Юлия Рублёва

Одиночество мужчин

Пролог

Я понимаю, что должна написать серьезный пролог, с философией и моралью. Моя первая книга была полезной и драматичной, про развод, и называется она «Девочка и Пустыня». Но в этой книге никакой философии и морали вы от меня не дождетесь. Книга получилась как пляж после шторма: ракушки, мусор, невнятные пакеты, трагические водоросли и красивые камушки.

В первой части этой книги, там, где про женщин, я была абсолютно легкомысленной, и в ней результаты моих мучительных размышлений о том, что же происходит порой у нас, в женской личной жизни. Я писала эти тексты тогда, когда моя личная жизнь то давала дуба, то била ключом по голове, и чем больше у меня возникало вопросов, тем больше писалось текстов, в которых мне ничего не оставалось, кроме как смеясь, расставаться со своими иллюзиями или, плача, прижимать их крепче к сердцу. Апогеем этой части должен быть текст про Машу и Мироздание, который я сочинила однажды ночью, и на который мне раз пятьдесят присылали ссылки, и даже однажды нравоучительно советовали прочитать. Я включила его в сборник с удовольствием. После него у меня образовался приплод в несколько тысяч читателей Живого Журнала.

Во второй части, про мужчин, все было проще. Я наблюдала, охала, ахала, трогала руками, делала выводы, зачастую поверхностные или неверные, описывала все в своем блоге в Интернете. Набегали мужчины и женщины, ко мне пришла известность в Сети, я сочувствовала мужчинам или язвила, но всегда их любила. И сейчас очень, очень люблю. Любя, гладя и наливая чаю, я сочинила текст про одиночество мужчин, который и дал название этой книге.

Еще в этой книге видна моя эволюция путешествий за прошедшие пять лет. Грустное с непривычки одиночное путешествие в Египет, романтическое до невероятности – во Францию и самое веселое – первая поездка в Израиль, который стал теперь моей любимой страной и куда я могу улететь вечером, приняв решение об этом утром.

Пока я все это не торопясь писала и выкладывала в своем блоге в Живом Журнале, грянул кризис, и мне пришлось расстаться с глянцевыми журналами, сдуть пыль со своего диплома практического психолога и начать вести прием. Начинала я завывая от страха и труся, но дело пошло весело, и в итоге родилось несколько текстов по следам терапии. Поэтому самое серьезное вкрапление в этой книге (трагические водоросли) – немного психологии.

Ну и в последней части этой солянки сборной, этого пляжа после шторма я написала о сексе и селедке. Просто так, потому что нравится. Мне вообще сейчас очень нравится, как я живу.

Так что читайте на здоровье!

О женщинах

Чего хочет женщина

Я изобрела нечаянно тут слово «шля́пок». Ударение на первый слог. Как-то в Интернете наткнулась на высказывания одного перца, который призывал делать «оживляж» воды и есть скорлупу и прочие очистки для здоровья. В знак протеста я там же написала вот это:

«Шля́пок (кружевной, батистовый, уютный, венецианский, домотканый, из Парижу) – это специальный предмет женского гардероба, без которого женщина становится “товарищ” и ест кожуру и скорлупу. Может служить для обмахивания, нюхания, накидывания, роняния, укрывания и обольщения. Не сочетается: с революцией, уринотерапией, поеданием сырых злаков, митингом, трибуной, братанием с мужчинами и прочим насилием над женской природой».

Ну и подумала: что нужно Современной Женщине для счастья? Где Героиня нашего времени? Какая она? Ей ведь явно не телефоны Vertu нужны для счастья и не скидки от Gian Franco Ferre. Ну, мне, во всяком случае, не нужны. У меня счастье в другом.

Современной женщине, мне то есть, первым делом для счастья нужна хорошая связь и две сети: электрическая и всемирная.

Я, например, люблю свой ноутбук. Он ведь для чего нужен? А вот для чего. Я видела однажды в клубе «Петрович» уютную картинку: пришел мужчина с ноутбуком, разделся до майки, сел в уголок на детской кухне и стал писать сценарий фильма про Африку.

Понимаете? Вот для чего. Ходить с ним туда, где есть люди и где есть еда. Не отрываясь от самой себя и тут же чего-нибудь записывая.

Про шляпок я писала. У меня он в виде вечерней золотой сумочки, в виде разных духов, еще недавно на барахолке купила за триста рэ пластинку для кокаина. Это тоже шляпок. От Pollini. Вещь необычайно эстетская, в чехольчике из розового крокодила, блестящая. Что это для кокаинщиков – я предполагаю. Может, ошибаюсь. Продавцы тоже как-то не очень знали, для чего. Отполированная штука величиной с кредитку, с петелькой, чтобы держать. Я ее использую вместо зеркала, она еще и изображение сужает, и получается красиво.

Ну и еще был шляпок в виде лайковых перчаток, черных, но я тут же их потеряла.

И всякие «Герлены» тоже шля́пок.

Еще Современной Женщине для счастья нужен свободный и любящий мужчина. Не женатый. Надоели эти трудные треугольники, правда. Ведь никто никому зла не хочет. Никто в игры эти играть не любит. Как хорошо, когда ты с мужчиной, а он не смотрит ни в телефон, ни на часы, не бежит огородами, пригибаясь, чтобы ответить на звонок. Не пишет эсэмэску, шевеля губами и поднимая брови, что все нормально, он ее любит, ту, от которой. А потом говорит: «Господи, как мне все это надоело!» – и отключает звук. Тогда миг твоей победы отравлен. Ты не знаешь, где тут вранье – а оно тут везде. Вам обеим.

Еще… еще нужна подруга. Та, которая неконструктивна. Она не психолог. Она просто способна тебя слышать пятый год, слышать это одно и то же имя, и ты говоришь: я просто хочу тебе рассказать опять, ты прости, потому что это меня душит. Мучает. Я ничего не могу с этим делать. Ты молчишь в трубку, держишь слезы, реветь стыдно, но она понимает – потерпи немного, говорит. И ты ревешь. И говоришь, что «ну какой он гад и сука, ну как же так можно, ведь больно же. Пятый год, и все хуже. И ты была права, но все равно, блин, я не могу влюбиться правильно, так, чтобы хеппи-энд». И она говорит снова: потерпи, он гад, я его за тебя ненавижу. Она не знает выхода, она тебя просто слушает, и ей можно сказать все. Она приезжает к тебе с витаминами и конфетами. Она знает, каково это – ходить по кругу. Она сулит конец мучениям, зная, что ты не веришь. Но она все равно говорит об этом. Ей не стыдно признаться, что тебя поразили, ранили, и ты не хочешь вставать. Сейчас. А потом – конечно. Потом – конечно.
Ну и еще мне нужен мой психолог, психологиня. Она конструктивна. Она отчаялась привязывать мои взрослые заморочки к моим детским травмам и меряет мою странную связь другими мерками. Она говорит, что так бывает редко. Что не нужно подсчитывать и предугадывать. Что, в общем, я испытала великое счастье. Что это подарок судьбы и это никогда не кончится, никогда. Потому что ничего истинное не кончается, а у меня истинное. И поговорив с ней, я могу дышать. И терпеть. Один незнакомый человек написал, перевел откуда-то:
Южный Крест – небес штурвал,

Звезд беспечных карнавал.

Пойте песнь моей любви —

Бог ей вечность даровал.

И это не психология уже, а метафизика, то, чего мы не знаем. О связях, которые мы можем только угадывать. И она никогда не говорит: брось его. Она словно разрешает тебе любить безответно, потому что большинство людей не разрешают, они говорят, что ты дура.

* * *

А еще женщине нужна гадалка.

Она приходит к тебе и говорит: послушай, да ты силища. Посмотри вот на эту ложбинку между холмом Венеры и линией жизни – у тебя еще родится мальчик от любимого мужчины. Потом она раскладывает карты и говорит, что ты в сердце крестового короля, и у него все плохо, и не нужны ему без тебя ни те, ни эти. Потом она говорит, что тебя обманут деньгами, но не сильно, и будет дорога, и на эту работу ты устройся – посмотришь, что будет. Твое сердце успокоится, она задует свечу, и вы сядете пить чай. И посреди чая она говорит:

– Слушай, а у тебя есть подруга Света?

– Да.

– Не верь. Не звони ей.

И выясняется потом, что подруга Света оказалась сволочью и сукой, и добрые люди передали в точности тот момент, когда она ими оказывалась. Ну что теперь делать? Я верю в гадалок, мое нагаданное всегда сбывается. И карты я люблю, особенно червонную даму.

Еще женщине нужно, чтобы кто-то был маленьким. Чтобы можно было обнять, кормить и научить. Неважно, кто – собака, муж или ребенок. Чтобы лизаться и обниматься просто так. Готовить вкусненькое и смотреть, как он спит, какие ресницы у этого маленького. У моей взрослой дочери все еще едва заметная тень, отголосок тех пухлых щек и шеи в перетяжку, как тринадцать лет назад, но я же все помню каждую ресничку, звук и пальчик. Не дай бог ей про это сказать – побежит с воплем: «Я толстая!» к зеркалу и будет там скакать.

Это такая штука неразрывная, когда кого-то вырастишь: вроде каждый день помнишь.

Еще женщине для счастья нужен ровный асфальт – чтобы красиво ходить на каблуках. Нужен автомобиль, чтобы там слушать музыку на скорости, петь, плакать, курить, смеяться – и все на ходу.

Нужен хороший лак для ногтей, а также нужен парикмахер.

Знаете, когда меня бросали мужчины, когда они уходили, женились на других, женились на мне, уезжали навсегда, я шла к парикмахеру. Я состригала женитьбу на другой и перекрашивала подлую измену, я становилась нежной блондинкой и неуязвимой брюнеткой. Я была с «ежиком» и тяжелым узлом. Апогеем был случай, когда у меня защемило нерв и отнялась левая нога, а я как раз только что вышла из ванной и успела слегка одеться. Я доползла до телефона – пять метров за сорок минут, плакать было больно, я дышала сквозь сжатые зубы и еле набрала номер. И пока ехали друг, свекровь и врач, я увидела себя в зеркале, лежащую навзничь и растрепанную до безобразия. Я позвонила еще парикмахеру Тане. Она пришла, я доползла до двери заранее, открыла, и она в прихожей, стоя на коленях, меня подстригла и уложила. Это правда. Она смеялась и причитала. А мне стало полегче – я хотя бы не думала, что больная и некрасивая. Я красивая, просто немного отнялась нога. Не знаю, как мне это в голову пришло. Сейчас – не знаю. Но парикмахер женщине нужен на протяжении всех ее мужчин.

Еще для счастья женщине нужно иногда одиночество и свобода, но чтобы ее при этом спрашивали – ну ты где? ну ты когда?

А! Еще красивое постельное белье и ночные рубашки. Длинные, как вечернее платье, и короткие. Сейчас их никто почти не носит, а ведь они так прекрасны (на этом месте могла бы быть ваша реклама).

Еще женщине так нужно, чтобы ее мужчина не судил ее строго, по всем законам справедливости и логики. Ну зачем тебе моя последовательность и зачем тебе нужно, чтобы я помнила все, что говорила? И поступала сообразно? Сообразно – фу, слово-то какое. Я так физически не могу, у меня не встроена эта опция. И главное, ты будешь смеяться, но я все время забываю, что должна об этом помнить.

Еще мне для счастья нужен специальный гаджет. Чтобы все мое носить с собой, и музыку, и фильмы. И еще утюг для головы, чтобы волосы так красиво ниспадали прядями.

И еще мне так хочется, Господи, чтобы у меня всегда-всегда, до самой старости были вот такие красивые ноги в профиль на каблуках: колено, узкая лодыжка, ступня, длинная такая нога, как у кинозвезды. И еще пусть моя шея и переход от шеи к плечам всегда останутся такими же, вот эти линии, мне самой нравится, а это редкость, и это даже можно вместо утюга или гаджета.

И чтобы еще изобрели какую-нибудь воду – не газированную, нежную, кисловато-сладкую, полезную, очень чистую, не консервы, не сок и не лимонад.

Три принципа и личная жизнь

Мне очень нравятся две фразы.

Первая: «Если и третий муж бьет по морде, то дело не в муже, а в морде». Трактовать широко.

Вторая: «Люди – странные существа: действуя всегда одинаково, они пытаются получить разные результаты». В этом году где-то вычитала.

Приговаривая то одну, то другую фразу, я обнаружила в себе что-то, из-за чего «бьют по морде», – это как раз привычка действовать одинаково, а потом сильно удивляться полученному результату. Сильно удивляться, подчеркиваю. Пойдя дальше, я обнаружила, что действовать одинаково (рассмотрим сейчас мои отношения с мужчинами, но не пристально) меня вынуждают три моих принципа.

Принцип первый. «Я не такая».

Самая вредная его разновидность – я не такая, как все. Это мешает предаваться простым радостям жизни: отдаться первому встреченному после долгих лет скитаний, пить до утра, прогуливать работу, показаться мужчине в растрепанном, разобранном или разъяренном виде.

Один мой друг, почти далай-лама и владелец небольшого курорта, как-то пригласил меня покататься на лыжах. Ну, раз я не катаюсь на лыжах и даже стоять на них не могу, то хотя бы на «бубликах».

– Ты визжишь, когда большая скорость? – вдруг спросил он как-то нежно.

– Нет, еще чего! – презрительно ответила я.

– А я люблю, когда визжат, – неожиданно признался он.

Ну, я визжу, да, съезжая с горки, моя собака и моя дочь могут это подтвердить. Но мне казалось зазорным визжать при нем, катаясь с его горки. Он же далай-лама. А я не такая, как все эти его глупые блондинки. Еще чего: делать что-то такое откровенно женское, даже детское – хлюпать носом, просить купить шоколадку, капризничать, когда температура, – нет, я возвышенная, и слово «жопа» мне не знакомо. Я гордая. Все бабское мне чуждо.

Я не такая – и я делаю вид, что так и надо, когда мой муж не пришел домой ночевать. Скандал? Еще чего! Я не такая. Я предоставляю швободу индивидууму. Пусть он оценил бы. Он не оценил, взял швободу и свалил.

Мне хочется запустить вилкой в окно, когда мне признаются в дерьме? Я не такая, еще чего. Я продолжаю нанизывать на вилку салатик.

Мне предлагают некую авантюру. Мне, скажем, давно этого хотелось. Более того, это именно то, о чем я мечтала неприличные мечты. Но я не такая, еще чего! Дело было в субботу, я была в чужом городе, за окном лил дождь и рядом никого не было. Я сказала себе – дууура. Ты хотя бы попробуй, а я никому не скажу. И я попробовала. Несколько раз я спохватывалась, говорила – я не такая! – и прекращала начатое. Ну что я буду с этим делать, уныло спрашивала я себя, я же не такая.

У, мне пришлось вновь с собой познакомиться. Оказалось – такая. И еще какая такая. Такее некуда. Мне понравилось. И потом, как на ниточке, нехотя, по одному, вытянулись открытия. Да, я обожаю реветь от фильмов и хлюпать носом. Я сентиментальная. Я умею ныть и канючить. Я не имею силы воли и могу нажраться шоколада и мороженого в промышленных количествах, а не клевать, как птичка Рух, салатный лист. Я обожаю банальщину. Я ненавижу ждать. Я раньше думала: я не такая, все канючат, а я не буду, все ненавидят ждать, а я терпеливая и не парю мозг мужику, все говорят гадости о своих соперницах, а я молчу, они принцессы, да, все до единой, и та, что с унылым лицом, и та, что с крючковатым носом, и та блядища Настя в мои четырнадцать лет, жалко, что я так и не набила ей морду.

Как славно быть такой, как все, неидеальной в собственных глазах. И вообще неидеальной.

Принцип второй. «Я хорошая».

О, от этой хорошести бывают женские болячки. Тебе хочется послать его куда подальше, а ты говоришь: «Я понимаю. Да, да. Нет, что ты, мне ничего не надо. Я питаюсь пыльцой и эфиром. Я не буду тратить твои нервы, мой хороший, я благородный рыцарь с сиськами. Сиськи тут случайно, не обращай внимания. Я не плачу, я не такая, я хорошая, понимающая. Я поддержу тебя. А мне ничего не надо, я сама. Не обращай на меня внимания, иди уже к ней и забери вот это, тебе пригодится, а я перебьюсь. Я с ребенком перебьюсь, как не хрен делать, вот увидишь. Да, я сильная. Мне так приятно, что ты меня похвалил. Я сильная, и – да, вот именно это слово – “умница”. А она слабая, зависимая и трахает тебе мозг, поэтому ты не можешь ее оставить? Одну? На этой пыльной грязной дороге? Да, не оставляй, какой ты благородный, какая я благородная, какие мы благородные».

И этот ужас длился годами. Недавно я покончила с «умницей» одной эсэмэской, и мне понравилось, что получилось на выходе. Я не умница. Я глупая сварливая баба. Жадная и по настроению нежная, если повезет. А добрая я бываю от лени. Имейте в виду.

Я бы еще чего-нибудь написала и даже процитировала бы примеры собственной «хорошести», но мне не хочется вспоминать. Эти вечера на собственной любимой кухне с подвываниями после таких разговоров, где еще раз я была хорошей все два часа или пять часов, а потом оставалась одна, садилась на пол и ревела, ощущая себя изнасилованной собственным благородством и неспособностью признаться в лицо собеседнику, что дело дрянь и я умираю, и лучше бы перестать меня пользовать, а пойти себе лесом.
Принцип третий. «Все из-за меня».
Если сгустить краски для наглядности, то получится так: двухмесячная мужская депрессия с намеками на то, что надо поговорить, имела своей причиной вовсе не меня. А работу. Как это ни странно признавать, но у мужчин отношения с нами где-то на третьем месте. На первом – «я недостаточно зарабатываю». На втором – «кажется, жизнь не удалась, я занимаюсь не своим делом / у меня ничего не получится». На третьем, если очень постараться целенаправленно отравлять человеку жизнь, – «как же меня затрахали эти отношения». Примерно так. Два часа молчит в аське? Он решил меня бросить. Однозначно. Не пишет целый день из командировки? Трахает прямо сейчас какую-то красотку. Третий день молчит и за ужином ест не глядя? Он кого-то завел. Говорит, что на работе проблемы? Врет для отвода глаз, решает нашу судьбу, надо успеть первой подать на развод.

Мне везет с мужчинами (все время собираюсь написать в прошедшем времени «везло», потом вспоминаю, что я еще не умерла), и они все всегда были заняты каким-то своим делом. Большим причем. Им важна самореализация. Именно в социальном плане. Если здесь не получается или ему кажется, что не получается, – это просто туши свет. Он так озабочен этим, это так фактически все на кону, что просто не заметит ужаса в твоих глазах, а если тебе удастся ему об этом крикнуть, то он удивится.

– Ты решил меня бросить, да?! – со слезами в голосе.

– С чего ты взяла?

– Ты совсем не обращаешь на меня внимания!

И это правда – не обращают. В этот момент им страшно. Они строго себя судят, примерно как мы себя насчет детей и замужества. Все, что мы можем, – это выслушать и погладить по плечу. Тут и вправду важно быть хорошей и в этот момент не парить им мозг. Остальное они сделают сами – выберутся, добьются, завоюют. Им не дается этот мир, они заняты отношениями с ним, и пока им не удастся его прогнуть, лучше не путаться под ногами. Это не из-за тебя. Не из-за тебя и не из-за этой Настьки. Это ты можешь целый день сравнивать мысленно размеры своей и ее задницы и горевать, они тоже могут, но с другой целью, а если они долго в депресняке, или молчат, или мрачно бурчат – то не надо сводить весь свет клином на себе. Не надо.
Ну, это мне далось легче всего. Я бы быстро соскучилась, если бы поняла, что мысли моего мужчины вечно вертятся вокруг отношений с женщинами, а не своего дела. Пока я этого не наблюдала, и слава богу. Ну и меня еще спасает то, что я сама люблю свою работу. И всегда любила. И могу париться из-за нее, и по ночам думать так же беспокойно, как и о том, в чем мне идти на встречу, где будет эта толстозадая Настька.

Змеиная шкурка, или Когда ты одна

Я живу со своим одиночеством уже который год. Привыкла к нему, притерлась, но иногда пробивает так, что растерянно мечешься, не понимая, куда же дальше идет твоя жизнь, если вот он, тупик, так близко к носу, что пахнет известкой и сырым холодным камнем. Но это все описательные красоты, конечно. На самом деле одинокой быть стыдно. Перед самой собой. Как это так – ты не нажила к середине жизни никого, кому можно было бы позвонить просто так, потому что страшно?

Старшие товарищи корят и цитируют, что одиночество полезно, плодотворно и из него много чего вырастает. Наверное, из него вырастают отличные романы, плохие стихи, самоосознание и прочее само-, но пуще всего прочего из него вырастает целый куст гадких страхов.

Я помню один момент. Это была первая или вторая осень после развода – точно не помню. Когда день еще не кончился, а уже темно. У меня тогда был один-единственный близкий друг, живущий в другом городе, я с ним общалась по аське, и он очень меня поддерживал. Я заснула на закат – есть такая примета, что нельзя спать на закат, силы уходят, а у меня после целого дня за компьютером так и получалось: я еле доползала до кровати, падала и засыпала, а потом просыпалась ближе к полуночи в страшной тоске, будто во время сна меня отнесло в незнакомое темное место, и я больше не помню ни одного близкого имени. В тот вечер я сдуру поставила фильм, не помню, как называется, что-то про эксперименты с кровью, из жанра ужасов. Села на пол перед телевизором и смотрю. Дочки дома не было. Тихо, страшно, фильм дурной, я оглядываюсь через плечо, сил выключить нет, и тогда я включила комп позади себя, включила эту аську, будто этот друг со мной, и мне так надежнее, и не так страшно. Он об этом и не подозревал, был отключен, да и с чего бы я стала ему рассказывать о своих жалких попытках хоть так ощутить чье-то присутствие.

А потом мне стало это не нужно. Я закалилась. Стала твердой, как секвойя. Сжилась с состоянием «одна» и даже с ним подружилась. С одной стороны – да, ты никому не нужна, а с другой – уже независима от этой нужности/ненужности. И уже совсем не помнишь, как бывает по-другому. И потом, если в тебе есть любовь не к человеку, а вообще к жизни, ты начинаешь уметь проживать свою жизнь в удовольствии, исчезают обиды и вопросы: «Ну почему со мной так?», и в какой-то момент ты спокойно понимаешь, что это твой выбор. Ну ведь ничто не мешает прямо сейчас завести роман или даже выйти замуж, но все не то, все не стоит твоего покоя и воли.

Когда ты становишься по-настоящему, без дураков, счастливой и довольной своей жизнью – а мне для этого немного, в общем, надо, то тут и случаются всякие испытания. Ты открыта и улыбаешься миру? Попробуй теперь улыбаться кому-то конкретно.

И тут ты понимаешь, что ты инвалид. После всех этих любовных войн ты в обломках, ранах, и тебя продувает от каждого сквозняка, как после гриппа. Ты только что сняла панцирь и греешься на солнышке. Над тобой реет флаг, на котором написано: «Идите все на хрен». Я никогда больше не позволю себе влезть в отношения, где буду чувствовать себя ненужной. Отношения? Только без планов и без названий. Только сегодня. Надолго не хватает дыхания, нужна передышка, становится страшно: не говорите мне слов любви, она все равно умрет. Не надо быть со мной хорошим, я привыкну, а мне нельзя.

И ты делаешь больно первой, потому что ты не можешь пережить даже намека на собственную боль. Твоя инвалидность в том, что ты забыла, как бывает по-другому. И не хочешь вспоминать.

Хорошо, если встретится человек, которому ты просто нужна. Ну вот просто – нужна. Сама нужна. Именно ты. А не кто-то, кого ты наивно заменяешь по причине недосягаемости любимой женщины, потому что она в другом городе в эту ночь. Который имеет на тебя планы, виды, который разбирается в панцирях, латах и змеиных шкурах и заставит тебя их снять. И ты много-много времени после этого еще будешь просить и требовать, чтобы он ушел сразу, оставил тебя в покое, потому что ты уже привыкла к себе вот такой и знаешь, что делать, а к себе с ним – не привыкла.
Ты держишь наготове фразу: «Давай на этом все закончим», – и готова ее выдохнуть в любой момент. Ты не знаешь, где здесь опасность, и поджидаешь ее из-за каждого угла, ты уже забыла, как это делается – «отношения», и самое главное – ты ни во что не веришь. Ты вечно тычешься в тот угол, где лежит твоя змеиная шкурка, – на месте ли? И чуть что – хватаешь ее, чтобы слинять в свой привычный ночной лес. Если этот упорный человек тебя любит, он поймет и твои страхи, и не будет жечь эту шкурку. Я знаю такие истории, так бывает, но редко.
* * *

Та Василиса из сказки исчезала каждую ночь. Но днем она любила своего царевича, пекла ему пироги и вообще всячески шла навстречу, хотя, может, ей тоже было страшно. Вдруг он не царевич, а дурак, и трахает тайком дворовую девку? Если бы он немножко потерпел, она бы совсем пообвыклась, и ее шкурка так и пролежала бы без дела до конца их счастливой жизни. Но он ее сжег, лишил ее отступления, оставив один на один лишь с одним вариантом событий и беззащитной перед ее страхами. К тому же в ночном лесу она наверняка имела важное дело, приходила в себя или просто сидела над водой, набиралась сил и колдовства. Кто ее знает, но ей это было нужно.

* * *

А если нет, не встретится тебе такой упорный человек, что тогда?

Тогда снова нужно как-то проживать осень, и уже к январю (пропустив декабрь с его страшноватым Новым годом) станет легче. Ты по кусочкам вспоминаешь, как ты жила раньше, и особенно хорошо вспоминается весна, когда ты вновь стала открытой и счастливой, будучи по-прежнему одной. У тебя прекрасные подруги, каждая со своей хорошей или не очень историей, они боятся отношений, боятся боли, боятся выглядеть глупо или стать ненужными. Ты больше ничего не боишься, потому что ты ничего не хочешь, тебе хорошо сегодня, у тебя и так все есть, включая свежую, блестящую после весенней линьки змеиную шкурку.

Скажем прямо – это единственное, что у тебя есть по-настоящему. И это печальный факт, над которым стоит подумать.

Хо-хо, или Зачем женщине ум

Вообще, зачем женщине ум? Остановитесь. Положите руку под левую грудь. Левши кладут под правую. Послушайте свое сердце. Не правда ли, оно… не правда ли, оно вам говорит, что-то там говорит? Это ваша задача – услышать. Что вы чувствуете? Не правда ли, вы почти ничего не чувствуете? А я вам скажу. Вы ничего не чувствуете, потому что вы все время думаете. Пусть мужчины думают. У них мысли конструктивные. А у вас что там? Это вот что? Это мысль, по-вашему? Это тряпочка, а не мысль.

Мысли должны быть другими какими-то. Линейными. Или прямолинейными. Подумал – сделал. Можно без «сказал». А вы что? Вы подумали – и обязательно сказали совершенно не то, потому что вам почему-то стыдно того, чего подумали. А сделали вовсе третье, и ушли, и заплакали. Поэтому положите эту тряпочку на место. Не трогайте ее. Она тут случайно.

Лучше послушайте свое сердце. Я вас сейчас научу. Оно бьется ровно? Ровно. Вы дышите? Дышите. Шоколадку хотите? Хотите. Съешьте шоколадку. Вам хорошо? Хорошо. Ну и все! Это вывод, который вы должны делать ежечасно, кроме дней ПМС. Если вы будете думать, то наделаете других выводов, и заплачете, и уйдете. А что толку? Толку, гражданки, никакого нет. Того толку, который вы хотите, и вовсе нет.

Спокойно переждите отсутствие толка с шоколадкой в зубах и рукой под левой грудью. Когда наступит толк, вы будете сиять румянцем и поражать окружающих отсутствием лексического запаса. Вы сможете всхохатывать. На лице у вас будет спокойное, умиротворенное выражение, как у женщины, которая все время как бы к чему-то прислушивается. Она – то есть вы – прислушивается к мужчине! Не скажет ли он чего-нибудь такого? Если скажет, всхохотните легким серебряным смехом. Кто думает, что женщине нужно чего-то еще, кроме как вовремя всхоха… всхохы… тот дура. Кто вообще думает, тот вообще дура. Ясно?

Надо всем сердцем ощущать. Я серьезно говорю. Не надо всхохатывать сейчас, это не к месту. Будьте сейчас серьезными и мрачными. Я вот сейчас всем сердцем ощущаю, как мне смешно, а предсердием и левым желудочком чувствую холодок – вдруг мне завтра скажут, что я тут понаписала всякого? Я вам на примере покажу: вот я левым желудочком ощущаю холодок. Ну, может, мне дует. Но вот я подумала, и у меня сразу родился страх и комплекс, что меня не поймут, осудят, что я сошла с ума и со мной не надо знаться. Вот видите? Мне уже трудно жить. А если я ощутю, что, в общем, с меня взятки гладки и чего от меня ждать, тогда мне сразу жить станет легче. Никто не ждет от меня мой мозг, я понятно выражаюсь?

Не надо всем сердцем ненавидеть его за то, что. Докажу. Вот вы считаете, что ненавидите всем сердцем его за то, что. А почему? А потому, что вы, пока я отвлеклась, успели подумать в виде воспоминания. Смотрите сюда. Вот монитор, тут хорошо, социальные сети всякие. Все вас любят… Ага. Если он у вас в друзьях, выкиньте его. Нет, не надо! Я пошутила. Ведь чтобы закинуть обратно, вам придется думать два дня. Надо, не надо… надо, не надо… И о смысле собственной жизни. Вы представляете? Не делайте ничего такого, что потом пришлось бы обдумывать, как сделать взад.

Вообще ничего не делайте. Сидите тихо, моргайте часто. Это самое правильное. И ощущайте. Ощущайте всем сердцем. Докажу: если вы меня не послушаетесь и начнете думать, а потом, не дай бог, и делать, все будет то же самое, как если бы вы сделали наоборот. Только вы истратитесь своими нервами, как моль. А так, если вы меня послушаетесь, опять же будет все то же самое, только вы нервами не истратитесь, у вас будет румянец и вы сможете всхохатывать.

Выбирайте – вы будете траченая как моль, вся в мучительных думах, с наморщенным лбом, жизнь не удивит вас яркими красками. У вас в руках наверняка будет наперевес какая-нибудь претензия. Вы ее будете хотеть предъявить. Или даже предъявлять. Непрерывно ею тыкать даже.

Или вы будете с румянцем, вся в шоколаде, вся в ощущениях, что все хорошо. Вы ничем ни в кого не будете тыкать.
Вам кто больше нравится? С кем вы бы хотели иметь дело или там детей? То-то же. Хо-хо. Спокойной ночи.

Инструкция по Бабьей Дури

Товарищи! Взываю к вам со всей прямотой! Давайте напишем инструкцию по Бабьей Дури (БД), вернее, по спасению от нее, чтобы потом читать и применять!

Приметы БД

Настигает внезапно и неодолимо. Длится от пяти минут до двух часов. Потом жалеешь. Страдает безвинный человек обычно мужского полу. Подругам о таких случаях рассказываешь так: «Этот козел…» и «Все пропало, шеф!!» Некоторые девочки смущенно говорят: «Наломала я дров…» Маме обычно говоришь: «Да мы поругались… да так чего-то… да он сам виноват…»

Последствия Бабьей Дури

Раскаяние как с похмелья, мучительные думы на тему «Что ж я сделала-то?!», робкие извинения и в особо тяжелых случаях даже отчаянные крики вслед. Пострадавшая сторона несет свой крест обычно молча, с достоинством, хотя в разгар вашего приступа может орать и бить кулаком в стену, что вас только подзадоривает. Я даже слышала во время приступа своей БД по телефону странные звуки, как будто собеседник, рыча, с хрустом гнет железный прут (за неимением меня), чему бы я не удивилась. Честно говоря, я струсила. Но не остановилась.

Осложнения Бабьей Дури

Бывают в виде sms-сообщений и звонков, а также очных выступлений неограниченного количества и невменяемого содержания. Эсэмэски во время приступа перечитываешь со сладострастием, а после приступа, закрыв глаза от ужаса, немедленно удаляешь.

Что избавляет от Бабьей Дури

Я знаю только два способа. Один опробован опытным путем, второй мне рассказала моя прабабушка.

Первый – безвременная кончина денег на телефоне и физическая недосягаемость жертвы (желательно разные города). Второй – «как только мне хотелось деду Никите ответить, я шла и набирала в рот воды. Не глотала два часа».

Вот моя скромная лепта:

1. Я клянусь, что в Новом году не буду писать спросонок никаких сообщений по телефону и почте. Так как в этом состоянии я неадекватная и потом сама удивляюсь.

2. Я исправно буду пить магний для отгоняния ПМС.

3. Я хочу, чтобы у меня не было причин, а также возможностей (если я вдруг причину найду или выдумаю), в том числе и технических, для разборок.

4. Чтобы я гневные письма научилась не отправлять сразу, а потом и вовсе не отправлять. Вообще не писать личных писем никаких. Вообще забыть, что я умею писать. И говорить.

5. Я хочу НЕ ДУМАТЬ, а только лишь чувствовать всем сердцем.

6. После ласкового «спасибо, Петя» я должна немедленно выключить телефон, закрыть рот, прыгнуть с парашютом, чтобы отвлечься и не развернуть мысль дальше.

7. При приближении приступа вообще на все отвечать односложно двумя фразами: «Спасибо, Петя» и «Хорошо, Петя», а потом немедленно закрыть рот бабушкиным способом.

8. Иметь экстренную подругу, которая бдительно будет орать: «Убью, положи на место телефон!»

9. Табу на слова «выяснить» и «наши отношения», а также на фразу «Я все-таки хочу понять».
10. Не начинать диалоги первой. Девушку украшает скромность.
Пы Сы. Я хочу, чтобы эта инструкция помогала. Потому что она не помогает.

Роль Трагедии в жизни женщины

Если вы счастливая, светлая женщина и при этом у вас нет чувства юмора и фантазии, то вы живете скучно и однообразно. Я счастливая, светлая женщина, но у меня есть чувство юмора, ж/п и главное – фантазия, поэтому пишу все как есть.

Роль Трагедии в женской жизни недооценена. На самом деле именно чувство трагизма делает женскую жизнь совершено феерической. А вовсе не мужчина и не любовь, как вы могли подумать. Личная жизнь такой женщины вовсе не нуждается в дополнительных компонентах. Ей достаточно (как у Тэффи) двух Постулатов и одного Убеждения. Они вот какие:

Постулаты: «Все это случайно», «Все это ненадолго».

Убеждение: «Кому ты нужна, старая карга?»

Такая женщина просыпается светлым весенним утром от щебета птиц, чувствуя себя абсолютно счастливой. Вслед за ней просыпается Трагическая женщина и говорит спросонок:

– Ты че эта? Он тебя все равно бросит.

– Ты что, – говорит наша нормальная, светлая, счастливая женщина. – Вот же он рядом. Спит. Сопит. Любит.

– Все равно, – отмахивается Трагическая женщина. – Это все ненадолго.

Вы с тревогой всматриваетесь спящему в лицо, пытаясь увидеть там признаки скорого бросания. Не находите. Идете варить кофе. Трагическая женщина плетется вслед, позевывая.

– Это добром не кончится, – говорит она, – все это ненадолго.

Вы, мягкая спросонок, сдуру вслушиваетесь. Спустя пять минут первая слеза капает в чашку с кофе.

– И таки он уедет, – вещает Трагическая женщина, махая рукавом халата, – и бросит тебя в сорок пять лет с тремя детьми, потому что у нее нет целлюлита и загорелый животик.

Подвывая от ужаса, вы бросаетесь в спальню, мельком замечая в зеркале, что животик да, незагорелый. И вообще животик.

В спальне герой трагедии бормочет что-то про «иди сюда» и про кофе.

– Заткнись, дура, – шипите вы Трагической женщине и забываете про нее на целый день. Ночью, засыпая, вы видите в углу ее встревоженное лицо.

– Это все случайно, – говорит она, – он тебя, наверное, с кем-то перепутал.

Вы кидаете в угол тапку – оттуда поднимается недовольный, зря обиженный кот.

Потом проходит некоторое время. Ваше счастье ничем не потревожено. Вы работаете дома и пишете, к примеру, статью. (Вот я сейчас сижу и пишу эту статью.) Трагическая женщина валяется на диване и жрет шоколад.

– Н-да, – говорит она. – Ну и чё?

– Что «чё»? – спрашиваете вы.

– Вот и я говорю, – вздыхает она. – Ты же ничего не делаешь руками! Ты производишь на свет совершенно бесполезные вещи! Сайт какой-там, книжки, тексты какие-то… Ты общественно незначима. Ты никому не приносишь пользу. Ты даже не ездишь в присутствие. – И она закидывает в рот очередную конфету.

– Но мне платят за это деньги, – ехидно говорите вы, сглатывая про «глаголом жечь», – вот и конфеты ты жрешь, оплаченные мною, а не кем-нибудь.

– Да, – говорит эта поганка, – но все это случайно. Все это ненадолго.

Вы еще немного сидите и пишете, а потом начинаете внутренне метаться. «Да, действительно, – думаете вы, – я ничего не делаю руками. Ну, могу шарфик связать… уродский, впрочем… Я не врач… Была бы я врачом, лечила бы людей, пользу бы приносила… Или, к примеру, поваром». Все занятия кажутся вам достойнее вашего. Вы вскакиваете, чтобы испечь пирог, который с урчанием сожрет ваша дочь и ваш мужчина. Текстики про любовь и гендерные проблемы кажутся вам стыдными. Целый месяц вы печете пироги. Вы иссякли. Вам стыдно писать дурацкие статьи, это как-то общественно незначимо. Одни слова. Пирог – это другое.

Через месяц ваш мужчина говорит вам:

– Почему ты не пишешь? У тебя что, кризис? Тебе плохо? Тебе надо писать!

Вы благодарно вскидываете глаза, чтобы ему ответить: «Ура! Значит, тебе это важно! И это общественно полезно?» – и тут замечаете эту сладкую суку, которая ухмыляется вам из-за его плеча.

– Н-да, – говорит она. – Ему с тобой уже скоро и поговорить будет не о чем. Вот, вчера он прямо так и разливался соловьем с твоей подругой N – еще бы, она победила на конкурсе детских считалок, а ты? Посмотри на себя!

Следующая ночь проходит в кошмарном угаре. Несомненно, он вам стал реже говорить: «Я тебя люблю». Ему вообще просто не о чем с вами говорить. Ему, несомненно, нужна такая, как N. Или загорелый животик? У N нет загорелого животика, зато животик есть у его какой-то новой знакомой девушки. Впрочем, он с ней особо не говорит, потому что она сладкая пупочка. Некоторое время вы выбираете, кому быть вашим палачом – загорелому животику или конкурсу детских считалок.

– Бери обе, не промахнешься, – шипит ваша Трагическая женщина. На мгновение вы приходите в себя. – А впрочем, кому ты нужна, старая карга? – тут же ухмыляется она.

Но вы пережили эту ночь и даже не оросили ее слезами, а просто тихо и крепко заснули, утомленная метаниями между животиком и считалками.

И вам приснился чудный сон. Ваш любимый мужчина обнимает вас так крепко, что вы чувствуете запах его кожи, нагретой солнцем. И вообще, в этом сне все такое золотое, солнечное и счастливое, что вы просыпаетесь с улыбкой. И понимаете, как вы соскучили-и-и-и-сь. И как вам нужно побыстрее его действительно обнять.

И тут Трагическая женщина выступает во всем своем блеске.

– Какая любовь!.. – искренне вздыхает она. – Ей не суждено быть долгой… Ведь вот и эта горячая кожа, и этот животик, тьфу, солнечный день, – это все такое мимолетное. Это миг, и в этот миг лучше бы всем умереть, чтобы этот миг, тскать, был навсегда запечатлен и уже ничего его бы не попортило.

– Да-а, – сладко рыдаете вы, – я его так люблю-у-у-у.

– Это все ненадолго, – шепчет она затуманенно, – это все случайно, и там во сне из шкафа, на фоне которого вы обнимались, выглядывал старый полосатый носок, а это плохая примета.

– Ах ты сука, – тихо говорите вы. – Я тебя сейчас удушу этим носком.

Но она уворачивается, а вы беззлобно машете рукой. К тому же благодаря ей вы пережили несколько действительно прекрасных моментов – вы сладко рыдали от счастья и неясно томились.

И вот наступает некий теплый весенний вечер. Вы только что переболели, скажем, гриппом. Вечер подозрительно тихий. С вас почему-то слезли нерадивые сотрудники, дочь занята чем-то своим, личная жизнь протекает спокойно.

В шесть вечера вам впервые покажется, что вас все бросили. Это Трагическая женщина, утомленная инфлюэнцей, подняла голову.

– Тебе никто так и не привез ни меду, ни лимонов, – отчетливо звучит в тишине ее сиплый, как у дворника, бас. – Ты кашляла и ревела от слабости, и звала маму. Доктор определила, что у тебя ПМС, осложненный гриппом, и в эти трагические минуты ты оставалась-таки одна. Кому ты нужна, старая карга?

– Меду и лимонов мне принесла дочь, – возражаете вы. – И я не старая карга. Я похудела и стала хорошенькой. Я за это время написала немножко книги. В конце концов, меня… э… любили, – и в качестве доказательства вы демонстрируете пожелтевший синяк на левой коленке.

