорошо себя вели и хорошо показали себя за день, Дуглас защищал нас от большинства ночных посетителей.

– Оставь его в покое, – слышал я его голос за дверью. – Дай ему отдохнуть.

Я думаю, он просто защищал свои источники дохода, желая, чтобы мы были готовы хорошо «выступить» на следующий день.

Все мужчины в доме, казалось, совершенно уверены в том, что их никогда не поймают. Может быть, они даже убедили себя, что на самом деле не делают ничего плохого. Однажды некоторых из нас даже снимали в саду, который был надежно защищен забором, чтобы мы не могли сбежать. Странно думать, что вокруг жили совершенно нормальные семьи, не подозревающие о том, что происходит в нескольких метрах от места, где играют их дети, или от комнат, где они спокойно спят.

Если мы не выполняли в точности то, что клиенты от нас хотели, нам не давали спать и есть и заставляли повторять все снова и снова, пока мы не сделаем это правильно. Несмотря на то что все, что с нами происходило, было просто ужасно, я знал, что к концу каждого уик-энда я, по крайней мере, буду вымыт и сыт, чего не произошло бы, останься я дома. Сейчас, оглядываясь назад, трудно поверить, что дома с ребенком могли обращаться даже хуже, чем в таком месте, как на «студии» дяди Дугласа, но именно так все и было. К этому возрасту я уже научился делать все что возможно, лишь бы выжить. Я знал, каково быть оставленным в темноте без еды или чистой воды на несколько дней, и я знал, что это хуже того, что могут сделать со мной эти мужчины. Я научился выживать, как животное в неволе.

Я лелеял мысли о том, что буду награжден за хорошее поведение перерывом в своей спальне. Я лежал и слушал смех приходящих и уходящих, обменивающихся мнениями о снятом видео, хотя из другой стороны дома все еще были слышны крики детей в комнате для наказаний, тех детей, чей дух необходимо было сломить.

Никто из клиентов никогда не звал нас по имени, потому что они хотели видеть в нас предметы, а не людей. Они никогда не проявляли никакой учтивости и никогда ни о чем с нами не говорили; даже просто «привет!» или «как дела?». Если бы мы действительно были животными, они, возможно, больше с нами разговаривали. Может быть, если бы им пришлось думать о нас как о личностях со своими чувствами, они бы не смогли причинять нам так много боли и претворять в жизнь свои извращенные фантазии.

Я никогда не осмеливался вникать в то, что происходит между Дугласом и клиентом, поэтому с трудом могу понять деловую сторону вопроса. Мужчины, приходящие на выходных, определенно платили за наши услуги, и думаю, отдельно платили за возможность забрать съемки своих «похождений», которые они потом могли смотреть в свободное время и наслаждаться снова и снова.

Наверное, были и другие клиенты, которые не принимали участия в оргиях, а только покупали видео для личных целей. Поток клиентов не останавливался, они говорили о конкретном ребенке или конкретной сцене, делились впечатлениями, рекомендовали разные фильмы, отмечая участие кого-либо из детей. Словно это были не клиенты борделя, а обычные киноманы, болтающие в местном видеопрокате.

Был еще один человек, с акцентом (сейчас я определил бы его как американский), который часто приходил посмотреть на съемки, но никогда не участвовал в них сам. Дуглас всегда выказывал ему уважение, делая в точности, что тот ему говорил. Человек всегда уходил со стопкой новых записей. Наверно, это был какой-то предприниматель, знавший, как продать материал более широкой аудитории. Осмелюсь предположить, что когда вы читаете в газетах о материалах, загруженных из или в Интернет, за этим стоят люди вроде него. Возможно, он состоял в организованном объединении спекулянтов, распространяющих порнографию.

Никто из детей не знал и не думал о подобных вещах, нас волновало только то, какую сильную боль они нам причиняют и как мало думают о том, что мы живые люди. Мы были объезженными животными, склонившими головы и старавшимися изо всех сил сводить концы с концами. Изредка я бросал взгляд на какого-нибудь клиента, наши взгляды встречались на долю секунды, а я гадал, какая у него жизнь. Но я никогда не нарушал правил.
Когда меня снова отвозили домой после уикэнда в доме Дугласа, я был измучен физически, душевно и даже мысленно, но ни мать, ни Амани никогда не делали ничего, чтобы помочь мне расслабиться или поощрить за то, что я заработал им денег. Если нужно было сделать какую-нибудь грязную работу по дому, например прочистить туалет, ее оставляли мне, и если я медлил хотя бы секунду, опускали мои руки в унитаз. Они были уверены, что я просто раб, вещь, которую можно использовать, как только она понадобится. Они не хотели, чтобы у меня зародилась мысль, будто я заслуживаю какого-то особого обращения, потому что теперь я «порнозвезда». Прежде всего я оставался их собственностью.

Глава 12 Возвращение голоса

Иногда проходило всего несколько часов с возвращения домой от Дугласа до моего прихода в школу в понедельник утром. Иногда я глубоко погружался в свои мысли (чтобы защитить себя от воспоминаний о том, что со мной произошло, чтобы никто не разозлился на меня, чтобы спрятаться от мира), даже не осмеливаясь взглянуть на доску в классе. Молчаливый, злой и замкнутый, я, наверное, был непреодолимым препятствием для взрослых, которые пытались мне помочь. Они и понятия не имели, какие мысли вертятся у меня в голове, как болит тело после изнасилования несколькими взрослыми муж чинами.

Хотя учителя усердно работали над развитием моего мышления и творческих способностей, мой мозг оставался в оцепенении от унижения и террора, перенесенного мной в последнее время, который (в чем я был уверен) повторится снова в следующий уик-энд или даже сегодня вечером в собственном доме.

Все учителя изо всех сил старались помочь мне, думая, что имеют дело с мальчиком, сильно травмированным ужасной смертью отца. Мой персональный наставник в классе, мисс Мередит, была очень нежной, доброй, спокойной девушкой, ей еще не было тридцати. Ее главной задачей было помочь мне научиться читать и писать. Она сидела со мной целый день, на каждом уроке, и даже сейчас я помню ее приятный запах, который чувствовал, когда она приближалась ко мне, – свежий, чистый и с ароматом цветов. Когда мисс Мередит хотела меня обнять, я терялся и не знал, как реагировать, и окаменевал от страха и смущения, ставя ее в неловкое положение. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался ко мне не с намерением ударить или использовать, с тех пор, как я видел проявление любви одного человека к другому.

Ее попытки помочь мне выбраться из своей скорлупы оставались безрезультатными. Я как будто застрял во внутренней яме, боясь высунуть из нее голову и рискнуть пережить новые эмоции. Когда мне давали карандаш и бумагу, я все время рисовал только своего отца, объятого пламенем: маленькую фигуру из палочек, неистово бегущую с языками огня за спиной в виде двух ангельских крыльев, потому что только это я находил в своей памяти, когда пытался что-то найти. Ничто, произошедшее в моей жизни после этого дня, ни принесло мне счастья, которым я мог бы заменить этот ужасающий образ. Все мои счастливые воспоминания прекратились вместе со взрывом той машины в гараже, буквально сгорев в огне. Мисс Мередит пыталась уговорить меня переключиться на что-нибудь еще, что я мог бы нарисовать. Она никогда не заставляла делать меня что-то, чего я не хотел; она только поддерживала и подбадривала меня все время, чего никогда не случалось прежде при моем общении с взрослыми.

– Почему бы тебе не нарисовать дом и деревья? – спрашивала она. – Или как насчет кошки или собаки? Может, нарисуем самолет? Или, может, нарисуешь свою мамочку, чтобы отнести рисунок домой и отдать ей?

Мой логопед, Джилл, тоже была необыкновенно доброй женщиной, изо всех сил старающейся помочь мне вырваться из тюрьмы моего молчания. Мне было почти девять, когда мы с ней начали заниматься, и с ее терпением и поддержкой я довольно быстро вернул способность произносить отдельные слова, состоящие из одного слога, но у меня все еще не получалось выстроить из них понятного предложения. Мы с ней знали, что значат разные странные звуки, вроде ворчаний и бульканий, но если бы я произнес их при моих одноклассниках, они бы только посмеялись и придумали мне новые прозвища. Она показывала мне картинки и пыталась помочь нарисовать и поговорить о том, что я на них видел, надеясь возобновить связи между тем, что я видел и слышал, и тем, что говорил. Когда Джилл поняла, как сильно нарушена эта связь между мозгом и ртом, она показала некоторые упражнения для языка и губ, которые помогут правильно произносить звуки. Я должен был произносить разные звуки, что было крайне не удобно, потому она держала мой язык ложечкой. Иногда мне хотелось сдаться и убежать. Если бы Джилл не была такой терпеливой и понимающей, я бы не смог пройти даже эту первую стадию.

Первое слово, которое я смог произнести, было «блин» («fuck»), отчего она подпрыгнула на месте и с удивлением подняла брови. В те дни это слово редко использовалось в культурном обществе, но вокруг меня его повторяли чаще других, и оно очень лаконично описывало то, что я чувствовал. К тому же его было легко произнести.

– Оу, – сказала она, быстро приходя в себя. – Что ж, значит, ты знаешь это слово.

И в этот день я словно прорвал блокаду, и остальные слова начали вылетать наружу, поначалу невнятно, сбиваясь в кучу, но становясь все четче в следующие месяцы, пока мышцы моего языка, горла и губ снова обретали силу.

– Я, – говорил я гордо, – Джо.

Долгое время у меня были проблемы с первыми буквами слов. «Дог» превращался в «ог», и Джилл показывала мне на своем примере, как правильно произносить звук «д», чтобы правильно выговорить слово. Я, должно быть, использовал совсем не те мышцы, потому что у меня опухла шея и заболело горло от напряженных попыток четко произнести эти несколько слов. Способность говорить мы используем каждый день, она воспринимается большинством из нас как должная, но когда пытаешься научиться ей заново, с нуля, – это невероятно сложная и тяжелая задача.

От отдельных слов мы перешли к предложениям. Джилл показывала мне картинки с разными ситуациями и просила описать, что на них изображено.

– Мама дома? – предполагал я.

– Мама входит через дверь, – поправляла Джилл, желая, чтобы я пытался правильно строить предложение, – потом идет на кухню и заваривает чай.

– Мама идти домой. Чай.

Годы молчания предполагают, что довольно трудно найти даже отдельные слова, не беспокоясь о том, как связать их вместе. Я словно учил иностранный язык, соединяя отдельные кусочки лексики, надеясь, что они будут иметь смысл для слушателя, но забывая, как создавать связи, придающие тонкость и оттенок тому, что мы говорим друг другу.

Джилл была бесконечно терпелива, постепенно возвращая мне голос. Но я не мог приспособиться к нормальному обществу не только из-за проблемы с речью. Из-за того, что мои навыки общения так долго не использовались, в то время как у других детей они ни на секунду не оставались без практики, а также из-за ужасного физического состояния (мои мускулы не разрабатывались годами), я совершенно не умел вести себя за столом и моя физическая координация оставляла желать лучшего. Я рос, привыкнув слизывать объедки с пола или ковыряться в них руками, так что весьма смутно представлял себе, как пользоваться ножом, вилкой или даже ложкой.

Мисс Мередит пришлось учить меня таким основным жизненным навыкам, равно как развивать мой мозг, обучая чтению, правописанию и математике. Я помнил, как Уолли говорил, что я смышленый парень и однажды далеко пойду, но я не был в этом уверен, когда старался изо всех сил овладеть простейшими навыками, которые другие дети выучили за первые год или два пребывания в школе.

Я хотел научиться стольким новым вещам, скольким смогу, иногда напряжение от того, чтобы просто не отставать от остальных, было почти невыносимым, а унижение от постоянных провалов в достижении даже моих скромных целей – тягостным и мучительным. Большинство детей не помнят, когда приобрели основные жизненные навыки, и почти уверены, что обладали ими всегда. Какой нормальный человек помнит, когда у него впервые получилось завязать шнурки, или почистить зубы, или съесть горох с тарелки, используя только вилку и нож? Я вот помню.

Мама убедила учителей, что корни всех моих проблем в развитии лежат в травме, которую я получил, став свидетелем смерти отца («мозги поджарились»). Складывалось впечатление, что меня преследуют эти воспоминания, потому что я все время рисовал эту трагедию, раскрашивая огонь в яркие цвета: оранжевый, желтый и красный, нажимая так сильно, что грифель моментально кончался. Было очевидно, что я одержим той минутой своей жизни и никогда не смогу преодолеть эту печаль и восстановить душевное равновесие. Большинство детей, переживших такую травму, проходят лечение и ходят к психотерапевтам, к ним относятся с добротой и уважением, пока они пытаются снова найти свое место в этом мире. Со мной же случилось прямо противоположное – ничего хорошего не происходило, никто из взрослых не пытался мне помочь забыть ужасный образ моего отца, бегающего по гаражу и объятого пламенем.

У мамы были готовы подробные и очаровательные ответы на любые вопросы, которые могли ей задать представители власти, и она так хорошо попрактиковалась в произнесении своих речей, что они всегда звучали правдоподобно. Когда ее спросили, почему я ем, как животное, она сказала, что пыталась научить меня вести себя за столом, но я отказался использовать столовые приборы и агрессивно хватал любую еду, которую ставили передо мной, разбрасывал вилки, ножи и ложки по комнате. Она не рассказывала о том, что иногда не давала мне пищу в течение нескольких дней, что заставляла есть меня с пола или из собачьей миски. Иногда, слушая ее объяснения, я с трудом верил собственной памяти, что все могло быть так ужасно, но как только оказывался дома, все возвращалось – мать снова превращалась в монстра, которого я всегда знал.

Но несмотря на все разочарования, препятствия и задержки, тяжелый труд, проделанный мисс Мередит и другими учителями, начал давать результаты. Я был свободен и имел возможность хотя бы несколько часов в день заниматься умственной деятельностью в обстановке, где чувствовал себя в безопасности и был почти уверен, что никто не нападет меня, не считая любителей подразнить. Поэтому вещи, которые казались мне бесформенными, когда я впервые вошел в класс, начали приобретать ясные очертания и наполняться хоть каким-то, пусть сначала туманным, смыслом.

Очень медленно, на протяжении месяцев, я начал догонять остальных детей, хотя им всегда удавалось быстро уйти вперед, когда мы начинали изучать что-то новое, ведь их знания имели более прочную базу, чем мои.

Старания Джилл тоже не пропали даром, и к тому времени, когда я должен был перейти в среднюю школу в возрасте одиннадцати лет, у меня получалось составлять полные предложения. Но слова все еще неожиданно покидали меня, если я чувствовал какое-то давление, и я начинал заикаться и запинаться, занимаясь их поиском.

Для меня стало огромным облегчением, когда я произнес первое предложение и увидел, что другие люди слышат меня и понимают, что я говорю. Иметь возможность почти свободно общаться с окружающим миром для меня было похоже на освобождение из тюрьмы в собственной голове. Впервые за многие годы внешний мир мог действительно слышать, что я хочу сказать, мог знать, о чем я думаю и что чувствую. Я больше не был немым предметом, недоразумением при общении, проблемой для учителей и социальных работников. Я мог реагировать на слова людей, рассказывать о своих идеях и пытаться вызвать у них улыбку или смех. Последнее давало мне самое приятное чувство, потому что, если люди смеялись, они не били меня и всегда был шанс, что им понравится бывать со мной, желая, чтобы я их еще поразвлекал. Наконец-то я мог отвечать на задаваемые вопросы, если хотел, хотя большинством вещей, хранящихся в моей голове, я не хотел ни с кем делиться.

Но тот факт, что я начал говорить и ходить в школу, как обычный ребенок, ни капли не изменил ситуацию, когда я возвращался домой во второй половине дня. Даже наоборот, мать стала еще жестче, чтобы быть уверенной, что я знаю свое место, потому что теперь я мог поговорить с другими людьми, описать или нарисовать часть своей жизни, проведенной в подвале. Она больше не могла полагаться на мою немоту, помогавшую ей скрывать правду. Она должна была убедиться, что у меня не осталось сомнений по поводу того, что случится со мной, если я не буду подчиняться каждому ее слову или если попытаюсь доставить ей какие-то неприятности. Но ей не о чем было волноваться; я все еще верил, что она способна убить меня, если придется или если я спровоцирую ее достаточно сильно. Я все еще боялся матери сильнее, чем кого– или чего-либо.

Как только я возвращался домой после школы, она приказывала мне раздеться до трусов и идти в спальню, где я должен был просто сидеть без дела, пока она или остальные не придумают мне занятия. Даже не знаю, что было хуже: часы скуки, когда я сидел, уставившись на стрелки часов, или вещи, которые они заставляли делать, будь то грязная работа по дому или отвратительные сексуальные извращения с Амани и моими братьями.

Несмотря на то что другие дети в школе теперь могли понять кое-что из того, что я говорил, меня все еще считали чудаком – но, по крайней мере, теперь я был «мальчиком с нарушением речи», а не парнем, который «не разговаривает». В середине восьмидесятых администрации школ начали нанимать больше учителей для помощи детям со специальными потребностями, и мне оказывали даже большую поддержку, чем я мог получить пару лет назад.

Но я все еще был непростым в обращении ребенком. Легче всего у меня с губ срывались фразы вроде «отвали» и «ты м****», которые я слышал столько раз в своей жизни и которые буквально вбивали мне в голову денно и нощно. Я ругался и огрызался на всех, кто пытался мне помочь, это было моим способом выпустить гнев и разочарование миром.

Одной из многих причин моего разрушительного поведения было то, что я был расстроен собственной неспособностью выполнять домашнюю работу, которую задавали в школе.

После пары лет мисс Мередит перестала со мной работать. Как только я научился основам и смог говорить, читать и писать, администрация решила, что я могу продолжать учиться сам. Но иногда я совершенно терялся, изо всех сил стараясь понять, о чем говорят учителя и что они пишут на досках.

К одиннадцати годам все ученики переходили в старшую школу, хотя к тому времени я проучился всего два года и, к сожалению, был едва готов к этому переходу. Только мне казалось, что я в чем-то разобрался, как учителя тут же переходили к чему-то еще. Остальные дети в классе все схватывали быстрее меня, а я очень стеснялся попросить преподавателя остановиться и что-то повторить. Через некоторое время я сдавался и оставлял попытки учиться, начиная дурачиться, чтобы скрыть свои неудачи, разбрасывать вещи по классу с помощью линейки и корчить рожи, больше не слушая то, что говорит учитель.

