Сюзанна Камата

Теряя сына

Для Дзио

1997

Я на детской площадке, сижу на качелях. Неподалеку находится храм, и до меня то и дело доносится слабый запах благовоний. Я раскачиваюсь, цепи качелей скрипят, кроссовки чертят борозды в сухой мягкой земле. Моя подошва извлекает из пыли детскую заколку. К горлу подкатывает комок.

Я сижу и думаю о том, как он катался на этих самых качелях. Взлетал высоко над землей, взвизгивал и смеялся.

Некоторое время назад я говорила с пожилой женщиной, которая полола сорняки возле горки.

– Откуда вы? – спросила она по-японски.

– Из Америки, – с гордостью сказала я. Такой тон означал: мне, в отличие от вас, повезло.

– А, вот как. – Она кивнула. Вокруг глаз у нее собрались морщинки, но улыбка вышла натянутой. Казалось, она размышляет, вспоминает что-то. Потом она ушла.

Может, она слышала обо мне.

Теперь я одна, качаюсь, курю. Еще несколько лет назад я ни за что не закурила бы на людях. Я соблюдала приличия. Прятала пустые бутылки на дно мусорного ведра. Да я тогда почти и не пила. Всерьез намеревалась вести себя так, чтобы меня не в чем было упрекнуть.

На телефонный провод садится ворона, глядит на меня, каркает. Даже птицы меня презирают. Прилетают еще вороны. Они принимаются трещать между собой, первая ворона тут же обо мне забывает.

Наконец подходит время. Время, когда мимо площадки, пиная камушки и алюминиевые банки, идут дети, одетые как солдатики, с тяжелыми красными ранцами на спине. Проходят группками по трое-четверо, некоторые толкаются и смеются. Обычно впереди ребенок постарше, очень серьезный. А иногда чья-нибудь мать.

Я гашу сигарету об землю, втаптываю ее поглубже, сверху нагребаю пыли. Прикрываю ладонью глаза от солнца, смотрю на дорожку.

Даже с такого расстояния я сразу вижу его. Он идет с двумя другими мальчиками, но как-то невесело – голову опустил, ни на кого не смотрит. Свою желтую шапочку он засунул в карман форменного пиджака. Пуговицы на пиджаке латунные и блестят на солнце. Он идет в мою сторону.

Я встаю с качелей. Сердце колотится. Подхожу к краю площадки. В это время мимо проходят четыре девочки, у всех четырех волосы собраны в хвост. Они прыскают в кулачок, а оказавшись за моей спиной, в безопасности, начинают выкрикивать все известные им английские фразы: «здравствуйте» (они произносят это как «дзадраба-стути»), «меня зовут…», «большое спасибо». «Басои сапасиба».

Я едва их слышу. Он все ближе, но еще не поднял голову. Я вижу, что его темно-каштановые волосы стали длиннее и уже лезут на уши. Он хорошо загорел – видимо, много играет на улице.

Один из его друзей выхватывает у него из кармана желтую шапочку и подбрасывает в воздух. «Ой,  – говорит он недовольно. – Каэситэ». Отдай.

Мальчики перебрасываются шапочкой, она летает туда-сюда, но мне ясно, что дразнят они его по-дружески. Это видно по тому, как они стараются не уронить и не испачкать шапочку, перекрикиваясь высокими, захлебывающимися голосами. Они не хулиганы, не те маленькие чудовища, про которых пишут в газетах, – которые таска ют с собой ножи и отнимают у других детей деньги, выданные на завтрак. Они просто пытаются вывести его из задумчивости, хотят, чтобы он обратил на них внимание.

Я так засмотрелась на них, что едва не забыла, зачем я здесь. Опомнившись, я поднимаю вверх руку и кричу: «Кей!»

Он ищет меня глазами и наконец замечает.

Он так близко, я вижу его черные пушистые ресницы, ямочки на щеках. В его глазах вспыхивает радость. Но лишь на мгновение. Потому что в следующую секунду словно ниоткуда возникает его бабушка. Наверно, она уже давно заметила меня. Она спешит к нему, и его друзья отходят в сторону.

– Кей! – кричу я опять, но она не дает ему взглянуть на меня.

Крепко прижимая его голову к своему боку, она тащит его по улице, прочь от меня. Я ничего не могу сделать. Могу только смотреть.

Он опять прошел мимо меня. Мой сын Кей.

1989

Я приехала в Японию потому, что один человек разбил мне сердце. Долгое время я мечтала об Африке. Полки в моей комнате ломились от книг о саванне, о женщинах, летающих на самолетах над стадами слонов, о Карен Бликсен, выращивающей кофе на своей плантации, о незамужних учительницах, влюбляющихся в белых охотников. Я думала, что буду фотографировать для «Нэшнл джиогрэфик» или, может быть, открою галерею африканского искусства. Или стану писательницей, как Карен Бликсен. Я записалась в Корпус мира и должна была отправиться в Камерун. Но Филипп уехал в Африку раньше меня. Точнее, в Дакар, столицу Сенегала. Он запланировал это еще до того, как мы познакомились. А затем мы расстались, и я знала, что если поеду в Африку, то никогда не перестану надеяться. Никогда не перестану думать о нем, ждать случайной встречи, вроде той, когда я однажды столкнулась в гардеробе Лувра с давно позабытой соседкой по комнате. Мой взгляд будет цепляться за каждую пару ног в хаки, следить за каждой фигурой, хотя бы отдаленно похожей на него, впиваться в каждое лицо в надежде, что это окажется он. Поэтому, когда брат рассказал мне о возможности поехать в Японию на стажировку для художников, я почувствовала, что это мой шанс сжечь мосты.

Как только я узнала, что еду в Японию, я начала учить язык. Купила пару учебников в университетском книжном магазине, повесила объявление (на которое вскоре откликнулся Юндзи Симада) и задалась целью учить по одному иероглифу в день. Но сначала я неделю разбиралась с двумя фонетическими алфавитами – хираганой для японских слов и катаканой для заимствованных.

– Чтобы забыть о мужчине, необязательно ехать в Японию, – сказала мама, когда я рассказала ей о своих планах. – Кроме того, может быть, он к тебе еще вернется. После Африки.

Странно было слышать такие слова от женщины, которая бросила мужа потому, что он ее не заслуживал, да и вообще не слишком-то ценила мужчин.

Но с другой стороны, Филипп ей очень нравился. Когда мы еще только начали встречаться, он пришел к ней на обед в честь Дня благодарения. Братьев тогда не было – они уехали к отцу и его новой жене. Они заранее сняли дом на побережье и взяли напрокат лодку для глубоководной рыбалки. Такой вид отдыха не вызывал у меня абсолютно никакого энтузиазма. Кроме того, я не собиралась бросать маму и ее двадцатипятифунтовую индейку.

Филипп принес цветы («Фрезии! Мои любимые!»), бутылку божоле и альбом Нины Симон. Я как-то сказала ему, что маме нравится Нина Симон.

В тот вечер, когда он уже уехал домой, мы выпили с мамой еще пару бокалов, и она сказала:

– Не каждый парень всего через месяц захочет познакомиться с матерью своей девушки.

Я кивнула, потягивая вино.

– А еще он захотел пойти на свадьбу Кэти.

С Кэти Макгроу мы были знакомы сто лет, и я должна была быть подружкой невесты. Филиппу пришлось бы почти всю свадьбу просидеть одному.

– Ну, похоже, у него серьезные намерения. – Она похлопала меня по колену и встала, собираясь идти спать.
Я была ей признательна за то, что, несмотря на отца и его нескончаемые измены, она все-таки не старалась заставить меня разочароваться в любви. Она не мешала мне искать свою дорогу к счастью, и это было очень мудро с ее стороны. По крайней мере, так мне тогда казалось.
К тому времени, когда, попрощавшись с мамой, я садилась на самолет в аэропорту Хартсфилд-Джексон в Атланте, я уже и не вспоминала про дорогу к счастью. Я хотела раствориться в чужом языке. После многих часов зубрежки я была уверена, что, прибыв в аэропорт Нарита, смогу заказать миску лапши. И может быть, объяснить таксисту, что мне нужно в отель «Кейо-плаза» в Синдзюку, где я забронировала номер.

Я затолкала свои книжки на верхнюю полку и заказала бокал вина.

Скоро я окажусь там, где меня никто не знает, и смогу начать все с начала. Без Филиппа.

На вопрос о цели моего визита я ответила, что иду по стопам Блондель Мэлоун, художницы, жившей всего в нескольких кварталах от дома, где я выросла, – но на сотню лет раньше.
Когда мне было двенадцать, я взяла в библиотеке ее биографию и так и не вернула ее. Меня завораживала жизнь Блондель и ее утерянные картины. Автор биографии иногда скатывался на снисходительный тон, но мне казалось, что в эти моменты он был неправ. Я считала, что Блондель стала жертвой времени – она родилась женщиной, когда власть находилась в руках мужчин, и выбрала импрессионизм, когда все сходили с ума от фовизма. Я была убеждена, что она была великой, но неоцененной и забытой художницей, как Фрида Кало. Непонятой, и признанной лишь много лет спустя. Но куда пропали ее картины? Мне нравилось воображать, что когда-нибудь я разгадаю эту тайну. А если не смогу отыскать их, то просто напишу заново.
В Токио я дотащила багаж до тротуара и поймала такси. Желтый автомобиль остановился передо мной, задняя дверь открылась будто по волшебству. Шофер, маленький человечек в белых перчатках, с неожиданной легкостью поднял три моих больших чемодана и затолкал их в багажник. Я села в машину и откинула голову на чистую салфетку. Коробка с такими салфетками лежала на полке под задним окном.

– Ну, – сказал шофер, сев за руль. – Куда едем?

Я ответила ему по-японски.

Он хмыкнул – одновременно с уважением и презрением – и выехал на проезжую часть.

Мне тогда не очень хотелось разговаривать, и я надеялась, что он окажется не из тех водителей, что любят поболтать с пассажирами. Он оказался не из тех. Останавливаясь на светофорах, он, слегка нахмурившись, смотрел на меня в зеркало заднего обзора, а в остальное время, казалось, был полностью поглощен бейсбольным матчем, который передавали по радио.

Город за окном был чистым. Белые стены зданий, не запачканные граффити. Улицы без мусора. На них – чисто вымытые автомобили последних моделей. Ни одной битой машины.

В такси пахло гелем для волос и табаком. К приборной панели был прикреплен освежитель воздуха. Я постаралась запомнить эти запахи. Так же, как силуэты зданий (не до небес, как в Нью-Йорке, – ведь здесь случаются землетрясения), щиты с рекламой кока-колы и напитка под названием «покари свэт». И Фудзияму, вырисовывающуюся вдалеке на фоне неба.

Манеры обслуживающего персонала в отеле были безупречными. Портье поклонился, прежде чем проводить меня к лифту. Бой, складывавший мои чемоданы на тележку, улыбаясь, отказался от чаевых.

Кровать была застелена белоснежными хрустящими простынями, а на столе было приготовлено все, что нужно для заваривания чая. На тарелке разложено рисовое печенье, завернутое в бумагу с рисунком как на ткани для кимоно.
Усталость грозила свалить с ног, но я не обращала на нее внимания. Мне хотелось смотреть, слушать, обонять, пробовать на вкус, что-нибудь делать. Я заварила чай и надкусила печенье. Оно оказалось соленым. Включила телевизор, начинались новости. Прежде чем заговорить, дикторы одновременно поклонились. Мой первый день в Японии. Моя новая жизнь.
* * *

Следующим утром, за чашкой супа мисо, который мне принесли прямо в номер, я открыла путеводитель и стала думать, чем бы заняться днем. Решила, что начну с похода в Токийский национальный музей в парке Уэно, затем загляну в зоопарк и посмотрю на панду (я никогда еще их не видела). Потом доеду на метро до Синдзюку и пообедаю в одном из баров, специализирующихся на лапше. Я о них много слышала. Там все едят стоя. К этому времени я, наверно, буду как выжатый лимон от толпы, неоновых вывесок и уличных видеоэкранов, поэтому во второй половине дня схожу в храм. Там должно быть спокойно.

В зоопарке Уэно я сразу пошла к Линг-Лингу. Там толпились дети в школьной форме. Они прижимались носом к стеклу и кричали: «Панда-сан! Панда-сан!» Один мальчик постучал по стеклу кулаком, и молодая женщина сделала ему замечание. Наверное, это была учительница.

Поверх желтых кепок и шапочек я увидела Линг-Линга, свернувшегося в углу. На бетонном полу валялись мятые бамбуковые побеги. Линг-Линг был один-одинешенек. Помнит ли он Китай, свою мать, других панд?

Рядом сверкнула вспышка фотоаппарата, и я отвернулась.

В храме мне пришлось плестись в хвосте туристической группы, состоявшей из десятка женщин лет шестидесяти, разряженных кто во что горазд, и нескольких понурых мужчин. Растянувшись по узкой, выложенной камнем тропе, женщины громко смеялись и хлопали друг дружку по плечу. Слева, на возвышении, группа старшеклассников выстраивалась, чтобы сфотографироваться на память.

Глупо было думать, что здесь спокойно и тихо. Это ведь достопримечательность, сюда приходят толпы туристов. Для медитации лучше подошел бы какой-нибудь монастырь в горах. И я стала разглядывать людей, которые попадались мне навстречу, пытаясь угадать, кто из них из города, а кто приезжий. Я не ожидала увидеть иностранцев – но в конце концов увидела.

Мужчина. Рост и фигура – в точности как у Филиппа. Кажется, я когда-то видела на нем эти штаны цвета хаки и футболку с надписью «Хард-рок-кафе». Солнце било прямо в глаза, лица было не разглядеть. Я подняла воротник куртки, втянула голову, как черепаха. Я хотела, чтобы он меня заметил, и в то же время смертельно боялась этого.

Он приближался. Под руку с ним шла молодая японка. Он соврал, подумала я. Он не поехал в Африку. Он здесь, в Японии. Съеденная за обедом лапша полезла обратно. Меня затошнило так сильно, что пришлось сесть прямо на тропу.

– Вам нехорошо? – Он вдруг оказался прямо передо мной. В голосе слышалось беспокойство. Я подняла голову. Это не Филипп. Совершенно другой человек.

Он помог мне встать. Как я могла их спутать? Волосы у него были темнее, чем у Филиппа. И он был гораздо старше, лет на десять. Японка смотрела на меня широко открытыми глазами.

– Мне так стыдно, – сказала я, смахивая со штанов прилипший листок. – Просто вдруг голова закружилась. Наверно, это из-за разницы часовых поясов.

– Вы не беременны? – спросила японка.

Мужчина нахмурился, но я только рассмеялась:

– Нет, что вы! Исключено.

– Может быть, выпьете с нами кофе или еще чего-нибудь? – сказал мужчина. – Мне кажется, вам стоит некоторое время спокойно посидеть.

Они отвели меня в маленькую чайную. Японка заказала нам кофе, хотя я могла сделать это и сама. Мужчина, похоже, по-японски не говорил.

– Сколько вы уже здесь? – спросила я.

– Три года. – Он отвел глаза. – Знаю-знаю. Мне следовало бы выучить японский, но здесь так легко обойтись без него. Везде продаются газеты и журналы на английском, телевидение на двух языках. И очень много иностранцев.

– Х-м-м. – Я добавила сливок в кофе. – И везде так?

Он пожал плечами.

– Я как-то ездил в Токусиму – это на Сикоку. Катался на велосипеде. Там никто не говорит по-английски. Пока там был, не видел ни одного американца.

Вернувшись в отель, я достала из чемодана карту и железнодорожное расписание. Утром поеду в Токусиму.

* * *

Я села на поезд, потом пересела на другой, до Токусимы, затем сделала еще одну пересадку и ехала, пока не добралась до южного побережья. Сошла в маленьком городке, пахнущем рыбой и водорослями, и спросила дорогу до ближайшей гостиницы.

В Токио на меня никто не обращал внимания, а здесь, когда я вошла, сидящая за конторкой пожилая женщина уронила ручку.

–  Сумимасэн, сумимасэн … – забормотала она.

– Нет, это вы меня извините, – сказала я по-японски. – У вас есть свободные комнаты?

Она рассмеялась и приложила ладонь к груди:

– О, вы говорите по-японски! Какое облегчение.

Я тоже рассмеялась и последовала за ней в свою комнату.

Она сказала мне, что никогда до этого не сдавала номер человеку из другой страны.

– Значит, у вас тут мало иностранных туристов?

– Да-да!

Я удовлетворенно кивнула. Именно такое место я и искала.

– Здесь у нас только Эрик, – сказала она.

Я застыла.

– Эрик? А кто он? Американец?

– Да, американец. Очень красивый.

Она рассказала, что он живет здесь уже несколько лет, а до этого работал моделью в Токио; что он преподает английскую разговорную речь в частной школе «Хэппи инглиш», на втором этаже местной якитории.

– Хотите, я вас познакомлю?

– Нет, спасибо. – Я рассудила, что если задержусь в этом городке, то и так скоро с ним встречусь.

Через пару дней я узнала адрес агентства недвижимости и к концу недели сняла маленькую квартиру, меблировав ее тремя подушками и столиком.

А потом я бродила по городу. Нашла крохотную булочную, где пекли хлеб с шоколадом, и почту, откуда можно послать конфеты из сладкого картофеля в любую часть Японии. Через три дня набрела на кафе, где подавали превосходный ямайский кофе сорта «блю маунтин», и на книжный магазин, где можно было купить «Джапан таймс».

В первый раз я увидела Эрика ранним утром. Я проворочалась без сна всю ночь и, едва рассвело, взяла альбом для рисования, термос с кофе, онигири (рисовые шарики, завернутые в сушеные водоросли), и спустилась на пляж. Каждый день я надеялась, что увижу играющих дельфинов или китов, но пока видела только волны, монотонно бьющие о берег, и серфингистов.

Сама я даже не пробовала кататься, хотя меня всю жизнь окружали серфингисты. Братья, например. В шестнадцать они уже были опытными наездниками лазурных волн, а мне нравился другой цвет – бархатный темно-синий цвет вечернего океана; цвет, мягко сочетающийся со звездами и бурбоном; цвет, туманной завесой накрывающий вечеринки в стиле «Великого Гэтсби»; цвет, уместный на картине, где поздним вечером по какому-нибудь северному озеру скользит лодка. Может быть, в этой лодке сидит мальчишка, отплывший подальше, чтобы покурить украденных у отца сигарет (как будто мать не заметит, чем пахнет его куртка); или влюбленная девушка, наблюдающая за лебедем, который ныряет за водорослями, растущими на каменистом дне озера, – как у Вирджинии Вульф; или любовники, исследующие тела друг друга на старых шероховатых досках – вернувшись домой, они обнаружат не одну занозу… Но лучше всего просто пустая лодка. Ее забыли привязать, и теперь она плывет сама по себе. Тут есть целая история. Невидимые персонажи. Кто не привязал лодку? Чья она? Что будет делать владелец, когда обнаружит пропажу? Такую историю я могу нарисовать.

В то утро на пляже я тоже искала историю. И вдруг увидела фигуру, скользящую по волне. Мощный торс был освещен встающим солнцем. Мужчина был так похож на Нептуна, что я даже удивилась, что у него в руках не оказалось трезубца.

Волна спала. Он спрыгнул с доски, взял ее под мышку и вышел на берег.

Меня он не видел. Встряхнул головой, словно вымокший пес, и стал стаскивать темно-синий гидрокостюм. Я испугалась, что он прямо тут разденется догола.

– Эй! – закричала я. – Доброе утро!

Он застыл, голый до пояса.

– Ой! Привет. – Он подошел ко мне. – Ты, наверно, Джил. – Глаза него были такого ярко-голубого цвета, что, казалось, светились. – Молодая американка, которая путешествует одна, выглядит как Энди Макдауэлл и любит рисовать.

– Энди Макдауэлл? Ха!

Я предложила ему кофе. У меня не было второй чашки, поэтому нам пришлось пить из крышки для термоса. Незадолго до этого я узнала, что в Японии из одной посуды пьют жених и невеста во время свадебной церемонии. Не знаю, почему я об этом подумала. Я уже знала, что Эрик был местным плейбоем, и, хотя на меня произвели большое впечатление его крепкие плечи, рельефный пресс и белозубая улыбка, я все же считала, что с ним не стоит связываться. Некоторые европейцы и американцы живут в Японии только потому, что их обожают японки.

Японские женщины считают, что американцы похожи на героев голливудских романтических фильмов. Они привыкли к мужчинам, от которых не дождешься ласкового слова, которые не уступают женщинам дорогу и понятия не имеют, что им можно дарить цветы. Я слышала, в Валентинов день японки дарят мужчинам шоколадные конфеты, а мужчины не дарят в ответ ничего. Неудивительно, что европейцы и американцы кажутся японкам прекрасными принцами.

Словно в подтверждение моего предположения, на берегу появилась стройная молодая женщина с черными волосами до пояса. Гидрокостюм красиво облегал ее мальчишескую фигуру. Под мышкой у нее была доска для буги-серфинга.

Эрик помахал ей:

– Акэми! Я тут!

– Утреннее свидание?

Он пожал плечами:

– Я работаю днем и вечером. Она работает весь день.

Наверно, они собирались заняться сексом на пляже, а я им помешала. Мне вспомнился пляж на другой стороне планеты – я сидела, зарыв руки в песок, а Филипп говорил, что больше не любит меня.

– Ну, я пойду, – сказала я.

– Кстати, а что ты рисуешь?

Мне не хотелось показывать ему свой рисунок с серфингистом. Мало ли что он может подумать.

– Ничего. Так, ерунда. – Я захлопнула альбом и закрыла термос крышкой. Встала и отряхнулась от песка.

На краю пляжа я оглянулась. Эрик и Акэми целовались, всем телом прижимаясь друг к другу. Я посмотрела немного, а потом отвернулась.

* * *

Недели через две, тоже утром, я снова встретила Эрика на пляже.

Он сидел на песке и играл на банджо. Мелодия была похожа на ту, которую играли Дрю и мальчишка в фильме «Избавление». Завидев меня, он стал играть быстрее. Доиграв, повернулся ко мне и спокойно сказал:

– Доброе утро. Я только что думал о тебе.

Я села рядом.

– Правда?

– Да. Я знаю одну хозяйку бара, она сейчас ищет девушку, не японку. Она хорошая женщина, заботится о своих работниках. Я подумал, вдруг это тебя заинтересует.

– Это что, хостес-клуб? – Я слышала о заведениях, где женщинам платят за то, что они наливают напитки и разговаривают с клиентами.

– У нее работают две филиппинки, но ей хочется заполучить хотя бы одну американку. Это хорошее место – никаких якудза. И тебе не придется наряжаться не пойми во что, типа матросского костюма.

Я молчала, глядя, как накатывают и спадают волны.

– Это легкий заработок, – продолжал Эрик. – Можно получать по сотне баксов за ночь. Наличными, без налогов.

Я решила подумать над его предложением. Вообще-то деньги у меня еще были, но в последнее время мне стало как-то скучно и немного одиноко. Можно поработать несколько недель. Может, там будет интересно. Заодно японский подучу.

– А что это ты так расписываешь этот бар? – спросила я. – У тебя там доля, что ли?

Эрик пожал плечами.

– Просто хочу помочь вам обеим.

– Ну ладно, – сказала я. – Познакомь меня с ней. Я подумаю.

Мы договорились встретиться на следующий день возле «Ча-ча-клуба».

Я подумала, не надеть ли что-нибудь легкомысленное и не подвести ли глаза. Мне казалось, мама Морита ожидает от новой хостес некоторой свободы в одежде и поведении. Но потом все же решила пойти на встречу в том, что я обычно ношу, – в джинсах и рубашке, которая мне слегка велика. Ничего, сойдет. В конце концов, не так уж мне нужна эта работа.

Увидев Эрика, я поняла, что поступила правильно: он тоже был не при параде, в футболке и серферских шортах. Он ждал меня прямо перед входом, под вывеской клуба. Дверь выглядела не очень-то респектабельно, краска на ней выцвела и облезла. Клуб был втиснут между булочной и книжным магазином, в котором торговали в основном мангой – толстыми комиксами, чрезвычайно популярными в Японии. Окон в «Ча-ча-клубе» не было – только облупившаяся белая дверь с тяжелым латунным кольцом.

– Ну, ты готова? – спросил Эрик.

Я кивнула.

Он толкнул дверь, и мы вошли. Даже в полумраке было видно, что это заведение не первого сорта. Кресла с потертой, выцветшей обивкой, на стене загибавшийся по углам плакат с обнаженной женщиной. Мама Морита, с кроваво-красной помадой на губах и белыми, вытравленными перекисью волосами, оказалась самым ярким пятном в помещении. Она вышла из-за барной стойки и протянула мне руку.

– Здравствуйте, – сказала она. – Приятно познакомиться.

Я заметила, что Эрик ей подмигнул. Наверно, это он учил ее английскому.

Мама Морита кивнула в сторону низкого дивана, и мы сели.

– Виски? – предложила она.

На мой взгляд, для крепких напитков было рановато. В поезде я видела, как некоторые пассажиры открывали банки с саке в восемь утра, но сама я стараюсь ни капли в рот не брать, пока солнце не зайдет.

– Стакан воды, если можно.

Дальше собеседование проходило на японском – вероятно, мама Морита истощила свои познания в английском. Она не стала спрашивать, где я работала раньше и зачем мне нужна эта работа. Я думала, она попросит меня что-нибудь спеть, ведь хостес часто приглашают петь в караоке. Их работа – заботиться о том, чтобы клиенту не было скучно. Придется как-то выкручиваться.

Мама Морита спрашивала то же, что и все остальные люди, с которыми я разговаривала в Японии. Что я здесь делаю? Почему приехала в этот забытый богом приморский городок, а не выбрала какой-нибудь большой город, сияющий огнями? Как это мать отпустила меня так далеко? Она, наверно, сильно скучает?

Мама Морита сказала, что у нее тоже есть дочь. Она учится в колледже, но иногда помогает ей в клубе. Мама Морита так и не вышла замуж за ее отца, но он был так добр, что дал девочке свою фамилию и оставил маме Морите это заведение. Я подумала, что, скорее всего, он все же женился на ком-нибудь и завел других детей. Интересно, как они относятся к этой женщине, одетой в белый шелковый брючный костюм и обвешанной украшениями? Знают ли о ней вообще?

– Итак, – сказал Эрик, когда мой стакан был наполнен водой в третий раз и разговор сошел на нет. – Когда ты хочешь начать?

Я удивилась. Я думала, мама Морита позвонит мне через пару дней или пришлет ответ с Эриком.

Я посмотрела на полки, заставленные бутылками «Джонни Уокера» и «Джека Дэниэлса». В зеркале позади барной стойки я увидела свое отражение. Я выглядела бледной и измученной.

– Сегодня вечером? – сказала я.

Мама Морита кивнула.

– Сегодня вечером, – повторила она. – В восемь часов.

Она протянула мне руку, и мы попрощались. Эрик зачерпнул последнюю горсть арахиса из стеклянной вазочки. Мама Морита проводила нас до дверей и в последний момент что-то шепнула Эрику.

– Что она сказала? – спросила я, когда мы вышли на улицу и нас ослепило солнце.

– Просила передать тебе, чтобы ты надела платье.

* * *

Вот какие воспоминания остались у меня от первого рабочего вечера: запах помады, сигаретный дым, выедающий глаза, платье, запачканное блевотиной (мама Морита сказала, что такое случается, хоть и не часто), и жалкие вопли какого-то клиента, который время от времени дорывался до караоке. Мне жали новые туфли, шелковая юбка прилипала к колготкам. Стараясь быть на высоте, я пила чересчур много мидзувари, но потом мама Морита отвела меня в сторону и рассказала о ведерке под столом – оно было предназначено для того, чтобы незаметно избавляться от выпивки.

На следующий день я проснулась от бьющего в окно света. Весь мой макияж остался на подушке, во рту стоял противный вкус. Я вернулась домой в три часа ночи и отключилась, даже не почистив зубы. Юбка и блузка, пропахшие табаком, валялись рядом с кроватью.

У меня не было сил встать, и я опять почти уснула, но тут зазвонил телефон. Пришлось взять трубку, хотя бы только для того, чтобы прекратился этот звон, который отдавался в голове резкой болью.

Это был Эрик.

– Ну?

– Что «ну»?

– Как прошло?

Я рассказала ему то, что смогла вспомнить. Сказала, что еще не совсем освоилась, но считаю, что стоит попробовать еще раз. Я знала, что он звонит по просьбе мамы Мориты. Узнав, что хотел – что я продолжу работать в «Ча-ча-клубе», – он оставил меня в покое, и я проспала почти весь день.

Потом стало получше. Мне понравились другие женщины, которые там работали. Их простое, без иллюзий, отношение к жизни казалось мне гораздо более честным, чем бесконечное притворство, в котором погряз весь остальной мир. Иногда было даже забавно флиртовать с мужчинами, проводившими вечера у нас в клубе. Многие из них были женаты. Работа была нетрудной. Пьяные мужчины смеются даже над самыми глупыми шутками.

Как-то мы сидели все вместе и пили холодный ячменный чай. Клуб был еще закрыт, мы готовились к рабочему вечеру. Мама Морита посмотрела на меня и сказала:

– Эрик говорит, ты художница.

Я кивнула:

– Да, я пишу картины.

– Нарисуй картину для той стены, – сказала она, показывая на плакат с обнаженной женщиной.

Было бы, конечно, неплохо никогда больше не видеть этой голой красотки, но я понятия не имела, что, по мнению мамы Мориты, может заменить ее.

– Вы хотите, чтобы я нарисовала что-нибудь эротическое? – спросила я.

– Нет-нет! – Мама Морита замахала руками. – Нарисуй что понравится. Я заплачу.
Вот он, мой первый в жизни заказ.
* * *

Выходя на улицу, я всегда брала с собой фотоаппарат и альбом для рисования. Меня завораживали фигуры на домах японцев, на самом углу крыши. Они были похожи на что-то среднее между рыбой и демоном. Наверно, эти существа защищали дом от зла. Меня привлекали закрытые ворота. Они намекали на невидимый сад и скрытую от посторонних глаз жизнь. Я много фотографировала школьников – девочек в матросках, мальчиков в чем-то вроде мундиров и в ярких головных уборах, – дети начинали позировать, едва завидев фотоаппарат.

Но я просто не представляла, что нарисовать для мамы Мориты.

А потом случился тайфун. Эрик предупредил меня по телефону.

– Запирай и баррикадируй окна, – сказал он. – Сюда идет номер семь.

– «Номер семь»?

– Ага. В Японии они под номерами. Здесь им имен не дают.

Я решила, что сама дам имя надвигающемуся шторму: тайфун «Франческа». По телевизору передавали – если я правильно поняла, – что она мечется вокруг Кюсю и пожалует в наш городок на следующее утро.

Это был мой первый тайфун, и я не знала, чего ждать. Я слышала рассказы о легендарном тайфуне, который бушевал здесь тридцать лет назад. Дома плавали в воде, вода уносила в море фотоальбомы, стулья, мешки с рисом. Люди тонули, потом их выбрасывало на берег с водорослями в волосах.

За месяц до этого по Каролине пронесся ураган «Хьюго». Пляжные дома с восемью спальнями срывало со свай, лодки забрасывало на пальмовые деревья. Я еще подумала, не случилось ли чего-нибудь с домом в Норт-Миртл-Бич, где тогда жил Филипп. Втайне я даже надеялась, что ураган его разрушил, и теперь мои воспоминания покоятся на дне океана.

Я хорошенько привязала посудомоечную машину, которая стояла на веранде, разрезала все картонные коробки, какие нашла, и скотчем приклеила их к окнам. Соседи тоже готовились к тайфуну: закрывали ставнями окна и раздвижные стеклянные двери.

Перед закатом небо было чистым, но поднялся ветер. Недвусмысленный намек. Когда я в последний раз перед сном вышла на улицу, он уже вовсю трепал мои волосы. Я приняла ванну, приготовила свечи и легла.

Когда я проснулась, по дому будто носился товарный поезд. Стены вздрагивали и качались. «Франческа» была как злой голодный волк, она старалась сдуть мой маленький домик. Я щелкнула выключателем, и свет, как ни странно, зажегся. Все пока работало, так что я сварила кофе и подогрела круассан. Пульс учащался каждый раз, когда запертая дверь начинала ходить ходуном.

Это продолжалось два или три часа, затем ветер утих. Дождь продолжался. Картон шлепал по окнам – скотч не устоял против «Франчески». Я вышла на улицу и сорвала картонки. Тучи двигались на восток.

Днем выглянуло солнце, и я решила выйти на прогулку. По всей улице валялись сбитые ветром ветки деревьев, черепица с крыш, а в одном месте – игрушечное пластиковое ведерко. Люди убирали дворы и мели ступени домов.

Я пошла на пляж. На берег накатывали огромные волны – последнее напоминание о яростном шторме. В воде находилось десятка полтора серфингистов.

На пляж вынесло много мусора – и плавучего, и поднятого со дна тайфуном. Чего тут только не было: пластиковые канистры, ржавые жестяные банки, разломанная мебель, части лодок. Но все равно это было величественное зрелище: злые волны, их пенные гребни, скалы, окружающие бухточку, и серфингисты.

Я увидела трех мужчин, выходящих из моря. На них были черные гидрокостюмы с яркими светящимися полосами – желтыми, розовыми и зелеными. Их мышцы рельефно выделялись под блестящим материалом. Я подумала, что они похожи на супергероев из комиксов. Они были совсем без сил, но в то же время в них чувствовался спокойный и мощный душевный подъем.

Я схватила фотоаппарат и посмотрела на них через видоискатель. Да, точно, это оно.

Вот что я нарисую для мамы Мориты. Я защелкала затвором. За то время, пока серфингисты поднимались по пляжу, я успела израсходовать всю пленку.

Когда они ушли, я села на песок и стала делать наброски. Через день-два начну писать это красками.

* * *

Мне пришло письмо с приглашением на открытие выставки в музее при префектуре. О художнике Кикудзи Ямасите я ничего не слышала, но все равно решила пойти. Мероприятие было назначено на пятницу. Я надела простое черное платье и сложные бусы, которые сама сделала, и на автобусе отправилась в Токусиму. «Лес культуры», комплекс зданий культурного назначения, находился на краю города, у подножия горы. Вдоль дороги, ведущей к музею, текла узкая речушка. На берегу сидели люди с удочками, по мелководью бродили цапли. Я подумала, что неплохо было бы все это нарисовать.

Автобус остановился перед большим фонтаном. Вода взлетала вверх футов на двенадцать.

Я была в нескольких галереях в Южной Каролине. Помню, на одной выставке на всех картинах были изображены только куры. Посетителям подавали жареных цыплят в остром соусе, от которого глаза вылезали на лоб. Люди ходили по галерее с пластиковыми мисками в руках и кудахтали.

Здесь атмосфера была немного другой. Уже с порога я увидела большую группу пожилых японцев. Они непринужденно болтали друг с другом. Такую сцену нечасто встретишь в Японии. У многих из них, несмотря на седину, волосы были до плеч, а в руках они держали береты – первый признак японской богемы. Женщин было очень мало. Я заметила в зале еще одного мужчину. Он был в кожаном пиджаке. Его аккуратная бородка выглядела так же необычно, как и длинные волосы стариков.

Где-то пробили невидимые часы. Разговоры постепенно стихли. К микрофону вышел распорядитель в траурной одежде: в черном костюме и черном галстуке. Он произнес обычную вступительную речь – что-то про погоду и про то, как он рад, что мы собрались, несмотря на нашу обычную занятость. Затем немного рассказал о Кикудзи Ямасите. Моего японского хватило, чтобы понять, что он родился в префектуре Токусима и уже умер. Распорядитель представил нам женщину в сером кимоно. Это была вдова художника.

Я задумалась о том, какую роль она играла в жизни своего мужа. Была ли она его натурщицей или только подавала чай? Глубокий поклон и чинно сложенные руки свидетельствовали о ее скромности, но внешность может быть обманчивой, особенно в Японии. Может быть, она и сама пишет картины. Я представила ее в молодости, перед холстом, с распущенными волосами ниже пояса.

Она закончила свою речь, и старики потихоньку потянулись ко входу в галерею. Очень может быть, что кто-то из них учился с Ямаситой в одном классе.

Признаюсь, я плохо разбираюсь в современном японском искусстве. У меня были альбомы с гравюрами Хокусая и Утамаро, портреты гейш и виды Фудзиямы, но я никогда не видела ничего похожего на рисунки Ямаситы. В картинах, висевших на белых стенах, был и гротеск, и сюрреализм. Женщина с лицом гейши, в залитой кровью пижаме (не в кимоно!) сидит в кресле, а за ее спиной парят в воздухе обезглавленные солдаты. Куклы-бунраку смотрят на сидящую у очага престарелую чету, а над всеми ними, среди пузырей, верхом на ястребе летит маленький мальчик.

Позади меня кто-то произнес по-английски, почти без акцента:

– Ему приходилось убивать на войне. Он рисовал свое раскаяние.

Я обернулась и увидела мужчину с бородкой. Он был всего на пару дюймов выше меня. Я подумала, что его кожаный пиджак был бы мне как раз впору. Он стоял так близко, что я почувствовала запах его мыла, сигарет и мятной жевательной резинки.

– Вы говорите по-английски? – спросила я.

– Да. Я жил в Сан-Франциско, когда был студентом.

– Интересуетесь живописью?

– Как и вы. – Он протянул руку с ухоженными ногтями. – Юсукэ Ямасиро.

– Джил Паркер. Приятно познакомиться.

Он внимательно посмотрел на меня, будто хотел запомнить мое лицо. Я не привыкла, чтобы меня так разглядывали, и мне стало неловко, но я выдержала его взгляд. В том доме, где я снимала квартиру, было довольно много неженатых мужчин, но они всегда прятали глаза, когда встречались со мной на лестнице, и не отвечали на мои приветствия. А этот мужчина меня не боялся. Ну, он ведь жил в Соединенных Штатах. Наверно, даже встречался с американками.

Оставшуюся часть выставки мы обошли вместе. Я смотрела, Юсукэ комментировал. Изредка он касался ладонью моих лопаток, направляя меня в нужную сторону. Мне нравилось чувствовать его пальцы на моей спине. Я ненароком дотронулась до его руки. Потом он предложил пойти куда-нибудь выпить кофе. Я согласилась.

Когда Юсукэ спросил, как я оказалась в Японии, я ответила, что из-за Блондель Мэлоун. Мы обе выросли, рисуя сады Южной Каролины, хотя она родилась в девятнадцатом веке. Мэлоун уехала из Колумбии в поисках новых впечатлений, которые можно было бы перенести на холст, а я жила в том же районе, где когда-то жила она, и любила бродить рядом с ее бывшим домом. Я представляла ее на медленном, как улитка, пароходе, плывущем в Иокогаму, и думала, что когда-нибудь тоже буду сидеть в широкополой шляпе перед мольбертом в тени огромной Фудзиямы и рисовать все, что вижу. Как и ей, дети будут приносить мне нарциссы и цветущие ветки вишни. А мужчины будут умолять выйти за них замуж, но я всем буду отказывать во имя искусства.

– Вы и сейчас думаете так же? – спросил Юсукэ. Он сидел напротив меня, свободно закинув руку на спинку дивана. Зубы у него были ослепительно-белые.

– Да нет, пожалуй, – сказала я. – Наверно, было бы неплохо когда-нибудь выйти замуж.

Он задержал свой взгляд на мне еще на секунду, затем положил в кофе кусочек сахара и стал его размешивать.

– Хотелось бы взглянуть на ваши картины. У меня есть небольшая галерея. Возможно, я смог бы устроить вам выставку.

У меня не было столько работ, чтобы хватило на целую выставку, но пару хороших рисунков можно было выбрать. В любом случае, я не собиралась упускать такую возможность.

– Почему бы и нет? Когда?

– Завтра вечером вас устроит?

Я обещала маме Морите подменить одну из ее девушек. Будет нехорошо, если я вдруг откажусь.

– Э… завтра не получится.

– У вас свидание? – Он слегка улыбнулся. – Кем вы работаете? Преподаете английский язык?

Я бы предпочла не рассказывать ему о хостес-клубе. Я знала, как многие мужчины смотрят на женщин, работающих в ночных заведениях. Не хватало только, чтобы он подумал, что я легкого поведения. Но в то же время врать мне тоже не хотелось. Оставалось только надеяться, что пребывание в Америке прибавило его взглядам либеральности. Я рассказала ему о «Ча-ча-клубе».

Он слегка нахмурился, но, посмотрев на меня, улыбнулся.