– Это случайно, – чеканит Трагическая женщина.
И тогда вы понимаете, что на трагедию у вас больше не осталось никакой охоты. Ну раз так, думаете вы (а кругом весна, а вы за две недели ни разу не выходили из дому), я тогда прибью эту моль хотя бы так. Чем умею. И вы пишете этот текст, сплетничаете с подругой, идете в ночной супермаркет, на следующий день покупаете ролики и идете кататься. Вам еще предстоит яхта на Красном море и взаимная любовь с ярко выраженным сексуальным аспектом. Так сказал штатный астролог, а Трагические женщины охотно верят штатным астрологам. Поэтому сейчас ее лучше оставить вздыхать над акцентом Сатурна в Седьмом доме, а самой тихонько заняться чем-то очень личным.

Хорошая девочка и Последний шанс

Все хорошие девочки склонны давать мальчикам последний шанс, когда дело пахнет жареным.

Как правило, при этом мальчик не осведомлен о том, что у него, бедолаги, последний шанс.

Сначала хорошая девочка говорит себе: «Твою мать, все это грустно, ах, как все это грустно. У нас так изменились отношения. Вот раньше мы трахались повсеместно, а теперь нет. Раньше я у него была любимой девочкой, а теперь хрен знает. Он мне не позвонил опять, хотя обещал. Солнышко, как ты мог? И в тот раз не позвонил… И в прошлый четверг надул…»

Далее идет внутренний монолог на сорок минут, направленный на «солнышко», в процессе которого хорошая девочка самоприободряется.

Она вообще верит в хорошее. У нее Предчувствия и Интуиция. Им она верит больше, чем фактам.

Как результат – она решает дать этому товарищу последний шанс. Назначает время. Например:

– Я подожду до понедельника, потом пошлю его на хрен. Это будет день Х.

Я не знаю ни одной хорошей девочки, которая бы в понедельник это сделала.

У нее начисто выветривается из головы понедельник, потому что к дню Х она впадает в жуткий ужасный ужас, что этот тип ей так и не позвонил. Далее она готова ждать до второго пришествия, лишь бы он позвонил. Или бы приехал. Или бы прояснил, наконец, «непонятную» ситуацию, которая длится уже (подставьте ваше время). При этом меньше всего она хочет настоящих прояснений. Она хочет сказки.

Если наш мальчик чувак предприимчивый и все бабы у него тарифицированы, сказку он нашей девочке обеспечит. Обильно применяя «зай», «котенок» и «солнышко». Сказка обычно бывает с трагическим оттенком. После чего наша хорошая девочка – она же хорошая! – начинает его не просто жалеть и прощать. Она начинает гнобить себя, что не разглядела в близком ей, в общем-то, человеке (ну еще бы! после всего, что было у них в попку – неужели не близкий?) зародыш трагедии.

Угрызаясь совестью и плача светлыми слезами над его «Зайка, я же тебя люблю!», а также пошептав: «Пусть у него все будет хорошо, боженька, я тебя прошу», – наша девочка спустя какое-то время обнаруживает, что чувак опять слился.

Тогда девочка дает ему очередной последний шанс. Едва слышные остатки здравого смысла подсказывают ей, что не может мужчина неделями и месяцами «не мочь» с ней быть. Особо хорошие девочки счет ведут на полугодия. Да, по полгода ждут-с. Когда рассосется евонная трагедия. «Пусть он отойдет от этого, – говорит себе такая девочка. – Ну в самом деле, не может же он во время этого (событие подставьте сами) хотеть со мной трахаться или поехать на пикник!»

Эх, Семен Семеныч…

Может. Ответственно, на личном опыте заявляю, что, когда мужчина вас хочет, он вас может во время хоть чего. И не потому, что он такой циничный, а просто, если он хочет с вами быть, вы для него ресурс, откуда он возьмет силы пережить любую трагедию, депрессию, неудачу и обвал на бирже. А также приползти без сил после жуткого рабочего дня и чуть передохнуть в ваших объятиях.

Поэтому если даже он сейчас внезапно возник из небытия, то скорее всего на той стороне ему почему-то не дают.

Впрочем, это временно. Та девочка тоже как пить дать хорошая. Поэтому он как появился, так и исчезнет. Ибо имя нам легион.

Ну ладно.

Теперь, как водится, еще несколько опознавательных признаков того, что вы в данной дерьмовой ситуации играете «хорошую девочку»:
1.  Вы употребляете слово «кажется» («я чувствую»).
Мне кажется, он все-таки меня любит.

Мне кажется, что он нигде не найдет такую, как я.

Мне кажется, это настоящее.

Мне кажется, что он меня понимает.
Мне кажется, он занят, поэтому…

Что происходит на самом деле? На самом деле вы, мадам, не работаете с фактами. Вы работаете с собственной интерпретацией.

Чем грозит?

Как минимум, если вы особенно упрямы, вам грозит узнать правду от посторонних людей. «Видела твоего N в машине с какой-то бабой. Они целовались».

Если вы после этого, поплакав, скажете себе: «Мне все-таки кажется, что у нас все еще будет хорошо», – то вы хронически хорошая девочка. Таких девочек лечат кувалдой: «Твой N женится в следующую субботу» (реальный пример из жизни).
2.  Вы употребляете словосочетание «только он».
Только он мог так меня понять.

Только с ним у меня был такой секс.
Только он так любил мою кошку.
Что происходит на самом деле? На самом деле вы, мадемуазель, не видели реального человека. Вы имеете дело с собственной идеализацией.

Чем грозит?

За идеализацию кого-либо/чего-либо жизнь больно бьет по голове. На самом деле потом окажется, что точно так же про «него» может сказать любая из его подруг. И кошек он любит всехних, а не только вашу. И секс у вас со следующим мужчиной может оказаться лучше. И не понимал он вас ни разу, даже не мог запомнить, сколько ложек сахара вам класть в кофе.
3.  Вы сама себе говорите «ну ладно».
Ну ладно, я еще подожду.

Ну ладно, если он не может, так что же.
Ну ладно, ему сейчас хуже, чем мне.
Что происходит? Вы трусите и чувствуете собственное бессилие.

Чем грозит?

Испорченными отношениями с самой собой. Что, внутренний голос ни разу вам не сказал правды? В таких случаях он обычно вопит: «Я больше так не хочу! Я не нравлюсь себе даже в зеркале! Я не чувствую больше себя желанной, нужной, любимой, сделай с этим что-нибудь!»

И если вы его услышите, вы говорите последнюю, самую страшную и истинную фразу хорошей девочки:
4.  «Я все равно не могу ничего с этим сделать».
Чем грозит?
Сделает он с вами. Он плохой мальчик. Он может. Он уже сделал. Он видит, что вы на все готовы. Ох, как скучно иметь дело с человеком, который на все готов!
Итак, если вы дали вашему плохому мальчику много последних-препоследних шансов, пора закрывать лавочку.

Если вы неисправимо хорошая девочка, вы сочтете своим долгом его об этом осведомить. Напишите ему или позвоните, и увидите, что будет, – читай сначала.
Плохие девочки не считают нужным тратить на это время и силы.

12 признаков несчастливой связи

Моя работа в глянце оставила осложнение – я склонна писать крайне доходчиво. По пунктам. Вот просто всё собрать в корзинку и классифицировать. Это туда, это сюда. Мои тексты рассчитаны не на среднестатистических Кать, а на обобщенный образ моей подруги. А мои подруги, так же, как и я сама, – леди после тридцати, часто впадающие в подростковый идиотизм. Поэтому хоть злобно, но по пунктам, и каждое слово – горькая правда.

Итак, дюжина признаков того, что отношения нерентабельны и пора делать ноги. Дальше вам ничего не обломится, поверьте. Я имею в виду даже не чудное замужество и ношение на руках, а просто нормальный секс и ощущение того, что у вас есть грейпфрут… то есть бойфренд. От целой глыбы чу́дного бриллианта, которым вы имели глупость воображать свою очередную связь, у вас за щекой – истаявший липкий леденец дешевого вкуса. И не надо убеждать себя в том, что вам сладко. Плюньте бяку.

Внимание. Достаточно одного признака. Не задавайте себе вопросов: «А вот у меня только шестой и восьмой, ведь все хорошо?»

Все плохо.

1. Он: вечно занят, болеет или в депрессии.

Вы: скачете вокруг него в режиме «оставь меня, старуха, я в печали».
Правда: если бы вы видели, как он поет соловьем, позабыв о депрессии и рабочем графике, на встрече однокурсников! Но эти отмазки только для вас – вдруг вы еще пригодитесь.
2. Он: спит с вами ночь за ночью и не делает попыток даже заняться сексом. И это больше месяца, а ему не пятьдесят.

Вы: пишете в Интернете плаксивые тексты «что бы это значило» и читаете из комментариев только наиболее сердобольные.
Правда: он хочет или уже имеет другую женщину.
3. Он: между встречами склонен жить в режиме «абсолютно ничего личного».

Вы: в таком недоумении, что у вас начинает дергаться глаз.
Правда: между вами и вправду ничего личного. Границы обозначены. Ему удобно – и не более того.
4. Он: тоскует по своей бывшей несчастной любви, прикладывая вас как припарку к тщательно растравляемым ранам. И даже не скрывает этого.

Вы: понимаетепонимаетепонимаете и надеетесьнадеетесьнадеетесь.
Правда: он делает все, чтобы ее вернуть. А вам скажут при этом, какая вы замечательная.
5. Он: слишком быстро кончает.

Вы: говорите: «Ничего, котик, мне все-таки было хорошо».
Правда: он никуда не годится в сексе, и это неисправимо.
6. Он: слишком сложный и все время в муках самопознания. Может писать вам сообщения на мобильный среди ночи о смысле жизни, но не может просто погулять с вами в выходные в парке.

Вы: отвечаете, тщательно подбирая слова и гордясь оказанным доверием, а в парке гуляете с подругой.
Правда: вы ему не интересны. Ему интересен только он.
7. Он: не платит за вас в кафе или норовит занять денег.

Вы: честно протягиваете ему стольник, от вас не убудет.
Правда: он унылый неудачник.
8. Вы: более чем раз в месяц садитесь писать в две колонки плюсы и минусы вашей связи, пытаясь принять мучительное решение – бросить или так. Правда: вам все уже давно понятно.

9. Вы: думаете про вашу связь в терминах, справедливых для прошлого, а не для настоящего. Например: «он такой нежный». Хотя последний раз он был с вами нежен в прошлом декабре. Или: «у нас такая страсть». Хотя ваша страсть уже который месяц измеряется редкими спешными встречами. Правда: перенесите точку отсчета в прошлый декабрь – ваша связь кончилась тогда.

10. Он: вечно ругает начальство, родителей или бывших подруг/жен.

Вы: «Конечно, котик, они тебя не понимают».
Правда: он злобный неудачник и говорит гадости о вас своим приятелям.
11. Он: бесконечно виртуальный. У вас типа любовь, а встреч нет.

Вы: дура.
Правда: скорее всего женат, или слишком жирный, или в подростковых прыщах, или импотент, или извращенец.
12. Он: вас не любит.

Вы: перечитав все это, все-таки надеетесь.
Правда: у вас такие маленькие требования к качеству своей жизни, что вам придется и дальше все это глотать. Приятного аппетита.

Убить Фею

Фей я могу изучать сколько угодно, их есть у меня. Во мне Фея тоже есть. В последнее время я стала подозревать, что наша внутренняя Фея – существо хитрое, нечестное и противное. Раньше я подозревала Фею в скудоумии. Сейчас я подозреваю ее в корысти.

Как распознать в себе Фею? Это очень непросто. Но возможно.

Ее два главных качества – она Жертвует и Надеется.

Берется за неудобные, неинтересные ей и малооплачиваемые проекты. Страдает и улыбается. Потому как считает, что ее оценят.

Она болеет, у нее болеет ребенок и прочее важное, но она едет к мужчине по первому его зову. Не потому, что хочет с ним немедленно секса, например. Она едет, потому что надеется: все изменится именно в эту их встречу и он оценит.

Она в любое время дня и ночи доступна по мобильному и всегда берет трубку. Так она чувствует себя нужной людям и надеется, что это оценят.

Если мужчина, в которого она влюблена, грубо скажет ей, что она толстая корова, она с плачем кинется заедать стресс тортиком, а мужчина с тех пор к ее складкам на животе получит вечно виноватый и умоляющий взгляд. Но, стало быть, оценит, что не послан на хрен.

Когда Фея терпит от мужчины дерьмо, она называет это любовью. По принципу – долготерпит, милосердствует, не помнит зла и т. д. Когда она об этом думает, глаза ее наполняются светлыми слезами, и она обращается к кому-то за окном: «Ты видишь, как я его люблю. Пошли мне за это награду: пусть он оценит».

Первую фразу про люблю она проговаривает громко, вторую – скомканно и теплея от стыда.

Фея непрерывно думает о мужчине своей мечты. Для нее это главная эмоциональная жвачка. Упаси господь отвлечься хоть на секунду. Без мужчины ей жизнь не мила, работа не радует, и кино неинтересное, и шоколадка невкусная. Она очень старается. И всегда перебарщивает. В самом начале отношений она играет роль мамочки. В этой роли всегда можно надеяться, что оценят. В этом нет ни капли настоящей заботы. Он ей пишет эсэмэску: «Мне жарко». Вместо того чтобы написать: «Мне тоже» или там «Да, охренеть, как жарко», она, сидя в раскаленной машине в раскаленной пробке, начинает судорожно «заботиться». «Положи на голову мокрое полотенце, у тебя будет солнечный удар!» – набивает она. Взрослый дядька на том конце провода морщится или хмыкает. «Ты положил?» – пишет она ему через некоторое время («я такая хорошая!»). «Положил, – злобно думает дядька, сидя на совещании, – с прибором». История реальная. У Феи всегда «начало отношений» и сразу после – долгий заунывный нескончаемый конец.

Секс для Феи не очень удобен. Фея не любит терять контроль над собой и партнером. Но куда деваться? Во время процесса в голове вспугнутой бабочкой проносится все та же счастливая мысль: «Он оценит. Этот изгиб и этот стон, это красиво». Для Феи очень важно, чтобы в сексе было все красиво и аккуратно, как в кино, и сквозь ресницы она наблюдает за выражением лица партнера – оценил ли? Ее главное удовольствие не в оргазмах, а в том контроле, который она получает над мужчиной.

Фея никогда никого открыто не ненавидит, в то же время переполняясь скрытой агрессией. Вместо лаконичного посыла на хрен она долго и нудно выясняет отношения, стремясь «проговорить все». Фея дико цивилизованна и воспитанна, и некоторые из Фей не произносят слово «жопа». Ее главное достоинство – терпение. Мужчин она вываживает как ценную рыбу осетровых пород, не давая им ни истинной поддержки, ни истинной близости.

Люди как таковые Фее неинтересны, и в разговоре с ними она тайно скучает. Тем не менее у нее репутация хорошего слушателя, она первая приходит на помощь, она «понимающая и принимающая» в лучших фейских традициях. Она никогда не злится, она красиво грустит. Она никогда не говорит: «Нет, меня это не устраивает». Она говорит: «Да, конечно», и при этом ей жалко себя.

Я столкнулась с Феей в одной моей подруге, которая вдруг внезапно, брызгая слюной, стала кричать, как ей со мной трудно, как она уже не надеется, что я это оценю, что два года она терпела; и вывалила на меня длинный список каких-то моих промахов и ее ожиданий, который был подозрительно похож на ресторанный счет. Пользовалась – плати! Я не помнила ни одного случая, про которые она кричала, не знала, что она едва терпела , и просто охренела от этих предъяв, и больше мы не общаемся.

Фея всегда вас накажет, если вы не оправдали ее ожиданий. Вы просто живете, вы просто с ней в каких-то отношениях, иногда вы неуклюжи, как слон, или невнимательны, или устали до смерти, но за каждым вашим шагом следит злобная Фея, все подсчитывает на бумажке и в конце концов выставит вам чек: я тебя любила, я была такой хорошей – а теперь плати по счетам.

Фея всегда претендует на уникальное место в жизни окружающих. Она корыстна и желает власти. Это замаскировано так хорошо, что не сразу и поймешь. Признак того, что в вас прочно поселилась Фея – это неодолимое желание чьей-то высокой оценки, страсть выставить счет «за все мои мучения и терпение, а также за то, какая я хорошая и никто не поймет тебя так, как я». Мужчины инстинктивно шарахаются от Фей и не испытывают к ним никакого вожделения, зато обильно делают комплименты типа «ты замечательная женщина». Мужчины безжалостно меняют Фей на законченных стерв – для них, для мужчин, стервы честнее и желаннее, их «нет» проще и понятнее, чем слишком многозначительное фейское «да».

Как удобно жить без Феи внутри! Ты знаешь, от чего тебе хорошо, а от чего плохо.

Если ты делаешь для кого-то что-то – то бескорыстно, получая от этого удовольствие и не ожидая, что он оценит.

Если не хочешь делать – не делаешь.

Если тебе что-то нужно – говоришь это прямо, а не ждешь, затаив раздражение, что этот кто-то сам догадается.

А если тебе не дадут – ну что ж, нет так нет, – ты найдешь это в другом месте.

Ты встречаешься с мужчиной потому, что тебя с ним ожидает удовольствие, здесь и сейчас, а не светлое будущее, которое, по твоим прикидкам, должно наступить сразу после.

У тебя достаточно душевного здоровья и честности, чтобы уйти оттуда, где плохо, потому что ты не играешь в игру «он это ОЦЕНИТ».

Есть слегка циничные девицы, ни разу не Феи, что идут по жизни насвистывая, опасаются слова «люблю» и умеют рыкнуть так, что мало не покажется. Их успех у мужчин и их количество друзей для Феи непонятны. Есть те, кто хмурится и молчит, у кого репутация женщины с тяжелым характером, с кем на первых порах неприятно. С некоторого времени я, например, доверяю им больше, чем Феям с неизменной улыбкой, в которой всегда есть немного страдания. Есть женщины с легким, светлым характером – это дар божий. Одна такая мне как-то раз сказала: «А ты знаешь, я всему рада – так хорошо просто жить».

И в каждой из нас есть Фея, улыбчивая, помогающая, терпеливая, с крылышками – присмотритесь, не пишет ли она раздраженно, тайно что-то в уголке, нет ли у нее в руках калькулятора…

Мальвинина оборочка

Я всегда ненавидела Мальвину. Потому что любила Буратино. Как я его любила, это отдельная история, но это была страсть. Так вот, эта девочка с голубыми волосами и в панталонах казалась мне скучной и выспренной. Как он вообще мог с ней общаться?! В ней же не было ничего живого!

И тут вдруг – хлоп! – и я обнаружила, что веду себя в точности, как она.

Видите ли, мне оказалась важна оборочка. На отношениях. Буратино приходит, ставит грязные локти на мою белоснежную скатерть, быстро жрет и сматывается через забор. Потому что оттуда потянуло молодецким посвистом. У него там Карабас-Барабас лютует и лиса Алиса интригует. Этот чертов Буратино, к которому у меня страсть, как будто не замечает мою скатерть и новую оборочку на моих белоснежных панталонах. А оборочка знатная! Выбирала долго. Итак, он мимо оборочки, мимо салфеток, мимо моих заламываний рук, протянутых губ и влажного взгляда шастает туда-сюда, заколебал.

Заколебал также и Пьеро: «Пропала Мальвина, невеста моя!» Смахивает рукавами приборы со стола, консоме не ест – млеет от любви. Раздражает жутко. Цветы осыпаются, стихи идиотские. Таскается по пятам, заглядывает в протянутые не ему глаза и губы, бормочет и чахнет.

Артемона бесит Буратино, к Пьеро он относится как к мебели.

– Дура, – ворчит этот пожилой пес, – для кого ты опять нарядилась? Чулки, говоришь? Буратино опять прискачет среди ночи, и вместо того, чтобы запереть его в чулане, ты накроешь стол, сядешь напротив и будешь думать, что ему важны твои оборочки и поцелуи! Ду-у-у-ра!

И однажды Мальвина, прижимая к губам и глазам выглаженный платочек, решила Буратину больше не пускать. Нечего тут шляться!

Она пошла и закрыла ворота на запор. Надежно. Потом, то и дело промакивая платочком глаза, вернулась к столику в саду и стала расставлять приборы. Пьеро бормочет вдалеке, Артемон спит, похрапывая, Мальвина тревожно прислушивается. Тишина. Мальвина чинно идет к забору и припадает глазом к щели – но никого не видно. Сумерки. Какого черта он ни разу не похвалил ее голубые локоны, и чистую скатерть, и оборочки? Сам виноват, дурак. Не оценил. Дверь закрыта. Все. Я так больше не могу.

На пыльной дороге показывается Буратино. Он, насвистывая, несется прямо к воротам и колотит в них. Они закрыты.

– Какого черта?! – орет Буратино.

По ту сторону забора Мальвина припадает к щели.

– Не забудем, что мне важна оборочка, – шепчет Мальвина.

Вдруг она отшатывается – Буратино просовывает в щель нос, едва не выткнув ей глаз.

– Ты чего? – грубо удивляется он.

– Дурак! – рыдает Мальвина и убегает в глубину сада.

Буратино тащит лесенку. Лезет. Усаживается сверху на заборе.

– Ты ни разу не подарил мне цветов! Ты ни разу не сказал мне спасибо! Ты не любишь мою собаку! Ты не предлагаешь мне замуж! Ты несерьезно ко мне относишься! Ты ни разу не сводил меня в ресторан! Ни разу не сказал, что ты меня любишь! Ты грубый – убирайся вон!

Буратино скатывается с лестницы. Вечер перестал быть томным. Она только что пускала – а сейчас нет. А он ничего такого не сделал! А то, что она перечислила, – это вообще что? Он первый раз об этом слышит!

Он пьет в кабаке с котом Базилио.

– Идиот, – хрипит Кот, – тебе нравилось у нее жрать и ночевать? Надо было хвалить ее скатерть и чулки. Прежде чем эти чулки содрать. Ты дарил ей хоть раз цветы? Надо было дарить! Тот придурок вон вечно приносит ей с болота кувшинки! Бабам это важно! Ты хоть раз ей говорил, что она тебе нужна? Бабам это важно!

Появляется лиса Алиса забрать пьяного кота.

– Дорогой, – мурлычет она и щекочет Буратино за ухом. – Женщинам нужны оборочки на отношениях! Ты думаешь, почему девочки так не любят гражданские браки? Потому что на этой схеме нет никаких оборочек. Все просто и грубо: ты живешь, я живу, мы трахаемся и завтракаем вместе. Ску-учно девочкам! Им хочется быть невестами, хочется букетов и рассвета над морем. Ах, ты не понимаешь, зачем эта фигня нужна? Ты так не умеешь? Ну иди, кукуй перед забором.

Буратино плетется и кукует, с ностальгией вспоминая чулан. И чулки, чего уж там.

Ночь. Мальвина плачет в своей кружевной кроватке. Артемон гоняет мотыльков. Пьеро всхрапывает в плетеном кресле. Буратине холодно и голодно. Он пытается репетировать:

– Мальвина, ты это… того… пусти, а? У тебя глаза красивые! – вдруг осеняет его.

Артемон за забором насмешливо шепчет:

– Ты ей это на заборе напиши!

– Я писать не умею, – хмуро говорит Буратино.
Утром на заборе красуется их совместное творчество:
...

У тибя глаза красивыи таки.

Буратино смотрит в щелку и мрачно ждет, что будет. Пьеро нервно дергает волоски из бровей. Появляется Мальвина. Счастливо улыбается. Открывает ворота. Буратино плетется мимо нее к белоснежному столику, плюхается на стул, ставит локти на скатерть и говорит:

– Пожрать есть?

У него ощущение гигантской проделанной работы. Теперь дадут пожрать? Мальвина огорченно всхлипывает. Пьеро хмыкает. Артемон тихо матюкается.

Буратины неисправимы, девушки. Их можно обучить насаживать оборочки на ваши отношения, но это не их профиль. Они неуклюже будут стараться и даже сведут вас в особый романтический ресторан, где будут мрачно гадать, сколько еще осталось сидеть при свечах. При свечах плохо видно ваше декольте. Если хотите, можно пойти в ресторан с Пьеро, но мне лично хочется кинуть ему вазой в голову. Артемон будет ворчать, что вы не так держите спину. Где-то там болтается Арлекин, но вас не прельщают шуты.
Может, черт с ним, пусть усвистывает через забор, не заботясь о прощальном поцелуе? Если вам нравятся именно Буратины, наверное, придется засунуть свои вздохи об оборочках себе сами знаете куда и в который раз просто пожарить ему стейк с кровью. В конце концов от Карабаса вас спасет именно он. А к его сорока, нет, к сорока пяти годам он научится подавать вам руку, когда вы будете выходить из машины. Так что вам будет чем заняться. Учить необучаемых Буратин – это очень мальвинье дело.

Маша и Мироздание

Дорогое Мироздание!

Пишет тебе Маша Ц. из г. Москвы.

Я очень-очень хочу быть счастливой!

Дай мне, пожалуйста, мужа любимого и любящего и ребенка от него, мальчика, а я, так уж и быть, тогда не перейду на новую работу, где больше платят и удобнее ездить.
С ув., Маша.
Дорогая Маша!

Честно говоря, я почесало в затылке, когда увидело строчки про работу. Даже не знаю, что сказать. Маша, ты вполне можешь переходить на новую работу, а я пока поищу для тебя мужа.

Удачи!
Твое Мрзд.
Уважаемое Мироздание!

Спасибо, что так быстро ответило!

Но… бабушка моя говорила: кому много дается, с того много и спросится.

Вдруг я буду иметь и то, и это, а за это ты мне отрежешь ногу, когда я буду переходить трамвайные пути?

Нет уж, давай так: я перехожу на новую работу, имею мужа, но за это я готова вместе со своим любимым всю жизнь жить в съемной хрущевке.

Как тебе такой расклад?
Твоя МЦ.
Дорогая Машенька!

Хохотало, увидев про ногу. Смысл бабушкиной поговорки совсем другой: кому много дается способностей, талантов, знаний и умений, от того люди много и ждут.

У тебя же заначено на двушку в Подмосковье, покупай на здоровье. Ногу оставь себе))).
Твое М.
Дорогое Мрзд!

В принципе я обрадовалась, прочтя про ногу.

НО:

у меня будет муж, ребенок, любовь, квартира и нога. То есть ноги.

Что я тебе буду должна за это?(((
Маша.
Маша!

Уфф. Почему ты со мной разговариваешь, как с коллекторским агентством?

Меня попросили – я делаю. Я тебе где-нибудь когда-нибудь говорило, что ты мне что-то будешь должна?
М-ие.
Да!

То есть нет.

Просто не может быть, чтобы было МОЖНО, чтобы все было хорошо, понимаешь?

Я сегодня плакала всю ночь: отдала взнос за квартиру. Хорошая, окна на реку. Небось муж будет урод. Скажи прямо. В принципе я к этому готова.
Маша.
Дорогая Маша!

Муж, конечно, не Ален Делон, зато и в зеркало так часто не смотрится. Вполне себе нормальный мужик. На днях встретитесь.

Да, отвечая на твой вопрос: МОЖНО, чтобы все было хорошо. В принципе мне все равно, хорошо или плохо мне заказывают. Лишь бы человек точно знал, что хочет.
Мрзд.
Уважаемое Мрзд!

А можно, чтобы ДОЛГО было хорошо?

В принципе, если лет пять будет, я согласна, чтобы с потолка протекало…
Цю., Маша Ц.
Машенька,

я тебе отвечу честно.

Долго хорошо может быть. ДОЛГО ОДИНАКОВО – нет. Все будет меняться, не меняется только мертвое. И когда будет меняться, тебе покажется, что все плохо. На время.
Цю., Мрзд.
Мрзд! Только не ногу. Пусть погуливает муж.

Мария, кончай со мной торговаться. Как на армянском базаре, ей-богу! Я судьбой не заведую, это в другом филиале с другими задачами.

Мое дело – предоставить человеку все, что он хочет.

Счет тебе никто не выставит.

Если так тревожно, можешь ежедневно ругаться с мужем матом. Он начнет погуливать. Шучу, не надо ругаться!

Единственная у меня к тебе просьба: когда ты будешь совсем-совсем счастлива, у тебя освободятся силы. Ты классно шьешь. Займись лоскутным шитьем, твои одеяла украсят любой дом, людям будет радость.
С уважением, М.
Дорогое мое!

Я сегодня прыгала от радости.

Конечно!

Я сделаю все, что ты скажешь.

Я ТОЧНО тебе ничего не буду должна?

Мне предложили еще более клевую работу, а тот чувак из кафе назначил свидание. Йессс!

( такнебывает так не бывает),

(купила швейную машинку).
Целую тебя!
Дорогая Маша!

Все хорошо. МОЖНО делать все что хочешь, в рамках Заповедей и УК.

И тебе ничего за это не будет. Наоборот. Если ты не будешь ныть, мы все (Управление № 4562223) только порадуемся. Нытики увеличивают энтропию, знаешь. И возни с ними много. Я от них, честно признаться, чешусь.

Так что удачи!

Я откланяюсь пока. Тут заказ на однополых тройняшек, и опять торгуются, предлагают взамен здоровье. На фиг оно мне сдалось, их здоровье…
Твое Мрзд. Береги ногу! Шутка!
Мироздание, привет,

как ты там?

Дочку назвали Мирой в честь тебя.

Сшила самое лучшее на свете лоскутное одеяло, заняла первое место на выставке, пригласили на слет пэтчворкистов на Бали.

Летим всей семьей.

Я просыпаюсь утром, поют птицы…

Я иногда думаю – за что мне такое счастье?
Твоя Маша. От мужа привет!
Маша, привет!

Смущенно признаюсь, что я немного промахнулось с сыном, которого ты заказывала, перепутало… но, гляжу, ты счастлива и так).

Быть счастливым – это нормально. Воспринимай это не как подарок, от которого захватывает дух, а как спокойный фон твоей жизни. А дух захватывает иногда от таких мелочей, которые каждому даются без всякой просьбы: не мое это дело заставлять птиц петь под твоим окном. Это по умолчанию полагается каждому, базовая комплектация. Твое дело – их услышать и почувствовать то, что ты чувствуешь… Эта способность и делает тебя счастливой.

Все, дальше думай сама.

Пиши, если что.
Твое Мрзд.

Режим тети Зины

У моей мамы была подруга тетя Зина.

Когда тетя Зина приходила к нам в гости, она садилась на диван и начинала слушать маму.

Мама умеет вскипать как чайник и долго кипеть, громко возмущаясь чем-то. Она человек артистичный и рассказывает темпераментно, с метафорами и примерами. Она очень начитанна и приводит сравнения из мировой литературы. Она делает выводы, подводит беспощадную черту и всячески уничтожает все в пух и прах.

Тетя Зина сидит на диване и моргает.

– Ну правда ведь? Ну скажи? – апеллирует к ней моя мама, активно жестикулируя.

У тети Зины непонятно дергаются уголки губ, и она смахивает мамин аргумент одним движением ресниц. Она хмыкает, кивает и вдруг говорит что-то, не относящееся к теме. Видно, что она ничего не поняла из возмущенных маминых разоблачений. Мама врывается в опрометчивую тетизинину паузу и твердой рукой ведет ее снова к возмущениям и разоблачениям.

Но тетя Зина не сдается и молча моргает.

Так тетя Зина проморгала один свой возмутительный брак, мирно замолчала гуляку-мужа и вышла замуж за приличного человека, на чьи взрывы и стучания по столу тоже мирно и тихо моргала. Потом они как-то успокоились и живут хорошо.

Я так и вижу тетю Зину, которая моргала, сидя у нас на диване. Ее сносило маминой темпераментной волной, но она твердо держалась за обшивку и молчала. Не лезла, не возмущалась, просто слушала и, наверное, думала: «Пора за грибами ехать».

Сейчас я вас, девушки, к неприятному призову.

Если бы вы слышали и видели, как устали мужчины от того, что их все время пытаются разоблачить, вывести на чистую воду, проконтролировать, чтоб, гад, любил каждую секунду, как они звереют от того, что в них пристально всматриваются, прищурясь: «Не разлюбил ли? По-прежнему ли я на свете всех милее?» – и, чуть что, к-а-а-к возмущенно дадут палкой по башке… и вообще в эту самую башку и душу лезут, лезут, не давая ни минуты продыха…

…если бы вы знали, какие терпеливые и любящие бывают мужчины, готовые горы свернуть для своей спутницы, если она хоть одно утро или одну ночь перестанет их долбать и тем самым неумолимо разрушать отношения…

…если бы вы знали, как долго, гораздо дольше вас, ваш мужчина отходит от очередного пиления головы, слишком долго, поймите, и у него там, в голове и душе, накапливаются разочарование и раздражение в катастрофических масштабах…
…то вы бы моментально освоили режим тети Зины, чтобы хоть иногда, хоть иногда дать уставшему человеку кефира и покоя и, если вам что-то непонятно, не выяснять со страшными криками «неразлюбиллигад», а просто поморгать, как тетя Зина, и помолчать хоть какое-то время.

Гиперженщина

Я сидела в свежевырытой яме во дворе и ждала Антона. Антон был из соседнего двора, но горячую воду искали только у нас, и ямы были вырыты только у нас. Яма была рыжая, глиняная, и на ее стенках уже проросли какие-то ромашки. Антон пришел и спрыгнул в яму. Мы с ним немного поговорили. Вдруг по стене ямы быстро-быстро пополз маленький, крошечный паучишка. Я пауков боюсь всю жизнь до визга, но этот был совсем с миллиметр, наверное. Я уже занесла палец, чтобы его раздавить (я негуманная), но что-то меня остановило.

– Ой, – пискнула я, – паук! Я боюсь!

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

Надо ли говорить, с каким искренним восхищением я на него посмотрела?

Мне было три года, ему четыре.

Сверху ямы за нами присматривала моя бабушка.

Я на всю жизнь запомнила этот невесть откуда донесшийся до меня сигнал «стоп». Не надо самой убивать паука, когда рядом есть мальчик, способный на роскошный щелбан.

Но нечасто ему следовала. Было время, когда мне казалось, что с моими огромными пауками разных мастей не справится никто, кроме меня. И справлялась сама.

Давайте посмотрим, что такое женская гиперфункциональность . Это то, что случилось бы со мной окончательно, если бы я в свои три года не услышала этот древний «стоп».

Паук первый

«Я сама, потому что ты не справишься»

Я смотрю на Антона, понимаю, что он слишком хилый, заранее его презирая, убиваю паучка сама, небрежно говорю:

– Смотри, я паука убила.

Антон как оплеванный вылезает из ямы или ищет зверя покрупнее, чтобы мне что-то доказать, но я горжусь собой как дура, потому что я сильнее Антона. Ну и я вообще храбрая.

Паук второй

«Я всегда знаю все и расскажу тебе»

Антон убивает паука, а я ему говорю:

– Антон, а что ты вообще знаешь про пауков? У них восемь ног, например, ты знаешь?

Быстро выскакиваю из ямы, несусь домой, хватаю Брэма и бегу обратно, чтобы изучить все вместе с Антоном. Антон пытается сбежать, но я недоумеваю – как ему может быть неинтересно такое? Как он может отважно сразиться с пауком, не получив при этом никакого ликбеза про восемь ног?

К яме со всех ног бежит Антонова бабушка. Антон вырывается и плачет, я, тряся бантиком, зачитываю вслух куски.

Паук третий

«Я знаю все лучше, чем ты, ты меня не переспоришь»

Антон убивает паука, а я ему говорю:

– Антон, а что ты вообще знаешь про пауков? У них восемь ног, например, ты знаешь?

– Знаю, – важно говорит Антон. – У меня дедушка орнитолог (или офтальмолог). У них еще есть жала.

– Не жала, а жвала, – смеюсь я, – ха-ха-ха! Не умеет отличить жала от жвала! Маркетинг от франчайзинга! Щас я тебе расскажу, – говорю я, придерживая Антона за футболку, – что такое флюктуация.

И, тряся косичками, говорю сорок пять минут. Антон обмякает.

К яме со всех ног бежит бабушка Антона.

Паук четвертый

«Быстро-быстро развиваем отношения!»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

Надо ли говорить, с каким искренним восхищением я на него посмотрела?

– А теперь поцелуй меня, – прошептала я томно, закрыв глаза и подставив щечку.

– Я не готов, – стесняется Антон, – я это… только пауков пока могу…

– Нет, теперь тебе необходимо меня поцеловать, – топаю я ногой, – иначе все это будет не по правде! Если ты убил паука, ты меня любишь!

– Я пока просто убил паука, – оправдывается Антон, – мне надо разобраться в своих чувствах…

– Нет, это символически много значит! Ты уже взял на себя ответственность!

К яме со всех ног бежит бабушка Антона.

Паук пятый

«Я тоже не хуже!»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

– Хо-хо! – вскричала я. – Красивая – это фигня. Я тоже могу как ты!

После этого за пять минут я нахожу восемь братьев покойного и со смаком размазываю их пальцем по стенке ямы.

Антон мрачнеет или даже испуганно икает.

К яме со всех ног бежит бабушка Антона.

Паук шестой

«Щас я тебя развеселю!»

После убийства Антоном паучишки я преисполняюсь благодарности и хорошего настроения.

– Я тебе сейчас спою, – говорю я Антону и, отставив ножку в сандалике, пою и пляшу сорок пять минут.

Антон пытается выбраться из ямы, но я его не пускаю, потому что у меня обширный репертуар.

К яме со всех ног бежит бабушка Антона.

Паук седьмой

«Ты все сделал не так, я покажу как надо»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку.

Я с презрением на него посмотрела.

– Ты вот его убил неаккуратно, – сказала я, – и теперь восемь ног будут валяться по всей яме. Смотри, как надо убивать пауков!

И быстро-быстро левой рукой нахожу и убиваю восемь братьев покойного. Аккуратно собирая в мешочек останки.

Антон испуганно икает.

К яме со всех ног бежит бабушка Антона.

Паук восьмой

«Ты не так ко мне относишься, я научу как надо!»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

Я холодно на него посмотрела.

– В чем дело, дарлинг? – испуганно икая, спросил Антон.

– Ты не так сказал, – отчеканила я. – Ты сказал тихо. Говори отчетливо, чтобы я слышала каждое слово! Тогда я тебе поверю!

– Я смущаюсь, – сказал Антон.

– На этом этапе отношений неправильно смущаться! – сказала я и махнула косичкой. – Это второй этап ухаживаний, по Грэю, надо все делать четко, четко доносить до женщины свои месседжи! Сейчас ты снова мне скажешь, а потом мы поцелуемся! Это будет норма и стандарт!

…Антон карабкается вверх, я презрительно насвистываю марш ему в спину сквозь дырку на месте выпавшего молочного зуба, бабушка Антона подает ему руку, и они вместе убегают со всех ног.

Паук девятый

«Я страшно современная и остроумная»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

Я захохотала.

– Ты вылитый рыцарь, – сказала я сквозь смех, – ты не находишь, что все, что произошло между нами, так забавно?

– Э… – сказал Антон.

– Ну посмотри, все эти нормы, стандарты, комплименты, все это такая пошлость! Как в учебнике по психологии. Я выше этого! Паук такой дурак, классная рифма, как палка-селедка, да? тебе читали Незнайку? Не заморачивайся! Между нами ничего серьезного, расслабься! Паук тебя ни к чему не обязывает! Я тебе сейчас анекдот про пауков расскажу! Только он пошлый, закрой уши!

…К яме со всех ног бежит бабушка Антона.

Паук десятый

«Я тебе объясню всю себя»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

– Как ты хорошо сказал! – восхищаюсь я. – А знаешь, когда ты его убивал, я почувствовала такое щекотание в носу… обычно это перед слезами… Я ведь, знаешь, очень люблю плакать… Ты не плачешь, мальчики не плачут… А девочки плачут… я девочка… я плачу каждый вечер… И так боюсь пауков… Я думаю, что это вытесненное желание убийства родителей… Я читала у Фрейда, но не поверила, я, знаешь, на самом деле такая недоверчивая… Когда ты вот это сказал, прежде чем защекотало в носу, я подумала – а вдруг он мною манипулирует? Вдруг он говорит это специально, чтобы я им восхитилась? Но потом я подумала, что вдруг ты говоришь это с чистой душой? Мне очень сложно поверить в чистую душу, вдруг обманут… Я еще подумала, Антон, только ты не смейся, что вдруг я на тебя произвела отталкивающее впечатление? Нет-нет! Я потом подумала еще и поняла, что это вряд ли… потому что ты на меня так взглянул… и у меня защекотало в носу… Иногда у меня еще щекочет перед тем, как чихнуть, но тут явно было не это… явно предчувствие… предчувствие чего-то светлого, что могло бы между нами быть… Я очень чувствительная во всем, что касается отношений, ты знаешь?.. Антон? Антон, ты завтра выйдешь? Я тебе еще должна сказать про эманации и сенситивность, это так важно для того, чтобы ты лучше понимал, какая я… Лидия Васильевна, не тащите его так из ямы, вы ему воротник оторвете… Я так волнуюсь, когда что-то слишком быстро… И без объяснений… Я вообще очень всегда волнуюсь, вы знаете…

Паук одиннадцатый

«Мы будем жить теперь по-новому»

Антон занес руку и роскошным щелбаном убил паучишку. А потом пробормотал, что я самая красивая и очень ему нравлюсь.

Надо ли говорить, с каким искренним восхищением я на него посмотрела?

– Как зовут твою маму? – промурлыкала я.

– Нина Андреевна, – сказал Антон.

– Ах да, я ее видела у нас возле третьего подъезда. Роскошная женщина, но ее макси ей совсем не идет. Я тебе дам телефончик портнихи моей мамы, передашь своей, пусть сошьет приличное. Сколько у вас комнат?

– Ну две, – сказал Антон.

– Ага… гм… кхм… Если продолбить стенку… вы еще так не сделали? Сделайте, это будет хорошо. На стене ковер висит?

– Угу…

– Ковер убрать, у тебя аллергия. Ты творог ешь?