Я хотел завоевать как можно больше друзей и быть как можно популярнее и выбрал лучший способ для этого: смешить других детей при любой возможности. Меня было так же легко обвести вокруг пальца, как и раньше, когда Ларри и Барри подшучивали надо мной в спальне, заставляя делать вещи, которые приведут маму в бешенство. Все, что просили сделать меня другие дети, я немедленно выполнял, просто чтобы угодить и понравиться им. Если кто-то говорил мне бросить что-нибудь в спину учителю, пока он пишет на доске, я делал это, чтобы доставить им радость, из-за чего я все время попадал в неприятности и бывал наказан. Но школьные наказания не сравнить с теми, которые я получал дома, так что они меня не очень-то пугали. Их самой страшной угрозой было рассказать матери, что я вытворял, потому что в этом случае она бы меня избила по-настоящему, как только я вернусь домой.

Большинство детей, доставлявших мне неприятности в старой школе, перешли в другие средние школы, так что у меня появилась возможность завести новых друзей, у которых не было насчет меня никаких предубеждений. Пит перешел в ту же школу, что и я, но он был в другом классе, потому что был настоящим умником, в то время как я едва сводил концы с концами. Впрочем, мы оставались хорошими друзьями, и я начал доверять ему достаточно, чтобы немного рассказать о том, что происходило у нас дома. Мне было слишком стыдно рассказывать ему про изнасилования, но когда я описал жестокость обращения со мной, он настаивал, что я однозначно должен сообщить об этом кому-нибудь и получить помощь. Пит сказал, что существуют телефоны доверия для детей, с которыми жестоко обращаются родители, и назвал мне один номер, но я думал, что разговор по телефону вряд ли может принести какую-то пользу или что-то изменить. Пит пришел из мира, настолько отличающегося от моего, что вряд ли мог себе представить, почему я просто не смогу рассказать властям о таких вещах. Я бы никогда не смог этого сделать.

Я знал, что Пит не совсем меня понимает, но все равно абсолютно доверял ему хранить мою тайну. Он мог легко поверить в то, что я говорю правду, потому что однажды испытал на себе «дружелюбный настрой» матери, когда пришел к нам. Не знаю, как бы он отреагировал, если бы я рассказал ему все, возможно, заставил бы меня поговорить с кем-то, способным мне помочь, или просто рассказал бы своим родителям.

Я полагал, что большинство детей так или иначе тоже насилуют или домогаются в своих семьях, потому что никогда ни с кем не обсуждал это. Не думал, что жестокость обращения со мной дома в порядке вещей, потому что я видел, что другие дети не боятся своих родителей, но не знал, что происходит за дверями спален их семей. Я думал, что многие взрослые используют детей для удовлетворения своих сексуальных потребностей.

Вопросы, касающиеся секса, сами по себе являются загадкой для мальчика, когда он начинает испытывать желания, которые показались бы ему чуждыми еще пару лет назад, а меня они просто ставили в тупик. Меня охватывала смесь страха, вины и собственных растущих желаний.

Я был уверен лишь в одном – меня привлекают девочки, а не мальчики и не взрослые мужчины. Но с раннего возраста являясь объектом стольких сексуальных извращений с таким количеством разных людей, я не имел ни малейшего представления о том, где проходит грань между должным и недопустимым поведением.

Однажды, когда мне было тринадцать лет, я слишком увлекся одной девочкой и непозволительно дотронулся до нее, ни на секунду не сомневаясь, что не совершаю ничего зазорного. Она немедленно рассказала обо всем учителю, и меня отвели к директору. Он объяснил, что мальчики просто ни в коем случае не должны поступать подобным образом, как бы им этого ни хотелось. Я не мог понять, из-за чего поднялся такой переполох, тем более что прикосновение было мимолетным, а я пришел из мира, где каждый брал, что хотел, нисколько не обращая внимания на чувства других людей.

Я ужаснулся, когда понял, как сильно виноват перед этой девочкой и что об этом думает директор, и еще сильнее испугался, когда он сказал, что вызвал в школу мою мать из-за моего «отвратительного» поведения.

Как обычно, прибыв в школу, она снова вошла в роль идеальной обманутой и озадаченной матери, не понимающей, как ее чадо могло так сильно ее подвести. Я сидел рядом с ней, опустив голову и уставившись в пол, не осмеливаясь говорить, зная, что дома в качестве наказания я буду бесчеловечно избит – но не потому, что мать хоть немного волновала тяжесть моего проступка, а из-за того, что вызов в школу и смущение перед директором привели ее в ярость.

– Не понимаю, где он мог научиться подобному поведению? – сказала мама, а я продолжал рассматривать пол, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассказать о себе все и особенно подробно объяснить, как я научился так себя вести, но знал, что если сделаю это, то тут же моей жизни придет конец. Даже теперь, когда мне было тринадцать и я уже не был маленьким ребенком, секреты моей матери оставались в безопасности. Да и поверил бы кто-нибудь моему приводящему в ужас рассказу?

Глава 13 Борьба за свободу

Шел тринадцатый год моей жизни. Как-то утром Пит принес в школу ужасные новости. – Родители решили послать меня в классическую [1] школу, – сказал он мне.

Наверное, они решили, что наша школа не в состоянии полностью раскрыть его способности, так что он двигался дальше, чтобы постараться использовать свой потенциал где-то еще. Может быть, они все еще считали, что я оказываю на него плохое влияние, и пытались таким образом отгородить меня от него? Я не знал, что такое «классическая школа», но был уверен, что вряд ли снова увижу Пита, если он поступит туда. Я полагал, что Пит почти наверняка просто исчезнет из моей жизни так же, как когда-то Уолли, как бы он ни уверял меня в обратном. Мысль потерять моего единственного хорошего друга казалась невыносимой, так что я не выдержал и разрыдался перед ним, как ребенок – не думаю, что был способен сделать это перед кем-то еще, кроме него и Уолли.

– Я не справлюсь без тебя, – рыдал я.

– Нет, сможешь, мы не потеряем друг друга, – пообещал Пит, пытаясь смягчить этот удар и говорить обычным голосом, как будто в этом нет ничего особенного или страшного.

– Нет, ты потеряешься, – сказал я. – Говоришь, что нет, но потеряешься, как только у тебя появятся новые друзья.

Я не винил его в том, что он продолжает развиваться. Я просто знал, что Пит не будет поддерживать со мной отношения, и не хотел слоняться без дела, ожидая встречи с ним, точно так же, как я ждал весточки от Уолли. Все это стало для меня таким сильным разочарованием, что даже сейчас я не могу вспоминать об этом без щемящего чувства в груди. Я не хотел постоянно бегать за Питом только затем, чтобы обнаружить, что он слишком занят своими новыми друзьями, домашней работой или подготовкой к ответственным экзаменам, чтобы проводить время со мной. Я слишком хорошо знал, как это больно – надеяться на что-то, а потом разочароваться. Снова. Я предпочитал сразу столкнуться с правдой, распрощаться навсегда и постараться пережить это. Мне пришлось принять то, что я потеряю Пита, моего единственного настоящего друга, и точка.

Он осторожно сообщил мне неприятные новости в понедельник утром, и на первых уроках его слова крутились в моей голове. Я был в состоянии шока и сконцентрировался на том, что говорят учителя, даже меньше, чем обычно. Пит был единственным лучом света в моей жизни, и без него я не видел никакого смысла продолжать ходить в школу. Я больше не нуждался в защите от задир, но знал, что от занятий не будет никакого проку, потому что я очень сильно отстаю, так что без разговоров с Питом на переменах школа казалась мне пустой тратой времени. Пока я оставался в школе, мне каждый день приходилось возвращаться к кошмару, царившему у меня дома, но если я брошу школу, возможно, мне удастся оставить и всю мою жизнь в прошлом: маму, Амани, Ларри, Барри и мерзкого дядю Дугласа. У меня в голове как будто вспыхнула лампочка, и я начал детально разрабатывать план побега из школы, семьи и всей моей прошлой жизни.

Конечно, я и раньше миллион раз замышлял побег – особенно когда лежал в одиночестве в подвале или в одной из маленьких спален у Дугласа. Но мне никогда не удавалось придумать конкретный план, как это сделать или куда идти. На самом деле я даже не надеялся, что мне легко удастся сбежать, и знал, что когда меня неизбежно поймает и приведет назад полиция, мне придется столкнуться с ужасными последствиями. И мне не хватало смелости осуществить свой замысел. Дружба с Питом и наше общение по будним дням в школе были достаточной причиной, удерживающей меня от побега. Но теперь и она пропала, а я стал старше. Я уже подросток, так что была ли идея вступить несколько раньше во взрослую жизнь такой уж безрассудной?

Во мне постепенно росло волнение, по мере того как идея превращалась в четкий план. Когда я был маленьким, я знал, что меня быстро поймают и возвратят матери, которая изобьет меня до полусмерти за то, что я решился на такое. Но теперь я вырос и не вызывал бы на улицах такого подозрения, да и смог бы получше о себе позаботиться. По крайней мере, теперь я мог разговаривать, а знакомство с Питом многому меня научило и сделало более уверенным в своих силах и в окружающем мире. Я рассуждал так: если мне удастся просто прятаться несколько лет от любых посторонних глаз, я стану достаточно взрослым, чтобы не возвращаться домой на законных основаниях. Я буду волен жить своей собственной жизнью, подальше от людей, которые хотят навредить мне и сделать своим рабом. И потом, как жизнь в бегах может быть хуже, чем дома и у дяди Дугласа, даже если поначалу придется туго? Если я смог выжить, проведя три года в подвале, я смогу выжить где угодно.

Как только идея пустила корни, неожиданно показалось очевидным, что побег – единственный путь спасения от всего, что превращает мою жизнь в кошмар. Я решил действовать незамедлительно. Я не хотел терпеть еще одну ночь унижения, боли и насилия дома, если можно было без этого обойтись; на самом деле сама мысль возвращаться домой вдруг стала невыносима по сравнению с искушениями огромного мира вокруг. Я знал, что у меня будет примерно час во время обеда, когда никто не заметит, что я ушел; это был мой шанс сбежать.

– Мне нужно идти домой, – сказал я Питу после последнего урока перед обедом. – Я себя что-то нехорошо чувствую.

– Кто за тобой зайдет? – спросил он. – Стерва? Он всегда так называл мою мать с тех пор, как она сказала ему «сваливать на хрен» от нашего дома.

– Да, – соврал я. – Предупредишь учителей?

– Конечно, – пожал плечами Пит. Может быть, ему показалось странным мое поведение, но он мог списать это на то, как я реагировал на его новости.

Я пошел в столовую и, пока никто не видел, набил себе карманы едой, взяв столько, сколько можно было унести, не привлекая внимания. Потом я самой обычной и медленной походкой, какую был способен изобразить, пошел из столовой в раздевалку, где проверил все карманы и сумки на наличие денег. Я также прихватил кое-какую одежду, которая могла оказаться полезной, когда сниму школьную форму. Я чувствовал вину за кражу у других детей, но уже перешел в «режим выживания» – и знал, что долго не протяну без денег, а также не смогу разгуливать везде в школьной форме, иначе меня быстро остановят и начнут задавать вопросы.

Когда я был готов, я вышел из ворот школы как можно спокойнее, насколько позволяло мое готовое разорваться сердце, и просто продолжал идти, не оглядываясь. Я продолжал идти несколько часов, чтобы меня с моим прошлым разделяло максимальное расстояние, решительно удаляясь от застроенных районов в сельскую местность, где для глаз открывался прекрасный пейзаж, хорошо знакомый отдыхающим летом. Туристы, отпускники и путешественники – все приезжали летом сюда, но я был уверен, что вряд ли наткнусь на кого-нибудь из них, потому что на дворе стоял только март.

Я прочитал несколько книг по выживанию в библиотеке, когда только научился читать, и фантазировал о том, как попаду в какие-нибудь дикие места и буду жить там один, добывая себе средства к существованию, и я думал, что узнал достаточно, чтобы справиться с такой задачей. В мой план входило построить лагерь где-нибудь в лесу и жить, как Тарзан в фильме – может быть, даже заводя друзей среди животных. Животные были бы куда надежней, чем люди, которых я знал. Я был уверен, что все трудности и лишения, которые встретятся мне в жизни на природе, не идут ни в какое сравнение с тем, что я испытал на себе дома. Чем больше я отдалялся от дома, тем сильнее у меня поднималось настроение, и тем больше казалось, что у меня все получится, что все мои страдания и боль наконец-то закончились. Теперь я был свободным человеком и мог оставить мое детство позади, двигаясь дальше, ведь впереди у меня была целая жизнь.

К семи часам вечера я решил, что ушел достаточно далеко и нахожусь в безопасности от тех, кто может устроить погоню, и начал искать место, где мог бы провести свою первую ночь на свободе. Я проходил мимо обособленной группы больших, отдельно стоящих домов, когда набрел на группу примерно из двенадцати детей, вышедших поиграть после ужина. Было приятно видеть дружелюбные лица, людей, которые ничего не знали обо мне или моем прошлом, и я остановился поболтать с ними. Они выглядели просто шикарно, и их голоса были похожи скорее на голос Пита, чем на мой. Для меня их дома больше походили на особняки или даже поместья.

– Откуда ты? – спросил парень, представившийся Джоном.

– Да я просто гуляю, – нечетко ответил я.

– А зачем тебе сумка? – спросил он, указывая на мой школьный рюкзак, в котором теперь хранились все мои пожитки.

– Не твое дело, – ответил я.

– Хочешь поиграть в футбол? – спросил Джон, сменив тему и не показав ни тени обиды или, по крайней мере, огорчения от моего грубого ответа.

– Давай.

Я с готовностью принял предложение, жаждущий найти компанию и дружбу. Было так здорово проводить время с детьми, которые приняли меня, ничего не спросив о моем прошлом. Они не знали меня как вонючего немого мальчика, который плохо писал и читал для своих лет. Для них я был просто интересным гостем, попавшим в их уютный, уединенный маленький мирок. Мне даже показалось, что я им просто понравился. Они попытались задать мне еще несколько вопросов, и мне удалось ответить достаточно неопределенно, ничего не выдав, но так, чтобы все звучало убедительно и дружелюбно.

– Ты будешь здесь завтра? – спросил Джон, когда наконец стемнело и в футбол играть стало уже невозможно, а детям пришла пора отправляться по домам спать.

– Да, – сказал я, думая, что это место ничем не хуже для стоянки, чем любое другое, особенно если здесь уже была готовая компания друзей.

– Тогда увидимся.

Когда они, попрощавшись, ушли и, радостно махая руками, исчезли в темноте, ночь внезапно стала казаться очень тихой, а воздух – пронизывающе холодным. Я провел такую большую часть своей жизни запертым в замкнутом пространстве, что теперь, оказавшись под необъятным ночным небом, испытывал почти страх. Но в то же время меня воодушевляло ощущение свободы.

Освещенные окна больших, надежных домов, куда вернулись мои новые друзья, выглядели очень соблазнительно, но я повернулся и ушел в сгущающийся сумрак искать себе ночлег. Я понимал, что у меня нет времени строить убежище, как я представлял себе раньше, но мне все еще было необходимо найти какую-нибудь защиту от холода. Зима кончилась совсем недавно, и воздух еще не сохранял тепло, полученное за день.

Мой путь освещали только луна и звезды, и их света хватало, чтобы видеть лишь контуры окружающего мира, но я нашел железнодорожные пути и решил следовать по ним. Я был уверен, что не заблужусь в мрачных тенях окружающих деревьев.

Я взял с собой фонарик, найденный в одной из сумок в школьной раздевалке, но не хотел зря тратить батарейки, тем более что совершенно не представлял, когда выпадет случай заменить их. К тому же я не хотел привлекать внимание к своему перемещению.

Я отошел от домов всего на пару сотен метров, когда наткнулся на рабочий сарай рядом с путями. Дверь была открыта, так что я вошел внутрь, освещая пыльное помещение фонариком. Луч выхватил из темноты какие-то инструменты, словно их бросили тут много лет назад, и аккуратно сложенные шпалы – гигантские блоки прочного дерева, выглядевшие так, как будто они лежат здесь еще со времен прокладки этой железной дороги. Я не был уверен, используется ли до сих пор этот сарай, особенно ночью. Внутри сильно пахло дегтем и смазкой, я спал в помещениях с гораздо худшим запахом. «Идеально», – подумал я. Мой собственный маленький дом в глуши. Я закрыл за собой дверь, сорвал кое-где паутину, и наконец мне удалось найти сухой уголок, где можно было прилечь. Я шел на протяжении семи часов, а потом еще играл в футбол, так что очень быстро крепко заснул, лишь изредка просыпаясь от холода.

Когда солнце уже светило во всю, я высунул нос за дверь. Местность вокруг была так же пустынна, как когда я ложился спать. Единственными звуками вокруг были шум деревьев и пение птиц. Я решил немного исследовать местность и спрятать свой рюкзак в леске неподалеку, не желая везде таскать его с собой, но опасаясь, что какие-нибудь рабочие зайдут днем в сарай и найдут его там. У меня в целом свете ничего не было, кроме этого рюкзака, так что я не мог позволить себе его потерять.

Мои новоиспеченные друзья днем были в школе, так что я проводил долгие часы, играя в лесу сам с собой. Я радовался недавно приобретенной свободе, но давно прикончил свои последние запасы, принесенные из школьной столовой, так что в животе у меня урчало так, словно надвигался шторм. Да и желудок начинал побаливать.

Весь день я с нетерпением ждал встречи с Джоном и другими ребятами, когда они снова выйдут погулять после школы, и мне показалось, прождал целую вечность, слоняясь неподалеку от их домов, прежде чем они наконец появились.

Когда Джон и его сестра вышли из своего дома, я видел, как они ищут меня, надеясь, что я где-то здесь, страстно желая поговорить со мной, и это было очень приятно.

– В каком доме ты живешь? – спросил Джон, пока мы сидели и ждали, когда к нам присоединятся остальные ребята. – Потому что мы знаем всех в этом районе.

– Вон там, – сказал я, указывая в непонятном направлении и желая поскорее сменить тему.

– Но вчера вечером ты сказал, что живешь в другом направлении, – запротестовал он, очевидно озадаченный и заинтригованный одновременно.