– Тогда послезавтра?
– Отлично.
* * *

Обычно по четвергам в «Ча-ча-клубе» довольно спокойно, но в тот день у нас все столики были заняты.

Мама Морита направила Веронику – красивую филиппинку с глазами газели и мальчишескими бедрами – и меня к столику бизнесменов из международной фармацевтической компании. Галстуки они уже распустили. Было видно, мы не первая гавань, куда они заплыли в этот вечер.

Один из них все время распоряжался – наверное, это был начальник. Он потребовал бутылку «Джека Дэниэлса», которую оставил в баре, и мама Морита принесла ее на лакированном деревянном подносе. Вероника разливала напитки и зажигала сигареты. Затем он приказал принести список песен, и мама Морита подала ему книжку, хотя она лежала на столе прямо у него под носом.

Вся эта суета длилась довольно долго, и я не сразу обратила внимание на хмурого мужчину, сидевшего рядом со мной. Он не курил и почти не пил. Оставив стакан на столе, он молча смотрел, как тают в нем кубики льда.

– Арахис? – Я протянула ему блюдце, чувствуя себя виноватой. Я ведь должна была заботиться о том, чтобы ему не было скучно.

– Нет, спасибо, – ответил он по-английски. – Нет аппетита.

Его дружки к нему особо не лезли. Может, он всегда так себя ведет, и они привыкли. К тому же они были заняты – выбирали песни для караоке. Скоро начнут исполнять.

– Вам здесь не очень нравится? – спросила я.

Он не понял, что я сказала, и я, как могла, повторила свой вопрос по-японски.

– Сегодня у моей дочки день рождения, – сказал он, не отрывая взгляда от стакана.

Я удивилась, почему это так его печалит, и спросила:

– Вы хотели провести этот день с ней?

– Конечно, – сказал он. – Но это невозможно.

Было только девять часов.

– Ну, вы могли бы пойти домой прямо сейчас, – сказала я. – Ваши друзья уже так пьяны, что, скорее всего, даже не заметят вашего ухода.

Он посмотрел на своих товарищей. Щеки у них раскраснелись, глаза превратились в узкие щелочки. Один лез к Веронике, но она его успешно отталкивала. Она худая-прехудая, но сильная.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Моя дочь живет с моей бывшей женой. Она считает, что я умер.

– Почему?

– Моя жена так ей сказала. Она захотела начать все с начала – будто меня вообще не было в ее жизни.

Я попыталась сообразить, как такое возможно, но без особого успеха – я уже тоже опрокинула пару порций виски.

– Разве у вас нет права на посещение? Вы же можете видеться с ней – в выходные или во время каникул?

Он хмыкнул.

– Да-да, я видел голливудские фильмы. Это вам не Америка, где люди разводятся и остаются лучшими друзьями. В Японии нет такого понятия, как совместная опека. У нас разводятся, а потом матери настраивают детей против отцов, которые изо всех сил старались поставить их на ноги.

– Простите, – тихо сказала я. – Может, вам стоит выпить?

Он достал из внутреннего кармана пиджака фотографию – слегка замусоленную, с загнутыми уголками. Но лицо девочки было хорошо видно. Большие глаза, торчащие хвостики на голове, щербатая улыбка из-за выпавшего переднего зуба.

– Красивая, – сказала я, хотя на самом деле ничего особенного в ней не было. Обычный ребенок.

Он угрюмо кивнул, положил фотографию обратно в карман, затем встал и ушел из клуба. Послушался моего совета.

Один из его дружков заливался про свидание в отеле у реки. Остальные отхлопывали ритм. На ушедшего они не обратили никакого внимания.

Видимо, я не очень хорошая хостес, раз не могу сделать так, чтобы посетителю было хорошо в клубе. Но с другой стороны, у него свои проблемы. Я посидела немного, размышляя о своих профессиональных качествах, затем тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и стала хлопать вместе со всеми. Налила виски, зажгла сигарету, смахнула руку с колена.

Уголком глаза я заметила, как открылась дверь. В клуб вошел какой-то мужчина. Он сделал несколько нерешительных шагов – это явно был не завсегдатай. Я обернулась и покраснела.

Возле барной стойки стоял Юсукэ и разговаривал с мамой Моритой. Он выглядел великолепно в шелковом клетчатом пиджаке и брюках цвета хаки. Приятное разнообразие по сравнению с темно-синим полиэстером, который окружал меня каждый вечер. В его присутствии «Ча-ча-клуб» выглядел еще более жалким, чем обычно.

Мама Морита кивнула и указала в мою сторону.

Она наверняка рада, что я привела нового посетителя. Я смутилась, но все же была немного горда собой.

Сидеть было негде. Мама Морита принесла пару стульев и поставила их так, чтобы нам достался угол чужого столика.

– Ну, – сказала я, – ты все-таки меня нашел.

– Неплохое место, – сказал он, оглядывая клуб.

Я не поняла, серьезно он говорит или иронизирует.

– Это я нарисовала, – сказала я, указав на серфингистов на стене. Надо было его опередить, пока он не начал разносить картину в пух и прах.

Он внимательно изучил рисунок: три фигуры на фоне прибоя, безлицые, словно японские призраки.

– Неплохо, – сказал Юсукэ. – Как случилось, что твоя работа висит в этом клубе?

Я рассказала, как получила этот заказ. Мама Морита заплатила мне пятьдесят тысяч иен. Ровно столько я отдавала в месяц за квартиру. И еще она намекнула, что, может быть, закажет еще одну картину. Подарок на день рождения дочери. Что-нибудь, что можно повесить в гостиной.

– Ты могла бы получить больше, – сказал он. – По крайней мере вдвое.

Может, и так. Это ведь был период, когда люди могли выложить целое состояние (пусть и небольшое) за картину Ван Гога или Моне. Искусство тогда было на подъеме, а у людей были свободные деньги. Я каждый вечер видела, как они летели на ветер, вернее, лились от заката до рассвета вместе с импортной выпивкой.

– Послушай, тебе ведь не обязательно тут работать, – сказал он. – Если ты можешь так писать, тебе надо уходить отсюда.

Мне тогда не пришло в голову, что у него могут быть свои причины, чтобы так говорить. Я не подумала, что ему, может быть, было бы неприятно встречаться с хостес. Мне так понравилось то, что он сказал обо мне, что я не обдумала его слова хорошенько. У меня появилось ощущение, что как художница я стою гораздо больше, чем считала до этого. Я чуть придвинулась к нему, и наши колени соприкоснулись.

Он секунду смотрел на меня, затем отодвинулся.

– Увидимся завтра, – сказал он и встал. Подошел к бару, достал бумажник и расплатился. Я расстроилась. Он не притронулся к напиткам, не притронулся ко мне. Видимо, как хостес я никуда не гожусь.

1997

Сейчас вечер. Прошло всего несколько часов с тех пор, как я сидела в парке и ждала своего сына. Я ем фрикасе и думаю о Кее. На мне черный шелковый костюм, в котором я пойду на работу. Я надевала его позавчера и до сих пор не постирала. Он пахнет сигаретами, хотя и висел на балконе. На ярлычке написано «только сухая химическая чистка», но мне жалко денег. Завтра постираю в раковине. Ничего с ним не будет. Я вспоминаю, как блестели на солнце волосы Кея. И тут раздается звонок в дверь.

Я никогда не открываю, если никого не жду. Обычно даже не смотрю в глазок. У нас тут много коммивояжеров ходит. Продают все – от лифчиков до земляники. А еще мне, падшей иностранке, досаждают дети. Глазеют, кричат что-нибудь обидное. Пихают в щель для писем бумажки, тряпки, жвачку. Один раз даже засунули дохлую птичку.

Звонок не умолкал. Я считаю до десяти и зажимаю уши пальцами. Эрик бы позвал по имени. И я точно знаю, что это не он, – у него в это время йога. Он не стоит перед моей дверью, а выполняет асаны вместе с японскими домохозяйками.

Ага, теперь начали стучать. Дверь трясется. Я слышу шарканье, мерзкий мокрый кашель. Я понимаю, что это мужчина и он ищет меня.

Надо бы выключить свет, но, если он его уже заметил, это может меня выдать. Жду, затаив дыхание. Удары прекратились, шаги удаляются. Открываются и закрываются двери лифта. Кабина загудела, спускаясь. Мой незваный гость едет на первый этаж. Автомобильная дверь – открылась, захлопнулась. Шум заведенного двигателя.

Аппетита как не бывало. Выбрасываю остатки фрикасе в мусорное ведро. Чищу зубы. Крашу губы в вызывающий алый цвет.

Сегодня я поговорю с Вероникой. Она лучше, чем кто-либо другой, понимает ту боль, которая разрывает меня изнутри.

Вероника сама не видела сына уже три года. Он остался в Маниле, а она уехала в Японию, чтобы зарабатывать денег на его воспитание. Отцом мальчика был американский морской пехотинец, простой парень из Кентукки. Он женился на Веронике, но вскоре вернулся в Америку, оставив дочь и ребенка на Филиппинах. Больше Вероника о нем ничего не слышала.

Мальчик живет с бабушкой. Она посылает дочери фотографии, и Вероника показывает их, когда у нас в клубе посвободнее. Красивый черноглазый мальчишка. Переднего зуба нет. Иногда они разговаривают по телефону, и на следующий вечер Вероника приходит на работу с сильно напудренным носом и красными глазами.

Размышляя о Веронике, я иду на работу. Мне удается не думать об угрожающем стуке в дверь. Пока я дошла до клуба, совсем успокоилась. По крайней мере, могу нормально дышать.

Год назад, увидев меня на пороге, мама Морита взяла меня обратно. «Ты мне как дочь», – сказала она и обняла меня. Объятия – чрезвычайно редкое явление в Японии. Я тогда висела на маме Морите не меньше пяти минут.

Я все ей рассказала: что я давала частные уроки английского языка и сначала учеников было много, но потом все разбежались; что мне нечем платить за квартиру и меня могут выгнать; что мой холодильник давно пуст. Нет, буфет у меня был под завязку забит жестянками со «Спагетти-Оу», любимой едой Кея, – но я берегла их как зеницу ока и чуть ли им не поклонялась. «Ты можешь выйт и уже сегодня вечером», – сказала мама Морита и похлопала меня по руке. Ее тяжелые кольца стукнули по моим пальцам.

И вот, год спустя, я все еще здесь, по-прежнему работаю хостес.

Остальные девушки уже собрались. Расселись кто где – на высоких мягких стульях перед стойкой, на диванах. По виду – гарем, да и только. Вероника, в ципао с пионами, сидит рядом с Бетти и красит ей ногти. Как было бы здорово запереть двери, налить чего-нибудь не очень крепкого и проболтать всю ночь, не чувствуя на бедрах пальцев пьяных бизнесменов, не ощущая их вонючего дыхания.

Только я об этом подумала, как дверь открылась и в клуб зашел первый посетитель.

Все сразу замолкают. Слышится судорожный вдох. Мама Морита с лучшей из своих дежурных улыбок спешит к двери.

На мужчине яркая гавайская рубашка. Руки полностью покрыты татуировками. Волосы выбелены перекисью, в углу рта блестит золотая зубочистка. Глаз не видно – он в темных очках. Впору рассмеяться, потому что он выглядит как карикатура на японского гангстера. Но я не смеюсь, потому что почти сразу же понимаю, что он пришел по мою душу.

– Джил, пожалуйста, составь компанию этому джентльмену. – Мама Морита берет его под руку и ведет к моему столику. Кивает одной из хостес, и та собирает поднос с выпивкой и арахисом.

Я знаю, что здесь я в относительной безопасности. Мама Морита следит за нами, да и вокруг полно девушек. Я сажусь и жду, когда он заговорит.

Он не собирается разговаривать о погоде.

– Я слышал, ты докучала сыну Ямасиро.

Он использует слово «тёнан» – старший сын, наследник.

– Он и мой сын тоже, – говорю я. Мне следовало бы испугаться, но я будто попала в малобюджетный детектив. Ситуация настолько нелепая, что кажется, будто все это сон.

Мама Морита ставит перед нами стаканы с напитками, я беру свой и делаю глоток до того, как он потянулся к своему, – чтобы показать этому ублюдку, как мало я его уважаю. Смесь крепкая и сразу ударяет в голову.

– А у вас есть дети? – спрашиваю я.

Он не обращает никакого внимания на мой вопрос.

– Ты нелегально работаешь по туристической визе, – говорит он. Обводит взглядом бар, слегка задерживается на красавице Веронике, на Бетти с ее багряными ногтями. – И они тоже.

Угроза понятна. Он может сделать так, что меня депортируют, а клуб мамы Мориты прикроют. Но мне нельзя бояться.

Потому что мой сын находится у плохих людей. Я не хочу, чтобы он рос в этом доме.

Что ж, пока я буду соглашаться. Чтобы он хотя бы на время оставил меня в покое. Я склоняю голову, на глазах – фальшивые слезы.

–  Вакаримасита («понимаю»), – говорю я.

Он улыбается. Я могу полюбоваться целым набором серебряных зубов. Затем он залпом допивает свой стакан, шмыгает носом и уходит, не заплатив.

Никто не пытается его остановить.

1989

Мои серфингисты-супергерои все еще висят в клубе мамы Мориты. А дома у нее есть еще одна моя картина. На ней – маленькая девочка в костюме для Ава Одори, танцевального фестиваля, который проводится в Токусиме каждый год в середине августа. Мне кажется, она напоминает маме Морите о дочери.

Я сделала первый набросок по памяти, за несколько часов до того, как Юсукэ впервые пришел ко мне домой. Он должен был посмотреть мои рисунки – а я планировала его соблазнить.

Но и тогда я встретила его в джинсах и легком свитере. Единственной провоцирующей деталью были карминовые ногти на ногах. «Не надо путать меня с девушкой из бара, – думала я. – Там я не настоящая. Там я на работе».

В прихожей он поклонился и снял туфли. Он принес коробку импортных шоколадных конфет. Я не знала, что и подумать. Цветы или духи – это было бы не так двусмысленно. Возможно, он просто решил не рисковать – многим иностранцам не нравятся японские сладости из фасоли.

Юсукэ был в темном костюме из шершавой ткани и галстуке, полыхающем всеми оттенками красного. Вроде бы одет как для свидания, но, может, он и на работу так ходит. От него чуть-чуть пахло одеколоном. Приятный, слегка мускусный аромат.

– Добро пожаловать, – сказала я и указала ему на подушки, разложенные на татами. «Вот мы лежим на этих подушках и кормим друг друга трюфелями, – представила я. – Как в турецком серале». Но Юсукэ устроился по-японски, на коленях. Я села так же, напротив него.

Мое портфолио лежало рядом, только руку протянуть.

– У меня здесь мало законченных работ, – сказала я, – но много набросков. А в следующие выходные я поеду в Ариму. И набросков будет еще больше.

Блондель Мэлоун тоже ездила в Ариму. Я хотела как можно точнее повторить маршрут ее путешествия по Японии. Еще я планировала, пока не закончился срок стажировки, провести несколько дней где-нибудь рядом с Фудзиямой. И написать гавань в Иокогаме.

Арима известен своими горячими источниками. Блондель Мэлоун, воспитанная в строгих традициях, испытала шок, когда увидела купающихся голых мужчин. Не рассказать ли эту историю Юсукэ? Возможно, она его позабавит. Или покоробит. Я решила не рассказывать.

Извинившись, я встала, чтобы сделать чай. Я купила маленькую упаковку сливового чая – специально для сегодняшнего мероприятия. Тем временем Юсукэ перебирал мои рисунки. Когда мне показалось, что на одном он задержался, я украдкой заглянула в комнату, пытаясь понять, какой рисунок привлек его внимание.

Когда я вернулась, с подносом в руках, он уже отложил портфолио и рассматривал картину на стене.

– Твоя? – спросил он.

– Да. – На картине – прибрежная низина, которую затопляет при высоком приливе. У нас есть такие. Очень своеобразный пейзаж. – Когда я тоскую по дому, смотрю на нее и чувствую, что я в Южной Каролине.

– Красивое место, – сказал он.

Я стала рассказывать про дельфинов, про луизианский мох и про красивый кустарник лагерстремию. Но что-то в его глазах заставило меня замолчать.

– Тут у нас тоже очень красиво, – тихо сказал он. – Подожди, пока вишня не зацветет.

«Он хочет, чтобы мне понравилась Япония, – подумала я. – Может быть, он хочет, чтобы я здесь осталась?»

А затем он сказал то, что я мечтала услышать всю свою жизнь:

– На ноябрь у меня в галерее ничего не запланировано. Могу дать тебе ее под выставку.

Если бы он рассчитывал этой фразой затащить меня в постель, он бы добился своего. Но он не потянулся ко мне для поцелуя, даже не дотронулся. Мы пожали руки, сказали несколько вежливых фраз, выпили еще чаю, затем он попрощался и ушел.

На меня свалилось море работы. У меня больше не было времени разливать виски.

Пару недель спустя Юсукэ позвонил и пригласил меня в свою галерею. Это было уютное место, идеальное для небольшой вечеринки людей искусства или для поэтического вечера.

В тот день там была выставлена мебель, которую сделала американская художница из веток, выброшенных на берег и подобранных в лесу. Она собирала ветки вдоль реки Йосино и на пляжах на юге Токусимы и мастерила из них стулья, вешалки, столики и что-то вроде скульптур.

– Скоро ее все будут знать, – сказал Юсукэ. – А открыл ее я.

«Как и меня», – подумала я. Через несколько месяцев на этих стенах будут висеть мои серфингисты, танцовщицы, куклы-бунраку и дома с соломенными крышами. В углу я повешу только что законченную картину: пара белых цапель на рисовом поле. А на стене против входа – береговые скалы на закате: резкие углы, яркие цвета, пронзающий облака свет.

Я бродила по галерее, глазела на экспонаты и таблички с ценой, прикрепленные к стене рядом с каждым предметом. Все выставленные предметы были уже проданы.

– Городские жители, как правило, очень заняты и редко имеют возможность выбраться за город, – сказал Юсукэ. – Но для них все равно важна связь с природой. Сидя в таком кресле, они могут представить, что они в лесу. И при этом им не будут докучать комары.

– Красивые штуки, – сказала я и провела пальцами по идеально отшлифованной поверхности. – Напоминают икебану.

Каждое кресло было сделано по-своему, ни один элемент не повторялся.

Юсукэ кивнул. Ему, кажется, понравилось мое сравнение.

– Как твоя работа? Продвигается? – спросил он.

– Да, все отлично, – ответила я. – Думаю, я успею. – По правде говоря, я сильно нервничала. Боялась сесть в лужу. Но к тому времени я уже поняла, что японцы воспринимают мою работу с поправкой на то, что я иностранка.

Во времена Блондель Мэлоун американцы и европейцы сходили с ума по Востоку. В театрах ставили спектакли про гейш, писатели выбирали восточные страны в качестве места действия для своих романов. Даже музыка – «Мадам Баттерфлай», к примеру, – была заражена Японией.

А сейчас в Японии – век кока-колы, Мадонны и НБА. Я открыла для себя, что, хотя мишура Голливуда добралась до самых дальних уголков архипелага, японцы зачастую поклоняются звездам совсем не первой величины. В видеопрокате я видела целую полку, посвященную Фебе Кейтс, – а она снималась только в фильмах категории «Б».

Вкус японцев оставался для меня загадкой. Я надеялась, что им понравятся мои картины. Надо только, чтобы они их увидели.

– Один мой приятель работает в местной газете, – сказал Юсукэ, будто прочитав мои мысли. – За неделю-другую до выставки он возьмет у тебя интервью.

Я спокойно кивнула. Никто и никогда еще не брал у меня интервью.
Мы походили по галерее, а потом Юсукэ угостил меня ланчем. Потом он сказал, что ему нужно ехать к отцу – у него строительная фирма, и Юсукэ ему помогает. Он высадил меня на вокзале и уехал.
* * *

Я не видела Эрика с тех пор, как перестала работать в «Ча-ча-клубе», и поэтому слегка удивилась, когда он позвонил через несколько дней после моего похода в галерею.

– У меня послезавтра небольшая вечеринка, – сказал он. – Приходи.

Эрик устраивал праздник в честь Дня Колумба. Ну да, ему только дай повод.

Я подумала, не взять ли с собой Юсукэ, но вспомнила, что на выходные он едет в Токио, по делам отцовской строительной фирмы. Кроме того, у Эрика будут девушки из «Ча-ча-клуба». Такая компания могла ему не понравиться. В общем, я отправилась одна.

В День Колумба, часов в шесть, я надушилась и запрыгнула на велосипед – чудище с одной скоростью и скрипучими тормозами. По дороге купила бутылку божоле – Эрик сказал, что будет делать мясо на гриле.

Регги было слышно за два квартала. Как и женский смех. Подъехав ближе, я почувствовала запах горящих углей и жареного мяса.

Вечеринка происходила на автомобильной стоянке перед домом, где жил Эрик. У него была квартира на первом этаже. Магнитола и гриль стояли прямо на асфальте. Молодые японки, очень загорелые и одетые как хиппи танцевали под музыку. Я решила, что это подружки Эрика по серфингу. Другие, бледные, с мышиного цвета волосами, – наверно, его знакомые по школе «Хэппи инглиш». Ни одной хостес из «Ча-ча-клуба» видно не было.

Я прислонила велосипед к стене и, захватив бутылку, подошла к компании. Некоторое время меня никто не замечал, но потом из дома вылетел Эрик – в солнцезащитных очках «Рэй-бэн», с волосами, выгоревшими на солнце.

– Джил! – Он бросился ко мне, раскинув руки.

Пришлось выдержать его объятие. Раньше мы не особо обнимались, но было видно, что он уже выпил немало пива.

Я отдала ему вино.

К нам подошла японка в саронге и лифчике от бикини. Обняв Эрика за талию, она посмотрела на меня из-за его плеча.

– Это Айко, – сказал он, и обращаясь к ней: – Эй, детка! Это моя хорошая знакомая. Пойди, принеси ей чего-нибудь выпить. – Когда она уходила, он похлопал ее по попе.

Я вскинула брови:

– А что случилось с Акэми?

– Записываешь, что ли?

Я пожала плечами.

– Нет, просто запомнила.

Он поправил очки и потянулся, глядя на заходящее солнце.

– Акэми – хорошая девушка. Но жизнь – это пир. Хочется перепробовать все угощения. Иди, потанцуй.

Я вклинилась в компанию серфингистов и немножко оттянулась под Боба Марли. Съела кусочек мяса, початок кукурузы на палочке, выпила пару бутылок пива.

Эрик всем говорил, что я художница.

Один из его дружков-серфингистов попросил у меня номер телефона, но я сказала ему, что у меня уже есть бойфренд. Не совсем правда, но я над этим работала.

Мои мысли переключились на Юсукэ. Он оставил мне номер отеля, в котором собирался остановиться. Я выбросила мятую пивную банку в мусорное ведро и зашла в квартиру, чтобы позвонить. Телефон я нашла в кухне. У холодильника тусовалось несколько американцев. Они трепались о своей школе английского языка и не обратили на меня внимания.

Парень в очках в металлической оправе стал сворачивать косяк на кухонном столе.

– Ни хрена себе! – Другой парень, в шортах и цветастой рубахе, вмешался в процесс. – Где ты это достал? Чувак, тебя же депортируют. Помнишь случай с Полом Маккартни? Его до сих пор в Японию не пускают. А он же, типа, звезда.

– Не парься! Думаешь, кто-нибудь из этих селян может узнать запах травки?

Я отвернулась и набрала номер. Юсукэ взял трубку после третьего звонка.

– Где ты? – спросил он. – У тебя довольно шумно.

– Я у друга. Он устроил вечеринку.

– У Эрика?

– Ну да. А как ты узнал?

– У меня свои источники.

Я рассмеялась. Мне польстил его интерес. Значит, он кого-то обо мне расспрашивал.

– Каждый раз, когда я вижу Эрика, у него новая подружка, – сказала я. Я не хотела, чтобы Юсукэ подумал, будто между нами что-то есть. – Тебе стоит получше следить за своими сестрами.

– У меня нет сестер, – сказал он. – Я единственный ребенок в семье.

Он не спросил, зачем я ему звоню посреди деловой поездки. Он просто болтал со мной, и у меня было ощущение, что ему это нравится. Не был ли он раньше так сдержан из-за Эрика? Возможно, он считал, что мы пара.

– Когда вернешься в Токусиму, приходи ко мне на ужин, – сказала я.

На следующий день, прямо с утра, я стала готовиться к свиданию с Юсукэ. Я вывесила футон проветриться и постирала постельное белье – так, на всякий случай.

В буфете у меня все блюдца и чашки были разные, поэтому я пошла в маленький магазин подарков – прямо напротив почты – и купила пару фарфоровых тарелок «Норитакэ» с красивой каймой и два винных бокала богемского стекла. Даже не пожалела денег на два подсвечника и длинные тонкие свечи. Еще купила скатерть и жаккардовые салфетки.

Затем зашла в булочную за хрустящим французским хлебом, в рыбный магазин за свежим кальмаром и гребешками, в супермаркет за свежими овощами. Рецепт я взяла в «Elle» – не «как накормить семью за 20 минут», а сложный, со всеми секретами рецепт известного шеф-повара. Я порезала палец, когда чистила кальмара, но в остальном все прошло хорошо. Закончила почти к самому приходу Юсукэ. Едва успела принять душ и напудриться, как в дверь позвонили. На мне было черное вязаное платье.

Когда я открыла дверь, Юсуке долго смотрел на меня, потом сказал:

– Хорошо пахнешь. – Он отдал мне бутылку вина, упаковку мороженого и пакет из коричневой оберточной бумаги. Зайдя в комнату, он добавил: – Или, может, это ужин так пахнет.

Мы вышли на балкон и выпили по бокалу вина. Я заранее поставила два стула рядом с посудомоечной машиной. Это было, в общем, довольно нагло – нас хорошо было видно с автомобильной стоянки, – но и романтично: розоватое небо, на горизонте сливающееся с океаном, птицы, скользящие в вечернем бризе и спускающиеся к воде. Мы негромко разговаривали, чтобы нас не было слышно, потом вернулись внутрь и сели ужинать.

Юсукэ очень приятно ел. Положив в рот первый кусок, он прикрыл глаза и сосредоточенно распробовал блюдо. С некоторой гордостью я наблюдала, как он ломтиком хлеба собирает с тарелки томатный соус с чесноком. Мне было хорошо от мысли, что ему понравилась приготовленная мной еда. Он положил себе еще порцию и съел все дочиста.

– Десерт? – сказала я, когда он, казалось, насытился.

Я достала мороженое из холодильника, поставила его на стол в кухне, чтобы оно немного оттаяло, и стала убирать со стола. Юсукэ налил еще вина и принес на кухню кастрюлю. Места нам не хватало, и мы танцевали друг вокруг друга с грязными тарелками в руках. Вилки и ножи гремели, как тамбурины. В какой-то момент я неловко повернулась и чуть не упала. Юсукэ подхватил меня, и мы застыли, как пара в самом характерном элементе танго.
Он медленно вернул меня в вертикальное положение, и я оказалась в его объятиях. Он отнес меня в комнату и опустил на душистые циновки. Футон нам так и не понадобился. Мороженое совсем растаяло.
* * *

Я приползаю домой в два часа ночи. В темноте мигает огонек автоответчика. Я не собираюсь слушать никаких сообщений. Это, скорее всего, тот гангстер, который приходил в клуб. Никак не уймется. Я падаю поперек футона.

Сплю все воскресенье, у меня выходной. В понедельник утром вылезаю из гнезда и беру телефон.

– «Глобал трэвл». Чем могу помочь?

Голос в телефонной трубке звучит нагловато, но я не даю воли раздражению.

– Я хочу забронировать билет на самолет из Осаки в Бангкок, – говорю я. – На следующий месяц.

У меня нет денег, чтобы заплатить адвокату, но я накопила достаточно, чтобы ненадолго выехать из страны и обновить мою туристическую визу. Можно поблагодарить зловещего посетителя – я вспомнила, что у меня кончается виза.

Проще всего, конечно, съездить в Корею – дешевле всего на пароме, они ежедневно курсируют до материка и обратно, – но мне нужно отдохнуть. Хочу куда-нибудь, где ничто не будет напоминать мне о Японии. Никогда раньше не была в Таиланде, но думаю, улицы там грязнее, зелень ярче, а люди проще.

Разобравшись с билетом, я наливаю себе кофе и одеваюсь. Скоро придет Эрик. Он навещает меня по понедельникам. Каждую неделю. Это что-то вроде благотворительности.

Чтобы попасть ко мне домой, Эрику придется прорваться через свору бродячих собак. Их семь или восемь. Все акита-ину – других собак я тут вообще никогда не видела. Рыжие с белым, острые уши. Не знаю почему, но они ошиваются вокруг дома. Носятся среди велосипедов, играют на автостоянке, встречают меня каждый раз, когда я спускаюсь по лестнице. Кто-то их, наверное, подкармливает.

Открываю дверь. В руках у Эрика сетка со свежими овощами с его собственного огорода. На белых штанах – грязные отпечатки собачьих лап.

– Хотели отнять морковку? – спрашиваю я.

Он заходит в квартиру и вручает мне сетку.

– Ну, я швырнул им луковицу, но они ею не заинтересовались.

Он снимает сандалии – дзори , которые сам сплел из рисовой соломы, – и садится на пол, скрестив ноги.

– Ну, как ты поживаешь? – Речь у него неторопливая, гипнотическая, как у диктора Национального общественного радио. Он уже заметил шеренгу пустых пивных банок на столе в кухне, но промолчал.

– Не так уж и здорово. На прошлой неделе я звонила своему адвокату, и он заявил, что я его преследую.

Эрик улыбается.

– А ты его правда преследуешь?

– Да ну тебя. – Я провожу рукой по волосам и понимаю, что забыла расчесаться. – Он сказал, чтобы я ему не звонила, пока полностью не расплачусь по счету. А я думаю, что еще можно что-то сделать. Он слишком быстро сдался. Не смог представить меня в более выгодном свете.

– А чего ты конкретно от него хочешь?

– Я просила его подать апелляцию.

– А он что?

– Сказал, что никто не подает апелляцию в делах о разводе и что сына мне никогда не вернуть.

– По-моему, тебе нужен другой адвокат.

– Ты прав, – говорю я. – Выпьешь чаю?

Ставлю чайник, бросаю в чашку пакетик. Чай с имбирем – Эрик его любит. Он молча смотрит, как я открываю пиво. Еще слишком рано, но у меня легкое похмелье.

– Приходи к нам на занятия, – говорит он уже не в первый раз. – Йога помогает расслабиться.

Отвечаю как всегда:

– Может, и приду.

– Я серьезно. Надо найти способ излечиться. – Он делает рукой движение, как будто что-то кидает. «Бобы, – думаю я. – Бобы на празднике сэцубун ».

Этот праздник отмечается в начале февраля, когда по старому японскому календарю наступает весна. Кто-нибудь наряжается демоном, и дети со словами «Демоны вон! Счастье в дом!» бросают в него сушеные соевые бобы. Демоны боятся бобов и убегают, а счастье, наоборот, приходит. Как-то Юсукэ надел маску – страшный великан-людоед, с красным лицом и желтым рогом во лбу, – а Кей швырялся в него бобами. Если бы все было так просто.

А Эрик как раз думает, что все просто. С тех пор как он встретил того гуру на Гавайах, он, кажется, поверил, что знает ответ на любой вопрос. Если я перестану (как он) есть огурцы, то достигну внутренней гармонии. Или если откажусь от секса (было бы, кстати, от чего отказываться), то обрету покой и буду получать неземное блаженство, вдыхая аромат цветов.

К этому трудно относиться всерьез, но все же он хороший парень. Приходит, беспокоится.

– Вот чай. Пей. – Ставлю перед ним чашку и делаю глоток пива.

Так у нас проходит утро – у друзей-соотечественников на далеком чужом берегу. Затем Эрик отправляется на пляж. «Волна в самый раз», – говорит он.

После его ухода я замечаю, что красный огонек автоответчика все еще мигает. Секунду я раздумываю, не стереть ли все сообщения не читая, но любопытство берет верх.

Первое сообщение – щелчок повешенной трубки. Второе от девочки Майи, моей бывшей соседки: «Привет.

Это Майя-тян. Я написала отчет, как вы меня просили. Увидимся завтра в кафе?» И третье. Я делаю непроизвольный вдох и закусываю губу. Я не слышала этот голос несколько лет, но вспомнила его мгновенно, как любимую песню.

«Привет, Джил, – сказал голос. – Это Филипп».

Филипп. Тот, кто разбил мне сердце.

1987

Я помню, как мы целовались под дождем. Мы стояли под огромным мокрым дубом, с которого лила вода. Мимо ехали и ехали машины. Промокшее платье липло к телу. Меня так переклинило, что я готова была заняться с ним любовью прямо там, упасть в грязную лужу, принять его глубоко в себя. Я думала, это любовь.

Мы встречались уже полгода. Для Филиппа пик увлеченности мной был уже позади. Он начал видеть мои недостатки, и перед ним уже начали открываться бескрайние горизонты Африки. Его раздражало, когда я звонила ему среди ночи, чтобы прочесть какое-нибудь понравившееся мне стихотворение.

Я в то время любила эпатаж.

Я считала, что художнику следует быть спонтанным и непредсказуемым. Всерьез думала, что чувствую все гораздо тоньше и глубже, чем остальные люди.

Бешеная страсть Филиппа придавала мне уверенности. Через неделю после первого свидания он сказал, что любит меня. Постепенно и я полюбила его – за его любовь ко мне. Я хотела выйти за него замуж и родить пятерых детей. Он говорил, что хочет пятерых, – неудивительно, ведь он вырос в большой, безумной семье ирландцев-католиков. В двадцать один год я была готова отписать ему свою душу. Думала, что больше никогда так сильно не полюблю. Я и представить себе не могла, что эта любовь к Филиппу не будет идти ни в какое сравнение с тем чувством, которое я, спустя несколько лет, буду испытывать к своему сыну.

Может быть, как влюбленность в Филиппа, это было как-то связано с расставанием. Девять месяцев Кей жил в моем теле, его ритмы совпадали с моими. Родившись, он покинул меня. Так началось его отдаление: он ушел дальше, когда впервые потянулся к отцу; еще дальше – когда впервые сам взял ложку; даже его первый шаг, хотя он и был направлен ко мне, был движением к независимости.

Вместо того чтобы пойти в университет на выпускную церемонию, я поехала в Бостон знакомиться с матерью Филиппа. Мы оба не особенно жаловали официоз и помпезность. Выпуск у нас был большой, и одни только дипломы вручали бы часа три. А ведущий – когда-то довольно известный, но позабытый негритянский певец, который последние несколько лет зарабатывал на жизнь в основном съемками в рекламе, – будет вешать на уши старую добрую лапшу о том, что мы будущее страны. Перебьются и без нас.

Никто из родственников Филиппа не собирался на церемонию. Его мать была занята в своей адвокатской конторе и не могла приехать. Братьев и сестер жизнь раскидала по всему земному шару. Элизабет в Англии, работает в банке «Барклиз», обручена с известным на весь мир сомелье; Кейт выучилась на ученого-антрополога и уехала в Кению проводить исследования – правда, совсем недавно она вернулась в Америку; Нуала живет в Коннектикуте с мужем-адвокатом и четырьмя детьми; младший брат Гейб в Чарльстоне, учится в медицинском колледже. У всех своя жизнь. Возможно, отец и нашел бы время приехать, поужинать с нами в ресторане. Но и только.

А мои родственники были недовольны. Родители придавали очень большое значение традициям и всяческим ритуалам. Они расстроились, лишившись возможности ощутить гордость за свою дочь. Бабушка с дедушкой собирались приехать из Мичигана – а это шестнадцать часов на машине. Позже я узнала, что бабушка специально для этого случая сшила новое платье. Они заказали бы громадный торт с моим именем, выведенным розовым кремом, надарили бы гору подарков. Фотоаппарат щелкал бы каждые десять секунд. Поэтому я чувствовала себя виноватой, когда садилась в самолет и даже после того, как мы приземлились в Логане.

Филипп ждал меня в здании аэропорта. Он прилетел несколькими днями раньше. Он чмокнул меня в губы и спросил, как я долетела.

– Ну, желудок всю дорогу как будто в пустоту проваливался, – сказала я. – Но это скорее из-за страха перед встречей с твоей матерью, чем перед свободным падением с высоты нескольких тысяч футов над Северной Каролиной.

Он рассмеялся, обнял меня за плечи, и мы пошли к пункту выдачи багажа.

– Не волнуйся. Ты ей понравишься.

Филипп как-то проговорился, что про его предыдущую подружку мать сказала, что она «первоклассная стерва». Он отвез ее обратно в дом ее матери в Миртл-Бич, а потом ни разу не позвонил.

Первое, на что я обратила внимание при встрече с миссис Маккарти, – это ее белые волосы. Крашеные, естественно, – и почему-то это меня сразу испугало. Если бы они были естественного цвета, пусть даже с проседью, как у моей матери, мне было бы гораздо спокойнее.

Второе – это красные, покрытые лаком ногти. При рукопожатии они слегка впились мне в кожу.

– Я много о тебе слышала, – сказала она улыбаясь, но ее глаза оставались холодными.

Мы ужинали втроем – табуле и фалафель из местного магазинчика, который держали выходцы с Ближнего Востока. Блюда на мой вкус оказались довольно экзотическими, но я этого не сказала – боялась показаться провинциалкой.

– Вкусно, – заметила я.

– Правда? – отозвалась она.

Мне казалось, она ждет, чтобы я сказала что-нибудь умное, доказала, что Филипп не врет и я на самом деле такая фантастическая, как он расписывает. Сразу было видно, что безыскусными комплиментами ее не взять.

Я подумала, не похвалить ли интерьер. Комната действительно была обставлена со вкусом, нигде не было видно валяющихся журналов; подушки аккуратно разложены; на мебели и лампах ни следа пыли – спасибо приходящей домработнице.

– Миссис Маккарти… – отважилась я.

– Называй ее просто мамой, – вмешался Филипп.

Миссис Маккарти слегка поморщилась. Ей была свойственна британская сдержанность, в отличие от Филиппа, которому была свойственна чисто американская непосредственность. Кроме того, такое детское обращение никак не подходило этой женщине, которая после обеда курила сигариллы. Мамой хорошо называть толстую булочницу с пухлой грудью, в выцветшем ситцевом платье в цветочек.

– Кейт приедет чуть позже, – сказала миссис Маккарти.

– Как она? – спросил Филипп.

Миссис Маккарти вздохнула:

– Не знаю. Ей нужно было стиснуть зубы и доработать. А теперь она, возможно, никогда уже с этим не справится.

Я знала, что случилось с Кейт. На нее в Кении напал африканец с мачете. Она получила психическую травму и вернулась домой раньше, чем собиралась.

«Да что это за мать такая?» – подумала я. Мои родители потребовали бы, чтобы я летела домой первым же самолетом из Найроби.

Но Филипп согласился с матерью:

– Да, ты права. Я немного беспокоюсь о ней.

Ожидая Кейт, я уже была готова увидеть волосы дыбом, безумное выражение лица, испуг при малейшем шуме. Но Кейт, приехавшая через полчаса, выглядела абсолютно нормальным человеком. Она вошла с широкой улыбкой:

– Привет, мамочка! Филипп! А это, наверное, Джил? Как тебе удалось отхватить такую красивую девушку?

Несмотря на случившееся с ней несчастье, это была спокойная, уверенная в себе молодая женщина. А я выглядела как пациент с нервным расстройством.

Филипп ушел в кухню, чтобы помочь матери сделать кофе. Кейт села рядом со мной, обняла колени, как ребенок, и сказала:

– Ну, и как вы с Филиппом познакомились? А то я умру от любопытства.

– Мы были в одной группе по французскому, – сказала я.

Поначалу Филипп меня вообще не замечал. Я сидела на последнем ряду, он впереди. Мы по три часа в неделю проводили в одной комнате, но он не узнавал меня, когда мы сталкивались в коридоре. Однажды у нас в кампусе был рок-концерт, и мы четыре часа стояли плечом к плечу. Я каждую минуту ждала, что он вот-вот на меня посмотрит, но он ни разу не отвел взгляда от сцены.