– Неа, я его ненавижу.

– Надо есть, у тебя молочные зубы меняются. Я вот ем – видишь, дырка, – и у меня очень быстро растут новые. Видишь, дырка? Эээ? Ыыы? Я ем пачку в день. Ты тоже ешь, это будет хорошо. Кот у тебя есть?

– Ну есть…

– Кота надо привить. И вычесывать. Запомнил? Привить кота, продолбить стенку и есть творог. Ах да, и мама. И ковер. Это будет хорошо. Я тебе потом списком напишу. Дай мне адрес электронки. А, ты читать еще не умеешь? Антон, это уж вообще. Завтра придешь ко мне, будешь учиться. И творог заодно поешь, я прослежу… Антон, что ты делаешь с убитым пауком? Воскресить пытаешься? Лидия Васильевна, он только что отказался есть творог и засунул грязные пальцы в рот, я вам завтра принесу специальное мыло от микробов в семь утра, чтобы все успели умыться… Сказал, что я дура, но я не обижаюсь, мальчик у вас хороший, перспективный… Это будет хорошо…

Антинаучное пояснение

Гиперфункциональность – это когда даму вечно несет, она не может остановиться, непрерывно или говорит, или делает, или хочет говорить, или хочет делать. Знает все как надо и вообще знает все. Она активна, ответственна, зачастую язвительна или все время шутит, или дает отпор. Не дает наступить себе на горло, оставляет всегда за собой последнее слово, успешно сражается с мужчиной на всех фронтах, драматична, артистична, остроумна или вечно взволнована, способна на истерику и клоунаду, да и вообще спроста слова не скажет, спуску не даст, всем покажет и докажет, со всем справится и горящего коня спасет.

Мужчинам в отношениях с такой дамой очень трудно успеть что-то сделать, начать что-то делать или даже захотеть что-то делать. В семье с такой дамой мужчина затихает и с годами становится невидимый, неслышимый, иногда пьющий, почти всегда неуспешный и, как правило, очень утомленный.

Девушки! Девочка должна быть скромной. Умоляю – молчите больше! Или хотя бы замолкайте вовремя!

Свои четырнадцать тысяч слов в день, песни, пляски, Брэма, творог, нервную организацию и прочее обсуждайте преимущественно с подругами, мамами и бабушками.
Это вам мое завещание.

Рецепт несчастливой любви

1. Возьмите один одушевленный человеческий объект фертильного возраста. Если вы мальчик, берите девочку или мальчика, если девочка – берите девочку или мальчика. В общем, пол в принципе неважен.

2. Начните в восемь вечера в пятницу. Лягте ничком на кровать, диван или пол. Ничок должен длиться шестьдесят минут. В квартире желательно никого не должно быть, но если вы в пубертате – за дверью будет метаться мама. Подоприте в этом случае дверь чем-то тяжелым и на все крики отвечайте насморочным голосом: «Все нормально, отстаньте». 2.1. Насморочный голос достигается рыданиями в течение восьми минут. Горькими девичьими или скупыми мужскими. Рыдания должны быть бесшумными.

3. Вернитесь к пункту два. Вы лежите ничком, теперь нужно думать. Думать нужно по порядку:

à) как прекрасен объект любви в общем,

á) как прекрасен объект любви в частности,

â) как недоступен объект любви,

ã) как он прекрасен и недоступен.
3.1. Если объект любви в это время пишет эсэмэску, звонит или колотит в дверь, скажите: «Мальчик, не мешай», в общем, как-нибудь отмахнитесь.
4. Теперь углубитесь. Думайте следующее:

à) ни у кого нет такой улыбки,

á) ни у кого нет такого голоса.

Более зрелые особи должны думать плюс к вышеуказанному:

â) ни у кого нет таких сисек/потенции (извините, то есть: мне так хорошо с ним/с ней в сексе).

На этом этапе делайте смысловое ударение на «ни у кого больше».

Оба вида особей, как зрелые, так и не очень, должны думать:
ã) мы были бы прекрасной парой.
5. На этом пункте углубитесь еще. Заданная тема – «невозможность». Думайте: «Как жаль, что мы не можем быть вместе, это невозможно».

6. Прибавьте «никогда». «Как жаль, что мы никогда не сможем быть вместе. Это никогда невозможно».

7. Думайте про никогда подробно, 5 минут. Представьте одинокую старость и несбывшуюся жизнь.

8. Рыдайте бесшумно, ничком, в кулаки. Если сможете, попытайтесь засунуть кулак или его часть в рот, чтобы сдержать рыдания. 8 минут. 9. Выньте кулак изо рта. Теперь кусайте губы.

10. Добавьте тихой трагичности и отдохните: перевернитесь на спину. Лягте так, чтобы слезы стекали в уши. Губы пока не кусайте.

11. Перерыв. Выйдите из ничка, сходите в ванную и шумно высморкайтесь. Умываясь, посмотрите в зеркало. Нос должен быть красным и распухшим. Если нет, вы халтурили.

12. Вернитесь в место рыданий, полежите там в свободной позе и подремите. Вам надо набраться сил на всю оставшуюся ночь.

13. Ровно в полночь сядьте за компьютер, выведите портрет объекта на экран и включите любимую романтическую мелодию. Нежно обводите курсором брови объекта, губы и линию подбородка. Шепчите: «Никогда». 10 минут.

14. Перерыв на чай и пописать – 15 минут.

15. Уберите портрет объекта с экрана, мелодию оставьте и сделайте громкой. (Наденьте наушники.) Очень громкой. Откиньтесь в кресле так, чтобы голова упиралась во что-нибудь, закройте глаза и представляйте себя и объекта в разных позах и жизненных ситуациях. Как то: свадьба, общие дети, его признание в любви и «он все понял и пришел». 16. Вздрогните так, будто вы очнулись. Обведите безумным взглядом окружающие предметы. Осознайте, что объекта с вами нет. Рыдайте. 40 минут.

17. Перерыв на пописать. Налейте себе крепкого сладкого кофе. Сейчас нужна будет физическая выносливость.

18. Поочередно выведите на экран все социальные сети. Я сказала – все. Сверните окошки, но не закрывайте их. «Фейсбук», «Одноклассники», «Вконтакте», чего там еще. Лезьте в первую с фотографиями. Живой Журнал пока не трогайте.

19. Найдите в социальных сетях в указанной очередности: объект; тех, кто с объектом рядом; тех, кто маячит на заднем плане. Прочитайте о них все, что найдете, за последний год. 4 часа.

20. Теперь Живой Журнал. Если у объекта френдов меньше ста, выберите из них сначала самые красивые ники, потом самые некрасивые, потом наиболее подозрительные. Почитайте их журналы. 20.1. Если у объекта больше ста френдов, выберите ровно двадцать шесть любых ников.

21. Поиск в комментариях по Яндексу. Прочитайте ЖЖ всех, у кого объект оставил комментарии.

22. К семи часам утра у вас должен быть сформирован список новых подозрительных объектов, с кем вы будете себя сравнивать не в свою пользу.

23. Перерыв на пописать. Кофе должен быть налит в термос.

24. Сядьте перед экраном поудобнее. Открывайте любой журнал или аккаунт из сформированного списка подозрительных объектов. Пристально вглядывайтесь в фотографии. Рыдайте. По две минуты над каждой.

26. Если попали на интересный Журнал, зачитались и забыли, зачем вы здесь, вернитесь к пунктам девять и тринадцать последовательно, а потом сразу к двадцать второму.

27. Добавьте к романтической мелодии трагическую. Очень хорошо идет «Ты не вернешься» «Ночных снайперов».

28. Ложитесь спать, предварительно зажгя свечу и пошептав на нее «никогда и невозможно». Свечу задуйте и сравните маленький огонек с вашей жизнью и любовью. Сравнение начните со слов: «Вот так и моя любовь к тебе горит, никому не нужная…» Рыдайте, распялив рот. Одна минута.

29. Спите не раздеваясь, всхлипывая во сне.

30. В следующие три дня закрепляйте успех: не общайтесь с объектом любви, все время слушайте «ту» музыку и рыдайте на ночь.

Женщина и Черепаха

Бывает время безвременья. Мы будто опускаемся на дно, где нет ни сил, ни желания что-то делать, только тишина и остановка.

Однажды весной у меня грянула неожиданная депрессия. Я воевала с ней месяц, возвращаясь по вечерам домой с работы, и пыталась буквально на ощупь найти в собственной душе остатки силы, юмора, моего обычного любящего взгляда на мир – ну хоть чего-то, оно же было совсем недавно… Но ничего не было.

Было трудно ощущать опустошение. Оно было похоже на поражение. Хотелось уйти от этой жизни в отпуск. Куда-то в другую жизнь, где можно просто лежать на берегу моря. Смотреть в небо. Ни о чем не думать. И ничего не делать. Навсегда.

В какой-то момент мне приснился сон. Я очутилась на солнечной улице одна, в чужой стране, перед длинным накрытым столом, где сидели мои гости. Мне надо было их накормить. В руках у меня оказалась корзинка со съедобными фигурками. Золотые и зеленые. Они были исключительно золотые и зеленые. Я доставала фигурки и ставила на стол. Одной из них была женщина. Ее правая рука лежала на спине огромной черепахи. «Не торопись», – сказали мне во сне.

И тогда я остановилась. Вечером того же дня я поехала с работы в такси и, глядя в открытое окно, призналась себе, что у меня нет сил. И время остановилось. И я уязвима как никогда, потому что даже не могу заплакать. Я выдохнула и откинулась на сиденье. Остаток дороги я доехала молча, признавшись самой себе, что больше ни на что не способна в ближайшее неопределенное время.

Примерно в это же время мне в почту пришло письмо, где кто-то спрашивал – что делать, если время остановилось и каждый день в твоей жизни одно и то же, а ведь у нас цели… у нас планы! Я была завалена письмами и, как это иногда случается, мысленно ответила, не ответив на самом деле. «Спросите у черепахи», – вяло подумала я. «Не торопись», – добавила черепаха из моего сна.

Я приходила в любимое кафе и на целый день садилась там с журналом. Журнал валялся передо мной нечитанным большую часть времени. Официанты меня знали – здесь в декабре я дописывала книгу, в январе плакала, слушая подругу, всю весну щебетала за разными столиками с разными людьми, а теперь сидела часами, просто глядя в окно.

За окном все двигалось. И звучало. А я извлекала на свет усталость и тоску, следом – глухое раздражение, следом – уныние. Где-то раньше бил живой источник, в нем была и любовь, и солнце, и еще что-то. Я одергивала себя, когда начинала его искать. Нет – и не надо. Значит, время уныния. Вместе с источником куда-то делся хронометр, который отсчитывал годы, месяцы и недели. Время окончательно остановилось. Календарь исчез.
«Я хочу, но не могу больше», – признавалась я себе. Идти дальше – хочу, но не могу. Что-то делать – хочу. Но не могу. Жить по-другому – хочу, но не могу. Нет сил. Я закрывала глаза.
* * *

Моя правая ладонь лежит на огромном, нагретом солнце черепашьем панцире. Мы никуда не торопимся. Черепаха делает шаг, как в замедленной съемке, правой передней лапой. Через сто миллионов лет вслед за ней подтягивается задняя. Я делаю крошечный шажок. Так мы с ней идем. Еще через пару черепашьих шагов я понимаю, что ничего не боюсь. Все так давно ушли вперед, что нам все равно не догнать. Я могу делать что хочу. Главное – хотеть. Еще спустя шаг и сто тысяч лет ко мне возвращается часть эмоций. Я обнаруживаю, что осталась такой же нервной и упрямой, как была. «Представляешь, – говорю я черепахе, а она и ухом не ведет, – я уже боялась, что стала флегматичной. Это удобно, но я бы не успела». – «Куда бы ты не успела? – недовольно спрашивает она, и моя ладонь вместе с панцирем сдвигается еще на миллиметр вперед. – Только не отвечай, ради бога, а то понесешься писать список дел… Считай, что я не спрашивала. Ну что встала, быстрее пошли!»

И мы с черепахой идем. Подтягиваем правую лапу… левую… еще шажочек.

Такое бывает иногда время.

О мужчинах

Мужчина как Завалявшийся Носок

Моя знакомая однажды сказала: мужчина более всего любит быть в состоянии Завалявшегося Носка.

Я умерла со смеху. Это точно. Точнее не бывает.

Он лежит в углу, непременно в пыльном, уткнувшись носом в плинтус, и скорбно размышляет о Фиделе Кастро, фотографии ню и сосисках. Горячих, в дымящемся соусе, с перчиком и лучком, как у похмельного Степы Лиходеева. Сосиски в последние полчаса перевешивают сепию и Фиделя.

Его все забыли. Он, конечно, никому не нужен; правда, он сам этого добивался последние два дня, потому что ему очень, очень нужны были покой и воля. А у Завалявшегося Носка (ЗН) этого добра навалом. Но уже слышны возгласы: «Где этот гад?», скоро его поведут мыться и питаться, потому что нельзя же человеку так много работать. К тому же он шмыгает носом с утра, и – еще раз – никому не нужен, он так и знал.

Я мало наблюдала мужчин (количественно), но состояние Завалявшегося Носка было у всех самым любимым. И еще более любимым – выволакивание из него. Когда я уезжала в командировку, оставляла дочку с мужем мытых и кормленных, а приезжала через день – муж ходил какой-то диковатый и обросший, на тумбочке возле кровати лежала сухая страшная горбушка со следами зубов (клянусь! клянусь!), дочка говорила, что папа кормил ее сухими хлопьями геркулеса и расчесывал подставкой для карандашей в виде ежика, потому что они не нашли «в этом доме» ни одной расчески. Я выволакивала мужа из ЗН, терла ему спинку и кормила курником, а через день он утомлялся и тихо впадал обратно в Носок.

Да, если ты всегда с ним, если он обволо… обволочен твоей любовью и заботой, то Завалявшийся Носок будет его единственным прибежищем. Его не надо трогать, вот о чем он мечтает. Перестаньте называть меня всякими ответственными именами, мрачно думает он. Папа, Иван Иваныч, господин Бегемотов, Шеф, мистер Эдитор, Вечноты, Сладенький пусюсик – все это ничто по сравнению с прекрасным званием Завалявшегося Носка. Конечно, тебя все ищут, и ты всем нужен, потому что куда же без тебя? Но ты думаешь – хе-хе, дураки, фиг вам, я пока не вылезу. Главное – громко не храпеть, иначе найдут по звуку. (Вспомнилось, не помню, где читала: давным-давно один писатель, живший на чердаке собственного большого и гостеприимного дома, записал на магнитофон стук печатной машинки и крутил его целыми днями, и все ходили на цыпочках – папа работает! А папа целыми днями вел образ жизни Завалявшегося Носка, похрапывая на диване, и однажды перекрыл храпом стук клавиш, тут-то ему и капец пришел, все сбежались и конфисковали у него магнитофон, а жена с тех пор безнаказанно лезла со всякой дребеденью прямо в разгар главы.)
Я даже не знаю, что еще по желанности может сравниться с этим состоянием у мужчины. Ну, может быть, он мечтал бы о том, как все нравящиеся ему женщины полюбили друг друга как сестры, и не нужно было бы ничего скрывать. Думаю, еще он мечтал бы о том, чтобы его Главная женщина всегда была бы с ним и все ему прощала. Потому что, как говорил один мой мужчина, «мы, мужчины, просты. С нами по-хорошему – и все будет хорошо». Это значит – не бить его сковородкой. Кормить и хвалить. Слушать его. Всех его врагов проклясть и наколдовать им прыщи, бородавки и карьерные унижения. Быть всегда ЗА него, даже если он… тут впишите самое страшное. Никогда, никогда, ни за что на свете его не ругать всерьез и по-настоящему, а только от любви, мучений и ревности. Доверять ему, закрыв глаза, раз уже ты подписалась быть его женщиной. Выделить место для его железок и не сметь вытирать с них пыль. Не ставить свои глупые горшки с цветами на его новые колонки (а то я таких знаю, вполне себе идиотки). Пускать его на рыбалку. Поверьте мне, это святое, я знаю, о чем говорю. Ну и вовремя вытаскивать его из состояния Завалявшегося Носка – а этот момент можно узнать по нарастающему из угла сопению.

Когда мужчина молчит

Рассмотрим типичную ситуацию. Ваш мужчина вдруг не появляется ни в каком виде некоторое время. На фоне полного здоровья в ваших отношениях. Не пишет, не звонит, словно провалился сквозь землю. Я знаю некоторых женщин, которые в этой ситуации сохраняют спокойствие, их две – эти женщины. В остальных, независимо от возраста, просыпается Бэби – собирательный образ девочки, которая склонна умоляюще спрашивать, приблизив глаза, полные слез, к вашему лицу и схватив вас за пуговицу: «Скажи, как ты думаешь, почему он молчит? Он меня бросил? И что теперь делать?»

Мне на этот вопрос ответил один молодой мужчина, у которого был встречный вопрос: почему женщины в этих случаях паникуют? Он искренне этого не понимал. И это непонимание, как я понимаю, свойственно им в общем и целом.

Приведу, с его разрешения, наш диалог:

– Почему женщины не могут просто сесть, выключить мозг и тихо-мирно подождать молча, а не пытаться думать за мужчину?

– Кнопочки нет у нас. На мозге.

– Что же, глушить аварийными методами вашу тревогу?

– Достаточно просто звонка. А вот тогда ты мне скажи, что вообще думает мужчина, пропадая из поля зрения женщины? Он думает, что все хорошо?

– В целом да. Если он нормально ведет себя, пропадая из этого самого поля, если он нормально попрощался, если ничего не предвещает беды да и вообще много еще если, то да. Если у тебя все нормально и ты уверен, что и у нее все должно быть хорошо, зачем волноваться-то?

– Понимаешь, мы, женщины, как волны. Как вода. У нас то прихлынет, то отхлынет. Мы чувствуем неуверенность, если вас долго нет и нет никаких известий. Мало ли что может случиться в это время внутри вас? Вдруг вы решили нас разлюбить? Вдруг вы больше ничего не чувствуете или кем-то увлеклись? Вдруг вы нас забыли? Очень трудно ждать в неизвестности. А у вас как?

– Мы просто уверены – если что-то и произойдет внутри вас за то время, пока вы нас не видите, то мы сможем все это расхлебать. Но я вот не понимаю, например, почему женщины паникуют раньше времени и заранее подготавливают себя к ссоре? Зачем упрекать человека в том, что еще не произошло и не собиралось происходить?
– У женщины много событий происходит внутри, у мужчин – снаружи. Пока от вас нет никаких известий, она проживает целую историю с плохим концом. Женщина сама никогда не стала бы молчать, у нее это от природы. Ее должно беспокоить, как себя чувствуют близкие, иначе она просто детей не вырастит, это инстинкт. Мы и вправду не понимаем, почему вы не понимаете, что нас нельзя надолго оставлять одних. В смысле без внимания. В общем, нам нужно за это время хотя бы одно подтверждение, что все в порядке с вашим отношением к нам.
Короче, девушки. Они не понимают. Кто гибче, тот и выучит правила игры. Мужчина, который очень занят на работе и вообще очень занят, не станет просто так писать эсэмэски или звонить, у него голова забита другим. Его можно научить посылать смайлики, я даже знаю одного такого мужчину, который к сорока годам и третьему браку наконец-то этому научился: раз в день стабильно шлет: «Как ты там?» И его женщина неизменно отвечает небольшой порцией щебетания, и настроение у нее, не сомневаюсь, улучшается. Обычно же мужчины какое-то время делают бизнес или чего-то там еще, погрузившись в это с головой, а когда, придя в себя, звонят, то с недоумением слышат искаженный от ярости или слез голос: «Ты меня совсем забыл!» Ну, некоторые девушки еще сами пишут эсэмэски, пытаясь извлечь мужчину из его занятий, а из мужчины какие-то эмоции, но мужчина извлекается слабо, и ответы приходят странные, и звонки, бывает, что и сбрасываются. У них иногда там совещания, бизнес какой-то, а так как мышление одноканальное, а не мультиканальное, как у нас, то на совещании они думают о делах, да. Как это ни странно.

У меня и моих знакомых женщин в большинстве случаев мужчины были вечно заняты, очень заняты. И вот одна моя гениальная подруга как-то раз произнесла следующую фразу: «Что ты от него хочешь? Хочешь, чтобы он бросил свою работу, построил шалаш и оттуда к тебе взывал?» Я представила себе эту картину и чуть не умерла со смеху.

Итак, на «почему» мы вроде ответили. Молчит, потому что сказать нечего о текущей ситуации, у него там брокеры или контрагенты, или подрядчики мозг выедают. Ваше «солнышко, ты как там?» он увидит, но не поймет, посмотрит дикими глазами и ответит только вечером, смутно испытывая вину.

А вот на «что делать» гениально ответил один маленький мальчик пяти лет. Он сосредоточенно собирал из кубиков город, а его мама, войдя в комнату, остановилась и стала молча наблюдать. Мальчик поднял глаза и сказал: «Мам, ты иди… Поделай что-нибудь».
И вправду – пойдемте, поделаем что-нибудь.

Мужчина с пистолетом, или Раздраженное письмо большинству женщин

Вот вы плачетесь, что нет мужчин. А умеете ли вы быть с таким мужчиной, о котором мечтаете? С сильным плечом, а то и двумя. Ведь настоящий суровый герой, не мачо, а именно архетипический герой, – это вечно занятый чувак, не способный дольше двух минут выслушивать ваши слезливые излияния. И если в вашей паре вы вздумаете посягать на лидерство – а именно это вы вечно и делаете, – то он быстро поменяет вас на более покорную цыпочку, которая сможет подчиняться ему хоть в чем-то. Да, пожалуй, даже будет и бояться его. Только где взять таких цыпочек?

Обычно вопрос лишь в том, как долго она сумеет притворяться, чтобы прибрать его к рукам. Обычно притворщицам терпения не хватает, и альянс с героем терпит крах, но жалко мне их не за это. А за то, что уже давно женщины лишили себя возможности получать истинное и искреннее удовольствие от союза с сильным мужчиной.

Те из нас, кто выбирает жить с алкоголиком, неудачником или дураком, заранее убеждены в своем могуществе и мужской немощности и просто ищут этому подтверждение. Если копнуть глубже, то это вопрос доверия мужчине, которого – доверия – из поколения в поколение не было в семье. Несчастливые союзы, как правило, это династии, целые династии женщин, в которых принято называть мужчину «придурком», «сволочью», а также «мужчинкой», – я этим словом просто физически брезгую, и меня отвращает от тех, кто его употребляет. В счастливых редких семьях, где гендерные роли сохранились, все держится именно на доверии женщины своему мужчине и уважении к нему.

Те из нас, кто вступает в союз с сильным мужчиной, надеясь его изменить, сломать, подчинить, лишают себя главного женского удовольствия – подчиняться. Представляю, какой вопль издали сейчас десятки женщин, читающих эту книгу: «Чё, я кому-то буду подчиняться? Щас!»

Тем не менее. Умение подчиняться мужчине и умение быть зависимой от него заложено в нас природой. Женщина, вынашивающая ребенка, беспомощна, и если она в это время будет напрягаться и качать права, у нее может случиться выкидыш. Качание прав и горящая изба не предусмотрены природой как основной вариант женского поведения, а то, что женщина на все способна, – так это страховочные пояса на случай надобности.

Сегодня же мы не признаем за мужчинами права на лидерство, в том числе и право решать, как и что будет складываться в нашем союзе. Мы не признаем за ними даже права на выбор. На любой выбор. Пусть будет по-моему, быть по-моему вели; и старуха с разбитым корытом, и девочка с семицветиком все время выбирают, выбирают, настойчиво хотят, указуют перстом и поджимают губы. А вот антигероиня нашего времени: женщина, принимающая выбор партнера, умеющая подстроиться под него, даже не обязательно понимая его. Мусульманская фактически модель поведения. Никто не говорит о гареме, просто ну хоть раз, ну вот хоть раз после свадьбы или в длительном союзе вы смотрели на своего мужчину снизу вверх или опускали глаза, замолкали от мысли, что сделали что-то не то и он будет сердиться? Вы боитесь его гнева? Или кидаетесь вперед грудью и вопите, пусть даже мысленно: «Да как ты смеешь со мной так обращаться?!» Вам доставляет удовольствие самозабвенно доставлять ему удовольствие? Вам не хочется просто расслабиться и принять все так, как он предлагает? Хотя бы на один день?

Я сама была такою триста лет назад. Я ни фига не боялась своего мужа. Я страшно гордилась тем, что в любое время дня и ночи могла ему позвонить, увязаться с ним на вечеринку или встречу друзей, в доме все делалось по-моему. В результате мужское мнение в нашей семье превратилось в фантом, я разочаровалась, муж устал, и мы разошлись. Я не сдамся, не подчинюсь ему, говорила я себе. Но вместе с властью над своей жизнью получила и ответственность по полной программе так, что взвыла.

Вы хотите, чтобы мужчина взял на себя ответственность? Но дайте же ему уже наконец власть. Если ваш спутник достаточно сильный, чтобы эту власть взять самому вместе с ответственностью за вас, перестаньте кудахтать и все время хотеть выигрывать в спорах. Сдайтесь, девушки. И еще важное: не правда ли, если женщина с детства будет знать, что мужчина, а не она, несет ответственность за нее, за их детей и их жизнь, а сама она отвечает только за то, чтобы ему и семье было хорошо, – не правда ли, при таком раскладе резко сократится количество браков со всякими недоумками?
И отдельная, наболевшая, остроспециальная просьба к мамам мальчиков. Кончайте делать из них инвалидов волевого и физического фронта. Мамы упитанных девятилетних мальчиков, несущие за ними их рюкзаки, открывающие перед ними двери, оспаривающие при сыне мнение своего мужа, – перестаньте это делать. Иначе нам не за кого будет отдавать наших дочерей.

Мужчина «спервымснегом»

Одна моя подруга приходит иногда ко мне завтракать по воскресеньям. Как-то раз в октябре, когда в Москве выпал первый снег и город намертво встал в пробках, она пришла ко мне в одиннадцать утра, вся облепленная снегом, ругаясь и отряхивая мокрые волосы. Пришла не от хорошей жизни, а по дороге на работу, потому что у нее свой бизнес. И она ездит на работу и по выходным тоже.

И вот она села за стол, а я поставила перед ней тарелку с оладьями. Она была невыспавшаяся. Я говорю: «А где твой Антон?» Она говорит с тоской: «А спит еще, где же». Я поразилась. Мужчина спит себе под тепленьким одеялом, а женщина едет через пол-Москвы в дурную погоду работать. Я поругалась на него, она поругалась на него, сидим, чай пьем.

Вдруг тренькает телефон, подруга берет трубку, читает пришедшую эсэмэску от Антона и меняется в лице. «Блин, – говорит, – я его убью».

Как вы думаете, что там было?

Там было: «С первым снегом!»

Тогда я осознала, что есть мужчины «спервымснегом». Просто такой вид и подвид. Они заполнят вашу жизнь нежными словами-словами-словами. Скажут вам про звезды навсегда, предназначение и любовь как Вселенную. Они знают свой знак зодиака и читают гороскопы. Они боятся слово «трахнуть». У них нежная душа. Они ранимые и тонкие.

Не думайте, что я их только хаять собралась. Из них выходят отличные подружки. Тут есть девушки, которые хотят, чтобы мужчина им был «близким человеком», и «понимал меня», и чтобы было «я это ты, ты это я». Тогда вам к мужчине «спервымснегом».

Но с высоты своих восьмидесяти двух лет я говорю вам, девушки, и можете со мной спорить по неопытности: это не тот род близости, который нужен от мужчины. Потому что в такой паре яйца будут у вас, а не у него. И когда эти яйца будут остро нужны, он скажет нежно: «Ты с этим справишься, дорогая».

У мужчины, у которого в крови много тестостерона, извилина, отвечающая за красивую речь, недоразвита. У кого малодоразвита. На просторах нашей Родины, то есть Интернета, до хренища многопишущих и многоговорящих мужчин. Меня от них подташнивает. Физически. Чтобы уложить вас даже в виртуальную постель, они применят много прекрасных и точных слов или даже верлибр. Или пятистопный ямб. Как-то раз у меня был такой опыт – когда абонент вдруг заговорил ямбом, как Лоханкин, с эротически-порнографическими подвываниями, не в силах продраться к делу сквозь велеречивые эпитеты.

Тем не менее такие мужчины, еще раз повторяю, очень годятся в подружки. А если у вас дома живет молчаливое существо, не способное запомнить дату вашего рождения, не обижайте его и не вешайте на него функцию «пойми меня!». Его природа так устроила. С ним надо разговаривать глаголами, он сам говорит глаголами. Прилагательные и наречия оставьте подружкам или мужчинам «спервымснегом». Они вас поймут.

Поясняю: если вы скажете «мне плохо от того-то и того-то» – нормальный мужик, может, и учтет, но не поймет. «Спервымснегом» начнет подробно выяснять, от чего плохо, нюансы плохости, приведет пример из собственного детства или прочтет стихи по случаю, и вы будете рыдать от глубины проникновения. Это, впрочем, не гарантирует его помощь.

Обычный мужик, если скажете вместо «мне плохо» – «так делай, так не делай, а то убью», – поймет. «Спервымснегом» обидится и полезет в разборку.

И не путайте эти два вида, а определитесь поначалу, что вам надо. С другой моей подружкой мы выяснили: ей нужен «спервымснегом». Они говорят часами. Он ее во всем понимает. Ему можно поведать самые тонкие движения души. Правда, это не мешает ему делать ей больно, а потом многословно опять же ее понимать. Тем не менее ей лучше так, чем по-другому.

Мне «спервымснегом» даром не нужен. Мои тонкие движения души, во-первых, не такие уж и тонкие, чего там. Во-вторых, я их сама не понимаю. Для понимания есть прекрасная моя третья подружка с таким же типом мышления, как у меня. В-третьих, я не люблю с мужчиной много говорить. Я люблю мужчин, с которыми можно молчать. В-четвертых, и это самое главное, я предпочитаю действия.

Не думайте, что один тип лучше, один хуже. Кому что. Второй тип точно так же может делать вам больно. Оба могут делать вам хорошо. Но имейте в виду – у мужчин «спервымснегом» на это «хорошо» обычно меньше денег, опыта или потенции, чем у второго. Уж простите. Моя личная статистика именно такова.
Я прямо скажу: не люблю тип мужчин «спервымснегом» и чую их за версту, потому что за этим идиотским трепетом и трепом обычно скрывается колоссальное внимание к самому себе, такому хорошему, тонкому и понимающему. А вы для него – увы – всего лишь инструмент комфортной и безопасной самоидентификации. А второй мужчина на ваши стенания скажет неуклюже: «Хочешь, я помою тебе машину?» И скорее всего, ни слова о любви.

Одиночество мужчин

Иногда я с ужасом думаю, каково быть мужчиной.

По большому счету о нем, о мужчине никто не думает. Каково ему жить?

О тюленях и морских котиках думают больше.

Все (не будем показывать пальцем) думают только о том, любит – не любит. Делает – не делает. Приедет – не приедет. Изменит – не изменит. Женщина, зависимая от мужчины, похожа на пленника, которому вывернули руки и привязали локтевыми суставами к кому-то другому. К ее мужчине. Чуть он шевельнется, она шипит: «Мне больно!» Когда он замирает, она дергает: «Ты чего замер? ты жив? как ты ко мне относишься? »

Это я утрирую, как всегда. По большому счету всмотритесь в зеркало. По-настоящему думать о мужчине может женщина, которая либо от него ничего уже не ждет, либо которую он называет мамой.

Все больше моих знакомых мужчин жалуются на одиночество. Выглядят одинокими. Выбирают одиночество. Иногда им нужно, чтобы мы их просто погладили и не задавали вопросов. К стыду своему, я могу погладить, но в большинстве случаев не удержусь от вопросов. Потому что беспокоюсь за себя. Относится ли он ко мне. Большинство моих знакомых женщин так или иначе, не мытьем так катаньем, вытягивают из мужчин отношение . Хоть какое-нибудь.

Между тем мужчина устает и закрывает глаза. Он больше не хочет видеть ни свой бизнес, ни свою женщину, ни свою глобальную ответственность за все. Если у него что-то не получается, он мудак. Он живет с ощущением «я мудак», и у него нет волшебного слова «зато». Это у нас все проще. У меня не все ладно на работе, зато муж хороший. У меня ни мужа, ни работы, зато ноги. И грудь. Ну да, я толстая, но зато Катька еще толще. У мужчин это «зато» почему-то не работает. Правила их честны, строги и просты. У тебя яйца большие, но зато нет карьеры? Ну ты и мудак. У тебя «бентли», но зато нет любимой женщины? Ну ты и мудак. У тебя есть любимая женщина, но зато нет «бентли»? Ну ты и мудак!

Они вечно встроены в конкуренцию – раз и в иерархию – два. Они вечно выясняют, кто из них щенок, а кто главный на площадке. И иногда, приходя домой, они просто хотят лечь лицом вниз и закрыть глаза. В одиночестве. Потому что если не в одиночестве – то опять мудак. Слабак и тюфтя. Я бы никогда не смогла быть мужчиной. Я слабак и тюфтя и часто реву под одеялом. И мне никто слова не скажет. Я сама себе слова не скажу. А у настоящих героев жесткое табу на жаление себя.

Я была молода, а мой муж строил бизнес. В девяностые годы. Он приходил домой и ложился, закрыв глаза. А я хотела, чтобы он со мной поговорил. И он говорил. Едва живой от усталости.

Потом, уже в своей незамужней жизни, я хотела от любимых мужчин еще чего-то. Чтобы любил. Чтобы женился. Чтобы розы. Не делай мне больно. Не шевелись. Или нет: шевелись и делай мне хорошо. Что они при этом чувствуют? Чем дальше в лес, тем меньше я в этом понимаю. И когда у меня хватает фантазии представить, что им надо иногда, чтобы их просто приняли и поняли, и молчали, и принесли чай, и все это – не сегодня и не завтра, а долго, долго, пока все не наладится, – тогда мне кажется, что я все понимаю. Тогда исчезает пол и остаются просто два взрослых человека, которые могут сделать друг для друга что-то хорошее. Поддерживающее. Дружеское. Любящее.
Я впервые в жизни об этом всерьез думаю. Мне кажется, они становятся все более одиноки и заброшены на фоне всех этих курсов для стерв и женской самостоятельности. И им нельзя никому об этом говорить, об этом своем нарастающем одиночестве. И из этого жалельного места, из этого беспокойства у меня больше никак не получается что-то от мужчины хотеть. Хотя с точки зрения успешных женщин я получаюсь полный мудак. Ведь у меня нет шубы, мужа и даже регулярной эсэмэски «спокойной ночи». Поэтому не берите с меня пример, не надо.

Толик

Когда я была условно маленькой, мужчины представлялись мне все сплошь спецагентами. Особенно большие такие дяденьки со странными провалами в биографии. Мне казалось, если я знаю о мужчине все, что с ним происходило, когда ему было девять, а потом сразу тридцать девять, а в середине он молчит и хмурится, то в середине у него казино «Рояль», личная драма с итальянкой и стрельба в закоулках Гонконга.

Однажды мои подруги были в ночном клубе и страшно запали там на красавца мачо. В нем одновременно была самцовая наглость и некая изысканность черт. Как у мистера Икс.

– Смотри, – шептались подруги, – какие у него красивые нервные руки. Как породисты нос и скулы. Как таинственно он потягивает виски из стакана с толстым дном.

Под мышкой им смутно мерещился пистолет.

Несомненно, незнакомец был женской мечтой – мужчиной, который может что-то сделать с тобой . И даже не надо думать, что. Он сам решит. Возможно, даже заставит тебя сделать что-то под дулом… ах…

Подруги набрались смелости и двинулись к барной стойке. Замирая сердцем, пристроились рядом с мачо. Он покосился, но не обернулся. Тогда одна из них, тихонько постучав его по плечу и наклонившись к уху, спросила:

– Простите, а как вас зовут?

Мачо обернулся и, не выпуская из рук стакана, осветился щербатой улыбкой:

– Толик.

Лучше бы он молчал.

Так вот.

В середине жутко сложной биографии моего личного спецагента оказались два неудачных инфантильных брака, неспособность заработать деньги и регулярные истерики с катанием по полу. Его, таинственного самца, катанием. Но пока он молчал…

У вас в постели валяется мужчина вашей мечты. Сильный, породистый и далее по списку. Потом он встанет и пойдет по своим спецагентским делам. Он таинственно отмолчится вечером и куда-то исчезнет на все выходные. В его жизни есть какая-то тайна. Фактор Икс. Вы уважаете и трепещете.

У него томный вид, когда он появляется. Глаза подернуты чем-то вроде поволоки. Несомненно, от медитаций и духовных практик. Или от того, что он ловко ушел от погони по крышам Сингапура.

Фактор Икс в его жизни мешает вам быть вместе. Мешает регулярно или даже не регулярно заниматься сексом. Это семейное проклятие, ужасное наследство, драматическая любовь, особая миссия в Непале. Выберите сами. Он гладит вас по голове и шепчет: «Девочка моя… моя боль…» Вы поливаете слезами его волосатую коленку, и вам сладко думать, что вот… (шмыг)… не судьба…

Иногда он вас наотрез отказывается трахать. Мотивирует: ах, банальщина не для нас. Не надо все портить дурацким низменным сексом!

Какой таинственный! Какой необычный!!

Он не создан для обычного романа. По его жизни можно проводить экскурсию, как в кунсткамере, – так все ужасно. Вы хотите в кафе мороженки поесть? Как можно?! Такая банальщина! Он же страдает! Какой таинственный! Какой необычный!

Этот фактор Икс перестает быть таинственным, когда из монашеского кармана вашего хари-кришны вываливается презренный, банальный презерватив.

Его отлучки по выходным на крыши Сингапура оборачиваются женитьбой на более здоровой духом девушке. Которая не верит ни в воздержание, ни в страдания и не знает, кто такой далай-лама.

Если в жизни вашего мачо есть отчетливый фактор Икс, если вы не знаете здоровенный кусок его биографии и текущих дел, если вы считаете, что он такой сложный и непонятый, что его даже не заманишь в кусты просто заняться сексом, потому что ему надо медитировать-отстреливаться-спасать, то…

…это Толик. И ларчик открывается просто. В девяносто девяти случаев Толики трахаются как кролики, но не с вами. И мясо жрут, и в баню ходят. И порнуху смотрят. И детей рожают. Нормальные такие, здоровые мужики. Просто вам за каким-то хреном в этот момент вашей жизни захотелось драмы. А еще лучше трагедии.

Но трагедии не выйдет. Когда жизнь Толиков предстает перед вами без романтического флеру, вам будет ужасно смешно, как ловко, в лучших традициях мировой литературы, вы мочили слезами его мужественное, подбитое поролоном плечо и верили в таинственный фактор Икс.
И это даже не комедия, не надейтесь. Это, гражданки, вы вляпались в чисто фарс.

У нее ПМС, и вы попали

Главная ошибка, которую совершают мужчины, когда на женщину накатил ПМС, – это прятание в землянках и окопах, отсиживание на дачах, а также втягивание головы в плечи.

Что с вами будет: вас извлекут. Из любого места и состояния. Процедура извлечения будет неприятной.

Основные ощущения: вам будет казаться, что вам пилят втянутую голову, а потом взрывают недопиленное.
Что при этом чувствует женщина.
Ярость, одиночество, ревность, обиду и очень хочется «калашникова» в руки. И, рыдая, расстрелять вас за то, что вы такой гад.
Что делать правильно на начальных этапах.
Запишите на бумажке текст sms-сообщения, если вам удалось оказаться вне пределов досягаемости. Пишите: «Ты моя девочка. Единственная (!). Как только мы с папой починим машину (как только мы с Колей перенесем шкаф), я сразу окажусь возле тебя. Что тебе привезти?» Если вас пошлют («Скотина, мне ничего от тебя не надо!»), значит, начальный этап уже прошел и вы оказались в эпицентре.
Что делать правильно в эпицентре.
Понять, что всерьез вам уже ничего не поможет. Дождитесь, когда она начнет рыдать, и пошлите вышеозначенную эсэмэску еще раз. Только добавьте: «У меня для тебя сюрприз». Сюрпризом должна стать шоколадка. Не дарите духи – в этот период у женщин восприятие запаха меняется и вообще от запахов голова болит.

Если вы в пределах досягаемости, просто выслушайте ее. Вот просто встаньте куда-нибудь за дверной косяк, чтобы не прилетело в голову, и выслушайте ее. Не задирайте брови, не хмыкайте, не говорите «что за чушь» – градус бури взлетит на порядок. Вообще лицо лучше прятать и молчать. Потом выйдите оттуда и постарайтесь приблизиться к ней настолько, чтобы ее обнять. Покачайте. Побаюкайте. Пошепчите ласковое. Если вам страшно и вы это сделать не сможете, вам придется терпеть ПМС еще несколько часов. Будьте смелым мужчиной. Трусам рядом с женщиной делать нечего.
Что делать супер правильно.
Но очень сложно (ПМС вообще для смелых). Просто будьте с ней.
Что нельзя делать и говорить ни в коем случае.
Не упоминать никаких женских имен и вообще женский род. Папа, Коля, брат, племянник – хорошо. Упаси вас бог сказать «коллега».

Нельзя говорить «не хочу», «не смогу», «не буду» и «не понимаю». Если не верите, попробуйте и узнаете, что будет.

Нельзя говорить на начальном этапе о своих чувствах. Забудьте о них. В ответ на «я тебя люблю» вы можете получить «не верю». «Прости меня» будет означать, что вас есть за что прощать и вы это осознаете. Самое лучшее, что мне недавно сказали, было «я все сделаю». Говорите о ближайших действиях. Даже если вы от ужаса уже убежали в Зимбабве. «Я скоро уже тебя обниму». «Я куплю все, что ты хочешь, давай вместе составим список». «Я сейчас приготовлю ужин, а ты прими ванну».