– На ферме за мостом, – сказал я, потому что помнил, как вчера проходил мимо нескольких ферм.

– На какой именно? – теперь уже заинтересовалась его сестра. – Наши родители знают всех фермеров.

Наверно, они обсуждали меня дома, и их родители проявили интерес. Я начал немного паниковать, но постарался взять себя в руки.

– Ладно, – сказал я, не зная, как теперь выкрутиться. – Я буду с вами откровенен. Обещаете, что ничего никому не скажете?

Джон с сестрой торжественно закивали, их глаза расширились в предвкушении чего-то удивительного. Все любят, когда им доверяют секреты.

– Я – беглец.

Я впервые произнес это слово вслух, и то, как драматично оно звучит, меня сильно удивило.

Они оба открыли рты от удивления, и на минуту в воздухе повисло молчание, пока они переваривали эту поразительную новость, за которой последовала масса вопросов: «Почему? Откуда ты?

От кого ты сбежал? Где ты спишь? Что ты собираешься делать теперь?»

Я объяснил, что моя мама избивала меня и грозилась убить.

– Если меня найдут, – объяснил я, – полиция отведет меня обратно домой, а там мне придется очень-очень плохо.

Я заставлял их клясться снова и снова, что они никому не расскажут, даже другим ребятам из своей кампании, – но неудивительно, что для них это была слишком потрясающая новость, чтобы суметь сохранить ее, и через пять минут вся компания уже была в курсе дела. Полагаю, у каждого ребенка рано или поздно наступает момент, когда у него появляется желание сбежать из дома, а теперь эти дети встретили кого-то, кто действительно это сделал, и им захотелось принять участие в этом приключении. О футболе никто и не вспомнил – все просто хотели посидеть, поговорить и строить планы на будущее вместе со мной. Все говорили одновременно.

– Хорошо, – сказал Джон через некоторое время, – мы заключим соглашение. Мы никому не расскажем о тебе и будем о тебе заботиться.

Мы отошли подальше от домов, чтобы нас точно никто не подслушал, и они усадили меня перед собой и попросили рассказать о том, что со мной делала мать. По мере рассказа их рты открывались все шире. Я не говорил им ни о каком сексуальном насилии, только о побоях и о заключении в подвал, где я проводил по нескольку дней без света и еды. Само собой разумеется, никто из них не знал, что где-то жестоко обращаются с детьми, и никто не мог даже представить, каково иметь такую мать, как моя. Наверное, в моем рассказе она была больше похожа на персонажа из фильма ужасов, что вполне точно соответствовало ее характеру. Я видел, что они были сильно потрясены моим рассказом и искренне хотели чем-нибудь помочь.

– Так где ты спал прошлой ночью? – спросила сестра Джона.

Я показал на сарай вдалеке.

– Там, наверно, было очень холодно? Я пожал плечами и кивнул:

– Немного.

– Я знаю, как мы поступим. – Теперь она брала ситуацию в свои руки. – Мы пойдем домой и украдем тебе несколько одеял.

– Нет, у меня идея получше. – Джон перехватил инициативу у сестры. – Мы незаметно проведем тебя в дом, и ты можешь спрятаться у меня под кроватью. Мы можем отводить тебя вниз и кормить, когда мамы с папой нет дома.

После этого я действительно запаниковал. Если бы мы начали делать все эти вещи, то совсем скоро взрослые бы что-нибудь заподозрили и начали задавать серьезные вопросы. А эти дети не были похожи на тех, кто может выдержать любой допрос. Они относились ко всему как к восхитительной игре, как и любые нормальные дети, но для меня все было в высшей степени серьезно, вопросом жизни и смерти. Если бы меня схватили и отвели домой, я был вполне уверен, что мама окончательно потеряла бы контроль и убила бы меня при следующей вспышке гнева.

– Не думаю, что это сработает, – сказал я, не желая показаться неблагодарным. – Но я очень голоден.

– Хорошо, – сказал Джон, вскочив, – мы закатим тебе настоящий пир.

– Не сходи с ума, – ответил я. – Не бери ничего такого, чего кто-нибудь может хватиться. Нам незачем вызывать подозрения.

Несмотря на мои просьбы проявить сдержанность, они решили делать, что захотят, и были слишком возбуждены, чтобы внять голосу разума. Все бросились бежать по домам, сказав ждать их в моем сарае.

Дома они окончательно спятили, опустошая родительские буфеты и серванты, и принесли мне охапки постельного белья и пакеты, полные еды, превратив сарай в маленький уютный домик, что-то среднее между детским лагерем и пещерой Санта-Клауса. Не все из принесенного было хорошо продумано (например, консервные банки с тушеной фасолью без консервного ножа), но все равно они принесли достаточно, чтобы я наелся до отвала, пока они болтали вокруг меня о планах на будущее, о том, как они будут обо мне заботиться и прятать меня. У меня снова возникло чувство, что я – щенок, но, по крайней мере, теперь я был желанным семейным любимцем, а не презираемым грязным псом.

– Ты будешь нашим лучшим другом-беглецом, – говорили они, с гордостью показывая все украденные для меня припасы, – и мы никогда никому не скажем, что ты здесь.

Но я все еще не был уверен на их счет, не верил, что они долго смогут хранить такой волнующий секрет от своих семей, но все же было приятно быть центром внимания друзей, и я был благодарен им за принесенное постельное белье и еду. Меня тронуло и одновременно опечалило то, как поразительно отличалась забота этих детей ко мне в этой хижине и отношение мамы, Амани и прочих членов семьи ко мне в прошлом, когда я был еще маленьким ребенком. Почему моя собственная семья не хотела заботиться обо мне вот так? Я решил прекратить переживать из-за тех вещей, которые все равно уже не изменить, и просто наслаждаться выпавшим мне счастливым случаем, пока я не двинусь дальше через несколько дней.

«Все плохое теперь позади, – напомнил я себе. – Мне больше не нужно об этом думать».

Мои новые друзья, очевидно, переживали и не хотели оставлять меня на ночь одного, расставаться и возвращаться к себе домой. Я думал, что половина из них хочет остаться и разделить со мной это приключение еще немного, но по мере того, как становилось поздно, я все больше волновался, что родители начнут интересоваться, где они, и пойдут их искать.

– Что, если какой-нибудь незнакомец будет проходить мимо и нападет на тебя? – спросила сестра Джона, и все с ней согласились.

– Ничего такого не случится, – заверил их я, страстно желая, чтобы они ушли. – Здесь достаточно темно, никто меня не заметит.

– Но тебя могут съесть дикие звери, – предположил кто-то еще.

– Нет, что вы, – настаивал я. – Я буду в полном порядке.

Я продолжал попытки убедить их, что вполне без опасно оставить меня здесь одного, особенно настаивая на том, как важно, чтобы ни одна живая душа не узнала обо мне. Они пообещали, и я знал, что они постараются изо всех сил. В конце концов, они неохотно согласились оставить меня, и я устроился под одеялами, чтобы провести ночь в тепле и с приятно наполненным желудком.

В следующие несколько дней друзья приходили ко мне после школы каждый вечер, принося все больше припасов, гораздо больше, чем мне было нужно или я мог съесть. На пятый день Джон отвел меня в сторону и сделал новое предложение.

– Почему бы тебе не жить с нами? – предложил он, и было видно, что он много об этом думал и, возможно, обсудил со своей сестрой. – Ты можешь быть моим старшим братом. Если я скажу родителям, что твоя мать опасна, они смогут тебя усыновить, и ты сможешь остаться с нами навсегда.

Я не мог отрицать, что это заманчивое предложение, но был достаточно взрослым и опытным, чтобы знать, что шансы на такое чудо приблизительно равны нулю. Я знал, что мать никогда не отдаст меня, пока кто-нибудь не заплатит ей достаточную сумму, чтобы компенсировать ее денежные потери. Я был слишком ценен для нее в качестве возможного источника дохода, и она все равно не подарила бы мне возможность быть счастливым. К тому же я не мог представить, чтобы родители Джона были так уж захвачены идеей усыновить бездомного ребенка с трудностями в обучении и с проблемным поведением в прошлом только потому, что их попросили об этом их собственные дети.

– Нет, – сказал я, немного с большим чувством, чем хотел. – Мне хорошо здесь. Честно.

Этим вечером Джон решил, что мне нужно принести для разнообразия горячей еды. Сидя за обеденным столом со своей семьей, он начал незаметно складывать в сумку запеченную картошку, а после заявил, что ему нужно в туалет. Джон помчался в хижину, чтобы отдать мне картошку, пока она не остыла, но, когда он вернулся к столу только через десять минут, мама захотела знать, где он был.

– Я был в туалете, – соврал Джон.

– Нет, не был, – ответила его мама, – потому что я проверила. Я видела тебя снаружи.

– Там была бездомная собака, – сказал он, пока его мозг судорожно придумывал убедительное прикрытие. – Мне стало ее жаль.

Несмотря на быструю выдумку Джона, подозрения его матери росли. Она уже заметила, как много вещей исчезло из кухонного шкафа за предыдущие несколько дней, и чувствовала, что за этим что-то кроется. Она точно не поверила, что ее сын подкармливает бездомную собаку банками тушеной фасоли, батонами хлеба, бутылками молока и упаковками хлопьев. Она задавала вопросы снова и снова, пока наконец неспособность моего друга врать прямо в глаза своей матери не взяла верх, и он выложил всю историю как на духу. Я подозреваю, что для него было большим облегчением сбросить с души этот камень, он был не из тех парней, которые с легкостью врут своим родителям, даже если верят, что это ложь во спасение.

Я же ничего не знал о случившемся, собираясь провести еще одну ночь в моей хижине. Я понял, что что-то не так, только когда проснулся ночью, услышав снаружи шаги, с хрустом ступающие по гальке на путях. Немедленно вскочив, я отбросил принесенные мне одеяла и встал на коленях у двери. Я смотрел наружу через щель и слышал, как громко стучит мое сердце, пока пытался разглядеть в темноте опасность. Я увидел луч фонарика, приближающийся ко мне. Фигура человека, держащего его, была слишком высокой для ребенка, а походка слишком тяжелой, больше похожей на походку взрослого мужчины. Не зная, что делать дальше, я прислонился к двери, напирая на нее всем телом и выигрывая несколько секунд на оценку ситуации. Я решил, что это – техник или ремонтник, выполняющий какую-то ночную работу, и начал прикидывать, как прошмыгнуть в дверь мимо него, чтобы он не успел схватить меня или не успели подойти его приятели.

Шаги остановились прямо напротив двери, и тонкий луч света проник в щель, заставляя меня машинально увернуться и спрятаться.

– Кто там? – спросил мужской голос. – Джо, это ты?

Теперь я пришел в замешательство – откуда ночной незнакомец знал мое имя?

– Я – полицейский.

– Отвали! – закричал я, не в силах придумать что-нибудь умнее в данных обстоятельствах. Я думал о полицейском, приходившем в подвал и к дяде Дугласу, и задрожал от мысли, что меня арестуют и я снова попаду в их руки.

– Некоторые люди волнуются о тебе, – настойчиво продолжал он. Его голос был добрым и сочувствующим, но я уже попадался на эту удочку раньше и не мог позволить себе попасться снова – не сейчас, когда я уже почувствовал вкус свободы.

– Хрена с два они волнуются! – прокричал я.

– Давай открой дверь, Джо, пожалуйста. Мне нужно убедиться, что ты в порядке.

– Я в порядке, так что отвали!

– Но я должен сам увидеть, что это действительно так. Пожалуйста, я не хочу выбить дверь и случайно покалечить тебя, потому что это будет не очень-то хорошо, правда? Я – настоящий полицейский, и если ты немного приоткроешь дверь, то сможешь увидеть мою форму. Здесь твои друзья, и они беспокоятся о тебе.

– Долбаные стукачи! – закричал я. – Я не хочу возвращаться. Пожалуйста, вы можете просто оставить меня в покое? Забудьте о моем существовании или что вы когда-либо обо мне слышали. Пожалуйста.

– Не могу, приятель, извини. Мой долг – убедиться, что ты защищен.

Было ясно, что он не собирается менять свое решение и уходить. Оставаться на месте было все равно что попасть в ловушку. Зайди он внутрь, я был бы загнан в угол, и выбраться было бы сложнее, чем снаружи. Я принял решение и открыл дверь, позволяя ему думать, что он меня убедил своими разумными доводами и обещанием защиты. Я вышел со своим рюкзаком за спиной, и полицейский крепко схватил меня за запястье, чтобы я не убежал. Мне не понравилось это чувство после нескольких дней на свободе: это напоминало обо всех тех случаях, когда меня хватали за руки взрослые и таскали то туда, то сюда, – но я не сопротивлялся. Это того не стоило, и он только бы усилил хватку, если бы я начал вырываться. Он был слишком силен, чтобы я мог вывернуться. Мне оставалось только надеяться, что возможность сбежать появится до того, как он посадит меня под замок. Мы шли к дороге, и нам предстояло спуститься по крутому склону. У полицейского возникли проблемы, ноги очень скользили, и поддерживать равновесие, когда он почти падал, можно было только одной свободной рукой.

– Вам не нужно держать меня так крепко, – заверил я его, понимая, что ему будет очень трудно преодолеть это препятствие, держа меня за руку. – Я никуда не денусь.

– Ты не собираешься теперь убегать, правда? – спросил он с ноткой недоверия в голосе и пока не ослабляя свою хватку. – Обещаешь мне?

– Нет, конечно, не собираюсь. Я обещаю.

Все остальные давали обещания, которые не собирались выполнять, подумал я, так почему я должен поступать иначе? Я намеревался сделать все, что в моих силах, чтобы не попасть в лапы к матери. Как только я почувствовал, что его пальцы разжимаются, я вырвался и умчался в ночь.

– Джо, вернись сюда!

Но я даже не обернулся, а страх и отчаяние, должно быть, придали мне бешеную скорость, несмотря на то что я несколько раз натыкался на невидимые в темноте препятствия. Очень скоро я скрылся во тьме, оставив полицейского блуждать вдоль дороги, пока даже свет его фонарика не скрылся из виду. Просто удивительно, как много энергии дает при необходимости страх. Потом я обнаружил, что полиция искала меня еще пару дней, и я действительно видел из своего нового укрытия кружащую вдалеке патрульную машину, но, видимо, полицейские не слишком старались меня найти. Полагаю, они думали, что я объявлюсь рано или поздно, так как не имею достаточных навыков, чтобы выжить в одиночку в таких условиях, и меня надолго не хватит.

Как только у меня появилась уверенность, что я оторвался от полицейского, я притормозил и начал блуждать кругами по лесу, пока не набрел на заброшенный летний туристический лагерь. Там я обнаружил бревенчатый домик, закрытый на зиму на ключ. Замок на двери был очень хлипкий, так что мне удалось сбить его одним мощным ударом. Здесь было уютнее, чем в моей прошлой хижине, и даже была кровать, на которую я сразу плюхнулся, сердце готово было разорваться от ночных приключений. В домике было сухо и чисто, но все же холодно, особенно когда я остыл после бега. Все мое постельное белье осталось в сарае, и я не думал, что возвращаться туда за вещами – хорошая идея, учитывая то, что полиция меня ищет и наблюдает за тем местом. К тому же я полагал, что семьи детей заберут свои вещи. Я не знал, сколько пройдет времени до того, как кто-нибудь придет открыть домик на лето, но думал, что он вполне сойдет в качестве укрытия, по крайней мере до тех пор, пока полиция не перестанет меня искать.

Я остался в летнем домике на несколько дней, доедая остатки припасов, которые успел унести тогда в своей сумке, аккуратно и равномерно разделив их. В те дни я никого не видел. В следующее воскресенье я бродил по пустому лагерю, чтобы скоротать еще один день, и развлекал себя как мог. Это свободное пространство и тишина позволяли мне остаться наедине со своими мыслями. Я привык к одиночеству, так что это не было проблемой. Мне нравилось бродить вокруг в поисках полезных вещей и еды, когда никто не вмешивался в мои дела и не навязывал свое мнение. Я не строил каких-то грандиозных планов на будущее, предполагая, что просто буду перебираться с места на место в последующие годы, воруя или выпрашивая еду, как уже делал. Возможно, мне удалось бы выполнять случайную работу то тут, то там, чтобы достать денег на мелкие расходы. Пребывание в одиночестве в лесу было куда лучше, чем сидеть дома или проводить выходные у Дугласа, так что я мало задумывался о чем-то еще. Если такое все же случалось, то я скучал по Питу и иногда думал о том, как там живется моему брату Томасу. Мы никогда не были такими закадычными друзьями, как с Питом, например, но я знал, что дома ему приходится тяжко, и волновался за него.

Был уже вечер, и постепенно начинало темнеть, когда я услышал в лесу рядом с домиком детские голоса. Я нырнул обратно в дом и осторожно выглянул в окно, чтобы проверить, нет ли с ними взрослых. Когда они появились в поле зрения, оказалось, что это Джон и его сестра, которые, как я полагал, выдали меня. Мне следовало бы посидеть молча и подождать, пока они уйдут, но я был так зол из-за того, что они рассказали взрослым про мое убежище в железнодорожном сарае, особенно после всех данных обещаний, что я не мог удержаться и не выйти, не высказать им все. К тому же, мне, возможно, нужно было с кем-нибудь поговорить, чтобы несколько унять скуку.

Они чуть из штанов не выпрыгнули, когда я вдруг появился прямо перед ними.

– Почему ты настучал на меня? – спросил я. – Ты сказал, что хочешь быть моим другом и убедить свою семью усыновить меня, чтобы я стал твоим братом, а потом взял и какого-то хрена сдал меня!

– Я волновался за тебя, – сказал Джон, очевидно обрадовавшись, что нашел меня снова, но переживая, как я отреагирую. Он не хотел снова меня спугнуть. – Но ты убежал. Они везде тебя искали. Была целая поисковая группа и все дела.

Я не мог долго на них злиться, и, когда успокоился, они пообещали, что на этот раз действительно никому не расскажут, где я нахожусь, – но я знал, что не могу на них положиться. Я никому не мог доверять, и каждый раз, когда я нарушал это правило, все заканчивалось тем, что меня подводили.

– Мы можем принести тебе какую-нибудь еду или одеяла? – спросил Джон.

– Просто оставьте меня в покое, – сказал я, не желая испытывать судьбу.