Как-то вечером я сидела на скамейке перед библиотекой и читала «Евгению Гранде». А он вдруг остановился и сказал: «Привет!» Я очень удивилась. Но еще больше я удивилась, когда он сел рядом и стал со мной разговаривать. Мы говорили несколько часов. Я узнала, что после окончания университета он едет работать в Сенегал по стипендии «Ротари интернэшнл» У меня в комнате на тумбочке лежало еще незаполненное заявление в Корпус мира. Я обожала книги Дорис Лессинг и Надин Гордимер. Десять раз смотрела «Прощай, Африка!». И не только в этом мы были похожи. Мы оба учились во Франции и скучали по тамошнему беззаботному житью. У нас обоих были желтые «фольксвагены» (у него 1972 года, у меня чуть более новая модель). И еще нам нравилась одна и та же музыка.

Я положила забытого Бальзака в сумку, и мы пошли в кафе, а затем в кино. Шесть часов пролетели, как одна секунда. Я поздно вернулась домой. Весь вечер у меня было ощущение, будто моя кровь, как шампанское, наполнена пузырьками, а голова – гелием.

Через две недели он сказал, что любит меня. Я была немного озадачена тем, как быстро это произошло, но и восхищена. Сама я любви не чувствовала. Поначалу я просто думала: «Этот парень – мой билет в Африку». Довольно эгоистично, правда? Однажды Филипп сказал: «Приезжай ко мне в Дакар. Я куплю тебе билет на самолет».

И вот я в гостиной миссис Маккарти, сижу рядом с Кейт. Я заметила, что у нее татуировка на голени. Она улыбнулась и покачала головой:

– И что ты нашла в Филиппе? Я считаю, что хорошего мужа из него не получится. Вот он вернется – и я в глаза ему это скажу.

Это был момент, когда я могла что-либо узнать о Филиппе, о его прошлых отношениях. О том, как они заканчивались. Но вместо этого я сказала:

– Зато он чудесный бойфренд. – И это была правда.

Филипп записывал мне кассеты, приносил завтрак в постель, массировал плечи, когда я уставала. Он мечтал о браке, детях, деньгах, успехе, путешествиях и приключениях. Я мечтала о том же самом.

Потом Кейт уехала к себе домой, а мы разбрелись по разным спальням.

«И кстати, никакого секса в моем доме», – еще в самом начале вечера предупредила миссис Маккарти. Она сказала это с улыбкой, но было видно, что она действительно ничего подобного не потерпит. Мне постелили в спальне для гостей, а Филиппу – на раскладном диване.
Мне бы хотелось провести ночь в детской кровати Филиппа, поглазеть на развешенные на стенах регалии «Ред сокс», на слепленных им в детстве глиняных монстров. Но детство Филиппа, наверно, хранится в картонных коробках, на чердаке или в сарае, отправленное туда после одного из переездов. Это был дом миссис Маккарти, и только ее.
Восемнадцать часов спустя мы отправились в ресторан. Миссис Маккарти сопровождал ее коллега, адвокат из Чикаго, двоюродный брат известного актера. Я этого актера обожала – с тех пор, как увидела его в первом крупном фильме про войну во Вьетнаме. Я надеялась, что атмосфера вечера будет не очень натянутой, так как хотела хорошенько расспросить адвоката о его брате.

Но я надеялась зря. Ресторан выбрал Филипп – темный, тихий, с видом на реку. Меню было на французском, и он уговорил мать позволить ему сделать заказ. Я была рада. Произношение у него лучше, чем у меня. Мне нравилось его грассирование. Не хватало только начать мямлить, да еще и на людях.

Принесли вино, Филипп попробовал и сказал:

–  Superbe .

Едва удержавшись, чтобы не хмыкнуть, я отпила из своего бокала. На мне было шелковое платье и макияж, но мне вдруг показалось, что это просто маскировка. Я чувствовала, что мне опять двенадцать лет.

Адвокат – его звали Бен – был забавный, похожий на плюшевого мишку, с брюшком.

– Ну, Филипп и Джил, вы теперь вольные птицы. Какие у вас планы по завоеванию мира?

Филипп ответил без раздумий:

– Ну, сначала, естественно, Сенегал. А потом юридический факультет. Гарвард, скорее всего, или Йель.

Миссис Маккарти кивнула.

– А вы, Джил?

– Собираюсь писать картины. Буду художником.

– То есть графическим дизайнером? – спросила миссис Маккарти. Ее лоб прорезала морщина – от мыслительного усилия.

– Э… нет. Я хочу пойти по стопам Блондель Мэлоун. На пике ее карьеры «Нью-Йорк таймс» назвала ее «лучшим пейзажистом Америки».

– Блондель кто?

– Блондель Мэлоун. – Я чувствовала, что краснею. – Она была художником-пейзажистом. Рисовала лучшие сады мира.

Бриллиантовые серьги миссис Маккарти брызнули светом, когда она покачала головой:

– Не понимаю, как можно зарабатывать на жизнь, рисуя картины.

Над столом повисла тишина. Я покосилась на Филиппа, но он ничего не сказал. Он внимательно изучал свой суп, проявляя почти ботанический интерес к плавающей в нем петрушке.

У меня защипало в глазах, но тут Бен поднял бокал и сказал:

– Предлагаю тост за выпускников.

В воздух поднялись еще три бокала.

– За Филиппа, будущего орла юриспруденции, и за Джил, будущую лучшую пейзажистку Америки.
Зазвенел хрусталь. До конца ужина я молчала как рыба.
На следующий день устроили пикник. Мы расстелили на газоне клетчатое одеяло. Я привезла с собой подарок родителей в честь окончания университета – японскую 35-миллиметровую «Минолту», и не отрывалась от видоискателя: Филипп с сандвичем, перемазанный кетчупом. Идеальные родители Нуала и Тэд приехали из Бриджпорта со своими четырьмя детьми. Их отпрыски уже смолотили свои сандвичи и теперь валялись на траве. С ними приехали друзья – семейная пара из Франции и их трехлетний сын. Филипп беседовал с французом, который оказался брокером с Уолл-стрит. Ветер доносил до меня обрывки разговора.

– Значит, у вас нельзя устроиться на стажировку? – спросил Филипп. В Дакар он уезжал только в сентябре, а значит, у него оставалось почти четыре свободных месяца. За это время он собирался заработать денег и завязать нужные знакомства. Он восхитился БМВ француза: « C’est une belle voiture».
Филиппу было все равно – юристом быть или брокером. Его интересовал только успех. Деньги. Сверкающая немецкая машина, как та, что стоит сейчас перед домом. Свой дом неподалеку от пляжа на острове Салливана или Нантакете. Если у нас все будет хорошо, я полечу в Сенегал, буду жить в большом доме. Меня будут окружать красивые вещи. Мне нравилось его стройное крепкое тело, энтузиазм и неиссякаемая энергия – и, наверное, в той же мере мне нравился тот образ жизни, который он олицетворял.
В ту ночь я долго не могла заснуть. Вдруг бесшумно открылась дверь, темная фигура подошла к кровати. Это был Филипп.

– Матери ты понравилась, – шепотом провозгласил он. – Она считает, что ты – настоящая леди.
Я улыбнулась, но улыбка вышла невеселой. Наверно, я бы ей больше понравилась, если бы каждый день прыгала с парашютом и покоряла снежные вершины. Если бы на меня в темном переулке набросился грабитель с ножом, а я уложила бы его на месте – вот тогда она сочла бы, что я достойна ее сына. От таких мыслей мне стало не по себе. Я хмыкнула. Филипп обнял меня. Видимо, он думал, что я обрадовалась, – ведь я не ударила в грязь лицом на генеральском смотре.
Познакомившись с матерью и двумя сестрами Филиппа, я улетела из Бостона и стала ждать звонка. Напрасные ожидания. Он прислал мне открытку из Миртл-Бич – Гранд-Странд, песчаный пляж, на котором плечом к плечу, словно вобла на веревке, сушатся купальщики, – и короткую записку, в которой сообщал, что работает по десять часов в день в пляжном ресторане. Он занят. Надеется, что у меня все хорошо.

Мне стали лезть в голову всякие мысли. Что его мать что-нибудь про меня сказала. Что он с кем-нибудь познакомился. С официанткой. С туристкой. Я вспомнила, как он расстался со своей бывшей подружкой – той самой, которую его мать назвала «первоклассной сукой». Неужели со мной случилось то же самое? Не может вот так все закончиться. В мою последнюю ночь в Бостоне мы занимались любовью, и это было как всегда восхитительно.

А потом он сказал: «Я хочу это повторить. Как можно скорее».

Однажды мне приснилось, что Филипп – серийный убийца и на моих глазах зарубил ребенка. Во сне меня охватила страшная паника – и оттого, что он убийца, и оттого, что он мой любимый мужчина, а я не могу его спасти. На суде он прошел мимо меня. Он смеялся как безумный и все повторял: «Невиновен». Мне было плохо. Я знала, что его осудят и казнят. Я проснулась, а в моем сердце уже возникла любовь к нему – видимо, пока я спала, он славно поработал над ним топором.

В июле, спустя два месяца с того дня, когда я видела его в последний раз, я не выдержала и позвонила сама. В первой половине дня, до того, как у него начнется смена в ресторане. Голос у него был усталый.

– Ну что, – сказала я, – мы увидимся до того, как ты уедешь в Сенегал?

– Да, конечно.

– Может быть, послезавтра?

– Послезавтра? Хм. Не знаю.

– Мой отец с женой на неделю уезжают на Багамы, мы можем поехать в их дом, отдохнуть, поплавать в бассейне. Что скажешь?

По-моему, я услышала вздох. Но это могли быть просто помехи в трубке. Когда Филипп ответил, в его голосе слышался если не энтузиазм, то хотя бы решимость:

– Ну ладно. Приеду после работы. Буду поздно, часа в два-три утра. Нормально?

– Оставлю на крыльце свет.

Мы проведем вместе двадцать четыре часа, и это лучше, чем ничего. На следующий день я пошла в магазин и купила мясо для гриля. Замариновала грибы шиктаке и испекла мраморный чизкейк. Филипп знал толк в еде. Однажды он заставил меня слушать восторженную рецензию на какой-то шикарный ресторан, напечатанную в «Нью-Йорк таймс». Маловероятно, чтобы ему когда-нибудь пришлось там ужинать, но он смаковал каждое слово.

Поэтому я хорошенько подготовилась и стала ждать. Посидела у бассейна, глядя на отражение луны. Потом меня стали кусать комары, и я перебралась в дом. Налила бокал вина, раскрыла роман. Так просидела до четырех утра. Филиппа все не было. Я легла спать, оставив входную дверь незапертой. Засыпая, я улыбалась, думая о том, что, когда проснусь, увижу его рядом. Не увидела.

Открыла глаза в семь утра. Через несколько минут зазвонил телефон.

– Джил, привет. Прости. У меня тут небольшая авария случилась под Конуэем.

– Авария?

– Да. По-моему, я уснул за рулем. Машина три раза перевернулась. Дружище, если бы не ремень безопасности, я был бы уже трупом.

– Ничего себе. Ты в больнице?

– Нет, только что оттуда. Голова дико болит, но, похоже, ничего не сломано. Врачи говорят, внутренних повреждений нет.

– Это хорошо. А машина как?

– Вдребезги. Как раз для свалки.

Мне вдруг подумалось, что мы уже не будем водить машины одной марки.

– Слушай, а может, ты ко мне приедешь? Уик-энд, похоже, полетел к чертям, но давай спасем хотя бы то, что от него осталось.

Он попросил, и я поехала.

Я ехала три с половиной часа – стекла опущены, машину продувает горячий ветер. Я поставила кассету, которую он записал мне за пару месяцев до этого, и старалась прочитать скрытые послания в текстах песен. Я проносилась через небольшие городки, тянувшиеся вдоль трассы: Хоррел-Хилл, Ханна, Салем, Никсонвилль, Уомпи. Наконец показался поворот на Норт-Миртл-Бич. Следуя записанным в блокнот указаниям Филиппа, я добралась до двухэтажного пляжного дома с облезлыми голубыми стенами.

Запах океана ударил мне в ноздри, как только я вышла из машины. Из-за низких дюн доносился плеск волн, набегающих на берег.

Дом выглядел заброшенным. Никто не выглянул из окна, чтобы посмотреть, кто приехал. Пришлось постучать.

Филипп жил вместе с еще двумя официантами. Один из них, парень со светлыми дрэдами, открыл дверь.

– Ты, наверно, Джил, – сказал он. Он впустил меня внутрь и позвал Филиппа.

Я внимательно посмотрела в лицо Филиппу, когда он вышел в переднюю комнату. Он улыбнулся – как мне показалось, грустно – и раскинул руки в стороны.

Я шагнула вперед, навстречу его объятию.

– Болит? – спросила я, прижимаясь к нему.

– Немного. Эй, присядь. Хочешь чего-нибудь выпить? Пиво? Чай со льдом?

Чего я на самом деле хотела – это упасть на кровать и уснуть. Я не стала этого скрывать. Он взял меня за руку и отвел в свою комнату. Там был тусклый желтый свет и почти не было мебели – на полу матрас, в углу – стопка учебников по экономике, на дверной ручке – форма официанта. Он расстегнул мое платье и снял его. Стащил свою футболку через голову. На боку у него был синяк, размером и формой напоминавший грушу. А затем мы забрались под колючие простыни и занялись медленной печальной любовью.

На другой день мы отправились на пляж с лоскутным одеялом и целой сумкой пива и провалялись несколько часов на солнце, почти не разговаривая друг с другом. Мы окунались в прохладную воду и выходили из моря, слизывая с губ соль. Мне хотелось чувствовать себя счастливой – по крайней мере, оттого, что Филипп жив, что мы наконец увиделись, – но у меня ничего не получалось. В животе было какое-то неприятное ощущение. Желудок сжимался.

Когда Филипп наконец решил, что достаточно времени провел на пляже, мы пошли в его любимый ресторан.

Мне там понравилось. Мы сидели на летней веранде. Под столом стояло ведро для раковин моллюсков и крабовых панцирей, а на столе, рядом с солонкой и перечницей, – рулон бумажных полотенец. Мы ели приготовленных на пару устриц, сбрызнутых горячим перечным соусом, выпили еще пива. На десерт нам принесли пирог с лаймом.

Больше я терпеть не могла и, съев кусочек пирога (было вкусно!), сказала:

– Филипп, ты меня разлюбил? Так ведь?

Он долго молчал. Смотрел на тянущиеся вдаль солончаковые болота, на то, как, взмахивая огромными крыльями, взмывает в небо белая цапля. А потом едва заметно кивнул.

Приехали. На глаза у меня наворачивались слезы, еще немного, и я устроила бы сцену. Ничего не могла с собой поделать. От усталости, пива, жаркого солнца мне все виделось словно сквозь мутное стекло.

– Ты не собирался мне звонить, верно? Надеялся, что я исчезну сама собой. Свалю без лишних разговоров. Зачем я вообще приезжала к тебе в Бостон?

– Эй, – сказал он. – Не знаю, как ты, а я неплохо провел этот год.

Мне хотелось швырнуть пирог ему в лицо – но, конечно, я этого не сделала. Вместо этого я оттолкнула тарелку и встала. Повернулась и ушла.

Он догнал меня у машины. Я стояла, прижав лоб к горячему металлу, и уговаривала себя не плакать.

– Не уходи так. Останься на ночь, отдохни. А утром поедешь.

Пропади оно пропадом. Он должен был объяснить мне, почему его отношение ко мне так резко изменилось. Да черт с ним. Никаких прекрасных воспоминаний о прошедшем годе у меня не осталось. Все, что было между нами хорошего, навсегда испорчено.

Я осталась просто потому, что иначе, так же как Филипп, вылетела бы в канаву. Самоубийство не входило в мои планы. Злость придавала мне сил. Я спала рядом с Филиппом и старалась не прикасаться к нему.

Как только солнце встало, я вылезла из постели, собрала вещички и покатила обратно в Колумбию. Я не оставила записки и не поцеловала его в лобик. Он спал и не слышал, как я отчалила.
Оставшиеся пол-лета я пыталась рисовать то, что чувствовала. Один холст сплошь покрыла жирными вопросительными знаками всех оттенков серой гуаши. На другом нарисовала заплаканную себя – опухшее лицо, красные глаза. Когда это не помогло, я пошла к психоаналитику. Он выписал мне прозак.
Пару месяцев спустя я наткнулась на Филиппа в «Козьей шерсти». Мы не раз бывали вместе в этом ресторане. Он сидел недалеко от входа, в той самой кабинке, в которой мы когда-то ели «миссисипский шоколадный пирог». С ним была какая-то девушка. Я ее никогда не видела. Она была худющая, и нос у нее был чересчур длинный.

– Привет, – сказал Филипп. – Как дела?

– Нормально. – Не скажешь ведь ему, что я потеряла десять фунтов. Переживания меня постройнили.

– Это Женевьева, – сказал он, указывая на подружку. – Она приехала из Экса.

Экс-ан-Прованс – это город, где Филипп учился. Может, она была его любовницей. Он как-то проболтался, что переспал с кем-то, когда катался на лыжах в Швейцарских Альпах. Но вообще-то он никогда ничего не рассказывал о своих отношениях с женщинами, которые были у него до меня. Вполне возможно, что он мне врал и я не первая его большая любовь. Вполне возможно, эта Женевьева все время стояла между нами.

– Приятно было встретиться, – сказала я и пошла прочь. Мне даже здороваться с ним было тошно.

– Я тебе позвоню, – сказал он.

– Ну, позвони, – обернувшись, сказала я.

Он позвонил из аэропорта, перед вылетом в Африку. Потом написал письмо из Дакара. Писал, что учит волоф и катается на джипе по пустыне и что у него новый друг – он делает барабаны. О нас ни слова.

Я отписалась ему парой смешных историй о моих коллегах по библиотеке, куда я устроилась штатным художником. Написала о бездомной женщине, изучающей книги по колдовству, и об известном писателе, приехавшем на встречу с читателями.

Он ответил описаниями красот Сьерра-Леоне и историей о том, как в Либерии их задержали солдаты и тыкали ему автоматом в лицо, а он пытался доказать, что не работает на ЦРУ. Ну, интересно, конечно, но совсем не то, что я хотела бы прочесть.

Я бросила ему писать. Все, кино окончено. Я решила поехать в Японию.

1997

У моего бывшего мужа есть свой гангстер, а у меня – шпионка. Ее зовут Майя Китагава. Ей шестнадцать лет, и она живет в двух шагах от дома, где раньше я жила с Юсукэ, где сейчас живет мой сын с отцом и бабушкой.

Когда я случайно встретилась с ней в пассаже, я сразу поняла, что она идеально подходит для этой задачи. Она была с подругами – все крашенные в ярко-рыжий цвет, на глазах тени с блестками. Одеты одинаково, в неприлично-короткие плиссированные юбки и слегка приспущенные (так модно) гольфы. Но только Майя щеголяла часами «Шанель». И только у нее на локте висела сумочка «Луи Вуиттон».

Когда я еще была женой Юсукэ, то несколько раз пила с ее матерью чай и знала, что родители Майи не могут себе позволить покупать дочери дизайнерские вещи. И так как Майя сама мне жаловалась, что карманных денег ей почти не дают, я подумала, что она либо устроилась на высокооплачиваемую работу (маловероятно), либо нашла себе сладкого папика.

Как бы то ни было, она с искренним энтузиазмом восприняла мою просьбу последить за домом Юсукэ. Тоже мне, героиня романа плаща и кинжала.

Она могла бы звонить мне по телефону, но ей больше нравятся встречи в кафе. Когда она показывается в дверях, я уже сижу на нашем обычном месте, в углу, подальше от окна. Она бросает взгляд через плечо – проверяет, нет ли «хвоста», – и быстро идет к столику.

– За тобой никто не шел? – спрашиваю я, понизив голос. Пусть девочка развлекается.

– Вроде нет, – говорит она, запыхавшись – видимо, перебегала улицу. – Никого не видела.

– Хорошо. Принесла мне что-нибудь?

Она расстегивает школьный рюкзак и достает тетрадь. Она всегда пишет отчеты по-английски. Я-то считаю, что вообще ничего не стоит записывать – слишком рискованно, но она заявила, что это прикрытие. Если кто-нибудь нас увидит – к примеру, моя бывшая свекровь, – она скажет, что попросила меня проверить ее школьное сочинение. Кроме того, она всегда напоминает, что в ее семье никто не умеет читать по-английски.

Несмотря на темные дела, которыми она занимается после школы, и ее вид – торчащие во все стороны пряди волос, переливающийся всеми цветами радуги блеск для губ, а сегодня еще и виниловые сапоги до колен, – учится она серьезно и хорошо. Она сама пришла ко мне в поисках репетитора по английскому. Так мы и познакомились. Ее отчеты всегда выполнены очень аккуратно.

Она раскрывает тетрадь и ладонью разглаживает страницы. Садится прямее, откашливается и начинает читать:

– Позавчера, в пять часов вечера, бабушка вышла на улицу одна, без Кея. Думаю, она идти в магазин.

Я делаю над собой усилие, чтобы не поправить ее, и спрашиваю:

– Она оставила его одного?

– Да. Она выйти, и я вижу Кея в гостиной. Он смотрит телевизор.

«Ну, это неплохие новости», – думаю я. Я бы никогда не оставила шестилетнего ребенка одного в доме – а если пожар? – но ее беспечность может сослужить хорошую службу в суде.

– Еще что-нибудь?

– Я думаю, у господина Юсукэ появилась подружка.

Мне кажется, будто меня слегка толкнули в грудь.

– Подружка? – «Так скоро?» – думаю я. Со дня развода прошел уже год, но за это время я ни разу даже не была на свидании. А он, значит, пытается найти новую маму для Кея? – Почему ты так думаешь?

– В его машине пахнет духами. «Герлен», по-моему.

– В машине? Ты подходила к его машине?

Что-то Майя увлеклась шпионскими играми. Это может плохо кончиться – и для нее, и для меня.

– Э… да. То есть нет. Я не подходила специально. Он просто подвез меня, когда был дождь.

– И там пахло духами.

Майя кивает. Она глядит на меня из-под челки. Беспокоится. Решила, что я на нее разозлилась.

Я вымученно улыбаюсь:

– Хорошая работа. Что-нибудь еще? Кей ходит в подготовительную школу? Он учится музыке или еще чему-нибудь?

– По-моему, осваивает соробан [1] . Это моя мама сказала.

Я лезу в кошелек за заранее приготовленным конвертом.

– Ну ладно. Постарайся выяснить, по каким дням он ходит на занятия и где это происходит. И, если получится, что-нибудь об этой новой подружке. – Я подвигаю к ней конверт. В нем пять тысяч иен.

Майя берет конверт и сует его в рюкзак. Затем кивает.

– Спасибо, – говорит она.

– Не за что. Тебе спасибо.

* * *

Примерно раз в месяц мы с Вероникой ужинаем вместе. Готовим по очереди, что кому нравится. Я обычно делаю макароны с сыром, картофельное пюре, омлет с копченым лососем.

Сегодня мы сидим в безупречно чистой квартире Вероники – нигде ни пылинки, даже на шкафу смешную рожицу не нарисовать. Окна открыты навстречу морскому бризу, стереосистема крутит филиппинскую музыку. Мы валяемся на татами , под головами по дзабутону [2] .

На плите в кухне стоит металлическая миска с адобо [3] . Вероника всегда говорит, что его запах напоминает ей о Маниле, о доме.

– Ты собираешься когда-нибудь вернуться? – спрашиваю я. Не в первый раз мы говорим об этом. Это уже что-то вроде ритуала.

– Когда-нибудь, – говорит она, наматывая на руку свои черные волосы. Из шелковых прядей выглядывает ярко-красный ноготь. – А ты? Хочешь вернуться в Америку?

– Когда-нибудь. – Я чуть не пробалтываюсь о своем плане. Мне очень хочется рассказать, но это опасно. Чтобы отвлечься, я делаю большой глоток пива из бутылки.

И мы переходим к еще одной излюбленной теме – нашим представлениям о настоящей любви.

– Это будет высокий парень, – говорит Вероника. – Баскетболист.

Я потягиваюсь, разглядывая ногти на ногах – аккуратные, блестящие, покрытые бесцветным лаком.

– А мой будет как Мел Гибсон в фильме «Год опасной жизни». – Я хихикаю. – Он все мое тело хайку испишет. Но только никаких кистей. Языком.

Вероника морщит нос:

– Это всего лишь секс. Мне нужен такой парень, который будет варить куриный бульон, когда я буду болеть и валяться в постели. Парень, который будет помогать Луису с уроками и научит его чинить машину.

Я киваю. Давно не занималась любовью, это влияет на мои мысли.

– А я хочу мужчину, который не будет разбрасывать носки по всему дому и будет дарить розы каждый месяц. Он прокатит меня на воздушном шаре и покажет мне разные страны.

Вероника идет к холодильнику и достает еще бутылку пива. Открывает и подходит к окну – посмотреть на море. Все, на сегодня мы выдохлись.

– Завтра у него день рождения, – говорит она еле слышно. – Ему будет девять. В голове не укладывается.

Я дотрагиваюсь до ее плеча, чувствую, как она вся поникла.

– Мужчины, – тихо говорю я. – Зачем они вообще нужны?

Но беда в том, что они все-таки нужны – не вылезающие из протертых плюшевых кресел, с миллионом проблем… Они все-таки нужны нам. Мы нуждаемся в их деньгах, чтобы платить за дом, покупать билеты на самолет и оплачивать междугородние разговоры.

На следующий день у нас с Вероникой легкое пивное похмелье, и говорить нам уже особо не о чем. Мы красимся, натягиваем полиэстеровые (почти шелк) платья и идем на работу.

Первые наши посетители – чиновники из местного отдела образования. Мы не первое заведение, куда они заглянули сегодня, – они уже красные как раки и передвигаются с трудом.

Мама Морита провожает их к столику в углу. Они валятся в кресла, рвут с шеи галстуки, передают друг другу песенник.

К ним подходит Вероника с блокнотом, чтобы записать заказ. Один тип – сразу видно, что он в парике, – пытается усадить ее к себе на колени. Она отмахивается.

–  Дамэ, дамэ , – грозит она пальцем. – Веди себя хорошо.

Бетти и Йоко разливают виски. Чем больше посетители пьют, тем больше мы зарабатываем. Мы разработали целую программу игр, связанных с употреблением алкоголя. Некоторые ввела в обиход лично я – помнила их еще с университетских времен. Бетти достает из кармана монету. Будет играть с ними в «пей-не пей».

Я пока сижу перед стойкой, потягиваю сельтерскую. Мама Морита меня бережет. У нее четыре филиппинки и только одна американка.

Подтягиваются еще посетители – несколько банковских служащих, пара сотрудников страховой компании, – и скоро, кроме меня, у стойки никого не остается.

Дверь снова распахивается, входит еще один человек. Он толстый, почти лысый, в больших очках в черной оправе. Внешние уголки его глаз опущены вниз, из-за этого его лицо выглядит печальным. В отличие от других сегодняшних посетителей, он еще трезв. На секунду он как бы в нерешительности задерживается в дверях, но мама Морита подплывает к нему, берет за руку, усаживает его за столик. Он садится спиной к стене и оглядывается по сторонам. Прежде чем он успевает заскучать, я с улыбкой подхожу к нему.

–  Конбанва.

Он приподнимается с места и кланяется:

–  Додзо, додзо.

Кажется, он впервые в хостес-баре.

– Хотите виски? – спрашиваю я.

Он энергично кивает, и я наливаю напиток.

– Караоке? – говорю я, протягивая ему песенник.

– Нет-нет. – Забавно, но он краснеет. – Ута га хэта.  – «Не умею петь».

– Ну, тогда, – я перехожу на классический тон барной девочки, а-ля Марлен Дитрих, – давайте я сама спою для вас.

Он снова кивает, еще энергичнее:

– Да, пожалуйста.

Мы еще немного болтаем, а потом наступает моя очередь петь.

Вероника приносит мне микрофон, наклоняется ровно настолько, чтобы посетитель ощутил аромат ее духов. Он смотрит на нее, и она улыбается. Он моргает несколько раз подряд. Она упархивает обратно, к столику чиновников из отдела образования. Он смотрит ей вслед и не сводит с нее глаз все время, пока я исполняю «Yesterday». Эта песня – всегда беспроигрышный вариант. По крайней мере раз в неделю нам попадается фанат «Битлз», который знает наизусть все песни с альбома «Abbey Road» и все подробности депортации Пола Маккартни из Японии. Но Сима-сан, как видно, не принадлежит к поклонникам «ливерпульской четверки». Вероника занимает его куда больше, чем мое пение. Закончив номер, я сажусь рядом с ним.

– Сима-сан, – говорю я и дотрагиваюсь до его руки. – Давайте я налью вам еще виски.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. У него вид человека, которому не дали досмотреть прекрасный сон.

Через три дня Сима-сан снова у нас. На этот раз он пришел раньше всех – первый посетитель за вечер. Мама Морита встречает его в дверях, выслушивает и кивает. Она указывает ему столик и возвращается за барную стойку.

– Вероника, – говорит она, кивая в сторону Симы-сан, – это твой посетитель.
Они сидят под моей картиной с серфингистами. Сима-сан бросает на нее мимолетный взгляд, и я вдруг чувствую необъяснимую радость. Мне хочется сказать ему, что когда-то я была не только хостес в баре. Я была художницей, и весь мир лежал у моих ног. Закованная в броню любви, я была неуязвима. И я спрашиваю себя, когда же у меня все пошло наперекосяк?

1989

В день открытия моей первой выставки я забыла, что живу и работаю в маленьком городке на краю Японии. Я чувствовала себя так, будто покорила Нью-Йорк или Токио. Журналисты «Токусима синбун» и «Джапан таймс» казались мне экспертами из толстых глянцевых журналов по искусству.

Я надела черное простое платье и накинула на плечи боа.

Увидев меня в таком наряде, Юсукэ одобрительно кивнул. Он поцеловал меня в шею, чуть пониже уха.

– Когда все кончится, я сниму с тебя это прекрасное платье, – сказал он.

– Буду ждать.

Нам не долго удалось побыть наедине. В семь часов начали прибывать гости, а к половине восьмого все уже были в сборе. В этом городке вечеринки начинались и заканчивались в строго определенное время. Никто и не думал начать пить, пока все не собрались и Юсукэ не произнес приветственную речь.

Он поднял бокал и стал говорить о Мэри Кассат [4] и Париже. Пренебрегая масштабом фигур, он сравнивал меня с ней. Я впитывала его слова как губка – вместе с вином – и хотела его все сильнее. Весь вечер я порхала по галерее и смеялась несмешным шуткам. Я была само обаяние.

Видимо, это сработало. Когда все разошлись по домам, Юсукэ сказал, что все мои картины проданы. До единой. Мне хотелось тут же броситься к мольберту и написать еще столько же.

1990

В конце сезона дождей город начал пульсировать как барабан. Каждый вечер, после ужина я слышала одну и ту же мелодию, напоминавшую об индейских шаманах. Это жители города – мужчины, женщины, дети – готовились к фестивалю Ава Одори, который проходит каждый год в середине августа. Его сравнивают с бразильским карнавалом, но только здесь одежды на людях побольше.

– Это отличный повод напиться до соплей и валяться без чувств по улицам, – объяснил Эрик.

– А ты танцуешь? – спросила я.

– Конечно. Каждый год.

Повсюду уже расклеены плакаты с женщинами в национальной одежде: юкате , легком летнем кимоно, и плетеных шляпках самых разных фасонов. Люди танцуют в деревянных лакированных башмаках. Как-то раз я надела их, и они показались мне дико неудобными. «Вот почему они так напиваются на этом празднике», – подумала я.

Юсукэ тоже собирался принять участие и обещал, что возьмет меня с собой. И даже научит этому танцу.

Я с нетерпением ждала, когда кончится дождь, в небо взлетят фейерверки, на улицы выйдут танцоры, но в то же время мне все чаще хотелось плакать. Мой грант таял. Стажировка в Японии подходила к концу. Скоро придется возвращаться в Южную Каролину. Как только это случится, Юсукэ забудет обо мне и женится на японке.

В первый вечер фестиваля мы гуляли вдоль реки, останавливаясь перед торговыми лавками, от души украшенными электрическими гирляндами. Мужчины в плащах-xаппи, обливаясь потом, ели кукурузу на палочке и колобки из теста и мяса осьминога. Подростки бросали кольца, стараясь выиграть мягкую игрушку, а девушки болели за них. Нарядные ребятишки бегали со сладостями в руках или спали у отцов на плечах. Было шумно от барабанов, рожков, пьяного смеха танцоров и зрителей.

Разговаривать было невозможно, поэтому я просто шла рядом с Юсукэ, наслаждаясь случайными прикосновениями. Он то и дело внимательно смотрел мне в лицо, проверяя, не скучно ли мне, и я улыбалась ему самой радостной из своих улыбок. Мне хотелось отвести его под какое-нибудь дерево, куда не достигал свет фонарей, где мы могли бы обняться или подержаться за руки, где нас никто не видел бы. Мне пришло в голову, что не так уж много людей могут заподозрить, что мы пара.

Мы остановились у одной из палаток и купили пива. Было жарко. По спине тек пот. Волосы стали пахнуть жареной кукурузой. Я натянула платье, пытаясь отлепить его от влажной кожи.

И вот, прямо в толпе, Юсукэ сказал:

– Не уезжай.

– Что? – Мне показалось, я ослышалась или не так его поняла. Он встал ближе и сказал:

– Не уезжай в Америку. Оставайся тут. Со мной.

У меня вырвался нервный смешок:

– У меня нет работы. В следующем месяце у меня кончается виза.

И тут он меня поцеловал, никого не стесняясь. Я никогда не видела, чтобы японцы целовались на публике. Мне стало неловко. Но когда он отступил, я поняла, что на нас никто не обратил внимания.

Мы сбежали. В конце лета мы сели на самолет и улетели на Гавайи. Там мы поженились – рядом с водопадом, в маленьком уединенном саду, где пахло плюмерией.

Там были и другие парочки, в том числе и японские, – приехали либо пожениться, либо провести медовый месяц. Одни со свитой – семьей и друзьями, стоящими по краям фотоснимка. Другие сами по себе, как мы. На Гавайи часто приезжают из экономии.

А мне просто некуда было больше ехать. Я не могла и подумать, чтобы нас с Юсукэ разделил целый океан. Я не могла без него. Мы недолго знали друг друга, но этого было достаточно. Одна моя знакомая японская пара поженилась через три месяца после первого свидания. А ведь они даже не любили друг друга!

Мать, конечно, расстроится, что не помогала мне выбирать свадебное платье, – но все утрясется. Они с отцом будут даже рады, что не пришлось оплачивать праздничные мероприятия.

Для Юсукэ, я уверена, это был своего рода бунт. Его родители почти наверняка меня бы не приняли, и он пошел против них. Последняя линия обороны против щупалец его семьи. Но в то время я не позволяла себе об этом думать.

Я дрожащей рукой подписала свидетельство о браке. Сердце стучало, как после марафонского бега, руки горели. Кровь в венах пела. Я волновалась, как перед выходом на сцену.
Мы произнесли свадебную клятву и после «пока смерть не разлучит нас», не сходя с газона, стали пить шампанское и есть торт. Потом небо затянуло облаками, пошел дождь. Мы бросились к поджидавшему нас «роллс-ройсу», который входил в комплект свадебных услуг. Оставив позади холмы Оаху, мы прибыли в аэропорт и сели в маленький самолетик до Кауаи. Там, на самом красивом из гавайских островов, начался наш медовый месяц. В тот вечер мы сидели на краю бассейна и болтали ногами в воде. Мы не задумывались о том, что ждет нас в Японии.
* * *

Я не ждала, что его родители примут меня с распростертыми объятиями. По правде говоря, меня бы не удивило, если бы они прямо у двери сказали бы мне, чтобы я убиралась туда, откуда пришла. Но хотя они, по-видимому, еще не пришли в себя после потрясения, они все же впустили нас. В конце концов, Юсукэ был их единственным сыном. И нам было совершенно некуда идти.

– Это временно, – говорил Юсукэ. – Пока не построим свой дом.

В прихожей мать Юсукэ положила передо мной тапочки.

– Когда Юсукэ позвонил, мы были очень удивлены, – сдержанно сказала она. – Однако примите мои поздравления.

Нас ждало целое пиршество: жареное мясо, а также традиционное поздравительное блюдо – красный окунь, разложенный на тарелке как бы в прыжке; исходящие паром чашки с супом, где на поверхности плавали кусочки редких грибов мацутаке ; рис и красные бобы; маринованный редис. На столе против моего места лежали вилка и ложка – мать Юсукэ, как видно, сомневалась, что я умею есть палочками.

Ее муж разлил саке в маленькие, похожие на наперстки чашечки и произнес по-японски такой витиеватый тост, что я почти ничего не поняла. Он не выглядел особенно счастливым, но, по крайней мере, был абсолютно спокоен. Закончив, он кивнул мне и сказал по-английски: «Добро пожаловать в нашу семью».

Я благодарно кивнула и выпила горячего рисового вина. Мать Юсукэ наклонилась ко мне, положив мягкую ладонь мне на локоть. «У тебя есть для нас известия?» – спросила она и бросила многозначительный взгляд мне на живот.

Я очень хотела быть хорошей снохой. Я очень хотела понравиться родителям Юсукэ. В ту ночь, когда мы лежали на постеленных рядом футонах, я спросила Юсукэ – теперь своего мужа:

– Как мне их называть?

– Кого?

– Твоих мать и отца.

– Окасан и отосан.

Я вспомнила, как Филипп предложил называть его мать просто мамой и как она поморщилась, услышав это. Неужели мать Юсукэ поведет себя так же? Маловероятно. Она же японка, а они с детства привыкают не выдавать своих эмоций. К тому же она вроде бы неплохая. Столько всего наготовила, постелила нам футоны и поставила в вазу ветку сирени.

– А что я должна буду делать завтра утром? Может, стоит встать пораньше и помочь твоей матери приготовить завтрак?

– Да. Думаю, это произведет на нее впечатление, – пробормотал он. Он уже засыпал.

Я едва сдержалась, чтобы не растолкать его. Мне нужен был ускоренный курс по предмету «как должна вести себя хорошая японская жена в доме родителей мужа». Может, по этому предмету есть какой-нибудь учебник? Или спецкурс в каком-нибудь колледже?

Я слышала краем уха, что, если девушка умеет составлять букеты, это повышает ее ценность в глазах претендентов на ее руку и сердце. Если бы я досконально изучила чайную церемонию или научилась танцевать с веером, родители Юсукэ, возможно, сочли бы, что я достойна их единственного сына и наследника. Может, им понравится, как я рисую. Я решила, что напишу для них картину.

На следующий день я с большим трудом подняла себя с постели в шесть утра, и моя свекровь научила меня варить суп мисо. Весь фокус в том, чтобы добавить густую бобовую пасту за секунду до того, как закипит вода. (Она использовала особое сито и ложку – только для мисо.) Затем нужно добавить то, что плавает, – к примеру, грибы. А еще позже – все, что тонет, к примеру морковь.

– Важно следить за цветом, – сказала она. Я молча кивнула.

Утром я привыкла мазать тост джемом и варить кофе, поэтому когда мы наконец приготовили этот суп, я чувствовала себя так, будто уже провела на ногах целый день.

Затем мы сделали омлет. Я думала, я умею делать омлет: взбить яйца с молоком, вылить их на горячую сковороду, посыпать сыром, сложить вдвое. Японский способ оказался более сложным. К яйцам надо было добавить сахар и жарить на особой сковороде для омлета. Омлет надо было аккуратно свернуть и нарезать. Если бы мне пришлось готовить такой завтрак одной, то пришлось бы вставать на целый час раньше.

Но на супе и омлете дело не закончилось.

– Показать тебе, как готовить ланч для Юсукэ? – спросила она.

Ланч? Я всегда думала, что днем он перехватывает сандвич и рис с карри в какой-нибудь кофейне. Мне и в голову не могло прийти, что он приносит на работу ланч, приготовленный матерью.

Не дожидаясь ответа, она достала из буфета лакированную шкатулку с двумя отделениями – одним снизу, вторым сверху. На черной блестящей крышке – яркие желтые хризантемы. Красивая шкатулка – можно хранить драгоценности. Или любовные письма.

– Рис – сюда, – сказала она и положила порцию риса в нижнее отделение. (Она приготовила его, когда я еще спала.) Палочками для еды она взяла из банки маринованную сливу и положила ее в центр отделения. Все вместе это стало похоже на японский флаг.

– А сюда – все остальное. Думай о сочетании цветов. Думай о красоте.

Она достала из холодильника все, что нужно: мясные шарики в соусе «терияки», кусочки жареной курицы, соцветие брокколи, нарезанную звездочками морковь, клиновидные ломтики яблок. Затем жестом показала, что я должна заполнить этим верхнее отделение шкатулки.