Ни в коем случае не говорите пэмээсной женщине, что у нее ПМС. «Солнышко, у тебя ПМС, выпей капельки». – «Сам пей свои чертовы капельки!»

Не острите и не шутите. Вообще упаси вас пытаться свести все к шутке! У женщин в ПМС чувство юмора НЕТ! У нее есть: трагичность, ее никто не любит, она перед всеми виновата, она ужасная, самая ужасная на свете, вы ее бросили, даже если вы в это время держите ее за ногу. Жизнь не задалась. Если вам интересно, то ПМС иногда сопровождаются любопытными ощущениями, от которых женщина звереет.

Например, лично у меня время замедляется. Это у вас прошла неделя, а у меня это канает за месяц. На светофорах машины не движутся. Все всё делают очень медленно. Паузы между словами повисают на годы. Всё начинает физически мешать. Я все время стукалась бедром об угол стола, шипела, но терпела. Во время ПМС я взяла мужнину пилу и махом отпилила угол. Ужас, да? Некоторые жрут мороженое ведрами или тратят на шопинг гигантские суммы, но не я. Утешает.

Если у женщины полно темперамента, ее ПМС тоже будет темпераментный. Ну и еще все болит. Хочется сладкого, соленого и мяса с кровью. Следите, чтобы мясо с кровью было не ваше.
Поехали дальше.
Остаются два правильных средства, которыми нужно завершать всяческий ПМС: шоколад и секс.

Купите шоколадку. Покажите ее издалека. Приблизьтесь на расстояние вытянутой руки. Прикормите женщину. Пока она ест, у вас есть два варианта: начать ее нежно гладить в известных вам местах. Если она шипит и брыкается, а ваш шоколад летит в угол, вам остается последний вариант: заломайте ее и трахните.

Вам нужно будет немножко потерпеть сопротивление и гневные вопли, но когда вы победите ее на всех фронтах, она съест вашу шоколадку и к вам прильнет. Вам обеспечена спокойная, тихая неделя.
Что будет, если вы предпочтете сбежать, спорить (такое делают только неопытные юнцы), раздражаться (тут у вас совсем нет шансов) или подшучивать над ней или – о ужас! – обращаться к логике.
Знаете, что будет?

Будет следующий ПМС.

И вам там все припомнят. Вам придется либо все время убегать со вставшими дыбом волосами на всех местах, либо уже живите анахоретом, тоже мне, Онегин. Добьетесь того, что женщина будет любить и уважать своего кота больше, чем вас.
Что вам совершенно необходимо, чтобы пережить ПМС.
Терпение. Килотонну.
Что нужно знать. ПМС длится примерно неделю. Апогей может наступить в самый последний день, а перед этим женщина просто капризничает и хнычет.
P.S. При написании текста никто не пострадал. Перед написанием пострадал один человек. Я ему благодарна за то, что он как скала, о которую разбиваются все мои волны, имеет терпение мне ласково отвечать и смелость переместиться прямо в центр урагана и меня успокоить.

Как грамотно погубить девушку

Хочу написать про то, как правильно губить девушек. Ну а для девушек будет полезно узнать, так ли их губят, как надо, и губят ли вообще, или так – погулять вышли.

Сначала про настоящих губителей.

Если вы настоящий губитель, то главное ваше оружие – это слово.

В принципе если вы хорошо владеете словом, то дела делать не надо. Если плохо – то вначале погубления надо немножко поделать дел.

Дел в предварительном погублении девушки допускаются два.

1. Один раз за всю историю погубления принесите девушке букетик ромашек (в цветочном киоске возле дома приготовили выкинуть) и скажите слова: «Я тебе сам нарвал».

Не «принес», не «собрал», а именно неуклюжее, такое мужское «нарвал».

Где, когда, зачем нарвал – девушка, наверное, даже и не задумается. Она будет глядеть на вас во все глаза. Вы – уже немного рыхлый, уже слегка плешивый, академически образованный, достаточно обеспеченный, курящий трубку, надменный и равнодушный – вдруг ползали на карачках для нее. Рвали.

Вялый букетик очень вас продвинет.

2. Если вы по истечении полугода с начала режима погубления принесете девушке также одну мятую шоколадную конфету «Василек», это будет очень хорошо. Ошибкой было бы дарить ей роскошные наборы и заказывать устриц! Этак вы будете не губитель, а мот, и вас можно будет заподозрить в щедрости. Вы сюда не любить ее пришли, а погублять, так что уберите ведерко со льдом. Обойдется.

Это, так сказать, необходимый максимум. Больше ничего делать не надо! Если вы будете еще что-то делать, то это уже будет не погубление, а роман! Так что спрячьте кредитку, уберите отовсюду руки и вяло откиньтесь в кресле. Продолжим.

Вообще, все, что от вас требуется, – это хорошо держать паузы, а в промежутках между ними говорить мало, вяло, но многозначительно.

Например:

– Я так несчастен, Оля.

На Олины вопросы молчать и грустно улыбаться. Потом притянуть ее к себе со словами: «Я не могу тебе сказать, малыш, не надо тебе это знать». Выполняйте этот трюк последовательно и дословно. Не несите отсебятины, не вздыхайте и не закатывайте глаза. Если вы губите девушку удаленным доступом, замолчите на 15 минут. Если вы в скайпе в камере, сообщите, что упало настроение и вы пойдете спать. Выключите скайп, но через несколько минут включите снова, молчите и ни на что не отвечайте. Это сводит с ума.

Так. Про «несчастен» сказали? Это прелюдия, которая задает трагический тон задуманной истории. Далее, спустя несколько недель, говорите:

– Мы с тобой предназначены друг другу. Природно, генетически, на глубине. Я точно это знаю.

И внимательно посмотрите ей в глаза. Не обнимайтесь и не целуйтесь. Напротив, если она ринется на грудь, придержите мягко, но твердо. Для удаленного доступа: нужно сообщить, что пошел покурить или налить себе чаю (если вы не курите). Типа волнуетесь.

Едем дальше. В погублятельных отношениях главное – не определять их статус. Никак. Ни статус отношений, ни свой. Все сложно. Я так несчастен, Оля. Не надо тебе это знать, девочка.

Настоящим губильцам необходимо вести много разговоров.

Нужно вести разговоры о прошлом, рассказывая о себе маленьком, и спрашивая о ней, маленькой.

Разговоры о будущем, применяя сослагательное наклонение: «Я мечтаю поехать на Маврикий. Тебе бы там понравилось». «Я уверен, если бы ты была знакома с моей мамой, вы бы нашли общий язык» (внимание: это можно говорить только в том случае, если мама уже в лучшем из миров).
Далее, в ваших разговорах должны регулярно возникать неопределенно-личные предложения: «Я считаю, что в семье должно быть не менее трех детей. И все такие красивые, как ты». «Было бы здорово по утрам просыпаться… в доме с видом на море».
Итак, прошло какое-то время, и Оля у вас в кармане. Она думает, что вы ее любите (предназначены же), что вы много для нее делаете (ромашки), что вы ее балуете (принес конфету, как ребенку, милый, милый!), что вы строите на нее планы (Маврикий) и что вы строите планы на совместное будущее (дом с видом на море и общие дети).

Между тем вы не сказали и не сделали ничего такого, что можно было бы после вменить вам в вину. Вот почитайте внимательно: вы НЕ приглашали ее на Маврикий, вы НЕ предлагали знакомить ее с мамой, вы НЕ говорили, что хотите детей от нее и даже похожих на нее, вы сказали, что таких же красивых, как она! Про дом на море вообще смешно – неважно, что вы сказали это, просыпаясь вместе с ней и сладко потягиваясь. Вы же не сказали, что хотите просыпаться в этом доме с ней. Она сама это подставила в то место, где многоточие.

(Да, дорогие граждане мужчины. Если вы занимаетесь погублением в основном по удаленке или пишете много эсэмэсок, будьте, пожалуйста, в основном грамотными. Куча ошибок в словах может вызвать умиление только на поздних стадиях. У недогубленной девушки это обычно вызывает смех и фригидность. Если вы дислексик и дисграфик, избегайте писанины вообще, это погубит весь эффект от погубления.)

Ну если вы прилежный, грамотный, изощренный губитель, то переходим к следующему этапу.

Прекратите с ней заниматься сексом. И даже целоваться.

Если возникнут вопросы, а они возникнут не скоро… говорите просто: «Я не хотел бы об этом говорить. Это сложная для меня тема».

Несомненно, она придет в ужас. И не от того, что вы вдруг стали импотентом. А от того, что она коснулась самой больной для мужчины темы. Кирзовым, так сказать, сапогом. На нежную крайнюю плоть. История знает случаи, когда девушка пребывает в ужасе по шесть и даже девять лет. В абсолютном целибате, глотая все, что прокатит под соусом «это сложная для меня тема».

Я клянусь. Это случай искусного погубления не каждому под силу.

Если вы уж совсем решили довести дело до конца, продолжайте с ней спать в одной кровати, даже голышом, ездите с ней в отпуск, но не притрагивайтесь к ней. На все вопросы повторяйте: «Я так несчастен, Оля» и «Это сложная для меня тема».
Все, вуаля. Вы даже можете на ней жениться, если вам так удобно, но если вы будете придерживаться правил вялого букетика, мятой конфеты и сложной темы и при этом повторять: «Мы предназначены друг для друга», девушка долго не соскочит. Если вдруг что-то будет обостряться, скажите скупо: «Иногда я так остро скучаю по тебе, малыш». Не забывайте забывать о ее дне рождения.
Дорогие девушки, если с вами все это или похожее происходит, поздравляю – вас губят. Не каждой такое выпадает счастье. Не каждая сможет сказать спустя год или пять лет – он погубил мои годы! Он погубил мою жизнь! Если вы не очень уверены в талантах своего губителя, замените его на такого же, но женатого, – погубленные годы вам действительно обеспечены.

Немного психологии

Будущим психологам

Меня часто клиенты и будущие коллеги спрашивают в письмах и в личных сообщениях, где я училась и как стала практикующим психологом. Не претендуя ни на что, просто расскажу, как это было у меня.

Я училась в Уфе у Вадима Фатхиевича Сафина. Профессору Сафину, когда я получала диплом, было, кажется, семьдесят пять лет.

Он страстно любил психологию, жестко с нас спрашивал, и я его считаю одним из своих Учителей – во всех смыслах.

Он вел Высшие курсы практической психологии. На базе высшего образования, обучение в течение почти двух лет, дневная форма. Каждый день с двух часов дня до вечера. Теория несколько недель, практика несколько недель, экзамен. Теория, практика, экзамен. Никаких сессий и зимних каникул – все сдавалось блоками.

Сафин приглашал для нас лучших преподавателей и устраивал лучшие семинары. Около двухсот вопросов на каждый экзамен, а сколько экзаменов было – сосчитать трудно. Практика по диагностике – в психиатрической больнице, практика по дефектологии – в доме ребенка с аномалиями развития. Диплом защищался при условии, что выпускники начинают вести платную частную практику (за символическую цену) и проходят супервизию. Клиентский опыт был обязателен (собственная терапия), это было условие всего времени обучения.

Он читал основные блоки лекций, теорию личности, возрастную психологию, детскую психологию, в области которой он и был профессором. Вел специализацию по директивному гипнозу. Я туда не ходила, так как в то время уже специализировалась по недирективному, мягкому эриксоновскому.

Вел он свои лекции страстно и к нам относился страстно. «Как вы будете работать, – раздраженно кричал он, – если вы сейчас не выдерживаете нагрузок? Вы знаете, что такое выгорание терапевта? Выдержите мои нагрузки – выдержите все! Слабаки!» Мы втягивали головы в плечи. «Я вас люблю!» – точно так же раздраженно прибавлял он неизменно в конце каждой своей гневной речи.

Он очень крепко, помимо всего прочего, проработал с ними процедурные вопросы. Как отвечать на первый звонок клиента, как устанавливать условия приема и их соблюдать.

Он вбил мне в голову следующее правило: когда ты практикуешь, ты должен построить систему поддержки собственной психики и тела. Работа тяжелая. Даже если это не специализация на работе с потерями, горем, не паллиативная терапия. А просто частная практика, как у меня, по вопросам отношений, развития, обретения смыслов и так далее.

Как писал Ирвин Ялом: «Кто сказал, что терапевтам много платят?» Практикующий психолог каждый день, хоть и не с каждым клиентом, работает с такими темами, как потери, травмы, измены, расставания, разводы, смерти, изнасилования, насилие в раннем возрасте, в семье, инцесты, депрессивные, нарушенные состояния. К тебе приходят с бессонницей или с неудачами на работе, и ты находишь латентную, хорошо маскированную депрессию, потому что несколько лет назад пришедший запретил себе как следует оплакать умерших родителей. Ты ищешь, как именно клиентка разрушает отношения, и наталкиваешься на «почти забытое» изнасилование в юности.

Поэтому еженедельно – свой психолог. Еженедельно – супервизия с другим психологом-наставником. Регулярные супервизии и внутренняя проработанность, собственный клиентский опыт – это обязательные требования к профессии.

Йога или любое регулярное движение, дыхательные техники обязательны, иначе в полном сознании и ясной памяти свалишься в болезнь от перегрузок.

И ежегодные регулярные обучения. Эта профессия не имеет потолка. Вы всегда на любой ступени мастерства встретитесь с тем, чего не знаете и с чем не справляетесь.

Моя другая наставница, Порошина Татьяна Юрьевна, психолог от бога, говорила: наши три инструмента – это способность к самоанализу, к эмпатии и способность точно формулировать сложные вещи.

Вы, уважаемые будущие коллеги, столкнетесь много с чем. В переносе вас будет трясти от гнева или обиды, и вы будете обязаны осторожно говорить об этом с клиентом. Вас и вашу работу будут обесценивать или оценивать негативно; вас будут идеализировать, а потом обвинять, что вы не соответствуете; вас будут соблазнять, отвергать и проделывать с вами все то, что ваши клиенты проделывают с близкими им людьми; с вами будут пытаться разрушать отношения, и вы увидите травму своего пациента в действии. Вам нельзя будет вступать с вашими клиентами в двойные отношения любого рода, даже если очень хочется, потому что терапия на этом кончится.

В этом профессиональном сообществе существует огромная коллегиальная поддержка. Ни один профессионал не скажет плохо о коллеге: напротив, дурные высказывания о коллегах-психологах свидетельствуют о неуверенной профессиональной идентификации.

Вместе с пришедшим ко мне человеком мы ищем его собственные скрытые ресурсы, неосознанные или заблокированные. Мягко включается работа бессознательного, направленная на решение проблемы. Нередко бывает, что люди, которые утверждают, что никогда не видят снов, в терапии начинают их видеть. Начинают делать то, на что раньше не решались…

Самая лучшая награда для меня – когда клиент заканчивает терапию, говоря: «Я стал другим человеком. Спасибо». Такая последняя сессия делает меня счастливой, хоть и бывает немного грустно.

Девочка, которая двадцать лет не носила юбки, пришла однажды ко мне на сеанс в мини и скромно сидела, ожидая, когда я замечу. Когда я заметила, мы с ней смеялись от радости. У нее красивые ноги, которых она стеснялась. Это была одна из лучших встреч в моей пока еще короткой практике.

Девочка, которая не позволяла себе эмоций, теперь открыто смеется и плачет, если хочется. Девушка, которая не позволяла себе отношений вообще, выходит замуж. Молодой человек, который между первым и вторым сеансами съехал от родителей: ему нужен был лишь небольшой толчок. Клиентка, с которой у меня была не встреча, а схватка спустя полгода после начала работы: она прятала огромный кусок агрессии, улыбалась и мучилась, и я приняла рискованное решение спровоцировать ее гнев на себя. Мы с ней едва выплыли в конце, обессиленные, почти плачущие, и она поняла – если даже ты не улыбаешься, тебя все равно можно любить.

И навалом неудач, разочарованных клиентов, бессонных ночей, супервизий, растерянности и отчаяния.

Мне приходится объяснять женщинам, что на терапии не выдают тортиков и мужчин в качестве приза за хорошо сделанную работу над собой. Мне приходится объяснять мужчинам, что проблемы в отношениях в паре не решаются путем бегства в другие отношения. Иногда я, как училка, жестко говорю об ответственности и авторстве собственной жизни и собственных отношений. Иногда говорю мягко.

Меня обзывали и швыряли деньги. Будили звонками среди ночи. Нарушали условия и размазывали агрессией по стенке, презрительно говоря: «Вам за это деньги платят». Обращались как с обслугой и как с гуру, и второе всегда заканчивается хуже.

Вы увидите, как клиент, рядом с которым плечо к плечу вы только что работали над его проблемой, вдруг оказывается по другую сторону баррикад: теперь вы одна, а он и его проблема – против. Это всегда страшно и требует нечеловеческой выдержки, а вы всего лишь человек.

Мне очень везет с наставниками. Это профессор Сафин Вадим Фатхиевич, который научил меня страсти в профессии. Порошина Татьяна Юрьевна, кандидат философских наук, практикующий психолог, научившая меня терпению и взявшая меня впервые, еще зеленую совсем, читать курс по конфликтологии. Это психологи из Уфы.

Это Гинзбург Михаил Романович, у которого я проходила специализацию по эриксоновской терапии, открывший мне чудесную магию человеческой психики. Это Ирина Якович, на семинаре по VIP-консультированию давшая нам множество практических техник. Это Кроль Леонид Маркович, у которого я только начинаю учиться. Это специалисты Института групповой и семейной терапии в Москве.

И конечно, это Хамитова Инна Юрьевна, мой наставник, преподаватель и супервизор, семейный терапевт, научившая и продолжающая учить меня всему, что я умею теперь.

«…Посмотрите на меня, – говорил профессор Сафин, расхаживая на лекции между рядами, – я много курю, ем и болтаю. Я типичный орально травмированный!»
Эта профессия требует любви, терпения и чувства юмора. Иначе никак.

Выживальщицы

Им от двадцати до пятидесяти, они строят карьеру или уже построили, у них достаточно денег, они умеют быть хорошими профессионалами, жизнь их субъективно тяжела. Нет, я сейчас не про сильных женщин. Я про женщин, которые привыкли «выживать».

Когда-то, несколько поколений назад, их семья узнала голод, или расстрелы, или погромы. Главным было – выжить. Это стало девизом рода, родовым мифом, установкой, которая гласно или негласно передается из поколения в поколение.

Мы первое поколение, которому не нужно выживать. Мы не переживали и не переживаем длительный, угрожающий жизни голод. Наши дети имеют все, что им нужно. Нас не расстреливают, на нас не пишут доносы за неосторожное слово, нас не раскулачивают и не ссылают в Сибирь. Мы не бредем по Сибирскому тракту в кандалах. Нам не объявляли внезапной войны среди ночи. Наших мужей не забирают в «воронка́х», наши дома не громят и не сжигают, нас не отправляют в концлагеря. Одним словом, у нас нет героического тяжелого прошлого.

Но оно есть у нашего рода. Наш род вел себя так, что выжил. Выжили наши бабушки и дедушки во время войны. Наши прадедушки и прабабушки во время революции. Выжили и успели родить наших родителей. И наши родители, героически бившиеся в очередях за дефицит, родили нас.

Императив «выжить» достался и нам по наследству, по инерции, сгоряча, но нам не достались навыки мирной жизни. Как жить, если не нужно больше выживать?

Мы не умеем. Просто жить – как это? Чем заполнять свою жизнь, если она не заполнена героическими или просто заметными событиями? Как проживать повседневность, тихую и мирную, в которой ничего не происходит, ни хорошего, ни плохого, и от этого почему-то жутковато? Почему так сладки бурные отношения, похожие на американские горки, а от тихих, мирных и спокойных становится скучно? По вечерам у вас есть вкусный кофе, смешной фильм и любимый муж, но среди ночи подхватывает такая тоска: неужели это – все?

Внутри даже многих наших гламурных красавиц до сих пор таится героическая выживальщица, стихия которой – борьба, спасение и героизм. Может быть, только дети этих прекрасных красоток будут уметь просто жить. Зная и другие роли, кроме роли героя, спасателя или жертвы, потому что жизнь для них наконец-то может перестать внутренне быть борьбой.

Давайте посмотрим, как сценарий выживания может влиять на нас в быту и повседневной жизни. По моим наблюдениям, те, чей род прошел через тяжелые испытания, имеют затруднения с умением и навыками чувствовать себя счастливыми или даже просто удовлетворенными в обычной жизни. Живущие вполне мирно и сыто, эти мужчины и женщины ощущают тоску, страх и тревогу, оказываясь в тишине наедине с обыденностью. Я не говорю, что это единственная причина таких ощущений, но считаю, наблюдая за своими клиентами, что это может влиять на многие наши выборы.

Выживальщицы в любви

Дорогие дамы, подходить к любым отношениям с двумя постулатами: «Хорошо, я тебе нравлюсь, но понравишься ли ты мне?» и «Пожалуй, я хочу себе это позволить, и я себе это позволю» совершенно нормально. И так и должно быть.

Но сплошь и рядом я вижу другое. Одна моя клиентка как-то раз озадачилась ситуацией: с утра она познакомилась в Интернете с одним мальчиком, попереписывалась с ним и договорилась, что вечером он ей позвонит. В этот вечер у нее в гостях был старый товарищ, назовем его Вася, который пришел невинно пить кофе и был по-товарищески несексуален. Клиентка же моя ничего не подозревающего Васю намеревалась спрятать в шкаф, если «тот из Интернета» к ней внезапно приедет сегодня же.

«Варя, – сказала я ей. – А вам этот, из переписки, самой-то нравится?»

Красотка Варя запнулась и замолчала, парня она ни разу не видела, а уже собиралась не просто пускать его к себе в дом, но и ради него замуровывать скучного верного Васю в шкаф. Ей даже в голову не пришло, что она тоже может оценивать. Не он ее, а она его. Потому что…

В том числе, может быть, и потому, что в ее роду (с героическими дедушками, погибшими на войне прадедушками и рано умершим отцом) мужчины – это редкость, ценность и благо, и поэтому вокруг мужчины, как вокруг стержня, навивается кокон нуждаемости. Мужчина – это всегда ресурс, это сила, это гарантия того, что с семьей будет все в порядке. И в этом случае работают два других отчаянных постулата – «Лишь бы я ему понравилась!» и «Мне это жизненно необходимо!» Даже если мужчина как партнер не совсем подходит и даже если не жизненно и не необходимо.

Я предполагаю, что миф выживальщиц подкрепляет бессознательное или сознательное отношение к мужчине как к ресурсу, абсолютно необходимому, малодоступному и имеющему свойство внезапно исчезать. И женщины с этим мифом в сценарии даже не задумываются над тем, нравится ли им мужчина и хорош ли он. Главное – мужчина ценен сам по себе, просто потому, что он мужчина.

Еще раз повторю, что это не единственная причина такого отношения к мужчинам, но если этот сценарий есть, стоит его осознать и спросить себя – это я сейчас так судорожно хочу отношений с любым сомнительным Петей, или это мой сценарий хочет?

Выживальщица никогда не скажет, вступая в бесперспективную связь с тем же Петей, – «я могу себе это позволить. Могу себе позволить потратить три года, год, пять лет на отношения, которые не завершатся браком, но которые доставят мне удовольствие».

Она говорит – «я попалась. Я вынуждена. Во что я ввязалась и как теперь из этого выбраться. Что же делать, о Боже. Он на мне никогда не женится, я лох, я дура, помогите мне кто-нибудь».

Выживальщица всегда хочет, чтобы на ней женились. Даже если это она в паре является носителем ресурсов, а сомнительный Петя годится только для плохонького секса, она всегда ощущает себя как недостаточную и почти гибнущую, нуждающуюся в крепком мужском плече.

Выживальщицы в быту

Темный осенний вечер, наша выживальщица приехала с работы, где занимает высокий пост, припарковала машину, вошла домой и…

Мороз и солнце, выходной, наша выживальщица только что проснулась, потягиваясь в своей кроватке, и…

Тихий весенний вечер, дождь, тепло, распахнуты окна, выживальщица только что положила телефонную трубку, закончив разговор, и…

Отпуск, июль, море, белые шезлонги, синие волны, выживальщица смотрит вдаль грустными глазами, и…

И во всех случаях она думает одну тяжкую думу: «Жизнь не удалась», «Мне страшно» и «У меня нету».

Не думать так мы, будучи выживальщицами, не умеем. Если мы из этой породы, то:

– у нас, скорее всего, нет никакого хобби или страстного увлечения. Мы не выращиваем цветы, не печем коврижки, не шьем и не вяжем, не фотографируем, не делаем любую ручную работу. Мы ничего этого не умеем, а если попробуем, то от всего этого нам становится скучно и как-то беспокойно;

– у нас отсутствует умение вести так называемые фатические (то есть ни к чему не обязывающие, предваряющие основную беседу, разговоры: «Как поживаете? Погоды нынче стоят хорошие. Как ваши детки? Где вы купили такую фитюльку? Я вот, посмотрите, положила вам грибочков…» Нет-нет, мы говорим: «Это ужасно! Кругом ужас! Подумайте, что творится! Грибочков больше, говорят, не будет! Он меня бросил, он вас бросит! Детки ужасно! Фитюлька зачем, вдруг война, а денег нет?»;

– самое главное для нас – это деньги. Они служат гарантией безопасности. Вне зависимости от того, сколько денег у выживальщицы, она всегда ощущает жуткое напряжение – ведь они могут кончиться в любую минуту. Поэтому выживальщица одновременно жадна и расточительна. Деньги надо заработать, чтобы, если что, ими спастись, но одновременно надо и быстро потратить – ведь будущего нет. В большинстве случаев при этом жизненном сценарии нет никаких денежных запасов;

– нет и дальних планов на благополучное будущее, потому что для настоящего всегда ощущается некая внезапная угроза;

– зато есть ощущение нехватки любых ресурсов, поэтому у нас либо нет детей, либо один ребенок. Потому что, если что, «я не потяну». В крайнем случае кошка. Собака уже роскошь, собака требует дополнительных сил, а сил никогда не хватает;

– и есть внутренняя страшненькая, бессознательная, на автомате, присказка – «не могу больше», «как же я устала», «сил нет моих», – которая незаметно для нас звучит мысленным рефреном в каждой мало-мальски беспокойной ситуации;

– еще есть привычка ходить только хожеными тропами. Если женское счастье – то это значит только замуж, если карьера – то с трудовой книжкой, если деньги – то зарплата, желательно белая. Ассортимент разнообразных счастливых сценариев судьбы у выживальщиц крайне мал – какое можно позволить себе многообразие выбора, когда не чувствуется почвы под ногами и надо просто удержаться в седле?

В эту же привычку входит страх перед чем-то необычным, какими-то неординарными решениями, например, имея деньги на тур куда-нибудь на сафари в Африку или в кругосветный круиз, выживальщица, скорее, потратит их на самый дорогой отель Египта с бессмысленными и беспощадными аниматорами.

Лозунги выживальщицы
1.  «Нельзя разжать руки»
Я очень люблю одну притчу, которую прочитала в книге «Думай как миллионер»: «Человек висит над пропастью и из последних сил держится руками за хиленький куст. Сил все меньше, и он начинает молиться: «Господи, если ты есть, помоги мне!»

Вдруг сверху раздается ответ:

– Разожми руки и доверься мне.

– А ты господь?

– Да.

Наступает пауза, и человек спрашивает, по-прежнему крепко вцепившись в куст:

– Э… А нет ли там кого-то еще?»

Так вот, выживальщица, равно как и выживальщик, никогда не разожмет руки, пока не преодолеет свой сценарий. Держится отчаянно и крепко за что угодно:

– за негодные жизненные установки, доставшиеся в наследство от родителей;

– за дисфункциональный брак;

– за убогих, равнодушных, нарциссичных или инфантильных партнеров;

– за нелюбимую работу и маленькую зарплату (особенно крепко держится за большую зарплату на нелюбимой работе);

– за уже исследованные места, маршруты, за все хоженые тропы.

И так далее. Держится просто потому, что это – есть. Разжать руки и уйти оттуда, где плохо, или от того, с кем плохо, или потому что скучно – не-воз-мож-но. Страшно. В лучшем случае находит еще кого-то/чего-то и быстро перебирается туда и так же крепко вцепляется.

У меня есть одно упражнение, которое учит разжимать руки.

Я рекомендую своим клиенткам перебирать крупу.

Одна моя клиентка, из породы выживальщиц-героев, даже заплакала от разочарования, когда я ей это предложила как средство от страха перед жизнью.

– Это самое бессмысленное занятие, которое вы могли мне предложить, – сказала она. – Я задыхаюсь от тоски и нетерпения, когда просто об этом думаю.

Я пожала плечами. Через неделю она мне прислала красивую фотографию с разложенной кучками разноцветной чечевицей. Купила большой мешок и перебирала полтора часа.

Вы даже и не подозреваете, дорогие выживальщицы, какое это мощное женское архетипическое занятие – перебирание крупы.

Шесть смыслов перебирания крупы

Во-первых, крупу никогда не перебирают, когда голод. Не до жиру. Крупу перебирают только тогда, когда еды достаточно.

Во-вторых, крупу перебирают тогда, когда у хозяйки есть время. Когда дети накормлены и заняты, когда урожай собран, когда в доме порядок. Перебирание крупы указывает на то, что нет нигде никакого аврала, ничего не горит и все спокойно.

В-третьих, символический и буквальный уровни этого занятия совпадают. Это отделение зерен от плевел, классификация, выбор.

В-четвертых, в разных сказках и сюжетах героиня перебирает крупу или делает что-то аналогичное, скучное, требующее терпения, перед инициацией. Перед Главным или Долгожданным Событием. Переберешь, Золушка, четыре мешка чечевицы – поедешь на бал. В жизни мы нередко делаем довольно много рутинной, скучной работы, скучно и терпеливо живем, прежде чем получим некий приз. (Кстати, процесс психотерапии зачастую очень похож на скрупулезное перебирание крупы.)

В-пятых, это отличное заземление обитающих то в высях, то в безднах выживальщиц. Перебирание крупы – это руки, это стол, это зерна, осязаемые и твердые, это внимание, однообразные движения. Это, если хотите, самая приземленная реальность, в которой нет ничего плохого, – просто крупа, просто надо перебрать.
В-шестых, это и медитация тоже. Невозможно вдумчиво и осмысленно перебирать каждую крупинку. Ты неизбежно уплываешь мыслями. Та самая клиентка во время перебирания придумала несколько новых тренингов (она тренер), вторая перебиральщица крупы так вдохновилась уютом и покоем этого занятия, что придумала несколько дизайнерских решений и вплотную наконец-то занялась обустройством дома.
Вот такое милое, скучное, очень женское занятие сигнализирует на глубинном уровне нам о том, что настала пора мещанских, отмененных в революцию, тихих и мирных дел, что еды (то есть главных ресурсов) достаточно, что время – спокойное и его много, что все близкие в безопасности и можно расслабиться, что у хозяйки этого дома есть время на себя, на тишину и покой. Можно разжать руки и расслабиться.

– Раньше я старалась прийти с работы как можно позже и сразу лечь спать, – говорит одна из моих клиенток. – Во всем, что я делала, была некая судорога. Казалось, что время просто уходит сквозь пальцы, а моя судьба до сих пор не устроена. Перебирать крупу? Как можно? Лучше я… Лучше я в этот вечер, хм, порыдаю над неудавшимся романом… или подумаю, где мне еще познакомиться с мужчинами… или зависну в Сети на сайтах знакомств… Но оказалось, что за время этого нудного бессмысленного занятия ничего плохого не произошло. Не началась война, разруха и голод, жизнь моя не стала хуже, я вдруг успокоилась и поняла, что живу здесь и сейчас, вот она я, мои руки, моя кухня, и я перестала торопиться.

Крупа тут, конечно, просто символически точное занятие. Вы точно так же можете вязать, менять землю в горшках с цветами, вышивать крестиком, музицировать, расписывать вазы.

Раньше в дворянских семьях были некие правила того, как проживать скучнейшую повседневность девушкам на выданье или матерям семейств. Пока по дорожке в имение не прозвучит чей-то колокольчик, девицы скучали, но читали, играли на фортепьяно, или сидели за пяльцами, или шили себе приданое. Придумывали маленькие смыслы каждому дню.
2.  «Я должна быть тревожной»
Даже если жизнь течет мирно и спокойно, сыто и благополучно, наши системы психологических защит сканируют окружающее пространство в поисках опасности.

Напряженное лицо, вообще всегда напряжение внутри, переходящее иногда в панические атаки, внутренний запрет на беспечность, на счастливость, на легкомысленность…

Я должна быть тревожной, должна быть бдительной, или недоверчивой, или хмурой, готовой к худшему, все контролировать, за все платить, а если долго хорошо просто так – то наступит час расплаты обязательно.

По этому поводу у меня есть хороший преподавательский анекдот: «Профессор, вот я сейчас аспирант, мне двадцать пять, я пишу диссертацию… пока я ее защищу… потом докторскую… потом ее защищу… так что же, это мне будет сорок, когда я стану доктором наук? – Милейший, вам будет сорок, если вы им и не станете».

Если вы выживальщица с мощным сценарием, вы скорее будете тревожиться о том, что кончились запасы кофе и надо бы купить, а времени нет и денег в обрез, чем тихонько, наслаждаясь, вдыхать аромат последней на сегодня маленькой чашечки кофе. Вы будете тревожиться о том, что что-то тратите, вместо того, чтобы осознавать, что у вас что-то есть или что взамен что-то приобретаете. Потому что сценарий выживания командует – береги ресурсы, их всегда может оказаться недостаточно.

Такой режим усиливает синусоиду настроения вверх-вниз, расслабления-напряжения, хорошего-плохого. «Не смейся, – говорили нам бабушки, одергивая, – а то плакать будешь». И мы, отсмеявшись, послушно плакали.

Выживальщица, которая вздумала слишком много хохотать или беспечничать, всегда спохватится – небось, пока тут развлекалась, произошло что-то страшное, ты прозевала опасность, катастрофа уже наступила, а ты сидишь как дура и не знаешь. Сценарий не дает покоя, приводит все тревожные системы в действие, заставляет прислушиваться к тяжелым шагам будущих мрачных событий. Никогда, никогда выживальщица не позволяет себе ждать хорошего. Мечтает о нем, вымаливает его, наколдовывает, но не верит в него. А если все-таки оно происходит, то все, кранты. Отдашь в качестве расплаты то, о чем еще не знаешь. Как в сказке. Поэтому нет, не надо, отдайте мне мое рубище, заберите «Праду», отдайте убогого чувака, заберите назад классного парня, это все не про меня. Про меня холод, зима, я бреду по зимней ночной дороге, дует ветер в лицо, и сил больше нет, и помощь не придет.

Это я не выдумываю. Это внутреннее состояние одной из моих клиенток-выживальщиц, умницы, красавицы, проживающей внешне вполне благополучную жизнь, которая ее пугает, которая для нее менее реальна, чем зимняя ночная дорога внутри.

Еще раз повторю – я ни в коем случае не считаю сценарий выживания единственной причиной таких состояний. Но я вижу каждый день на приеме, собирая анамнез и строя генограммы, как он может влиять на восприятие жизни.
3.  «Мне нужны гарантии»
И опять притча. В одном из тибетских монастырей есть послушание под названием «Ветер». Каждый вечер монахи этого монастыря садятся на площади и высевают из разноцветного песка сложные картины. Красивые города, необыкновенные цветы, животные – цветные песочные струйки ложатся очень бережно и тщательно. В определенный час монахи встают и уходят не оглядываясь.

Утром на площади пусто – за ночь ветер смешал и унес прочь в горы весь легкий разноцветный песок. Вечером в назначенный час монахи садятся снова, открывают ящики с цветным песком и высевают снова свои сложные красивые сюжеты…

Монахи знают, что они не могут управлять результатом. Все меняется. Все зависит от ветра. Но они могут управлять своими действиями, им нужна была красота, и они ее создавали на вечер или на час, неважно.

Когда мы вступаем даже в очень счастливые отношения, даже в кажущийся очень прочным брак, мы никогда не знаем, чем это кончится – «умерли в один день» или второй семьей и годовалым ребенком на стороне. Прочным зданием или цветным песком, рассеянным по ветру.

Отвечая только за свои решения, свои поступки и свое поведение, принимая тот факт, что мы не всемогущи и никто не всемогущ, можно научиться быть более расслабленным, лучше уметь переживать неопределенность и отсутствие любых гарантий в отношениях без особого ущерба для себя. Это ограничение ответственности поможет просто наблюдать и делать выводы, непосредственно участвовать в том, что происходит, вместо того, чтобы все время трактовать чьи-то поступки, пытаться изменить поведение других людей в «свою пользу», искать гарантий вечного благополучия в важных областях своей жизни.

Разновидности выживальщиц: героини, победительницы и спасательницы

Героини

Героини – прямые потомки Михайло Ломоносова, который пришел в Москву пешком с обозом. Тут и тяжелая дорога, и трудности, и стертые в лохмотья железные сапоги. Только в отличие от Ломоносова все эти факторы повторяются в жизни героинь регулярно. Михайло тоже был бы героиней, если бы, дойдя до Москвы, прицепился бы к другому обозу и пошел пешком дальше, скажем, до Парижу. А что, ему же не трудно?

Героиня так и живет. «Мне же нетрудно», – говорит она, а еще она говорит: «Я справлюсь». Это как раз те, кто рожает двоих-троих детей, выгоняет прочь их отца, усыновляет еще одного ребенка, берет собаку, кошку и хомячка и всех возит к ветеринару, шефствует над детским домом и тянет на себе третьего мужа-алкоголика. Ей нетрудно, этой пришедшей ко мне на прием героической женщине, и, если все это у нее вдруг отнять, она потеряет смысл жизни. Поэтому так плачется от перебирания крупы – вот если бы я дала задание пройти пешком по МКАДу, неся на спине мешки с гуманитарной помощью, вот тогда бы да.

От любой стабильности, легкости бытия и благополучия они избавляются моментально. Им подавай подвиги. Самоотверженность. Что-нибудь, что хоть немного растратило их, казалось бы, колоссальную энергию. Сознательно стремясь к счастливому разрешению трудных ситуаций, бессознательно героини его отодвигают или генерируют новые трудности.

На самом деле они такие же обычные люди, как и все, и их силы не безграничны. На прием они обычно являются в состоянии истощения, нервного и физического. Мало-мальски придя в себя и накопив сил во время прохождения терапии, они начинают умирать от скуки и подпрыгивать, озираясь в поиске новых подвигов. Они умеют служить и побеждать, но не умеют просто быть. Им в принципе важно научиться придумывать себе немного более разнообразные смыслы, чем только героические. Иначе рано или поздно героиня столкнется с тем, что она не всемогуща и с чем-то может не справиться, и тогда начнется саморазрушение.

У героинь есть и еще одна особенность: они реагируют только на громкие, грандиозные эмоции, события или последствия. Будучи партнером героини, вы можете сколь угодно хмурить брови, когда вам что-то не нравится, или просто и прямо об этом говорить. Она может не заметить, не услышать или не обратить внимания. Но если вы уйдете, хлопнув дверью, или признаетесь ей в измене, тогда она изумится – что что-то, оказывается, не в порядке.

Собственные ресурсы, нервные и физические, зачастую ощущаются героиней как избыточные в отличие от просто выживальщицы. Несмотря на это, жизнь она живет обычно тяжелую и безрадостную, чтобы было что преодолевать.

Победительницы

Эта разновидность тех героинь, которые не просто преодолели трудности, но и поднялись на новый уровень. Победительницы отличаются от героинь тем, что умеют с удовольствием пользоваться плодами своих преодолений, хотя и сохраняют их ненадолго.

Один момент делает жизнь этих людей не сильно сладкой. Они не умеют принимать поражение. Вернее, себя в поражении. Они зарекаются от сумы и тюрьмы, головой прошибают стены, из всего находя выход, и из любого лимона способны сделать лимонад.

Миф выживания силен в них точно так же, как и в обычных, непобедительных выживальщицах. Они опираются только на свои ресурсы, которые ощущают как «восстану даже из пепла». Не умеют принимать помощь и просить о ней. Если им кто-то протянул руку в трудной ситуации и им пришлось эту руку принять, победа не засчитывается.

Для них настоящий вызов судьбы – проиграть. Пережить уход любимого человека и не смочь взять реванш. Не смочь победить соперницу. Не смочь победить конкурентку на работе. Отвергая себя в поражении, они отвергают важные уроки собственной цельности, смирения и принятия реальности. В их реальности они всемогущи. Для них выжить – это не остаться в живых, как для обычной выживальщицы, и не преодолеть дикие трудности, как для героини. Для них выжить – это еще и торжествовать победу над поверженным врагом. Победительницы мыслят в соревновательной парадигме «я и противник – кто кого?» – где противником могут быть просто жизненные обстоятельства.

Это история про четырехфазный ритм лишений, борьбы, преодолений и побед, заставляющий, как наркотик, генерировать тот самый «пепел», из которого так приятно восставать. Их синусоида – самая крутая синусоида в мире, и их путь – это рубище, ритмично перемежающееся с сумочкой «Биркин». Кто был никем – тот станет всем. Фишка в том, что, чтобы почувствовать себя «всем», им надо опуститься на самое дно «никем».

Победительница приезжает не жить в Москве, а покорять ее. В стадии пепла она уезжает обратно в Магадан, откуда вновь появляется с новыми ресурсами, снова покорять. Для победительниц все глобально и ничего локально, все грандиозно и ничего достаточно. Если подарил бриллиант просто хороший щедрый мужик – это фе; а если бриллиант подарил мерзкий Петя, который никогда никому ничего не дарил, – вот тогда это не бриллиант, а орден.