Но я видел, что они все равно собираются это сделать, как бы я ни упрашивал. Для них это все еще было настоящее приключение, и казалось, что они искренне беспокоятся обо мне.

– Ну что ж, ладно, – сказал я, – тогда уж возвращайтесь и принесите мне какой-нибудь еды.

– Оставайся здесь с Джо, – сказал Джон сестре, – а я пойду обратно.

Я думаю, он тоже не доверял мне и боялся, что я убегу, как только они уйдут.

– Они узнают, если ты вернешься без меня и возьмешь еду, – сказала его сестра. – Они думают, что мы вернемся вместе.

– Ладно, – с сомнением ответил он. – Ты обещаешь, что никуда не уйдешь, Джо?

– Обещаю, – соврал я.

Как только они скрылись из виду, я взял свою сумку и убежал в лес. Я больше не собирался никому доверять, если это грозило тем, что меня вернут домой. Не то чтобы я сомневался в их добрых намерениях, я просто полагал, что за ними, скорее всего, наблюдают взрослые, и они незамедлительно поймут, что происходит, если обнаружат очередную пропажу продуктов. Мне следовало оставаться одному, если я хотел быть в безопасности, других вариантов не существовало. Такой должна была стать моя жизнь до тех пор, пока я не стану достаточно взрослым, чтобы полиция перестала беспокоиться на мой счет.

Глава 14 Предательство и задержание

Как только я снова оказался под открытым небом, мне сразу стало не хватать прочных стен домика. Жизнь на природе может казаться очень привлекательной, когда ты заперт там, где несчастлив, но природа весьма недружелюбно напоминает о том, почему представители человеческой расы на протяжении своего существования предпочитали жить в домах. Когда скрылся последний луч солнца, начался ливень. Я моментально вымок до нитки, а дождь и не думал останавливаться. Поднялся сильный ветер, и капли падали практически горизонтально, прямо мне в лицо, пока я шел, промерзая до костей. Пока я блуждал в темноте – замерзший, усталый, мокрый и голодный, – я продолжал думать о Джоне и других детях, вернувшихся в свои теплые дома, к счастливым семьям, и мир казался мне таким несправедливым.

Я почувствовал всплеск обиды и злобы на то, как складывалась моя жизнь; ну почему у меня не могло быть все так же нормально, как у остальных? Почему Бог устроил все таким образом с той самой проклятой ночи, когда я был по ошибке зачат на вечеринке? Почему он забрал у меня отца и отдал его дьяволу, а мне с тех пор не послал ни одного счастливого случая? Пока я плелся под дождем, опустив голову, я в ярости громко проклинал Его. Я словно наверстывал все, что держал в себе многие годы, весь тот гнев и несчастье, которые были заперты моим молчанием. Любой, кто повстречался бы мне в ту ночь, подумал бы, что наткнулся на невменяемого психа, кричащего в лесу, – и в чем-то был бы прав.

Я не знал точно, куда идти или даже какого придерживаться направления. Я хотел найти сухое место, где я мог бы лечь и поспать, но не мог представить, чтобы где-то было достаточно безопасно оставаться. Не было такого места, где меня бы не искали, где я бы мог смешаться с толпой и мне не начали бы задавать вопросы и не рассказывали бы обо мне другим. Как будто весь мир объединился в едином чудовищном заговоре против меня, сплел огромную паутину, каждая нить которой старалась уловить меня, чтобы вернуть в лапы матери, пока она сидела в центре и терпеливо ждала.

Я думал: не попытаться ли найти дорогу обратно в железнодорожный сарай, остаться там и обсохнуть, прежде чем снова смыться утром? Но решил, что полиция, скорее всего, вернется туда на каком-то этапе своих поисков, особенно если Джон и остальные рассказали, что снова видели меня и я все еще нахожусь в этом районе.

Хотя дождь начал стихать спустя час или два, все в лесу еще было насквозь мокрым, и на меня капало с деревьев, когда я проходил под ними. У меня все болело от усталости и холода, но присесть, прилечь или укрыться было негде. Это превращало мои идеи о свободной дикой жизни в лесу в нелепые фантазии маленького мальчика, коими они и являлись. В конце концов я вышел из-под капающих деревьев на пустынную дорогу и, по крайней мере, мог плестись, не перебираясь через корни и упавшие ветки и не ударяясь ежесекундно голенями и не выворачивая лодыжки с каждым шагом. Я знал по моим прошлым разведкам местности, что километрах в пяти выше по дороге есть маленький супермаркет, так что отправился туда, надеясь, что где-нибудь поблизости от него можно найти укрытие. Мне казалось, я видел где-то на дороге возле супермаркета телефонную будку, и в моей голове уже начала формироваться новая идея.

Хотя мне нужно было оставаться одному, чтобы чувствовать себя в полной безопасности, одиночество ставило передо мной другую проблему, заключавшуюся в том, что воспоминания, которые я бы хотел запихнуть в своем сознании поглубже, всплывали наружу и не давали мне покоя. Чем больше я вспоминал, что происходило со мной за мою короткую жизнь, тем злее я становился, и тем больше убеждался в том, что так не должно быть, что это неправильно. Много лет я предполагал, что большинству детей приходится терпеть хотя бы что-то из тех вещей, через которые прошел я, но теперь я взрослел и получал лучшее представление о том, на что похожа жизнь других людей, и все яснее видел, что это неправда. Может, я и злился на Пита за то, что он сменил школу, или на Джона за то, что он выдал меня, но они позволили мне хотя бы мельком взглянуть на свою жизнь, после чего я понял, что у меня все шло совершенно ненормально. Я видел, как они потрясены даже обрывками информации о моей семье, так что должны были существовать и другие люди, которые почувствовали бы то же самое, узнав о моей ситуации. Может быть, подумал я, мне не придется бороться в одиночку. Возможно, где-то есть хорошие люди, которые помогут мне, если я обращусь к ним и объясню все как есть. Я не мог доверять полиции из-за того человека, который приходил к дяде Дугласу, но, наверно, существуют и другие организации. Мой мозг судорожно работал, пока я шел, и холодная, мокрая одежда натирала мне кожу, превращая каждый шаг в мучение.

Я вспомнил, что Пит рассказывал мне о специальных телефонах доверия для детей, с которыми жестоко обращаются их семьи. Я никогда раньше и не думал звонить туда, потому что мама, Амани и дядя Дуглас так часто говорили мне, что никто не поверит ни единому моему слову, что я со временем поверил в этот «неопровержимый факт». Мать всегда так убедительно врала представителям власти, и я полагал, что они поверят ей и отвезут меня обратно, если я попытаюсь обратиться за помощью. Я был в таком ужасе от мыслей о том, что сделает со мной мать, если снова заполучит меня после того, как я попытаюсь выдать ее, что мне никогда не хватало духу попробовать. Но теперь, когда я основательно все обдумал и оставался в безопасности более недели, я начал несколько иначе смотреть на вещи. Пит поверил всему, что я ему рассказал, и Джон, и все остальные дети, которые хотели позаботиться обо мне, так что, возможно, поверили бы и остальные.

Теперь, когда у меня было время поразмыслить надо всем, что случилось со мной за последние восемь лет, я начал понимать, что мой случай должен быть исключительным. Если Пит, Джон и остальные были так шокированы небольшими подробностями моей жизни, я даже не могу представить, как бы они отреагировали, узнав всю правду. Может быть, люди, работающие на телефоне доверия, тоже мне бы поверили и помогли, как Пит и дети у железной дороги. Но к кому лучше всего обратиться? Я все еще был убежден, что они просто посторонние, которые могут причинить мне вред, если я ошибусь со своим выбором.

Пит несколько раз говорил мне позвонить по одному номеру, который я смог вспомнить, потому что он специально был подобран таким простым, чтобы легко запоминался. Пока все эти мысли крутились в моей голове, я начал задумываться, не был ли Пит прав. Возможно, именно эти люди могли бы понять, через что я прошел, если бы им рассказал. Наверно, они были достаточно опытными, чтобы определить, что я нисколько не вру. Может быть, они даже смогли бы защитить меня от матери, Амани и дяди Дугласа. Эта идея становилась все соблазнительнее, пока я шлепал ногами по темной, холодной, пустынной дороге.

Когда я добрался до маленького сельского супермаркета по безлюдной, одинокой дороге, я направился прямиком в телефонную будку лишь для того, чтобы укрыться от дождя и дать себе несколько минут, чтобы придумать, как действовать дальше. Я так замерз, промок и проголодался, что остро осознал, что не смогу долго жить вот так, сам по себе. Я собирался найти кого-нибудь, кому я могу доверять и кто сможет помочь и защитить меня от матери и остальных. Когда я стоял там, дрожа, оглядываясь вокруг, и вода стекала по шее с мокрых волос, я заметил карточку, прикрепленную к доске для объявлений над аппаратом, содержащую тот же номер, о котором говорил Пит. Я словно получил знак свыше, словно Бог или ангел пытались сказать мне, что делать дальше. Но даже после этого мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с духом и поднять трубку. Стук сердца отдавался в ушах, пока я неуклюже набирал номер замерзшими пальцами.

Я оставался на линии достаточно долго, но никто не отвечал, и после нескольких минут ожидания я повесил трубку, и какая-то часть меня была даже рада, что не придется искать слова, описывая совершенно постороннему человеку, на что похожа моя жизнь. Нервы снова подводили меня. Что, если люди на том конце провода позвонят в полицию, а те отправят меня обратно к матери? Были все шансы, что она убьет меня за побег. Но если я не получу помощь, то, скорее всего, умру от холода и голода. Я долго стоял, пытаясь успокоиться, потом снял трубку и снова набрал номер. Снова после нескольких гудков никто не ответил. Я повесил трубку и попытался дозвониться еще несколько раз, но каждый раз у меня сдавали нервы, прежде чем кто-нибудь отвечал. Как я мог доверять кому-либо, когда все всегда предавали меня, издевались надо мной или бросали меня? Папа ушел, Уолли ушел, Пит ушел, мои друзья, живущие рядом с железной дорогой, выдали меня. Почему я должен верить, что эти люди отличаются от них? Но на улице была кромешная тьма, а дождь снова усиливался. Какой у меня оставался выбор? Я не мог провести остаток своих дней, прячась в телефонной будке. Я позвонил снова, и мне ответил спокойный, приятный женский голос, прежде чем я успел повесить трубку.

Я не мог найти слов, чтобы начать разговор, и стоял, такой же немой, как и несколько лет назад, с комом в горле и совершенно растерявшийся.

– Ты все еще там? – спросила женщина через секунду. – Могу я тебе помочь?

– Меня бьет моя мама, – промямлил я наконец.

– Ладно, – сказала она так, как будто это была самая разумная мысль, которой я мог с ней поделиться. – Откуда ты сейчас звонишь?

– А что? – спросил я, моментально заподозрив неладное, и был уже почти готов снова убежать под дождь.

– Мне просто нужно знать, в безопасном ли ты месте. Ты звонишь от кого-то?

– Нет, из телефонной будки.

– Сейчас уже глубокая ночь, так что ты, должно быть, вышел из дома?

– Нет, я сбежал оттуда на хрен! – Меня все начинало раздражать, и я знал, что нужно взять себя в руки и постараться успокоиться, если я хотел, чтобы она мне помогла.

– Ох, хорошо. – Похоже, ее нисколько не смутило мое отношение и сквернословие. Может быть, мой звонок не был таким уж необычным и она привыкла иметь дело со страхом и агрессией звонящих детей. – Надолго ты сбежал?

– К чему все эти вопросы? – хотел я знать. – Что вы собираетесь сделать, чтобы помочь мне?

– Прежде всего нам нужно знать твое имя.

– Зачем?

– Мне нужно знать, как к тебе обращаться. Меня зовут Сьюзан, а тебя?

Я ответил не сразу – начал переживать, что совершил ошибку, но в то же время было приятно находиться в укрытии и разговаривать с обладательницей такого милого и приятного голоса, с кем-то дружелюбным.

– Джо, – наконец произнес я.

Она разговаривала со мной еще некоторое время и задавала не так уж много вопросов.

– Если ты сбежал, – сказала она в конце концов, – кто-то, должно быть, беспокоится о тебе.

И ночью бродят скверные люди, которые могут причинить тебе вред.

– Нет, – сказал я неожиданно громко. – Здесь я в безопасности. И уже есть люди, которые причиняли мне вред и вытворяли со мной всякое.

Ей не нужно было рассказывать мне об ужасных людях, которых так много в этом мире, потому что с некоторыми из них я был знаком лично, и я точно знал, что мне нужно опасаться не незнакомцев, прятавшихся в кустах, а моей собственной семьи и тех людей, с которыми они меня свели. Я был уверен, что лучше разбираюсь в том, как устроен мир, чем она, несмотря на всю ее профессиональную подготовку и добрые намерения.

– Откуда ты? – спросила она, меняя тему разговора, но я не ответил ей. Хотя она и казалась очень милой, разговор проходил совсем не так, как я предполагал и надеялся. Я не знал, чего следует ожидать, но точно не был готов к тому, чтобы меня засыпали вопросами.

Потом она сказала, что у нее проблемы со связью.

– Я переключусь на другую линию, – сказала она. – Подожди секунду, Джо. Никуда не уходи, я сейчас вернусь.

В ее голосе было что-то такое, что заставляло меня верить ей, так что я ждал, как она и сказала. Я подумывал о том, чтобы повесить трубку, но тогда мне бы пришлось проходить всю процедуру сначала, если решу перезвонить, так что я оставался на телефоне, вглядываясь в темноту и дождь снаружи. Мне показалось, что Сьюзан пропала на целую вечность, но на самом деле прошло всего секунд тридцать. Взяв трубку снова, она продолжила разговор обо мне и о том, что мне следует делать, а потом меня неожиданно ослепил яркий свет фар, пригвоздив к стене телефонной будки как загнанного кролика. Я обернулся и увидел машину с отличительными знаками полиции, подъезжающую к тротуару. Когда полицейский вылез из машины, надевая непромокаемый плащ, я понял, что этот тот же самый человек, от которого я сбежал несколько дней назад у железной дороги. Я знал, что нужно действовать быстро, потому что теперь, когда он знает, как отчаянно я хочу сбежать, не будет рисковать. Бросив трубку, я распахнул дверь будки и бросился наутек. Тем не менее в этот раз он был готов к моим действиям и, схватив меня за рюкзак, когда я пробегал мимо, остановил резким движением. Я старался вывернуться и выскользнуть из лямок, освободив себя, но он уже схватил мою руку.

– Эй, успокойся. Джо, успокойся! – Голос полицейского совсем не был таким злым, как я ожидал, особенно учитывая то, как я обманул его, когда меня поймали в прошлый раз. На самом деле его голос был даже дружелюбным.

– Отвали! – закричал я, безуспешно пытаясь освободиться. – Я не вернусь обратно. Отвали! Я не вернусь обратно к ублюдкам, на хрен!

В тот момент я уже был уверен, что меня предала именно та женщина на телефоне доверия. Могло быть и так, что появление именно в это время полицейской машины – простое совпадение, но маловероятно. Каковы шансы, что полицейский появился именно здесь, так поздно ночью, из ниоткуда, да еще именно в тот момент, когда я разговаривал по телефону? И снова я почувствовал, что меня подвели те, к кому я обратился за помощью. Я был так зол, что взорвался, и начал вырываться, драться, пинаться и кричать, пока полицейский пытался не упустить меня.

– Хватит драться, Джо, – сказал он, пытаясь держать меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы защитить себя. – Пожалуйста. Я не собираюсь позволить тебе убежать в этот раз, так что нет смысла пытаться.

В конце концов я устал и сдался. Он был гораздо сильнее меня, и было ясно, что он не собирается ослабить хватку, как бы сильно я ни бил. Я показал свое возмущение, но позволил усадить меня на заднее сиденье машины. Я решил позволить ему думать, что он победил меня, а сам ждал более подходящего момента, чтобы сбежать. Когда я был надежно заперт сзади, он отвез меня в крошечный местный полицейский участок неподалеку, который, наверно, был просто пристройкой к его собственному дому. По крайней мере, здесь было тепло и сухо, а после того, как мы вошли и он включил свет, стало еще и светло. Он запер за собой дверь, усадил меня и отправился готовить нам чай.

– Вот так, – сказал он, когда я успокоился и он почувствовал, что со мной можно спокойно поговорить. – Мы знаем, кто ты. Ты подходишь под описание пропавшего мальчика, семья которого заявила, что он убежал из дома.

– Черт возьми, вы не можете отправить меня обратно! – снова закричал я. – И как вы, блин, нашли меня в этой долбаной телефонной будке?

– Мы знали, что ты там. – Он ограничился таким объяснением. – Нам сказали, что ты утверждаешь, что тебя избивает мать. Это правда?

Я ничего не ответил. Теперь я знал, что она так или иначе узнает обо всем, что я скажу, и убьет меня, как только выпадет возможность. Я не хотел ухудшать и без того ужасное положение, в которое попал, обвиняя ее в таких вещах, в которые никто никогда не поверит. Все начинало выглядеть так, как будто я вообще совершил ошибку, рассказав об этом, так что я решил исправить дело и больше никому ничего не говорить.

– Хрена с два я вернусь туда, – пробормотал я, собирая последние остатки бравады, за которой можно было спрятать страх, начинающий преобладать над злостью. – Вы не можете меня заставить. Я не обязан с вами разговаривать. У вас нет права держать меня здесь.

– Вообще-то есть, – спокойно поправил меня полицейский. – Потому что ты – несовершеннолетний и должен содержаться под стражей для собственной безопасности.

– Я не должен делать то, что ты мне говоришь, придурок! – прорычал я, как загнанный в угол пес, готовый биться до последней капли крови и укусить любую протянутую ему руку – в буквальном смысле, учитывая мою историю нападения на людей.

– Сейчас приедут офицеры из твоего полицейского участка, чтобы забрать тебя, – сказал он. – Это они расследовали твое исчезновение.

У меня по спине пробежал холодок. Мог ли одним из них быть тот человек с наручниками? Или это могли быть его друзья? Попадет ли отчет обо всем, что они смогут обо мне сказать, к нему на стол? Получит ли потом эту информацию Дуглас, который потом обо всем доложит маме и Амани? Я прекратил разговаривать, прячась под маской молчания, которая была моим прибежищем столько лет, и устремив взгляд в пол, как меня всегда учили. Полицейский оставил меня в покое, и через час или два появились другие офицеры, чтобы забрать меня.