Я представила, что это картина. Она наблюдала, а я раскладывала – островок зелени тут, оранжевую искру здесь. Кусочек рыбы. Цветочные головки – тут я была особенно внимательна. Закончив, я отступила назад, чтобы она могла хорошо рассмотреть, что получилось.

Она взяла палочки, переложила на другое место помидорку-черри и кивнула.

Я закрыла шкатулку крышкой.

Но это было еще не все.

Она достала откуда-то кусок шелковой ткани, фуросики , и показала, как завернуть в нее шкатулку. Наконец мы завязали все положенные узлы. Можно было поднимать мужчин к завтраку.

Только после того, как Юсукэ с отцом ушли на работу, мы со свекровью тоже вышли на улицу – развешивать для просушки выстиранное белье. Я набросила мокрое полотенце на бамбуковую перекладину, но она удержала меня за руку и покачала головой. Взяв другое полотенце и взглянув, смотрю ли я, она встряхнула его, чтобы разгладить морщины на ткани, стремительно сложила его и набросила на перекладину.

Она сказала, что мои лифчики, трусы Юсукэ и прочие вещи такого рода следует вешать так, чтобы их не могли увидеть соседи. Я в жизни никогда столько не думала о выстиранном белье.

Затем вытащили футоны на солнце. Я заметила, что мы сделали это последними среди всех соседей. Женщина из дома напротив подметала крыльцо. Закончив, она выплеснула на бетонные ступеньки ведро воды и стала мыть дверь. С одной стороны, я восхищалась ее дотошностью – такой же, как и у моей свекрови, окасан. С другой стороны, я задумалась, удастся ли мне написать что-нибудь за то время, пока мы с Юсукэ будем жить у его родителей. Я точно знала, что не смогу поддерживать такие стандарты, когда мы будем жить одни.

Я решила смотреть на этот первый день со свекровью как на обряд посвящения. Я должна доказать этой женщине, которая почти наверняка желала сыну совсем другой жены, что я чего-то стою. Поэтому, когда она жестом показала, что мне следует, опустившись на колени, мыть пол большой чистой тряпкой, я, конечно, подумала: «А о швабре вы никогда не слыхали?», но ничего не сказала. Я драила деревянный пол, пока не увидела в нем свое отражение.

Днем мы сделали перерыв. Мать Юсукэ отправилась в районный общественный центр на занятия английским языком. Я была предоставлена самой себе, решила вздремнуть и уснула так крепко, что проснулась только перед самым ужином.

Мы сели за стол – Юсукэ, его отец и я. Его мать еще возилась у плиты и бегала от кухонного стола к обеденному и обратно. Я ждала, что она вот-вот сядет с нами за стол, но она, как видно, не собиралась этого делать. Отец Юсукэ хлопнул в ладоши, сказал: «Итадакисмасу» – буквально, «я принимаю» – и взял палочки для еды. Юсукэ тоже начал есть.

– Чего ты ждешь? – спросил меня отец Юсукэ. – Ешь, а то остынет.

Я знала, что должна сейчас стоять возле плиты со свекровью, а ужинать потом, остатками супа и риса, – но не могла себя заставить. В моей семье никто не начинал есть, пока мы все не соберемся за столом. Моя мать никогда не вскакивала посреди ужина, чтобы приготовить очередное блюдо.

Отец Юсукэ осушил чашку саке и протянул ее мне. Я наполнила ее из глиняной бутыли, которой передалось тепло напитка. Маленькая чашечка, всего на два глотка. Весь ужин придется подливать. Спокойно не посидишь.

А рыба на моей тарелке жалобно глядела на меня. Она остывала.

Я подумала, что здесь, как видно, никто не оценит мой американский застольный этикет. По их лицам ничего нельзя было прочесть. Может, они даже обиделись на меня, что я не набросилась на еду, как вчера. Я вздохнула, сбрызнула рыбу соевым соусом, выжала на нее судати [5] и принялась есть.

За столом никто не разговаривал, и тишину нарушало только чавканье и стук палочек для еды. Шипение масла на сковороде, бульканье кипящей воды. Я была бы не прочь о чем-нибудь поговорить, но, может, родители Юсукэ не любят разговоров за едой.

Когда мать Юсукэ наконец села за стол, его отец уже ковырял в зубах зубочисткой. Когда она поднесла ко рту первый комочек риса, зажатый в палочках, он зажег сигарету, и скоро комнату заволокло дымом.

После ужина я помогла свекрови вымыть посуду, приняла ванну, совершила половой акт с мужем и уснула. Все следующие дни были точно такими же, как этот.

У моей свекрови были увлечения: икебана, английский язык и шитье из лоскутков. Когда она уходила на занятия, я наслаждалась одиночеством. Тишиной. Или, услышав щелчок дверного замка, я бежала к мольберту и неистово рисовала, брызгая краской на раздвижные бумажные двери.

Я пыталась уединиться и в те дни, когда занятий у нее не было, но она часто звала меня попить чай с рисовым печеньем и посмотреть телевизор. Она почти всегда смотрела дешевые передачи, где обсуждалась личная жизнь знаменитостей. Про японских «звезд» мне было известно немного, но я старалась показать, что мне интересно.

– Кто это? – как-то спросила я, когда на экране плакал какой-то мужчина.

– Это очень известный комедийный актер, – объяснила она.

На экране показывали большую толпу, все были в трауре, и я сделала вывод, что кого-то хоронят.
– У него умерла мать, – сказала окасан. – Он был ей хорошим сыном. Заботился о ней.
У меня тоже появилось увлечение – я ходила смотреть демонстрационные модели домов. Недалеко от дома родителей Юсукэ (на велосипеде можно доехать) из них был выстроен целый поселок, однако домов строительной фирмы семьи Ямасиро там не было. Отец Юсукэ занимался более крупными проектами. И вот днем, когда полы были надраены, все белье сложено и разобрано по шкафам и ящикам, я брала блокнот для рисования и фотоаппарат и ехала смотреть очередной дом. В течение одного дня я всегда заходила только в один дом – во-первых, чтобы они не перепутались у меня в голове и, во-вторых, потому что мне нравились эти экскурсии, и я не хотела, чтобы они закончились раньше времени.

Все без исключения дома были замечательные – большие, красивые, по цене далеко превосходившей возможности среднего служащего. Никто из моих знакомых не мог позволить себе трехэтажный особняк с лифтом или дом скандинавского типа с сауной, отделанной кедром. Это были дома, рожденные воображением архитектора. Никто никогда не будет в них жить. В конце концов их разберут, а на их месте поставят новые выставочные дома-модели.

Постепенно у меня в голове стал обретать форму образ дома моей мечты. Я зарисовывала понравившиеся детали – узор решетки, вписанный в интерьер сад камней – и думала, как расположить их на чертеже. По вечерам я показывала свои рисунки Юсукэ. Часто он был таким усталым, что мог только что-то промычать, но иногда мне казалось, что ему нравится тот или иной вариант нашего будущего дома.

– Как ты думаешь, когда мы начнем его строить? – спросила я как-то ночью.

Юсукэ вздохнул, как будто я задавала ему этот вопрос двадцать раз на дню, хотя на самом деле это был первый раз. Я училась, наблюдала, искала ключ к тому, как быть идеальной японской женой. И я начинала терять терпение. Мне до чертиков надоело мыть двери.

– Я поговорю с родителями, – сказал он. – Только дай мне еще немного времени.
Но вдруг все резко изменилось.
* * *

Я вернулась с экскурсии по очередному выставочному дому. Мне особенно понравились эркеры в гостиной и чугунная винтовая лестница. Я уже предвкушала, как расскажу Юсукэ об итальянской плексигласовой раковине. Я с силой дернула дверную ручку и зашипела от боли. Днем мы никогда не запирали дверь, но сейчас она не поддавалась.

Я долго звонила в звонок – никакого результата. Позади дома была другая дверь. Я знала, что рядом на гвозде под связкой лука висел запасной ключ. Я нашла его, открыла дверь и попала в кухню. Там горел свет. Чайник на плите яростно свистел, исходя паром.

– Окасан?

В ответ – ничего.

Я выключила газ и свет и стала обходить комнату за комнатой. Ее нигде не было.

Я была несколько озадачена, но, кроме того, надо признаться, испытала чувство облегчения. Без ее надзора я могла поваляться на татами, почитать роман или даже уснуть. Можно было даже порисовать.

Я выбрала последнее и кинулась к мольберту. Уже несколько дней я собиралась написать вид из окон второго этажа – вершину горы Бидзан вдалеке, искрящуюся на солнце реку, синие черепичные крыши.

Поначалу я боялась, что она вернется и прервет меня, и не могла сосредоточиться. В доме ведь всегда найдется какой-нибудь пыльный угол, который надо хорошенько вымыть. Но постепенно я успокоилась, сконцентрировалась. Не осталось ничего, кроме света и цвета.

Телефон зазвонил в пять часов. Я не сразу его услышала, а услышав, некоторое время не обращала на него внимания. В конце концов, кому я нужна в этом городе? Но телефон звонил и звонил.

Это был Юсукэ. Он плакал.

– Отец умер. Сердечный приступ, прямо на объекте. Пропылесось большую комнату с татами.

Я сначала не поняла, как это может быть связано, но потом сообразила, что его мать привезет тело домой и скоро сюда на поминки соберутся родственники, соседи и коллеги отца Юсукэ.

Потом я стояла у окна и смотрела, как во двор въезжает «скорая». Юсукэ вышел из машины и подал руку матери. Она тяжело оперлась на нее. Она словно стала меньше ростом, чем утром, и постарела.

Я выбежала им навстречу, но меня отстранили. Мать Юсукэ громко всхлипывала. Юсукэ жестом дал мне понять, что я должна помочь внести тело его отца в дом.

Два санитара вытащили из задней двери машины тело, завернутое в ткань. Я стала его поддерживать. Даже через простыни и одежду я чувствовала тепло жизни, еще не до конца покинувшее тело. Отец Юсукэ был тяжел, как камень, – камень, грозивший утянуть меня на дно.

1997

Сейчас полночь, и в бутылке молодого божоле осталась только четверть. Я сижу и предаюсь воспоминаниям. На коленях у меня раскрытый альбом с фотографиями, на глазах – слезы.

Вот Кею два года, он в плаще- хаппи и хатимаки [6] . Он выглядит усталым – мы провели целый день на фестивале. Я помню, был теплый вечер, в небо взлетал салют – темнота, затем взрыв, и во все стороны разлетаются хвостатые кометы, на черном фоне расцветают розовые хризантемы, луну обступают разноцветные звезды. На обочине дороги стоят машины, бампер к бамперу, и наша среди них. Люди вышли и молча смотрят. Луна полная, желтоватая и блестящая, словно масло. Пахнет древесным углем, жареным мясом, собачьей мочой. Мост забит машинами, их огни как нитка со сверкающими камнями, протянутая через реку. Над рекой возвышается гора Бидзан. Кей показал пальцем и сказал: «Гора».

А на этой фотографии Кей сидит на кухонном столе с миской консервированных спагетти. Когда я была маленькой, я их очень любила. Я хотела поделиться с сыном всем, что запомнилось мне из детства. «Спагетти-Оу», «Кул-Эйд» и «Твинкиз», Чарли Браун, Скуби-Ду и Хеллоуин. Я хотела, чтобы он катался на механической лошади перед магазином «Крогерз» и рисовал цветными карандашами в дешевых детских книжках.

Меня так затянуло в прошлое, что, когда зазвонил телефон, я подняла трубку чисто машинально

– Моси-моси.

– Эй, привет, дружище. До тебя нелегко дозвониться. Я уже давно пытаюсь.

Эти бостонские гласные, которые не смог смягчить ни Париж, ни Голливуд, ни Мехико. Эта скороговорка, будто он куда-то опаздывает. Я почти вижу, как он нетерпеливо притопывает ногой. Всегда в движении, всегда на скорости. Он абсолютно неспособен управлять своей энергией.

– Привет, Филипп. Как ты? – Я тянусь за бокалом, но он падает. На татами наверняка останется пятно. – Как ты меня нашел? – спрашиваю я.

– Позвонил твоей матери. Самый простой способ.

– А где ты? – Связь такая хорошая, что кажется, будто он звонит из другого квартала.

– В Индонезии.

Добраться легко и просто. Час лету от Бангкока.

– Продвигаю кинематограф в массы.

Он работает в кинокомпании «Двадцатый век Фокс». Живет в небоскребе в Джакарте. Я спрашиваю, есть ли у него горничная, личный водитель. Он отвечает, что есть.

– А что Дженнифер? Вы еще вместе?

– Дружище, тут такая история… Она меня бросила. Не могла решить, кто ей больше нравится – мальчики или девочки.

– Да уж, поворотец. – Ага, не все коту масленица.

Он рассказывает, что она убежала с мексиканкой-режиссером, немного похожей на Фриду Кало, но с лесбийской короткой стрижкой.

– Так ты знаешь, кто такая Фрида Кало? – подкалываю я.

– Эй, полегче! Я кое-что понимаю в искусстве!

Я не говорю ему о том, что больше не пишу картин. Я не говорю, что потеряла сына. Ведь это всего лишь пьяный полуночный звонок бывшей подружке. Многие мужчины звонят бывшим подружкам, когда им одиноко. Но я не против. Мне и самой сейчас чертовски одиноко.

– Ну, – говорю я, – раз мы оба в Азии, может, выпьем как-нибудь кофе?

Я чувствую, как он улыбается.

– Может быть, на следующей неделе?

– Думаю, у меня найдется для тебя свободное время.

Я говорю ему, что скоро еду в Бангкок, чтобы обновить визу. Мы что-то планируем, обмениваемся парой игривых фраз, я кладу трубку и принимаюсь вытирать пролитое вино.

1990

К вечеру начали собираться родственники. Тетки, дядья, двоюродные братья и сестры Юсукэ из Осаки и Киото. Еще кто-то из внутреннего горного района Сикоку. Другие даже из Токусимы, но я не была с ними знакома. Я видела этих людей впервые в жизни и изо всех сил старалась запомнить их имена. У меня это не очень-то получалось.

Но по мере того, как они собирались в комнате с татами, где на сухом льду лежал отосан, я понемногу начинала понимать, кто есть кто. После того как они, плача или с сухими глазами, вспоминая, каким был покойник, или молча, отстаивали на коленях свою очередь перед моим свекром, я подавала им чай. Я попробовала встретиться глазами с тетками Юсукэ из Осаки, но они все как одна отвернулись.

Я слышала, как они в коридоре разговаривали с окасан, и это разговор не был дружеским. Кажется, они винили ее в смерти отца Юсукэ. Он был их братом, а она – деревенской девкой, в которой он непонятно что нашел. А их новая родственница – то есть я – вообще не пойми кто, пятно на семейной репутации.

Родственники матери Юсукэ были одеты в черный ситец и говорили на ава-бен – местном сельском диалекте, над которым смеялись горожане. Глядя на них, я поняла, что матери Юсукэ пришлось переучиваться. Даже походка у нее не настоящая, приобретенная тренировкой, – она сильно отличалась от походки ее сестры.

Окасан почти не говорила ни с сестрой, ни с двумя братьями, которые вместе со своими женами стояли на коленях в дальнем конце комнаты. Было ясно, что в обычной жизни они почти не общались, – но они все же приехали на похороны своего зятя.

Юсукэ все время находился подле матери и заговорил со мной только раз – велел надеть что-нибудь черное. Когда я сказала, что сожалею о смерти его отца, он посмотрел на меня пустыми глазами.

Сначала пили чай, потом пиво и виски. Юсукэ наливал дядьям и двоюродным братьям и пил вместе с ними. Его лицо и шея постепенно наливались нехорошим, темным красным цветом. Когда ему понадобилась очередная бутылка пива, он подошел ко мне и мимоходом прошептал: «Ты хорошо держишься. Я тобой горжусь».

Он долгого стояния на коленях ноги у меня совсем онемели. Сигаретный и ароматический дым ел глаза. От усталости тело сводило судорогой. Огромным усилием воли я заставляла себя бодрствовать, в то время как разнообразные родственники расползлись по углам и, подсунув под голову дзабутоны, принялись храпеть.

В полночь Юсукэ, его мать и родственники со стороны отца одели покойника в белое кимоно. Они подняли и развернули тело головой к северу – в сторону земли мертвых.

Ночь тянулась и тянулась, а потом наступило утро.

После завтрака мы с окасан и тетками помыли посуду, затем женщины достали черные кимоно и начали раздеваться. В соседней комнате мужчины боролись с похмельем и тоже переодевались в траурную одежду. У меня не было подходящего кимоно, поэтому пришлось взять напрокат черный костюм. Я сидела за кухонным столом в черной тунике и колготках и ждала, когда его привезут.

Я пила оставшийся от завтрака кофе, когда вошел Юсукэ. Веки у него опухли, морщины на лбу пролегли сильнее обычного – но я не могла отвести от него глаз вовсе не по этой причине. На щеках и подбородке у него ничего не было, кроме крохотного кусочка туалетной бумаги. Он сбрил бороду.

Теперь он был похож на любого японца с улиц Токусимы. Его лицо стало обыкновенным. Лицом незнакомца.

* * *

После смерти отца Юсукэ стал главой семьи Ямасиро. Это повысило и мой статус. Окасан была теперь фигурой второго плана, вроде вдовы императора Хирохито или матери английской королевы, которая никогда не выходит из тени, в то время как ее дочь и внуки пользуются всеми преимуществами своего общественного положения.

Мне теперь необязательно было ей подчиняться. Я стала рисовать по утрам, и через шесть месяцев у меня накопилось достаточно картин для новой выставки. На этот раз я составила список людей, которых я хотела бы видеть на открытии выставки. Я позвала маму Мориту – первого человека, купившего у меня картину, – и всех ее подопечных. Послала пригласительную открытку Эрику, который, насколько я знала, по-прежнему катался на доске и преподавал английский в школе «Хэппи инглиш». Я пригласила и друзей Юсукэ, хотя мне было неясно, понравились им мои работы в прошлый раз или они купили их только в качестве одолжения Юсукэ. И я решила, что окасан не заинтересуется вечеринкой по поводу открытия выставки.

Юсукэ помог мне развесить картины. Он сделал несколько замечаний по поводу их темной гаммы и меланхолического настроения. Я использовала много разных оттенков серого и темно-синего. На полотнах были темные закаты, готовые к уборке рисовые поля, девушка, машущая удаляющейся лодке. Я считала, что техника у меня улучшилась. «Если картины не разойдутся, развешу их в доме», – думала я.

Приятель Юсукэ пытался на ломаном английском объяснить мне, что такое «ваби-саби», когда пришел Эрик. Его светлая голова поплыла в мою сторону над чернильными шевелюрами. Я извинилась и направилась к нему, чтобы поздороваться.

– Ну, где твоя пассия?

Он хлопнул меня по плечу:

– Не привел. Женщины!

Я вскинула брови.

– Неприятная история, – сказал он. – Оказался одним из углов любовного треугольника. Чуть яйца не потерял. – Для эффекта он прикрыл пах руками. – Теперь собираюсь на Гавайи. Надо хорошенько покататься, чтобы забыть этот кошмар. Эй, а где пиво?

Я отвела Эрика к бару и налила ему стакан пива. К нам подошла одна из хостес.

Без макияжа и платья в облипку, которые приходилось носить на работе, она выглядела скромно и элегантно. На ней были тонкие шаровары и туника, скрывавшие очертания фигуры и оставляющие минимум обнаженной кожи. Когда она шла, казалось, будто она плывет по воздуху.

– Джил. – Она обняла меня и показала на картину с девушкой, провожающей лодку. – Я понимаю, что она чувствует. Хочу ее купить.

Да, в этой картине она вполне могла узнать себя, ведь она столько раз мысленно провожала лодки, плывущие на ее родные Филиппины. Зачем ей картина, которая будет постоянно навевать тоску по дому? Или напоминать о доме? Однако я продала ей картину. Она достала кошелек. Я направила ее к секретарю Юсукэ, который взял на себя все вопросы, связанные с деньгами. «Ты на этой выставке даже что-нибудь заработаешь», – заметил Юсукэ, когда представлял его мне.

Юсукэ в другом конце галереи разговаривал – наверняка обо мне, о моей исключительности – с компанией японцев. Время от времени он смотрел на меня и незаметно подмигивал. Ему очень шел костюм, купленный в «Ком де гарсон». На работу он всегда надевал темно-синий костюм строгого покроя – униформу делового человека. Гладко выбритый и аккуратно подстриженный, он вел переговоры с могущественными стариками, решавшими, что и когда строить, – городскими чиновниками, президентами процветающих компаний, уже выросших из своих стен и планирующих переехать в новые современные здания. Он играл свою партию безукоризненно – в этом я была уверена. На его плечах лежал груз ответственности, и он продолжал нести его и вечером, когда приходил домой. Ведь он был главой дома Ямасиро.

Но здесь, вдали от своего тикового стола, от клиентов с карманами, набитыми деньгами, от кранов, бульдозеров и самосвалов, котлованов и сроков сдачи объекта, – здесь он был совершенно другим человеком. Он снова стал Юсукэ с бородой, Юсукэ, неравнодушным к оттенкам синего. Здесь, со мной, в окружении картин и людей, интересующихся живописью, он был самим собой. Он хорошо выглядел и наверняка хорошо чувствовал себя в этом свободном костюме, с бокалом в руке, – а в стереосистеме играл старый альбом Дэвида Боуи.

Через час я заметила, что Эрик как-то нетвердо стоит на ногах. Я уловила какой-то резкий запах.

– Ты же не принес с собой запрещенных веществ? – Я всмотрелась в его глаза. Вроде бы они не были красными.

– Твой муж вроде приятный парень, – не ответив на вопрос, сказал он.

Я пробормотала, что согласна с этим.

– У него ведь строительная компания, да?

Я кивнула.

– Значит, он связан с якудза?

– Что ты такое говоришь!

– Ну, всем известно, что строительные компании работают с якудза. Гангстеры поставляют дешевую рабочую силу. Они обращаются с рабочими как с рабами, но зато не допускают бардака. Копам тоже выгодно, чтобы рабочие не высовывались, поэтому они закрывают на все глаза.

Я задумалась. Эрик продолжал:

– Или, не исключено, компания твоего мужа строит дома для якудза. Они сейчас активно занимаются недвижимостью.

– Ты хочешь сказать – они так отмывают деньги?

Он пожал плечами:

– Здесь, в Японии, нет такого слова. Здесь есть слово «бизнес».

– Я могу поручиться, что Юсукэ не имеет никакого отношения к организованной преступности, – сказала я. – Мне кажется, ты слишком много выпил.

– Ну, прости. Я часто болтаю не по делу.

– Принесите ему чашку кофе, – обратилась я к официанту, – и вызовите такси.

В тот вечер я продала не все, но выручила достаточно, чтобы, например, купить билет на самолет, если бы я хотела уехать. Но я не хотела уезжать. Я хотела остаться.

После того как гости разошлись и Юсукэ запер галерею, мы решили пойти домой пешком. Держась за руки, мы шли по пустынной улице. Такие мгновения не забываются.

1991

Как-то утром я стояла на кухне у раковины и глядела в окно. На сливах набухали почки. Ласточка порхнула под карниз, потом улетела. На глаза вдруг, неизвестно почему, навернулись слезы.

Туп-туп-туп-туп. Сталь по дереву. Это свекровь резала лук. В одно мгновение пучок зеленого лука превратился в груду колечек, брикет тофу – в горку кубиков размером с наперсток.

Я посмотрела на свои праздные руки и стала выкладывать ломтики лосося на решетку для жарки. Двойной щелчок, хлопок зажегшегося газа. Сразу сильно запахло рыбой. Меня вдруг чуть не вырвало.

–  Дайдзёбу?  – Окасан посадила меня на стул.

Голова плыла. Сердце колотилось, лицо горело. Я закрыла глаза и наклонилась вперед. Я с трудом выговорила:

–  О-мицу кудасай.

Она что-то пробормотала и подала стакан холодной воды. Перед тем как сделать глоток, я прижала его к горящему лбу.

– Я все сделаю, – сказала она, взглянув на плиту. – Иди, поспи.

Я дотащилась до спальни, где еще спал Юсукэ, уютно укрывшись футоном. Я легла рядом и закрыла глаза.

– Что случилось? – Его голос был хриплым со сна.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказала я. И меня вырвало.

Юсукэ намочил платок, положил мне на лоб и сказал:

– Какая-то зараза по городу бродит. На работе тоже многие болеют.

Я кивнула, не поднимая головы, хотя была уверена, что это не грипп. Я считала, что это недомогание – выражение моего психического состояния. «Я долго терпела, – думала я, – и теперь вся подавленный дискомфорт и тревога вылезают наружу».

Я ошибалась.

Через неделю окасан повезла меня к врачу.

– Мои поздравления, – сказал он. – Вы беременны.

Я зашла в магазин здоровой пищи, чтобы купить имбирного чая – хорошо помогает от тошноты, – и вдруг почувствовала, что за моей спиной кто-то стоит. Я не стала поворачиваться, подумав, что это, наверное, какой-нибудь любитель английского языка, который хочет попрактиковаться. Я взяла упаковку ромашкового чая и принялась разглядывать этикетку.

– Плохо спишь? – услышала я. Голос был знакомый. Я обернулась. Он стоял и широко улыбался.

– Эрик! Что ты сделал с волосами! – Он казался почти лысым, волосы были не длиннее миллиметра. И он похудел. Я испугалась, не заболел ли он. – Ты что, в армию записался?

– Не совсем. В ашрам.

У меня упала челюсть.

– Ты?

Он рассмеялся:

– А чего тут удивляться. Я и йогой сейчас занимаюсь. Даже преподаю ее в Юки.

Мы прошли вглубь магазина и устроились за маленьким столиком. За чаем с мятой и лимоном и пирожными с кэробом [7] он рассказал мне историю своей удивительной трансформации. Он поехал на Гавайи за большой волной, а нашел большую мудрость. Шутки ради они с другом залезли на вулкан и побеседовали с кахуной, который тут же выявил все духовные недуги Эрика.

– Он велел мне не есть огурцов, – сказал Эрик, – и пе ренаправить сексуальную энергию на что-нибудь другое.

– Ты перестал заниматься сексом?

– Ага. Теперь о себе расскажи.

Я рассмеялась:

– У меня ситуация прямо противоположная. Я беременна.

Его лицо посветлело.

– Да ну? – Он подхватил меня с кресла и покружил возле стеллажей с соевым молоком. – Это чудесно. Поздравляю.

Я покраснела. Вот уж не думала, что Эрик так обрадуется моей беременности.

– Можно потрогать? – спросил он, показывая на мой живот.

Он только недавно появился. Малыш пока не толкался.

– Да.

Эрик присел на корточки и положил мне на живот обе ладони. Я чувствовала их тепло сквозь два слоя ткани. На мгновение мне показалось, что я все же заболела и мне все это видится в бреду, – но я не могла не признать, что в Эрике появилась какая-то новая вибрация. Когда его пальцы коснулись моих, между нами проскочила искра.

– Могу спорить, это мальчик, – сказал он.

– Ты теперь еще и экстрасенс?

Он захихикал.

– Нет. Моя бабушка всегда так говорила. Если ребенок низко лежит – будет мальчик.

Он провел на Гавайях несколько недель, перенимая учение горного отшельника, а потом поехал в Индию. Он бы до сих пор там жил, если бы не сон. Во сне он увидел улицы Юки, а на них – множество красивых женщин. Все они плакали.

Я бы подумала, что это владелицы сердец, которые Эрик разбил за время своих сексуальных похождений.

Но у него было другое объяснение:

– В Юки много страдания, – сказал он. – Я понял, что мой долг – вернуться и помочь чем могу.
Я кивнула, стараясь сохранить серьезное лицо. К нему на йогу наверняка ходят целые косяки красивых женщин, молодых и постарше, которые только и мечтают, как бы с ним переспать. Несмотря на бритую голову, его модельная внешность оставалась при нем. И хотя мы только друзья – и всегда были, и всегда будем, – я не смогла удержаться от фантазии, в которой я бросаюсь на него, срывая одежду. Гормоны, что тут сделаешь.
Прошла неделя. Я уснула днем, потом проснулась и спустилась вниз за стаканом воды.

В кухне была мать Юсукэ. Она собирала поднос. Она наполнила лакированную миску солеными рисовыми печеньями – каждое завернуто отдельно, – поставила бутылку пива «Кирин» и два низких стакана.

– Это для кого? – спросила я.

– У Юсукэ гость, – тихо ответила она.

– Я отнесу, – сказала я.

Она поколебалась. На секунду я испугалась, что она скажет, что мне нельзя показываться на людях с животом или что поднос слишком тяжелый и это может повредить ее будущему внуку. Но все же она решила, что это моя обязанность. Она – матриарх, я – галерный раб.

Я взяла поднос и отправилась в гостиную. Хриплый рокочущий голос я услышала еще из-за двери. Гость был в солнцезащитных очках. На каждой руке по два-три массив ных золотых кольца. Я сразу их заметила, потому что он размахивал руками, что вообще нетипично для японца. На левом мизинце не доставало фаланги. Он что-то рассказывал, какую-то историю. Закончив, он захохотал, хлопнул руками по коленям и откинулся на спинку дивана.

Юсукэ тоже засмеялся, но как-то сдержанно. «Фальшивый смех, – подумала я. – Просто из вежливости».

Я шагнула вперед, стаканы звякнули.

Они одновременно обернулись и увидели меня.

Юсукэ нахмурился, но тут же взял себя в руки.

– Моя жена Джил, – сказал он.

– Красивая, – сказал гость. Ничего похожего на «приятно познакомиться» или «как поживаете».

Мне не стоило приходить. Я поставила поднос на столик и, извинившись, ушла.

Окасан бросила на меня странный взгляд, когда мы столкнулись в коридоре. Я сказала, что иду в свою комнату.

Вечером, когда мы готовились ко сну, я спросила Юсукэ, кто это приходил.

– Коллега, – ответил он.

– Он работает в строительной компании?

– Вроде того. – Он избегал моего взгляда.

– Конкуренты?

Юсукэ вздохнул и наконец посмотрел на меня:

– Послушай, это просто бизнес. Тебя это не касается.

Мне хотелось закричать, что все, что происходит в этом доме, меня касается, потому что я его жена. И в животе у меня наследник или наследница его компании.
Но я молча лежала и грустно размышляла о том, насколько я на самом деле знаю этого человека.
* * *

Снова ночь. Я слушаю кваканье маленьких лягушек в рисовых полях. У соседей работает телевизор. Вдалеке завывает сирена.

Я вспоминаю тот день, когда меня тоже везли в «скорой». Свекровь сидела рядом и держала меня за руку. Я хотела отнять руку, но была парализована страхом.

Вся эта кровь на полу ванной комнаты. Неужели я потеряю ребенка? Если я сделаю неловкое движение, если я просто попытаюсь освободить руку – неужели он навсегда покинет меня? Мой сын. Наследник.

Сирена провезла нас по улицам Токусимы, через все светофоры, через все повороты, и смолкла в воротах университетской больницы. Для матери Юсукэ не имело никакого значения, что я уже выбрала акушерку – милую женщину, которая, по слухам, приносила роженицам землянику. Я уже в мыслях видела, как она вытирает мне пот со лба влажной салфеткой. Но очутилась я в старом здании с потрескавшимися стенами и потолком в пятнах, однако с новым оборудованием и известными (по крайней мере, в здешней префектуре) врачами.

– Здесь мне удаляли желчный пузырь, – сказала свекровь. – С тобой все будет хорошо.

Она едва успевала за каталкой, семеня так, будто кимоно мешало ей идти. Идти быстрым шагом было бы неэлегантно. Но тем не менее она не отставала ни от санитаров, ни от медсестер, которым меня передали. Меня провезли по коридору и подняли на лифте. Я испугалась, что свекровь пойдет за мной и в смотровой кабинет, но тут медсестра указала ей на стул.

Я надеялась, что она пойдет домой, и точно знала, что она этого не сделает. Я не хотела делить с ней свое горе, если случится самое страшное и я потеряю ребенка. Я ждала Юсукэ. Я позвонила ему на работу и оставила секретарше сообщение. Он был на каком-то дальнем объекте, и звонок его сотового затерялся в реве экскаваторов.

Вошел врач. Молодой, лет тридцати-тридцати пяти. Моей акушерке – по меньшей мере пятьдесят. На двадцать лет больше опыта.

– Здравствуйте! – жизнерадостно поздоровался он и даже протянул руку для рукопожатия («Что, слишком много кофе выпил за завтраком?»). – Я доктор Охара, старший врач отделения акушерства и гинекологии.

Ладонь у меня была потной от страха, но я все же ответила на его рукопожатие. Он не вытер руку о халат (очко в его пользу), натянул резиновые перчатки и начал осмотр.

В кабинете собралось много народу – медсестры и вовсе посторонние, похоже студенты-медики. Все они молча смотрели. Доктор Охара намазал мне живот гелем и повернулся к монитору аппарата ультразвукового исследования.

– Видите? Это его сердце бьется! – Доктор Охара потрепал меня по плечу. – С ним пока все нормально, но оставшееся до родов время вам придется провести в постели.

Я кивнула. Да все что угодно. Я на голове простою эти два месяца, если понадобится.

Врач закончил осмотр, меня переложили обратно на каталку и вывезли в коридор.

Мать Юсукэ тут же оказалась рядом.

– С ребенком все нормально?

– Мой муж здесь? Он едет?

– Что с ребенком?

Я дотронулась до живота и сказала:

– Он жив. Что с Юсукэ?

Меня положили в палату с еще тремя женщинами. Друг от друга нас отделяли только легкие синенькие занавески. Я лежала на койке и старалась не двигаться. Три телевизора передавали три разных передачи. Пришли и ушли три набора родственников. Свекровь горестно вздыхала.

Когда приехал Юсукэ, две моих соседки уже спали, тихо похрапывая. Часы посещения давно закончились. У третьей телевизор периодически взрывался ненатуральным смехом.

Я услышала шорох отдергиваемой занавески и открыла глаза. Юсукэ. С поникшими плечами. Рот сжат в жесткую линию.

– Привет. – Он поцеловал меня в лоб. – Прости, что не приехал раньше.

«А почему?» – хотела сказать я. Или: «Что у тебя там было такого важного, что не могло подождать до завтра?» Но груз этого ужасного дня вдруг обрушился на меня, и я заплакала.

– Я так испугалась! – Меня хватило только на это.

Юсукэ присел на край кровати.

– С ним все будет хорошо. Он же Ямасиро. – Он улыбнулся. – Да и тебя так легко не сломать.

Я вытерла слезы и показала Юсукэ распечатанные снимки УЗИ-сканера – светлые завихрения в темноте матки. А затем продиктовала ему список вещей, которые он должен был принести.

Во-первых, мне нужен альбом для рисования, цветные карандаши и пастельные мелки. Буду рисовать, не вставая с постели, как Фрида Кало после операции на позвоночнике. Я видела ее фотографию, где она так рисовала: сигарета в одной руке, кисточка в другой. Она много времени провела в постели – сначала из-за полиомиелита, потом после чудовищного несчастного случая, когда металлический прут проткнул ее матку, и после нескольких операций на позвоночнике.

Фрида Кало была калекой, но все же ей удавалось жить насыщенной, полной страсти жизнью. Взять хотя бы ее брак с художником Диего Риверой или ее романы со Львом Троцким и Исаму Ногути.

Ногути некоторое время жил на этом острове. Ему нравились камни Сикоку. У него была студия где-то на севере, и Юсукэ обещал меня туда отвезти. Но это произойдет не скоро. Сейчас мне необходимо соблюдать постельный режим – но я, по крайней мере, могу рисовать. И я намеревалась нарисовать не меньше, чем Фрида Кало.

В перерывах между рисунками и набросками я буду учить кандзи. Я дала Юсукэ перечень книг, которые будут нужны мне для изучения китайских иероглифов. Я уже знала около пятисот символов и рассчитывала до рождения сына выучить еще шестьдесят.

Еще он должен был принести мне несколько романов и, хорошо бы, томик стихов.

В списке также были туалетные принадлежности и лакомства. Я попросила его принести и пару шелковых шарфов, чтобы повязывать шею или голову. Скорее всего, какое-то время мне не удастся принять нормальную ванну, поэтому мне нужно было хоть что-то, что превращало бы меня из ламантина в богиню.

Он аккуратно сложил листок и засунул его в нагрудный карман рубашки. Затем взял расческу со столика и стал расчесывать мне волосы.

Утром он принес все, что я просила. Я понемногу переставала на него злиться. Я взялась перечитывать «Загадку» в четвертый или пятый раз. Днем приехала мать Юсукэ со стопкой банных полотенец и сумкой мандаринов – чудовищно огромной, как мне показалось.

– Нет, нет, нет, нет! – воскликнула она. – Никакого чтения!

Я оторвалась от книги, пальцем отметив место, где читала.

– Это плохо для ребенка, – объяснила она. – От чтения мозг сильно возбуждается.

«Загадка» никак не тянула на триллер, да и знала я ее почти наизусть. Я бы могла сказать, что читаю скорее для того, чтобы отвлечься, а совсем не ради острых ощущений, но она бы вряд поняла.

Она протянула руку, и я отдала книгу – думала, что она просто хочет прочитать аннотацию на обложке. Но она высыпала из сумки мандарины и положила книгу туда.

– Никакого чтения.

Я не стала напоминать ей, что я два месяца буду лежать в постели и занятий у меня не так уж много.

– А что я тогда должна делать? – спросила я, стараясь не терять терпения.

– Ты должна думать о ребенке и не должна волноваться.

Я медленно кивнула. Как будто я и так не думаю о нем все время. Как будто можно не волноваться, когда она врывается ко мне в палату и отбирает у меня книги.

Я закрыла глаза и притворилась, что сплю. Она начала клацать вязальными спицами, но я не стала смотреть, что она вяжет. Хорошо бы это был шарф для Юсукэ или носки – чтобы оставить на алтаре для покойного мужа. Плохо, если это свитер или шапочка для маленького ребенка. Мне казалось, это что-то вроде дурного знака.
Прошло несколько минут, и я по-настоящему уснула. Проснулась я, когда медсестра принесла ужин. Свекровь исчезла, и с ней биография Блондель Мэлоун. Зато у телевизора высилась пирамида из мандаринов.
* * *

В первый раз Кея забрали у меня, когда он родился.

Итак, я лежала в палате с еще тремя беременными женщинами – у одной уже три раза был выкидыш, две другие ждали по двойне. За несколько дней мы все перезнакомились и теперь дружески общались, хотя я сомневалась, что увижу кого-нибудь из них после того, как меня выпишут из больницы. Но, как водится, мы обменялись адресами и пообещали посылать друг другу новогодние открытки и фотографии наших детей. Как водится, мы рассказывали друг другу о мужьях и гинекологических осмотрах. Мы создали в палате ту доверительную атмосферу, которая была бы невозможна в реальном мире.

В тот вечер, когда Кей появился на свет, Марико, у которой должны были родиться мальчик и девочка, вдруг заявила:

– Давайте закажем пиццу! Есть хочется.

Ничего удивительного. Мы были беременны. Когда нас не тошнило, мы умирали с голоду. Мы молча полезли в кошельки и стали выгребать оттуда мелочь и мелкие купюры. Ходить к банкомату в холле нам не разрешали, поэтому мы часто сидели без денег. Но в тот вечер у нас хватило на большую порцию немецкого картофельного салата и две пиццы – с соусом карри, и еще одну с ананасом и кукурузой.

Марико заказала все это по телефону, и мы стали ждать.

– Жаль, что пива нам нельзя, – сказала Риса, у которой тоже была двойня на подходе.

– Да, пиво было бы в самый раз, – согласилась Тамаки.

Даже просто подумав о запотевшей кружке «Асахи», я захотела в туалет. Накануне медсестра разрешила мне пользоваться туалетом через коридор от палаты. Я слезла с кровати и поковыляла к двери, опираясь на стойку капельницы, чтобы не упасть.

Я уже две недели не вставала с постели. До туалета было всего-то метров десять – но я совершенно выдохлась. Я стянула трусики и почти упала на унитаз. И чуть не потеряла сознание.

Белые крахмальные трусики были перепачканы кровью. Кровь стекала в унитаз. Меня прошиб пот. Я нащупала кнопку вызова сестры и давила на нее до тех пор, пока за мной не пришли.

Забросив мою руку себе на плечи, сестра довела меня до кровати. Я была словно раненый солдат, покидающий поле битвы. Как сквозь дымку, я видела своих соседок. Они глядели на меня с ужасом, а у меня не было сил на объяснения.