Ресурсы ощущаются победительницей как достаточные, чтобы побеждать, но отсутствуют умение поддерживать стабильность жизни и навык не разбазаривать плоды победы. Они сбегают с терапии, потому что: а) я пришла сюда почти случайно, я и сама знаю, как мне справляться, и я справлюсь; б) я не хочу обращать внимание на ту свою часть, которая терпит поражение или переживает потерю, потому что я презираю слабаков.

Спасатели

Спасательница – разновидность героини-выживальщицы. Ее можно определить по окружению. Оно настолько беспомощно, что это кажется просто заговором с целью испытать спасательницу на прочность.

И она это испытание выдерживает. Она умеет контролировать и координировать сложные процессы. Она берет на себя ответственность и добивается блестящих результатов. Ко мне на прием настоящие спасательницы приходят тогда, когда раздражение от собственного окружения достигает апогея.

«Они ничего не могут без меня», «когда я взяла ее в долю в бизнесе, она была толковой, а потом превратилась в беспомощную бестолковщину», «мой ребенок все время болеет, и я устала его лечить», «вокруг меня вечно какие-то авралы и катастрофы, и все бегут ко мне», «у меня в пять лет умер отец, и я взяла шефство над мамой»…

Фокус заключается в том, что спасательницы хорошо себя чувствуют, когда все плохо. Тогда они функциональны и применимы. Они не просто выживут – они помогут выжить всем. Их окружение рано или поздно бессознательно вырабатывает у себя симптомы беспомощности, чтобы спасатель мог спасать.

В семейных системах можно наблюдать концентрацию беспомощных, больных, неадаптированных членов семьи в том поколении, где есть мощный спасатель. Он гиперадаптивен, гиперфункционален, вокруг него остальным просто нечего делать. Они и не делают, хотя сознательно очень даже могут стараться. Вспоминаю клиентку, в семье которой в каждом поколении была яркая функциональная пара: священник/самоубийца, офицер/уголовник, железная мать/больная дочь, миллионер/нищий. Первые помогали и вытягивали вторых. Вторые старались, чтобы первым всегда было чем заняться. Сценарии воспроизводились в самых неожиданных ветвях генеалогического древа: всегда было и кого спасать, и кто спасал. Сама клиентка была ярко выраженной спасательницей, чьи три мужа в процессе брака становились редкими инфантилами.

И все бы хорошо, все при деле, только спасательницы вечно существуют в треугольнике – спасательница, спасаемый и проблема, где именно проблема является основой союза. Сознательно это раздражает спасательницу. Бессознательно ею поддерживается.
На терапии спасательницам трудно отдать хотя бы часть контроля за происходящим терапевту. «Спасите меня, только я подробно расскажу вам, как это нужно делать», – скрытый или явный месседж психологу от такого клиента. Свои внутренние ресурсы спасателем ощущаются как избыточные, но в отличие от просто героини спасательница истощается не в том месте, где дикая усталость и «не справляюсь», а в том, где «все неблагодарные и халявщики». Спасательница всегда справляется. В отличие от победительницы она ни с кем не конкурирует и очень раздражается, когда ей сопротивляются.
* * *

Так что же делать всем, кто, фигурально выражаясь, бредет по зимней дороге или держится за куст над пропастью, выживая разными способами? Кто боится благополучия, для кого покой является источником тревоги, для кого проблемы преодоления, вечные неудачи, мелкие и крупные катастрофы, одиночество, неустроенность являются необходимым и привычным компонентом жизни?

Наверное, этот совет годится только тем, кто созрел для того, чтобы разжать руки, закрыть глаза и подставить лицо солнцу. Кто готов научиться жить благополучно и спокойно, не терзаясь чувством вины за это. Кто хочет научиться больше не испытывать тревогу, когда не о чем тревожиться. Кто хочет умиротворения, а не напряжения.

Остальных он разочарует. Потому что не обещает быстрых или заметных сразу результатов. Он про тихую, подспудную работу над собой. Кропотливую, требующую терпения.

Итак, когда вы в следующий раз выбираете, как именно действовать, думать или ощущать, спросите себя:

? Это я выбираю сейчас, или это мой сценарий не позволяет мне выбирать по-другому?

? Что я могу сделать или что я могу перестать делать для того, чтобы не служить, не выживать, не спасать, не побеждать, а просто быть?

? Какие еще роли я знаю, кроме ролей спасателя, победителя, героя, а также кроме роли «выжить любой ценой»?

– Чему я могу научиться спокойному, мягкому, мирному? Что я могу сделать, чтобы замечать неяркое, слышать тихое, ощущать легкое?

Возможно, пришла пора писать свой сценарий.

И помните, дорогие выживальщицы, что этот путь начинается не с героического, грандиозного или радикального. Этот путь начинается с горстки крупы, бисера или цветного песка.

Написано с любовью ко всем выживальщицам.

Человек-Зеро

Из него не доносится ни звука. Ты накормила его, кажется, уже самой вкусной кашей, сказала, что любишь, спросила, что еще ты можешь для него сделать. Он загадочно чуть-чуть приподымает бровь и молчит.

Ты говоришь, что сейчас повесишься, разбиваешь об его голову тарелку, плачешь, грозишься уйти навсегда. Он чуть улыбается и молчит. Ты даришь букет роз и самый горький французский шоколад, во время секса пытаешься угадать, что именно он чувствует, вьешься вокруг него, нежно целуешь, гладишь, обнимаешь, проклинаешь, в общем, из тебя, по сравнению с ним, все время выходит какая-то кипящая лава.

Потом ты думаешь: «Я его замучила», – и ласково и надолго оставляешь его в покое. Он молчит и не шевелится Ты устаешь быть вулканом. Опускаешь руки.

Сухо говоришь: «Знаешь, так нечестно. Я тебе про себя рассказала, станцевала, поцеловалa. Будто мы вместе договорились развести костер, а дрова в них подкладываю только я, при этом ты морщишься от дыма. И при этом ты не уходишь, греешься тут, понимаешь, или что ты тут вообще???»

Он пожимает плечами и говорит: «Знаешь, все как-то немного не то…»

Ты чувствуешь себя опешившей, потом радуешься, что из него донесся отклик, хоть какой-то, спрашиваешь: «А что именно было бы то?» – но он уже опять сошел на ноль, закутался в шарф и немного умер. Правда, дышит, это видно.

Ты пытаешься его выгнать, но он не уходит, отсвечивая немного мертвым, тем, что раньше принималось тобой за загадочность.

Ты заходишь на десятый круг и снова пытаешься его отогреть или сделать больно, чтобы по реакции угадать – попала ли в цель, ты наконец делаешься мертвой сама, но с той стороны ни звука. Тебе сначала досадно, потом страшно, потом скучно. Потом ты от него уходишь, и он даже не очень спрашивает, почему.

Потом, спустя несколько лет, твой бывший любимый приходит к терапевту и на первой сессии говорит: «Доктор, меня все отвергают, покидают, уходят. Не клеится ни с бизнесом, ни в любви. Мне уже за тридцать, не понимаю, сделайте что-нибудь».

Терапевт спрашивает, получая пожимание плечами и вялые ответы, к середине второй (десятой) сессии клиент-Зеро намертво замолкает, терапевт немного пьет водички, чтобы продолжить пламенную речь, на третьей (двенадцатой) сессии клиент молчит двадцать пять минут, терапевт молчит тоже. На вопрос: «Комфортно ли вам молчать?» – клиент пожимает плечами и говорит: «Я думал, это будет как-то по-другому. Я разочарован, мне в который раз не везет с терапевтами, все какие-то не такие, все как-то не так, все как-то должно быть этак».

На вопрос «Как именно?» Зеро пожимает плечами и чуть улыбается.

Терапевт плачет и говорит: «Я чувствую себя отвергнутым, беспомощным, ненужным, сделайте с этим что-нибудь, у нас есть еще пять минут, постарайтесь уложиться».

Зеро растерян и удивлен, не верит, и это первая живая реакция, едва, впрочем, дышащая на ладан.

В ходе терапии Зеро с трудом, неохотно, но научается давать обратную связь – поначалу микроскопическими дозами и только после требования терапевта.

Обсуждения, почему Зеро стал Зером (извините), как это вышло и что с этим можно сделать, – предмет работы в терапии, но не предмет рассмотрения в этом тексте. Я ставлю перед собой задачу показать, как именно мы проделываем с окружающими всякие хитрые мульки и фишки, незаметные для нашего глаза, но не позволяющие нам иметь глубокие отношения, которых мы, конечно же, так хотим!

Резюме: человек-Зеро незаметно для себя самого обесценивает наши эмоциональные и прочие инвестиции в него и не дает нам обратной связи в необходимом объеме. Так он упреждающе отвергает своих партнеров в разных областях жизни.

Если спросить бывших партнеров этого одинокого человека, что происходило, они скажут: «Мы его любили как могли и делали что могли, но, казалось, ему ничего не было нужно».

Синдром «белого пальто»

В одном закрытом женском интернет-сообществе есть выражение – «белое пальто». Это значит, что пришел кто-то, посмотрел на все сверху и сказал: «Копошитесь? Ну-ну. Не испытываете оргазма, не каждый день моете унитаз, транжирите деньги, попадаете в зависимость от партнера? Ну-ну. Я не знаю таких проблем. Я справляюсь, а вы нет. Я в белом пальто». (Это, по-моему, перефраз из анекдота: «…и вот все в говне, и тут выхожу я – в белом фраке».)

…И вот выходит кто-то в бэлом пальто. Ты в этого кого-то влюбляешься или дружишься с ним. И процесс пошел.

Сначала ты восхищаешься его пальтом (извините).

Там два высших, светская жизнь, врожденная грамотность, членство, лауреатство, успешный бизнес и всегда чистая обувь. И маникюр, да.

Ну, не у него одного, но именно у него оно как-то по-особому сверкает.

Потом возникает некая область жизни или несколько областей, в которых ты часто, но совсем почти незаметно чувствуешь себя неловко. При нем.

Легкое ощущение, что ты насплетничал, хотя рассказывал только о себе, что ты слегка лоханулся, хотя непонятно, в чем, что ты немного не сдюжил, но он подхватил и вытянул… Он тебя искренне любит, и как-то всегда помогает, и как-то всегда вовремя внимателен, и никогда не сядет на торт в коробке, и накормит вкусным и горячим, и никогда не жалуется, и никогда…

В какой-то момент ты смутно подозреваешь, что у него такой чистый унитаз, потому что он не какает. В отличие от тебя.

Если это твой муж или твоя жена, тебе обеспечена – в первые годы вашего союза – гордость за него перед всеми, потому что он лучший. Потом незаметно и неумолимо она сменяется на раздражение и досаду. Потом – на агрессию и гнев.

Ты все глубже увязаешь в своем несовершенстве, но на твои всплески и взбрыки тебе ласково и терпеливо отвечают, потому что раз он тебя выбрал, понятно же ежу, что он будет нести этот крест до конца.

Она опаздывает, впервые в жизни, встретить тебя в аэропорту – и ты вдруг чувствуешь невероятное облегчение: неужели она что-то не предусмотрела, вляпалась в пробку и стоит там, как простые смертные? Но оказалось, нет: «Масик, ты мне написал, что выйдешь из левого крыла, а сам вышел из правого, я пока добежала… извини, не волнуйся, прости, я…»

В какой-то момент ты неожиданно и с ужасом представляешь, что душишь ее, душишь… Но ведь не за что.

У нее все получается так отлично, что просто диву даешься, и потом вдруг понимаешь, что устал, выпустите меня отсюда, я пошел к Ленке, у нее пол немыт, но она так по-настоящему хохочет, расплескивая чай, или пытается меня пнуть, когда злится, истеричка и неряха, что я в ней нашел, обратно не могу, ни за что, не хочу больше, я ту боюсь и ее белое пальто тоже, я ее перестал хотеть, у меня на нее не стоит… И мама не понимает, а я ей не могу объяснить. «Мама, у меня MBA и успешный бизнес, но я чувствовал себя неудачником каждый раз, когда моя бывшая жена просто отвечала на чей-то телефонный звонок… Я почему-то чувствовал усталость, зависть, раздражение и беспомощность… Она всегда оказывается права, мама, и это, оказывается, так страшно…»

Терапевт-женщина при встрече с такой клиенткой обязательно смотрится в зеркало – не выбилась ли прядка. На всякий случай – сложно не заметить безупречность той, от которой из вполне счастливого, образцового брака сбежал муж…. к такой… «совсем никакой»… Терапевт-мужчина поправляет галстук и коврик у двери.

Еще рано произносить слово «кастрация», а все остальные слова так и вообще – только через год. Можно осторожно произнести слово «конкуренция», но не поверит, она ведь так старалась, чтобы в семье именно ушедший муж чувствовал себя главным…

Она не бросит терапию: она отличница, не пропускает сеансы, не болеет и не путает расписание. И тот первый раз, когда она опоздает на целых десять минут (месяцев через восемь), обрадует терапевта очень сильно, особенно когда выяснится, что она застряла в пробке, как простые смертные, которые без белых польт.

..Значит, уже совсем скоро можно будет поговорить про стыд и агрессию, а пока… пока поправить выбившуюся прядку и открыть дверь.
Резюме: тот, кто в белом пальто, незаметно для себя самого конкурирует с партнером, хотя вроде бы договаривались не на соревнование, а на любовь, дружбу или взаимовыгодное сотрудничество. Партнер «белого пальта» все время проигрывает, если вся его жизнь до этой встречи не строилась по принципу – быть готовым ко всему и всех победить. Если же строилась, то поначалу получается отличный успешный альянс, в котором спустя время один на минуту скидывает белое пальто, чтобы поболеть или пережить неудачу, а второй ему этого не прощает, впрочем, да и он сам себе – тоже.

О нарциссизме

В три-четыре года у нашей психики формируется нарциссическая оснастка. Это некие опции, позволяющие маленькому ребенку узнать, что он существует как Я; познавать себя, провести границу между собой и миром, понять, что он отдельно – мир отдельно. Это возраст любования собой, интереса к себе, любопытства к себе, многочисленных «нет» и «не буду», «дай» и «я хочу», а также проверки собственных сил: я такой маленький, но если мне что-то надо, я это получу. Нарциссическая оснастка направлена на изучение самого себя. В этот момент так важно сказать крутящейся перед зеркалом малышке: «Какая ты красивая!», восхититься мальчиком, который надел костюм Человека-Паука, и вообще хвалить и любить.

Здоровый нарциссизм есть у каждого. Это та штука, что помогает верить в собственные силы, принимать себя и любить себя, не вкладывать силы в нездоровые отношения, вовремя останавливаться, когда переутомлен, и т д. Например, сон – это одна из самых простых нарциссических здоровых защит, когда отзываются все инвестиции в этот мир, наша внутренняя «ракушка» схлопывается и идет накопление сил.

К семи годам в норме должна формироваться еще одна оснастка – объектная, направленная на изучение и понимание других в этом мире. В последних поколениях эта оснастка почти не формируется, и сейчас мы живем в мире, где нарциссизм стал почти повальной болезнью. Мне хочется сказать, что во всем виноват глянец и ТВ, но я не могу так сказать, потому что точно не знаю. Знаю одно: когда ты растешь и в течение многих лет со всех сторон на тебя смотрят только красивые лица на биллбордах, удовлетворяющие только свои потребности любого порядка, ты с большей долей вероятности подпитываешь именно свою нарциссическую оснастку. Красота и здоровье, слава богу, стали нормой, но про отношения с другими мы забыли. Я не ханжа, я здорова и привлекательна, но вокруг меня все меньше людей, умеющих строить и сохранять отношения. У нас на дорогах, например, не столько неграмотность в ПДД, сколько голый нарциссизм, когда люди ведут себя за рулем так, будто они вообще одни и других не существует. Поэтому так показательна езда за рулем, присмотритесь к своему спутнику…

Мне грустно про это писать, потому что про нарциссизм – это всегда про одиночество. Где и когда происходит некий сбой, после которого нам становится не до других, а только до себя?

Сбой, считают психологи, происходит там же, в детстве, когда ребенок растет не в принимающей, а в оценочной системе. Оценка, сравнение любого порядка могут проговариваться, а могут не проговариваться родителями и окружающими, но ребенок все равно чувствует: от тебя ожидают, что ты будешь определенного качества, иначе ты будешь нелюбимым, как бы не своим, «не нашим». Надо быть успешным. Или сильным. Или волевым. Или еще каким-то, определенным, и упаси господь тебя родиться в своей семье белой вороной. Все проявления, отклоняющиеся от этого, заставляют родителей осуждать тебя или стыдить.

Психика маленького человека не справляется с такой сильной нелюбовью, с угрозой отвержения, и – хлоп: блестящая, красивая, гладкая, нерушимая стена возводится вокруг того места, где стыдно, где больно, где покинуто. Где критиковали вслух или молча. Где хвалили так, что понизить планку стало невозможно. Обращаю ваше внимание на то, что, гласная или негласная, оценка не обязательно должна быть отрицательной: она может быть и сверхположительной, и неизвестно, что хуже.

У меня в практике был случай, когда клиентке одна бабушка говорила: «Ты самая лучшая девочка на свете!», а вторая: «Хм, девочка как девочка». Первая бабушка была любимой и… искалечившей девочку: попробуй теперь всю жизнь доказывать всему миру, что ты лучшая! Когда я сказала, что, скорее всего, именно поэтому она, стоя на йоге в перевернутой асане, пытается подсмотреть, не выполняет ли кто-то упражнение лучше нее, она была потрясена.

Нарциссическая защита, как стена, заслоняет от выросшего нарцисса кусок окружающей реальности. И именно тот кусок, где происходит его взаимодействие с другими людьми. Взаимодействие – это опасно; это то место, где могут критиковать или стыдить, или смеяться. Поэтому вместо по-настоящему открытого к общению человека появляется существо, оснащенное локаторами: они беспрерывно и бессознательно сканируют пространство в поисках опасности; как только «опасность» найдена, моментально возводится стена; перед нами возникает личность, увлеченная только собой и направленная только на себя. Там, внутри, все устроено как надо, и никто тебя не обидит.

Поэтому другой человек как реальность для нарциссической личности не существует, на его месте – слепое пятно, фикция или он сам, нарцисс собственной персоной. Нарцисс расширяет границы личности бесконечно, бессознательно полагая других ходячими филиалами себя. Это называется нарциссическое расширение.

Поэтому значимая коммуникация нередко не происходит: нарциссы не говорят «спасибо» и «извините», разве вы говорите своей руке спасибо за то, что она поднесла вам ко рту кусок хлеба? Это же ваша рука, и ее функция вас обслуживать. Вы не извиняетесь перед собственной ногой, что ее ушибли. Не потому, что вы такой черствый. А потому, что нога ваша. В семьях нарциссов нарушены коммуникации: каждый полагает, что другой знает, что с ним происходит, и полагает, что достоверно знает сам, что происходит с партнером. Не приходит в голову даже мысль об ошибке…

Нарцисс нередко забывает открыть рот, чтобы вслух произнести значимую для окружающих информацию: об изменениях планов, о своих чувствах; курьезный случай – глава семьи не сказал семье о внезапном переносе отпуска, полагая что все и так должны знать. Откуда? Потому что все – это он. Знаю я, знают все мои части. От нарцисса редко дождешься «я по тебе скучаю» или «я хочу тебя видеть», если он сухо договаривается о любовной встрече, ежу же понятно, что он чувствует. Что чувствует партнер, которому назначают свидание в стиле расписания электричек, нарциссу неведомо, мы помним, что этот кусок реальности заслонен от него блестящей защитной стеной.

Нуждаться в других – стыдно; быть уязвимым, влюбленным, тоскующим, зависимым – стыдно; нарциссу нужно испытать настоящее горе, чтобы признаться себе, что он что-то теряет. И это признание всегда катастрофа.

У моей дочери жили огромные улитки, которые ее узнавали: когда она подходила, они вылезали из панциря и показывали рожки. У улиток сформировалась привязанность. В этом плане нарциссическая личность может проявить себя гораздо хуже улиток. Через несколько лет регулярных встреч или даже брака такой человек может запросто вам признаться, что вы выполняли для него лишь какую-то функцию, были нужны лишь в какой-то определенной роли, и он ничего к вам не чувствует. И он и вправду почти ничего может не чувствовать. А обслуживать нарцисса это же счастье, разве не так?

Вы работаете на меня/живете со мной/трахаетесь со мной/любите меня и уже за одно это позволение должны мне быть признательны. Вот бессознательное или осознанное кредо нарцисса.
Неуверенные нарциссы
Живых нарциссов с нарциссическим неврозом я не видела ни разу, наверное, потому, что они не ходят на терапию. У них «нет проблем». Поэтому я описываю здесь живых людей, нас с вами, имеющих так называемые нарциссические защиты: это такие конструкты в психике, которые затрудняют, разрушают или не позволяют строить полноценные, теплые, живые и настоящие отношения с другими людьми. Но для краткости в статье вышеописанного субъекта я буду называть «нарциссом».

Итак, нарциссические защиты «защищают» нас от того, чтобы понимать, что чувствуют другие люди. Эти защиты, как стриптизерша вокруг шеста, крутятся вокруг одной темы: темы собственной значимости, самоуважения и уважения, исходящего от других. Но нарциссы вовсе не опознаются по толканию в плечо с криком «ты меня уважаешь?» Нарцисс, напротив, во-первых, сам защищен от этого знания: ему может вовсе не казаться, что он все время думает про самоуважение и собственную значимость. Во-вторых, такой вопрос напрямую эти защиты задать не позволят. Слишком опасно.

Предположим, вы считаете и ощущаете себя бедненьким и никому не нужным. Это бедненькость и никомуненужность заставляют вас трактовать действия другого человека как направленные специально на то, чтобы вас обидеть, принизить и унизить. В любом случае – отвергнуть. Сильные нарциссические защиты не позволяют вам ни выяснить, что на самом деле происходит, ни интерпретировать эти действия как-либо по-другому.

Например, в ответ на отказ выпить с вами кофе вы обижаетесь, уходите, плачете или мстите – не идете пить кофе потом. Когда у пригласившего наконец-то появилось время. Потому что в глубине души вы ему не поверили, что он не идет с вами пить кофе потому, что у него нет времени. В глубине души вы верите, что он не идет с вами пить кофе, потому что он великий, а вы ничтожный.

– Как?! – воскликните вы. – Разве нарцисс – это не самодовольный надутый индюк, который плюет на чувства других людей и все время смотрится в зеркало?

– Не всегда, – отвечу я. – Человек, которого вы описываете как нарцисса, может быть и крутящимся перед зеркалом истероидом, но если он не понимает, что чувствуют другие люди на самом деле, если он не способен к эмпатии и сочувствию – значит, нарциссические защиты в нем тоже присутствуют.

– Не понимает он этого не потому, что гад. А потому, что любое понимание для него – это как спускаться по скользкой лестнице в пропасть. Ступенька за ступенькой, а там уже – опасно, а там вдруг проглянет из бездны гидра и скажет: «Как тебе не стыдно?! Иван Иваныч такой занятой человек, а ты со своим кофе, жалкий, ничтожный червяк!»

Поэтому нарцисс, который сидит внутри вас, обижаясь на Иван Иваныча скрыто или явно, оставляет за рамками восприятия настоящие чувства Иван Иваныча к вам настоящему. Иван Иваныч может любить вас всей душой и мечтать пить с вами кофе всю оставшуюся жизнь, но внутренний нарцисс не забудет и не простит, любви не заметит, и если даже поплетется пить кофе, будет хотеть бессознательной некоей мелкой компенсации за обиду: пусть Иван-Иванычев галстук макнется в кофе, и тогда будет хоть немного, но легче.

Давайте договоримся сразу: у нормального человека, которого я тут описываю, все эти движения души могут быть мгновенны, незаметны для него самого, то есть бессознательны. Мало кто сидит, злорадно потирая руки, хотя и такие есть. Мало кто признается себе, что в то мгновение, когда обожаемого Иван Иваныча зовут пить кофе и тот отказывается, и кольнет что-то, похожее на ненависть и ярость. Более всего то, что мы сознательно ощущаем, похоже на тягостную мелкотравчатую обиду и чуть испорченное настроение. На самом деле нарциссические защиты такого человека опознали отказ как «опасный случай», который, если вовремя не принять меры, перерастёт в катастрофу: вдруг Иван Иваныч, дай ему волю, встанет во весь рост и злорадно крикнет на весь офис: «А Петька меня звал кофе пить только что! Вот дурак-то, а? Думал, я с ним пойду, с таким ничтожеством! Ха-ха!» И все засмеются. И нарцисс принимает меры, пока не стало поздно: отходит подальше, надувается и на подбежавшего Иван Иваныча с кофейной чашкой реагирует настороженно и через губу; и Иван Иваныч отходит в недоумении и растерянности.

Бессознательно ощущая себя столь мелким, незначительным существом, мы порой не замечаем сами одной очень важной вещи: того, что мы способны сами причинять боль, что от нас может зависеть настроение других людей, того, что мы нужны, что от нас чего-то ожидают.

Помню разговор с одной моей клиенткой, которая норовила сбежать из всех сколь-нибудь значимых отношений: потому что еще немного, считала она, и ее сами прогонят. Или как-то ей дадут понять, что она не нужна. И как это проверить, когда так страшно? Ведь для того, чтобы это подтвердить или опровергнуть, надо в отношениях оставаться, а это непереносимо опасно.

Когда она в прямом смысле сбежала с терапии посреди сеанса и потом, пересилив себя, все-таки мужественно пришла на следующий, я ей сказала, что была огорчена, расстроена и выбита из колеи ее уходом. Это действительно было так. И что, наверное, те люди, от которых она сбегала, чувствовали то же самое. И еще я сказала, что подумала: я ей не нужна, раз она сбежала. И наверное, другие люди тоже ощущают себя ненужными, когда она убегает. «Ощущают себя ненужными?» – удивленно переспросила она. «Да, – подтвердила я. – Ведь когда тебя ждут, а ты не приходишь, тот, кто ждет, сначала беспокоится за тебя, а потом может почувствовать себя ненужным. Или когда вместе что-то делаешь, а один из вас вдруг убегает, второй, покинутый, чувствует себя… никчемным, ненужным, незначимым. И даже в чем-то виноватым».

Таким хитрым образом, с помощью перевертышей, ваши нарциссические защиты иногда дают почувствовать людям вокруг те самые ужасные, непереносимые ощущения: ненужность, отвергнутость, вину, никчемность, жалкость, нежеланность, бессилие. Скорее всего это будут те самые чувства, которые вы ощущали в детстве, когда не могли ни назвать свои эмоции, ни понять, что происходит, ни как-то повлиять на это.

В терапии такой человек может быть недоверчив, он тихонько или явно считает, что занимает слишком много места, отвлекает терапевта от более важных дел, старается быть «хорошим клиентом», чтобы его «не прогнали». В это же время он не замечает ни мелких, ни крупных сигналов от терапевта и окружающих его людей о симпатии, расположенности и своей значимости для них.

Почему же психологические защиты такого неуверенного в себе человека тоже обозначают словом «нарциссические», которым принято, казалось бы, обозначать какие-то более уверенные и самодовольные проявления?

Потому что, невзирая на то, что такой человек стесняется, смущается, не уверен в себе, обидчив и мнителен, он вовсе не ведет себя как человек с развитой эмпатией. От страха отвержения он забывает подумать о том, что же чувствуют другие люди, он в этот момент думает только о себе.

Еще раз повторяю: я не описываю здесь истинных нарциссов, а лишь людей с более или менее сильными нарциссическими защитами. Пожалуйста, не ставьте диагнозы друг другу на основании того, что вы здесь прочитали.
Я не устаю ценить мужество людей с такими защитами, которые начинают тренировать душу, проходя терапию: они начинают предлагать другим людям сделать что-то вместе «в большом мире» и при отказах обнаруживают, что никто не умер, что это больно, но уже переносимо; они начинают говорить партнерам сами о своих чувствах и страхах, получают такие же откровения в ответ и потихоньку понимают, что раньше страх мешал им быть по-настоящему близкими с другими людьми; они переживают любовные неудачи и сознают, что их мир и они сами при этом остались целыми. Это непросто, но если это делаешь потихоньку, шаг за шагом, то мир становится словно бы с помытыми по весне окнами: все стало ярче, и во всем оказалось больше любви, чем тебе думалось.

Красное и Черное

Начинается все сладко.

Мы влюбляемся.

Неважно, в кого: в мужчину, женщину, писателя, страну или ресторанчик.

Влюбившись, мы словно бы садимся напротив и начинаем смотреть на объект обожания влажными страстными глазами. Мы ждем. Ждем мы ответной страсти, конечно, а еще мы ждем, что он будет соответствовать.

От любимого человека в рассматриваемом случае мы ждем соответствия следующему списку:

– он всегда хочет быть с нами; он всегда стремится быть с нами; он всегда должен быть с нами; он всегда будет с нами;

– он знает, о чем мы думаем и что мы чувствуем. В особо тяжелых случаях мы ждем, что он знает даже, что мы делаем, хотя в этот момент мы молча находимся на другом конце города или планеты;

– он всегда выглядит, думает и чувствует одинаково, и он не будет меняться, а будет оставаться таким, каким мы его полюбили. Например, что он будет всегда болен или всегда здоров; всегда красив или всегда неудачлив;

– у него всегда есть чем нас питать в разных смыслах слова;

– он всегда нам рад – ведь мы ему всегда рады! И он все нам простит – ведь мы ему все простим, и вообще, между влюбленными счета быть не может;

– что есть только мы – ты и я, а остальных не существует; в его жизни остальные должны быть всего лишь бледными нереальными тенями, не могущими помешать нам быть вместе, вмешиваться в наше общение, как-то влиять на него и иметь для него значение;

– он всегда находится в поле зрения, на связи, в контакте; на эсэмэски отвечает немедленно, на звонки – сразу. Если он исчезает ненадолго, мы становимся похожими на годовалого ребенка, чья мама зашла в туалет, закрыла за собой дверь, и, возможно, ее смыло в космос, и она никогда не вернется; мы кричим, плачем, шепчем, скребемся в дверь и в скайп, выковыриваем его отовсюду, куда бы он ни спрятался;

– у него нет других столь же значимых сегментов в жизни, кроме как нашей любовной связи; его друзья, работа, дети и родители не имеют значения; и как он может менять малейшую возможность побыть со мной на крепкий сон или спортзал?

– он могучий и волшебный, все знает и со всем справится, все поймет именно так, как надо; что он спасет нас или даст нам спасти его;

– он самый лучший, самый благородный и самый-самый; и даже если он проявляет очевидные признаки несоответствия высокому званию самого-самого, мы-то знаем, что там, в глубине и сердцевине, он рыцарь, герой и принцесса – в зависимости от пола.

Это похоже на то, что если бы у нас были красные и черные лоскутки. Красные – это любовь, черные – это гнев, агрессия и прочее вполне человеческое. На любое движение любимого существа мы извлекаем из воздуха красный шелковый лоскуток, шепчем, гладим и умиляемся, складываем в специальный ящичек. Вот смотри, показываем мы ему: что бы ты ни сделал, все хорошо, у меня для тебя только красные, такие красивые и нежные лоскутки…Их уже целый ящик! А агрессию мы прячем. За спину, в ящик с черными лоскутками. Настоящие отношения – это не сладкие воркования голубков, там есть и раздражение, и обиды, и гнев, и ярость. Но в этом случае мы их не показываем или показываем на секунду, а потом снова прячем. Но копим, копим, «да нет, я не обиделась, все нормально», «нет, я не злюсь на тебя, что ты, малышка», и складываем, складываем за спину, в «черный» ящик.

А ведь в отношениях должно быть место недовольству и агрессии, их можно и нужно научиться выпускать маленькими порциями, иногда входя в управляемый конфликт.

…Бойтесь слишком больших восторгов по отношению к себе со стороны партнера и наоборот, да и вообще восторгов и придыхания, там нет трезвого взгляда на вещи; бойтесь умильного сюсюканья и лести; бойтесь «ты хороший, я знаю», «ты самый замечательный», «ты самая лучшая»; бойтесь «я же тебя люблю, а ты!». Слишком сладкого, счастливого, пьянящего, идеального. Бойтесь, когда связь соответствует «синдрому Бриджит Джонс»: двадцать девять эсэмэсок, и в каждой «любимая», а если нет, то это предмет разборок, скорби и оргвыводов. Вслед за этой псевдолюбовью очень часто рано или поздно придут истинная ярость и отвержение, если вы напишете всего двадцать восемь. Разочарования вам не простят.

Бойтесь, когда говорят: «Ты меня разочаровал(а)». Это значит, было очарование великой силы, и что там про вас было понапридумывано, бог его знает.

Я была по разные стороны этой чудной истории. Меня ставили на пьедестал, и я ставила. На пьедестале стоять очень утомительно, признаюсь вам: ни почесаться, ни устать ты не имеешь права. Перед тобой сидит влюбленное существо, а перед ним стоит ящичек с красными шелковыми лоскутками. Ты раздражаешься, на это тут же вытаскивают красный лоскуток и говорят: «Ты просто устала, отдохни»; ты докапываешься до пустого места и вообще ведешь себя как свинья – на красном лоскутке любовно пишут «малышка» и складывают в ящичек. То же самое делала и я, и мне остается только посочувствовать и попросить прощения у тех, кого утомляла непомерными, перечисленными выше ожиданиями.

«Но ведь раз так терпеливо ждут и так страстно требуют, значит, не все равно, значит, любят же?» – скажете вы.

Ага, черта с два.

Загляните этому идеализатору за спину.

Там стоит не ящик, а ящище с мерзкими черными тряпками.

У пусечки копилось. Такая пусечка все сечет, каждое слово, взгляд и жест. Все куда-то там себе записывает, перед вами трясет красной нежнейшей тканью, за спину прячет опаленный сначала разочарованием, а потом и ненавистью черный лоскут. Твое простое «не хочу» в ответ на предложение сходить в кино заставляет их заливаться слезами или рвать отношения и складывать, складывать в ящичек за спиной черные лоскутки… Чтобы в один непрекрасный момент вывалить их под ноги бывшему любимому – знай, сука!

И когда вам все обрыднет и больше не хватит сил тащить на себе груз чужих ожиданий или вы просто-напросто не спохватитесь вовремя и нечаянно облажаетесь… Например, не угадаете в который раз настроение пусечки или упорно «не хочете» жениться на пусечке же… Ну и не можете или не хотите вот этого: «будь со мной всегда ты рядом»; «я – это ты, ты – это я»; «я узнаю тебя из тысячи» и прочее нечеловеческое… А вы просто человек, обычный, и эта неожиданная истина вдруг предстала перед вашим партнером во всей разочаровывающей ясности, и тогда…

Вот тогда вам выкатят предъяву размером с Саяно-Шушенскую ГЭС.

Нет, не сознательно в большинстве случаев и не специально. Просто у таких пусечек полярное мышление. Или красное, или черное. Или ты говнюк, или ты принц. Удерживать в сознании оба полюса – значит научиться осознавать тот факт, что перед тобой реальный, совсем обычный человек и ничто человеческое ему не чуждо; уважать его границы и одновременно ощущать свои.

Многополюсное, а не полярное восприятие позволяет нам быть терпимыми к недостаткам других, реально и трезво оценивать отношения. Позволяет поддерживать продолжительные связи с любимыми и друзьями, прощая им многие вещи, не ожидая от них того, что они не могут дать, и – внимание! – к себе тоже относиться с терпением и не ждать от себя великих свершений, а просто делать, что получается. А это, в свою очередь, позволяет научиться быть расслабленными и терпимыми…

Ну а пока – только красное. Или черное. Ты либо на аэроплане, либо в помойной яме.

В таких отношениях ты как партнер и как человек ничего не значишь; тебя не видят и не знают настоящего; ты оцениваешься по степени соответствия внутренним нереальным ожиданиям. Фактически ты – ходячая функция по обеспечению ощущения внутренней безопасности своего партнера, и если ты эту функцию не выполняешь в должной мере, тебя сначала мучают требованиями из списка, потом выкидывают вон. От этих отношений всегда остается привкус лжи: еще бы, вам лгали, улыбаясь, столь долгое время, вами восхищались и клялись в любви. Вы думали, что все хорошо, а все оказалось плохо, и плохо было уже давно. Перед вами возникает разъяренная, мстительная и злопамятная фурия, и вы долго будете делать вокруг себя искательные движения руками: «Все куда-то девалось, ничего не осталось».

Таких клиентов в психотерапии можно и нужно проводить через ряд терпимых маленьких разочарований. Терапевту, особенно начинающему, легко поддаться на обожание и восхищение в глазах клиента: ведь фигура терапевта и так обладает особенной аурой, а если клиент склонен к идеализации, то он меньше всего ожидает услышать от вас «не знаю» или «не понимаю». Следовательно, будет большой соблазн на сессии с этим клиентом все «знать и понимать», пока вы не обнаружите, что перед вами тот самый непомерный список (смотри выше). Расплата за несоответствие идеальному образу будет неожиданна, велика и с садистическими компонентами, так же, как и в его отношениях с другими людьми.

Единственное, чем я могу помочь попавшим в эту связку и рушащим одни отношения за другими: попробуйте не идеализировать партнера в начале отношений и не обесценивать его, когда что-то не получается. Будьте мягче, терпеливее и… честнее и с собой, и с партнером.

P.S. Список требований соответствует списку того, что ждет от матери ребенок возраста до полутора лет.

Настоящий психолог

Звонок не работал, и в дверь пришлось стучать. Раздался дробный странный звук, будто мелко семенил ребенок, и дверь открыла молодая черноволосая женщина в балетной пачке и на пуантах.

– Проходите, – сказала она, повернулась ко мне спиной и на пуантах же, красиво разведя руки в стороны, посеменила обратно в глубь темного коридора. Белоснежная пачка топорщилась.

Я опешил и прошел. Женщина распахнула передо мной дверь комнаты слева, в которой, помимо кресел и дивана, были зеркальная стена и балетный станок вдоль нее.

– Садитесь, садитесь, – нетерпеливо проговорила женщина, указывая на кресло. Я сел. Она села напротив, изящно переплетя ноги, перехваченные шнуровкой от пуантов, любовно расправила вокруг себя балетную пачку и внимательно уставилась на меня черными глазами.

– Вы… ээ… психолог? – решив уточнить, спросил я.

– Психолог, психолог, – весело подтвердила женщина.

– Маргарита Борисовна? – промямлил я. Психолог в балетной пачке не укладывался у меня в голове.

– Именно она. Я вас слушаю, говорите, – строго сказала Маргарита Борисовна. Пачка топорщилась. Она придерживала ее руками.

– Э… ну ладно. Дело в том, что моя девушка… вернее, моя мама… – начал я, пытаясь сообразить, с чего лучше начать. Пачку я решил выкинуть из головы. Ноги тоже. – Я никак не могу представить свою девушку своей маме…

– О! – взволнованно произнесла Маргарита Борисовна, вскочила, подбежала к станку, отвела левую руку в сторону и присела, красиво поставив ступни. – Сепарация!.. Мальчик! Как у вас с сексом?

– Кхм… – сказал я.

– Погодите, – шепнула психолог, – мне надо посидеть в плие тридцать секунд, не обращайте внимания, продолжайте. – И она присела еще глубже, разведя коленки в стороны.

– С сексом все в порядке, – сурово сказал я.

– Садомазо пробовали? – деловито спросила Маргарита Борисовна из плие. – Очень помогает послать к черту мамочку. – Она выпрямилась и задрала одну ногу на станок.

Я покраснел.

– Регулярно, но плохо получается. Не могу… э… мучить… жалко ее… ну, то есть девушку…

– А как именно вы мучаете?

– Я… ну… заставляю ее делать… кое-что… как бы против ее воли…

– О-о-о, – сказала Маргарита Борисовна и засмеялась. – Не обращайте внимания, у меня релеве, а потом фуэте. Продолжайте.

Она приподнялась на цыпочки, постояла секунду, а потом вдруг подпрыгнула и бешено завертелась на одой ноге, замелькали пачка, коленка, локти, иногда мельком я видел ее раскрасневшееся лицо и смеющиеся глаза.

– Мама считает, что мне надо жениться на однокурснице, а я не хочу, – стараясь попадать в такт вращениям, быстро сказал я.

– Уф, – сказала Маргарита Борисовна, закончив вращаться и снова красиво отведя левую руку в сторону и вверх. – Извините. А что будет, если вы не послушаетесь маму? – Она задрала голову и посмотрела на кончики пальцев.

Я тоже туда посмотрел. На потолке были прибиты часы. На часах было 11:50.

– Извините, наше время истекло, идите, идите, думайте, – сказала она. – Деньги положите вот сюда.

Я открыл дверь и попытался выйти, но в этот же момент в нее шагнул широкоплечий мужик.

– Ритка! – басом сказал он и протянул к Маргарите Борисовне руки.

– Боря! – счастливым голосом сказала Маргарита Борисовна.

Я просочился мимо мужика в подъезд. Дверь за мной захлопнулась. За ней послышались прыжки, смех, звуки поцелуев, я, стараясь не представлять Маргариту Борисовну с хлыстом или, что хуже, в наручниках, сбежал вниз по лестнице.
Разве психологи знают, что такое садомазо? И вообще, как психолог может… э… кхм… трахаться? Это же уму непостижимо. Это был ненастоящий психолог.
* * *

Я протянул руку к звонку, но не успел дотронуться до кнопки, как дверь распахнулась. На пороге стоял красивый арабский мальчик в чалме, тунике и шароварах.