– Это Джо, – сказал им тот, который поймал меня. – С ним хлопот не оберешься, мягко говоря. Держитесь к нему поближе, а то у него привычка давать деру и уноситься стрелой.

Не желая испытывать судьбу, один из полицейских достал пару наручников, точно такие же, как те, которые так часто надевал на меня их коллега, насилуя меня. Он защелкнул их на моем запястье, приковав к себе и проводив к незаметной в темноте машине. Ощутив на запястье холодную сталь, врезавшуюся в мою плоть, я тут же вернулся к воспоминаниям о моем прошлом опыте общения с полицейским в доме Дугласа и начал бессознательно дрожать. Меня как будто доставляли обратно к ним на тарелочке, как будто они добились своего, добрались до меня и теперь тянут обратно в свою паутину. Теперь, когда я был внутри полицейской системы, сколько пройдет времени, прежде чем тот полицейский узнает о моем задержании и скажет Дугласу и остальным, где я нахожусь и что я говорил? Все, что бы я сейчас ни сказал, будет где-то записано и запротоколировано, и они узнают, если я донесу на них. Одному Богу известно, что они со мной сделают, если это случится. Я был охвачен паникой, и все эти мысли крутились в моей голове, пока я сидел на заднем сиденье полицейской машины с одним из полицейских. Другой вел машину.

Один из фараонов попытался завязать небольшую беседу, но я не поддавался. Я не был даже уверен, что смогу выдавить из себя хоть слово теперь, когда в мое горло мертвой хваткой вцепился страх. Казалось, что всегда, когда кто-то был ко мне добр, все заканчивалось плохо. Я должен был соблюдать осторожность и быть бдительным. Несмотря на то, что меня возвращали домой таким образом, мое недолгое пребывание на свободе вселило в меня немного мужества. Я больше не чувствовал себя абсолютно беспомощным. И, на самом деле, у меня был выбор, пока я не был заперт в комнате с матерью, Амани или Дугласом и мог повлиять на то, что должно со мной произойти, если буду крепко стоять на своем и не дам с легкостью подчинить себя снова.

– Богом клянусь, – сказал я им, когда достаточно успокоился, чтобы говорить хотя бы с запинками, – если вы отведете меня домой, я убью чертову стерву.

– Нехорошо так говорить, – ответил тот, который сидел рядом. – Твоя мать действительно переживала за тебя. Она производит впечатление очень приятного человека.

– Какого, блин, приятного человека? Вы ни хрена не знаете! Она изобьет меня до смерти, черт возьми, если вы отвезете меня к ней. Клянусь, я воткну в нее нож, если мне придется вернуться.

– Почему ты так говоришь? Твоя мать беспокоится, и она хочет, чтобы ты вернулся.

Я легко мог представить спектакль, который она устроила для них, рассказывая, каким я был трудным ребенком, и через какой ад ей пришлось пройти из-за меня, и как она потеряла своего возлюбленного мужа из-за ужасного несчастного случая, а единственное, чем я занимался, – прибавлял ей с тех пор неприятностей. Я много раз слышал, как мать устраивает подобные сцены, и мое поведение с полицией только подтверждало все ее рассказы обо мне как о проблемном ребенке. Осознавая, что теперь существует реальная опасность быть возвращенным прямо к той жизни, от которой я сбежал около недели назад, я снова начал сходить с ума, подобно дикому животному, пытающемуся сбежать из клетки. Я решил дать им знать, как отчаянно я не хотел возвращаться к матери.

– Я не пойду в чертов дом! – закричал я. – Я не пойду, на хрен. Она убьет меня!

– Успокойся, успокойся. – Полицейский пытался удержать меня на месте, пока я яростно метался по зад нему сиденью. – Мы везем тебя не домой, а в полицейский участок.

– Они снова будут причинять мне боль.

– Кто будет причинять тебе боль?

– Мой брат, – выпалил я, но все еще слишком боялся упоминать Дугласа и его друзей.

– Почему твой брат хочет сделать тебе больно?

– Он продолжает пялить меня в зад! – сказал я, в шоке от самого себя, от того, что я произнес вслух что-то, в чем стыдно признаваться. Ни один мальчик не захочет признаться, что его изнасиловали, особенно если это сделал его брат, – даже если он знает, что это не его вина.

– Ты точно не отправишься обратно домой, – заверил меня полицейский. – Пожалуйста, успокойся. Ты должен доверять нам.

– Почему вы тогда надели на меня это, – сказал я, показывая на наручники, – если хотите, чтобы я доверял вам?

– Ладно, – сказал он после небольшого раздумья. – Я собираюсь их снять, чтобы ты понял, что я говорю серьезно.

Двери машины были заперты, так что я все равно не мог выбраться, но чувствовать, как снимают наручники, стало большим облегчением, как будто я начал завоевывать доверие полицейских. Я постарался успокоиться и восстановить дыхание.

Я не хотел совершать никаких серьезных ошибок, я хотел быть готов выпрыгнуть при первой выпавшей возможности сбежать. Хотя они вроде бы начали проявлять больше понимания, я все еще ни капли не доверял им и определенно не хотел оставаться в каком-то полицейском участке ни секунды дольше, чем требовалось. Я очень боялся, что столкнусь лицом к лицу с другом дяди Дугласа и тогда полностью окажусь в его власти.

Когда мы приехали в ближайший к дому полицейский участок, меня быстро сопроводили в комнату для допросов, не оставляя мне ни единого шанса на побег. Они снова усадили меня и принесли еще чашку чаю, а потом пришел старший офицер, чтобы присоединиться к полицейскому, который сидел со мной в машине. Их отношение ко мне определенно изменилось, потому что они начали мягко задавать мне вопросы о том, что происходило дома между моим братом и мной. Своим рассказом о том, что он со мной делал, я как будто привел в действие какую-то процедурную тревогу, и они должны были всерьез рассмотреть эти обвинения. Возможно, они пришли к выводу, что у меня было больше причин для подобного поведения, чем им говорили, и хотели заставить поверить. Впервые в моей жизни взрослые люди, да еще и представители власти и закона, действительно прислушивались ко мне. Осмелюсь предположить, что они жалели и мою мать, представляя, как она будет уничтожена, обнаружив, что другой ее сын вытворял прямо у нее под носом, но я все еще не был готов попытаться объяснить, какую роль играла она во всем этом кошмаре.

Мне не хотелось описывать полицейским подробности, которые все же было необходимо упомянуть, но я хотел сказать достаточно, чтобы они поняли, что не могут отпустить меня домой, даже на время, пока не проведут свое расследование. Я судорожно пытался разработать лучший способ защитить себя. Ларри всегда был зачинщиком любого надругательства надо мной, которое они осуществляли вместе с Барри, так что я не стал упоминать в своих обвинениях Барри. Достаточно мерзко было признать и то, что меня насиловал один брат, рассказать же о втором было бы еще более унизительно и, возможно, сделало бы мою историю менее правдоподобной. Я не знаю, почему не рассказал им о матери, Амани и дяде Дугласе. Полагаю, я все еще был смущен тем, что мне пришлось признаться, какому я подвергался насилию. Я чувствовал себя грязным, униженным, виноватым и впутанным во все, что меня заставляли делать за эти годы.

Хотя я был рад, что мне, наконец-то, уделяют внимание и не пытаются от меня избавиться как от источника неприятностей, теперь я волновался, что рассказал слишком много. Есть определенная степень безопасности и в том, что никто никогда тебя не замечает. Было довольно страшно внезапно обнаружить себя в центре всеобщего внимания. Я знал, что, когда мама обо всем узнает, она точно захочет меня убить, а Ларри займет очередь прямо за ней. После того как я выдвинул это обвинение, еще важнее было убедиться, что полиция не отправит меня обратно домой.

– Ты можешь рассказать нам поподробнее? – продолжали спрашивать они.

– Нет, – отвечал я, все время останавливая взгляд на полу. – Он просто все время занимался этим со мной.

Полицейские выслушали меня. Они сразу решили, что мои обвинения заслуживают внимания, и сочли необходимым сообщить об этом в службу социальной опеки. Я был доволен, что меня, наконец, приняли всерьез, но волновался, что мне придется иметь дело с людьми, которые знают все факты моей биографии и уже страдали от моего поведения. С того момента, как я подрался с первым же социальным работником, пришедшим к нам в дом, и до того дня, как я сбежал из школы, у них собралось достаточно доказательств, что я был агрессивным и проблемным ребенком. Не подумают ли они, что я выдумал всю эту историю про Ларри только для того, чтобы доставить своей семье еще больше неприятностей?

Когда прибыла работница из службы социальной опеки и полицейские объяснили ей ситуацию, я видел, что она не поверила ни единому моему слову, но должна была следовать процедуре.

– Мы были у твоей мамы, – сказала она, и я мог представить, как убедительна была мама при разговоре с ней. – Она сказала нам, что ты всегда оказывал на семью разрушительное влияние, – продолжала женщина из службы опеки. – Она сказала, что ты всю жизнь доставляешь одни неприятности.

Я стоял, молча уставившись в пол, потому что знал, что если выскажу вслух то, что у меня на уме, – только укреплю ее предубеждения. Когда они просмотрели мое досье, то обнаружили отчеты о полученной мной травме в результате смерти отца, и полиция только что слышала, как я кричу, реву и ругаюсь – и клянусь, что собираюсь убить свою мать, если они отправят меня домой, так что для них все выглядело так, будто мама права и проблема была во мне. Возможно, они бы более внимательно рассмотрели причины моего агрессивного поведения, если бы у них перед глазами не было прекрасного объяснения – папиной смерти. Все они видели перед собой лишь агрессивного нарушителя спокойствия, отвлекающего детей в школе и причиняющего своей бедной семье бесконечные страдания. Моей единственной надеждой оставалось только то, что они поверят в мой рассказ о Ларри или хотя бы решат, что не могут рисковать, посылая меня обратно в семью, пока ситуация не прояснится.

– Из-за серьезности твоих утверждений по поводу твоего брата, – сказали мне наконец, – тебе придется пожить в приюте, пока мы не проведем расследование.

К счастью, меня отправили в отделение временной опеки и распределения, где дети ожидали принятия решений, касающихся дома, воспитания, усыновления, образования и других возможных вариантов. Здание было просто огромным, ничем не примечательным, холодным и приводящим в уныние, и больше походило на тюрьму, чем на детский дом. Одна сторона здания использовалась социальными службами, здесь было множество камер, следящих за каждым нашим движением, и атмосфера царила не самая дружелюбная. Система была строгой, но справедливой. Казалось, что они искренне хотят найти способ защитить меня от себя самого, но я не мог заставить себя доверять им и доказывал, что стану настоящим испытанием для их терпения.

Хотя я все еще был неуправляем, я все же обратил внимание на то, что, по крайней мере, полицейский сдержал обещание и не отправил меня домой. Во мне все еще теплилась надежда, что, когда они закончат свое расследование, они поверят мне и позволят держаться подальше от мамы и остальных, пока я не стану достаточно взрослым, чтобы жить один.

На следующий день ко мне пришел тот же полицейский, который поймал меня и ехал рядом в машине.

– Мы арестовали твоего брата, – сказал он, и я воспрял духом. Если Ларри сознался, то я намеревался рассказать им обо всем, даже о дяде Дугласе и его друзьях, включая полицейского с наручниками. – И он все отрицает. Твоя мама сказала, что ты – лгун. Мы связались с твоей школой, и они также подтвердили, что ты всегда был проблемой.

Мои надежды рухнули так же быстро, как взлетели. Именно этого мне следовало ожидать – мне никто не поверит. Я ничего не сказал, только смотрел в пол, ожидая услышать, какова моя дальнейшая судьба.

– Ты так надоел своей матери, что она не хочет тебя забирать. Она сказала, что все это выше ее сил.

Неожиданно появилась надежда, даже несмотря на то, что они снова предпочли поверить, что вся проблема заключалась во мне, а не в маме и Ларри. Возможно, все произошло не так, как я ожидал, и по неверным причинам, но мне, по крайней мере, удалось вырваться из маминой железной хватки. Все, наверно, решили, что я – лгун и негодный мальчишка, но, во всяком случае, хотя бы ненадолго я был в безопасности от побоев и насилия. Я полагаю, мама запаниковала после визитов полиции. Пока я был нем или слишком напуган, чтобы с кем-нибудь поговорить, она чувствовала себя в безопасности, но теперь я наконец нашел в себе мужество использовать свой голос, и, хотя в этот раз мне не поверили, для нее все еще существовала вероятность быть раскрытой. Теперь, когда я осмелился поговорить с полицейским, она никогда бы не смогла рассчитывать на то, что я буду держать язык за зубами в будущем. Поэтому, как я полагаю, она заявила, что не хочет видеть меня дома.

Мы спали в совместных спальнях в детском доме, наши кровати были разделены ширмами, а персонал ночью постоянно приходил проверять, все ли в порядке. Находиться в таком месте было не слишком уютно, но все же здесь я чувствовал себя куда в большей безопасности, чем дома. Во всяком случае, никто не собирался на меня нападать или заставлять делать что-то, чего я не хочу. Хуже всего была скука, когда мы сидели без дела, смотря телевизор или играя, – но я быстро привык к этому, учитывая те долгие часы, которые я проводил в одиночестве дома, либо в своем темном подвале, либо в спальне братьев, где мне не разрешалось даже шевелиться.

Большую часть своего рабочего времени персонал детдома проводил, оценивая нас и разговаривая с каждым индивидуально, так что остальным было нечем заняться, когда наступала очередь следующего ребенка идти в кабинет для разговора. Но ни у кого из взрослых не было времени поболтать с нами неофициально, пошутить, даже для того, чтобы узнать нас получше; от них требовалось только успешно справляться со своими обязанностями. В этом отношении они больше напоминали тюремщиков или надзирателей, чем социальных работников. Я думаю, что если бы там был хоть один человек, готовый посидеть со мной и завоевать мое доверие, то на этом этапе я был бы уже готов рассказать о вещах, которые произошли со мной после смерти отца. Но я ко всем относился с недоверием, зная, сколько раз меня предавали, и ни у кого из персонала не было времени развеять эти подозрения.

Большинство детей, попадавших в детдом, уходили довольно быстро, но я был одним из наиболее тяжелых случаев, требующих много сил и времени, и у работников детдома возникли проблемы с пониманием, как со мной обращаться и что со мной вообще делать. Я все время беспокоился о том, каково будет их окончательное решение, боясь, что мама передумает и захочет забрать своего раба, – и они отправят меня обратно домой только потому, что не смогут придумать, как со мной поступить.

После того как завершился этап разговоров и оценки, мне сказали, что меня отправят либо домой, либо в другой детский дом на более длительный срок, либо к приемным родителям. Кому, интересно, захотелось бы усыновить сквернословящего подростка, верящего, что весь мир настроен против него, и с репутацией трудного, агрессивного ребенка, сбежавшего из дома? И, даже если бы кто-нибудь действительно меня усыновил, кто мог сказать, что они не будут обращаться со мной точно так же, как остальные? Лучшим вариантом для меня казалось остаться в системе социальной опеки, и все что мне оставалось делать – ждать решения людей, которых я даже не знаю. Это довольно неприятное и пугающее чувство, когда ты фактически не можешь ни на что повлиять в своей жизни.

Глава 15 Туда-сюда

Как только за меня взялась система социальной опеки, я всего за пару недель побывал в нескольких домах, пока там все решали, как лучше всего со мной поступить. Я знал, что был сущим наказанием для любого социального работника, который пытался мне помочь. Я был так зол на весь мир и так недоверчив к людям, что не собирался разрушать ничьих сомнений по этому поводу. Все, кто проявлял ко мне доброту в прошлом, в конце концов меня подвели: папа умер, Уолли и Пит бросили меня, Дуглас обманом хотел понравиться мне, предложив конфеты, Джон и, возможно, даже леди на телефоне доверия сдали меня полиции. Я не доверял ни одному ключевому работнику [2] , утверждавшему, что он делает что-то ради моего блага. Я решил, что лучше держать их всех на расстоянии, если не хочу снова быть побитым. Так что я делал абсолютно все, что хотел, и относился ко всем, как к мусору, что идеально совпадало с образом, описанным мамой. Я был кошмаром во плоти, и прошло совсем немного времени, прежде чем все начали искать способ избавиться от меня, переложив эту заботу на другие плечи. Я причинял всем слишком много беспокойства и был неиссякаемым источником неприятностей, так что никто не хотел меня терпеть.

Спустя примерно месяц после того, как меня забрали из телефонной будки, произошло худшее из возможного – кому-то удалось убедить мать забрать меня обратно домой. Может быть, они думали, что оказывают мне услугу, уговорив маму снова попробовать совладать со мной. Возможно, она обдумала это, и решила, что будет безопаснее держать меня при себе, чтобы знать, что я рассказываю людям. Или ей не хватало денег, которые я зарабатывал для нее у дяди Дугласа. Когда мне рассказали об этом решении, я взбесился точно так же, как на заднем сиденье полицейской машины месяц назад. Успокоить меня было совершенно невозможно, но в этот раз на меня просто никто не обращал внимания. Они были абсолютно уверены, что я – настоящая заноза в одном месте и что я высказал в адрес своего брата ложные обвинения, только чтобы добиться своего. Они хотели избавиться от меня как можно скорее, так что отправили трех работников детдома усмирить меня, усадили в белый фургон и отвезли домой к матери. Я кричал и дрался всю дорогу. Я почувствовал, что нет ничего, что я мог бы сказать или сделать, чтобы убедить их, что они совершают ошибку и доставляют меня прямиком в ад, отправляют на собственную казнь. Я как будто снова оказался в одном из своих кошмаров, где изо всех сил пытаюсь добраться до входной двери, но меня тянут обратно. Как бы сильно я ни отбивался ото всех в этом фургоне, он продолжал ехать к дому матери. Я мог бы с тем же успехом снова онеметь – ключевые работники не обращали никакого внимания на все мои мольбы и крики. Когда меня высадили у дома, социальные работники так крепко схватили меня, что я не мог не только убежать, но даже пошевельнуться; мама встретила нас со всем своим очарованием, приветствуя блудного сына, вернувшегося, наконец, домой, и заставила меня выглядеть еще более мерзким, неблагодарным и невоспитанным ребенком в глазах персонала детского дома. Как только они покинули дом и за ними закрылась входная дверь, улыбка исчезла с лица матери, и моментально дал о себе знать ее взрывной характер. Как я и ожидал, снова проснулся вулкан ее гнева, готовый к очередному извержению.