Медсестра ушла, чтобы вызвать доктора, и скоро вернулась с креслом-каталкой. За ее спиной стоял разносчик пиццы. Запахло пряностями. Я через силу пошутила:

– Оставьте мне кусочек. – Вряд ли после всего у Марико, Рисы и Тамаки еще остался аппетит.

Через несколько минут я уже лежала на операционном столе. Сначала со мной был интерн, но потом пришел врач и отстранил его.

– Будем делать кесарево сечение, – тщательно выговаривая слова, сказал он по-английски и добавил, обращаясь к медсестре: – Позвоните ее мужу.

Я готовилась к естественным родам. Несмотря на то что Юсукэ все время был занят и не ходил со мной на курсы по методу Ламазе при районном центре здравоохранения, я все же хорошо подготовилась. У меня в сумке лежал диск с кельтской арфовой музыкой, который должен был помочь мне успокоиться. Я планировала поставить шампанское на лед перед тем, как отправиться в родильную палату. Сомневаясь, стоит ли Юсукэ записывать на камеру это событие, я, тем не менее, была твердо уверена, что он будет присутствовать.

Но его со мной не было.

Через двадцать минут операционная уже была полна незнакомых людей. Их лица были скрыты под голубыми хирургическими масками. Один из них велел мне лечь на бок и свернуться в клубок. В позвоночник проникла игла. Я почувствовала, как меня протерли антисептиком, и немного погодя – как скальпель разрезал живот. Но боли не было. А потом мне показалось, будто внутри меня бьется рыба, и доктор сказал:

– Это мальчик. Очень красивый.

Я успела увидеть его мокрую черную головку, а потом его унесли. Сестра начала меня зашивать.

– Почему они не разрешают мне увидеть его? – в десятый раз спросила она. – Почему я не могу увидеть собственного внука?

Я в десятый раз объяснила, что в блок интенсивной терапии новорожденных пускают только родителей.

– Но я его бабушка!

Ей пришлось ждать всего неделю. Некоторых младенцев держали там месяцами, в окружении капельниц и аппаратов искусственного дыхания. А я через неделю сказала ей, что Кей достаточно окреп для того, чтобы поехать домой.

– Завтра? – как-то напряженно переспросила она. – Его нельзя везти завтра.

– Но так сказал врач.

Она подвела меня к настенному календарю с фотографиями членов королевской фамилии и показала на дату.

– Завтра буцумецу . Привозить его домой в этот день – плохой знак. Лучше подождать до дня дайтан . Он наиболее благоприятен.

Итак, по мнению свекрови и календаря, везти Кея из больницы домой можно только через три дня – для меня целая вечность.

– Это какой-то предрассудок, – не удержалась я.

Ее глаза потемнели.

– Я привезу его завтра.

Она поджала губы, но решила дальше не спорить – однако долго еще ворчала себе под нос.

Тем вечером, когда я вернулась из больницы, она пришла ко мне в комнату с коробкой.

– Я купила это для Кея, – сказала она. – Чтобы он носил это, когда приедет из больницы.

Я подняла крышку. Там была белая распашонка с лентами.

Еще она принесла корзину для переноски малыша, в которой было несколько подушек и стеганое одеялко с медведями. Я представила, как выношу Кея в этой корзине из дверей больницы. Он будет выглядеть, как маленький паша.

Утром мы поехали вместе – свекровь, Юсукэ и я. Окасан для такого случая надела туфли и строгий костюм. Она осталась у двери блока ИТН, нервно теребя свою сумочку. Мы с Юсукэ вошли в блок, тщательно вымыли руки и лицо, надели халаты и маски. Юсукэ сжал мое плечо:

– Готова?

Под наблюдением медсестер мы переодели Кея из больничной одежды в купленную свекровью распашонку, положили его в корзину и хорошенько укрыли одеялом. Медсестры расчувствовались. Одна даже смахнула слезу.

–  О-сэва-ни наримасита , – сказал Юсукэ и низко поклонился.

Врачи и медсестры тоже поклонились и пожелали малышу доброго здоровья.
Юсукэ взял корзину, и мы вышли из блока ИТН. Едва за нами закрылись двери, как окасан подскочила к корзине и выхватила из нее Кея. Она так и несла его на руках – к лифту, по коридорам, к машине. Юсукэ шел радом с ней. Я семенила позади, стараясь не отстать.
* * *

Я не видела ни одного портрета Джорджии О’Киф [8] , но на нее впервые обратили внимание именно благодаря тем ее наброскам, где были изображены люди.

В то время, когда она преподавала в Колумбийском колледже в Южной Каролине, она нарисовала дочь одного профессора и подарила ему рисунок. Она любила детей и отчаянно хотела стать матерью, но Стиглиц [9] был против. Он оберегал ее чистый творческий дух и считал, что ребенок будет отвлекать ее от искусства. Кстати сказать, у него-то были свои дети.

И может быть, он был прав. Если бы она забеременела, возможно, мир никогда не увидел бы ее чувственных цветов, ее черепов в пустыне. А если бы их не было, то, может быть, и я в свою очередь не нарисовала бы пенистое море и колючие сосны Японии. Мне нравились ее фотографии – сильная женщина в белом платье, за спиной – бесконечная песчаная пустыня. Я представляла, каково ей было так далеко от дома (она родилась в Сан-Прерии, штат Висконсин) в чужом краю, где над головой наливается бурей темно-синее небо, а под ногами цветут кактусы.

Она очень хотела детей, но Альфред Стиглиц – тот самый, кто владел студией, кто выставлял работы Джорджии и делал эти знаменитые фотографии, где она в белом платье, – он говорил «нет». И она рисовала.

Когда родился Кей, я вдруг потеряла всякий интерес к искусству. Он был моим лучшим созданием, и ни карандаш, ни кисть не смогли бы даже приблизиться к совершенству его кожи, мягкой, как дождь. Его пухлых щечек. Пушистых волос. Его запаху – сладкому аромату кожи на голове и запаху его влажного молочного дыхания и чистого пота.

Было время, я могла долго стоять перед картиной, углубляясь в нее, пытаясь ее понять. Теперь мне было все равно – мне хотелось смотреть только на моего мальчика. Самого красивого на свете.

Первые недели после рождения Кея, после того, как его выпустили из инкубатора и отдали мне, я постоянно была с ним. Я носила его на груди в специальном рюкзаке-«кенгуру» и кормила каждые два часа. Два месяца мы были с ним неразлучны, но тут свекровь заявила, что мне просто необходим отдых.

– Сходи куда-нибудь, погуляй, – сказала она елейным голосом. – Каждая мать должна время от времени отвлекаться от материнских обязанностей. Мы с Юсукэ здесь. С ним ничего не случится.

Мне не хотелось оставлять Кея, но я с минуту подумала, неуверенно улыбнулась и отстегнула рюкзак.

Мать Юсукэ взяла его на руки и проводила меня до двери.

Я вышла на солнечный свет. Вначале я двигалась неуверенно, потому что не ощущала привычной тяжести сумки, но скоро привыкла.

Теперь, когда у меня был Кей, мир выглядел по-другому. Мимо пролетела стрекоза, и я подумала, что пройдет несколько месяцев, и он с восторгом будет следить за полетом существа с почти невидимыми синеватыми крылышками. Он в первый раз в жизни прикоснется к лепесткам космей, стеблям травы, головкам одуванчиков. Каждый шаг будет для него познанием чего-то нового.

К тому времени, когда я вернулась домой, моя грудь уже набухла молоком. На футболке проступили мокрые пятна. Я сбросила ветровку и пошла искать Кея.

Я нашла его в гостиной. Юсукэ валялся на татами и читал газету. Свекровь держала моего сына на руках и кормила его из бутылочки.

– Что вы делаете! – воскликнула я. – Вы же знаете, что я кормлю Кея грудью!

Она пожала плечами:

– Он хотел есть. Он заплакал, а тебя не было. Юсукэ сходил в магазин за молочной смесью.

– Вы не имеете права! – Я выхватила у нее бутылочку.

Она посмотрела на меня так, словно я дала ей по щечину.

– Я ничего такого не сделала. Он мой внук. Сын моего сына.

Кей уже плакал.

Она стала его укачивать, но я отобрала его, развернулась и вышла из комнаты.

1997

Я пытаюсь представить, каково это – по собственной воле оставить своего ребенка на попечение другого человека. Я мешаю мамалыгу, а Вероника сидит за кухонным столом и курит. Что она чувствовала, когда уезжала из Джакарты, оставляя сына с бабушкой?

– И что ты готовишь? – спрашивает она.

– Креветки с мамалыгой. Хорошо для души.

Она криво улыбается. На нее не произвели никакого впечатления «Спагетти-Оу», которыми я кормила ее в прошлый раз. Но я знала, что она все равно все съест.

– Еще выпьем? – спрашиваю я.

– Ну еще бы. – Она протягивает мне пустой стакан.

Мы пьем дайкири с арбузным соком. Я до краев наливаю ей густого розового напитка и спрашиваю:

– Ну, как у тебя продвигается с Симой-сан?

– Нормально.

Я уже знаю, что они ужинали вместе в ресторане. Он присылает ей китайские розы и сантан . Вероника подозревает, что и то и другое ввозят из Филиппин.

– Думаешь, он сделает предложение?

Она вздыхает и смотрит в окно. В окне пальмы, выбеленный солнцем песок, горизонт.

– Уже сделал. Он говорит, что Луис может приехать и жить с нами. И мама тоже.

Ясно, что она не любит Симу-сан и даже не испытывает к нему сексуального влечения. И так же ясно, что она выйдет за него замуж.

– Ты еще можешь встретить кого-нибудь другого, – говорю я.

Она качает головой, волна гладких черных волос приходит в движение.

– Я скучаю по Луису. Не хочу больше ждать. Устала от «Ча-ча-клуба».

От этого разговора мне становится тоскливо. Вроде бы пора есть, но тревожное ощущение перебивает всякий голод. Мамалыга густеет. Значит, готова.

Вероника пожимает плечами и показывает на стол, на котором расставлены бумажные тарелки.

– Давай есть, – говорит она.

Делать нечего, надо есть.

* * *

На юге небо наливается фиолетово-черным. Я включаю телевизор, чтобы узнать, что происходит. На синеве океана – белое вращающееся пятно. Сюда идет тайфун.

Снимок со спутника сменяют улицы Нагасаки. Там страшный ливень. Женщина в туфлях на высоких каблуках бежит по тротуару, стараясь не попасть в особенно глубокие лужи. Порыв ветра выворачивает ее розовый зонт наизнанку. Затем традиционные кадры портов и аэропортов: переполненные залы ожидания, табло, где светится «отменено» против каждого рейса самолета или парома.

На снимке шторм выглядит угрожающе, но я не боюсь. Я уже давно не закрепляю предметы и не запечатываю окна. Открываю окно. В лицо бьет порыв ветра. «Ну давай!» – кричу я.

Оконное стекло дрожит.

Я проверяю, есть ли у меня свечи. Вино. Сигареты. Потом просто жду.

Через три часа приходит тайфун. К этому времени я уже выпила четыре бокала мерло и чувствую некоторую легкость в голове. Мне хочется познакомиться поближе со зверем, ревущим за стенами дома.

Я с трудом открываю дверь. Мгновенно промокаю до нитки. По улице летают ковры, деревья гнутся под ветром.

Люди погибают в тайфунах обычно потому, что делают глупость и в самую круговерть оказываются вне дома. А потом мы читаем о том, что кого-то убило носящимся в воздухе мусором, чью-то машину смыло с дороги.

Но я не считаю, что делаю глупость. Мне просто нужно почувствовать напор ветра, злые удары дождевых капель. Я хочу на своей шкуре ощутить мощь природы.

Постояв так несколько минут, я захожу обратно в дом, вытираю натекшие с меня лужи и лезу в ванну.

Утром небо уже чистого голубого цвета, но ветра еще хватает на то, чтобы гнать к берегу тяжелые волны.

Я надеваю купальник, сверху джинсы и футболку и иду на пляж. Всего семь часов, а серфингисты уже тут как тут. Эрик, разумеется, тоже.

Я стою у кромки пляжа, волны лижут мои кроссовки. Эрик летит по склону волны в мою сторону – грациозно, как в балете. Спрыгивает с доски, тут же оборачивается к морю и высматривает следующую хорошую волну. Можно его позвать, но я жду, когда он сам заметит меня.

– Ты рано встала, – говорит он. А затем, всмотревшись мне в лицо: – Что-то случилось?

– Эрик, – мой голос пресекается – это мое первое слово за день. – Научи меня кататься.

Он долго на меня смотрит. Сначала я думаю, что он сейчас рассмеется, но он обнимает меня за плечи мокрой рукой и говорит:

– Подожди секунду. Достану тебе доску.

Мы с Эриком отплываем ярдов на сто от берега. Я лежу на куске стекловолокна, гребу руками и изо всех сил стараюсь не свалиться. Волны подходят спереди, хотят отправить меня на дно морское. В их шуме я слышу слова: «Ты слишком стара для этого. Твое тело разрушено сигаретами, выпивкой и горем. Возвращайся на берег, на твердую землю. Там твое место».

А что мне там делать? Рисовать? Не хочу я больше рисовать это море. Ни пляж, ни серфингистов, ни черные сосны на парковке. Хочу погрузиться в воду, обновиться, очиститься. Если я верну себя, то смогу вернуть и сына. По крайней мере, так я себе говорю, отплевываясь от попадающей в рот соленой воды.

Поворачиваю голову, набираю воздуха и кричу Эрику.

– Что? – спрашивает он.

– Я говорю, кажется, не стоит этого делать. Я не в форме.

Он ухмыляется:

– Да ладно, не прибедняйся. Еще пару ярдов.

И я опять вскапываю воду. Мышцы ноют, наливаются тяжестью. Да, он был прав. Надо было йогой заниматься.

И вот, когда сил уже почти не осталось, Эрик говорит, что все, мы приплыли.

– Теперь развернемся и поплывем к берегу. – Он дышит так, будто сидит в тенечке и пьет холодный чай.

Я цепляюсь за доску, словно жертва кораблекрушения. Вода вздыхает, доску качает вверх-вниз и из стороны в сторону.

– Большая идет, – говорит Эрик, оглянувшись через плечо. – Постарайся не свалиться с доски.

Вначале я чувствую, как волна брызжет мне на плечи, а затем поднимает меня, несет к берегу и оставляет на песке. Я вытаскиваю из волос водоросли.
– Вставай, – говорит Эрик. – Попробуем еще раз.
* * *

Мы с Эриком договорились, что он поможет мне подобрать доску. Он забирает меня у подъезда, и мы едем к магазинчику, который называется «Серф-Боб». Судя по вывеске, магазин уже должен быть открыт, но ставни на окнах опущены, дверь заперта.

– Закрылся, что ли? – говорю я.

Эрик пожимает плечами:

– Да нет, просто владелец живет по ава дзикан – токусимскому времени.

А, понятно. Южная лень.

– Пойдем тогда кофе выпьем. – Чуть выше есть кафе. Внутри пусто, только парень с конским хвостом читает книгу комиксов – толщиной с телефонный справочник.

Хозяин не спеша протирает стойку и не обращает на нас никакого внимания. Потом все же подходит и принимает заказ. Наверно, тоже живет по ава дзикан .

Эрик поглядывает в окно – следит, не появился ли Боб или Кендзи, или кто там работает в этом магазине. Он очень серьезно отнесся к нашей экспедиции. Все уши мне прожужжал про ганы, трастеры, твинзеры. Я в основном пропускала его объяснения мимо ушей и поняла только, что он говорит про форму и расположение плавников на доске. Я и так узнаю свою доску, как только увижу ее. Не нужно мне ничего сложного.

– Если она будет держать меня на воде – уже хорошо, – говорю я.

Эрик не слушает. Он принимается рассказывать про свою первую настоящую доску, которая назвалась «Ликвид шредер» и у которой было виниловое покрытие авиационного качества и стрингер из перуанского ореха.

– Да, дружище, она была просто сногсшибательная, – говорит он, хватая меня за руку. – Мы с ней поехали на Гавайи и скатились по самой большой волне из всех, что я когда-либо видел. Эта волна была примерно…

Минут пять я пью кофе, а потом за окном мелькает яркая рубаха. Эрик тянет меня за руку – это продавец из «Серф-Боба».

Он здоровается с заспанным парнем, который возится с замком. Наконец ключ поворачивается, и мы заходим внутрь.

Воздух в магазинчике затхлый, как будто тут несколько дней не проветривали. Товар расставлен и разложен везде, где только можно. Несколько досок даже подвешено к потолку. Я молча стою, пока Таро показывает, что у него есть. А у него есть лонгборды, скимборды, ниборды, доски моделей «Хула герл», «Чилибин», «Файв дотерс», «Фуркат эпокси»…

Мне становится скучно.

– Покажите мне что-нибудь самое простое.

Таро кивает.

– Какой у вас рост? – Не дожидаясь, пока я отвечу, он отмеряет его рукой в воздухе и уходит в глубину магазина. Возвращается с ярко-розовым буги-бордом.

Я вздыхаю, качаю головой и говорю Эрику:

– Слушай, я не хочу показаться невежливой, но у меня того и гляди случится приступ клаустрофобии. Давай выйдем на минутку?

Эрик согласен. Мы идем к задней двери, стараясь ничего не задеть и не уронить. Одно неловкое движение – и весь ряд ноузрайдеров повалится ко всем чертям.

Таро идет за нами. У него в руках откуда-то появились три банки «покари свэт». Мы встаем под черную сосну и пьем.

– Эй, а это что? – У стены стоит потрепанная доска – краска облезла, вся в царапинах.

– Да выбросил кто-то, – говорит Таро. – Мимо помойки проходил, забрал. Все собираюсь до ума довести.

– Сколько? – спрашиваю я.

Эрик крутит пальцем у виска – типа, дружище, не дури. Но мне нравится идея купить доску «с прошлым».

– Да ну вас. Я чувствую в ней больше характера, чем в той розовощекой, которую ты мне показывал. И к тому же она уже обкатана.

Таро жмет плечами:

– Ну, дорого точно не возьму. И продам все, что нужно для ее починки.

И я покупаю эту доску.

Мы крепим ее на крышу машины Эрика. Он явно разочарован. Я стараюсь его утешить:

– Не расстраивайся. Сейчас она не очень-то красива, но ты подожди. Удивишься.

Сначала уберу все неровности. А потом, когда научусь на ней стоять, – разрисую.

* * *

У меня выходной, и я не собираюсь тратить его впустую. Я иду в видеопрокат. После утренних мучений с доской руки так болят, что я едва могу достать кассету с верхней полки. Я беру «Год опасной жизни». Когда я еще хотела вступить в Корпус мира, это был один из моих самых любимых фильмов. В исполнении молодого, искреннего Мела Гибсона и холодной красавицы Сигурни Уивер жизнь в стране третьего мира выглядит романтично. Но это еще и очень напряженный фильм. Поцелуй под дождем; тропическая жара, смертельная опасность; военный переворот в третьей по населению стране мира. Яванский театр теней и индонезийские бамбуковые барабаны.

Я скармливаю кассету магнитофону – куплен в «Джуско» еще до того, как я переехала к Юсукэ, – и открываю бутылку шабли. Я помню, Филипп всегда очень тщательно подбирал вино. Честно, не знаю, одобрил бы он смесь бледного французского напитка с жаркой Джакартой.

Я сижу на полу, опершись спиной о стену, и смотрю, как Сигурни меряет бассейн своим изумительным кролем. Мел обаятельно истекает потом. То и дело появляется Линда Хант, в роли маленького китайца-фотографа.

Я представляю себя внутри фильма. Целуюсь с Филиппом под дождем. В Джакарте.

Утром я отменяю бронь на Таиланд. А чем, скажите, Джакарта хуже?

* * *

– Змеи, – говорит Эрик. Я только что сообщила ему, что лечу в Индонезию.

– Что?

– Там в воде много змей. Придется за этим следить.

Я прячу улыбку.

– А кто сказал, что я собираюсь лезть в воду?

Он откидывает назад волосы и потягивается, глядя в синее небо. Голову он больше не бреет. Еще немного, и глядишь – опять скатится к гедонизму.

– Что значит – не собираешься лезть в воду? Индонезия – рай для серфингистов. Бали, Суматра – хорошая волна, «труба». Вода теплая.

Я на доске и стоять-то толком не умею. Не вижу смысла растрачивать первоклассную волну на мои «катания». Я бы на месте моря просто обиделась. Да и нормальные серфингисты засмеют.

Но все равно интересно, какое будет лицо у Филиппа, когда он увидит меня с доской под мышкой. Какие открылись новые грани! Ты думал, что все обо мне знаешь, – ан нет!

И еще будет фотография, я ее пошлю Кею – его мама на десятифутовой волне в Бали-Хай. Может, он покажет ее друзьям. Даже похвастается немного. Одного этого достаточно, чтобы загнать меня обратно в море.

Эрик держится за мной как привязанный. Вода для него – дом родной. В прошлой жизни он явно был чем-то вроде дельфина. Мне начинает казаться, что его и нельзя было толком узнать, не побывав с ним на волне. Он сосредоточен, чист, полон искреннего энтузиазма.

– Вон она идет, – говорит он.

К этой волне я, кажется, опоздала, так что решаю ее пропустить и поглядеть на Эрика. На доске он выглядит небожителем. Вода поднимает меня, бьет в колени, шипит.

Следующую волну я замечаю вовремя. На этот раз успеваю. Встаю на колени как раз тогда, когда волна поднимает меня и несет к берегу. В первый раз в жизни я отпускаю край доски.

– Смотри, Эрик! Без рук!

Я держусь секунд пять, не больше, затем сваливаюсь. Доска подскакивает и ударяет меня по голове.

Наверно, я отключилась на несколько секунд, потому что в следующий момент я понимаю, что это Эрик и что он тащит меня по мелководью. Вот я уже ковыляю сама, отплевываясь. Мы добираемся до берега и без сил падаем на песок.

– Ух ты, – говорю я. Сердце начинает успокаиваться. – Ты спас мне жизнь.

Эрик оглядывается на остальных серфингистов. Некоторые смотрят на нас, другие не обратили внимания.

– Ты преувеличиваешь, – говорит он. – Там было неглубоко.

– Знаешь, что китайцы говорят? Если кто-то спас тебе жизнь, ты ему вечно обязан.

Он вскидывает брови.

– Я теперь твоя рабыня.

Мне почему-то нравится эта идея. Я прямо вижу нас вдвоем, в уютной квартирке, я готовлю и убираю, а Эрик играет с Кеем у камина.

– Вставай, – говорит он. – Ты здорово ударилась. Лоб уже синеет. Надо показать врачу.

К нам подходит парень в шортах с пальмами. Он выловил мою доску.

–  Домо аригато годзаймасита , – говорю я.

Парень кивает и уходит. Бессловесный водный житель.

Эрик видит, что я не падаю и понимаю, что мне говорят, и делает вывод, что можно не торопиться. Мы ополаскиваемся пресной водой, переодеваемся в сухое, крепим доски на крышу его машины и отбываем за первой помощью.

– Этот парень – спец, – говорит он, сворачивая на парковку. – Сечет в восточной медицине. Занимается иглоукалыванием.

Я представляю себя утыканной иголками. Получается что-то вроде дикобраза.

– Ну, не знаю, Эрик. Я нормально себя чувствую. Чуть голова побаливает, и все.

Эрик закатывает глаза, одновременно ставя машину на ручной тормоз.

– Перестань. Хочешь, буду держать тебя за руку?

Мы попадаем в приемную, где журчит механический водопад. Наверное, вместо аквариума, для успокоения нервов. Освещение тихое, приглушенное – ощутимый контраст с резким ярко-белым больничным светом. Уютные диваны приятного розовато-лилового цвета.

– Хорошая обстановка, – говорю я. – Я уже чувствую себя лучше. – Но, взглянув на девушку за стойкой, я начинаю нервничать. У нее кольцо в носу и желтые крашеные волосы. Она читает мангу. Что это за доктор такой, который выставляет такое чудо в приемную? Может быть, медицина для него не более чем хобби? Других пациентов не видно. Такими темпами на жизнь не очень-то заработаешь.

Проходит несколько минут. Девушка отрывает нос от манги и произносит мое имя. Эрик кивает – мол, все будет хорошо. Потягивается и, кажется, собирается вздремнуть.

Я прохожу сквозь занавеску из бусин на веревочках и оказываюсь в кабинете. К счастью, доктор Сато выглядит вполне нормально – коротко подстриженные черные волосы, большие очки в пластиковой оправе.

– Ударились лбом, – говорит он по-английски.

– Да. – Что, на самом деле так заметно?

Он светит фонариком мне в глаза, заклеивает шишку, выписывает рецепт.

– У вас легкое сотрясение мозга. Принимайте вот это, если голова сильно разболится. И не пейте спиртного сегодня.

Неужели моя репутация идет впереди меня?

– Спасибо. – Я дожидаюсь, пока желтоволосая девушка принесет мне таблетки, затем Эрик отвозит меня домой.

Сегодня у меня смена в «Ча-ча-клубе». Господи, как деньги нужны. Хозяин квартиры вдруг вздумал повысить арендную плату, а расходов на адвоката никто не отменял.

Я надеваю вязаное платье. Пускай моя серферская фигура отвлекает от шишки на лбу. Но только я захожу в клуб, как вижу, что мама Морита качает головой. Ко мне подбегает Бетти:

– Что случилось? Он что, тебя избил?

Он? Кого она имеет в виду? Того якудза, который приходил сюда несколько недель назад?

– Меня ударило доской для серфинга.

– Кто-то ударил тебя доской для серфинга?

– Нет. Просто так получилось.

Я собираюсь все объяснить, но тут подходит мама Морита и протягивает мне две банкноты по десять тысяч иен.

– Если тебе нужны деньги, возьми, – говорит она. – Но работать тебе в таком виде нельзя.

Я чувствую, что эти деньги мне еще аукнутся. У мамы Мориты золотое сердце, но от этого она не перестает быть владелицей хостес-клуба. Бизнес есть бизнес. Но деньги я все равно беру.

Вот так и вышло, что я сейчас одна, трезвая как стекло и слежу за домом, где живет мой сын.

* * *

В тот день, когда я ушла от Юсукэ, я потеряла дом, в том числе и ту комнату, которую я наконец-то стала считать своей. Не покривлю душой, если скажу, что не один год прошел под этой крышей, прежде чем я перестала постоянно чувствовать, что я тут «гость» и меня просто терпят. Энергия – тонкая штука, просачивается всюду. Моя энергия понемногу стала задерживаться в этих комнатах, которые поначалу были мне тюремной камерой. Стены начали впитывать ее, она собиралась в углах, словно пыль. Картины на стенах, запах приготовленных мной блюд и соусов, отзвуки музыки, которую я слушала, – даже Юсукэ иногда бессознательно напевал мои любимые песни, – все это были знаки моего присутствия. Мои споры, мои семена.

Вопреки всему, я полюбила этот дом. Его маленькие комнаты. Углубление для ног в полу под котацу – зимой мы сидели за этим японским столиком, грелись и чистили апельсины. Маленький сад, окруженный близко посаженными стеблями бамбука, – попасть туда можно было через широкую раздвижную дверь. Альков, где каждую неделю мы расставляли новую композицию из живых цветов, а картины менялись в зависимости от времени года. Я полюбила ступени из красного дерева, которые вели в нашу спальню, тонкую резьбу на перилах, гладкие столбы, поддерживающие крышу над крыльцом. Тщательно подобранные камни, которыми был выложен пол в ванной комнате.

Временами я так скучаю по всему этому, что мне хочется сжечь свою убогую квартиру. Но я понимаю, что такими мыслями только отвлекаю себя от того, что я потеряла на самом деле.

Уже стемнело, прохожих стало гораздо меньше. Время от времени мимо проходят добропорядочные граждане с собаками на поводке или сигаретами в зубах. Другие, в скользких спортивных костюмах, бегут или идут энергичным спортивным шагом. В темноте никто не обращает на меня внимания. Чтобы не выделяться, я тоже стараюсь не стоять на месте. Завидев какого-нибудь прохожего, я нетерпеливо смотрю на часы, оглядываюсь на дорогу. Когда он исчезает из виду, я снова поворачиваюсь к дому.

На часах девять. В кухне горит верхний свет, в гостиной – торшер. Окна открыты настежь, двери раздвинуты, чтобы впустить вечернюю прохладу. Моя бывшая свекровь считает, что кондиционер – страшно вредная штука. Она скорее будет весь день обливаться потом, чем позволит себе жить в искусственном климате.

Благодаря этой ее привычке я вижу голову сына. Он сидит перед телевизором. Не могу рассмотреть, что идет. Надеюсь, окасан следит за тем, какие передачи он смотрит, – лучше что-нибудь научно-популярное, например о том, как устроен организм человека, или о дикой природе, а не какой-нибудь сериал про полицейских.

На волосах Кея отсвет от телевизора. Я долго смотрю на это.

На часах уже больше десяти. Кей по-прежнему сидит перед телевизором. Она что, забыла, что в это время он уже должен спать? Ведь ему утром в школу. Может, мне стоит сделать анонимный телефонный звонок в службу опеки?

Юсукэ еще нет. Наверно, ужинает где-нибудь с клиентом или – от этой мысли у меня начинает сосать в живо те – кувыркается со своей новой подружкой в лав-отеле.

Мочевой пузырь вот-вот лопнет, надо найти туалет. Что я и делаю. Затем возвращаюсь на свой пост. Мне должно хватить сил до утра.

Теперь свет горит только на крыльце, остальной дом погружен во тьму.

Я знаю, где он спит. Средняя комната на втором этаже. Простая неширокая кровать. Мишень для дартса на двери. Мне это рассказала Майя, но я и так все представляла правильно. Постер с футболистом Накатой Хидэтоси, стеклянный шар с метелью из Диснейленда.

Стою еще час, воюя с комарами и вытирая лицо носовым платком. Набираюсь мужества открыть входную дверь.

Набравшись смелости, берусь за ручку и бесшумно вхожу. Оказываюсь в темной прихожей. Могу поклясться, что слышу тиканье всех часов в доме. Мать Юсукэ посапывает во сне.

Сердце стучит в грудную клетку. В голове совершенно пусто. Я так боюсь, что вот-вот упаду в обморок, но все же предусмотрительно снимаю туфли.

За время моего отсутствия тут ничего не изменилось. Вазы с цветами на тех же местах. Я хорошо помню, какие доски на полу и лестнице скрипят.

Я ставлю ногу на нижнюю ступеньку, и тут в окно врывается вспышка белого света. Фары. Взревел и затих двигатель. Юсукэ приехал.

Проснется его мать или нет – мне уже все равно. Несусь обратно в прихожую, хватаю туфли – в это время Юсукэ хлопает дверцей машины – и через черный ход выскакиваю на улицу. Прячусь в тени от навеса для автомобиля и провожу там остаток ночи, глядя на окно Кея.

Примерно в два часа в кухне загорается свет. Это мать Юсукэ. Она подходит к раковине, наполняет стакан водой. Пьет и смотрит в окно, в темноту. Она в ночной сорочке, которая неопрятно висит на ее худом теле. Она трогает рукой бледную грудь. Я знаю, что там есть шрам. Я его касалась.

1995

Я помню тот день, когда мы с Юсукэ сидели в кабинете врача. Кей спал у меня на коленях. Я переложила малыша поудобнее. В речи врача было много медицинских терминов, которых я не понимала. Но я смогла разобрать два слова «ган» (рак) и «сюдзюцу» (операция).

Я следила за лицом Юсукэ, стараясь по степени его напряженности понять, насколько все серьезно. Глаза у него были сухие. Он кивал – медленно, с пониманием. Казалось, надежда еще есть.

А что, если она умрет? Что там Конфуций говорил о сиротах? Что-то вроде того, что сын навеки привязан к могилам родителей. Моя свекровь верит, что дух ее мужа рассердится, если она утром не поставит ему чашку зеленого чая или не положит на фамильный алтарь сигарету для него, словно это какое-нибудь благовоние.

Юсукэ, по-моему, придерживался мнения, что это все предрассудки, но тем не менее каждое утро вставал на колени перед алтарем и пропевал сутру.

Я ничего такого не делала. Все молча принимали и вежливо игнорировали мое неверие. Что с варвара взять. Вполне возможно, что окасан будет молиться покойному мужу, когда узнает, что у нее рак.

Но, когда мы, поклонившись, вышли из кабинета и я отдала Кея Юсукэ, он сказал:

– Не говори матери про рак, ладно? Скажем, что это доброкачественная опухоль.

У меня упала челюсть.

– Почему?

Если бы я знала, что доживаю последние дни, то слетала бы в Танзанию. Сходила бы во все музеи, в которых еще не была. Ела бы шоколадный торт, когда только хочется, и не экономила бы на массаже и маникюре. И возможно, попыталась бы вылечиться.

– Если мы ей скажем, она потеряет последнюю надежду. У нее иссякнет жизненная энергия. А ей сейчас необходимо быть сильной.

Я не была согласна, но кивнула:

– Хорошо. Я ничего не скажу.

Он посадил нас в машину и пошел забирать мать из палаты, куда ее поместили на время обследования.

Стыдно признаться, но я вдруг представила, что вот она умрет и мы будем жить как хотим. Мне полагалось чувствовать печаль, но печаль тяжела – а мне стало легко.

За несколько дней до операции мы отвезли мать Юсукэ в больницу и помогли устроиться. До операции она будет находиться в палате с еще тремя пациентками. Все они глазели на меня, раскрыв рот, – иностранка! Любопытство победило японскую вежливость. Я бы тоже, наверное, глазела. Делать-то в палате особенно нечего. На столике возле каждой кровати – телевизор, работающий, если бросить монетку в автомат. Из окна – шикарный вид на парковку. А они лежали тут уже несколько недель, и посетителей у них сейчас не было.

Свекровь появилась в палате с помпой. Вошла достойной походкой, в макияже, тщательно причесанная. Церемонно представилась и попросила присутствующих (без макияжа и с волосами в беспорядке) о терпении и помощи: «Ëросику онэгай симасу».

– Это мой сын, – сказала она, показав на Юсукэ.

Юсукэ поклонился и пробормотал приветствие.

Меня она не сочла нужным упомянуть.

Я решила не обращать на это внимания. В конце концов, она болеет. Все равно эти женщины скоро узнают, кто я такая. Я обещала Юсукэ ухаживать за ней, как она ухаживала за мной, когда я лежала в больнице.

Окасан села на краешек кровати. Спина прямая, ноги поджаты и висят в воздухе, на несколько сантиметров выше пола. Руки на коленях, ладони сложены. Вздохнула.

– Здесь неплохая еда, – сказала я, чтобы как-то ее ободрить.

Она фыркнула.

А, ну да. Я же не вижу разницы между блюдом, приготовленным на газу, и тем же блюдом, приготовленным на электрической плите. И считаю, что тайский рис не менее вкусный, чем японский. Да что я вообще могу знать о еде?

Вошла медсестра. Она принесла пижаму.

– Пожалуйста, Ямасиро-сан, переоденьтесь в это.

Свекровь даже не обернулась. Медсестра так и осталась стоять с пижамой в руках. Сразу стало ясно, что они с моей свекровью еще намучаются. В конце концов медсестра положила пижаму на кровать и вышла.

Следующим утром, накануне операции, я отвезла Кея к соседям, снабдив его кучей самых любимых книжек и игрушек.

Он начал плакать, как только я повернулась спиной. Этот плач звучал у меня в голове весь день. Я слышала его и когда ехала в больницу. Работало радио, мозг отыскивал темы для разговора со свекровью, которые помогли бы мне продержаться следующие шесть часов.

Я внесла в палату аккуратный сверток. В нем были мандарины, пижама из дома и инструмент на длинной ручке, которым она массировала спину. Еще фотография Кея, где он дурачится – натянул штанишки на голову и показывает язык. Я решила, что она отвлечет ее от мрачных мыслей.

Она что-то проворчала, когда я отдала ей сверток, но улыбнулась, увидев фотографию. И тут же поставила ее рядом с телевизором.

Я заметила, что у ее соседки на лице кислородная маска. А вчера она дышала сама. Трудно, наверно, сохранять присутствие духа, когда людям вокруг с каждым днем становится хуже.

– Это ваш мальчик? – спросила другая пациентка. Она только что подошла, опираясь на стойку капельницы.

– Да, – ответила я. Наверняка она все уже обо мне знает.

–  Кавайи , – сказала она. «Симпатичный».

Стараясь не обращать внимания на то, что у нее лысая голова, я посмотрела ей в глаза и сказала:

– Спасибо.

Когда она забралась к себе на койку и включила телевизор, окасан наконец заговорила:

– Что со мной не так? Я должна знать.

Я замерла. Я думала, что мы поговорим о погоде или о том, как поживают ее орхидеи. У меня в запасе было несколько историй о ее любимом внуке. Я не готовилась к разговору о ее диагнозе.

– Поговорите с Юсукэ, – сказал я. – Я поняла не все, что говорил доктор.

Она вздохнула.

– Я с ним говорила. Небольшая киста, сказал он. Не о чем волноваться. Но я знаю, что он врет.

Я отвернулась, чтобы она по глазам не узнала правду.

– Я заварю вам чай.

Я чуть не сбежала. Дверь была всего в трех футах от меня. Можно было придумать какой-нибудь предлог – Кей температурит, родители должны позвонить из Америки. Возможно, даже удалось бы уйти красиво. Но когда я сделала чай и подала ей чашку, она заговорила о чем-то другом.

Время летело быстрее, чем я ожидала. Приходили посетители, приносили деньги и пирожные. Я угощала всех чаем и расставляла складные стулья. Пришли женщины из кружка по икебане и с занятий английским, которые посещала свекровь. Юсукэ зашел на полчаса.
Посетители так утомили окасан, что она уснула сразу же, как только закрылась дверь за последним из них. Я сидела рядом и листала журналы, стараясь разобрать, кто из японских знаменитостей с кем спит.
После того, как мать Юсукэ переодели в синюю одежду для операции и положили на каталку, после того, как мы с Юсукэ пожали ей руку и сказали все ободряющие слова, мы перешли маленькую комнату для ожидания.

Там ждали окончания операции и другие люди. Некоторые находились здесь уже довольно долго, если судить по остаткам еды в мусорном ведре. Одна женщина спала на длинном диване, сняв туфли и носки и подложив под голову вязанье. Пятки у нее были все в мозолях. Она тихо посапывала. Люди быстро осваиваются в этой комнате, подумала я, и начинают вести себя, как в собственной спальне. Стыду нет места рядом с тревогой и горем. Когда твой близкий человек на операционном столе или в отделении интенсивной терапии, на аппарате искусственного дыхания, вряд ли тебя будет заботить, как ты выглядишь перед посторонними.

Я тоже не стала сильно беспокоиться о пятнах от шоколадного мороженого на футболке Кея. Юсукэ уже несколько дней не брился, глаза у него опухли от недосыпа и чересчур большого количества выпитого виски.

А я перед выходом из дома причесалась и даже слегка накрасилась. Я выглядела хорошо, и в этом было что-то непристойное. Как будто мне следовало размазать макияж, измять одежду.

В углу мужчина прикуривал одну сигарету от другой. Девушка копалась в своем телефоне, несмотря на то что на стене висела табличка, запрещающая пользоваться спутниковой связью. Она лучше смотрелась бы в ночном клубе или в кабинке «Мистера Пончика», а не в этом чистилище.

Юсукэ ходил из угла в угол и вздыхал. Кей некоторое время глазел на наших соседей, а потом стал разорять книжную полку. Дети часто приходят сюда, чтобы в последний раз увидеться с бабушкой или дедушкой. Чтобы получить первый в жизни урок нравственности. Все детские книжки изрядно потрепаны, на некоторых обложки висят, как двери на одной петле.

Кей нашел книгу про корабли и устроился на диване «читать». Я смотрела, как он шевелит своим крохотным розовым ротиком (читает «вслух»). Густые ресницы, ямочки на тыльной стороне ладошек. Как всегда, я засмотрелась на него. Иногда мне даже больно от того, как он красив. Мне захотелось схватить его и прижать к себе, как дети обнимают любимого плюшевого мишку или теплое одеяло. Я могла бы даже чуть-чуть поделиться им с другими людьми в этой комнате, так как знала, что одного его магического прикосновения достаточно для того, чтобы атмосфера здесь очистилась, стала не такой тяжелой. Он заставил бы нас забыть об иглах и скальпелях. Одно объятие – и тревога бы отступила.

Операция длилась четыре часа. Когда хирург назвал нашу фамилию, Юсукэ шагнул вперед, а я взяла Кея на руки. Он уже почти спал – набегался по лестнице. Его живот был набит рисовыми шариками и бананами.