– Проходите, маса, – мягко сказал он и отступил в сторону. В прихожей было темно, горели свечи и пахло благовониями. Мальчик бесшумно распахнул дверь в следующее помещение. Против моего ожидания оно было залито солнцем, в распахнутое окно дул легкий ветерок. Мебели не было, были ковры и подушки.

– Присаживайтесь, – сказали мне откуда-то слева и сзади.

Я оглянулся, успев заметить, как дверь за мной бесшумно закрылась. У дальней стены в позе лотоса сидела пожилая грузная женщина в белом одеянии, глаза у нее были закрыты, руки повернуты ладонями вверх на коленях.

– Садитесь, – повторила она глубоким грудным голосом, не открывая глаз.

Я тихонько присел напротив.

– Говорите, – сказала она.

– Э… я не знаю, с чего начать, – сказал я. Обстановка не внушала.

– Мне не нужно смотреть на вас, чтобы слышать вас, – сказала женщина.

– Вы психолог Антонина Дмитриевна? – уточнил я.

– Именно так, – сказала Антонина Дмитриевна. – С чем вы ко мне пришли?

– У меня мама. И девушка. И однокурсница. Они хотят, чтобы я на них женился.

– Ясно, – сказала Антонина Дмитриевна и сложила пальцы рук в замысловатую фигуру. – Это мудра терпения, – пояснила она.

– Угу, – сказал я.

– А вы сами чего же хотите? – спросила она.

– Не… не знаю. Я как раз пришел разобраться… как бы так сделать, чтобы никого не обидеть?

Антонина Дмитриевна снова переплела пальцы по-другому, но на этот раз ничего пояснять не стала, а замолчала. Я слышал, как она дышит. Вдох… выдох… вдох… выдох… Меня стало клонить в сон.

– Ом-м-м-м-м-м-м-м-м… – вдруг запела она густым глубоким басом.

Звук вибрировал. На меня снизошло успокоение. «Какая, к черту, разница, на ком жениться? – лениво подумал я. – Раз мама хочет на Катьке, значит, на Катьке…»

– Йок!!! – вдруг вскрикнула Антонина Дмитриевна, не открывая глаз.

От окна с шумом отлетели птицы. Какая, к черту, Катька?

– Хар-хар-хар-хар… – забормотала она, горячо выдыхая и раскачиваясь.

Я стал задом отползать к двери. Сам разберусь. На хрен мамочку, Маргариту Дмитриевну, то есть Антонину Дмитриевну…

– Сат-на-а-а-а-м-м-м-м… – мелодично сказала Антонина Дмитриевна и открыла один глаз. – Молодой человек, а почему так важно никого никогда не обижать своим выбором? И реально ли это?

Глаз закрылся, она замерла и мерно задышала. Я дополз до двери, встал, вышел и наткнулся на араба в чалме.

– Сто евро, – на чистом русском мягко произнес он и подставил мне поднос.

Я положил купюру и вышел из квартиры. Разве психологи верят во всякую фигню, йогу, эзотерику, мудры какие-то? А еще кандидат наук, тьфу. Ненастоящий какой-то психолог.

* * *

Звонок в дверь прозвучал тревожной трелью, и дверь немедленно открыли. На пороге стояла девчонка по виду лет двадцати пяти, растрепанная, в сером платье, велосипедках и туфлях на босу ногу.

– Вы на шестнадцать ноль-ноль записывались в позапрошлый вторник, проходите, я вас жду, – пробормотала она, повернулась ко мне спиной и скрылась в одной их комнат.

Я пошел за ней и оказался в огромном, почти пустом кабинете, посреди которого стояли стол с ноутбуком. Девчонка уселась за него, вынула из-за уха карандаш, нацелила его на меня и сказала:

– Рассказывайте.

– Видите ли… – с тоской начал я, сев в кресло напротив и оглядывая сомнительную девчонку, кабинет, цветочный горшок с кактусом. – У меня есть девушка…

– Та-а-к, – сказала девчонка и задумчиво погрызла кончик карандаша.

– И есть еще одна, – сказал я.

– И?.. – строго произнесла девчонка.

– Простите, – наученный предыдущим горьким опытом, сказал я, – вы действительно психолог, вас зовут…

– Наталья, – сказала девчонка и повернулась к стене, ткнув туда карандашом. – Вон мой диплом, сертификаты, посмотрите, пожалуйста.

– Да, мне говорили про вас, что у вас запись на месяц вперед, – пробормотал я. Может, эта окажется нормальной?

– Не обольщайтесь, – спокойно сказала она. – Может так случиться, что именно вам я помочь не смогу. Продолжайте.

– Короче, я должен выбрать. И выбор предоставить маме. Если ей понравится, мы поженимся. И вот, понимаете… – Я остановился.

Девчонка тарабанила по клавишам ноутбука, не обращая на меня внимания. Выдержав паузу, я кашлянул.

– Продолжайте, продолжайте, – сказала Наталья, – я вас слышу. Я амбидекстер, у меня мультизадачное мышление, я сейчас одновременно с сеансом пишу книгу. Вы позволите, я вставлю туда вот этот кусочек – вы должны жениться на том, что выберет мама?

– Не на том, а на ком, – нервно поправил я.

– Хм, – сказал Наталья, прекратила тарабанить, подняла голову и внимательно на меня посмотрела. – А девушки знают о том, что их будет выбирать мама, а не вы?

– Они вообще не знают, что их будут выбирать, – мрачно признался я.

– Разумно, – заметила Наталья. – Рационально. Продолжайте.

Я продолжил. Я описал девушек, маму, наши отношения с каждой из девушек, с мамой…

Наталья дослушала, взяла листочек, быстро нарисовала мне схемы и кружочки, из которых было ясно, где я окажусь, если выберу Катьку, где – если выберу Вику, где – если не выберу никого, перечеркнула кружочек с надписью «мама», нарисовала везде восклицательный знак, потом залезла в стол, достала пластилин, и я под ее присмотром тщательно, как в детском саду, слепил человечка – себя в будущем. Человечек был оранжево-зеленый и ухмылялся.

Я положил деньги на стол и вышел из комнаты с легким сердцем. Спустившись по лестнице на два пролета, я вспомнил, что забыл человечка в кабинете. Поднявшись, я уже было протянул руку к звонку, но увидел, что дверь открыта, толкнул и вошел.

Из кабинета доносились рыдания. Я подкрался поближе. В щелочку было видно сидящую в моем кресле Наталью.

– Все мужики козлы-ы-ы-ы, – невнятно всхлипывала она сквозь салфетку, – этот еще пороху не нюхал, а туда же-е… Гад полигамный… промискуитет сплошной развели… устала…

Мне был виден в профиль ее опухший нос, она сморкалась и жаловалась сама себе на какого-то Митьку, грозилась выгнать его навсегда, потом наконец-то все это кончилось, она еще раз всхлипнула, высморкалась, вздохнула и деловито закрепила обгрызенным карандашом пучок растрепанных волос. Мой пластилиновый человечек смирно сидел на краешке стола.

Я отступил от щелочки, тихонько вышел и бегом сбежал по лестнице. «Вот попал, – думал я, – единственная нормальная вроде оказалась психологиня… психологица… а сама с каким-то Митькой не может справиться. Разве у психологов может быть бардак в личной жизни? Их же учат, чтобы все было о’кей! Ненастоящий какой-то психолог».

* * *

До конца нашей встречи оставалось двадцать минут, я, как назло, застрял во всех пробках города и злился на себя, подъезжая к зданию Института психологии и семьи. Там было шумно, пахло котлетами из столовой, галдели студенты и пробегали мимо озабоченные люди. Поднявшись на четвертый этаж, я остановился под дверью с надписью «Профессор М.С. Шатияров». Дверь была приоткрыта и оттуда доносились обрывки разговора. Я невольно прислушался.

– Михалыч, мы на рыбалку поедем на майские? Да зачем нам этот говнюк, он же опять все испортит, – говорил густым басом кто-то в кабинете, – да нет, ну на хрен, я тебе говорю, твою мать, Санек нам не нужен, я сам с ним поговорю… Извини, ко мне пришли.

Я вошел в кабинет, седой мужик повернулся ко мне, показал за окно и сказал:

– Весна-то, а?

– Да, – пробормотал я. – Вы Махмуд Сафарович, психолог по вопросам семьи и брака?

– Я, я, – сказал он, тяжело прошел к столу и опустился в кресло, жестом указывая мне на стул напротив.

Я сел.

– Рассказывайте, – сказал он. – Времени в обрез, вы опоздали.

– Есть девушка. Есть мама. Есть еще одна девушка, – начал я, воодушевившись его нормальным видом и внимательным взглядом.

– А папа есть? – перебил он.

– Папа есть. Но он роли не играет, – сказал я.

– Значит, мама играет, а папа не играет, – уточнил он.

– Да, – сказал я.

– А вы, – спросил он. – Вы какую-нибудь роль играете?

Я не успел ответить. В кармане у него зазвонил мобильный, он вынул трубку, посмотрел на экран и лицо его осветилось радостью. Отвернувшись от меня, он пробормотал: «Сейчас, минуточку», – потом нажал на кнопку и приложил телефон к уху.

– Радость моя, Лизонька, ты где, зайчик? – заворковал он.

Из трубки несся нежный девичий голосок. Спустя минуту лицо его исказилось.

– Как улетела? – заговорил он взволнованно. – Куда, с кем ты улетела? А, с Дашенькой… ну ладно. Нет, я к тебе туда не смогу. Нет, ты же знаешь, выходные, я на даче… да, с семьей. Девочка моя, ну что ты, – он покосился на меня, – ну не злись, я же тебе обещал… Целую… позвоню. – Он нажал на отбой и вытер лоб. – Продолжайте, – сказал он и повернулся ко мне в своем кресле.

– Позвольте спросить, – сказал я, – дело в том, что я слышал разговор. Это ваша… э… любовница?

– Почему вы интересуетесь? – спросил он.

– Я хочу жениться… вернее, наоборот, не хочу, ну то есть… я хочу соблюдать верность жене и все такое.

– Той жене, которую выберет мама? – спросил он.

– Какая разница, – у меня наконец-то лопнуло терпение. – Как вы можете тут сидеть, в этом… – я обвел рукой кабинет, – в этом… где про семью и брак… И при этом врать жене? Вы же психолог.

Он молча смотрел на меня и чуть-чуть улыбался. Меня несло. За прошедшую неделю я наелся этих ненормальных психологов, которые танцуют, трахаются, поют мантры, складывают руки в позу лотоса, рыдают, но этот-то… мужик! Он-то хоть должен быть… ну, настоящим психологом! А он еще рыбачит, небось в кирзовых сапогах, и водку пьет, и матом ругается! Профессор!

Я швырнул деньги на стол и выскочил из кабинета. Твою мать, разве настоящий психолог не должен быть образцом семейного человека, морали, быстрого решения всех проблем, целомудрия, верности, мудрости, в конце концов?

Мудра терпения, вдруг вспомнилось мне, и пальцы сами собой в кармане злобно сложились в фигу. «Хрен вам», – подумал я.

Сбросил звонок от Катьки, стер эсэмэску от Вики и позвонил маме.

Внимание. Рассказ является художественным вымыслом. На самом деле психологи не принимают клиентов в балетных пачках, не поют мантры, не рыдают и не разговаривают по телефону во время приема. Психологи также не предсказывают клиентам с помощью кружочков и схем их будущее, не перечеркивают кружочки с надписью «мама», не пишут книгу во время приема, и я не знаю ни одного психолога, на потолке которого были бы прибиты часы.

В Москве также не существует Института психологии и семьи. Оставшаяся часть рассказа может быть слегка приближена к реальности, а может и не быть, в том случае, если я вам тут все наврала.

Путешествия в одиночку

Египет

1

Единственный американец во всей немногочисленной группе пассажиров сел в самолете рядом со мной. Он написал на бумажке: «сок помидор», положил ее на столик и закрыл глаза.

Когда самолет провалился в воздушную яму, я схватила его за рукав.

В этот раз я почему-то очень боялась лететь, вернее, не долететь. Американец открыл глаза, я сказала «Sorry!», и он с акцентом спросил, кивнув на бумажку: «Правильно писал?» Я сказала, что по-русски нужно говорить «томатный сок», он повторил стюардессе. Мы познакомились. Он был ровесник моего младшего брата, его звали Джейсон. Только что женился на русской девушке Лене. Папа Лены – капитан подводной лодки, из Мурманска. Сам Джейсон из Детройта, штат Мичиган. Детройт у меня прочно ассоциировался с романом Хейли «Колёса», брачным предложением, которое я отвергла, и последовавшим за ним отчаянным и густо эротическим письмом отвергнутого, на которое я не ответила.

Так вот, Джейсон и Лена совершали свадебное путешествие. Три месяца в России, три месяца в Европе, три месяца на Востоке – Индия, Китай и еще три – на всяких райских островах. Сейчас они в Москве, я могу им звонить, если что. Джейсон заботливо написал мне номер телефона и электронный адрес. Встречает ли меня кто-нибудь в Москве? Нет. Не встречает. Он озаботился тем, что я не успею доехать на метро до нужной станции – уже ночь, и меня посредине пути из метро выгонят. Мы говорили на миксе русского и английского. Иногда Джейсон доставал электронный переводчик, но чаще всего просил написать слово на бумажке по-русски. Он знал слово «опоздать», но не знал слово «успеть». Весь полет мы писали в его блокнотике.

Мы долетели, сошли с самолета, сели в длинный желтый автобус, который медленно потащился в сторону метро «Речной вокзал». Джейсон говорил мне: «Давай такси! Платить мой босс! Ты опаздывать!» Метро закрывалось через полтора часа, за час я должна была доехать на другой конец Москвы и попасть в Домодедово. На такси я не соглашалась по необъяснимой причине – я видела, что Джейсона действительно беспокоит, успею ли я доехать на метро, но я уперлась. Он был похож на моего братишку, и мне было странно, что он меня опекает. Мы проехали несколько остановок от Шереметьева. Автобус тащился еле-еле и был битком набит. Джейсон внезапно полез куда-то в левый нагрудный карман, болезненно сморщился и застонал: «Больше не могу! Такси!»

Мы выскочили из автобуса как ошпаренные – я решила, что он не выдержал духоты. Джейсон засмеялся, и мы сели в маршрутку. На такси я не решилась! До сих пор не понимаю, почему.

На метро мы успели. Как раз оставался час до закрытия. В вагоне Джейсон сел рядышком со мной и сидел довольно тихо. Он выучил слово «успеть» и приговаривал: «Джулия, ты успела!» Напротив сели двое пьяных мужиков. Мне было страшно – они рассматривали и меня, и Джейсона, и гоготали, и я уже думала, как буду с ними драться, если они пристанут. Джейсон мне казался все-таки очень маленьким, к тому же он был как бы у меня в гостях.

В вагон зашла парочка совершенно невообразимых панков: он и она. У него были цепочки от брови к носу и нормальный зеленый гребень. На ее фоне он выглядел обыкновенным. У девицы были черные волосы до плеч и наголо выбритая розовая макушка. Посредине макушки пролегала неглубокая борозда, похожая на разделительную линию между двумя полушариями мозга.

И тут Джейсон громко и очень чисто сказал по-русски на весь полупустой вагон: «Смотри! Голова – как жопа!» Вагон рухнул. Смеялись все. Пьяные напротив утирали слезы и влюбленно смотрели на Джейсона. Девица вытащила зеркальце и меланхолично рассматривала ввернутый в язык отчетливый блестящий шуруп.

Несчастный провинциальный Джейсон из своего деревенского Мичигана! Он набрал в электронном словаре слово «жопа», потому что я сказала, что это неприличное слово, но словарь выдал белиберду. Мы ввели «попа», и он откликнулся ass. Джейсон был страшно доволен. На прощание он подарил мне огромный полиэтиленовый мешок, в котором вез костюм на вешалке: «Чтобы ты могла в Домодедове спать на полу». Я отнекивалась, но мешок, напугавшись, взяла. И Джейсон сошел на какой-то станции и поехал к своей Лене, а я без приключений добралась до Домодедова. Было полвторого ночи, рейс на Хургаду улетал через восемь часов.

2

Я шлялась по Домодедову и наслаждалась ночью. У меня не было багажа – всего одна небольшая сумка. Я немедленно купила себе Устинову – две новые книжки, поставила сумку на тележку и время от времени выкатывала ее на улицу – покурить. Курила, сидела на тележке, читала, пила горячий кофе из автомата и чувствовала себя счастливой. К утру одна книжка кончилась. В восемь утра я забрала свои документы у представителя фирмы и стала ждать регистрацию на рейс.

И проспала ее, эту чертову регистрацию! Заснув незаметно, я вскочила как ошпаренная с кресла и заметалась. Регистрация закончилась пять минут назад, только что, мы сожалеем, идите вон туда, там как раз стойка для опоздавших пассажиров. Я в ужасе понеслась со своей тележкой «вон туда». Я представляла, как я с позором возвращаюсь в Уфу, потому что проспала рейс. Или как живу в Домодедове все две недели. Вежливый мальчик за стойкой потребовал триста рублей и заставил расписаться, что я не претендую в самолете на горячее питание. Я не претендовала! Только возьмите меня в самолет.

На билете мне написали гадкое слово «подсадка», и из полноценного пассажира я превратилась в приживалку на птичьих правах. Все это продолжалось недолго, я уселась на свое место и постаралась стереть с лица выражение ужаса. Питанием в полете меня тоже не обделили, и я благополучно пролила на новые белые джинсы яблочный сок.

3

Словно попадаешь в горячую духовку! Солнце жарит, вокруг пустыня. Я сразу поняла, что приехала туда, куда мне надо. Так много солнца! В прохладном автобусе меня довезли до «Белла Висты», там, в безлюдном вестибюле, меня встретил рафинированный гид Самир, «можно Саша», все мне рассказал и объяснил. Без него, Саши, мне лучше ничего не покупать – обманут. В машину к незнакомым дядькам не садиться – увезут. Если в тихом переулке меня пригласят пить каркадэ – такой крупный парень с такой крупной золотой цепью, – не соглашаться. «Страшно!» – пугал Саша, вытаращив глаза. Звонить ему в любое время суток!

Номер был дурацкий. На втором этаже. Вместо балкона – странный пятачок, на котором с трудом умещалось два стула и больше ничего. Он выходил на некое помещение, которое гудело. Потом я узнала, что это была кухня. Часов в шесть утра оттуда неслись звуки – будто наземь швыряют огромные чугунные котлы. Но это потом. А пока я пошла проведать море.

Теперь это моя любовь на всю жизнь, Красное море.

Такой ласковой и красивой воды я в жизни не видела. Не стихия – домашнее существо. В первый вечер я не выходила на сушу. Выходить было выше моих сил. У меня не было сил ни с кем разговаривать, хотя меня то и дело обплывали мужчины и на разных языках пытались знакомиться. Но я для всех была глухонемой иностранкой из неизвестной страны, улыбалась и молчала. Я радовалась, что приехала одна.

Я завтракала в десять и сразу шла на пляж. На пляже я молчала, спала до обеда, пила чистую прохладную воду из бутылки, купалась, купалась. Море было цвета морской волны, и мне было смешно от этого сравнения. Больше сравнивать было не с чем. Сгорев в первый же день, я укрывалась в тени зонтика огромным полотенцем, дремала, снова шла в воду. Мне нечего было читать и удавалось ни о чем не думать. После пляжа я шла в номер и снова спала там под кондиционером до ужина. Я отсыпалась – за целый тяжелый сумасшедший год. На ужин я шла бодро, потом немного бродила по городу, просто – рассматривая. Впервые в жизни я была так необщительна и молчалива. Это было очень удобно. Пока у меня не было сил. Вслед мне кричали: «Итальяно? Френч?» Никто не принимал меня за русскую.

4

Однажды утром я проснулась от грохота. За окном швыряли чугунные котлы и орали. Было шесть утра. Применив все известные мне способы расслабления (вдыхать коротко, выдыхать длинно и прочее бесполезное), я еле пролежала до завтрака. На завтрак я наелась сладких булочек и помидоров и впервые вступила в разговор на русском с пожилой краснокожей парой.

После чего вместо пляжа пошла на ресепшн. Оба портье за стойкой не говорили по-русски ни слова. Тогда я стала спрашивать на английском: почему у меня в номере нет таблички «не беспокоить»? Вчера, когда я спала, ко мне вломился бой пополнять мой и без того полный бар! Почему у меня в номере нет больших полотенец и вода слишком горячая, а холодной почти нет? Почему на ужин выстраивается громадная очередь? Почему у меня в номере так шумно?

Портье спрятались за стойку. Я требовала менеджера. Не далее как вчера вечером, когда я возвращалась с прогулки, ко мне привязался в холле господин, представившись владельцем «Белла Висты»! Где он, я хочу его видеть сейчас! Я хочу сменить номер, немедленно. Где мой чертов гид?

Это был четвертый день моего пребывания в Египте. Я очнулась и всего захотела сразу: комфорта, тишины, кофе, громадного арбуза, новых ресторанчиков, чего-нибудь купить и поездку на острова. До гида не дозвонились (до него так и не дозвонились ни разу за все время). Прибежал дядька в очках и на хорошем английском пообещал, что номер сменят немедленно. Повели смотреть новый номер. К груди я прижимала табличку «не беспокоить». Новый номер был роскошный – напротив бассейна, на первом этаже, с прилегающей к нему террасой. Я сразу же про себя решила входить и выходить через балкон, так быстрее, а красть у меня нечего. Деньги и документы все время хитроумно лежали в потолке.

5

Вечером я послала красивого мальчика по имени Ахмет за телефонной карточкой и арбузом. Он покорно принес мне громадный арбуз и отказался от чаевых. Это было странно: он все время торчал в холле «Белла Висты», и я не сомневалась, что он мальчик на побегушках. Оказалось, он владелец ювелирной лавки при отеле. Ахмет был самым приятным парнем из всех, мною замеченных. Он не говорил мне коровьим голосом: «Короллива!», не чмокал и не свистел, и даже не предлагал мне купить у него сережки.
Однажды я возвращалась из супермаркета, он стоял возле входа, молча взял меня за руку и потащил в свою темную прохладную лавку. Там он зашипел: «Ты что, Джулия, с ума сошла, это надо спрятать!» И переложил колу, апельсиновый джем и питьевой йогурт из пакета в мою полотняную сумку. Он хорошо говорил по-русски, рассказал мне про все окрестные рестораны, обругал за купленный папирус (ненавижу папирусы, не знаю, почему купила!) и был единственным, с кем мне хотелось попрощаться при отъезде.
Я повытаскивала из мини-бара все бутылки и всунула туда теплый арбуз. Через сутки он остыл, я принесла из ресторана нож и огромную тарелку и начала его есть. Он был ослепительно красный. Ослепительно сладкий. Прохладный. Я не могла оторваться. Потом лежала часа два, еле дыша и бессмысленно глядя в потолок. От арбуза осталась четвертушка, и я старалась не вспоминать, сколько он весил.

6

Чужой гид Мустафа, подслушав мои вопли на тему «Почему?!..» на ресепшн, подошел ко мне, когда я шла через отель на улицу. Он объяснил, что мой гид – плохой гид, что вот он, Мустафа, все время находится здесь, чтобы решать проблемы своих туристов. Мы присели на диванчик. Я жалела, что не взяла диктофон. Мустафа блистал остроумием.

– Лула! – вскрикивал Мустафа. – Разве твои проблемы – это проблемы?! Вот у моих туристов – проблемы! Они мне звонят ночью, в три часа… – Он подносил растопыренные пальцы к уху и говорил в воображаемую трубку гундосым озабоченным голосом: «Мустафа, У НАС ПРОБЛЕМЫ!» – «Что такое?» – испуганно спрашивал он в «трубку». И снова гундосил: «Мустафа, у нас КОМАРЫ!» – «Но как же, я же не могу прийти и брызгать ваших комаров!» – Тут он приглашающе смотрел на меня, и мы смеялись.

– А ты, Лула, говоришь, – плохой номер! Или вот, звонят в шесть утра! – И он опять подносил «трубку» к уху и говорил в нее: – «Мустафа, мы купаемся, а море… грязное!» – и с комичным отчаянием: – «Ну что же, я не могу прийти и стирать ваше море!» – Потом доверительно зашептал: – Лула, я им сказал – идите к нашему Мубараку, пускай он стирает море, это его море!

– Я не араб, я египтянин! – еще говорил Мустафа с пафосом. И объяснял, видя мое изумление: – Арабы пришли в Египет, когда Египет уже был крещен и сюда с Синайских гор уже приходил Христос. У нас была коптская церковь. Теперь – ислам. А я – христианин! – О Христе Мустафа говорил как об историческом, а не о религиозном факте. – Мой дед был генерал египетской армии. Он говорил: «Мустафа, всегда дружи с русскими, они подарили нам оружие!» Поэтому я женился на русской. Потом развелся, и она уехала. Египтянки? Ты знаешь, Лула, никто уже не женится на египтянках! Они скучные! И, – понизив голос до шепота, – не темпераментные!

7

Мне запомнилась одна ночь. Я проснулась часа в четыре и вышла на терраску, прихватив из холодильника бутылочку с соком манго. На улице не было ни души, стояла тишина и было слышно море. Я сидела на терраске и курила. В небе висела луна, похожая на аппетитный оранжевый ломоть сыра. Оранжевым теплым светом светились шары вдоль аллеи. Было темно, тепло и так хорошо, что я помечтала о собственном доме на берегу моря. Когда-нибудь, в моей условной старости, когда Машка будет взрослая, красивая и замужняя. В этих мечтах навязчиво виднелся ноутбук на деревянном столе под каким-то раскидистым деревом. Видимо, мне всю жизнь будет хорошо возле экрана компьютера. Я надеялась только, что я напишу к тому времени чего-нибудь стоящее. Например, учебник по рекламе.

По вечерам я продолжала гулять по Хургаде. Я упорно не переходила на русский с продавцами, предпочитая использовать свой маленький английский. Когда-то произношение мне ставила специальная тётенька, и я вполне прилично произносила небогатый запас слов. Я даже научилась шутить и сердиться по-английски. В одной лавочке толстый потный хозяин ходил за мной по пятам, дыша мне в затылок и пытаясь прислониться к моей спине. На его шептания я не отвечала. Я уже двинулась к выходу, когда он все-таки прислонился, и я сердито сказала: «Чёрт! Don’t touch me!» Тогда он наклонился и ядовито шепнул: «Руссо туристо облико морале!» Я выпрыгнула из лавочки, и мне стало смешно: кто его научил этой фразе?

Я всё время проходила мимо красивого розового «Ле Паши». Там на площади собирался какой-то фестиваль, ездили полицейские в белом на мотоциклах, машины с мигалками, устанавливали сцену, и вообще была веселая суматоха. Я купила лимонное мороженое и уселась на площади, лицом к улице, глазеть на прохожих.

8

Однажды, когда я возвращалась в отель, от группы парней, стоящей на обочине, отпочковался какой-то тип и увязался за мной. Он схватил меня за руку – я быстро ее отдернула – и проникновенно сказал:

– Я хочу говорить с тобой!

– А я не хочу! – сказала я.

– Почему? – спросил он.

Я даже засмеялась от неожиданности. Поди-ка объясни ему, почему я не хочу с ним говорить! Он тоже засмеялся. Я прибавила шагу, решив не подавать признаков жизни.

По дороге в отель эта сцена повторялась через каждые двадцать метров. Он выныривал из толпы, из-за стоящих машин, когда я уже думала, что я от него отвязалась. Я молчала, отвечала сердито и односложно, заходила в аптеки и магазины и пережидала там. Он появлялся и шептал: «Я хочу говорить с тобой!»

Я ужасно не люблю врать, что у меня есть муж, чтобы отвязаться от кого-то. Но тут я сама не справилась. Я придумала сердитого ревнивого мужа, который поджидал меня на крыльце. Я пригрозила этому надоеде, что «муж сразу бьет по лицу». Я даже топнула ногой. Тип отвязался. В отеле меня ждал детектив из серии «Я – вор», выклянченный на пляже, и я предвкушала, как сейчас попью крепкого свежего чаю с молоком и с джемом из сладких апельсинов у себя в номере и буду читать столько, сколько хочу, а завтра спать до обеда. До отъезда оставалось пять дней.

9

Я забрела на маленький базарчик. К нему вели несколько ступенек, на которых стояли горшки с кактусами. Мое сердце покорила лавка специй: я всё перенюхала, попробовала и растерла в пальцах.

Владельца лавки звали Мустафа. Мы говорили на английском и жестами. Потом пили каркадэ и кофе по-турецки. В конце концов перешли на русский. Просидели час. Потом перешли в лавку напротив, где продавались масла и эссенции. Я схожу с ума от хороших запахов, и там был кондиционер.

Владельца этой лавки звали снова Мустафа, имя нарицательное. Мустафы были очень любезны. Маленький, у которого масла, был очень интеллигентный и говорил только по-английски. Длинный, у которого специи, поспрашивал меня про мое семейное положение. Нет ли мужа? Развелась? Тогда, наверное, есть бойфренд? Какие простые вопросы. Нет, бойфренда нет, Мустафа. Тогда, может быть… Нет. Рекламу на русском? Рекламу напишу запросто. Это будет стоить пятьдесят долларов. Но могу взять специями и эссенциями. Они радостно закивали, и мы договорились вечером пойти в интернет-кафе.
В интернет-кафе я вслепую напечатала вполне приличную рекламку для лавки специй и даже придумала слоган: «Добавь вкуса в свою жизнь!» Мустафа притих и сидел рядом, смотря, как я терпеливо вспоминаю русские буквы на клавиатуре. Я проверила свой ящик, там было письмо от подруги из Баварии, и написала ей ответ. Я делала в этот вечер столько привычных жестов, что мне не верилось, что я на другом континенте.

Потом Мустафа тоже полез в почту, а я побродила по кафе. И увидела, как общаются в аськах и чатах с веб-камерами. Один грустно писал на английском: «Я хочу тебя поцеловать прямо сейчас». На его мониторе печальная девушка медленно подняла голову.

И еще один вечер я провела с Мустафой. Он взял с меня обещание, что я приду в субботу и мы пойдем выпьем кофе. И я начисто в субботу об этом забыла. Начисто! И не пошла. Пришла только перед отъездом. Мустафа очень злился. Чтобы его утешить, я пошла курить кальян. Мы выкурили два – с яблочным и клубничным вкусом. Он пялился на меня все время, а когда я грозно к нему поворачивалась, закрывал лицо руками. Он начал свою волынку: ведь у меня нет бойфренда? почему бы мне не пойти с ним на дискотеку? Потому что я вообще не хожу на дискотеки, мне там быстро становится скучно. Может быть, я его, Мустафы, боюсь? Он будет меня охранять, сказал он по-английски. Я его не боюсь. Тогда почему?.. Почему я, разговаривая с ним, все время рассматриваю людей на улице? Они что, мне больше интересны?.. Почему он говорит, и у него ощущение, что я куда-то уплываю и его не слушаю? Difficult women, crazy women, – говорил он мне.

Мне было скучно и жалко его. Знакомое ощущение. Дурацкое. Я испытывала к нему симпатию, он был хороший, но он мне не нравился! Я мягко сказала ему, что завтра улетаю, и что мне рано вставать, что было враньем. И ушла.

10

Сегодня у меня экскурсия на коралловые рифы. Я сторговала ее всего за десять баксов. Утром за мной заехал автобус, нас привезли на пляж и погрузили на корабль, предварительно раздав ласты и маски.

Мы шли полным ходом к первой стоянке, и я разговорилась с девушкой Лилей из Киева. Ее жутко укачивало, а меня не укачивало вовсе. Она призналась, что начало укачивать полгода назад, а ее выставочный бизнес связан с морем, и ей иногда приходится осматривать всякие корабли, и это просто катастрофа. Я ее спросила, не случилось ли чего полгода назад. Случилось, сказала она без подробностей. «У тебя ушла почва из-под ног?» – спросила я. Ее аж бросило в краску, и она принялась меня благодарить – «так вот почему, действительно, это можно именно так назвать», и я посоветовала ей хотя бы добровольно не лезть в воду, больше ходить пешком и босиком по травке, и, засыпая, представлять солнечную полянку, твердую, нагретую солнцем. Наше тело ведь никогда не врет и иногда отзывается самым буквальным образом на всякие проблемы. Я сразу начинаю кашлять и задыхаться по ночам, когда не могу изменить сложную для меня ситуацию или не могу сказать и сделать что-то для меня важное. Иногда у меня начинают болеть плечи, и это для меня значит – слишком много ответственности, больше, чем пока могу унести. А боли в пояснице всегда предшествует приступ сильной тревоги за свое будущее. Это изобрела не я – насмотрелась в отделении неврозов, когда проходила практику. Поэтому хорошо, если кто-то растирает спину и одновременно ласково и твердо говорит, что все будет хорошо…

А пока я сидела на яхте курила, на мне была огромная футболка и кепка. На стоянке все надели маски и спустились в воду. Море было ослепительно бирюзовым. Я тоже надела маску и прямо в футболке спустилась с корабля по лесенке. Волна сразу хлестнула меня в нос, в рот, я закашлялась, стала сдирать маску, и очередной волной мне смыло линзу из правого глаза. Мир сразу стал размытым и перекошенным, я болталась в волнах возле корабля, кашляла и ничего не соображала. И тут, как пишут в дамских романах, я вдруг очутилась в чьих-то крепких объятиях. Я не шучу. Меня подхватил какой-то страшный дядька лет шестидесяти, с черными редкими зубами. Он содрал с меня маску окончательно, прополоскал ее в воде, затянул потуже и снова надел на меня. При этом я сидела на нем и обнимала его, как родного, за шею. Он показал, что все просто – нужно набрать побольше воздуха и быстро опустить лицо в воду. И смотреть. При этом он взял меня за руку, и мы поплыли.

Я не могла ни соображать, ни думать, ни выбирать. В открытом море были волны. Я трусиха, плохо плаваю и боюсь воды. По невнятной команде этого страшного мужика я опускала лицо в воду и смотрела. Он крепко держал меня за руку. Внизу была красота! Я не очень хорошо, но все же видела разноцветных рыб. Кораллы мне показались неинтересными, об один из них я ободрала до крови коленку. Потом немного освоилась и уже самостоятельно ныряла и выныривала, и дух замирал вот от чего: внизу кораллы, толстые цветные рыбы, а по правую руку страшный бирюзовый обрыв, такой глубокий, что вода там светится, и очень хочется туда… Мы заплыли совсем уж далеко и увидели дайверов с видеокамерой далеко внизу под нами. У них был фонарик. Я в очередной раз влюбилась в Красное море. В следующей жизни с хорошим зрением я бы обязательно занялась дайвингом.

Мне казалось, что прошло минут пятнадцать, но уже прошел час, и мы поплыли к кораблю. Дядька пропустил меня вперед и на трапе заботливо снял с меня ласты. Я выяснила, что это не турист, как я думала, а инструктор Алед, и в его обязанности входит спасать потенциальных утопленниц типа меня.

На переходе ко второй стоянке ко мне подсел гид Моххамед и зашептал: «Джулия. Сейчас мы пойдем к островам. На острова высаживаться нельзя. Там туристы делают трах». Так он шептал всей группе, всем десяти женщинам и одному мужчине. Я дала ему свой старый «Зенит» и попросила открыть, чтобы сменить пленку. Открывали всей группой, нападали на «Зенит» с ножом, трясли его и ругались. Он неохотно открылся, пленка засветилась, и я вставила другую.

Следующую стоянку я пропустила, сидела на палубе в мокрой футболке, курила и пила колу. С одной тетенькой мы признались друг другу, что и так хорошо. На следующей снова был песчаный остров. Я немного поплавала самостоятельно и на чудесной песчаной косе набрала ракушек.

В какой-то момент по дороге домой я разговорилась с французом. Он был с тремя детьми. Его звали Паскаль, он парижанин. Старший сын у него от первой жены. Она с Мадагаскара. Вторая – с острова Магриб. От нее мальчик и младшая Жюли. Меня тоже зовут Жюли? Это прекрасно. Он оператор, ездит по всему свету, очень любит экзотических женщин. Нет, француженки его не привлекают. Я журналистка? О, очень хорошо. Неужели я из России? У меня хороший английский. Практически британский английский (в этом месте я чуть не лопнула от гордости). А он думал, что я итальянка, когда наблюдал за мной. Он наблюдал за мной, когда я спала в общей каюте. Я тут самая красивая. (Я покосилась на видавшую виды футболку, которую не снимала, в воде всегда в косынке, все время в кепке и в темных очках – что он мог «видеть»?)
У меня был маленький словарный запас. У него такой акцент, что я просила его говорить по слогам. Половину слов он говорил по-французски. Ему было лет пятьдесят, и он был довольно симпатичный. Дети крутились рядом, Жюли мне улыбалась, и я машинально взяла из рук его младшего сына темные очки и водрузила себе на лоб, рядом со своими. Мне было жутко интересно, справлюсь ли я поговорить вот на эту и вот на эту тему, и я кидалась в разговор, как в воду, помогая себе жестами. Описывая пирамиды, я заметалась в поисках английского аналога русскому «грандиозный» и сказала: «Grande!» «Это по-итальянски», – заметил Паскаль. Не хочу ли я с ним поужинать? В принципе я хотела, но знала, что он захочет пойти со мной в номер, чтобы «делать трах». И ужинать отказалась. Я уже давно, с осени, не испытывала мерзкого чувства, когда после секса чужого мужчину даже не хочется поцеловать. И испытывать не собиралась. Он еще раз уточнил, одна ли я приехала? Я подтвердила, что да, одна, и что, sorry, Паскаль, ужинать я не могу, sorry. Он покорился и, прощаясь на берегу, все-таки ухитрился меня быстро чмокнуть в губы. И я пошла сдавать ласты, бормоча: «Я не буду твоей никогда!» Мне было смешно.
11

В этот же день вечером я поехала на Саккалу покупать линзы. В отеле мне объяснили, что оптика находится там. Я почти не видела одним глазом, и, наверное, у меня был совсем беспомощный вид, потому что на мой вопрос про офтальмолога собралась небольшая толпа прохожих. Мусорщик в синем комбинезоне, прохожий в белой рубашке, два больших мужика вышли из кафе, и присоединился один старичок, куривший кальян на ступеньках своей лавки. Они громко орали и махали руками. Я стояла тихо. Потом все чего-то решили и ушли, и прохожий в белой рубашке оказался моим сопровождающим. Он вручил кому-то пакет, который до этого нес в руках, и мы пошли вниз по улице.

Это был парикмахер Абдул. Мы ходили туда-сюда, везде спрашивали про доктора и линзы, потом сели в маршрутку и куда-то поехали. У него был микроскопический английский. Я старалась молчать и была ему благодарна, что он со мной возится. В оптике линзы нужно было ждать два часа и они стоили в пять раз дороже, чем в России. Мы потащились обратно на Саккалу в цирюльню к Абдулу. Не хочу ли я массаж лица? Косметический? А еще он мог бы меня подстричь. Бесплатно. Я не хотела. Он угостил меня ледяным каркадэ. Я так мрачно молчала, что он начал суетиться. А меня удручало то, что я напрягаю чужого человека, и я думала, не сделать ли мне операцию на глаза, и что будет, когда я состарюсь и совсем перестану видеть, и не сядет ли у меня окончательно зрение к сорока годам, и кому я нужна слепая, и много чего другого. Я зависела от линз по всем статьям.

А Абдул окончательно напугался и убежал в глубь свого салона. Потом вернулся и протянул мне коробочку. Я открыла – заиграла музыка. На коробочке были два сердечка, пронзенные стрелой. «Подарок», – сказал Абдул. Не хочу ли я выйти за него замуж? Я переспросила. Он повторил и погладил меня по плечу. В Хургаде у него бизнес, и дядя у него кто-то, и он может нормально обеспечить семью. Я вскочила и сказала: «Абдул, наверное, линзы уже привезли, мне нужны линзы». И мы поехали в оптику, и я торговалась как сумасшедшая, хотя готова была купить их за любые деньги. Наконец я надела мои хорошие, любимые линзы и вновь обрела независимость.

Я готова была целовать коробочку от линз. И, выйдя из оптики, я села в маршрутку и поехала к себе в отель, бесцеремонно бросив Абдула.

Перед отелем я купила в супермаркете воду и пошла к себе. На улице меня остановил очень интеллигентный дядечка, спросив о чем-то невинном. И понеслось!.. Он одинок и разведен, сегодня начало фестиваля. Не хочу ли я?.. Он инструктор по дайвингу, не хочу ли я?.. Я затрясла головой и побежала к отелю.

Вечером мне было плохо. На корабле меня не укачивало, а тут комната зашаталась и поплыла, и я не могла ее остановить. Я лежала на кровати, закрыв глаза, и чужие мужчины тянули ко мне руки, и инструктор Алед, скаля черные зубы, приговаривал «песок, песок», пытаясь залезть под футболку.

Я устала от Египта и очень хотела домой.

12

Потом была суббота, и я впервые не пошла купаться. И не пошла на завтрак. У меня был детективчик, и до обеда я валялась в номере и его читала. Сегодня я совсем никого не хотела видеть. Потом детективчик кончился, и я пошла на охоту.

Я добывала книги на русском разными способами – перерыла книжный стеллажик на пляже, клянчила у загорающих «почитать вечером» и даже однажды выпросила недочитанную книгу у девочки, которая сидела в холле отеля возле чемоданов.

День оказался на редкость удачным! Во-первых, один дядька на пляже дал мне сразу две книжки. Я давно его пасла. Потом я кралась между лежаками и высматривала маленькие томики. И вдруг увидела бесхозную книжку. На лежаке никого не было. Я кинулась и схватила. Аннотация: «Жена известного писателя… Писатель оказался спецагентом…» Это не воровской роман и не рассказ из жизни дембелей с фразой «горизонтально лежащий»!