– Иди-ка сюда, – приказала она, схватив меня за волосы и потащив во вторую гостиную, где шторы, как всегда, были плотно задернуты.

Я знал, что был обречен. Откуда ни возьмись появился Амани, как только услышал, что фургон социальных работников уехал, и они вместе с матерью устроили самое чудовищное наказание в моей жизни. Впервые я попытался отбиться, отказываясь лечь и терпеть, но это только подливало масла в огонь их ярости, заставляя ее разгораться все сильнее и достигать новых немыслимых высот. Они оба были гораздо больше и сильнее меня, и вместе были непобедимы. Амани достал свой ремень, и, когда я оказался на полу, они с матерью начали бить, пинать и хлестать меня изо всех сил, бросать меня по комнате, словно я был тряпичной куклой. Они со всех сил били меня головой о стену, и мне казалось, что они действительно хотят меня убить.

– Что ты сказал тем сраным копам, маленький ублюдок? – кричал Амани, очевидно испугавшись, что может потерять прибыльные связи с дядей Дугласом и его друзьями, но мне не хватало воздуха, чтобы успокоить его и объяснить, что я ничего им не сказал.

– Я предупреждала, что я убью тебя, на хрен, если ты проронишь кому-нибудь хоть слово о том, что происходит в этой семье, – кричала мать, обрушивая удар за ударом на мое лежащее ничком тело.

Удары были такими сильными, что от них у меня перехватывало дыхание и начало рвать. Когда мать и Амани устали, они позвали Ларри и Барри посмотреть на меня. Я валялся на полу бесформенной кучей мяса. Потом они разорвали мою одежду и надругались надо мной как хотели, а я был слишком слаб, буквально уничтожен, чтобы оказывать хоть какое-то сопротивление.

– Я тебе устрою кое-что, что ты сможешь рассказать долбаной полиции, – прошипел Ларри сквозь зубы, подключаясь к процессу.

К тому моменту, когда они закончили, я был так избит и покалечен, что никак не мог показаться в школе на следующий день – кто-нибудь обязательно бы заметил следы побоев, – так что меня оставили на неделю дома, позвонив в школу и сказав, что я болен. Насколько мне известно, никто из службы социальной опеки не приходил проверить, как у меня дела после возвращения в семью. Никто из школы не приходил проверить, действительно ли я болен. Очевидно, они не поверили ни единому моему слову, мамино представление, как всегда, убедило их. А может, они решили, что вся наша семья – гиблое дело, и махнули на все рукой.

Всю следующую неделю меня ни на минуту не оставляли одного – они хотели быть уверены, что я не предприму очередную попытку вырваться на свободу или не найду какой-нибудь предмет, который смогу использовать для своей защиты. Они били и насиловали меня каждый раз, когда их охватывало желание. Но даже мать понимала, что нельзя держать меня дома вечно теперь, когда окружающий мир знал о моем существовании, и через неделю, когда наиболее заметные следы побоев зажили, им пришлось отпустить меня в школу, чтобы не рисковать и чтобы ключевые работники не нанесли им еще один визит. Все воскресенье перед моим возвращением в школу мать предупреждала меня и угрожала. Она рассказывала, что со мной случится, если я осмелюсь проронить кому-нибудь еще хоть слово о нашей семье. Она говорила и говорила, не останавливаясь, кричала и ругалась, от чего у меня голова шла кругом. Наконец мать схватила нож и приставила к моей шее.

– Я ни хрена не шучу, – проревела она, – что в следующий раз убью тебя!

И я снова ей поверил.

В понедельник утром мать проводила меня до самых ворот школы, и я не сказал ни слова, пока шел, и просто смотрел вперед, ожидая своего часа. Когда я точно знал, что она ушла с территории школы, я вернулся на узкую дорожку, идущую позади здания, в этот раз даже не беспокоясь о том, чтобы сменить школьную форму. Теперь, когда я знал, что можно просто убежать, я не собирался оставаться здесь ни секунды дольше. Они все равно избили меня, и избили бы снова, так что я теряю, если попытаюсь снова бежать?

В этот раз у меня не было никакого плана, я даже был еще немного шокирован всем произошедшим, но все же отправился обратно по той же дороге, по какой пришел. В этот раз я шел не больше часа, прежде чем передо мной остановилась полицейская машина и со стороны пассажирского места вышел полицейский, надев на ходу свою фуражку. Я подумал о том, чтобы удрать, но уже слишком устал и был почти уверен, что ему удастся меня догнать, так что просто стоял и ждал, пока он подойдет.

– Чем занимаешься, сынок? – спросил он.

Он крепко держал меня, пока водитель вызывал по рации участок. Оттуда сообщили, что я не появлялся в школе.

– Пошли, приятель, – сказал полицейский. – Снова в школу.

Они отвезли меня в школу и отвели к директору. Он спросил меня, что происходит и почему я веду себя подобным образом.

– Я не хочу возвращаться домой, – сказал я, не отрывая взгляда от пола.

– Почему нет? – спросил он.

– Потому что они снова будут меня избивать, – сказал я, не придумав никакого другого способа все объяснить.

– Как я могу убедить тебя ходить в школу и как следует заниматься? – спросил директор.

Он был очень порядочным человеком, одним из учите лей «старой школы», и знал, что из-за моих трудностей с обучением получать как можно дольше хоть какое-то образование для меня было даже важнее, чем для обычных детей. Я ценил его искреннее участие, но знал, что он не имеет ни малейшего представления о том, какой является моя жизнь на самом деле. Как кто-нибудь мог вообразить себе весь этот ужас, если сам никогда не проходил через нечто подобное? Я только пожал плечами, у меня не было ответа на его вопрос. Он вздохнул, и события снова начали развиваться по обычной схеме. Для разговора со мной был вызван социальный работник – еще один человек, который отведет меня в сторонку и попытается убедить рассказать ему, что творится у меня в голове. Я снова сказал им, что, если меня отведут домой, я разнесу там все ко всем чертям, и «в этот раз я сделаю ей больно, – пообещал я, – клянусь, по-настоящему больно».

Эта была всего лишь мальчишеская бравада, потому что, хотя я и становился взрослым (мне было уже почти четырнадцать), мать все еще была раз в десять сильнее меня, особенно если была в ярости. Если бы мне удалось добраться до любого острого инструмента, я бы точно воткнул его в нее. Социальные работники должны были начать беспокоиться. Существовала опасность, что я способен сделать что-нибудь по-настоящему ужасное, учитывая мое агрессивное поведение. Они не знали, что дома за мной постоянно наблюдали, ни на секунду не оставляя одного, и никогда не позволяли приближаться к кухне или к любому другому месту, где я мог найти что-нибудь, что можно использовать в качестве оружия для защиты или нападения.

– Мы поговорили с твоей мамой, – совершенно равнодушно заявил социальный работник.

– Если она покажется, я убью ее, на хрен! – закричал я.

Но я словно разговаривал сам с собой. На мои слова не обращали никакого внимания. Иногда я задумывался, какой смысл был в том, чтобы научить меня говорить, если все равно никто не хотел слушать, что я скажу. Мать пришла в школу, чтобы забрать меня домой, словно произошедшее было всего лишь небольшим нарушением школьных правил, и как только она зашла в кабинет директора, я окончательно слетел с катушек. Мне было уже наплевать, что она услышит все, что я расскажу про нее. Она все равно собиралась меня убить, как только я окажусь у нее в руках. Я больше не собирался сидеть, уставившись в пол, не имея возможности ничего сказать в свою защиту.

– Давай, Джо, – сказала мать самым спокойным голосом, и я дал выход своему гневу, в ярости сметая все со стола директора и пытаясь разнести комнату, как безумный.

– Обычно он ведет себя именно так, – сказала она, отступая назад и позволяя мне подтвердить все гадости, которые она когда-либо говорила обо мне.

Все наверняка очень сочувствовали ей, веря, что она – порядочная женщина, старающаяся из всех сил ради своего преступного, неблагодарного сына.

– А… да пошел он на хрен, – неожиданно сказала она, словно ее ангельскому терпению пришел конец. – С меня хватит. Я не хочу его забирать.

После того как мать произнесла это, социальный работник уже ничего не мог сделать, чтобы ее разубедить, и они забрали меня обратно в детдом, в место, которое мне довольно понравилось, несмотря на мое ужасное поведение, и недоверие, и обиду на весь мир. Там я чувствовал себя в безопасности, мне давали вкусную еду и никто мне не докучал. Я не видел мать и остальных членов семьи целых шесть месяцев. Похоже, мне наконец-то удалось спастись.

Следующие два года я встречался с множеством разных работников социальной опеки в разных местах. Иногда мне попадались люди, искренне желающие помочь детям под своей опекой и сделать их жизнь лучше, люди, готовые потратить время на разговор с нами, слушающие нас, организовывающие наш досуг. Тем не менее, подавляющее большинство не делали ни на каплю больше должного и лишь отрабатывали свое жалованье. Они проводили большую часть времени в комнате для персонала, где пили чай, и выходили только для решения какой-то проблемы. Их раздражало, когда мы нарушали их уединение, и прогоняли нас, даже когда мы просто стучали в дверь, если считали причину нашего появления незначительной. Я знаю, что с нами было нелегко управиться, но большинство из них не предпринимали никаких попыток решить проблемы, которые мы вызывали.

Они никогда не отказывались выдавать нам деньги на карманные расходы, если нам нужно было купить одежду или просто сходить в кино, пока это укладывалось в недельный бюджет. Они были рады видеть, как мы проявляем инициативу, полагаю потому, что тогда им не приходилось самим придумывать нам занятие. В одном детском доме даже был микроавтобус на шестнадцать человек, но я не помню, чтобы мы куда-то на нем ездили, хотя время от времени его использовали: отвозили кого-нибудь из детей к врачу или в больницу. Конечно, мы не всегда тратили карманные деньги на то, о чем говорили, когда просили их выдать. Обычно мы тусовались около магазинов, где продавали спиртное, и просили кого-нибудь постарше купить нам выпивки и сигарет. Просто поразительно, сколько из них соглашалось, и я часто возвращался в детский дом пьяным, но персонал этого почти никогда не замечал. Когда я выходил в свет, я всегда надевал блестящий спортивный костюм, кроссовки и бейсболку, как будто это была своеобразная форма. Я опускал козырек кепки глубоко на глаза, чтобы спрятаться от подозрительных и осуждающих взглядов прохожих.

На каком-то этапе администрация перевела меня в детский дом поменьше, расположенный в переоборудованном муниципальном доме [3] , который гораздо больше соответствовал моему представлению о семье. Наверное, они надеялись помочь мне стать более коммуникабельным и начать нормально общаться. Я все еще находился под присмотром социальных работников, но здесь были и другие дети, как младше, так и старше меня.

Там был паренек по имени Бен, ему было десять, и мы вместе с ним откалывали те еще номера и были настоящими сорвиголовами. Как-то ночью, после того, как все легли спать, мы решили совершить набег на кладовую для продуктов. Я навалился на стеклянную дверь, чтобы открыть ее, и, видимо, приложил слишком большое усилие, потому что рука прошла прямо сквозь нее, и я очень сильно порезался. Им пришлось мчаться со мной в больницу, где мне наложили швы. Тогда я заработал еще один шрам, который остался у меня до сих пор.

В том детском доме была девочка по имени Джин, которая отставала в развитии даже больше меня. Она была примерно на год старше меня и дала понять, что страстно меня хочет. Хотя я был сыт по горло теми случаями, когда меня заставляли заниматься сексом с мужчинами и мальчиками, мне всегда нравилось вступать в связь с девочками. Я хотел быть нормальным и никогда не думал, что я – гей (как Ларри и Барри), так что заинтересовался знаками внимания Джин, хотя сама она мне не слишком нравилась.

Как-то раз я стоял в ванной комнате в одних трусах и наполнял ванну. Вдруг вошла Джин и закрыла за собой дверь. Хотя нельзя сказать, что Джин была привлекательной, но, когда она начала трогать меня вне рамок всякого приличия, мое тело немедленно среагировало так, как подобает телу молодого человека при таких обстоятельствах, а особенно телу парня, которого так много раз заставляли участвовать в половых актах. Осознав выпавший мне шанс, я подчинился своим инстинктам, и мы занялись сексом на полу в ванной комнате. Это был относительно небольшой дом, поэтому все моментально узнавали обо всем, что там происходит. Через несколько минут другие дети уже стояли за дверью, выражая криками свое одобрение. Бен был просто помешан на сексе и стал главным в «группе поддержки» за дверью, а после упрашивал рассказать о случившемся со всеми подробностями. Имея возможность оглянуться в прошлое, я могу предположить, что с Беном, должно быть, что-то случилось, что-то, что вызвало у него такой нездоровый интерес к сексу, но мы никогда не обсуждали подобные вещи. Шум вскоре привлек внимание персонала, взрослые поспешили наверх и начали барабанить в дверь, требуя прекратить то, чем мы там занимались, и выйти.

Хотя я был несколько смущен поднявшейся шумихой, я не думал, что делаю что-то очень скверное. Опираясь на свой прошлый опыт, я не видел ничего необычного в том, чтобы переспать с кем-то по обоюдному согласию. Но нет ничего удивительного в том, что у персонала детского дома было иное мнение на этот счет, и они просто ужаснулись, когда поняли, что произошло у них под носом, под их присмотром, и немедленно устроили совещание по этой проблеме. Трудно даже представить, сколько часов за эти годы было потрачено разными людьми, чтобы решить, что со мной делать, хотя на самом деле они ничего не знали о том, что творилось в моей жизни или в моей голове.

Так как Джин в прошлом была более послушной, лучше себя вела и отставала в развитии даже от меня, они увидели во мне виновника случившегося и решили, что я обманул бедную девочку. Хотя именно она первой начала ко мне приставать, и все произошло по обоюдному согласию. Я допускаю, что формально можно сказать, что я «воспользовался ситуацией», хотя я ничего не заставлял делать ее насильно. Конечно, я поступил неправильно, но было неудивительно, что на тот момент у меня почти отсутствовали представления о том, что хорошо и что плохо, а Джин определенно не делала ничего, чего не хотела бы сама.

Кроме нормального негодования и возмущения подростка на воспитании, у меня возникло чувство, что ко мне придираются, и особенно мне надоел один социальный работник, старавшийся доказать, что я – сексуальный маньяк. В конце концов моему терпению пришел конец. Я помчался на автостоянку и перевернул его маленький 2CV колесами наверх [4] . Мой гнев как будто дал мне сверхчеловеческую силу, прямо как моей матери.

Если социальные работники решили, что я так дезориентирован в вопросах интимных отношений и развит не по годам, интересно, почему они не попытались выяснить, разобраться, как я стал таким. Оглядываясь назад, я не могу понять, почему все не встало для них на свои места и они продолжали верить маминой истории о том, что я стал таким несносным и агрессивным из-за папиной смерти. И тут больше нечего рассказывать. Тем не менее, случай с переворотом машины социального работника только лишний раз подтвердил мамин рассказ.

Из-за моих отношений с Джин я был переведен обратно в большой детский дом, и на мою репутацию было поставлено еще одно пятно. Я все больше начинал походить на безнадежный случай для тех, кто все еще пытался найти способ помочь мне.
Никто даже не приближался ко мне, чтобы завоевать мое доверие и услышать правду о том, что сделало меня таким.

Глава 16 Мамин вор

После шести месяцев, проведенных в разных детских домах, мать вернулась в мою жизнь, снова изображая вселенскую доброту и умоляя вернуться домой. Когда мне сказали, что она хочет меня видеть, меня тут же окатила волна страха, хотя я знал, что она не сможет напасть на меня, когда вокруг столько людей. Несмотря на то что я не хотел ее видеть, мне не оставили выбора, и где-то глубоко-глубоко в душе я даже с нетерпением ожидал услышать о том, как поживает Томас. Какой бы ужасной ни была моя семья, она все равно оставалась моей семьей, и между нами образовалась эмоциональная связь, которую даже мать была не в состоянии окончательно уничтожить. Когда она приехала в детский дом, я обнаружил, что она беременна от Амани. Это был бы уже седьмой ее ребенок. Мне стало плохо от одной мысли, что еще один ребенок придет в этот мир отданным на милость этого чудовища.

– Я обещаю, что с тобой ничего не случится, если ты вернешься сейчас, – заверила она меня со всей искренностью, на которую была способна. – И я буду держать мальчиков подальше от тебя.

Я не поверил ей ни на секунду, и она, должно быть, заметила это. Трудно вообразить, как у нее хватило наглости даже подумать о том, чтобы попросить меня вернуться, учитывая то, сколько раз она меня уже предавала. Но моей матери наглости было не занимать. Складывалось впечатление, что теперь она сваливает все на Ларри и Барри, хотя они делали только то, что она им приказывала или на что сама давала разрешение.

– Слушай, – сказала она, сохраняя серьезное выражение лица, – Я знаю, что плохо обходилась с тобой в прошлом, и действительно сожалею обо всем, что сделала.

Я стоял со скрещенными на груди руками и слушал.

– Амани ушел, – сказала она так, словно проблема была исключительно в нем, а не в ней. – Я избавилась от него.

Эта новость меня обрадовала, потому что я понимал, как возросли мои шансы при необходимости защитить себя, если я буду противостоять только ей одной. Против них двоих у меня не было ни единого шанса – да и ни у кого не было. Я все еще не мог понять, зачем я ей понадобился, если она столько лет говорила, как меня ненавидит, и даже хотела убить. Возможно, подумал я, потому что теперь с ней не было Амани и ей просто нравилось иметь полный дом людей, подчиняющихся ее воле. Несмотря на все то, что мать вытворяла со мной и на то, что я все еще не доверял ей, я решил дать ей шанс. Видимо, очень глубоко в нашем подсознании заложено что-то, заставляющее нас верить, что наши матери любят нас, несмотря на все очевидные доказательства обратного. Так происходило и со мной, когда я думал о матери. Что еще, если не это, могло заставить меня хотя бы обдумать предложение вернуться к жизни с человеком, который так сильно меня ненавидит, совершенно открыто проявляет желание причинить мне боль и использовать до конца моих дней? Мне хотелось верить, что моя мамочка меня любит, даже если она была этой ужасной женщиной. Мне хотелось, чтобы она была со мной такой же, как с Элли и с Ларри и Барри. Я старался убедить себя, что она, наконец, говорит правду и что теперь, когда я стал старше и могу лучше о себе позаботиться, все изменится, что я буду принят как член семьи, а не как маленький грязный ублюдок для развлечения, который должен залезать под стол и есть объедки, словно пес.