Хирург улыбнулся, и складки на лбу Юсукэ слегка разгладились. Они поклонились друг другу. Юсукэ повернулся ко мне.

– Они удалили все, – сказал он. – Я пойду к ней.

Я кивнула и принялась укачивать Кея. Нечего ему смотреть на бабушку в морфиновом дурмане, с торчащими из предплечий трубками капельницы. Пусть его мир остается идеальным, свободным от горя и болезни – хотя бы еще немного.

Когда Юсукэ вернулся, я отдала ему Кея и пошла к свекрови.

Она казалась такой маленькой на белой кровати. Ее веки затрепетали и открылись. Она что-то прошептала. Не расслышав, я наклонилась поближе.

–  Ган, десу ё ? «Рак, да?»

Я кивнула, однако не была уверена в том, что она меня видит или вспомнит мой ответ, когда отойдет от наркоза.

– Но с вами все будет хорошо, – сказала я. – Врачи все вычистили.

Ее глаза закрылись, она отключилась.
Я положила руку ей на лоб – самый интимный жест из всех, что я позволила себе по отношению к ней.
Я не жалела, что нарушила свое обещание. У нее было право знать правду. Кроме того, она ведь сама догадалась. Два дня спустя, когда я увидела отчаяние в ее глазах, я спросила себя, будет ли она бороться или уже сдалась.

Она почти ничего не ела, говорила, что ее мутит от лекарств. Больничная овсянка остывала и густела. «Ешьте, Ямасиро-сан, – говорила медсестра. – Если не начнете есть, мы переведем вас на внутривенное питание». Она закрывала глаза и сжимала зубы, злясь на весь мир и на один шаг подходя ближе к могиле.

Заглянул доктор. У него были новости.

– Анализ крови хороший, – сказал он. – И шов неплохо заживает.

Как только за ним закрылась дверь, она прошипела:

–  Усо баккари. «Вранье, все вранье».

– Послушайте, – сказала я. – Если вы хотите выздороветь, вы должны надеяться и позитивно смотреть на вещи.

– Тебе все равно, умру я или нет, – ответила она. – Ты даже надеешься, что умру. Я знаю. Я ведь тоже когда-то была снохой.

Я принесла ей рисовые шарики с кислой сливой, пирожные с зеленым чаем, рыбу – все ее любимое, – но она ни к чему не притронулась.

Наконец я не выдержала, привезла Кея и посадила его на кровать с ложкой и пудингом.

– Обатян, скажи «а-а-а». – Кей набрал пудинга и осторожно поднес его к губам бабушки.

Сначала она не хотела открывать рот, но не смогла устоять перед обаянием малыша. Она улыбнулась и попробовала пудинг.
Кей засмеялся и захлопал в ладоши. Я притворилась, что не заметила, что она сдалась.
По утрам, когда Юсукэ уходил на работу, я шла в комнату Кея. Долго смотрела на него – иногда по десять минут, – а потом будила его, щекоча пятки перышком и целуя в живот. Он крутился в постели, улыбался и никак не хотел открывать глаза.

Он был уже достаточно большим, чтобы кататься на трехколесном велосипеде, и самостоятельно умываться, и даже отвечать на телефонные звонки. Но я как маленького относила его к столу, на котором был накрыт завтрак. Он просыпался перед омлетом и треугольными тостами с маслом.

В то время он увлекался динозаврами и все время, пока его рот не был занят едой, перечислял названия этих древних рептилий: мастодонт, тираннозавр, бронтозавр, раптор. Я задавала вопросы, просто чтобы подольше побыть в мире, который так его интересовал.

– А бронтозавры плотоядные или травоядные?

– Они едят траву, – отвечал он профессорским тоном, – значит, травоядные.

– А рапторы?

– Мясо. Плотоядные.

Я взглянула на часы и поняла, что опаздываю. Если не оторвусь от Кея и не займусь делом, то не успею в больницу к завтраку.

Кей отправлялся к соседке, но я все равно упаковала ему ланч и собрала целую сумку игрушек. В карман положила свою фотографию.

Миссис Китагава ни за что не соглашалась брать деньги. Каждый раз, когда я приводила Кея, она говорила о чести и об отсутствии неудобств – но, естественно, услуга за услугу. Я уже начала преподавать английский ее дочери, Майе, по сниженной цене. Так сказать, за бесценок, продавала свой сленг и специфические разговорные выражения.

Кей уже умел одеваться сам, но я сама сняла с него пижамные штанишки и рубашку. Вывернутый анпан-мэн остался лежать на полу. Мои руки касались его спины и живота. Его лопатки выступали, как ангельские крылья. Надышавшись его запахом, я надела на него футболку, помогла продеть руки в рукава. Подняв ногу, чтобы попасть в штанину, он обнимал меня за плечи.

Я много раз видела, как он сам обувался, но сейчас взяла его за ногу и надела на нее кроссовку. Затем другую – на другую ногу.

– Почему я должен идти к Майе? – спросил он. Его лицо выражало уныние, как будто для него это было наказание.

– Потому что обатян в больнице. Ты же сам знаешь.

– Но почему мне нельзя с тобой? Ты сказала, она от этого радуется. Я ее покормлю. – Он потянул меня за руку. – Я тебе помогу.

Да, всякий раз, когда он входил в палату, она мягчела. Она старалась жить. Но Кей не обязан делать так, чтобы ей было лучше. Нельзя столько спрашивать с маленького мальчика. Ему ведь всего четыре.

– Обатян быстро устает. Ей нужно отдыхать, а тебе нечего будет делать, пока она спит.

Он топнул ножкой и сдался.
– Эй, ну ты чего нос повесил, – сказала я и взяла его за щечки. – Я буду по тебе скучать. Сильно.
Я провела тот день – и много следующих – с окасан. Я заваривала ей чай, подавала салфетки, стирала белье.

Я понимающе поддакивала, пока она проходилась по своему списку ежедневных жалоб, следила за тем, чтобы она вовремя принимала лекарство, задергивала занавески, когда ей хотелось вздремнуть.

По вечерам меня сменял Юсукэ. За день мы успевали обменяться буквально несколькими фразами. До того вечера, когда он, как гоночный автомобиль, влетел в комнату, где я спала с Кеем.

– Джил!

Я с трудом разлепила глаза и посмотрела на зеленые светящиеся цифры будильника. Было далеко за полночь. Больница закрывалась для посетителей в восемь, но Юсукэ часто оставался дольше, если его мать не могла заснуть.

– Зачем ты сказала матери, что у нее рак?

Руки у него были сжаты в кулаки. Он напряженно держал их перед собой на уровне пояса. Я приложила палец к губам и показала головой на спящего Кея. Затем вышла к нему под резкий свет холла.

– Я не говорила, – прошептала я. – Она сама догадалась.

Он покачал головой.

– Ты это подтвердила. Могла бы сказать ей, что это не так.

– Она не ребенок, – сказала я, сама повышая голос. – Она имеет право знать.

Он издал резкий смешок.

– Она думает, что скоро умрет. У нее депрессия. Она даже не старается поправиться.

– Прости, – сказала я, хотя чувствовала, что мне не за что просить прощения.

– Прости. Ха! Как будто твое «прости» может помочь! – Он сбежал вниз по лестнице и хлопнул дверью. Настало утро, а он все еще не вернулся.

В тот день я отвезла Кея в больницу на несколько часов. Они вместе с бабушкой складывали головоломку. Она рисовала ему картинки на желтых листках из блокнота. Я сидела в углу. Ни свекровь, ни Кей почти не обращали на меня внимания.
Окасан стало лучше. Через несколько месяцев доктор объявил, что у нее ремиссия. Очевидно, что в ближайшее время она не умрет. Или если все же умрет, то не от рака.
Вернувшись из больницы, окасан вернула себе все королевские регалии. Пробило полночь, бал кончился, Золушка опять на коленях, с полотенцем и ведром мыльной воды.

– Помогай матери, – говорил Юсукэ каждое утро, перед тем как уйти на работу. – Не расстраивай ее.

В его присутствии она была приторно-сладкой и все держалась за него своей худой лапкой. Но как только он уходил, она начинала хныкать. «Посмотри, сколько пыли в углах!» – плаксиво нудела она. Или: «От этого пылесоса у меня болит голова. Лучше протри пол влажной тряпкой!»

Мне казалось, она наказывает меня. Но вот только за что? За то, что я иногда отвлекаю на себя внимание ее сына? За то, что не расшаркиваюсь перед ней и не бросаюсь сломя голову выполнять любой ее каприз?

Иногда мне удавалось отключиться, но в другие дни она успешно портила мне настроение. Я спасалась от нее с помощью книг и фильмов. Искала убежища в общении с моим мальчиком.

Однажды он лазил по ажурной металлической полусфере в парке, а я сидела на скамейке и смотрела на него. Меня изумляла его ловкость. Точность и уверенность его движений.

– Маленькая обезьянка, – сказала я.

Он закинул ноги за перекладину, почесал голову и заверещал как мартышка: «Ки, ки». Затем перевернулся и встал на ноги. При этом из его штанишек выпало несколько камешков.

– Мама, – неожиданно сказал он, – почему ты не любишь обатян?

Я застыла, не в силах произнести ни слова. А он терпеливо ждал ответа.

– Мы разные, – наконец после долгого молчания сказала я. – Нам нравится разная еда, у нас разные представления о жизни. Иногда нам трудно уживаться вместе. Вот и все.

Он снова полез вверх, но на этот раз медленно и задумчиво.

– Потому что ты из Америки.

– Ну… да. – Мне не хотелось объяснять, насколько все сложно. – Частично из-за этого.

Он долез до верха полусферы – словно паук, осматривающий свою паутину.

– А как же отосан? Он не из Америки.

– С ним мы тоже разные. – У меня вдруг все похолодело внутри. Солнце уже садилось, но дело было не только в этом.

Я решила сменить тему.

– Кей, давай слезай. Пойдем домой. Поможешь мне сделать рис с карри.

Он быстро спустился и прижался ко мне.

– А можно я буду чистить морковь?

– Если хочешь, то и картошку тоже.
Мы потихоньку пошли домой, то и дело толкая друг друга, но не разговаривая. Я немного боялась, что если начну говорить, то расскажу ему чересчур много. Уже несколько месяцев я ощущала себя как будто в тумане, не знала, как мне относиться к тому или этому, но под его чистым детским взглядом все приобретало четкость и пугающую определенность.
* * *

Тот разговор на детской площадке. Это не было моментом истины. Не было никакого мгновенного прозрения, меня, что называется, не озаряло. Скорее это напоминало постепенное сгущение газа, превращение его во что-то твердое. Медленное насыщение серого, незаметная трансформация его в черный.

Несколько недель спустя мы сидели за столом и чистили мандарины. Мы уже пообедали – мандарины были на десерт. Кей слез со своего стула и забрался ко мне на колени. Его бабушка нахмурилась.

– Мне кажется, ты уже слишком большой для этого.

Кей никак не отреагировал. Я уже объяснила ему, что обатян не привыкла целоваться и обниматься, что она показывает свою любовь другими способами. Кей и сам это знал. Окасан потакала ему во всем. Но к телячьим нежностям она склонности не имела, это точно.

– Знаешь, – продолжила она. – Я тут подумала, что Кея пора отдать в детский сад. Ему необходимо общаться с другими детьми и следует завести друзей.

Мои руки, обнимавшие сына, непроизвольно напряглись. Он прижался теснее.

– У него есть друзья, – сказала я. – Он играет с детьми в парке.

Это, конечно, была неправда. Во-первых, там часто никого кроме нас не было. А во-вторых, Кей стеснялся подходить к другим малышам, которых в свою очередь отпугивал вид бледной иностранки, всегда кружащей неподалеку.

– Подумай, сколько у тебя появится свободного времени, – встрял Юсукэ. У него тоже появилась привычка хмуриться по любому поводу. – Ты сможешь опять начать рисовать.

Я не хотела рисовать и думала, что вряд ли легко переживу даже временную разлуку с моим мальчиком.

Но в то же время я понимала, что они правы. Кей должен играть и общаться с детьми его возраста. Он научится взаимодействовать в обществе, получит новые впечатления. Ничего этого я не могла ему дать. Узнает, в конце концов, что сладостями и игрушками принято делиться.

А то в этом доме его избаловали до невозможности. Он как какой-нибудь восточный правитель – каждый день новая игрушка, сладости за моей спиной, новые ботиночки сразу же, как на старых появится первая царапина.

– Ладно, – сказала я. И больше ничего не сказала – боялась, что расплачусь.

– Здесь неподалеку есть отличный детский сад, – каким-то чересчур сладким тоном продолжила свекровь. Как будто уговаривала ребенка отдать любимое одеяло. – Ты, наверно, видела детей в форме, проходящих мимо нашего дома.

Да. Видела. Как маленькие солдатики, в темно-синем, – а ведь детей следует одевать в одежду ярких и нежных цветов. А тут эти уродливые пиджачки с блестящими латунными пуговицами.

– Одна моя знакомая раньше была там директором, – с неприятной ужимкой сказала свекровь. – Я уверена, Кей легко пройдет вступительное собеседование.

Мне были неприятны эти закулисные интриги. Даже такая мелочь, как рекомендация от знакомой окасан, омрачит светлый ореол невинности, окружающий моего мальчика. Он идеален. И не нуждается в том, чтобы его пропихивали в какой-то там престижный детский сад.

– Лучше надень костюм, – сказала свекровь, разглядывая мое вязаное платье с высоким воротником.

Я даже накрасила губы. Мне казалось, не обязательно так серьезно готовиться к визиту в детский сад, но мать Юсукэ считала иначе.

Смех, да и только. Но я не стала спорить, а поднялась по лестнице и открыла дверцу шкафа. Художники костюмов особо не носят. Как и неработающие матери. У меня был черный траурный костюм, который я надевала в те дни, когда свекровь проводила церемонии поминовения ее покойного мужа. Он висел в самом углу, от него до сих пор пахло благовониями. Еще у меня был легкий брючный костюм из блестящей темно-синей ткани в полоску. Однозначно не подходит. Может, у нее на время одолжить?

Я спустилась вниз. Она стояла на коленях у котацу и внимательно читала газету.

– У меня нет нормального костюма. Один черный, второй блестящий. Я иду в этом платье.

У нее едва заметно затрепетали ноздри.

– Можно сходить купить костюм, – сказала она после короткого молчания. – Я дам тебе денег. Позвоним и перенесем собеседование на завтра.

Я покачала головой, сказала:

– Это не обязательно. – И по-английски позвала Кея, который был еще наверху.

Кей бегом спустился к нам. Он был в свитере и удобных вельветовых брюках.

– Почему ты его не принарядила хоть немного? – плаксиво сказала свекровь. – У него есть такой хороший галстучек. И отличный пиджачок, который я купила в «Сого».

– Он же идет на собеседование в детский сад, а не в «Сони», – сказала я.

Она фыркнула и посмотрела на меня почти с жалостью. «Какая же ты тупая, как все американцы», – наверно, думала она.

Ну и пусть. Если чтобы попасть в детский сад «Радуга» нужно лебезить, упрашивать и как-то по-особенному одеваться, тогда моему сыну там не место. Может быть, я подсознательно хотела, чтобы из этой затеи ничего не вышло и Кей остался бы со мной. Но не повезло.

Кей вошел в комнату, где сидели воспитатели и учителя, поклонился и сказал:

–  Охайо годзаймасу.
Все засмеялись и захлопали в ладоши. Он им сразу пришелся по душе.
В первый понедельник апреля в комнате для занятий ритмикой расставили складные металлические стулья. На стульях сидело пятьдесят матерей, все как одна с фотоаппаратами или видеокамерами. Некоторые были в кимоно. Они часто дышали, стянутые жестким шелком, и шуршали по полу тапочками. Я наблюдала, как одна из них усаживалась на стул, и вдруг обнаружила, что вместе с ней задерживаю дыхание и прижимаю одну коленку к другой. Матери помоложе и те, у кого в волосах присутствовала цветная прядь, обычно желтая или цвета фуксии, были в костюмах «Ханэ Мори», «Шанель», «Ком де гарсон». Все были накрашены. От запаха лака для волос можно было задохнуться.

Я так увлеклась разглядыванием всего этого великолепия, что чуть не пропустила выход детей. На сцене справа стояло пианино, сидевшая за ним женщина – по-видимому, музыкальный руководитель – стала играть какой-то марш, который показался мне смутно знакомым. Дети выходили в колонну по два, один мальчик, самый маленький, не успевал. Другой приостановился и плюнул в девочку, с которой шел. Девочка отпрянула и начала плакать.

Кей шел примерно в середине. Глядя прямо перед собой, он маршировал под музыку. Я надеялась, что он помашет мне или хотя бы найдет меня глазами, но воспитатели хорошо его натаскали.

Женщина, сидевшая на соседнем стуле, высморкалась в вышитый платочек. У меня тоже было тяжело на сердце. А что, если они превратят Кея в робота? У меня возникло огромное желание выдернуть его из этого бездушного строя и отвести в парк. Свежий воздух, зелень, много места.

Но когда Кей оказался на сцене, он огляделся. Увидев меня, он широко улыбнулся.
Ну ладно. Может, все не так уж и плохо.
* * *

В первый день, который Кей провел в детском саду, часы тикали гораздо громче, чем обычно. Шарканье свекрови скребло по нервам как наждак. До этого я никогда не замечала, насколько темные и мрачные в этом доме углы.

Я целый час только и делала, что вставала, ходила и опять садилась. Я бродила из комнаты в комнату, проводя пальцами по стенам. Я ощущала себя влюбленной девочкой-подростком, чей парень уехал в другой город. В конце концов я села пить чай с окасан, хотя она меня и не звала.

– Интересно, чем он сейчас занимается, – пробормотала я. В моей чашке медленно кружилась пара незатонувших листьев.

Окасан шумно отхлебнула из своей чашки.

– Может быть, ты порисуешь?

Я пожала плечами. Рисовать мне абсолютно не хотелось.

– Почему бы тебе не завести еще одного ребенка, – блеснув глазами, сказала свекровь.

Еще одного ребенка? Как я смогу полюбить кого-то, когда у меня есть Кей? И кроме того, следующий ребенок тоже быстро подрастет, и придется отдавать его в детский сад, чтобы его подготовили к школе.

Я резко отставила чашку.

– Пойду прогуляюсь. Посмотрю на цветущие вишни.

Она с глубокомысленным видом кивнула, и я ушла.

Я надела кроссовки и бродила, пока не заболели ноги. Стараясь поднять себе настроение, я разглядывала покрытые пенным цветом вишневые ветки, которые раскачивались от ветра. Но все бесполезно. Тяжесть ушла из сердца только тогда, когда я увидела Кея в воротах детского сада и обняла его.

Я надеялась, что со временем мне станет легче, я найду, чем занять время, и примирюсь с тем, что мир Кея становится все шире и шире. Он приходил домой с новыми словами, всякими поделками, маленькими подарками от друзей. Мы разговаривали о его воспитательнице, и я видела, что она ему нравится. Меня грызла ревность.

Но с каждым днем дом становился темнее, присутствие свекрови – все невыносимее.

Как-то я налила себе бокал вина, и день показался чуть светлее. Я выпила еще бокал, потом задремала. Когда я проснулась, Кей был в кухне и ел рисовое печенье. Его забрала бабушка.

– Ой, малыш, прости. Я проспала. – И, обращаясь к свекрови: – Вам следовало меня разбудить.

Кей улыбнулся. Похоже, его не беспокоило, что я его не встретила. Он вручил мне свернутый лист ватмана. Я его развернула.

– Это ты, мамочка. Это я нарисовал. Тебе нравится?

Кривой круг, наверху – три торчащие волосины. Чуть пониже два пятна – глаза.

– Нравится. Очень-очень.

* * *

В мой день рождения Кей остался дома с бабушкой, потому что Юсукэ повел меня в ресторан, на кайсэки рёри. Мы сидели на коленях за низким столиком в отдельной кабинке. Дверь бесшумно отъезжала в сторону, официантка с поклоном ставила перед нами изысканные блюда: засахаренные бобы, наколотые на сосновые иголки, особый паштет, рыбу, украшенную желтыми хризантемами. Я слушала объяснения Юсукэ и наслаждалась каждым кусочком. Официантка исчезала, тихо, как кошка, и возвращалась с другими блюдами.

Мы были так заняты, рассматривая блюда, восхищаясь, строя догадки, из чего это приготовлено, наливая саке, что наша трапеза была уже где-то на середине, когда мы добрались до нормального разговора.

– Ну, как у тебя работа? – спросила я.

Юсукэ пожал плечами:

– Работа? Много ее. А что ты рисуешь?

– Ты знаешь, что я ничего не рисую.

– Может, стоит начать.

Я вздохнула.

– У меня затык. Может, если бы у меня была своя студия… – На самом деле мне необходимо было выбраться из этого дома, найти место, которое я могла бы назвать своим.

Юсукэ достал из-под стола маленькую черную коробочку, перевязанную серебряной лентой.

– Что это? – спросила я. И подумала: «Серьги. Бриллиантовые, наверно».

– С днем рождения. – Он снова принялся за еду.

Я потянула за ленту, она упала на стол. Внутри на белой хлопчатобумажной подушечке лежал ключ из светлого металла. «Ключ от дома», – подумала я. Сердце забилось быстрее.

– Это ключ от галереи, – сказал Юсукэ. – Она теперь твоя. Можешь делать с ней все что хочешь – превратить ее в студию, устраивать выставки, вечеринки…

Я смотрела на ключ. Даже трогать его не хотелось.

– А ты? Тебе же важна эта галерея. – А еще это место нас связывало. Так же, как и любовь к искусству.

– У нас заказов под завязку на следующие пять лет. У меня нет времени заниматься галереей. Она будет пустовать. И в любом случае, это больше твое, чем мое. А тебе скучно. Ведь так?

Я закрыла коробочку.

– Спасибо.

Официантка принесла следующее блюдо. Но аппетита у меня уже не было.

* * *

Как-то раз мы с Кеем шли домой из детского сада и остановились возле строящегося дома. Кей с любопытством глядел на мужчин в рабочих комбинезонах на лесах, с сигаретами и молотками.

– А что они делают? – спросил он.

– Дом. – Уже было видно, что он будет просторный и светлый. Свежо пахло деревом. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула этот запах.

Я представила, что мы с Юсукэ и Кеем въедем в этот дом и мой сын будет играть во дворе. Недалеко от дома – не больше чем в ста ярдах – был небольшой парк с качелями и фонтанчиком для питья. Мы могли бы начать здесь с начала, создать свои собственные традиции. Мы могли бы быть счастливы.

В тот вечер, когда Юсукэ вернулся домой, я попробовала поговорить с ним об этом.

Была половина одиннадцатого, он ел ужин, который я приготовила еще ранним вечером, – мясо, слегка пересушенное из-за того, что разогревалось в микроволновке, и чашка риса. Я налила ему стакан пива, еще один, потом сказала:

– Юсукэ, я не могу больше жить с твоей матерью. – Я смотрела в стол, внимательно разглядывала царапины на его поверхности – лишь бы не смотреть ему в лицо.

Было слышно только, как он глотает, жует, опять глотает.

Я подняла глаза.

– Пожалуйста, давай переедем. Так будет лучше для всех.

Он отхлебнул еще пива и только потом ответил:

– Это наш дом. Моя мать принадлежит к нашей семье. Если тебе это не нравится, езжай обратно в свою Америку.

Он же не всерьез это? Или думает, что это я не всерьез. Не может же ему правда быть все равно, уеду я или останусь. Не может же он так спокойно говорить, что выбирает ее, а не меня.

Я решила, что подниму это вопрос в другой раз. Краем уха я слышала, что у него какие-то проблемы на работе – фундамент треснул, плотники подрались, кто-то требует повышения заработной платы. Со мной он о работе никогда не говорил. Считал, наверно, что я не пойму. В последнее время он со мной вообще ни о чем не говорил.

* * *

Я всегда считала, что Филипп принадлежит к тому типу мужчин, которые, заканчивая отношения, сжигают за собой мосты. (Помните, как это было с Лайлой, его бывшей подружкой, которую он бросил, даже не позвонив.) Но я надеялась, что хотя бы застряла у него в мозгу, что он иногда вспоминает обо мне и ему стыдно. Я хорошо к нему относилась и честно себя вела. Рано или поздно, думала я, кто-нибудь обманет его, разобьет ему сердце. И тогда он вспомнит, как бросил меня, и пожалеет.

Но я все равно немного удивилась, когда получила от него письмо. Мать переслала его мне в Японию. Обратного адреса не было, и она не знала, от кого оно. Но я узнала почерк. Судя по марке, отправлено оно было из Голливуда.

Я прочла его у себя в комнате, проследив, чтобы окасан не было поблизости. Мне было немного страшно – не каждый день прошлое хватает тебя за плечо и заглядывает в глаза. Я развернула отпечатанные страницы с логотипом «Двадцатый век Фокс».

...

Дорогая Джил!

Я испытываю странное чувство, печатая это письмо, мы ведь столько лет не виделись и не разговаривали. Однако я думаю, что сейчас самое время возобновить общение. Не так уж часто мы встречаем по-настоящему хороших людей, и поэтому мне кажется, неправильно терять их навсегда. Я до сих пор поддерживаю контакт со своими друзьями, которые живут во Франции, Сенегале, Сьерра-Леоне, Миртл-Бич, Колумбии… Ну, в общем, я бы не хотел навсегда потерять такого человека, как ты. Мне очень лестно видеть среди своих друзей тех, кому хватило духа отправиться в далекую страну, где они никого не знают, остаться там и, невзирая ни на какие трудности, построить нормальную жизнь. Ты к ним относишься на все сто.

Обычному человеку причина, по которой я сел за это письмо, может показаться слегка странной. Я просто не мог, зная, что ты есть где-то на этой земле, не сказать: «Эй, ты хороший человек, что мешает нам быть друзьями?» Разве только то, что мы оказались в разных концах света после того, как уехали из Колумбии. Но ведь есть почта. И вот я подумал, почему бы нам не поговорить, хоть и посредством письма. Мне кажется, письма – очень хороший способ общения.

Жизнь у меня сейчас чуть-чуть другая, чем раньше. Я живу с женщиной, с которой познакомился в Сенегале. Ее зовут Дженнифер. Думаю, она бы тебе понравилась. Она пишет сценарий, а я работаю на телевидении здесь, в Эль-Лэй. Мы вместе уже некоторое время, но пожениться еще не решаемся. У меня несколько друзей недавно женились, и теперь на них просто страшно смотреть. Некоторые их мечты умерли. Этот мир так велик, так зачем его сужать? Важны все знания, все впечатления, какие ты только можешь получить.

А тут такое.

Если будешь мне писать, расскажи, пожалуйста, что-нибудь о японском бейсболе. И скажи своим японским друзьям, что «Шонэн найф» – это группа на века, что их еще ждет мировая слава.
Филипп

Прочитав письмо, я долго-долго сидела на татами. Сердце колотилось, как барабан. Моя жизнь замкнулась в этом городе, в этом доме. У меня не было машины, даже водительского удостоверения. Япония – это узкая полоса островов в самом углу Тихого океана. А остров, на котором жила я, Сикоку, отделен от остальных – от огромных многонациональных городов Хонсю, где ключом бьет жизнь, где мимо Фудзиямы проносятся высокоскоростные поезда. С современным миром Сикоку не соединял даже мост.

Местные жители принимали эту изолированность как должное, но я-то приехала сюда, чтобы расширить границы моего мира, а не сузить их. Я искала свободы, а превратилась в окусан – женщину, принадлежащую дому.

Так меня называли коммивояжеры, когда стучали в нашу дверь: « Окусан! Жена!» А иногда даже: «Мать!» Неужели так пройдет вся моя жизнь? Я точно знала, что это имя мне не подходит. Но только не знала, какое подходит.

Я держала в руках письмо, и на секунду мне показалось, что это – мой билет. Но, перечитав его несколько раз, я все-таки не обнаружила там никакого, даже сильно завуалированного, приглашения. Если я куда-либо отправлюсь, это будет только мое решение.

* * *

Несколько недель я ждала. Выписала из календаря наиболее благоприятные дни и выбрала из них один. Когда Юсукэ был на работе, а окасан на занятии по икебане, я собрала сумку для Кея, сумку для себя и сняла номер в гостинице. Признаю, что не планировала далеко вперед. Я собиралась снять где-нибудь квартиру и устроиться преподавать английский язык или изобразительное искусство. А Кей виделся бы с отцом по выходным.

Первые несколько дней мы ничего не делали, только смотрели телевизор. Я сидела в кресле, наматывала волосы на пальцы и думала, что нам делать дальше. Вспомнила тот вечер, когда мы с братьями так же сидели в гостиничном номере после того, как моя мать ушла от моего отца. Мы уткнулись в телевизор, подобравшись к нему гораздо ближе, чем нам позволялось при обычных обстоятельствах, а она лежала на постели, смотрела в потолок и напевала «Простое золотое кольцо». Мы пялились в маленький экран до тех пор, пока у нас не закружилась голова, затем сами, без напоминаний, почистили зубы и переоделись в пижамы. Через несколько дней мы переехали опять домой, а отца там уже не было.

Матери я еще не звонила. Она бы с радостью пустила нас к себе, но все, что мне тогда было нужно, – это свобода. Поэтому мы сидели в полумраке, в мерцании телевизора. Было жарко. На Кее были только штанишки, на мне – огромная футболка до колен. Вдруг в дверь постучали.

Я напряглась.

Кей посмотрел на дверь. Ручка на ней ходила ходуном.

– Мам? – Он уже устал от этого номера, от нашего побега.

– Ш-ш-ш.

Из-за двери послышалось:

– Джил? Открой дверь. Я хочу с тобой поговорить.

Кей вскочил и побежал к двери. Наверно, я могла его остановить, но я только смотрела, как он снимает цепочку и прыгает на руки отца. Он был спасен.

Юсукэ зажег свет.

– Что ты тут делаешь? Ты что, с ума сошла?

На полу валялась грязная одежда. Постели не были заправлены, одеяла сбились в кучу. За день я выкурила целую пачку сигарет – на балконе, естественно, – поэтому пепельница на столе была полна окурков.

– Послушай, я забираю вас домой, – сказал Юсукэ. – Это просто смешно.

У меня сжался желудок.

– Нет. Я не могу вернуться. Прости, но я не могу.

Если бы он стал просить, пошла ли бы я с ним тогда? Если бы он сказал, что любит, что не может жить без меня? Если бы он предложил проконсультироваться у психолога или поехать на Гавайи? Но, с другой стороны, почему я сама не заговорила о том, что наш брак разваливается и надо что-то делать? Наверно, мы оба были слишком упрямыми и гордыми.

Юсукэ все еще держал Кея на руках.

Он секунду смотрел на меня, потом развернулся и вышел. С моим сыном.

Надо было броситься за ним, но я подумала: «Ладно, это ненадолго, пока я не возьму себя в руки и не распугаю тараканов, которые завелись в голове». Я найду удобную квартиру и уеду из этой коробки. Я повешу в его комнате занавески с ковбоями и вертушку с самолетиками. Там будет очень светло, уютно и везде цветы в горшках.

Мне просто нужно немного времени.

Из окна я видела, как они сели в машину. Сердце болезненно сжалось, когда Юсукэ завел мотор. Я представила, как он сжимает руль и как при этом напряжена его челюсть. Завизжали колеса, и он уехал с парковки.

Я подождала, пока сердце успокоится, затем спустилась в вестибюль и купила в автомате несколько банок пива.

Мне просто нужно немного времени.

* * *

На следующее утро я проснулась с головной болью. Верхний свет горел, шторы были задернуты. В комнате воняло пивом и сигаретами. Воняло отчаянием. Я очень давно так не напивалась. С колледжа, наверное, с какой-нибудь пивной вечеринки. Макияж размазался по подушке, одежда комом валялась на полу. Мне стало стыдно, захотелось залезть опять под одеяло и уснуть. Чтобы, когда я снова проснусь, это оказалось всего лишь кошмаром. Он не мог быть настоящим – мир без Кея.

К тому времени, когда в дверь постучала горничная, я уже немного прибрала и проветрила комнату. Пустые банки из-под пива отправились в мусорное ведро, вместе с окурками и мятыми сигаретными пачками. Я приняла душ и переоделась. Даже накрасилась.

Я открыла дверь, кивнула горничной и протиснулась мимо ее тележки с принадлежностями для уборки. Когда я подошла к стойке регистрации, чтобы выписаться, портье поискала глазами моего сына. Наверно, она уже сменилась к тому времени, когда пришел Юсукэ, и не видела, как он забирал Кея. Ну, пускай поломает голову. На объяснения у меня все равно сил не было. Я расплатилась, вышла на улицу и поймала такси.

Долго стояла перед домом, не могла заставить себя просто открыть дверь и зайти. Это был уже не мой дом. Поэтому я позвонила.

Огляделась, ища признаки присутствия Кея – прижатый к стеклу нос, забытое игрушечное ведерко. Прислушалась. В доме его не было слышно, и я на секунду испугалась, вообразив, что Юсукэ его куда-нибудь увез и спрятал. Дверь открылась. На пороге стояла окасан в белом фартуке. Вид у нее был слегка обеспокоенный.

– Было не заперто, – сказала она. – Ты могла просто войти.

Она повернулась спиной прежде, чем я успела ответить. Интересно, что ей наговорил Юсукэ?

– Мамочка! – Кей сбежал по лестнице и прыгнул мне на руки, чуть не сбив меня с ног.

Я сбросила с плеча сумку и обняла его.

– Хочу тебе кое-что показать! – сказал он и потянул меня к дому. – Я нарисовал дракона.

На пороге я на секунду задержалась – мышцы просто отказались повиноваться. Я опустила Кея на пол. Он привел меня в комнату с татами, где на низком столике лежала бумага и были разбросаны цветные карандаши.

Я опустилась рядом с ним на колени.

– Синий дракон!

– Ага, с полосками! – сказал он, показывая на оранжевые линии.

– Красивый! – Как легко было бы притвориться, что ничего не произошло, что я не сбегала отсюда с сумкой и паспортом.

Окасан принесла чашку зеленого чая на подносе. Молча поставила его на стол.

Я прошептала:

–  Аригато .

Я взяла чашку, в лицо пахнуло горячим ароматным паром. Отпила. Она заварила крепче, чем обычно. Или, может быть, все теперь будет казаться мне более горьким.

– Эй, а почему ты не в садике? – спросила я Кея.

Он пожал плечами.

– Папа сказал, сегодня как бы каникулы.

– Хм. А что он еще сказал?

Он наморщил лоб.

– Сказал, что ты сегодня вернешься.

– Что ж, он был прав. Но надолго мы тут не останемся.

Я стала ждать, когда вернется Юсукэ. Сидела за столом, на котором стояла бутылка виски – сыворотка правды – и два стакана. Он открыл дверь без нескольких минут одиннадцать. Я позвала его в кухню.

– Что? – Его лицо осунулось от утомления. Было видно, что он уже где-то выпил.

– Нам надо поговорить. – Я кивнула на стул напротив.

Он двигался медленно, как человек под водой. Сел на стул. Ослабил галстук. Я наполнила стаканы.

– Что? – повторил он. Нотка раздражения.

– Юсукэ, скажи, ты любишь меня?

Он ответил не сразу. Взял стакан, покачал в руке, создав янтарный водоворот. Сделал большой глоток.

– Да что с тобой такое, Джил? Тебе что, необходимо, чтобы за тобой всю жизнь ухаживали, как перед свадьбой? Ты хочешь, чтобы я покупал тебе цветы, водил по ресторанам?

Я подумала, что это было бы неплохо, но сказала другое:

– Мы уже долгое время почти не общаемся. И я пытаюсь понять, почему так происходит и как это исправить. Итак, ты меня любишь?

Он допил виски, потянулся к бутылке.

– Есть вещи, которые важнее «любви». – Клянусь, я прямо услышала эти кавычки. – Долг, например. Верность.

А, опять конфуцианские идеалы.

– Ты любишь Кея?

– Конечно.

– Но ты совсем не уделяешь ему времени.

Он вздохнул.

– Ты не понимаешь. Мы в Японии. Здесь к этому относятся немного по-другому.

Наступил мой черед делать долгий глоток.

– Юсукэ, я здесь несчастлива. Я хочу вернуться в Соединенные Штаты.

– Ты же знаешь, что это невозможно. Моя мать…

Я подняла руку, и он замолчал. Горло жгло от виски. Я в него даже лед не добавила.

– Юсукэ. – Голова у меня вдруг стала легкой-легкой. – Я хочу развестись.

Слово упало между нами, как замковая решетка. Я думала, я упаду. И не могла понять отчего – то ли от испуга, то ли от воодушевления, то ли просто от виски. У меня дрожали руки. А вот Юсукэ великолепно держался. Он достал из кармана пилочку и стал подпиливать ногти.

– Ну, если ты действительно этого хочешь…

* * *

Кабинет адвоката был похож на рабочий кабинет моего мужа – и вообще на все кабинеты, какие я только видела в Японии. Большой стол, серые панельные стены, два черных дивана, между ними столик, который моя мать назвала бы кофейным, но здесь он служил исключительно для чая. У Юсукэ висели картины. Здесь стены были почти голые – на них висели только какие-то документы в рамках, с оранжевыми печатями. Адвокатская лицензия, наверное, и дипломы. И конечно, никаких семейных фотографий. Это был бы дурной тон.

Готонда-сан посмотрел на меня сквозь очки в толстой оправе.

–  Хай ?

Я представилась и сказала:

– Я знаю от друзей, что вы говорите по-английски.

Он застыл.

Я решила повторить на японском:

–  Эйго сяберимасу ка?

–  Тётто, – ответил он и показал, сколько именно: где-то сантиметр, не больше.

Я полагала, он много обо мне слышал от мамы Мориты. Когда я назвала ее имя, он, казалось, что-то вспомнил. Он встал, зажег сигарету и несколько раз энергично кивнул – так, что очки съехали с переносицы на кончик носа.

– Садитесь, садитесь, – сказал он, показав на диван. Достал из ящика блокнот и положил его на стол.

– Я задам вам несколько вопросов, – сказал он.

Я села и тоже вытащила из пачки сигарету.

– Вы работаете?

– Да. Я хостес в «Ча-ча-клубе». – Бессмысленно было скрывать, даже вредно.

Он опять несколько раз кивнул, поправил очки и затянулся сигаретой. На ней вырос столбик пепла, который вот-вот должен был упасть.

– Вы ведь работаете по вечерам? Кто в таком случае будет присматривать за вашим сыном, пока вы на работе?

– Друг.

– Вы можете сказать, как зовут этого друга?

– Эрик Кнудсен.

– Он ваш любовник?

– Нет. Просто друг. Он американец. Взрослый мужчина. Бога ради, он инструктор по йоге и дал обет безбрачия! – Почувствовав скрытое недовольство Готондысан, я вздохнула и пояснила свою мысль: – Кей не будет видеться с отцом так же часто, как раньше, но у него будет перед глазами прекрасный образец для формирования мужской модели поведения.

«Как это по-американски», – наверно, подумал адвокат. Как будто судье будет не все равно.

Готонда взглянул на свои записи и цыкнул зубом. Постучал по блокноту ручкой.

– Был ли этот Эрик вашим любовником раньше?

– Нет.

– Были ли вы верны Ямасиро-сан?

– Да. Абсолютно.

Я ведь была образцовой японской женой, разве нет? Провела шесть лет под неусыпным надзором окасан. Она ни при каких обстоятельствах не сможет обвинить меня в измене.

Я вспомнила свою жизнь, перебрала свои разговоры с Юсукэ. Рассказывала ли я ему о том, что принимала прозак после разрыва с Филиппом? Что в колледже покуривала травку? Что позировала на занятиях по обнаженной натуре?

Проиграю ли я дело из-за того, что курю?

Готонда-сан пыхнул сигаретой и покачал головой.

– Знаете, – наконец сказал он, – в Японии похищение собственного ребенка не является преступлением.

* * *

Через несколько дней после развода я позвонила матери.

– Что значит, ты потеряла Кея? – переспросила она. – Что ты натворила?

– Ничего.

Когда она ушла от моего отца, вопроса, кто будет воспитывать меня и двух моих братьев, не возникало. Отец работал врачом, у него не было ни времени, ни энергии, ни желания заниматься нами. Он каждый месяц присылал нам деньги, но их никогда не хватало. Вспоминая, как горько был сжат рот матери, когда мы стояли в очереди к магазинной кассе, я думала, что, может быть, она предпочла бы жить более свободно. Ей было тяжело с нами, но у нее не было выбора.