Я положила книжку обратно на лежак и притаилась в засаде под соседним зонтом. Пустая бутылка из-под пива и отсутствие шлепанцев возле того лежака меня вдохновляли. Честно выждав минут пятнадцать, я схватила книжку и унеслась в номер.

Мне хватило ее на сутки, и я была счастлива.

А потом я перепутала числа, и однажды вечером мне позвонили с ресепшн и сказали, что я завтра уезжаю. Я очень удивилась – думала, что у меня есть еще один день.

И в последний день я снова была на море, купила арбуз и угостила Валентину – филолога-переводчика из Москвы. Мы с ней буквально обрели друг друга утром этого дня и не могли наговориться. Мы говорили о литературе часа три, обсудили Толстую, качество переводной литературы и структуру английского языка. Я призналась ей, что если бы у меня хватило жизни, я бы обязательно стала переводчиком. Она заметила, что я очень точно и правильно воспроизвожу английские интонации. Впрочем, так же точно я могла повторить любую бессмысленную фразу на любом языке.

Вечером в аэропорту Хургады я заполняла таможенную декларацию и услышала назойливую музыку – звонил чей-то мобильный. Это длилось довольно долго, и я удивлялась, что хозяин не слышит. И вдруг поняла: музыка доносилась с самого дна моей сумки, и это была чертова музыкальная шкатулка, брачный подарок Абдулы-парикмахера! Зачем-то я ее поперла с собой, а ведь хотела выкинуть! Я вывалила все вещи – несчастная коробочка с отломанной крышкой продолжала играть. Остановить ее я не могла, крышка на место не ставилась, я нашла какую-то кнопку, нажала – музыка остановилась. Я, не убирая пальца с кнопки, взяла сумку и пошла вперед, пока не поняла, что похожа на террористку-смертницу с пультом управления от бомбы. В аэропорту я судорожно выкинула шкатулку в урну – она заиграла. Люди стали оборачиваться. Я, страшно проклиная все на свете, извлекла ее назад и снова нажала кнопку. Так я и шла, пока не дошла до досмотра багажа. Там я продемонстрировала возможности шкатулки парням в черной форме, они увлеклись, и я очень удачно ее подарила.

13

А потом я прилетела домой. Загар с меня уже сошел, и я скучаю по солнцу, морю и арбузам. В какой-то момент, лежа там на пляже, я сказала себе: запомни, какое здесь солнце. Тебе должно хватить на осень и зиму.

Французская история

В июле две тысячи пятого года, когда в Москве была жара и ливни, у меня внезапно выдалась неделя отпуска. Быстро-быстро я собралась, взяла первую попавшуюся путевку в Испанию и улетела. Выбирала ровно три секунды – когда девушка из турбюро предложила Хорватию или Испанию, я спросила, где песок, а где галька. Песок оказался в Испании. Так что ничего судьбоносного в моем выборе не было. Я просто сматывалась в этот момент к морю при первой же возможности.

Когда мы ехали из аэропорта Барселоны, хлынул ливень – стеной, да так и не прекращался почти три дня, останавливаясь только к вечеру. Испанцы оказались неулыбчивой, хоть и красивой нацией, пляжи – муниципальными, городок Санта-Сусанна, где я остановилась, – маленьким и скучным.

Я бродила по вечерам по местному бульварчику и смотрела, как в кафе танцуют вальс пожилые немецкие пары. Я составила себе битком набитую программу экскурсий. Туда входила поездка в Барселону за шмотками и погулять, поездка в Фигерос в дом-музей Дали, путешествие на гору Монтсеррат к святой Марии, поездка в деревенский замок и прочее.

И вот я прекрасно начала ездить. В Фигеросе я ушла от группы и в маленьком кафе в закоулочке познакомилась с совершенно роскошным колоритным художником, курившим сигару. Художник был лет шестидесяти пяти, загорелый и волосатый, с артистичной седой гривой. Необыкновенно красивый мужик. Он угостил меня вином, и как мы с ним разговаривали – непонятно, потому что я по-испански знала два слова, а он по-английски не знал и этого.

Там я купила маленькую фигурку Сальвадора Дали: она стоит у меня на рабочем столе и напоминает мне, что даже с такими невозможными мужчинами можно жить.

На обратной дороге мы заехали на винную фабрику, где я купила ягодное сладкое вино и хамон. От хамона я потихоньку отгрызала всю дорогу до отеля в автобусе, опять шел ливень, и мне было хорошо. Мне было странно думать, что Дали со своими усами существовал на самом деле: он так похож на любой персонаж своих рисунков. И это был второй день после приезда в Испанию. Оставалось пять.

На следующий день я поехала на электричке за шесть евро в Барселону и совершила набег на магазины. В Zara возле пляс де Каталонь сотня ополоумевших женщин под музыку срывали с полок одежду, бросали на пол, если не понравилось, и снова выбирали…

Я подумала, что лучше бы никогда ни один мужчина этого не видел, это было чем-то похоже на роддом: очень женское и совсем бесстыдное место. Во всей Европе стояла, как жара, грандиозная распродажа. Я вышла оттуда часа через два, купив маечек, джинсов, а также классное белое платье с аппетитным декольте. За девять евро.

Потом я ходила по Барселоне, ела фирменные испанские пончики, облитые розовой помадкой, шоколадом, в сахарной пудре… Пила кофе и в ус не дула. Вечером под привычным ливнем вернулась назад. Ах, да. Конечно, я честно смотрела какой-то дом Гауди, он был забавный и прекрасный, но я его плохо помню. До отъезда обратно оставалось четыре дня.

Утром следующего дня вдруг образовалась хорошая погода, и я пошла на море. Наконец-то! Я купила билетик на пароход и через час плыла куда-то на дальние пляжи, где, как мне сказали, есть красивые бухты и нет людей.

И вот на этом-то пароходе меня и торкнуло.

Я увидела супружескую пару, молодую и красивую, с тремя детьми. Он время от времени наклонялся и целовал ее в открытую шею. От них веяло счастьем, и здоровьем, и любовью.

Я просто взвыла, честное слово. Меня так давно никто не целовал, не признавался в любви, вообще – не любил! Я одна-одинешенька уже третий год, в самом расцвете, почему? Наверное, мне всю жизнь предстоит быть одной, вдруг, в конце концов, с моей шеей что-то не так?! И я чуть не плакала, и трогала себя за шею сзади, и смотрела в морскую даль мокрым взглядом. Ветер вышибал слезы. Я видела, что все вокруг парами, а я одна. Это отчаянно, остро чувствуется, когда вокруг море и солнце, и невозможно с головой уйти в работу, и всей кожей ощущаешь, что тебе только тридцать три, и ты еще легко можешь ходить без лифчика, потому что грудь молода и упруга.

Короче, я провалялась на этом дальнем пляже часа четыре, загорела и поплавала, людей было как сельди, и я старалась ни о чем не думать. Но когда я вернулась в Санта-Сусанну, и стемнело от нахлынувшего дождя, и я осталась в своем номере одна – вот тогда я сдалась и поревела. И поревев, сказала себе: «Ты сейчас нарядишься в свое новое белое платье, накрасишься и пойдешь выпьешь маленькую бутылочку красного вина за ужином. Нечего здесь валяться в темноте и одиночестве. А потом уже будешь реветь».

Я накрасилась и пошла.

Села за столик с француженкой, старой красивой женщиной с большим сапфировым перстнем на пальце. Она позавидовала моему аппетиту – сама ела только листик салата. Я мрачно ей поулыбалась, хотелось поскорее к себе в номер. Дама ушла. Я огляделась вокруг. Справа от меня за столиком сидел дядька с неопрятным рыжим хвостом, собранным в резинку. Напротив него – очкарик с треснутым мутным стеклом. Дальше – какой-то амбал с красными щеками. «Вот, – сказала я себе. – Поглядеть даже не на кого». И уткнулась в арбуз.

Через минуту я подняла голову и увидела, что вместо рыжего сидит мужчина моей мечты. Лет сорока на вид, внешности, знаете – моей любимой, типа Шона Коннори. Брюнет. С карими глазами и живым умным лицом. Он о чем-то разговаривал с очкариком, у него был приятный голос. Я уныло подумала – блин, он наверняка женат. И снова уткнулась в тарелку.

Когда я вновь подняла глаза, Шон Коннори сидел напротив меня, улыбался и явно собирался меня клеить. Как он оказался за моим столиком, я не поняла.

– Жиль, паризьен, – сказал он.

– Джулия, Москоу, – сказала я.

– Жюли? – переспросил Жиль. – Рюс?

И закричал на весь ресторан:

– Есть тут кто-нибудь, кто может переводить на русский?!

Кричал он по-французски, но я поняла.

До моего отъезда оставалось три дня.

* * *

Наверное, в этот вечер нам ворожили черти, потому что в ответ на его крик что-то сказали ему по-французски слева от меня, что вызвало у француза бурную радость. Тут же ко мне обратились по-русски:

– Мадам, вы из Москвы?

Я обернулась – за соседний столик присаживалась молодая пара.

– Меня зовут Марин, я молдаванин, живу в Париже, – на чистом русском языке сказал мне молодой человек. – Могу вам переводить.

С помощью Марина быстро выяснилось следующее: что меня приглашают погулять и на дискотеку, что я шарман и прочее, что большое горе этот мой отъезд через три дня и нам нельзя терять времени. Это был такой напор и кавалерийский наскок, что я только кивала.

Было очень прикольно: француз мягким бархатным голосом говорил что-то, не сводя с меня глаз и улыбаясь, тут же мне в левое ухо шептали: «Мадам, мсье говорит, что он живет в Париже, что он работает в юридической конторе возле Дома Инвалидов, и если вы только захотите, он готов показать вам Париж».

Я отвечала: «Очень приятно, спасибо», и тут же раздавалось: «Мсье, мадам парле…»

Короче говоря, француз так вцепился в эту парочку, что потащил ее с нами в соседний отель на танцы, и там мы с Марином перешептывались и сплетничали по-русски друг другу на ушко, и было очень смешно. Его спутница, Люси, сначала ревниво взглядывала на меня, потом я ее вытащила подышать свежим воздухом и там каким-то странным образом, на международном женском языке, посплетничали. Убейте, не знаю, как, но я понимала все, что она говорила: что Марин живет с ней в Париже уже три года, что она хочет за него замуж и детей, а он молчит. Потом она зашептала: будьте осторожны с вашим спутником, он сегодня за завтраком ел какие-то белые таблетки, и это подозрительно, вдруг он наркоман. «Медикамент!» – она поднимала палец кверху. Я говорила: «Хорошо, что я не побрила ноги, может, это его отпугнет», – и вытягивала ногу вперед. Мы с ней смеялись, сидя на ступеньках какого-то черного отельного хода.

Белые таблеточки за завтраком оказались сахарозаменителем. Жиль соблюдал диету. Он смеялся над тем количеством пищи, которое я набирала себе на поднос. Он стоял как оловянный солдатик по стойке смирно возле стула, пока я садилась. Он говорил мне комплименты. У него оказалось хорошее чувство юмора. За первую ночь я выучила по-французски названия частей тела и счет до десяти.

Наутро, еле шевеля языком, я позвонила гиду и отменила экскурсию, потому что сил не было никуда ехать. Мне хотелось только спать, но Жиль заходил ко мне в номер под дурацким предлогом помыть руки и снова оставался. Мы гуляли по бульварчику Санта-Сусанны, и он как заведенный целовал меня в шею и в полоску живота над джинсами. Мы говорили о наших котах и детях, и в какой-то момент я спросила – женат ли он, и он сказал – нет проблем, я разведен. Мне даже было лень думать, врет ли он. Он знакомил меня со всеми своими знакомцами, и было видно, что его распирает от удовольствия. До моего отъезда оставалось два дня.

Под утро я проснулась от того, что он на меня смотрит и гладит по голове, по лицу… «Анжелик…» – шептал он. Я спросонок удивилась, что курортный роман может быть таким бурным и правильным, по всем законам жанра. В этот день мне предстояло ехать на гору Монтсеррат, в святой монастырь, и я не стала отменять экскурсию, потому что мне просто дико хотелось побыть отдельно от него хотя бы несколько часов.

Я поехала. На горе, в монастыре, я поняла, что ни слова не понимаю из того, что говорит гид, что мне хочется добрести до скамейки и подремать, и подошла к какой-то одинокой девушке и сказала: «Простите. Можно я с вами похожу, я боюсь заблудиться и отстать от группы, и ничего не могу запомнить».

Девушку звали Таня. И она работала переводчиком во французском культурном центре в Москве. Черти продолжали ворожить. Я вцепилась в нее изо всех сил, объяснила, что ко мне пристал сумасшедший француз, и за целый день прогулок с ней научилась говорить маленькие фразы: «пойдем на завтрак», «я хочу спать», «я ничего не хочу» и «мне приятно».

На следующий день я уезжала.

И в последнее утро он сделал мне предложение. Часов в пять утра. Он говорил – пойдем на море смотреть, как встает солнце. Я отбрыкивалась изо всех сил. Он вытащил меня из кровати, поставил перед балконом, обнял и что-то сказал со смешным словом «пюзи». Я ничего не поняла. Тогда он сделал жест, будто надевает мне на палец кольцо. Я напугалась. Это выходило за рамки жанра. Он взял с тумбочки московский журнал про кино, где на обложке Чулпан Хаматова была в свадебном наряде, и ткнул пальцем. Я не знала, куда деваться. Я сказала по-английски, что это все серьезно и что я буду думать. И мы пошли на море смотреть на восход.

Он поехал меня провожать в аэропорт, а перед этим позвонил родителям – они жили неподалеку, в Пиренеях. Повторяя «Жюли, Жюли», он вдруг сунул трубку мне, и на меня вылился горячий поток французской речи его отца, закончившийся единственным словом, которое я поняла: «Вуаля!» Я засмеялась.

В Москве все продолжалось. Смешное слово «пюзи» значило «супруга». Он звонил каждый день, иногда по восемь раз. Французский я постигала какими-то нечеловеческими темпами. Он каждый раз умудрялся сообщать мне какие-то новости. От того, что рассказал про меня своей кошке и бывшей жене, до того, что ходил в мэрию и сделал мне приглашение приехать. Он разговаривал по телефону с моей дочерью и называл ее Маша́, с ударением на последний слог, что ее дико раздражало.

Он звонил мне на работу, и я выскакивала за дверь, чтобы с ним поговорить. Однажды мне позвонила его бывшая жена Мартина и по-английски предупредила, что приглашение готово на такие-то даты. Однажды мне некогда было выйти за дверь и пришлось, мешая французские, английские и русские фразы, что-то ему объяснять. Закончила я разговор в полной тишине: коллеги как-то странно смотрели и сразу заорали: «Колись, ты едешь в Париж?! А ты сказала, что нас десять человек и мы тоже хотим?»

К концу сентября виза была готова. Жиль заказал мне билеты, и я забрала их в офисе «Эйр Франс». Приехал бывший муж в командировку и заодно проводить меня, как он выразился, в последний путь. Он называл его Жюль и, похоже, слегка ненавидел. В этой истории тогда принимали участие все кому не лень. Подруга проездом из Германии научила меня грассировать. Старый приятель, от которого год не было ни слуху ни духу, написал мне в аську, не поздоровавшись: «Все французы – лягушатники». Коллеги обвиняли в эгоизме и спрашивали, поместятся ли они все у него в квартире.

А я была в смятении. Я не была в него влюблена ни на секунду. Он мне просто нравился. Очень нравился, не более того. Но черт меня побери, мне надо было что-то решить и надо было увидеть Париж. Он называл меня фам фаталь, женщина судьбы. Но я никакой своей судьбы в нем не чувствовала. Тем не менее у меня не было ни одного предлога отказываться.

В аэропорту Шарля де Голля он встречал меня с розами.

* * *

В Париже легкий, вкусный воздух. Очень чистый, просто изумительный. Париж и сам весь легкий, прозрачный и романтичный. Из аэропорта мы поехали в центр, в какой-то старый район. Немного погуляли. Потом поехали в магазин La maison de l’escargot («Ля мезон де эскарго» – «Дом улитки»), где купили с килограмм улиток двух сортов. В магазинчике их было сортов пятнадцать, наверное.

Потом приехали к Жилю. Он жил в Гриньи, пригороде Парижа, возле аэропорта Орли. Тихий чистый спальный район. Небольшая двухкомнатная, довольно уютная квартира. Я зашла и обалдела: на столе в гостиной мой большой портрет двухлетней давности, в спальне возле кровати вообще иконостас из моих фотографий… Мне стало страшно. Я не знала, что снимки, которые я ему посылала, превратились для него в фетиш. Сам он выглядел каким-то измученным и похудевшим. Он сказал, что к моему приезду отдраил всю квартиру. Он сказал: «Это твой дом, Жюли».

Он приготовил улиток – очень просто, в печке. Они запеклись, и из них вытек душистый масляный сок с приправами. Маленькой вилочкой с двумя зубцами мы вынимали улиток из раковин, макали вкусный французский хлеб в масло, пили красное бургундское вино. Вина у него оказался целый шкаф.

Потом мы говорили. Я сказала, что мне сложно решиться на что-то. Я только что переехала в Москву. У меня любимая работа, я не хочу ее терять. Я не хочу начинать здесь все сначала, и Маша не хочет уезжать из России. Потом мы легли спать.

Ночью я проснулась от того, что Жиля рядом не было. Он сидел в гостиной в какой-то скорбной позе.

– Ты знаешь, Жюли, я не знаю, что теперь мне делать. Я не могу заснуть, – сказал он. – Я так надеюсь, что ты все-таки еще подумаешь.

На следующий день мы поехали в Руан. Там жила подруга моей подруги, русская, которая взялась нам немного помочь с нашими переговорами. Галя ждала нас возле белоснежного Руанского собора – того самого, который в разное время суток рисовал Клод Моне и который всегда получался у него разным. Я не опишу вам, насколько это было прекрасно. Солнце, выходной день. Узкие тихие улицы, цветы на балконах. Возле цветочной лавки старик играл на аккордеоне и пел украинскую песню. Начинали звонить колокола на соборе, и тогда все вместе становилось просто счастьем. Неподалеку – маленькая площадь, где сожгли Жанну д’Арк. Какие-то легендарные места, одно на другом в этом маленьком сонном городке.

Мы сидели в итальянском кафе. Жиль сказал, что хочет ребенка, и погладил меня по щеке. Я поняла это и без перевода. Он говорил, переводила Галя, что, как только увидел меня, сразу понял, что я его судьба. Вот он такой и видел свою жену. У него было два гражданских брака, но впервые он хочет жениться официально, хочет, чтобы я носила его фамилию. Я маялась, мне было тоскливо. Я представляла себе этот брак, созданный его страстью и моим одиночеством, размеренные вечера, блинчики на завтрак, спокойные поездки на машине за покупками по выходным. И моя вечно отсутствующая душа, включенный по вечерам компьютер и невозможность все исправить. А если еще ребенок.

Я хотела бы ребенка, но от любимого мужчины. Я ничего не имею против быта и не боюсь повседневности.

…Но, может быть, решиться на это? Может быть, это будет гостевой брак, предложила я ему. Я не могу жить в чужом языке, русский язык – это мой хлеб и любовь, я умру от тоски во Франции. Нет, говорит Жиль, я не могу гостевой, Жюли. Прости, я изведу себя ревностью и тебя замучаю. И ты не сможешь получить гражданство. В обычном браке ты получила бы его через год. И он согласен удочерить Машу.

На этом месте я очнулась и завопила: «У Маши есть отец! Жиль, я не могу, не могу. Я не могу сейчас увозить дочь, для нее это будет травмой. Я не хочу уезжать сама!» На этом наши переговоры почти завершились. Я обещала, что подумаю еще, буду думать все мое пребывание здесь, десять дней.

Мы вставали рано утром и шли на поезд RER – это что-то типа загородного метро. Полчаса до центра Парижа. Жиль шел на работу в свою контору. А я шлялась по Парижу где хотела. Какой же он маленький и красивый! Это было счастьем, и я забывала про Жиля начисто.

…Мост через Сену, где я открыла только что купленные духи Lanvin, и ветер унес у меня из рук целлофановую обертку. Три столика на бульваре, за одним из которых я просидела час, выпив две чашки кофе. Пожилой официант, небрежно ставящий передо мной старый начищенный кофейник и горячие тосты с тунцом. Тяжелая огромная дверь издательства «Галлимар», которое я собиралась поискать специально, а через пять минут буквально в него уткнулась. Бутик «Ла Перла» на Вандомской площади в девять утра, где в витринах на солнце сверкал белоснежный мех. Продавщица в маленькой лавочке на бульваре Сен-Жермен, с которой мы, просто по Булгакову, трещали на французском, пока я примеряла чудные шали, шарфы и шапочки.

И отовсюду: «Бонжур, мадам». И улыбки.

Бульвар Ланне, где русское консульство. Тихие дорогие особняки. Во всем квартале – ни одного кафе и лишь недалеко от метро – небольшой ресторанчик, куда на обед приходили старые ухоженные француженки в бриллиантах. Там я сидела с утра и учила французский по самоучителю, тут же практикуясь на официантах. Полицейские, нереально любезные и снисходительные, в белых перчатках.

Магазинчик, где я купила моцареллу, минералку и шоколадку. Я съела это все на скамейке в Люксембургском саду, куда зашла тоже совсем случайно. Свежий горьковатый сентябрьский воздух. Рыжие каштановые аллеи, блестящие каштаны на земле, чугунные скамейки, тишина. Я сидела на удобном стуле-кресле в этом саду, грелась на солнышке и понимала, что в Париже мне хорошо быть одной.

И Лувр… Усталая Джоконда с охраной, под стеклом, на которую было жалко смотреть. Запрещенные фотовспышки, китайцы, японцы в наушниках. Голландцы, к которым я шла через бесконечные переходы и потом тихо всматривалась, пытаясь научиться видеть в них свет. Сад Тюильри, который мне показался маленьким и скучным.

Набережная Сены, Дворец правосудия. На другом берегу – барахолка, где можно купить русские открытки, какие-то шурупы, картины, шкатулки. Улица цветочных магазинов, где идешь под аркой из переплетенных растений, стараясь не наступить на горшки с цветами. Битком набитые ресторанчики в час дня. Вкусные до умопомрачения запахи на узких улочках.

Вечера с Жилем и вполне семейные выходные дни. Он был очень терпеливым и добрым. Я что-то готовила каждый день. Однажды я напекла ему кукурузных блинов и погладила рубашки. Я не курила за эти дни ни разу. Я разговаривала с Галей по телефону и с русскими женщинами в нашем консульстве, где мне надо было получить какую-то бумажку. И все они говорили одно и то же: во Франции безработица.

На моей кредитной карте были деньги. И у меня были наличные. Я могла покупать все, что захочу. Но я не покупала, примеряя себя к новой жизни, где Жиль по утрам говорит: «Жюли, экономим!» и где у меня нет собственных средств. Я познакомилась с петербурженкой Алисой Лешартье, которая зазывала меня в «Самаритен» съесть какие-то необыкновенные пирожные. Ее муж был программистом, и они мотались между тремя странами – Швейцарией, Францией и Россией. Ее двое малышей разговаривали на трех языках. Я чувствовала, что, живя с Жилем, я не увижу никаких пирожных и посиделок с подружками.

Я не знаю, как это сказать точно, но от него веяло какой-то беспредельной патриархатщиной. Я совсем не феминистка, мой муж мне говорил, что со мной очень уютно жить, но тут пахло опасностью. Я им не восхищалась и мне не хотелось его слушаться. Поэтому в любой момент я могла превратиться в разъяренную стерву, испортив жизнь и себе, и ему. Для меня это был однозначный мезальянс, неравный брак. Но я все-таки колебалась.

Он так заботливо укрывал меня в машине пледом, так терпеливо сносил все мои капризы, так ничего не требовал – лишь бы я была! Он ходил за мной по пятам и все время меня нюхал, целовал, тискал. Он говорил, что любит мой запах и мой смех.

Мы поехали в Версаль с его братом, его женой и детьми. Их маленькая дочка с необычным именем Киян, лет шести, почему-то меня полюбила. В ресторане за обедом она подошла ко мне и молча поцеловала в щеку. Все чуть не зарыдали от умиления. У меня просто сжалось сердце. Жиль везде представлял меня как будущую жену. А я именно тогда, в Версале, замыслила побег. Я знала, что вряд ли увижу когда-нибудь еще Киян и ее сестру. Я еле улыбалась окружающим и с трудом понимала, о чем они говорят. Мне было уже все равно. Я хотела домой. В Россию, где хамят и не говорят «пардон». Но где все разговаривают на русском и где ты своя.

И все же я мучительно размышляла, что в России у меня есть только любимая работа и дочь. Я редактор и мама. Меня уже давно нет как женщины, жены, любовницы. И я снова колебалась. Прилетев в Москву, я думала несколько дней. Меня все спрашивали – ну что ты решила? И я не могла ответить.

Ответ, ясный и понятный, пришел ко мне однажды серым московским утром, когда я на такси ехала на работу. И это было «нет». И огромное облегчение. Словно гора с плеч упала.

* * *

Ну в общем-то и все. На этом история закончилась. Жиль звонит мне и пишет до сих пор. Редко, но регулярно. Мне было трудно ему сказать, что я не приеду, но я сказала. Это было мучительно, я чувствовала себя сукой и стервой. У меня осталось уважение к нему и благодарность. Он на редкость добрый и достойный человек, и возможно, будь он понастойчивее и живи он в России, я бы сдалась. Я не исключаю, что мы еще будем видеться, если захочу, в Париже – вот в него я слегка влюблена.

Больше всего мне жалко моего французского языка. Язык прекрасный, легкий, а для русского человека вообще второй родной. Девятнадцатый век оставил нам в наследство огромное количество французских слов, я даже не подозревала – сколько.

За два года до этого в один журнал я написала колонку про французскую песенку. Интересно, что в ее «французской» части все сбылось почти дословно. Вот она:

«…Я хотела бы жить во французской песенке. Знаете, такой легкий шансон – любовь, ля-ля, завтрак в отеле с видом на Лазурный берег, кофе, горячий рогалик, поцелуи в шею, роза и ревность. Он ее целует везде-везде, она надувает губки и строит глазки официанту. Или – она на него глядит нежным и глубоким взглядом, а он сидит в профиль и чистит апельсин, девочка моя, так-то. Потом все друг друга бросают. Такая любовная историйка. На историю не тянет.

Хотите историю – полезайте жить в русский романс. Вот где вы увязнете в речном песке, под луной, в сумасшедшем одиночестве. Там все – невозможно, не спрашивайте, почему. Никаких поцелуев, роз и апельсинов. Одна тоска и надрыв. Скомканный платочек, сухие глаза: рыдать нельзя, это из оперы. Бракосочетаться тоже нельзя, это загубит все на корню, и вообще, желателен трагический конец, чтобы один разлюбил или, на худой конец, умер.

В общем, похоже, самый смак – это водевиль. Там можно нормально обглодать куриную ножку, а твоя любовь, не стесняясь, будет хлестать пиво. В этой любовной истории вы растолстеете и поздоровеете, научитесь напевать дурацким голосом и щипать друг друга за ушко.

Есть еще испанская гитара, но там вас непременно задушат из ревности. Еще можно жить, жуя жвачку, в попсе, но лучше – в русском роке, только вы должны быть спимшись. Главное – не лезть в военный марш и государственный гимн.

Ну а все-таки французская песенка – это хорошо. Поцелуи в шею, роза, ревность и главное – все как-то обходится».

Про Алису, меня и Израиль

Однажды я познакомилась в Интернете с одной девицей по имени Алиса, к которой прилагается достопримечательная грудь пятого (ну восьмого, восьмого!) размера. Девица нервная, а ресницы у нее загибаются ввысь. На почве нервности и похожих любовных историй мы с ней сошлись как вода и пламень. Я с ней переживала всякое – и умирала от смеха, и ненавидела ее жутко, и ругала ее за то, что она одобрила дочери моей пирсинг в языке, и кошку ее видела, Тушку. Происходило это общение у нас по скайпу. В камере девица казалась вредной, противной и все время покупала новые туфли.

Ну, год прошел, решила я к ней в гости съездить. В Иерусалим. За тот год чего только не произошло. Я первую книгу написала и кота завела, например. И вот в ночь перед отлетом пошла я с другой девицей в секс-шоп, покупать этой Алисе какие-то там вагинальные шарики в подарок. Мы с другой девицей шарики купили, купили еще какой-то гель тоже в качестве гостинца и еще купили мне юбочку специальную перчатки лиловые, но это уже не в секс-шопе. Потом в ночном киоске купили себе огненные бутерброды с жареным луком и соусом и съели в машине. Подруга меня спрашивала все время: «Может, тебя в аэропорт отвезти? У тебя когда рейс?» Но я говорила: «Ах, рейс у меня в два часа дня, я успею выспаться и успею везде, не забыть бы шарики, а то меня на порог не пустят».

А утром я открыла глаза и увидела лиловенькое. Это были останки моей новой перчатки. Кот ее растерзал. Накануне он в воспитательных целях был нащелкан по носу, а так как я этому нащелкиванию попустительствовала, он, я думаю, отомстил. Я обозвала его страшным словом. И поехала в аэропорт Домодедово вместе с чемоданом.

Приехала, а там еще даже регистрация не началась. О, думаю, какая я пунктуальная. Но как-то не по себе все равно. Подошла с электронным билетом к тетеньке, а тетенька говорит: «А ваш рейс компании “Эль-Аль” уже улетел. Потому что он у вас не в четырнадцать ноль пять, как вы думали, а в одиннадцать ноль пять. И если вам повезет, – говорит тетенька, – то вас посадят на рейс этой же компании в полночь и бесплатно. Но придется ждать регистрации, чтобы понять, будут ли места».

Я растерялась неимоверно и сразу заплакала. Плакала сразу обо всем: и о своей бестолковости, что перепутала время вылета с временем прилета, и о том, что поездку эту ждала, а сама на нее не попала, и главное – очень хотелось, чтобы кто-то как-то спас, но от чего и как – непонятно, и было почему-то страшно и хотелось, чтобы прикрыли спину.

Я позвонила по очереди нескольким людям. Ночной подруге, которая расстроилась, израильской подруге, которая обрадовалась, и разумному человеку N, который объяснил, что бояться ничего не надо, потому что мне ничего не грозит прямо сейчас, никакая опасность, а вечером он меня заберет, если что.

А подруга из скайпа почему обрадовалась? Потому что побежала писать в свой ЖЖ, что я опоздала на рейс. И не только про это. Она еще там про секс-шоп написала и вообще все мои тайны выдала. Но я же об этом пока не знала и в неведении сидела, сложив ноги на кресло, и пыталась спать, потому что ждала следующий самолет уже поздно ночью.

И вот я так спала, ела, пила кофе, и время от времени мне приходили эсэмэски от незнакомых людей.

Содержание было таким:

«Держитесь! Мы с вами! Мировой враг не пройдет! Ваши израильские друзья». От незнакомцев.

«Мы о вас думаем! Не исключено, что вы все-таки прилетите! Ваши израильские друзья». Опять от незнакомцев.

«Всегда знал, что ты бестолочь! А я сижу в кино!» Бывший муж.

«Мы ужасно ржем! Ха-ха!» Савина.

«Будешь ночевать у меня, если не улетишь!» Катя.

«Да, мама, я поела и тепло одета, а ты уже в Израиле?» Дочь.

«Зато я перепутала месяц улета и приехала со всеми домочадцами на месяц позже! Пропало двенадцать билетов, это тебя поддержит!» Подруга из Екатеринбурга.

«Мужайтесь!» Израильские друзья.

«Юля! Волнением слежу событиями из Лондона!» Подруга из Лондона.

«Тут пишут, ты ходила в секс-шоп…» От N.

Последнюю эсэмэску я получила уже в самолете. Меня посадили-таки в него и помахали ручкой израильские спецслужбы, у которых я проходила с красной пометкой на билете, и меня очень, очень обыскивали.

Я сидела в самолете и прижимала к груди бутылку коньяку. И напоследок снова всплакивала. Потому что одиннадцать часов в аэропорту, где я успешно обжила служебный туалет, накрасилась в парфюмерном магазине и выпила все прилегающее кофе, – все-таки эти одиннадцать часов были очень нервными, потому что я до последнего не знала, улечу ли я.

А уже когда мы почти взлетели, мне позвонила Алиса и сказала:

– Слушай меня, бестолочь! Хоть ты и прилетаешь в три часа ночи, но тебя встретит Рома из Тель-Авива! Весь город бурлит! Два города! Я Рому не знаю, но деваться некуда и придется тобой рискнуть! Везешь ли ты мне ша…

И тут телефон мой наглухо отключился, разрядившись.

Так я приземлилась глубокой ночью в аэропорту Бен-Гурион с разряженным мобильником, понятия не имея, как выглядит неизвестный мне Рома, и не зная, конечно, ни одного телефона наизусть.

* * *

Итак, я приземлилась в аэропорту Бен-Гурион, не зная в лицо Рому, не имея мобильной связи и не помня никакого телефона. Где-то там ждала меня Алиса.

А в огромном полупустом ночном аэропорту везде были наши и пели птицы. В багажном отделении вставал рассвет, а за окном на фоне темного неба нагло маячила пальма. Именно такой микс я получила в качестве первого впечатления.

Я не знаю, откуда я взяла птиц, в багажном отделении было пусто и освещено так, что казалось – солнечно, про наших вы, наверное, и сами догадывались, а на пальму я пошла-пошла и вышла на улицу. Ну, я повсматривалась во встречающих, но ни у кого не увидела ищущих глаз, никто не бросался никуда с криком: «Юля! Это вы?!» и встречающего меня незнакомого Рому я как-то профукала.

Все это время я улыбалась, а к груди прижимала так и непочатую бутылку коньяку.

Сказать, что мне было весело, – не сказать ничего. Мне было хорошо так, что не с чем сравнить.

Я оставила в Москве серую погоду, плохое настроение и вредного кота, а также годичной давности напряженность и усталость. Прямо вот впервые в жизни мне удалось улететь от самой себя и одновременно прилететь к самой себе.

Поэтому я почти приплясывала, когда вышла из аэропорта на улицу. Тот факт, что я тут затерялась, делал меня еще более свободной. Ну и невидимой.

«Хочу – уеду не туда и заблужусь еще больше, – подумала я. – И может быть, обнаружусь у моря».

Коньяк в бутылке плеснул, чемодан наехал на ногу, и в кустах возле входа я обнаружила седовласого мужчину, который что-то делал с ноутбуком.

– Вы не могли бы мне помочь? – нисколько ни в чем не сомневаясь, сказала я по-русски.

– Мог бы, – сказал он тут же и представился: – Миша.

– Юля. У меня не работает телефон. Совсем. И меня ждет подруга в Иерусалиме. Я не помню ее номер. Что мне делать?

– Дайте вашу сим-карту, – сказал Миша, будто всю жизнь тренировался, – сейчас мы все решим.

Я вот сейчас, когда писала, только что поняла, какое у меня тогда было состояние. Я вообще ни о чем не думала. Впервые в жизни.

Миша вставил сим-карту, в набранных номерах высветился Алискин телефон, и я закричала в трубку:

– Я приехала! Звоню с чужого номера! Мой мобильный не работает! Пусть Рома ищет меня в кустах возле аэропорта!

– Ты одна в кустах? – помолчав, сурово спросила Алиса.

– Я не одна! – закричала я.

– Я так и знала, – помолчав, сурово сказала Алиса. – Стой там и не двигайся.

Я зачем-то быстро отключилась, а Миша зачем-то быстро вытащил мою симку, вставил свою и запричитал:

– Ой! Я забыл свой пин-код! Теперь я тоже не могу включить телефон!

После этого мы с ним немедленно сели рядышком, закинули ногу на ногу и закурили.

– Я из Натании, – сказал он, и мы пожали друг другу руки, – приезжайте ко мне в гости, я покажу вам море.

В этот приятный момент на меня из кустов вышел Рома.

В руках он держал охренительный кусок картонки, на котором было бледно, но крупно написано «ЮЛЯ», и воздушный шарик с ушами, вздымающийся ввысь.

– Как ты могла пройти мимо такого? – не здороваясь и даже не знакомясь, закричал он, потрясая картонкой и шариком.

– Рома! – закричала я, и вскочила, и бросилась ему на грудь, отпихнув картонку. – Это ты?

Вы не думайте, я не просто так кричала. Я его случайно добавила в друзья сутки назад, перед отлетом и полночи, покатываясь от смеха, читала его Живой Журнал. На юзерпике был он собственной персоной. Вернее, в кустах возле Бен-Гуриона я обнаружила знакомый оживленный и ругающийся юзерпик. Так будет точнее.

Я хватала его за руки, а он потащил мой чемодан прочь из кустов, и я обернулась и помахала Мише из Натании, и мы снова пошли в аэропорт, и я хихикала, потому что Рома говорил:

– Юль, ты не знаешь, где я оставил свою машину? Я вот ни черта не помню! О, лифт, заходи, заходи! Кажется, нам надо куда-то подняться, но не исключено, что и не надо!

Я зашла, мы поехали вверх, в лифте из динамиков что-то сказали строго женским голосом на иврите, Рома спрашивал:

– Что она сказала? Ты не расслышала? Черт, я совсем не помню, где моя машина! Ты не против, если мы ее поищем? Выходи! Нет, не здесь! Вот здесь! Или здесь? Прямо! Нет, не помню… Юль, ты не помнишь? Все-таки направо! Я не помню, как она выглядит! О, вот она!

Я сгибалась пополам от смеха. Коньяк булькал. Рома катил чемодан. Я была не против еще заблудиться. Меня должен был встретить именно вот такой Рома – с ним я могла не притворяться разумной девушкой, а просто хихикать и продолжать быть ужасно расслабленной.

Мы сели в машину и поехали под его ворчание:

– Я не помню, как отсюда выезжать! Направо? Налево? А ты не помнишь?

На дороге он разогнался. Мы ехали между холмами. По пути нам встречались большие синие указатели, надписи на которых были заклеены огромными кусками коричневого скотча. Указатели стояли на каких-то недостроенных дорогах.

– Рома, почему они заклеены?

– Юль, они еще сами не решили, куда будут строить дорогу. Решат – напишут. Что ты будешь слушать из музыки? Французский шансон? А ничего, если я включу джи-пи-эс? Ничего? Он у меня матерится…

– Куда ты херачишь, мудак?! – темпераментно ругался Ромин навигатор. – Тебе прямо сейчас, прямо, я сказал! Через триста метров фигачь налево!

– Налево? – кипятился Рома. – Налево нет дороги, идиот!

Так они ругались всю дорогу.

Мы приехали в Иерусалим прямо к резиденции премьер-министра. Я настаивала на том, что нам надо въехать за шлагбаум, но за шлагбаум нас не пустили. Как потом выяснилось, Рома спросил у охраны на иврите, здесь ли живет Тушка. Как на иврите «Тушка» (это Алисино прозвище в Интернете, в честь имени ее кошки), он не знал и говорил «тельце».

Охранники не знали, здесь ли живет еще чье-то тельце, кроме тельца премьер-министра, а я не знала иврита, а Алиса быстро-быстро, непонятно на что надеясь, легла спать, и мы, тыча пальцем в темные дворы и споря, едва нашли ее дом, и пошли вверх по ступенькам, и позвонили, и Алиса проснулась, и открыла нам дверь, и долго подозрительно разглядывала меня, но я быстро пробежала мимо нее на кухню и плотно умостилась, и наконец-то налила себе коньяку.

Сказать, что я чувствовала себя как дома, – ничего не сказать, мне непонятно было другое – где я шлялась все это время?

И у нас завязался разговор, во время которого мы всхохатывали и ели шоколад, и Алиса была в порнографических девчачьих гольфах чуть выше колена, и, если бы я ее не знала, я бы подумала, что она коварная соблазнительница, но я ее знала и знала, что она это для тепла, и сверху гольф у нее были валенки, но эту подробность мы опустим.

Рома сидел между нами, и у меня было ощущение, что я как-то его тоже давно знаю, и я даже тыкала его в плечо в особо смешных местах, и он несколько раз тихо спрашивал в никуда: «А где у тебя туалет, Алиса?» – но мы так хохотали, что плохо реагировали и не отвечали.

В какой-то момент мы обсуждали города и древнюю архитектуру, Париж, Рим, Иерусалим, и Рома громче спросил:

– А что ты скажешь про туалет, Алиса?

И Алиса наконец-то услышала и задумчиво сказала:

– В Древнем Риме была неплохая канализационная сеть.

Я сползла со стула от смеха, а Рома таки пошел и сгинул во тьмах Алискиной квартиры, а потом вернулся, и мы допили вино, он уехал, а мы с Алиской посмотрели друг на друга, и я угрожающе сказала:

– Но-но! По утрам мы будем бегать, ясно? И покажи своих двойняшек!

Она повела меня в детскую комнату и тихонько показала двух своих маленьких дочерей, уже спящих.

И потом она мне дала старую уютную пижаму, провела в мою комнату, я разделась, надела пижаму, положила рядом молчащий мобильник и мгновенно уснула. Проснулась днем, светило яркое солнце, за окном действительно вовсю пели птицы, и это было мое первое утро в Иерусалиме.

* * *

А на следующее утро я проснулась рано (ну, это уже было следующее утро, после утра прилета, вечера и ночи) и счастливая, потому что снова пели птицы и снова было солнце.

Встала и прокралась к Алисе в комнату. Было восемь утра. Думала – она спит, сейчас я ее напугаю. Закричу или спою.

А она сидит, закутавшись с головой в одеяло, спиной ко мне, сверху из одеяла торчит только хохолок встрепанных волос, и быстро-быстро что-то шпарит по клавиатуре.