Наверно, главной причиной моего возвращения стало то, что я стал гораздо уверенней в себе после месяцев, проведенных вне дома, и полученного за это время опыта. И я чувствовал себя в относительной безопасности, потому что знал, что, если что-то пойдет не так, я могу, по крайней мере, уйти и вернуться в детский дом. Я был уверен, что теперь обладаю большей властью над собственной жизнью, ведь мне уже было почти пятнадцать (близилось совершеннолетие), и никто не сможет сотворить со мной то, что осталось в прошлом. Еще я хотел снова увидеть своего младшего брата Томаса, которого я всегда любил и который прошел через многое из того, через что прошел я, хотя мы никогда не говорили об этом начистоту.

К этому времени городской совет переселил маму в дом поменьше и посовременней. Он тоже был полуотдельным [5] , но имел всего два этажа и находился в другом районе города. Очень милый дом, с расположенным за ним большим садом. У мамы в ногах начали проявляться признаки артрита, так что лестницы и уборка в старом доме стали для нее настоящей мукой. Сложно было вообразить, чтобы такая ужасающая природная сила могла постареть и стать уязвимой. Я заметил, что мать стала больше походить на пожилую женщину: дома она носила старомодную одежду, шлепанцы и мешковатые черные брюки каждый день, с утра до вечера. Когда мать выбиралась в паб, то по-прежнему одевала яркие платья в цветочек, но за последние годы она набрала вес, и на женщине таких форм они выглядели несколько пугающе. Она все еще пыталась прихорашиваться перед выходом на люди, и ее волосы и макияж были безупречны, но она больше не выглядела молодой.

Но после ухода Амани это не останавливало мужчин, желающих подцепить ее в пабе. Однако осмелюсь предположить, что обычно они уже пропустили несколько стаканчиков, прежде чем отваживались поехать с ней домой. Как правило, она отводила их прямо к себе в спальню, и мы часто слышали, как они развлекаются. Мы все старались держаться от них подальше, но иногда по утрам нам попадались украдкой покидающие дом мужчины, и некоторые их них выглядели просто отталкивающе. Думаю, накануне мать напивалась так, что была уже не в состоянии судить о привлекательности. Впрочем, Амани тоже был далеко не красавцем, так что, возможно, внешний вид не играл для нее никакой роли.

Когда я согласился вернуться домой, мама сказала, что я могу жить в комнате Элли и Томаса, отделяя меня от Ларри и Барри согласно своему обещанию. Неплохое начало, подумал я. Оказалось, что Амани и вправду ушел, а за ним и след простыл дяди Дугласа и других его больных дружков. Насколько мне известно, Амани вернулся к моей тете Мелиссе, порвав все отношения с мамой. По мнению других, мать хотела от него более серьезных отношений, когда узнала, что беременна, но он решил, что она пытается обмануть и привязать его к себе, и сбежал. Не думаю, что Амани когда-нибудь объявился, хотя бы ради того, чтобы взглянуть на своего ребенка. Я никогда больше его не видел.

Мама действительно изо всех сил старалась побороть плохую сторону своей личности и часто извинялась перед нами за те ошибки, которые совершала в прошлом в моменты, когда ее переполняла жалость к себе, особенно после того, как она выпивала немного лишнего. Я пытался сдержать воспоминания, лежавшие на мне тяжким грузом, и хотел начать все сначала, не вспоминая о прошлом, но иногда это давалось очень нелегко. Мне помогало то, что мы живем в новом доме, потому что мне не приходилось бывать в тех же комнатах, где меня держали пленником и мучили. Благодаря новому дому я успешно избегал пробуждения самых мрачных мыслей и воспоминаний.

Сначала я поверил, что мама говорит обо всем всерьез и искренне сожалеет обо всех своих проступках, но потом меня осенило, что настоящая причина ее желания вернуть меня домой – получить для семьи еще одного кормильца. В те годы, когда я работал «порнозвездой», деньги на выпивку ей давал Амани, приносивший деньги от дяди Дугласа и остальных, а теперь она осталась без гроша. Ей нужно было заставить работать как можно больше своих детей и убедить их отдавать заработанные деньги, чтобы ей, как раньше, хватало на выпивку и остальное.

Первая неделя дома прошла весьма неплохо: мама старалась внушить мне чувство безопасности. На второй неделе она начала говорить о том, что хочет, чтобы я, Томас и Элли начали зарабатывать себе на жизнь. Я тотчас же насторожился, в страхе перед тем, что она могла придумать для нас в качестве работы, и готовился сбежать, как только в дверях покажется кто-нибудь вроде Дугласа.

Ларри и Барри были слишком ленивы, чтобы чем-нибудь заниматься, и вряд ли мать думала, что сможет заставить их теперь, когда им уже перевалило за двадцать. Так что она продолжала давить на нас, предлагая варианты того, чем мы можем заняться. Я был просто поражен, как нормально, честно и здраво звучали эти предложения вначале.

Мама начала с того, что посылала нас мыть машины, по фунту каждую, просто обходя дома по соседству и предлагая наши услуги. Мы начали с огромным энтузиазмом и довольно быстро успевали помыть двадцать – тридцать машин в день, взволнованные и довольные суммой денег, которой нам удавалось набить наши карманы к концу тяжелого рабочего дня. Когда мы возвращались домой, мать, конечно, забирала у нас все деньги и отправлялась с ними в паб. Мы действительно усердно работали, и мне стало обидно так быстро терять заработанные деньги, особенно когда она тратила их не для того, чтобы купить что-то для семьи.

– Почему я отдаю тебе все, что зарабатываю? – спросил я как-то раз, окончательно введенный в заблуждение ложным чувством безопасности и обманчивой переменой в ее характере. – Я не против отдавать тебе часть, но ты должна позволять нам оставлять хоть что-то из заработанных денег.

Как только эти слова сорвались с моего языка, я осознал свою ошибку, получив сильный удар кулаком по лицу, отбросивший меня на другой конец комнаты. В этот момент все мои неприятные воспоминания моментально вырвались наружу, пока я пытался взять себя в руки и оправиться от удара. Они угрожали овладеть мной, и на секунду я было решил схватить первое попавшееся под руку оружие или что-то, что можно использовать в этом качестве, и отомстить. Но что-то остановило меня. Не знаю, испугался ли я, что разозлю ее еще больше, или просто смог оценить ситуацию и осознать, что только ухудшу собственное положение. Вместо того, чтобы ударить ее в ответ, я просто развернулся и ушел. Я вернулся в детский дом и сказал, что мать снова на меня напала. Социальные работники видели, как у меня постепенно опухает лицо и появляется синяк, от чего мой глаз практически закрылся. Но когда они пришли к матери, она придумала длинную историю о том, как я сорвался с цепи и начал крушить все вокруг, так что ей пришлось меня усмирить. К моему ужасу, они снова ей поверили.

Я признаю, что мое поведение за месяцы, проведенные в детских домах, никак не способствовало улучшению моей репутации, так что, наверное, работникам социальной опеки было проще поверить, что я принялся за старое. Насколько они себе представляли, мама старалась изо всех сил наставить меня на путь истинный, но встречала только неблагодарность и жестокость. Но я все равно остался в детском доме, потому что отказался вернуться и был уже достаточно большим, – меня нелегко было заставить делать что-то, чего я не хочу.

Месяц спустя мама пришла снова, пытаясь убедить меня вернуться домой ради очередной попытки примирения. Весь год моего пятнадцатилетия я продолжал мотаться между семьей и детским домом, каждый раз надеясь, что что-то изменится, и каждый раз разочаровываясь. Перепады маминого настроения стали даже более непредсказуемыми, чем раньше. Если в моем детстве она всегда была злой и агрессивной по отношению ко мне, теперь бывали моменты, когда она была сама доброта и легкость. Но никогда нельзя было предугадать, когда такое просветление закончится и она снова начнет кричать, драться и таскать меня или Томаса за волосы. Несмотря на свой артрит, мать все еще представляла собой грозную силу, особенно в гневе, и что-то останавливало меня, когда я хотел со всей силы дать ей сдачи. Несмотря на все свои угрозы, высказанные за несколько последних лет, я всегда сдерживался от избиения собственной матери, и это означало, что она все еще имела надо мной власть, пока я находился в ее доме.

Как только у нее портилось настроение, сразу появлялись Ларри и Барри, чтобы встать на ее сторону в любых устраиваемых ей побоях. Они всегда так поступали, словно два злобных прихвостня, не желающие пропускать ни единого доступного кровопролития. Но я продолжал надеяться, что мать, наконец, прекратит ко мне придираться и начнет относиться так же, как к ним. Я давал ей еще один шанс, и еще, и еще, несмотря на то, что она никогда не оправдывала моих надежд. Ларри и Барри к этому времени уже стали двумя очень крепкими мужчинами, хотя она пыталась управлять ими, как раньше, периодически крепко хватала за уши, чтобы напомнить, кто в доме хозяин.

По крайней мере, я мог свободно приходить и уходить из дома, когда захочу, и заводить друзей где угодно. Однажды я познакомился со стариной МакДэрмоттом, который владел маленькой автомастерской, похожей на ту, в которой когда-то работал отец. Она была расположена совсем недалеко – ниже по улице. Должно быть, он пожалел меня, или я ему просто понравился, потому что он проводил много времени за разговорами со мной и иногда позволял помочь с кое-какой работой. Он даже периодически давал мне пару фунтов или угощал обедом в «Макдоналдсе». Скоро я стал абсолютно ему доверять и уже принимал приглашения поесть у него дома, а это всегда означало уют и хорошую компанию. МакДэрмотт общался со мной на равных, словно мы были одного возраста. На самом деле, он, наверно, старался занять меня чем-нибудь и держать подальше от неприятностей, но если так, то это тоже было очень мило с его стороны. Он с радостью позволял мне рассказывать об отце, потому что я хотел говорить о нем все время, без остановки, так же как в детстве одержимо рисовал его образ, охваченный огнем. Было не так уж много людей, с которыми я мог поговорить об отце, потому что дома я никогда не осмеливался даже упоминать его имя, боясь последствий.

Как-то раз мы с МакДэрмоттом заскочили к его приятелю на обратном пути с обеда, и я захотел в туалет, куда и направился. Пока я там был, я заметил великолепное золотое кольцо, лежащее на краю раковины, и положил его себе в карман. Это был идиотский поступок, скорее привычка, потому что мать всегда подстрекала нас таскать все, что плохо лежит. Я бы никогда ничего не украл у МакДэрмотта, потому что он был моим другом, но в случае незнакомца мне показалось, что я «играю по правилам». В нашем доме следовали плану все превращать в деньги, пару дней спустя я пошел к ювелиру в городе и попросил купить у меня кольцо. Ювелир внимательно его осмотрел.

– Оно краденое, – сказал он, не отдав кольцо обратно. – Я не куплю его.

– Вовсе нет, – соврал я. – Это кольцо моего отца, и он оставил его мне.

– Это не твоего отца. – Очевидно, он был в этом совершенно уверен и не обращал внимания на мои объяснения. – Оно украдено.

Он не отдал мне его обратно, и я понял, что МакДэрмотт, должно быть, обошел местные магазины и пред упредил их, чтобы они внимательно следили за кольцами, предполагая, что я рано или поздно приду. Посмотрев наверх, я увидел, что магазин оборудован камерами видеонаблюдения, так что мне никак не удастся отрицать, что именно я принес кольцо. МакДэрмотт был уверен, что я украл собственность его приятеля. Мне стало ужасно стыдно, я был страшно зол на себя.

Естественно, на следующий день МакДэрмотт по явился на крыльце нашего дома, чтобы сказать мне, как он разочарован. Он сказал, что они не станут вызывать полицию, но чтобы я больше не приходил в мастерскую. Я был разочарован в себе не меньше, чем он. МакДэрмотт был первым взрослым, который был моим другом не потому, что ему платили социальные службы, первым, кто достойно со мной обращался, не желая ничего взамен, и я все испортил тем, что так его подвел. Как обычно, мать избила меня за то, что я имел глупость попасться, но я чувствовал, что в этот раз заслуживаю наказания, ведь я был таким вероломным с МакДэрмоттом и таким беспечным с его дружбой. Который раз я доказал, что мать была права и я – подлец. Я все еще чувствую угрызения совести за кражу того кольца, даже сейчас.

Трудно избавиться от дурного влияния, продолжавшегося многие годы. Мать всегда поощряла кражи и по мере нашего взросления втягивала нас в разные спланированные аферы. Например, когда мне было четырнадцать, она решила, что вся семья должна регулярно посещать церковь. Она завела дружбу с местным священником, которого встретила в пабе. Мать сказала нам с Томасом, что мы должны помочь ему присмотреть за детьми в воскресной школе и собирать пожертвования во время служб.

– Если сможете, – сказала она, – возьмите что-нибудь из пожертвований и положите себе в карман. Постарайтесь принести как можно больше денег.

Ее просьба не показалась нам необычной, все это было для нас в порядке вещей. Но, тем не менее, мы все равно боялись попасться, зная, что получим от нее серьезное наказание. Первые пару недель мы слишком боялись что-то предпринимать, но мать не отставала от нас, пока мы не сдались. Мы набивали карманы горстками денег, когда священник отворачивался, пораженные тем, как легко нам это сходило с рук. Постоянные прихожане обычно клали конверты со своими именами и суммами пожертвований на них, так что мы знали, где сорвать большой куш. Некоторые из них жертвовали до сорока фунтов за раз. Открывая их дома, мы словно каждую неделю отмечали Рождество. Чтобы дать нам стимул, мать в конце концов согласилась отдавать нам небольшую часть денег, а не забирать себе все, и, к своему стыду, мы согласились. Чем больше нам сходило с рук, тем жаднее мы становились, и с каждой неделей клали себе в карман все больше денег.

Примерно через год священник заметил, что его выручка заметно уменьшилась, и понял, что никто, кроме нас, не мог быть причиной его убытков. Однажды воскресную службу проводил другой священник, но мы с Томасом не обратили на это особого внимания, пока наш священник не появился у нас за спиной. Он хлопнул нас обоих по плечу после сбора пожертвований и попросил отойти в сторонку. Приглашенный священник продолжал читать проповедь. Оказалось, что за нами незаметно следили и, должно быть, видели каждое наше действие. Томас в ту неделю струсил, так что мне пришлось стянуть деньги и за него, и я даже не удосужился спрятать их под одежду. Я стал таким самонадеянным и наглым, что просто совал добычу в карманы.

– Мы знаем, что у нас пропадают деньги, – сказал священник, как только мы отошли. И словно он был точно уверен в происходящем, его голос был спокойным, но строгим.

– О чем ты говоришь, придурок? – спросил я, пока Томас в панике переминался с ноги на ногу и что-то мямлил, заикаясь.

– Я хочу, чтобы вы вывернули карманы, – спокойно продолжил священник, предпочитая игнорировать мою враждебность.

– Вы не имеет права нас обыскивать, – высокомерно заявил я.

– В таком случае, – спокойно ответил он, – я звоню в полицию.

– Вы видели, как мы что-то крадем? – Я продолжал спорить.

– Нет, но мы знаем, что пропали пожертвования нескольких наших прихожан.

– Может быть, это кто-то из церковнослужителей украл их, – предположил я.

– Нет, Джо, это не так.

Я старался спорить как можно дольше, отчаянно надеясь что-нибудь придумать, прежде чем придется вывернуть карманы и быть разоблаченным.

– Выворачивай карманы, – приказал я Томасу голосом, полным праведного гнева от таких ложных обвинений. – Просто чтобы показать ему, что у тебя ничего нет.

За считанные секунды, пока священник отвлекся на движения Томаса, я переложил краденое из карманов в трусы, почти кастрировав себя острыми краями купюр. Когда он увидел, что у Томаса ничего нет, он повернулся ко мне.

– В моих карманах пусто, – сказал я, с готовностью выворачивая их наизнанку и молясь, чтобы что-нибудь из пожертвований не провалилось через штанину на пол, пока я стою перед священником.

– Что ж, вполне справедливо, мальчики, – сказал он, кивком позволяя нам уйти.

Было заметно, что он знал, как обстоят дела на самом деле, но решил пока что не преследовать нас. Я выходил из церкви так осторожно, что со стороны могло показаться, что я наложил в штаны. Вернувшись домой, я сказал матери, что мы должны завязывать с нашими махинациями, потому что священник нас почти поймал, и ей это не понравилось.

Тем же вечером он пришел к нам домой и сказал маме, что больше не хочет видеть в церкви нас с Томасом.

– Почему? – спросила она, и ее глаза наивно расширились, как будто она впервые услышала о существовании какой-то проблемы. – Что они натворили?

– Они крали деньги из пожертвований, – мягко сказал он, беспокоясь о том, чтобы не слишком шокировать несчастную, милую женщину такими постыдными новостями о ее детях.

Она снова устроила прекрасный спектакль, сказав, что не может поверить услышанному, и привела нас за уши к священнику. Мы же все равно скулили о собственной невиновности и обвиняли во всем церковнослужителей. Священник выглядел довольным, будто справедливость восторжествовала.

– Спасибо, что занялись ими, – сказал он. – Разумеется, вас всегда рады видеть в нашей церкви, но не их.

Но после этого матери стало совершенно наплевать на церковь, а мы с Томасом получили очередную взбучку за то, что стали слишком жадными и брали слишком много.

– Но это же ты их тратила! – запротестовал я, и моя смелость росла с каждым спором. Но она не желала ничего слышать, особенно от меня, – она просто хотела выпустить свой гнев из-за того, что потеряла такой хороший источник до хода.

На следующий день я снова отправился в детский дом, чтобы обработать последние полученные синяки и кровоподтеки, но потом снова появилась мать, извиняясь и обещая начать все сначала, если я вернусь домой. И снова я позволил ей убедить себя и вернулся.