– Ну, что-то ты должна была натворить. Завела любовника?

Последний раз она говорила со мной таким тоном лет десять назад, когда нашла косяк в кармане моей куртки. А я-то рассчитывала на сочувствие.

– Никого я не завела! Если я что-то сделала неправильно, так это то, что родилась не в Японии. Они не оставили его мне из страха, что я увезу его из страны. Он же наследник дома Ямасиро. Единственный сын.

Отсутствие дохода, жилья, родственников в Японии – все это не имело никакого значения перед тем фактом, что Кей – наследник Юсукэ. И кроме того, у Ямасиро были связи, а у меня не было. Я бы не удивилась, если бы узнала, что они дали судье взятку.

Я услышала, как мать вздохнула, и живо представила, как она поправляет кардиган.

– Но ты же будешь видеться с ним по выходным? – Голос опять нормальный, рассудительный. – И по праздникам.

– Это как решат Юсукэ и его мать, – сказала я. – В этой стране нет совместной опеки.

Последовавшая за этим тишина сильно затянулась. Я уже подумала, что она повесила трубку.

– Мам? Ты там?

Мне показалось, она засопела носом.

– Джил, ты что, хочешь сказать, что, возможно, я никогда больше не увижу своего внука?

Я до крови прикусила губу.

– Нет, мам. Я уверена, до такого не дойдет.

Она помолчала, раздумывая.

– Может быть, приедешь домой? По крайней мере, на некоторое время. Не стоит в одиночестве переживать такой сложный период.

Я вспомнила эти долгие визиты в дом бабушки и дедушки после развода родителей. Мама и ее сестры вместе плакали, а я играла в «Парчис» с их детьми.

– Спасибо, но мне необходимо быть рядом с Кеем.

Я продиктовала ей свой новый адрес и повесила трубку.

Через неделю мне пришла посылка. Мать прислала печенье с кусочками шоколада (оно почти все раскрошилось), видавшую виды книгу «Дракон моего папы» (я любила ее читать, когда была маленькой) и компакт-диск Нины Симон.

Я поставила диск, откусила печенье и взялась за чтение.

1997

И вот я в небе, держу путь в страну драконов. То есть сижу в брюхе «Боинга-747» индонезийской «Эйр Гаруда». Грызу арахис, потягиваю джин-тоник и гляжу на облака. Огромное крыло «боинга» блестит на солнце. Я сняла сандалии и затолкала их под сиденье впереди. Я вспоминаю, как однажды Филипп пришел около полуночи ко мне под окно с магнитолой. Это был мой день рождения. Он врубил на полную песню «Ощущение любви» группы «Нью ордер», я выглянула из окна и увидела, что он стоит внизу, а в руках у него дюжина красных роз.

Пролистав журнал и пару газет, которые раздали пассажирам, я иду в туалет – проверить, что у там меня с лицом. Щеки не особенно бледные – спасибо солнышку. Глаза немного красные, но пара капель визина, и все пройдет. Поворачиваюсь в профиль и втягиваю живот. Грудь выглядит немного обвислой, но, черт возьми, он тоже уже не юноша.

Начинаем снижаться.

Я все больше волнуюсь. Ремень безопасности тянет, как смирительная рубашка.

Через несколько минут шасси самолета касаются посадочной полосы, в крыльях гудит ветер. В иллюминаторе – деревья с рваной листвой, лоскуты рисовых полей, больше похожих на болота. За всем этим, на горизонте, вулканы.

Несмотря на нетерпение, из самолета я выхожу последней. Сомнение пригвождает меня к креслу. Что, если я потеряла для него физическую привлекательность? И еще я боялась показать свое волнение. Когда проход освободился, я потянулась, взяла сумки и сошла с самолета.

Вижу его почти сразу. Он стоит, прислонившись к стене. Несмотря на то что он загорел до черноты, он все равно самый светлокожий человек в этом аэропорту. На нем шорты цвета хаки «Л. Л. Бин» и футболка из «Хард-рок-кафе». Почти десять лет прошло, а стиль его одежды не изменился. Волосы слегка поредели, на лице очки в металлической оправе – это что-то новенькое, – но он по-прежнему худощав.

Увидев меня, он улыбается, идет навстречу. Мы обнимаемся.

– Привет, красотка! Как дела?
Честным ответом было бы «не так уж и хорошо», но я улыбаюсь и киваю. Все, дескать, в ажуре. Мы направляемся к пункту выдачи багажа. Он идет быстро, я стараюсь не отставать. Вслушиваюсь в обрывки фраз: «… прямо на пляже… очуметь можно… чертовы каннибалы… в голове не укладывается…»
У меня ощущение, что я провалилась в прошлое. Как будто не было этих лет обиды, возмущения, бессонных ночей, вопросов «а что, если?». Мы снова общаемся как близкие друзья, и я не понимаю, как рассказать ему свою печальную историю. Возможно, подходящий момент никогда не появится.

Мы забираем мой чемодан и доску для серфинга.

– А это что такое? – Филипп секунду глядит на доску, затем пускается в разглагольствования о чумовой группе, на концерт которой он ходил на прошлой неделе. Мне не удается рассказать ему о том, как серфинг спасает мою жизнь.

На улице жарко. Город внизу затянут смогом. Воняет выхлопными газами. Я немедленно покрываюсь потом.

Филипп кладет мои сумки в багажник своей машины. Я как бы случайно касаюсь его, проверяя реакцию. По телу бегут мурашки. Под ложечкой возникает знакомое ощущение. Это хорошо. Значит, все по-прежнему. Я уже представляю нас в постели, без одежды.

Над Явой идет дождь. Крупные капли шлепаются в воду рисовых полей, барабанят по крыше машины, разбиваются о ветровое стекло, стекают вниз, подгоняемые дворниками. Сквозь серую завесу проступают вулканы. На переднем плане, словно предгорья, высятся небоскребы.

Говорят, на Токусиме кошмарные водители, но такого дорожного беспредела, как здесь, я не видела нигде. Обгонять можно, только написав завещание. Дистанцию никто не соблюдает.

Филипп перестраивается из ряда в ряд, ловко объезжает бродяг, которые, кажется, просто мечтают размазаться по его блестящему синему капоту, и бэтджеки – трехколесные педальные экипажи, которые сохранились здесь со времен Сухарто и до сих пор позволяют туристам почувствовать колониальный колорит.

Филипп едва не задевает очередного бэтджека и качает головой:

– Эти безумцы…

Видимо, годы, проведенные в странах третьего мира, научили его хладнокровию.

Город весь серый от дождя, и я вздыхаю с облегчением, оказавшись в квартире Филиппа, выдержанной в неярких розовых и лиловых тонах. Я дала щедрые чаевые швейцару, на что Филипп вскинул брови. А ведь он не знает, что мне впору самой идти с протянутой рукой.

Он бросает ключи на стол и снимает мокрую футболку. Он по-прежнему худой и жилистый. Он поднимает руки, и я могу пересчитать его ребра. Могу, но не считаю. Мой взгляд скользит по волосяной дорожке, идущей вниз от пупка и исчезающей в его шортах.

– Выпьешь чего-нибудь?

Было бы невежливо отказаться.

– Почему бы и нет. Стакан вина, если можно.

Он достает бутылку из холодильника, (холодильник американский, работает едва слышно), находит два бокала. Бутылка открывается без всяких проблем. Ни капли мимо, в обоих бокалах вина поровну. Наверное, у Филиппа большой опыт.

Протягивая руку за бокалом, замечаю, что она дрожит. Любуюсь прекрасным цветом вина.

Филипп поднимает бокал, потирает подбородок и говорит:

– Ну, за встречу!

Мы чокаемся. Настоящий хрусталь. Вино на вкус – дым и цветы. Пальцы ног начали гореть, но, несмотря на напряжение, я держу себя в руках.

Мы устраиваемся на уютном кожаном диване, между нами – сантиметров пятнадцать. Он притопывает ногой. Мне хочется положить руку ему на колено, чтобы он перестал.

Вдруг он вскакивает как ужаленный – забыл включить музыку, – и комнату заполнил звук виолончели, самого печального в мире музыкального инструмента. Поставив компакт-диск, он подходит к окну и отодвигает штору.

– Знаешь, – говорит он, глядя на дождь, – я очень рад, что ты приехала.

Мне хочется встать и обнять его сзади, но я подавляю этот порыв и говорю:

– Как твоя семья?

– Нуала рассталась с Ником. Я тебе не писал об этом?

– Нет. – Я помню, как восхищалась этой парой и завидовала им.

– Да. Нуала решила, что ей нужно «найти себя». Уехала в Калифорнию, бросив Ника с пятью детьми.

У меня голова идет кругом. Такое чувство, будто сейчас стошнит. Я допиваю вино и наливаю еще.

– Как она могла так поступить?

Мне кажется, что я это только думаю, а не говорю, но Филипп оборачивается:

– Не знаю. Но у меня семейка – настоящие лемминги! У них одно мнение на всех, и они поддержали ее. Сказали, она поступила правильно. – Он качает головой.

Я больше не могу слушать.

– Я потеряла Кея, – говорю, опустив голову.

– Что?

– У меня был сын, – слова даются мне с большим трудом, – и я его потеряла.

Я начинаю рыдать, и слезы льются как тропический дождь. Мой бокал опять полон. Филипп похлопывает меня по спине: «Эй, эй, все хорошо, все уже хорошо», как будто я проснулась от кошмара. По лицу текут слезы, сопли. Глаза щиплет. Вся моя тщательно распланированная процедура соблазнения летит ко всем чертям.
Он целует меня. Мне легче переспать с ним, чем рассказать, что со мной произошло.
В Джакарте утро, в квартире вкусно пахнет кофе. Суматранским, конечно. Я возлежу на кровати, на которой уместились бы четверо. На ковре разбросаны подушки с этническим узором. В остальном комната безукоризненна.

На комоде шеренга фотографий в рамках: Нуала, мать Филиппа, папа-доктор, близнецы. Друзей на этом алтаре нет. Друзья – это хорошо, но семья – это семья.

Никаких свидетельств прошлых отношений или одноразовых интрижек: ни забытого на дверце шкафа белья, ни серег под кроватью, – только мой чемодан на ковре, грозящий растерять свое содержимое.

Ковер такой толстый, что на нем остаются отпечатки ног. Я сдергиваю со спинки стула халат и выхожу в кухню.

– Доброе утро! – Филипп пригнул голову и выглядывает из-под нависающей над плитой вытяжки. Он возится со сковородой, готовит омлет. – Хорошо спалось?

– Угу. – Подхожу к окну и стараюсь отыскать взглядом океан. Доска для серфинга жмется к двери, словно пес, ждущий прогулки. Океана нет, одни здания.

Филипп приносит мне чашку кофе. Он подходит сзади и целует меня в шею.

– Выпей кофе, – говорит он. – Быстрее проснешься.
Он без рубашки, в саронге. На его плече – следы от укуса. Ну и ну.
Мы съедаем завтрак, и Филипп убегает на работу. Я иду к автобусной остановке, чтобы поймать такси. Мне надо в посольство Японии. Думаю, Филипп не отказался бы меня подвезти, но я должна сама справиться с этим небольшим испытанием. Я встаю в очередь под навесом. Позади меня мама с дочкой едят дуриан. Этот фрукт так отвратительно пахнет, что его вонь перебивает аромат духов женщины, стоящей впереди меня, и запах сигареты.

Люди на улице одеты очень разнообразно. Респектабельные костюмы-тройки (униформа бизнесменов, и местных, и западных), футболки со всевозможными надписями на английском, джинсы, саронги. На религиозных мусульманках – хиджаб. Я оделась довольно консервативно, в простое светлое платье. Несмотря на то что стоит удушающая жара, на мне нейлоновые чулки. Не хочу давать японским чиновникам повода отменить мою визу.

Через несколько минут к остановке подъезжает автобус с рекламой какого-то лимонада на боку. Он уже забит под завязку. Мне приходится уцепиться за петлю, за которую уже держится какой-то молодой клерк. Он не обращает на меня никакого внимания и то и дело задевает по лицу газетой. Автобус, качнувшись, останавливается, но у моего соседа прекрасное чувство равновесия – он даже на секунду не отрывает глаз от страницы.

На улицах дикое количество магазинов и бутиков. На тротуарах лоточники торгуют всякой всячиной. Женщины на шпильках цокают мимо лежащих под стенами бомжей.

Глазея в окно, я чуть не пропускаю свою остановку. В последнюю секунду мне удается протолкаться к дверям и нажать кнопку сигнала водителю. Автобус прижимается к тротуару, двери открываются. Я вываливаюсь на свободу.

Посольство Японии – чистое сверкающее здание. Ворота охраняют два хмурых индонезийца. Я сообщаю цель своего визита. Один из них берет у меня паспорт и не слишком внимательно изучает его.

«Еще один учитель английского языка», – наверно, думают они.

Когда я прохожу в ворота, за моей спиной раскрывают паспорта три индонезийки. Я слышу слово «танцовщица» и качаю головой. Не исключено, что они закончат в каком-нибудь свинском баре, в обнимку с гангстерами. В «Чача-клубе» я наслушалась историй об отнятых документах, о том, как девушки попадают в настоящее рабство. Мне хочется обернуться и посоветовать им оставаться в Джакарте.

Внутри опять толпа, но здесь хотя бы работает кондиционер. Все равно жарко. Я заполняю нужные документы, затем беру со стойки брошюру и принимаюсь ею обмахиваться.

Очереди двигаются крайне медленно. Японцы за стойками курят сигареты и штампуют бумаги. Изредка поднимают головы и смотрят на ожидающих. Когда они приходили на работу в министерство иностранных дел, то, наверное, думали, что их отправят в Бонн, Париж или Нью-Йорк.

Когда очередь наконец доходит до меня, я улыбаюсь и говорю:

–  Онэгай симасу.  – И даже кланяюсь.
Через десять минут виза у меня в кармане.
Филипп на работе, а я брожу по его квартире и размышляю. Почему он захотел, чтобы я приехала? Просто захотел поразвлечься или тут сыграла роль чувство вины передо мной? Или, может быть, он все еще меня любит?

Пока мне не за что зацепиться. Мы замечательно занимались сексом, ужинали в дорогих ресторанах. Он подарил мне букет орхидей. Да, романтично. Такой голливудский вариант. Но что-то серьезное? Мы об этом еще не говорили. Мы говорили о музыке, вулканах, серфинге, охотниках за головами с Борнео. За исключением первого вечера, мы не говорили о Кее или печальном личном опыте, предшествующем нашему «воссоединению». Возможно, у нас просто непродолжительный роман без обязательств – чтобы было потом что вспомнить.
Мне пришло в голову, что в этой квартире с одной спальней маловато места для Кея. Придется переехать. Ему может это не понравиться. С другой стороны, он всегда любил детей, – по крайней мере, говорил, что любит. Он рассказал, что, когда его сестра Нуала ушла из семьи, он полетел в Коннектикут и провел там неделю, помогая Нику. Старый добрый дядя Филипп.
Я выхожу на улицу – надо освежить голову. На меня тут же наседают бомжи и продавцы дурианов. Покупаю на лотке сатай и съедаю его тут же, под навесом.

– Вы учитель английского? – спрашивает лоточник. Я на секунду задумываюсь.

– Да. – Между прочим, могу начать все заново. В который раз.

Я рассказала Филиппу о том, что работаю в хостес-клубе. Он слушал мои истории с интересом, но хостес – явно не из тех профессий, которые он уважает. Он упомянул, что у него есть связи, что он может устроить меня секретаршей, – но мимоходом, после нескольких бокалов вина.

Облизываю губы, выбрасываю палочку от сатая в мусорный бак, говорю лоточнику «спасибо». Иду бродить дальше. Долго хожу по улицам. Натираю ногу, но приобретаю уверенность, что смогу нормально уснуть. Когда Филипп возвращается, я сплю.

– Эй. – Он перекатывает меня на спину и целует в губы.

Я обнимаю его за шею и тяну к себе. Но у него другие планы.

– Эй, погоди. Вставай. Опоздаем на самолет.

Я не без труда открываю глаза и вижу, что возле двери стоит дорожная сумка. Рядом с ней – моя доска для серфинга.

– А куда мы едем? – У меня в голове мелькает мысль, что он отправляет меня обратно в Японию.

– К морю, детка. Я снял бунгало на пляже.

– О! Звучит неплохо.

Я спрыгиваю с постели, приглаживаю волосы, набрасываю на смятые простыни покрывало. Замечаю яркое пятно. На дверце шкафа висит сарафан с тропическим рисунком.

– Переоденься. Для пляжного настроения.

Пять минут спустя мы уже едем в аэропорт, я в сарафане, Филипп в джинсах и темных очках. Мы едем отдыхать! На пляж!

Я мимолетно вспоминаю другой пляж, в Южной Каролине, где узнала, что Филипп меня не любит. Да ну, что было, то прошло. Кыш, кыш, темные мысли.

Филипп забирает багаж и показывает мне на самолет. Винты уже вращаются. Волосы сразу улетают назад, сарафан надувается. Поднимаемся по металлической лесенке в уютный салон. Я вижу в иллюминатор, как люди ручейком тянутся на «Эйр Гаруда». Муравьишки. А в этом самолетике – он что, частный, что ли? – я чувствую себя кинозвездой. Чувствую себя особенной.

Самолет такой маленький, что мы можем переговариваться с пилотом, сидящим в кабине. Филипп спрашивает что-то по-индонезийски. Это, конечно, производит на меня впечатление, но я ни слова не понимаю. Пилот смотрит на меня, облизывается и подмигивает Филиппу.

Филипп смеется, но видно, что он немного смущен. Он обнимает меня за плечи.

– Эй, это моя жена.

Я теряю дар речи и даже не пугаюсь взлета. Я так удивлена, что забываю полюбоваться видом, но потом понимаю, что Филипп с помощью этого слова защищал мою добродетель. Язык его – враг его.

Тут я отвлекаюсь на стюардессу. Темная красавица, сидевшая позади нас, приносит нам поднос с напитками. Бокалы украшены цветками. Я как-то сомневаюсь, что делать – то ли пить так, то ли снять и положить на поднос.

Вспоминается, как однажды сестра Филиппа приготовила артишоки, и я положила целый масляный лист в рот и жевала, жевала, жевала до тех пор, пока не увидела, как Филипп аккуратно выел мякоть из листа, а остальное выбросил.

Филипп снимает розовый цветок с бокала и кладет его на салфетку. Ну, слава богу. Я делаю то же самое. На вкус – что-то фруктовое, как детский напиток. Но с алкоголем. Филипп, наверно, знает название. Я тянусь за арахисом, но его нет.

В иллюминаторе – острова. Напоминают разбросанные по морю камни и спящих кашалотов. Филипп показывает мне остров, который принадлежит кому-то из его знакомых. Но нам не туда.

Самолет начинает снижаться, да так круто, что кажется, мы собираемся нырнуть в море. Зеленый напиток плещется в желудке и просится обратно. В последнюю секунду Филипп пристегивается, и мы шлепаемся на не слишком ровную посадочную полосу.

Вылезаем из самолета и идем к джипу, за рулем которого сидит водитель в белой рубахе. Едем мимо пальмовых рощ, рисовых полей, хижин на сваях – нам надо попасть в дальний конец острова.

Наше бунгало расположено среди деревьев, океана отсюда не видно. Но я чувствую его запах. Я жду, пока Филипп расплатится с водителем, и мы заходим внутрь. Под потолком крутится вентилятор. Мы идем по глянцевым тиковым полам. На столе стоит широкая ваза, в которой плавает орхидея.

Окна открыты. С одной стороны дома – белый песок, с другой – голубой бассейн. Мы бесшумно, словно воры, пробираемся в спальню. Там стоит огромная кровать с противомоскитным пологом.

– Нравится? – спрашивает Филипп.

– О! Нравится – не то слово! – Без дураков. Я бросаюсь в его объятия, мы падаем на эту фантастическую кровать, срываем друг с друга одежду и катаемся по белым крахмальным простыням.

«Да тут рай», – думаю я чуть позже, сидя на веранде с чашечкой кофе в руках. Филипп кормит меня банановым хлебом – из рук, словно мышку. Выкатывается луна, мы танцуем у бассейна медленный танец, затем бросаемся в воду, абсолютно голые.

Утром идем к рифу. Он несет мою доску и выбирает нам место на сахарном песке.

Я уже успела признаться, что только учусь. Он заверил меня, что это хороший пляж для «чайников». На берегу полдюжины немцев с местными подружками. Легкий бриз доносит до меня голоса с австралийским акцентом. В основном публика стоит по пояс в воде и ждет волны. Те волны, которыми не брезговали мои знакомые японские серфингисты, они пропускают. Может, они ошиблись пляжем. Может, им надо было ехать на Кута-Бич.

Пока я натираю доску, Филипп расстилает полотенце. Сердце стучит, как у кролика. Хочется спросить у него, нет ли тут поблизости какого-нибудь другого пляжа, пустынного, без серфингистов и зрителей. И еще: не мог бы он отвернуться, когда я буду в воде?

Но Филипп не обращает внимания на мои судорожные приготовления. Он открывает пиво и шпионский роман. Он уже видел, как катаются на доске, может, даже сам пробовал.

Ну вот, доска вся скользкая от воска. Я машу ему рукой и иду к воде. Она теплая. Не холоднее температуры тела. Где-то после пяти заплывов я пытаюсь встать на колени. Естественно, падаю. Меня выносит на берег. Ловлю доску и начинаю все сначала. Филипп может, видел, может, нет – не знаю. Стараюсь не оборачиваться.

Наконец, вижу волну. Она катится ко мне, набирая высоту и мощь. Не то что эти жалкие всплески, на которые я пыталась встать до сих пор. Это настоящая, взрослая волна. Кахуна волн.

Все делаю вовремя. Шлепаюсь на доску, встаю на четвереньки. Волна поднимает меня, несет. Медленно разгибаюсь – и вот, на блистательные несколько секунд, я богиня серфинга! Впервые в жизни нормально стою на доске. Лазурное небо, ровное биение океана, соль на губах – все это сливается в краткое мгновение экстаза. Никто мне не говорил о серферском «приходе», но это он. Вспышка нирваны.

Волна под моими ногами разбивается пеной о пляж, и я грациозно схожу с доски. Слышу крики и аплодисменты и поднимаю голову. Филипп по-прежнему носом в книге. Кричат и хлопают другие серфингисты. Я им шутливо кланяюсь. Мне очень приятно и немного неловко. Как будто они откуда-то узнали, что я впервые «оседлала» волну. Все, я прошла инициацию. Теперь я посвященная.

Мой первый импульс – позвонить Эрику. Он был бы мной очень горд. Ну почему Филипп не снимал на видео? Но с другой стороны, это моя личная победа. Я никому не скажу. Положу ее в архив воспоминаний. Сила этого момента будет расти и расти. Она будет поддерживать меня в трудные дни, недели, месяцы. А в том, что они настанут, я не сомневаюсь.

Когда вернусь в Японию – раскрашу доску.

Вечер накануне моего отъезда. Мы ужинаем во французском ресторане.

– Ну, так что насчет этого? – Филипп подливает вина в мой бокал. Из-за свечей на его лице лежат странные тени. Вампир вампиром.

– Насчет чего?

– Нас. Может быть, нам стоит попробовать еще раз? Восстановить серьезные отношения?

Я мысленно с облегчением вздыхаю.

– Да. Но при одном условии.

Он замирает, придерживая за горлышко наклоненную бутылку. Как Пизанская башня. Могу спорить, он думает, я потребую с него простое золотое кольцо.

– Когда я вернусь, я привезу с собой Кея.

Он ставит бутылку нормально.

– Ты ведь говорила, что потеряла родительские права.

– Да. Но не навсегда. А пока не встану на ноги. У японцев странные законы насчет опеки. – Щипаю себя под столом. Хватит нести околесицу.

– Ну что ж, я не против с ним познакомиться. – Филипп откидывается на спинку стула.

Итак, думаю я, этот мужчина – мой билет из Японии. Он ведь мне кое-что должен, ведь так? Я бы не оказалась в Японии, если бы он не разбил мне сердце. Я бы поехала в Камерун. Может быть, и сейчас бы там жила.

Я представляю, как сижу под манговым деревом и смотрю на пасущихся слонов. Наверно, рисую – или нет, еще не решила. Размышляю о красоте природы, о детях, экзотическом аромате пальмового масла или запахе обезьяньего помета – и все это не на английском, а на французском или камерунском.

С Юсукэ я не знакома. Я даже не знаю, что он существует, а если он и существует, то где-то на другой стороне земного шара. Он днями и ночами работает в фирме своего отца. У него есть жена-японка. Она смотрит за детьми и старается не злить окасан. А мне до всего этого дела нет.

Кто такой Юсукэ?

У меня дикий, страстный роман с мужчиной, который выглядит точь-в-точь как Янник Ноа. Он из той же камерунской деревни. Тоже играет в теннис, хоть и не так хорошо, как его двойник. Он эколог, или какой-нибудь профессор, или просто врач. Хорошо образован, воспитан в европейских традициях, любит свою мать, но меня любит больше.

Детей у нас нет. Скорее всего, будут, когда-нибудь потом. Но пока мы не собираемся взваливать на себя такую сильную эмоциональную привязанность. Дети – источник сильной сердечной боли. Мы это прекрасно осознаем.

Кея не существует. Он не родился.

Нет, стоп. Такая жизнь мне не нужна.

На следующее утро Филипп везет меня в аэропорт. У меня достаточно времени, чтобы купить сувениры. Филипп стоит у меня за спиной, а я перебираю одежду и бусы. Магазины ломятся от деревянных раскрашенных фигурок животных, футболок, шарфов. Повертев в руках резинового дракона и представив восторг Кея, я кладу его на место. Я уже решила, что не буду пытаться отвоевать его с помощью подарков. Кроме того, а что, если его бабушка найдет игрушку? Она ведь спросит, откуда она у него. Вряд ли он сможет соврать. А если она узнает, что дракон из Индонезии? Если она узнает о моей поездке? Кто знает, что они там придумают. Возможно, это окажется козырем в их руках. Поэтому ничего для Кея, даже открытки. Покупаю несколько батиковых шарфов для подружек из «Ча-ча-клуба» и кассету традиционной музыки Бали для Эрика. Будет ставить ее во время своих занятий йогой. Для Майи – футболку в радужных разводах. Очень вызывающе выглядит и совсем не сочетается с ее наручными часами «Шанель». Но в том-то и фишка. Соедините несоединимое – и получите что-то новое. Как раз то, что нужно для старшеклассницы.

Кассирша пробивает мои покупки, и в моем мозгу освобождается место для мыслей о Филиппе. Я думаю о том, что не исключено, что он попрощается со мной по-голливудски.

Я предвкушаю страстный поцелуй в вестибюле или пробежку по взлетно-посадочной полосе с криками: «Я люблю тебя!»

Он провожает меня до выхода на полосу, мельком смотрит на часы.

Его глаза мечутся из стороны в сторону. Он качается на каблуках, переминается с ноги на ногу, опять качается. Совершенно не в состоянии стоять спокойно.

Объявляют начало посадки. Я не спешу встать в очередь. Я думаю о том, как Сигурни Уивер в том фильме садится на последний самолет в Джакарту. Как она смотрит на полосу, ждет своего мужчину, надеется, что он пожертвует своим заданием ради любви к ней. И когда трап уже поднимается, когда надежды уже нет, она видит, что он бежит к самолету. Мел Гибсон, весь в поту, с заклеенным глазом. Он бежит к ней.

Когда на выходе никого, кроме меня, не остается, Филипп чмокает меня в губы и говорит:
– Ну ладно, красотка. Увидимся через пару месяцев. Счастливо! – Он шлепает меня по попе, и я ухожу.
* * *

Я опять встречаюсь с Майей. У нее на руке – бриллиант размером с Кейо-плаза. Выглядит очень забавно в сочетании с ее обычной одеждой.

– Ух ты, – говорю, когда он чуть не выжигает мне глаз отраженным лучом. – Ты что, обручилась или что?

Она заливается румянцем.

– Это мне друг подарил, – говорит она, не отвечая прямо на мой вопрос.

– Он, наверно, богатый.

– Да. Богатый.

Некоторое время мы молча любуемся идеальными гранями бриллианта. Восхищаемся.

– Только не говорите никому, ладно? – просит она. – Особенно моей матери.

Смешно. Я бы не смогла, даже если бы захотела. Ее мать и разговаривать со мной не станет. Я киваю:

– Ладно, обещаю.

Мы сплетаем мизинцы, чтобы подтвердить клятву, хотя это не обязательно – мы и так уже повязаны. Я ведь Майина заказчица.

Девочка улыбается.

– Моя мать согласилась на этой неделе посидеть с Кеем. Я обещала помочь. Могу привести его в парк, чтобы вы с ним повидались.

Кровь отливает от моего лица. Я едва не падаю в обморок. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне не может так повезти.

– А почему? – Голос у меня дрожит. – А окасан чем занята?

– Ее кладут в больницу. – Майя пожимает плечиком, как будто это самое обычно дело, но глаза отводит.

– В больницу?

– У нее что-то не так с пищеварением. – Майя смотрит в свои записи, опять краснеет и говорит: – Моя мать говорит, что, возможно, им придется перенести свадьбу.

– Свадьбу?

– Да. – Майя почти шепчет: – Господин Ямасиро опять женится. У него невеста из важной семьи. Поэтому мать господина Ямасиро нервничает.

Могу себе представить.

* * *

Проходит неделя. Я вхожу в свадебную часовню Сильвер-Белл. Я на шпильках, в светлом костюме. Все взято на время у Бетти. В моем шкафу сейчас мало что висит, кроме костюма для серфинга и обтягивающих «рабочих» платьев. Для свадебной церемонии в церкви уж точно ничего не найдешь.

Но на самом деле это не настоящая церковь, а что-то вроде театра на крыше отеля. Европейского вида священник в торжественном облачении – тоже не священник, а какой-нибудь учитель английского, который по выходным подрабатывает на таких вот свадьбах в европейском стиле.

Я сажусь на переднюю скамью, рядом с мамой Моритой. Она держит наготове носовой платок. Надеюсь, у нее водостойкий макияж. Мама-сан сама никогда не была замужем. Думаю, в такие дни, как сегодня, она об этом жалеет. Но ведь никогда не поздно… Никогда не знаешь, что произойдет завтра.

Она сжимает мою руку. Я в ответ – ее, едва не поцарапавшись о ее многочисленные кольца.

В часовню заходят еще несколько гостей, затем «священник» кивает органисту, японке в розовом тюлевом платье, и раздается свадебный марш.

Не видно ни девочек, разбрасывающих розовые лепестки, ни подружек невесты, ни шаферов. Все оборачиваются в сторону входа, но там никого нет. Неужели передумала? Я смотрю на других гостей, стараясь по их лицам понять, что происходит. Вижу маленькую филиппинку в очках, с волосами, стянутыми в хвост. Рядом с ней мальчик с мордашкой кофейного цвета, в темно-синем костюмчике. Его волосы причесаны тщательно, один к одному. Его лицо вдруг светлеет, я поворачиваюсь и вижу в дверях белое облако. Лицо невесты скрыто под вуалью. Мы не видим ее макияжа, на который она потратила два часа. Она идет одна, никто ее не ведет. Она все решила сама и выполнит все сама.

Она приближается к алтарю, к стоящим по бокам алтаря вазам с цветами, к ожидающему ее жениху. Мальчик тянется к ней, и я вижу, что Вероника не смотрит на человека, который вот-вот станет ее мужем. Даже через вуаль видно, что ее взгляд направлен на сына. На Луиса. Она подмигивает ему и занимает место рядом с господином Симой. Поколебавшись, он берет ее за руки – с таким видом, как будто она может от него убежать.

Церемония начинается. У меня слезы наворачиваются на глаза, и я лезу в сумочку за носовым платком. Такая любовь и надежда на лице Симы-сан! Холодная решимость – на лице Вероники. Я прошу Бога, чтобы она научилась любить его. Желаю им тысячу лет счастья – Веронике, господину Симе и Луису.

1996

В последний раз, когда мы с Кеем официально виделись, я повела его в «Макдоналдс» – тот, что возле вокзала. Он съел чизбургер (без маринованных огурчиков), свою порцию картошки, половину моей и маленький стаканчик ванильного мороженого. От мороженого у него остались белые «усы».

– У меня есть билеты на футбол. Полупрофессиональные команды, – сказала я. – Хочешь сходить?

Его улыбка засветилась, как целых сто солнц.

– Когда? Когда? – Он потянул меня за руку, как будто хотел немедленно бежать на стадион.

– В следующую субботу, – сказала я. – Можем взять с собой ланч и поесть, сидя на трибуне. – Я представила, как встану пораньше, сделаю рисовые шарики, каждый со своим сюрпризом: маринованной сливой, кусочками макрели с соевым соусом, тунцом с майонезом. Мы возьмем с собой термос с горячим шоколадом и домашнее печенье – овсяное и с арахисовым маслом. В карманах у нас будут апельсины. Мы будем сидеть рядышком на открытой трибуне и смотреть за игрой. Кричать и петь вместе с толпой.

– Какая твоя любимая профессиональная команда? – спросила я.

– «Сёнан Бельмаре», – ответил он.

Я кивнула. Как только выдастся случай, обязательно посмотрю их по телевизору.

– За них играет Наката. Он самый лучший.

Я наклонилась через стол и вытерла ему мороженое с верхней губы.

– Ну а для меня самый лучший – ты. Я люблю тебя больше всего на свете.

Естественно, он немного смутился, но улыбаться не перестал.

– Я тебя тоже люблю, мамочка. Ну почему ты не можешь жить с нами?

Почувствовав вибрацию поезда, подъезжавшего к перрону, я задрожала. Что, если мы просто сядем в один из этих вагонов? Пусть они унесут нас к самой дальней остановке. Может, мы даже доберемся до гор, где однажды, давным-давно, скрывалась семья императора. Построим домик в зарослях ежевики и сбросим в пропасть подвесной мост, соединяющий нашу гору с остальным миром. Будем питаться ягодами и дикими кабанами, и никто нас не найдет.

– Тут вот какое дело. Я хочу, чтобы ты жил со мной, но окасан и папа хотят, чтобы ты жил с ними. Их двое против меня одной. – Я не собиралась серьезно задевать эту тему, но его глаза все равно потемнели. Брови сошлись вместе.

– Я тебя обязательно верну, – сказала я. – Я что-ни будь придумаю, и мы будем жить вместе. Я тебе обещаю.

Сердце колотилось как ненормальное. Что, если он вернется домой и расскажет бабушке о том, что я ему только что сказала? Я подумала о том, чтобы взять с него обещание не разглашать тайну. Подумала – и решила, что это лишнее.

– Ну ладно. Скажи лучше, ты по-прежнему ходишь на футбол?

Он сразу успокоился. Улыбнулся. Кивнул.

– Ну, пойдем. Тебе пора домой. Дома ты уже можешь начать считать дни до большой игры в выходные.

В следующую субботу я пришла в назначенное время и позвонила в дверь. Здесь даже коммивояжеры не утруждают себя звонком, а обычно просто отодвигают дверь в сторону, заходят в прихожую зовут хозяйку. Прихожая здесь считается еще частью улицы. Но хотя я и жила когда-то в этом доме, не могла заставить себя просто зайти.

Послышался «тилинь-дилинь» звонка, затем шаги. Не щенячье топанье моего сына, а размеренные шаги матери Юсукэ.

Она открыла дверь, вскинула брови.

–  Хай?

– Я пришла забрать Кея на футбол. Я ему обещала…

– Извини, но его здесь нет. Он уехал на Авадзи к другу. На целый день.

На Авадзи? В парк развлечений? В зоопарк, где живут коалы? Я его две недели назад туда возила.

– Но мы же договорились пойти на игру. Я предупреждала вас. Я предупреждала Юсукэ.

Она пожала плечами. Она держала дверь рукой и в любой момент была готова захлопнуть ее.

– Видимо, Кей передумал.

– Я вам не верю. Он так радовался, когда я сказала ему про игру.

– Возможно, он просто притворился, что рад. Из вежливости.

Никогда я ее так не ненавидела, как в тот момент. Я вдруг поняла, что она промывает Кею мозги, настраивает его против меня. Если он и правда решил не ходить, то это из-за того, что она угрожала ему или лгала. Возможно, она даже сказала ему, что это у меня изменились планы.

– В котором часу он вернется? – Я чуть ли не решила сидеть на крыльце до тех пор, пока не появится Кей. Я бы все ему объяснила и по его глазам поняла, что он на самом деле думает и чувствует.

– Трудно сказать, – ответила она. – Я ему скажу, что ты приходила.

1997

И вот мы наконец встретились. Лицо у него перепачкано грязью и шоколадом, волосы растрепаны. Пока мы не виделись, он научился закрываться от людей – не могу заглянуть ему в глаза. Больше всего на свете мне хочется взять его на руки, но он так напряженно стоит. Нужно время, чтобы он освоился.

– Я скучала по тебе, – говорю я. Мне становится страшно, что он забыл английский, но я не могу заставить себя говорить на языке его бабушки. – Ты вырос. – Банально, но правда. Я чувствую его вес, и он мне незнаком. Эти несколько килограммов, появившихся без меня, причиняют мне боль.

Он будто принял обет молчания. Его губы плотно сжаты, но теперь он не отворачивается, смотрит на меня.

Что они ему сказали? Какая грязная ложь не дает ему общаться со мной?

– Кей, ты же знаешь, что я не хотела тебя покидать. Ты – самое дорогое, что у меня есть. – Никакой реакции, голос дрожит, горло перехватывает. – Я люблю тебя. Ты не можешь этого не знать.

Я стараюсь не впасть в оцепенение, но это дается мне нелегко. Боюсь его испугать. Я должна держать себя в руках. Должна показать ему, что я сильная и могу защитить его.

– Кей, – говорю я. – Мне придется уехать из Японии. Твой отец и бабушка не хотят, чтобы я здесь оставалась, и мне от этого очень грустно. Поэтому я уезжаю. Но я хочу, чтобы ты поехал со мной. Если только ты сам хочешь. Не обязательно навсегда, но хотя бы на некоторое время. Мы будем ходить на футбол. Съездим в Диснейленд.

Он смотрит себе под ноги и ковыряет землю носком ботинка.

– Кей, ты понимаешь, что я тебе говорю?

Короткий кивок, и на ботинок капает слеза.

– Ты умеешь звонить по телефону?

Опять кивок.

Я даю ему конверт. Он берет, не глядя на меня.

– Это номер моего телефона. Звони мне в любое время, хорошо? Только делай это, когда другие люди не видят. Когда бабушка спит, например. А то она может рассердиться. Но не обращай внимания, ты имеешь право мне звонить. Я твоя мама.

Я хочу, чтобы он что-нибудь сказал – все что угодно, пусть даже злое. Я касаюсь его волос и на самом деле боюсь, что он растворится в воздухе, как привидение. Он не растворяется, но стоит по-прежнему напряженно и молча.

Волосы у него до сих пор мягкие, как у младенца. Я закрываю глаза, старюсь сохранить в памяти это мгновение. Едва слышный запах его пота, его сладкое дыхание. Его тепло. Делаю над собой усилие и убираю руку назад. Не смею просить, чтобы он меня обнял. Говорю:

– Я приду сюда завтра. Если захочешь меня увидеть, я буду тут.

На следующий день я прихожу пораньше и занимаю позицию на скамейке. Мой длинный нос и то, что я без ребенка, привлекает внимание. Мимо, толкая перед собой коляску, проходит молодая мамочка в туфлях на огромной платформе. Несмотря на то что неизвестно еще, кто из нас выглядит более дико – я или она, с выкрашенными в оранжевый цвет волосами и проколотыми во многих местах ушами, – она при виде меня спотыкается.

Хочется догнать ее, предупредить. Пока он еще малыш, он весь поглощен качающимися над ним звездами. Он еще не знает, как разбить мамино сердце. Но скоро он поймет силу просто пожатия плечами, вздоха, отведенного взгляда. Он запомнит те слова, которые могут резать без ножа. Кто-нибудь научит его. Бабушка. Отец. Товарищи на детской площадке.

На поле начали играть в футбол. Я никак не могу понять, кто в какой команде. Вроде бы они просто пинают мяч, куда им захочется. Мальчишки лет семи-восьми, чуть старше Кея. Один так бьет по мячу, что он взмывает, кажется, к самому солнцу.

Мне нравится так сидеть – футбол, смех, легкий теплый ветер в лицо. Склоны холмов в золотарнике, мягкая трава под ногами. Я притворяюсь, что этого достаточно.

Кей все не приходит. Матери с детьми ушли домой ужинать, будущие звезды футбола тоже исчезли. Небо потемнело, засветилась луна.

Часы показывают, что я скоро опоздаю на работу. Тащусь на автобусную остановку. В голове одна картинка – Кей, который был вчера всего в трех футах от меня.

Что угодно могло произойти. Бабушка могла взять его с собой в поход по магазинам. Прилип к какому-нибудь телесериалу. Дети то и дело теряются в воображаемом мире. Забывают все. Или, может, он хотел прийти, но побоялся один. Вполне возможно, там у них жесткие правила насчет этого.

Автобуса долго ждать не пришлось. Мне везет – сзади есть свободное место. Я сажусь к окну и смотрю, как мимо пролетают дома с черепичными крышами.

Проигрываю в голове вчерашнюю встречу, стараюсь припомнить даже запахи и температуру воздуха. Вижу тень от ресниц на щеках Кея, грязь под ногтями. Повисшую на ниточке пуговицу. Блеск солнца у него на макушке.

Схожу с автобуса, со всех ног бегу домой и проверяю телефонные сообщения. От Кея ничего. Даже попытки дозвониться. Есть сообщение от Эрика – он напоминает, что завтра утром мы идем кататься на досках.

Переодеваюсь в красное платье, колготки в крупную сетку – и бегом в клуб. Когда я появляюсь в дверях, все смотрят на часы на стене. Я опоздала на два часа.

Не то чтобы это имело большое значение. Мы ведь тут не по часам работаем и почасовую зарплату не получаем. Никто меня, естественно, не накажет. Девочкам просто любопытно. Я почти никогда не опаздываю.

Взбираюсь на высокий табурет перед барной стойкой – перевести дух и получить указания от мамы Мориты. Она насыпает в вазочку смесь разных орехов.

– Пожалуйста, помоги Бетти. – Она показывает на стол, где Бетти разрывается между пятью мужчинами.

Бетти не такая красотка, как Вероника, – она полновата, с чересчур крупными плечами, под глазами у нее часто синеватые пятна. Но она мастерица рассказывать истории и поэтому никогда не сидит без клиентов. Вот и сейчас она в лицах рассказывает что-то смешное, и все за ее столиком давятся от смеха.

Мама Морита наливает мне стакан газировки. Я делаю несколько глотков и подсаживаюсь за столик, напротив Бетти. Никто меня даже не замечает, и я со спокойной совестью отдаюсь размышлениям.

Почему Кей не пришел? Возможно, он побоялся один переходить дорогу – ему ведь всего шесть лет. Или бабушка на улицу не пустила? Или я вчера слишком напирала? Наверно, ему стало неловко от моих активных уверений в том, что я его люблю. И кроме того, кто знает, что ему там говорят обо мне бабушка и отец? Надо, чтобы он захотел прийти. Как это сделать, что ему предложить?

– Бетти-тян! – кричит мужчина, сидящий рядом со мной. – Расскажи историю о священнике и обезьянке. Ту, которую ты на прошлой неделе рассказывала.

Другие сразу вспомнили и засмеялись, Бетти даже начать не успела.

– Да, расскажи! – поддакивает другой.
А у меня возникает идея.
– Майя? Привет, это я. Послушай, ты не можешь сегодня опять привести Кея в парк?

В трубке долгая пауза. Я уже пугаюсь, что она куда-нибудь ушла, но тут она говорит:

– Я сегодня немного занята.

– Майя, я тебе заплачу. Пожалуйста. Мне очень нужно его увидеть. – Денег у меня почти нет, но я отдам Майе последние. Я в отчаянии.

– А что мне им сказать? Мать сегодня с Кеем не сидит.

– Ну, не знаю… Скажи, что в прошлый раз тебе понравилось и ты хочешь поиграть с Кеем. Скажи, что в будущем собираешься стать воспитательницей в детском садике.

Я почти вижу, как она в раздумье закусила губу – розовую с блестками. Наконец, после минутного молчания, она вздыхает:
– Хорошо. В четыре часа.
Майя передает мне Кея, и я веду его к скамейке в тени дуба. Она ждет денег. Я вручаю ей конверт, и она уходит. Провожая ее взглядом – сапоги до колен на высоченной платформе, торчащие во все стороны разноцветные пряди, – я спрашиваю себя, почему его отец и бабушка так легко согласились отпустить его с ней.

Возможно, они сильно заняты приготовлениями к свадьбе. Или не видят, во что превратилась та невинная девочка с черными волосами и тихим голосом, которую они знают с детства.

Она останавливается и проверяет пейджер. Может, получила сообщение от своего загадочного мужчины. Скорее всего, они договорились встретиться, пока я с Кеем. Ничего не имею против – лишь бы Кея это не касалось.

– Ну, как ты сегодня? – говорю я. Хочется его поцеловать, но я не смею.

Он изучает свои колени.

–  Гэнки?

–  Гэнки,  – подтверждает он, глядя на меня сквозь ресницы.

– Хорошо. Знаешь что? Я сегодня принесла тебе книгу. Помнишь, я часто читала тебе вслух?

Он кивает.

– Помнишь «Спокойной ночи, луна»?

Еще кивок.

– Помнишь Бабара? Мэделин? Собачку по кличке Спот?

Он не отвечает, но смотрит на красную книгу у меня в руках: «Дракон моего папы». Я говорю ему, что это была моя любимая книга, когда я была маленькой, что она про приключения маленького мальчика, которого зовут Элмер Элеватор. Он убежал из дома, чтобы спасти маленького дракончика.

– Тебе интересно? Почитать?

Он не отвечает, только смотрит на меня сквозь ресницы.
– Ладно. – Я прочищаю горло и открываю книгу. Глава первая. «Мой папа встречает Кота».
На следующий день я покупаю футбольный мяч. Еду с ним в Токусиму на автобусе. Мяч новый и сильно пахнет.

Ни разу не был в деле. Сначала я хотела поиграть с ним, попросить Эрика на учить меня каким-нибудь трюкам, но потом передумала. Путь эта вещь будет с самого начала только наша.

Автобус останавливается, я проталкиваюсь к выходу – мяч у груди, защищает мое нежное сердце. Спрыгнув с подножки, иду вниз по улице – она спускается с холма – к парку. Что, если его там нет? Останавливаюсь, закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Открываю глаза – а он тут. Один. Чудо.

Остаток пути бегу. Мой мальчик сидит на корточках в траве, футболка задралась, под ней видна полоска бледной кожи. Он уже вырос из этой одежды. Неужели они этого не видят – его бабушка и Юсукэ? Или эта свадьба так их занимает, что им некогда?

Футболку, думаю я. Куплю ему футболку. Но ведь он не сможет ее носить. Они ведь заметят. Спросят, откуда она.

Я от него всего в нескольких футах, когда он поднимает глаза. Мгновенный всплеск радости, и тут же – настороженное выражение.

Протягиваю ему мяч.

– Может быть, научишь меня чему-нибудь? Покажешь, как вести?

Он подходит ближе, как белка к ореху. Выхватывает у меня мяч, подбрасывает его высоко в воздух. Когда мяч летит вниз, он принимает его на колено.

Я хлопаю в ладоши:

– Замечательно!

Он отвечает мне широкой улыбкой. Каким-то образом я догадываюсь, что никто его так не хвалит с тех пор, как я ушла.

– Что ты еще умеешь?
Он ничего не отвечает, останавливает мяч стопой и ведет его по полю. Разворачивается и с разбега бьет по мячу. Хороший удар. Мяч летит прямо ко мне.
Он приходит на следующий день, и через день. Мы уже на третьей главе.

– Что Элмер Элеватор положил в рюкзак? – спрашиваю я. – Ты помнишь?

– М-м-м. – Кей защипывает пальцами нижнюю губу. – Жвачку?

– Да! Что еще?

– Розовые леденцы, резиновые колечки, зубную пасту, шесть увеличительных стекол…

– Очень хорошо. Что еще?

– Сандвичи с арахисовым маслом.

– Да! Двадцать пять сандвичей с арахисовым маслом. Это круто, правда?

Он слушает, понимает, ему так же интересно, как мне, когда мне было шесть лет, – от всего этого впору расплакаться. Но его это, скорее всего, напугает, поэтому я открываю книгу и начинаю читать следующую главу.

Изредка налетает ветер и шелестит страницами. У наших ног танцуют жухлые листья. Кей склонился ко мне на руку и рассматривает картинки.

Ему нравится картинка, где тигры жуют жвачку и где Элмер Элеватор сидит на голове носорога.

Мы доходим до места, где носорог наплакал целое озеро. Здесь я останавливаюсь и закрываю книгу, зажав страницу пальцем.

– Как ты думаешь, – спрашиваю я, – почему плакал носорог?

Кей глядит на детей, играющих в футбол, затем в небо.

–  Окасан га инай кара.  – «Потому что у него нет мамы».

Совершенно не думая, прижимаю его к себе, прижимаюсь лицом к его шее.

– О нет, – говорю я. – Все не так печально. – Напряжение уходит из его тела. Когда я отпускаю его, он поднимает глаза. В них – вопрос. Он спрашивает не только о том, что в книжке.

Опять не успев подумать, я вдруг говорю:
– А давай убежим вместе и найдем настоящего дракона!
* * *

Она на самом деле красивая, моя русалка – раз уж я сама это признаю. Переливчатая зеленая чешуя – она будет вспыхивать и блестеть под солнцем. Коралловые волосы – горящие крупные, одушевленные локоны, как у Тинторетто. На шее ожерелье из ракушек. Руки скрещены на груди. Мне даже страшно вставать на нее ногами.

Хочется повесить ее на стену, но я пересиливаю себя. Когда краска высыхает, я покрываю ее прозрачным полиуретаном, даю ей имя – Эсмеральда – и иду с ней на пляж.

Мне слегка неловко, но я напоминаю себе об этих лыжниках-японцах, которые тратят целое состояние на одежду и снаряжение. Они выглядят круто, пока сидят на подъемнике, но, надев лыжи, тут же начинают пахать носом снег. Вот и я тоже – модный серфингист. Но оказывается, никому нет дела до того, какой я серфингист.

Расстегиваю чехол, достаю Эсмеральду – и слышу со всех сторон восторженный визг. Вокруг меня тут же собирается толпа девчонок в гидрокостюмах и водостойком макияже.

–  Кавайи! Доко дэ катта но?

Я отвечаю, что это та же самая доска, с которой я всегда сюда приходила, и что я купила ее уже не новую.

– Я ее сама раскрасила!

–  Хонто? – Опять визг, и они тянут меня за руку и взахлеб рассказывают, что бы им хотелось увидеть на своих досках. Одна хочет персонажа манги – девушку-воина Сэйлор Мун. Другая – пейзаж Гавайев.

– Сколько будет стоить? – спрашивает кто-то из них.

Я называю сумму, которая мне кажется астрономической. Они переглядываются, бормочут, хихикают.

–  Ясуи, нэ?

Говорят, что дешево. Ну да, они ведь все живут с родителями и подрабатывают. Можно было запросить и больше. Я видела их чехольчики для мобильных телефонов – от Гуччи.

Я еще не успела проверить Эсмеральду в деле, еще не приехал мой «тренер», а я уже получила пять заказов: достаточно для того, чтобы выбраться из нищеты. Даже, наверно, останется на подарок Кею. «Геймбой». Робот. Все, что он захочет.

Записываю адреса и телефонные номера и вдруг слышу громкий нарочитый кашель.

– Доброе утро, Эрик.

Девушки здороваются хором. Вижу, как одна из них незаметно толкает другую локтем. Он все его хотят. Интересно, сколько он еще продержится.

Но сейчас он выше этого. Мысленно он уже на волне.

– Ну ладно, Джил. Ты растянулась? Готова помокнуть? – Тут он замечает Эсмеральду. – Эй, я кажется влюбился.

– Могу и твою доску расписать, – говорю я. – В конце концов, я перед тобой в большом долгу.

– Я это учту.

* * *

Уезжаю. Уже собрала сумку. Разобрала вещи, кое-что, с чем не смогла расстаться, послала в Америку матери. Остальное отправится на блошиные рынки, друзьям, в мусорный контейнер. Заворачиваю хрустальные бокалы для вина и фарфоровые чашки и тарелки в газету и иду навестить Веронику.

В прихожей у нее пахнет деревом и лаком. Волосы Вероники перехвачены банданой. Она одета в мягкую хлопчатобумажную рубашку с закатанными рукавами и выцветшие джинсы. Она прибавила несколько фунтов, и щеки у нее порозовели.

– Давно не виделись, – говорю я. Вручаю ей посуду и обнимаюсь.

– Что это? – спрашивает она.

– Это? Да ничего особенного. Разбиралась у себя, подумала, вдруг тебе пригодится.

Она не понимает, улыбается.

– Ну, спасибо. Заходи-заходи, не стой. Я сделала печенье. Выпьем кофе.

Точно, печенье – в холле на меня обрушивается запах корицы. Идем с Вероникой в кухню. Там, на длинной тарелке, разложены печенья в форме самолетиков и корабликов.

– Это для Луиса, – говорит она. – Ну, мужу они тоже нравятся.

Большие окна, белые стены – кухня светлая-светлая. По контрасту она напоминает мне о темном клубе, где мы провели столько вечеров. Мне становится немного грустно. Несмотря ни на что, я скучаю по «Ча-ча-клубу» – по Бетти, маме Морите, Юко, даже некоторым клиентам.

Кофе варится. Вероника снимает с полки фотоальбом.

– Мы ездили в «Хьюис тен бош», – говорит она, открывая первую страницу. И вот посреди искусственной голландской деревни стоят Луис, Вероника и Сима-сан. Все улыбаются, за спиной – поле тюльпанов. На следующей фотографии то же, но вместо Симы-сан – мать Вероники. На следующей – все четверо на фоне ветряной мельницы.

– Как Луис? – спрашиваю я. – Ему здесь нравится? – Смотрю на настенные часы. Он скоро должен вернуться из школы.

Лицо Вероники принимает то отсутствующее выражение, которое хорошо знакомо мне по нашим совместным ужинам. Но она быстро берет себя в руки и возвращается к реальности.

– Он скучает по друзьям. Ему нужно время, чтобы приспособиться. Но да, ему здесь нравится.

Она рассказывает, что в следующем месяце Сима-сан везет их в Диснейленд.

– Надеюсь, он больше не будет ходить в «Ча-ча-клуб», – говорю я. Это была шутка, но она воспринимает ее серьезно.

– Нет, не будет. Он каждый вечер после работы идет прямо домой. Мы ужинаем вчетвером.

Мне хочется верить, что мое счастье тоже возможно. Ужинать с Кеем каждый вечер, печь ему печенье… У меня появляется мысль рассказать ей о моем плане, но чем меньше людей знают, тем лучше. Мне и так уже снятся кошмары о том, как нанятые бандиты крутят руки людям, которых я люблю, выпытывая информацию.

* * *

Утро. Я прячусь за деревом. Сердце стучит как бешеное. На руке сидит комар, но я боюсь его смахнуть – нельзя шевелиться, нельзя, чтобы меня заметили. Я в темных очках, на моих прерафаэлитских локонах – черный шарф.

Мимо идет женщина, и даже мой длинный нос не привлекает ее внимания. Маскировка, похоже, работает.

Школьный двор постепенно заполняется детьми. Ранцы болтаются на спинах, фляжки – на поясах. Мои глаза перебегают от мальчика к мальчику. Ищу, ищу, жду, жду, каждая секунда как час, как день, как неделя. Наконец вижу родную походку, оттенок рыжего вместо смоли на голове. Щечки блестят на солнце. Он прикрывает глаза рукой. Думаю, он меня заметил. Выхожу из тени, машу.

Он бросается было ко мне, но передумывает. Он идет в самом центре группы, другие отделяют его от меня, как скорлупа.

Он приближается. Смотрит на меня. Я улыбаюсь. Маню его рукой.

Он отводит взгляд, смотрит на окружающих его мальчиков. Останавливается, наклоняется – вроде бы шнурок развязался. Другие мальчики уходят вперед. Он один, он рядом. Я протягиваю руку.

Он подходит, любопытный, как мышонок.

Майя уже позвонила в школу и сказала, что его сегодня не будет. Легкая простуда. Его хватятся только ранним вечером.

– Привет. – Я затаскиваю его в тень, и мы уходим по переулку. – Хочешь отправиться в приключение?

Он пожимает плечами, затем кивает.

Я нагибаюсь и беру его за плечи.

– Сейчас мы поедем в аэропорт и сядем на самолет. Мы полетим смотреть дракона!

–  Обатян ва?

Я киваю, стараясь казаться спокойной. Ладони начинают потеть.

– Позвоним окасан, когда долетим. Пошлем ей открытку.

–  Отосан ?

– Ему мы тоже пошлем открытку.

Он склоняет голову набок, как будто не очень верит.

Чуть-чуть встряхиваю его за плечи.

– Ты что, это будет весело! А если тебе не по нравится, то я тебя обратно верну, прямо сюда, на это место!

Слышу, как за спиной открывается дверь, и вся каменею. Поворачиваюсь – ничего страшного. Просто из дома выходит какая-то старуха.

– Пойдем! – Я подталкиваю его вперед.

Он хмурится, ему не нравится моя настойчивость.

– Прости, – говорю я, – но мы должны поторопиться. Надо успеть на паром.

Мы на пароме. Кей смотрит на дельфинов. Он облокотился о поручень, соленый ветер треплет ему волосы, а я крепко держу его сзади за рубашку. Естественно, он не упадет за борт. И тем более не прыгнет. Это просто предлог для того, чтобы почти касаться его.

– Когда приедем в Индонезию, я покажу тебе комодского дракона! – Я ему уже это говорила, но хочу еще раз напомнить. Мы не в гостинице будем сидеть, как в прошлый раз, мы отправляемся в большое путешествие. Да и я теперь другая. Не курю уже больше месяца. Почти бросила пить. Научилась кататься на доске для серфинга. Я могу о нем позаботиться.

–  Ати! – кричит он.

Меня печалит, что он говорит по-японски. Как будто у него из головы испарились все английские слова, которым я его учила. Иначе говоря, ему хорошенько промыли мозги.

– По-моему, это просто буй, – говорю я.

Он разочарованно отходит от поручня, отворачивается от моря.

–  Хара гэта. – «Есть хочу».

– Ну, пойдем. Куплю тебе что-нибудь.

Он не отвечает на мою улыбку. Мы поднимаемся на пассажирскую палубу и затем еще на палубу выше, где находится кафе. Он хочет чипсы и мороженое. Рисовый шарик, завернутый в сушеные водоросли. Шоколадные конфеты. Кладу на стойку хрустящую банкноту. Беру все, что он хочет. Он выхватывает чипсы у меня из руки и разрывает пакет зубами.

– Эй! А где «спасибо»?

Он замирает – манеры в него все же хорошо вдолбили, – затем с легким поклоном – одной головой – говорит:

– Сапа сиба. – Чисто японское произношение.

Стараюсь не показать своей обеспокоенности.

На самом деле я хочу сказать вот что: «Перестань вести себя так, будто оказываешь мне какую-то огромную услугу. Я твоя мать, и если ты будешь расти без меня, это наложит отпечаток на всю твою последующую жизнь. Подожди немного, и будешь счастлив. Доверься мне». Даже если я скажу, он, скорее всего, не поймет это по-английски.

–  Ойсии ? – спрашиваю я, когда он принимается за мороженое. «Вкусно?»

Он кивает и вдруг протягивает мороженое мне. Хочет, чтобы я попробовала. Я чуть не плачу.

Откусываю кусочек.

В этом момент я начинаю верить, что все в конце концов будет хорошо.

Мороженое тает на языке. Я стараюсь не глотать его, продлить это ощущение.

Он ест, потом опять предлагает мне.

Остаток пути мы сидим и едим мороженое и конфеты.

– А помнишь, ты любил «Спагетти-Оу»? – спрашиваю я.

Он склоняет голову набок.

– Ну, такие маленькие круглые макароны в томатном соусе?

Я вижу, что он изо всех сил старается вспомнить. Но не помнит.

– Ну ладно. Ничего. В Америке вспомнишь.

Чего мне на самом деле хочется – это приготовить ему что-нибудь. Что-нибудь полезное для здоровья, например овощи, порезанные сердечками и звездочками и приготовленные на пару; или жареного цыпленка, обмазанного яйцом и обвалянного в кукурузных хлопьях; самодельные макароны с домашним сыром. То, что готовила моя мать. Но это позже, когда придет время.

Когда мы причаливаем, Кей позволяет мне обнять его. Он уже не так напряжен, как раньше.

Он надевает свой ранец, а я поднимаю сумки. Тяжелые. Иду как старая вьючная лошадь. Мы сходим с парома.

На пристани стоит автобус – ждет пассажиров до аэропорта. Аэропорт отсюда уже видно, там взлетают и садятся самолеты. Я подавляю желание броситься бегом и подстраиваюсь под шаг Кея. Он смотрит на взлетающий самолет – большой, пассажирский.

– Ты уже летал на самолете, – говорю я. – Когда тебе было три года. Помнишь?

Он качает головой, пожимает плечами:

– Чуть-чуть. Мы смотрели кино и пили шоколадное молоко.

– Это было весело, правда? В этот раз тоже будет весело. Будет замечательно.

– Летом мы с папой ездили в Диснейленд, – говорит он.

Я спрашиваю себя, сильно ли он привязан к отцу, будет ли сильно скучать.

– В Америке тоже есть Диснейленд. Только он называется Диснейуорлд.

Ему интересно. Он спрашивает:

– А там есть драконы?

– Скорее всего, нет, Кей. Комодские драконы живут только на одном острове. Больше, насколько я знаю, их нигде нет.

– Даже в зоопарке?

– Ну, в зоопарке, может, и есть…

Автобус останавливается, и мы идем к стойке регистрации.

– Ваши паспорта, пожалуйста, – говорит женщина в униформе «Эйр Гаруда».

После некоторой заминки достаю из сумки две темно-синие книжечки, кладу их на стойку.

– Это мой, это моего сына.

Ее пальцы забегали по клавиатуре. Она внимательно смотрит на фотографии, сверяет их с оригиналом, и мы получаем два места в конце салона, для некурящих, естественно. Ставлю багаж на конвейерную ленту, и он уезжает. Мне вдруг становится значительно легче – и душевно, и физически. Одной рукой держу Кея, другой, так же крепко, – билеты.

До рейса еще довольно много времени, но я как-то неуютно себя чувствую в вестибюле. Хочется оказаться позади всех пунктов проверки и досмотра, поскорей пройти точку невозврата.

– Пойдем посмотрим, что у них тут есть в магазинах беспошлинной торговли, – говорю я. – Может, найдем каких-нибудь вкусных конфет.

Кей ошеломлен количеством народа – туристы-японцы семьями, везут за собой огромные жесткие, новенькие чемоданы, или целыми группами, обступили гидов с флажками в руках. Но есть и женщины в хиджабах и сари, мужчины с лицами цвета темной нуги и светлокожие и светловолосые туристы с далекого севера. Слышна французская, арабская, китайская речь. Американец кричит жене: «Дорогая, подойди сюда, ты только посмотри на это!» Он громкий, высокий и бледный. Неужели и я здесь так выделяюсь?

Тяну Кея мимо всего этого разнообразия к контрольно-пропускному пункту. На голове мужчины, стоящего в очереди впереди нас, – тюрбан. Возможно, он сикх, возвращается домой в Индию. Он спокоен и собран и даже не морщится, когда охранник с круглым младенческим лицом просит его отойти от конвейера, и начинает щупать его вещи.

Следующие пассажиры – японская семья – проходят вообще без всяких проблем.

Я снимаю с Кея ранец и кладу его на ленту конвейера. Затем – свою сумочку. Смотрю на монитор, вижу там свою книгу, запасную футболку, пакетик сушеных манго – все черно-белое. Проходим сквозь металлодетектор. Я протягиваю руку к сумочке.

– Пройдите, пожалуйста, сюда. – Охранник показывает на стоящий чуть поодаль стол. Они просто дополнительно проверяют всех иностранцев, думаю я. Мимо проходит сильно накрашенная японка. Я вздыхаю. Да, хорошо все-таки будет уехать из этой страны.

– Может, пойдем потом и купим сока? – спрашиваю я Кея, стараясь не обращать внимания на то, как этот тип роется в моих тампонах.

Он кивает.

– Смотри, там самолет с покемонами! – Он показывает пальцем в окно. – Мы на нем полетим?

– Может быть, в следующий раз. Если тебе на самом деле хочется.

Он смотрит на меня и улыбается. Мое обещание – почти наверняка вранье, но за такую улыбку я постараюсь его выполнить. Постараюсь.

И тут охранник высыпает на стол все из ранца Кея. За время нашего путешествия на пароме мне как-то не довелось в него заглянуть, поэтому мне любопытно, что же он таскает с собой. Комикс, запасные трусы и носки, пачка разных картонных карточек. Матерчатый амулет – такие продают в храмах; считается, что они защищают во время путешествия и помогают при сдаче экзаменов. Охранник берет его и переворачивает на ладони. Что-то выпадает. Он подносит амулет к носу, затем резко открывает его. На ладонь высыпаются сухие листья. Сначала я думаю, что это чай, но потом понимаю, что это совсем не чай. В животе словно взрывается пузырь с ледяной водой.

Охранник смотрит на меня. Его взгляд не предвещает ничего хорошего.

– Ваши паспорта, пожалуйста. – И он что-то говорит в рацию.

Я вцепляюсь в руку Кея.

Ладонь начинает потеть. И лоб, и спина, и подмышки. Мимо один за другим проходят японские туристы – вперед, к Гавайям, к Сиднею, к Гуаму. А мы стоим на одном месте – кажется, что уже несколько часов, но часы показывают, что всего пять минут.

На шестой минуте Кей говорит:

– Смотри. Полицейский.

И не один, а несколько. Приближаются неотвратимо, как ураган. Люди шарахаются от них в разные стороны, словно действительно от урагана. В Америке был бы слышен шум тихо переговаривающейся толпы. Здесь же – внезапная и полная тишина.

– Ямасиро Джил-сан? – спрашивает самый молодой из них. – Мы хотим задать вам несколько вопросов. – У него безукоризненный английский. Наверно, учился за границей.

Он не удостаивает меня ответом. Я вдруг вижу, что один из полицейских в юбке. Женщина-полицейский протягивает руки к Кею, и я, зная, что у меня большие проблемы, подталкиваю его к ней.

– Мамочка! – Он хватает меня за рукав. Глаза у него большие от страха.

– Все будет хорошо, малыш, – шепчу я. – Они просто хотят немного поговорить. Я очень скоро вернусь. – Я вру и знаю, что вру. Пытаюсь улыбнуться Кею, но на глаза наворачиваются слезы. А потом мне становится все равно, кто что думает. Я падаю на колени и прижимаю его к себе. Он обнимает меня за шею. Он дрожит и влажно дышит мне в ухо. Он плачет.

– Ямасиро-сан. – Кто-то трогает меня за плечо.

Прикосновение мягкое, но я представляю, как те же руки будут растаскивать нас в стороны. Этого я не смогу вынести. Я отпускаю сына.

– Кей, я люблю тебя, – говорю я, глядя прямо ему в глаза. – Не забывай об этом.

– Я тоже тебя люблю, мамочка.

Я снова потеряла своего сына.

Они отвели меня сначала в туалет, где мне велели пописать в стаканчик, а затем в комнату, где стоял только стол с двумя складными стульями. И вот я сижу на одном из этих стульев, обхватив голову руками. Что они сделают с моим сыном? Увидели ли они, что на его ранце написан номер телефона и адрес в Токусиме? Позвонили ли они его отцу или вокруг него так и будут находиться одни незнакомые люди?

Свет слишком яркий. Из угла за мной пристально следит маленькая камера. Входит полицейский и садится напротив меня.

– Вы пытались пронести на борт марихуану, – говорит он.

– Нет-нет! – говорю я. – Я не курю марихуану. И никогда не курила.

Пытаюсь вспомнить тот случай с Полом Маккартни. На въезде в Японию при нем было пятьсот граммов марихуаны. Он сказал полицейским, что все полкило – только для его личного пользования. В общем-то, он немного просидел, но его выслали из Японии и больше туда не пускали. Фанаты музыканта были возмущены этим арестом. Официальные лица заявили, что, поскольку он не знал японских законов, касающихся легких наркотиков, они приняли решение его отпустить.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Я не пыталась провезти наркотик. Я не знала, что в вещах моего сына есть марихуана. Я не собирала его ранец. Скорее всего, наркотик кто-то подбросил. Мне следовало быть более внимательной. Мне очень, очень жаль.

– Кто собирал его ранец?

Я могла бы назвать имя, но это было бы подло. Майя всего лишь испорченный ребенок. В сущности, она хорошая девушка. Я не хочу рушить ее жизнь – после такого ее трудно исправить.

– Его бабушка. Сецуко Ямасиро. – Да какого черта. Не посадят же они ее в тюрьму. – Мы прибыли сюда на пароме. Мне кажется, в какой-то момент сын оставил ранец без присмотра. Ему захотелось в туалет. Возможно, именно тогда кто-то подбросил ему наркотик. Я не знаю. Это не я. Пожалуйста, поверьте!

Мне кто-то говорил, что в Японии представители власти более лояльно относятся к тем, кто всячески показывает свое раскаяние. От легкого унижения еще никто не умирал.

– Мне очень, очень жаль, что так получилось. Я должна был проверить все вещи. Я в ужасе оттого, что у моего сына оказалось нелегальное вещество. Я люблю его больше всего на свете. Пожалуйста, простите меня. – Смотрю в пол, глотаю слезы.

Он вздыхает.

– Боюсь, я ничего не могу сделать. Нам придется вас задержать.

В сопровождении двух сотрудников полиции я выхожу из здания аэропорта и иду к припаркованной перед входом полицейской машине. Час спустя я уже сижу в грязной темной камере вместе с двумя девочками-проститутками. Гляжу в стену. На ней пятно. Девушки перешептываются, они говорят обо мне. Я так вымотана, что мне все равно.

Перед глазами проплывают образы: Майя засовывает амулет в ранец Кея; Филипп ждет меня в аэропорту в Джакарте; гангстер угрожает мне в «Ча-ча-клубе»; Майя едет в машине с Юсукэ; лицо моего сына, каким я его видела в последний раз. Когда мне разрешат позвонить? Сможет Готонда-сан помочь мне на этот раз?

Перед тем как запихнуть меня в камеру, мне выдали футон. Он совсем тонкий, свалявшийся. Не бодрствую, но и спать не могу. Всю ночь напролет думаю о Кее. Утром охранник приносит завтрак – суп вакамэ . Угрюмо хлебаю под любопытными взглядами сокамерниц.

– Скоро будет зарядка, – говорит одна из них, обращаясь ко мне, – а потом разрешат покурить.

– Зарядка, – повторяю я. Представляю, как буду проделывать с ними радзё тайсо – танцевальные движения, с которых в Японии начинается каждое спортивное мероприятие.

Но не судьба. После завтрака приходят два охранника, открывают камеру и уводят меня в одну сторону, а девочек в другую. Меня приводят в пустую комнату и оставляют. Несколько минут стою посреди комнаты и думаю, не пора ли начать прыгать «ноги врозь, ноги вместе». Затем дверь за моей спиной открывается. Я оборачиваюсь и вижу Юсукэ. Я не удивлена, потому что теперь абсолютно уверена, что он и его помощники имели самое непосредственное отношение к моему задержанию.

Он выглядит уставшим. Разочарованным. Но в то же время так, будто сбросил с плеч тяжелый груз. Он чисто выбрит, костюм идеально отглажен.

– Сядь, – тихо говорит он.

Я смотрю ему в глаза и говорю:

– Мне жаль. – И мне действительно жаль. Жаль, что меня поймали, что я не отбила в суде своего сына, что дала ему уйти из того гостиничного номера, что так и не сводила Кея на футбольный матч. Временами мне даже жаль, что я вообще приехала в эту страну, пошла на открытие той галереи и согласилась выпить кофе с человеком, за которого потом вышла замуж. Жаль, что вышла замуж, что не смогла жить счастливо под одной крышей с его матерью. Есть еще пункты, но можно сказать, что мне просто жаль.

Юсукэ всегда любил извинения. Он кивает и показывает на стул.

Это Япония, и я не удивлюсь, если кто-нибудь принесет две чашки зеленого чая на подносе. Было бы неплохо. Но никто не появляется.

– Как Кей? – спрашиваю я, когда Юсукэ тоже усаживается.

– С ним все нормально. Он с бабушкой.

Я киваю.

– Что ты ему сказал?

– Что у тебя оказался недействительный паспорт.

– А! Хорошо. Спасибо. – Спасибо за то, что не сказал моему сыну, что его мать похитительница детей и торговка наркотиками.

Юсукэ достает из кармана пачку сигарет. Предлагает мне.

– Нет, спасибо. Я бросила. Но ты кури.

Он сует сигарету в рот, прикуривает. Затягивается, выдыхает дым.

– Попробуй представить, – говорю я, – как бы ты рос без матери.

Опять затягивается.

Мне приходит в голову, что я ошибалась насчет него. Он никогда об этом не говорил, но возможно, он тоже иногда хотел освободиться от своего сыновнего долга и жить, не обращая внимания на правила, установленные матерью. Может быть, он тоже мечтал о том, чтобы жить в другой стране, быть счастливым со мной и нашим сыном.

Я снова пытаюсь достучаться до него.

– Представь, что твоя мать любит тебя, хочет тебя видеть, а отец не позволяет этого. Или что твой отец врет тебе, говорит, что твоя мать тебя не любит, что ей все равно. Тебе хотелось бы так расти?

Он вздыхает, тушит в пепельнице едва начатую сигарету.

– Если ты хотел меня наказать, тебе это удалось. Но наказывать Кея – несправедливо.

Он подвигает стул чуть ближе к столу.

– Я понимаю твои чувства.

– Да?

– Да. Но моя мать очень рассержена.

У меня кончаются силы. Чувствую себя комком глины. А еще минуту назад я надеялась, что он сможет понять.

Юсукэ достает из кармана пиджака толстый конверт.

– Бери, – говорит он, – и уезжай. Я сделал все, что смог. Тебе не предъявят обвинения, но ты должна покинуть страну. Возвращайся в Америку. Начни новую жизнь. Когда-нибудь потом ты сможешь поговорить с Кеем, но сейчас уезжай. Ты уже доставила мне достаточно неприятностей.

«Ты сможешь поговорить с Кеем». Каждое слово – как сияющий бриллиант. Держу их перед мысленным взглядом, стараюсь не дать им погаснуть. Беру из рук Юсукэ конверт с деньгами.

Юсукэ встает.

– Кстати, у меня через неделю свадьба. Я подумал, что ты должна это знать.

– Мои поздравления, – говорю я. – Но помни, что эта женщина никогда не полюбит Кея так, как я.

Он тянет себя за лацканы.

– Ну… Удачи.

Вечер. Сегодня меня депортируют. Я сижу в холодной камере, в окно бьет неоновый свет. Скоро меня посадят на рейс до Южной Каролины, и сейчас мне кажется, что это не так уж плохо. Ведь и Блондель Мэлоун в конце концов вернулась в Колумбию. Она пожила в Японии, побывала в Европе, была знакома с Мэри Кассат и Моне. А потом отец позвал ее обратно. И она поехала.
Несколько минут я раздумывала, не отправиться ли в Африку, но поняла, что никуда больше ехать не нужно. Когда-то я хотела попасть туда, где даже мелочи приобретают большое значение, где стакан чистой воды может заставить поверить в Бога. Я думала, что в Африке каждый день наполнен смыслом, борьбой: жара, голод, разные опасности. Я родилась в процветающей мирной стране, в небогатой, но и не бедной семье. Я не застала никаких больших войн, против которых надо было выступать, у меня в жизни не было никакой большой цели. И мне необходимо было пострадать. Я была молода. Посмотрите, как все изменилось. Мне уже не надо брать несчастье взаймы. Я создала его своими руками.

Эпилог

...

Кому: Джил Ямасиро

Куда: мастерская по росписи досок для серфинга «Дом дракона»

1046, Оушнвью-драв,

Миртл-Бич, Южная Каролина, 29

США

4 сентября 1998

Дорогая Джил-сан!

Вы, наверно, на меня очень сердитесь. Я пишу для того, чтобы извиниться за все те неприятности, которые я вам доставила. Это мой парень дал мне амулет. Я не знала, что в нем. Думала, счастливая денежка для Кея. Вот и все.

Я его бросила, потому что сильно на него обиделась. К тому же он был из якудза, грубый, невоспитанный. У меня теперь новый парень, он играет в футбол за команду колледжа. Он очень красивый. В следующий раз пришлю вам его фотографию.

Я подумала, стоит вам сообщить, что бабушка Ямасиро умерла на прошлой неделе. У нее был рак, но никто этого не знал. Похороны были очень торжественные. Много народа пришло.

Надеюсь, вы смогли начать в Америке новую жизнь и счастливы. Можно я к вам когда-нибудь приеду?
Ну, до свидания.
С любовью, Майя.

Прошло несколько месяцев со смерти матери Юсукэ, и мы потихоньку начали латать прошлое. Я позвонила из Миртл-Бич в Токусиму, и Юсукэ дал трубку Кею.

– Привет! Это мама, – с опаской сказала я. Естественно, он не мог забыть меня, но мог окончательно забыть английский.

– Ты где? – спросил он – с легким недовольством, как будто я просто не встретила его после тренировки по футболу.

– Я в другой стране, – сказала я. – Я приготовила тебе комнату, но, если тебе не понравится, мы все переделаем. Перекрасим стены в другой цвет. Кей, ты слушаешь?

– Да. А когда ты приедешь ко мне?

«Уже еду, – хотелось сказать мне, – вылетаю следующим рейсом». Но мне уже приходилось расплачиваться за необдуманные поступки.

– Мне придется обсудить это с твоим папой. Но я точно буду ждать тебя здесь – приезжай, когда захочешь.

Я стала звонить каждую неделю. Кроме этого, писала письма и посылала подарки – дорогие, мне почти не по средствам. Убедила Юсукэ подключить компьютер к Интернету и стала посылать электронные письма. Кей мне отвечал.

«Мама, я скучаю по тебе», – писал он.

Он не писал о том, как живет его отец, а я не спрашивала. Юсукэ сам сказал, когда его жена забеременела.

– Послушай, мне нужно увидеть сына, – сказала я. – Если не хочешь отпустить его ко мне, то позволь мне самой приехать.

Он долго молчал, и я почти видела, как дух его матери стоит у него за спиной.

– Я тут как раз думал о том, что, наверное, мог бы отпустить Кея к тебе, – сказал он. – На год, может быть. Митико будет трудно заботиться и о Кее, и о малыше.

Мне перехватило горло. Он правда это сказал? Мне пришло в голову, что, возможно, Юсукэ согласился ради своей новой жены. Может быть, ей не нравилось, что его бывшая жена постоянно напоминает о себе, что его прошлый брак пятнает их беспорочные отношения. Вполне вероятно, что она ждет мальчика. Да вообще-то, мне было все равно – почему. Я чувствовала, что, если Кей один раз приедет ко мне, я уже больше его не отдам. Ну, в гости он будет ездить, конечно. Нельзя же оставлять ребенка без отца. Но все равно он будет жить со мной.

И вот я в аэропорту, гляжу в небо. Вижу блестящую черточку – это летит самолет – и знаю, что он с каждой минутой все ближе. Скоро Кей сойдет с самолета и окажется в вестибюле для прибывающих. Я обниму его, как удав, а потом мы пойдем куда-нибудь поесть. А когда он подрастет, я научу его кататься на доске для серфинга.

КОНЕЦ

Примечания

1

Соробан – японские счеты. Обучение работе с соробаном входит в школьную программу.

2

Дзабутон – плоская подушка для сидения на полу.

3

Адобо – блюдо филиппинской кухни, кусочки курицы или свинины, тушенные в смеси соевого соуса и уксуса.

4

Мэри Кассат (1844–1926), американская художница-импрессионист и график.

5

Судати, или «уксусный апельсин», цитрус, напоминающий по вкусу апельсин, лимон и лайм одновременно.

6

Хатимаки – белая головная повязка.

7

Кэроб – перемолотые бобы рожкового дерева, заменитель какао и шоколада.

8

Джорджия О’Киф (1887–1986), американская художница.

9

Альфред Стиглиц (1864–1946), муж Джорджии О’Киф, американский фотограф.

Content

Сюзанна Камата
Теряя сына

1997

1989

1997

1989

1987

1997

1989

1990

1997

1990

1991

1997

1995

1997

1996

1997

Эпилог