Тем временем, она перешла от набегов на церковь к мелким воровским вылазкам по магазинам, давая нам очень точные инструкции о том, что она хотела получить. Больше всего она любила одежду и точно говорила, какой ей нужен размер. Мы с Томасом стали очень опытными воришками, складывающими в свои рюкзаки вещи, которые она позднее могла продать в пабе. Это могло быть чем угодно: от кухонной утвари до игрушек – все, что захочет мать. Она вскоре осознала, что может, загоняя добытые нашим воровством вещи, получать бóльший доход, чем заставляя нас мыть машины, так что стала еще амбициозней в своих запросах. Как-то раз мы втроем – я, Томас и мать – проходили мимо магазина с велосипедами, и она сказала, кивнув в сторону тех, что были выставлены снаружи:

– Я хочу эти. Все четыре.

Я не знал, как мы вдвоем сможем забрать четыре велосипеда, так что нам пришлось привлечь пару знакомых и убедить их, что это будет шутки ради. Мы собрали все свое мужество, пока находились вне поле зрения, и потом помчались со всех ног, сняли велосипеды со стоек и с громким смехом укатили на них под гневные крики хозяина магазина. Мне никогда не нравилось красть, но все же это было лучше, чем терпеть побои, и я всегда испытывал приятный всплеск адреналина. Помимо желания избежать наказания от мамы за неподчинение ее приказам, я хотел сделать что-нибудь, чтобы угодить ей, за воевать ее любовь, постараться доказать, что ей не нужно вечно ненавидеть меня только из-за того, что я был папиным любимым сыном. Я ведь был и ее сыном тоже, и был готов выполнить любое желание матери (в разумных пределах), чтобы почувствовать ее любовь.

Меня всего однажды поймали на воровстве в магазине, в «Вулвортсе» [6] . Я был с Томасом, но ему удалось смыться до того, как меня схватили. Я пришел в ужас, когда сотрудник службы безопасности магазина [7] , поймавший меня, сказал, что собирается позвонить матери. Это была куда более пугающая перспектива, чем иметь дело с полицией. Я тщетно молил о пощаде, и, в конечном счете, управляющий магазином позвонил и в полицию, и матери. И снова я оказался в ловушке. Я сидел и смотрел в пол, не в состоянии сказать что-нибудь в свое оправдание, потому что мать стояла прямо рядом со мной и ловила каждое слово. Полиция спросила управляющего, будет ли он выдвигать обвинения.

– Нет, – ответил он. – Я рад оставить все как есть, потому что вижу, что у него достаточно строгая мать.

– Ох, поверьте мне, – сказала мама, – я уж с ним разберусь, когда мы вернемся домой. Он никогда не совершит ничего подобного снова.

Управляющий магазином выглядел удовлетворенным, наблюдая, как меня буквально за ухо тащат из его кабинета. Как только мы оказались дома, мать избила меня за то, что я оказался таким бесполезным. Потом я направился в детский дом в поисках убежища, сказав работникам, что я не хочу больше оставаться дома. Иногда мне казалось, что я попал в замкнутый круг, который невозможно разорвать – детский дом, обратно к маме, детский дом. Во всяком случае, у меня был выбор, и это придавало мне сил.

Глава 17 Двигаясь дальше

Мы с Томасом становились ближе с каждым годом. Мне было пятнадцать, ему было почти тринадцать, и он стал моим самым близким другом на всем свете, кроме того, что был моим любимым младшим братишкой. Я знаю, что он прошел через такие же суровые испытания, как и я, из-за чего между нами возникла особая связь, которой я никогда не разделял с кем-то еще. По выходным, когда я был дома и у нас с ним было свободное время, мы воровали в соседском саду яблоки, приводя соседа в бешенство. Или просто выбирались в лес за нашим домом, чтобы поговорить о своей жизни и о том, что мы собираемся делать, когда станем достаточно взрослыми и сможем окончательно сбежать от матери. Соседи пытались жаловаться ей пару раз на то, что мы лазили к ним в сад, и она, как ни странно, защищала нас. То есть мама ссорилась с ними так же, как со старым добрым Падди, когда мы еще жили в старом доме.

Ларри и Барри, впрочем, оставались невыносимы. Ни с кем из них у меня никогда не было хороших отношений. Как-то раз я один пошел в лес прогуляться и, преодолев подлесок, наткнулся на Барри, лежащего голым на спине, с ногами, устремленными к небу. Ларри лежал на нем сверху. Мой желудок был готов вывернуться наизнанку от такого зрелища.

– Слезь с него! – закричал я, толкнув Ларри. Ларри с силой сжал мою руку:

– Ты не имеешь никакого долбаного права болтать, а если начнешь, то я тебя изобью!

Они продолжали заниматься своими делами, от которых меня чуть не вырвало. Это вызвало столько отвратительных воспоминаний о том, что происходило дома у дяди Дугласа, которые я старался выбросить из головы: изнасилование, секс втроем, мужчины, которым нравилось просто смотреть, и тот парень постарше, сам обожавший оргии и объяснявший нам, как делать все правильно. Как Барри мог наслаждаться чем-то, что я считал такой пыткой? Но сейчас ему было уже двадцать четыре, а мне было всего девять, когда все это началось.

– Отвали, дрочилка! – крикнул Барри.

Я ушел озадаченный и злой. Однажды застукав их, я начал замечать, что они постоянно пропадают вместе в лесу. Ларри и Барри пытались убедить меня, что все это сплошное веселье и я должен как-нибудь к ним присоединиться, но это было выше моего понимания. Я достаточно пробыл в «большом мире», чтобы понять: братья не должны заниматься сексом друг с другом – такое поведение не назовешь нормальным. Это было извращением, это было неправильно, и я не хотел иметь с этим ничего общего.

Мне было тяжело оставаться дома, зная о том, что происходит, и я снова отправился в детский дом, нуждаясь в месте, где я мог бы привести в порядок свои расстроенные мысли. Вскоре я начал беспокоиться, что Томас все еще остается в этом нездоровом окружении, так что я вернулся домой, чтобы попытаться убедить его уйти со мной. Мы могли бы рассказать кому-нибудь обо всех ужасных вещах, происходивших в нашем доме.

– Нет, нет. – Томас был непреклонен. – Мать убьет меня, если я расскажу.

– Она говорила мне точно так же, – сказал я. – Но так и не убила.

– Ага, и посмотри, куда это тебя привело! – закричал он. – Ты в детском доме, и никто не верит тому, что ты говоришь. Что у тебя есть? У меня, по крайней мере, есть дом и семья.

– Это не семья.

Я угрожал рассказать кому-нибудь о нашей семье, и он разозлился. Все кончилось дракой, хотя до этого мы никогда не дрались. К тому времени он уже умел постоять за себя и хорошенько меня поколотил. Я понял, что ничего не добьюсь, и ушел. Когда я вернулся в детский дом, я уже кипел от злости, и выплеснул ее в своей комнате, круша все, до чего мог добраться. Прибежал социальный работник и попытался меня успокоить, но я пропускал все слова мимо ушей, и ему пришлось применить силу, чтобы усмирить меня. Я начал драться, гнев придавал мне сил, и мне удалось убежать от работника, спуститься вниз, крича и ругаясь без остановки, и хлопнуть дверьми. Я не знал, куда я иду, знал только, что хочу убежать.

Оказавшись на улице, я увидел в окно всех ключевых работников, сидящих вокруг стола в своем кабинете, у них было совещание. Они выглядели такими чопорными и бесполезными, сидя там, за венецианским окном [8] , решая наши судьбы, но не имея ни малейшего представления о том, каково на самом деле быть одним из нас. Я поднял кирпич и со всей силы бросил его в окно, попав одному из работников в плечо. Потом я развернулся и убежал как можно скорее, все еще не зная, куда мне идти, просто желая убежать от всех и всего на свете. Персонал детского дома заволновался, что я сделаю что-нибудь по-настоящему безрассудное, и вызвал полицию, чтобы меня привезли обратно, хотя я не понимаю, какое им было до меня дело.

Меня вернули в детский дом около пяти часов вечера, окно было заколочено досками.

Человек, отвечающий за все детские дома в нашем районе, вызвал меня к себе в кабинет. У него был такой вид, словно он, наконец, исчерпал все свои силы и сделал все, что мог.

– Все, – сказал он, – собирай свои вещи и выметайся. И не смей возвращаться.

– Но мне некуда пойти, – возразил я.

– Возвращайся к матери. У тебя есть дом.

– Вы не понимаете…

– Ты не вернешься сюда. Тебе уже шестнадцать, и мы не обязаны о тебе заботиться.

Мой день рождения остался незамеченным пару недель назад.

– Могу я получить немного карманных денег?

– Нет, не можешь.

Тем же вечером я оказался на крыльце, с брошенным мне вслед рюкзаком. Я знал, что мать и остальные уехали на несколько дней пожить в трейлере, так что дом был пуст. Я вернулся и устроился на ночь в садовом сарае. Было холодно, и я никак не мог заснуть, поэтому у меня была куча времени, чтобы поразмышлять о моем положении и о том, что я на самом деле собираюсь делать дальше.

Я знал, что нет никакого смысла оставаться дома. Я пытался поладить с мамой и остальными снова и снова, но это ни к чему не приводило. А теперь я поругался еще и с Томасом. Я знал, что, если хочу превратить свою жизнь во что-то достойное, я должен начать все с нуля где-то еще, где-то, где мать не сможет найти меня и убедить вернуться назад. Но где? И как?

На следующее утро я проник в дом и обыскал его на предмет любых денег (хотя нашел только мелочь), а также еды и одежды в кладовке. Пройдя по всем сияющим чистотой комнатам, я оставил за собой след разрушения, круша все, что попадало под руку. Комнату Ларри и Барри я перевернул вверх дном. Я выпускал на волю всю ярость, сдерживаемую долгие годы, нарочно сжигая за собой все мосты. Мать узнает, что я сделал с ее драгоценным домом, и если когда-нибудь доберется до меня, снова меня изобьет. Может быть, в следующий раз она даже убила бы меня, как угрожала много раз до этого.

Как и десятки тысяч юношей до меня, я решил отправиться в Лондон, достаточно большой город, чтобы исчезнуть, где мать никогда не сможет меня отыскать при всем желании. У меня в карманах практически не было денег, не было друзей или даже знакомых, к которым я мог бы обратиться, но все же думал, что лучшего варианта для жизни, чем столица, не найти. Когда я больше не мог придумать, какой еще ущерб нанести комнатам, я покинул дом последний раз в своей жизни. Я знал, что это будет непросто. Я слышал, что бездомные дети отправляются на Чаринг-Кросс [9] , но передо мной лежала лишь неизвестность. Что может случиться в моих поисках новой жизни?

Я стоял у дороги с поднятым вверх большим пальцем – и чувствовал, как меня окутывает счастье. Наконец-то я был свободен. Я больше не буду жить в страхе перед маминым гневом. Я могу делать со своей жизнью, что хочу. Я еще не знал, как именно поступлю, но передо мной лежал огромный мир, лучший, чем тот, в котором я жил до сих пор. Меня переполняли незнакомые чувства. Я никогда не задумывался серьезно о будущем – лишь о том, как прожить еще один день. Но теперь я впервые был полон настоящих надежд, и это было потрясающее чувство.

Эпилог

Было очень трудно найти свое место в Лондоне и освоиться, и бывали моменты, когда мне казалось, что у меня ничего не получится, но, наверно, где-то во мне есть очень прочный стержень. Я прошел через три года одиночного заключения в подвале, голод, побои, изнасилования и все виды жестокого обращения, а потом еще четыре года обслуживал клиентов на отвратительной порнофабрике дяди Дугласа. Если ты выжил, пройдя через такое, то сможешь выжить в любой ситуации.

Когда я читаю в газетах о какой-нибудь знаменитости, вызванной в суд за «скачивание порнографии с несовершеннолетними детьми», или еще об одном «кружке педофилов», обнаруженном полицией, или о его лидере и основателе, которого выследили и арестовали в обманчиво непримечательном доме, я думаю о том, как мало обыватели знает об этой стороне мира. То, что происходит с некоторыми детьми, подвергающимися жестокому обращению в нашем обществе, намного мрачнее и опаснее, чем расхожие представления. В западных странах детей с улиц очень редко похищают незнакомцы. (В отличие от других частей мира, где бедность является более серьезной проблемой и торговля людьми более распространена, так как они беззащитны.) Когда такое случается и ребенок исчезает по пути в магазин или, того хуже, из собственного дома, казавшегося безопасным, такое событие попадет в газеты и обсуждается неделями или месяцами, отчасти потому, что такое случается не часто.

Когда мы читаем о детях, которых снимают на видео во время издевательств над ними, или о подобных вещах, распространяемых через Интернет, все мы боимся, что такая судьба может постигнуть кого-нибудь из нашей семьи. Но в большинстве случаев наши страхи ничем не обоснованы. Такие фильмы скачиваются людьми, неспособными преодолеть собственное любопытство или извращенные желания смотреть на сцены пыток и жестокости, и дети, появляющиеся в них, обычно попадают в этот грязный мир с подачи своих родителей, опекунов или других членов семьи. Как правило, детей «продают» и относятся к ним так же жестоко и хладнокровно, как ко всем рабам в истории человечества. Насильники вроде тех, что издевались надо мной, никогда не считали нас за людей, никогда не обращали внимания на наши чувства, никогда не задавали вопросов, даже не называли наших имен. Я надеюсь, что пресса, социальные службы и полиция поймут это и научаться слушать и быть терпеливыми с детьми, кажущимися на первый взгляд агрессивными, но неспособными объяснить почему.

Я никогда больше не видел свою мать, Ларри и Барри или свою сестру после того, как покинул Норвич. Я не получал никаких вестей от Уолли, Мэри или тети Мелиссы и лишь изредка встречался с Томасом. Долгое время я не хотел оглядываться на свою прошлую жизнь, я хотел двигаться только вперед. Потом, когда мне исполнилось двадцать пять лет, произошло самое невероятное событие в моей жизни.

Я влюбился в прекрасную, добрую девушку, и, что самое удивительное, она, похоже, ответила мне взаимностью. По крайней мере, выглядело все именно так, раз она согласилась стать моей женой, и с тех пор мы неразлучны. Я не думал, что мне когда-нибудь удастся завести нормальные отношения после всего того, через что я прошел.

Поначалу все шло не слишком гладко, пока я боролся с призраками из своего прошлого, но жена всегда поддерживала меня. Мишель стала моей половинкой. Я набрался смелости и постепенно рассказал ей обо всем, что со мной произошло, и она испытала ужас и отвращение от моего рассказа, но это помогло лучше меня понять, и вместе мы решили все проблемы. Мы очень долго обсуждали, стоит ли мне идти в полицию и выдвинуть обвинения. Было бы здорово увидеть дядю Дугласа, Джо и всех членов его общества педофилов за решеткой, но я не стал этого делать. Я все еще не доверял людям в полиции и любым представителям власти. Они никогда не верили мне раньше, что могло измениться с тех пор?

Теперь у нас с женой пятеро детей, и я очень стараюсь быть таким отцом, какого всегда мечтал иметь, – таким, каким был бы мой отец, если бы остался жив. Вы наверняка слышали о людях с историей, похожей на мою. Повзрослев, они стали психопатами из-за переполнявшего их гнева и обиды, но я пошел по совершенно другому пути. Я принял решение стать самым лучшим отцом и приложить к этому все свои силы. Это все еще кажется настоящим чудом, но у меня очень счастливая, дружная семья (хотя я никогда не думал, что такое может случиться со мной).

Сейчас, когда я обрел счастье в семейной жизни, я нашел в себе силы рассказать мою историю в этой книге. Я знаю, ее нелегко читать, но надеюсь, что те из вас, кто добрался до этой последней страницы, осознают, что в нашем обществе все еще прячется зло.

Чем больше людей увидят и поймут это, тем больше шансов, что ребенок, оказавшийся в подобной ситуации, получит необходимую помощь.

Мой сайт: www.crysilenttears.co.uk Мой email: joe@crysilenttears.co.uk

Я очень благодарен Эндрю Крафту за помощь в редактировании книги и поддержку на протяжении всей работы над ней

Примечания

1

В Англии – школа для детей старше одиннадцати лет, отобран ных по результатам экзаменов; дает право поступления в высшее учебное заведение; программа предусматривает изучение классических языков (первоначально школа латинской грамматики). – Примеч. пер.

2

В Великобритании – специалисты любой профессии из государственных учреждений или структур, которые государство считает необходимыми, основными и важнейшими для общества, например учителя, полицейские, медицинские работники Государственной службы здравоохранения и т. д. – Примеч. пер.

3

Дом, построенный местными органами власти и являющийся их собственностью. – Примеч. пер.

4

2CV – малогабаритная модель «ситроена», выпущенная с конвейера в 1949 году. Это очень маленький автомобиль, сравнимый с такими моделями как «фолькс ваген-жук» или «Ока». Его действительно может перевернуть один человек. – Примеч. пер.

5

Полуотдельный дом – одноквартирный дом, имеющий общую стену с соседним домом. – Примеч. пер.

6

Сеть фирменных универсальных магазинов компании «Вулворт» (Woolworth Co.), в которых по относительно низким ценам продавались товары широкого потребления. В обиходе их часто называли «Вулиз». – Примеч. пер.

7

Сотрудник, находящийся в торговом зале под видом покупателя и пресекающий попытки воровства. – Примеч. пер.

8

Большое окно; обычно из цельного стекла. – Примеч. пер.

9

Перекресток между Трафальгарской площадью и улицей Уайтхолл, принятый за центр Лондона при отсчете расстояний. – Примеч. пер .

Content

Джо Питерс
Никто не услышит мой плач. Изувеченное детство

Глава 1 Перетягивание каната

Глава 2 Яблоко раздора

Глава 3 Ад

Глава 4 «Отключайте его!»

Глава 5 Вонючий гав

Глава 6 Заключение в тюрьму

Глава 7 Новый мамин ухажер

Глава 8 Освобождение из подвала

Глава 9 Я иду в школу

Глава 10 Дрессировка

Глава 11 Киноиндустрия

Глава 12 Возвращение голоса

Глава 13 Борьба за свободу

Глава 14 Предательство и задержание

Глава 15 Туда-сюда

Глава 16 Мамин вор

Глава 17 Двигаясь дальше

Эпилог