Я затаила дыхание и вытянула шею. Все ясно – ябедничает в Интернете в надежде, что ее спасут.

«Она пока спит, – быстро-быстро пишет Алиса, – и я надеюсь, что так и будет спать. Но она сказала, что мы будем бегать по утрам. Я вся преисполнена надежд, что она не проснется. И что она пошутила. Потому что я летом купила себе специальный спортивный лифчик за шекель, от жадности, цвета бирюзы. Ну и что? Из спортивного у меня еще ласты есть. И противогаз. Но это не повод, чтобы я вдруг стала бегать по утрам. Щас, – пишет Алиса быстро-быстро, – щас, прям побежала! Не дождетесь!»

И тут она как взвизгнет. Потому что я ей положила тяжелую длань на плечо.

– Перепиши, чтоб не позориться потом, – тоном Медного всадника сказала я. – Так и пиши: «Я встала в восемь утра, и сейчас мы с Юлькой побежим по солнечным улицам города, легкие как лани, потому что мы ведем спортивный образ жизни». Вычеркни «спортивный», потому что ты куришь. Напиши «здоровый». Нет, «здоровый» тоже вычеркни, напиши «активный». Вычеркни «ведем», напиши «будем вести», а то вдруг мы завтра проспим. Вычеркни «побежим», напиши «окажемся», а то вдруг ты будешь ковылять, а не бегать. Вычеркни «легкие», потому что вычеркни. «Лани» тоже вычеркни, не будем утяжелять текст метафорами.

Я просто передам вам суть, что осталось. Ну, может, навру в деталях, но суть правдива. Там было что-то вроде: «Она спит. Я не побегу. Она проснулась. Я побежала».

Да. Она надела на свой восьмой размер эту бирюзу за шекель, кроссовки, я надела кроссовки.

И мы побежали.

Потом мы в комментариях к этой кляузе прочли, что люди говорили: «Держись, мы с тобой!» и «Ваши израильские друзья», а также предлагали одну машину сопровождения из Тель-Авива, и публикации процесса в Tatler и «Новостях Иудейской пустыни».

Но было уже поздно. Мы бежали, как одинокие бизоны, вверх и вниз по узким улочкам Иерусалима.

Сначала Алиса, как гид, говорила на бегу. Я только успевала крутить головой.

– Посмотри налево, это бельгийское посольство, посмотри направо, это монастырь шестнадцатого века.

Потом она выдохлась. Бежали мы размеренно. И молча. Потом она стала меня обгонять.

Иерусалим солнечный. И светится. Зеленый. В Старом городе – там, где храм Гроба Господня с Голгофой, Стена Плача, – я была десять лет назад. И в этот раз мы там не были. В этот раз мне достался Иерусалим не туристический, а домашний. Самый его центр. Район, который называется Рехавия. И я его люблю теперь всей душой.

Итак, мы бежали, и я заметно отставала от Алисы. Вверх-вниз по узким улочкам с маленькими светлыми домами. Мимо фигурных решеток садов, в которых растут лимоны и гранаты. Алисе было не привыкать то подниматься, то спускаться, а я едва была жива и, высунув язык, плелась за ней. Было тепло и солнечно.

– Если ты добежишь вон до того угла, – сказала она, – мы попьем там сок. Это мое любимое кафе, очень маленькое.

Я добежала до угла, мы сели за столик в крошечном кафе, выпили по стакану свежевыжатого сока и побежали дальше.

– Сейчас я покажу тебе могилу макеев, – сказала Алиса, и мы свернули с ней в какой-то ничем не примечательный дворик.

Там она показала мне две большие дырки в стене. Я просунула туда голову и понюхала воздух. Пахло камнем, свежестью и пылью одновременно.

Я не знаю, кто такие эти на «м», чьи могилы я так доверчиво оглядела, но теперь в моем культурном багаже эти две подозрительные дыры.

Так мы с ней бегали в первое утро.

Но второе утро было лучше. На этот раз я пряталась под одеялом. Алиса с криком: «Потрогай, какие у меня теперь икры – железные!» – ворвалась ко мне в комнату в восемь тридцать, я понуро напялила кроссовки, и мы побежали снова.

На этот раз она уверенно побежала в другую сторону, и мы прибежали к обрыву. Там, вдалеке, светились купола церкви. Над нею развевались два флага – грузинский и израильский. Это была грузинская церковь, и там был похоронен Шота Руставели. Я робко выразила надежду, что на этот раз не нужно осматривать могилу, я и так верю. Потому что я потом поднимусь обратно только на фуникулере, а его тут нет. И что у меня уже тоже железные икры, но у Алисы, несомненно, железнее.

И она смилостивилась, и убежала далеко вперед и вверх, и кричала оттуда, что если я буду молодец и не буду ее при всех позорить, плетясь нога за ногу, то мы пойдем в «Шоколадницу». От пережитого стресса и отсутствующего дыхания я покорно подумала, что я там съем свой любимый трюфельный торт, пусть мне будет хуже. Потом я поняла, что московской «Шоколадницы» тут быть не может.

«Шоколадницей» Алиса называла маленькую лавочку сластей, чая и кофе, где продавались конфеты ручной работы и прочее ужасное для спортсменок.

Я, облизываясь, с ощущением, что жизнь наладилась, купила штук шесть конфеток и чайничек чаю. Мы вышли из лавки на улицу и сели за маленький единственный столик.

И так мы сидели и болтали. Я столько раз за весь прошедший год спохватывалась, гуляя по Москве, что Алисе нельзя позвонить и сказать: «Я сейчас вот здесь пью кофе на Покровке, приходи», – и вот мы с ней сидели на солнце, в темных очках, пили чай, и чашки были тонкие и маленькие, и чайничек был глиняный и тяжелый, и конфеты были вкусные, и вокруг были красота и солнце, и птицы щебетали, и дул теплый ветерок, и мы были красивые, с железными икрами.

А на третье утро… Что теперь поделаешь – придется сказать. На третье утро мы обе очень крепко и тихо спали почти до полудня в надежде, что ни одна из нас не проснется рано и не станет будить вторую ради этой ужасной экзекуции – бега по утрам.

Надежды наши оправдались, и мы радостно пили кофе на светлой Алискиной кухне, и было уже двенадцать часов дня, а в полдень кто же бегает? Позор один, никто не бегает в полдень. Вот и мы не побежали.

Забегая вперед, скажу, что одна из нас все-таки бегала потом один раз, когда вторая уехала. Но у меня есть подозрение, что это был латентный шопинг в надежде купить еще что-нибудь спортивное за один шекель. Эта одна не признается, и поэтому я верю ей на слово, тем более что с бега вернулась она поздно, почти к вечеру, и бег включал еще и чай у двух подруг по дороге. Но я ей верю – как легкая лань легкой лани.

* * *

С Алисой мы друг друга нежно любим и часто страшно раздражаем. Ну куда мне деваться, если у нее в доме нет ни одной пилки? Как вообще жить с женщиной, у которой в доме нет ни одной пилки для ногтей? И я вынуждена была почти отдать ей свою круглую расческу для укладки, но в последний момент прокралась обратно в дом и забрала.

Про пилки Алиса мне что-то вкручивала, типа они есть, но невидимые обычным глазом и находятся только тогда, когда надо подвинтить винтик.

Зато у нее есть дрель. Она насильственно мне ее показывала, но я зажмурилась. Я боюсь дрелей.

Ну и потом. Алиса вообще странная. Например, очень неприятно на ее фоне осознавать, что я обжора. Зато она пальцем быстро выела сыр из коробки и натрескалась в гостях так, что я её стеснялась. А она благодарила хозяйку. Будто ее дома не кормят! Больше за всю неделю я ни разу не видела, как она ест. Только кофе пьет. Без сахара. И это тоже неприятно, потому что меня один приятель научил в детстве, когда мне было двадцать три, что кофе хорош с шестью ложками сахара. Я этого не писала, а вы этого не читали! Оставим эту тему вообще.

Ну так вот, из-за нашего взаимного раздражения мы друг друга называли всегда «она» и «эта». При людях. Как мы называем друг друга без свидетелей, я говорить не буду, это интимно и нецензурно.

– Она вообще мне не кажет никаких достопримечательностей вашего города! – жаловалась я приходящим к Алисе гостям. – Кажет только дыры в стене или издалека что-то невнятное. А еще она заставила меня съесть какую-то экзотическую гадость цвета фуксии – экспериментировала, не пойду ли я пятнами! Я не пошла, а эта, понимаете, двадцать лет тут прожила, а гадость попробовать – дожидалась меня!

– Эта тут прижилась, – подозрительно щуря глаз и цыкая зубом, говорила Алиска, наблюдая, как я варю картошку у нее на кухне и кормлю её же гостей. – Смотрите, как она бегает по кухне и знает, где что лежит! Н-да… как-то, блин, прижилась… и что же теперь с ней делать…

Я ябедничала на нее всем входящим и исходящим. А каково? Едем куда-то, она говорит:

– О, смотри, ты хотела канал, чтобы на него ходить и плакать, если я тебя выгоню в ночь – вон что-то типа ручейка, запомнила, где?

Я начинала волноваться и нервно вглядываться в пустыню. А ну как выгонит? Но нет, не выгнала. Хоть я у нее и затопила ванную. В смысле водой. И съела всю редиску. И вообще все съела. И плов она мне дала приготовить, хладнокровно наблюдая, как я засыпаю в казан курагу, изюм и… э… я думала, что это рис. Я его быстро купила на рынке, много, из большого мешка, и на мешке была надпись на иврите, а Алиса недосмотрела, она в это время рассказывала продавцу фиников всю мою биографию.

Но это, которое то ли рис, то ли не рис, варили четыре дня. Варила я сначала три часа. Потом на следующий день варила няня Алискиных детей. Она не опознала, что это за таинственная крупа. Потом варила ее подруга. Она тоже не знала, что это такое. Потом тайно снова варила я. Ночью. Оставим эту тему.

Ну то есть она даже была ко мне добра.

* * *

Мой день рождения в Иерусалиме десятое января выпал на субботу, шаббат. И мы его решили праздновать в ночь с девятого на десятое января, чтобы все работало. Дали клич в Интернете и договорились о двух встречах – в полдень в Иерусалиме в «Ресто-баре» и практически в полночь – в Тель-Авиве.

И вот утром девятого января я встала, пошла в ванную, и там как-то все вытекло не оттуда… и получилась лужа. Лужа дотекла до Алискиной комнаты и стала биться волнами в дверь.

Она не ругалась. Она сказала:

– Быстро иди, тебя люди ждут.

И я ушла.

Я пришла и села спокойно на диване в том баре, который посещает Николя Саркози, и на время его визита оттуда обычно выгоняют Алису, которая тоже любит посещать этот бар. Но на этот раз Николя там не было, а была я. Я сидела в зальчике возле камина и стеснялась. На меня должны были набежать люди, по словам Алисы.

Я все время боюсь, когда на меня набегают люди знакомиться. Я вечно, конечно, толще и хуже, чем кажется на моих фото в Сети. Ну так вот, я сижу и заказала себе апельсиновый сок. И было солнце. И тепло. И гомон в этом кафе. И ни-ко-го. Никто на меня не набегает, и я сижу одна.

И тут передо мной возникает очень большой и улыбчивый мужчина. И говорит: «Вы Юля?» Он узнал! Он оказался Зямой Кренделем. Сам по себе его ник – Зяма Крендель – уже такой вкусный, что если бы он был на вид ужасным, я бы все равно была рада. Но он был прекрасным. И говорил, что специально приехал. И это очень грело мне душу. И он с любовью говорил о своей семье, а на столах лежали солнечные пятна, и мне принесли сладкий латте.

С Зямой я видела, что есть любовь. В нем была любовь к своей жене и детям. И вообще в этой стране я видела много людей, у кого она есть. Простая человеческая любовь, без трагедий, надрыва и ненужных искусственных препятствий. Я уже устала ее нигде не видеть и просто отдыхала душой.

А потом пришла Олечка – Алисина подружка, а Зяму я сняла на телефон, и он ушел, поцеловавшись со мной в щеки и улыбаясь. Я так ему благодарна за этот час в кафе.

С Олечкой мы заказали завтрак на двоих. Она тихая и светлая. Мы с ней пили кофе и сок, болтали и смеялись, она поздравляла меня с днем рождения, а потом в «Ресто-баре» сделалось явление Алисы народу.

Алиса вошла в бар, где любит пить кофе Николя Саркози, с ведром и шваброй. Швабру она держала на плече, и швабрины тряпочки реяли за ней по ветру. За Алисой семенил официант, с трудом уклоняясь от тряпочек. Алиса подошла к нам, плюхнула ведро возле меня, швабру поставила рядом, выдохнула и упала в кресло.

– Твою мать! – сказала Алиса, и закурила, и перекинула ноги через подлокотник кресла. – Вот, ты ушла, именинница, а я что? А я на карачках подтирала пол! Я не смогла найти швабру! Ну так я ее купила! И на ней, можно сказать, прилетела! Мне кофе, пожалуйста!

– Алиса, – бормотала я, трогая ногой ведро, – а почему ведро такое тяжелое? Что это в нем в пакетике?

– Соляная кислота, – сказала Алиса и захохотала. – Для пыток. Шутка. Я ею буду прочищать сток.

У Алисы есть текст, в котором она спрашивает читателей – что делает красивая молодая женщина в субботний вечер? И отвечает: она стоит в черном диоровском платье на шпильках, в руках клизма, и этой клизмой она чистит сток в раковине.

Конечно, для ее субботнего хобби ей лучше подойдет соляная кислота. Я вежливо ей это заметила. Мы выпили за соляную кислоту и за швабру. Потом за меня. Потом нам бесплатно принесли шампанское с клубникой, и Алиса выпила свое и наше. Потом пришла еще одна ее подруга, Лейка, красивая хохотушка и болтушка. Мы хохотали и болтали. В баре прибавилось народу. Нам предстояла часть вторая. Меня, как слона, вечером везли в Тель-Авив, чтобы там тоже показывать людям.

Поэтому мы вышли из «Ресто-бара», сфотографировались на фоне швабры (ну и рожи у нас там) и пошли домой. Готовиться к основной вечерне-ночной части. В Тель-Авиве на меня должна была набежать еще куча народу, в том числе и израильская военщина.

…Мне так и не удалось потрогать израильскую военщину за бицепс. Военщина была в образе красивого волосатого басиста. Я его немного боялась. Была всеобщая мобилизация. Шла война в Газе. Через сутки нашего спутника забирали воевать, а пока мы с ним сидели в пивном баре втроем, и на улицах Тель-Авива было тепло и пахло ночным морем. Мы пили пиво, и кажется, я никогда так не смеялась. Алиска притихла и хлопала ресницами, которые у нее вдруг внезапно наросли в сторону спутника. Я не смогу вам пересказать все темы, которые мы обсуждали, потому что они все оказались неприличными. Я не знаю, как мы так все время туда съезжали, но в какой-то момент у меня от смеха заболели скулы и я сомлела. Так, сомлевшую, Алиса меня и перетащила в следующий бар, где на меня снова набежали, и снова розы – красные, солнечные, желтые от совершенно незнакомых мне людей…

Которые просто меня читали и пришли сказать спасибо. И я им говорю сейчас – спасибо еще раз за тот вечер.

А в три часа ночи мы поехали на берег Средиземного моря, в Яффо, старинный город, с которого начался когда-то Тель-Авив. Было тепло, и мы долго шли по старинным мостовым, и одна наша спутница вела нас к мосту Желаний и к какой-то волшебной арке.

До сих пор мне часто снится эта ночь, как, пожалуй, самая сказочная в моей жизни. Луна висела в небе, моря не было слышно, но чувствовался его запах, и мы – совершенно одни, количеством пять человек, на берегу, в древнем парке, освещенном круглыми желтыми фонарями. Тихо и хорошо. Мы смеемся, как школьники, встаем под эту арку, и каждый из нас стоит там минуту-две молча. У всех есть желания. Самые сокровенные. Потом мы идем на мост, где опять можно загадывать желания. Там на кованых перилах – знаки зодиака. Я нахожу своего Каприкорна, глажу его и что-то ему шепчу – я почему-то не помню, что.

А потом нас отвезли в Иерусалим.

…Мы проезжаем Старый город, огромная луна молча светит на его стены и кипарисы, царит тишина. Возле Алисиного дома от луны светло и едва слышно пахнет розмарином из палисадника. Мы с ней остаемся одни, садимся на скамейку. Я держу в руках тяжелые букеты. Мы тихонько разговариваем, и я чувствую себя совсем юной, как на каникулах, когда прокрадываешься домой под утро. Я не знаю, сколько мне лет исполнилось только что, и не могу вспомнить еще такого счастливого дня рождения. Я закрываю глаза и опускаю лицо в розы – они тоненько пахнут.

Мы на цыпочках поднимаемся к Алисе – спят ее девочки-близнецы, спит их няня, в квартире тишина и сумрак. Мы ставим цветы в ведра с водой. Я ложусь и мгновенно засыпаю.
А просыпаюсь от солнца и запаха пирожков, как в детстве, но это уже другая история…
* * *

В центре Иерусалима лил дождь, мы бежали по мокрой улице, прижимаясь к стенке, и потом обсыхали в какой-то лавочке сладостей. Начинался вечер, воздух стал лиловым, вдоль улицы один за другим зажигались огни. И в конце концов дождь перестал, мы сели за столики под открытым небом, там, где кресла остались сухими под навесом, нам принесли пирожные и кофе, и разговор вдруг свернул на первую любовь.

Нас было трое – я, Алиса и Маня, Алисина подружка. У Манечки шестеро дочерей, и она моя ровесница. Я любовалась на нее – она была нежной, красивой и веселой, и я с облегчением думала, что в ее возрасте я буду такой же… Потом мысль спотыкалась, и я понимала, что я уже один день как в ее возрасте. Люди вокруг перестали быть взрослыми, они стремительно превращались в ровесников, и я знаю, еще долго мне потребуются усилия, чтобы сообразить, что «взрослые – это мы», как сказала одна моя знакомая…

А тогда, одиннадцатого января 2009 года, мы сидели за столиком в вечернем кафе, вокруг была маленькая пешеходная улочка, вымощенная булыжниками, и двери всех лавочек и магазинов были открыты. Алиса пила апельсиновый сок, мы с Маней надкусывали какие-то твердые пирожные и хохотали. Открыв рот, я слушала истории первой роковой любви своих подруг, замирая сердцем на невероятных местах, где из-за этих красоток их несчастные мальчики так отчаянно страдают, и рассказывала свою, не менее невероятную, со счастливым и печальным финалом спустя пятнадцать лет.

На свободное кресло были навалены наши сумки и пакеты – у нас в этот день произошел умопомрачительный шопинг, я чуть не купила пионерскую юбочку клеш, а Маня со слегка невменяемым лицом унесла из парфюмерной лавки пустую красивую коробку с «людьми» – она собирает коробки и банки с изображением людей, и, если она такую видит, ее нельзя остановить. У нас с ней шли дни рождения один за другим, и настала пора мне делать ей подарок – я заплатила за коробку, которая никак, конечно, не могла сравниться с тем, какой подарок сделала Манечка мне.

Она повезла нас на гору Иродион.

…Утром этого дня в Алисину квартиру внесли большущую корзину с красными розами – это были цветы от совершенно незнакомого мне человека, с которым мы до того не перемолвились и двумя словами. Он просто мне написал и попросил адрес, я, пожав плечами и спросив у Алисы, дала – я не верила почему-то, что цветы доставят в Иерусалим. И вообще, я так всю жизнь мечтала о корзине с розами – вот я сижу, а ее вносят, мне! Но мечта не сбывалась, а когда сбылась, то, как водится в моей жизни, перехлестнула все то, что я себе представляла как несбыточное.

Я много раз слышала, что когда что-то долгожданное происходит, то иногда наступает разочарование. Но у меня никогда не наступает. Я бываю ошеломлена, трогаю, нюхаю и смотрю. Алиса поставила тяжелую корзину на пол у меня перед носом, заявила, что она чувствует себя как на похоронах Эдит Пиаф – кругом в ведрах стояли букеты, подаренные мне накануне, и ушла, развевая полами теплого халата, – было раннее утро.

Я сползла с кровати на пол, понюхала и потрогала розы, нашла в ветвях открытку с чудесными словами, и узнала наконец-то, как зовут неизвестного мне дарителя. Розы были ошеломительные, красные и крупные, и их было много.

А через три часа, когда мы с Алисой едва выползали из постелей, приехала Манечка. Мы повели ее смотреть корзину, а потом она усадила нас в машину и повезла в Иудейскую пустыню. Это был последний мой день в Израиле.

Мы ехали по дороге, вдоль которой примостились темные арабские деревушки, и девочки говорили, что иногда дорогу обстреливают. Все это я читала у Дины Рубиной, но никогда даже не думала, что увижу это своими глазами. Маня гнала машину, кругом было солнечное, охряное и просто желтое, а вверху – синее.

Мы приехали к ней в гости, были накормлены, и я утащила из вазы несколько полосатых игл дикобраза, который обронил их, шляясь по окрестной пустыне. Потом мы надели кроссовки и поехали на гору, на вершине которой был спрятан когда-то дворец царя Ирода.

Мы поднялись наверх на машине, было безлюдно, в будке сидел русский дядька, продавший нам билеты во дворец. Мы пошли-пошли, спустились в какие-то катакомбы; внутри раскопанного относительно недавно дворца было светло, светились стены и ступени дворца мягким желтоватым светом, мы заворачивали, заворачивали и потом пошли наверх, наружу, к самой макушке горы, где был, наверное, тронный зал.

Я никогда так не мучилась физически, взбираясь на огромные гладкие светлые ступени, которые с каждым шагом, с каждым поворотом становились все круче и круче, и вот они уже каждая мне по колено, а потом и выше, я плетусь за девчонками последняя, кроме нас – никого, и я, плюнув на гордость, в конце концов становлюсь на четвереньки и лезу вверх, помогая себе руками, мне было невмочь издавать какие-то звуки. К тому времени, когда мы поднялись, я просто пыталась дышать. Говорят, когда-то по этим ступеням взбирались водоносы, доставляя царю кувшины с водой, – я страшно зауважала и пожалела неведомых водоносов.

Наверху било солнце, а вокруг волнами лежала пустыня, цветом похожая на овсяное печенье. На обзорной площадке стояли скамейки и топталась какая-то иностранная съемочная группа. Я очутилась на скамейке и отказалась с нее вставать.

Мои подруги были при этом вполне живыми и даже могли разговаривать.

– Посмотри, – сказала Алиса, – видишь – Иерусалим?

И тогда я своими глазами увидела то, о чем раньше только читала: маленький город вдалеке светился. Над горой стояли облака, бросая гигантскую тень на пустыню, вокруг нас внизу простиралась тень от самой горы, и только Иерусалим вдали на холмах купался в солнце, как заговоренный, светясь бело-розовым нежным светом. Тень от облаков обтекала его со всех сторон, не трогая. Я навсегда это запомнила…

Я подобрала на горе два светловатых камня – на память, они у меня лежат на столе.

А потом мы спустились, уехали обратно в Иерусалим, попали там под дождь, бегали по лавочкам, обсуждали косметику и юбки, я мерила платья, мы говорили о мужчинах и мальчиках. Это был самый девчачий день в моей жизни. Я так и вижу – оживленная, смеющаяся Манечка напротив, рядом свалены пакеты-пакеты-пакеты, внутри блузки, платья и кремы, слева от меня Алиса потягивает прохладный сок через трубочку, передо мной на блюдце лежит темное печенье цвета вечерней пустыни, в чашке дымится кофе с корицей, пахнет недавним дождем и светятся витрины кофейни.

– А он!.. – рассказывает Маня.

– И тут он… – говорит Алиса.

– Он такой… – говорю я, и мы говорим, конечно, о любви.

На следующий день я улетела в Москву. И впервые в жизни при возвращении домой заплакала, неожиданно для себя самой, в тот момент, когда самолет коснулся холодной взлетной полосы в Домодедове.

Просто так

Крокодиловые сапоги

Я приезжаю в Иерусалим как в деревню к бабушке в детстве – отоспаться и погулять на свежем воздухе. В этот раз я выспалась довольно быстро и в субботу пошла гулять по Кинг-Джордж, по Яффо и прочему центру.

Дул ветер и мел бумажки, все лавочки и магазинчики были уже закрыты, на пустынных улицах время от времени встречались семьи с многочисленными детьми, идущие в гости с гостинцами и свежеиспеченными халами. Был шаббат: время отдыха от трудов. У своих друзей в этом городе я учусь безмятежности: невзирая на взрывы, они живут вовсе не в ожидании Мессии. У израильских тетушек можно перенять умение заполнять свою жизнь уютной мелочевкой:

– Алиса, Гришенька ел селедку под шубой? Ел? Я там вам послала два вида: с яйцом и без. Пусть он скажет, какая ему больше понравилась.

Многие люди, я знаю, живут в ожидании грандиозных событий, и, прожив какую-то часть жизни, страшно разочаровываются: «Оскара» не дали, на обложку «Форбса» не поместили, принц или принцесса предложение руки и сердца не сделали, а жениться пришлось с одноклассником Трубачевым, который к сорока обрюзг, поплыл и обленился. И «бентли» не купили. «Хаммер» осилили, а «бентли» нет. И в этом разочаровании можно так и доживать, если не ввести в свою жизнь череду крошечных удовольствий. Ведь смыслы в нашей жизни мы не можем отыскать раз и навсегда: их приходится придумывать на каждом этапе. Иногда, если ничего не происходит, смыслы бывают совсем маленькие.

А иногда эти маленькие смыслы превращаются в очень большие. Мама моей иерусалимской подруги болеет одной из тяжелых форм рака. Более жизнерадостной женщины я не встречала. Она отлично выглядит, всегда при макияже, а волосы уже отросли после химиотерапии, и она их всегда, всегда укладывает. Мы говорим с ней о сексе, мужчинах, кулинарии и шопинге.

Более грандиозного события, чем собственная смерть, сложно себе представить. Ей приходится делать химиотерапию, очень много и часто, и она на обезболивающих. Иногда ее мужество и жизнелюбие ей отказывают, и она начинает упрямиться и говорить, что, пожалуй, сдастся, что больше никуда не поедет и не ляжет ни под какие капельницы, и в последний раз моя отчаявшаяся подруга пожаловалась своей кузине в Москве, что у нее опускаются руки.

На том конце провода потребовали к телефону бунтующую маму и томно сказали:

– Вера, я слышала, что ты собралась в скором времени помереть, потому что тебе все надоело. Очень жаль, я как раз купила крокодиловые сапоги от Донны Каран, и они мне малы. Собралась подарить тебе, но раз уж так выходит, придется кому-то отдать.

Упрямая Вера помолчала ровно две секунды и сказала:
– Крокодиловые? Придется жить.

Сны и секреты

Мы завтракаем с приятелем в кофейне, обычный почти деловой завтрак, просто потому, что больше нет времени увидеться и поболтать, кроме как утро буднего дня. За это время ему ровно пять раз звонит жена, и от звонка к звонку его лицо мрачнеет. После последнего раза он раздраженно говорит:

– Я ее очень люблю, но она почему-то считает, что мы абсолютно все должны делать вместе.

– Может, она по тебе скучает? – спрашиваю я.

– Может, – говорит он, – но я бы скучал по ней больше, если бы она давала мне дышать. Понимаешь, я о ней знаю все – каждый вздох, каждый сон, каждую мысль, и сначала это лестно, а потом утомляет.

Женщины иногда просыпаются утром с улыбкой, которая кажется их мужчине загадочной.

– Что тебе снилось? – пристает он.

– Ерунда всякая, – улыбается она.

Он думает об этой «ерунде» до вечера. Я не скажу вам, что ей снилось, – мало ли что снится женщинам, это неважно. Делиться своими снами хорошо, и иногда это создает особую интимность, но не всеми, не всеми снами нужно делиться.
Моя мудрая подруга, живущая в другом городе, говорит: «Женщина счастлива, если умеет ценить свое одиночество: в этом состоянии можно уметь быть наполненной. Всякой ерундой, да, – читать книжку в кофейне, смотреть в окно, думать о чем-то своем, неважно». А я вспоминаю всеобъемлющий страх современной горожанки перед одиночеством, страх, который заставляет суетиться и выплескивать все свои сны и секреты, выбалтывать их любимым мужчинам и всему миру в социальных сетях, и мне хочется сказать: остановитесь. Если вы хотите сохранить то, что вы называете любовью, влечением, загадкой, необъяснимой словами, открывайте все свои ящики, допускайте в подзамочные записи, но один, хотя бы один ящичек держите на замочке, и пусть там хранятся некоторые ваши сны и секреты. Даже если мужчина знает все тайны вашего тела, до этого ящика ему не добраться. И его существование он точно чувствует, пытая вас, допрашивая, заглядывая вам в глаза, пытаясь постичь вашу непостижимость.

Лешкина баба

У Марины были тонкие запястья и прозрачные фарфоровые пальцы. Лешка ею страшно гордился: она знала четыре языка, имела безупречные манеры, тихий голосок и так аккуратно клала вилкой в рот кусочек любой еды, что он не мог уследить, когда она его открывает.

Точно так же во время секса она аккуратно открывала губки и исторгала тихий стон. Лешка не то что бы ее безумно хотел, но от восторга общим совершенством тела, от тонкого изгиба талии, от словно выточенных коленок в нем поднималась волна восхищения и благодарности, и секса у них было много. Добиться этого аккуратного единственного стона ему было сложно, но он старался и добивался.

В остальном Марина была точно такая, как ему надо: очень сдержанная и спокойная, она нежно о нем заботилась, поправляла шарфик, тихо проводила вечера за компьютером в ожидании Лешки с работы и через полтора месяца незаметно к нему перебралась, нисколько его не потеснив и не побеспокоив. С тех пор его холостяцкая квартира приобрела обжитой вид, друзья перестали заваливаться внезапно и просто так, и он наслаждался новым расписанием собственной жизни: утром завтрак и изысканно накрытый стол к ужину, заваленная сноубордистским барахлом кладовка, внезапные срывы по ночам «просто так» покататься на дорогих велосипедах и отдых в укромном местечке Испании, где почти не было русских.

Его тревожили только сны. Неизменно раз в неделю ему снилась чужая женщина, которую он никогда не называл по имени, она впивалась ему в плечи и кричала, или перед ним вдруг возникала ее роскошная, совершенно круглая задница, и во сне он хотел ее безумно, как животное, не рассчитывая силу и не оберегая эту женщину ни от синяков, ни от грубых слов, которые невозможно было произнести с Мариной. Он знал, кто это, – это была его соседка по родительской еще квартире, она была старше его лет на семь, и она была его первой женщиной. Торопливые и яростные встречи с ней длились лет пять, с его восемнадцатилетия, всегда днем, потому что вечером возвращался с работы ее муж. Она его возбуждала и заводила неимоверно, до сбитого дыхания, и как он ни раскладывал по полочкам – почему? – так и не разложил. Фигура у нее была неидеальная, на боках складки, ноги толстоваты, но ее запах заставлял его становиться злым самцом и набрасываться на нее по нескольку раз, почти без передышки.

Она его нежно любила и после секса гладила по спине и лицу, пытаясь что-то сказать, но он каждый раз, пугаясь, что она некстати признается ему в любви, останавливал ее. Так и длились их встречи, пока однажды его отец не застукал его, выходящего из соседней квартиры, и тогда разразился скандал. В планы его семьи не входили никакие сомнительные адюльтеры их единственного сына, и его срочно познакомили с незамужней дочкой отцовского друга, главного инженера какого-то международного проекта. Дочка по привлекательности была похожа на бледные кочаны цветной капусты, и Лешка быстро ее слил. Но к соседке ходить перестал и, встречая ее в лифте, здоровался, спрашивал про «какдела» и тихо удивлялся, что та ни разу, никогда его не спросила «когда зайдешь». Впрочем, ему это было на руку.

Теперь ему было около тридцати, и после свадьбы с Мариной он переехал в огромную квартиру, подаренную родителями, где у них один за другим родились прелестные мальчик и девочка. Марина все так же аккуратно открывала ротик и издавала тихий стон во время их аккуратного секса, и к тому времени, как она забеременела третьим, он бы дорого дал за ее полноценный крик, бурный оргазм и незапланированную ссору: так ему было тоскливо от ее безупречности. Время от времени он ей изменял, и перед этими срывами ему неизменно снилась соседка, вцепившаяся ему в плечи, с залитым слезами и потом лицом, искаженным от оргазмов. Он никогда не спрашивал у родителей, что с ней стало, и даже не знал, живет ли она там, где раньше.

Еще через год они перебрались в Израиль на ПМЖ, где Лешка быстро пошел в гору и к тридцати пяти возглавлял департамент крупного международного концерна. Однажды он пил водку с отцовским другом и спьяну признался ему в мучающих его снах и в отвращении к ставшей с годами вялой и сухой, как вобла, Марине. И в непонятно усиливающемся вожделении к соседке, которую он не видел уже лет десять. Таком, что он попросил Марину купить белье шоколадного цвета: воспоминание о коричневых трусиках соседки, которые он на ней однажды разорвал от нетерпения, придавали ему супружеского пыла.

– Это твоя баба, Лешка, – грустно сказал ему Борис Моисеевич.

– Как это – баба? – спросил Лешка.

– Не у каждого мужика в жизни встречается баба. Это такая женщина, на которую у тебя стоит – и все. Всегда. Даже если ты ее ненавидишь. Стоит просто от ее голоса, от запаха, даже если она толстая и постаревшая. Редко бывает. – И Борис налил снова.

– И что теперь делать? – Лешка вдруг мучительно почувствовал, что его жизнь почти целиком и полностью не сбылась.

– Не знаю. Я в свое время упустил – испугался, что она меня полностью подчинит себе. Я ее так хотел, что был готов трахать везде и всегда. Не секс, а сражение.
…Она открыла дверь, и Лешка узнал ее по улыбке, которым осветилось ее лицо. Потолстела и постарела, дети выросли, с мужем развелась, он это знал от родителей, поэтому ничего не стал спрашивать, а просто шагнул в прихожую и обнял. Запах был все тот же, сумасшествие – все то же, ничего не изменилось, и, когда он увез ее в Израиль, разведясь с Мариной и обеспечив четверых детей всем необходимым, мучительные сны сниться ему перестали. Теперь наяву, только протяни руку, он мог прикоснуться к гладкой, такой же, как двадцать лет назад, коже, вдохнуть теплый спросонок запах, услышать ее шепот и при желании – ничем не сдерживаемый крик, в котором она кричала его имя, только теперь и он научился произносить ее имя тоже; и я знаю, что вы мне не поверите, но история основана на реальных событиях, и я благодарна той, которая мне ее рассказала.

Он меня никогда

– Им он подарил розы, а мне – кастрюлю, – сказала Оля и, вздохнув, закинула одну очень красивую ногу на другую. – И сказал, что хочет строить со мной дом и жить вместе. Он меня никогда не любил. Иначе подарил бы розы.

– Может, этой кастрюлей он выражал… м-м… серьезность своих намерений? – предположила я.

– Он явно хочет со мной расстаться. Я ему написала недавно кучу гадких эсэмэсок, – сказала Марина.

– И что он? – спросила я.

– Написал – давай подождем, пока у тебя пройдет плохое настроение. Он меня никогда не любил. И не любит.

– Человек, который явно хочет расстаться, терпит кучу гадких эсэмэсок? – удивилась я.

– Я готовлю ему ужин, а сама думаю – зачем я ему? Наверняка у него есть кто-то… серьезный. Ну, настоящий. А он подходит и говорит: когда ты уйдешь? Я говорю: хоть сейчас, если хочешь. И думаю – он меня никогда… – грустно сказала Наташа.

– А он что? – быстро спросила я.

– А он говорит: наверное, у тебя есть кто-то серьезный, ну, настоящий, и ты пойдешь к нему?

– По-моему, вы два идиота, – непочтительно заметила я. – Зато вы сэкономите друг другу часов сто психотерапии.

Дорогие скучные, занудные мужчины! С кастрюлями и розами, терпящие гадкие эсэмэски и приезжающие внезапно в два часа ночи, заносящие в календарь дни наших ПМСов, встающие к ребенку, когда мы спим, готовящие нам завтрак, скупые на ласковые слова, замирающие в наших руках – вот послушайте. Даже самая красивая раскрасавица иногда говорит себе: он меня никогда не полюбит. Она говорит это убежденно, грустно, сжимаясь в комочек, когда представляет себе ваш суровый взгляд, обращенный на нее, и в этот момент она самое одинокое на свете существо.

А еще мне кажется, что некоторые из нас, тех, кто в парах и союзах, похожи иногда на двух слепцов, которые трогают одного и того же слона с разных сторон. «У него только хвост, а головы нет», – заливается слезами одна. «У него только уши, но нет ног», – грустно вторит второй.
Слон вздыхает, переминается с ноги на ногу, печально качает хоботом и мечтает, что двое внезапно прозреют и воскликнут: «А слон-то, слон!.. Целый! Настоящий!»

Селедка

Значит, так. Берете картошечку. Варите, средненькую и мелкую. В воду чайную ложечку сливочного масла. Чуть соли.

У вас это – соль? Это – не соль. Это тьфу. Соль должна быть каменной. Крупной. Сизоватой.

Итак, картошка сварилась и на разломах стала крахмалистой, сладкой, беловатой. Рассыпчатой. Вы воду слейте и положите в кастрюльку большой кусок сливочного масла. Пусть он там дымится, плавится и растекается.

А селедка должна быть уже в это время очищена. Да не эта, в коробочках и целлофанчиках. А настоящая такая, с головой и глазами. И хвостом. Эта ваша расчлененка ломтиками вообще не селедка, раз без хвоста.

Итак, вы ее берете. Жирную. Норвежскую слабосоленую. Или атлантическую. Сизую, тяжелую и лоснящуюся. Берете за хвост, кладете на деревянную досочку, взрезаете ножиком брюхо. Вычищаете кишки. Отрезаете голову. А потом поперек нарезаете ее вместе со шкуркой и костями. Можно чуть промыть, чтобы она была чистой от кишок и крови, если не удалось одним движением ножа ее вычистить.

И кладете в длинную селедочницу.

А в это время лук должен быть уже нарезан белыми большими кольцами и слегка, чуть-чуть, сбрызнут где-нибудь в чашечке несколькими каплями обыкновенного столового уксуса.

И сверху селедки выкладываете этот лук кольцами, и чуть-чуть подсолнечного масла еще сверху. И чуть-чуть, одну каплю, снова уксуса и на селедку тоже. Но это по настроению, она и так хороша. Чуть-чуть. Садитесь, придвигаете к себе горячую картошку в красивой тарелочке, еще кладете на нее сверху небольшой кусочек сливочного масла… посыпаете укропчиком… или так…

Отламываете вилкой кусочек картошки… А кусочек селедки, вот этой самой, со шкуркой, тоже как-нибудь берете… И лук. Тоже. И черный бородинский хлеб. Я еще могу запить все это очень крепким горячим сладким чаем, но это уже на любителя. Рыбу я ем вместе со шкурками… от нее, если я себя не сдержу, вообще даже косточек не остается…
Еще можно скумбрию холодного копчения…

Белая лошадь

Я обещала рассказать, как получать удовольствие от повседневности. Я, ребята, знаю только один способ. Правда, я о нем как-то подзабыла на фоне всякого.

Надо помнить, что всякие прекрасные вещи типа любви и счастья – это не результат, а состояние. Ты либо это чувствуешь, либо нет. Не нужно объекта… Если это есть внутри, понимаете – нет одиночества.
Ты вовлекаешься в любой процесс полностью и без остатка. В любой.
* * *

Я сейчас вот всю ночь не спала. Я, видите, решила, что люблю просыпаться от звонков и сообщений. Тихо так решила, про себя. В результате мне две ночи подряд звонят люди – самые разные – с полуночи до двух. А я как раз эти две ночи так сладко засыпала часов в одиннадцать. Я терпеливо беру трубку, потом встаю, потом иду пить чай – мне так жалко ночи и так много интересного, что ложиться спать уже жалко.

Ну так вот, я сидела сегодня и слушала свои прекрасные арии и музыки и на каждую музыку придумала свою любовь, но так как у меня косноязычие на эту тему, то я пока не опишу.

А потом я посмотрела «Париж, я люблю тебя». И вспомнила, как я сидела в Люксембургском саду, вечером, одна и ела мокрую тугую моцареллу, запивая минералкой. И как пила кофе возле Сорбонны. И как однажды рано утром мы шли и на чистенькой узкой улице в центре Парижа около старинного фонарного столба увидели ботинки – рыжие, блестящие, на вид почти новые, с развязанными шнурками, мы задрали голову и посмотрели вверх, на столб, но хозяин ботинок то ли ушел, то ли улетел – на столбе его не было.

Без любви внутри не сделаешь ни хороший фильм, ни хороший текст и даже не пожаришь какие-нибудь блинчики. Я не помню, как и когда я это почувствовала, когда получаешь удовольствие каждой клеточкой и в каждое мгновение. Как это вообще важно. Вот, чувствуешь себя живой. Удовольствие, даже когда втираешь крем в кожу. Не обязательно для этого любить кого-нибудь или быть влюбленной. Я на фоне полнейшего одиночества тоже это чувствовала. Иногда это похоже на сумасшествие, потому что я и так чувствую всегда все очень остро.

Однажды у меня была жуткая бессонница плюс депрессия, и утром, когда у нас светало, мне позвонила подруга. Мы с ней разговариваем, и вдруг я вижу, что день начался очень солнечный, я смотрю в окно на кухне и пью чай, и вдруг я вижу, как по совершенно чистому небу валит огромный клуб дыма – я думала, что пожар, а потом увидела, что это на бешеной скорости несутся облака. Я такого никогда не видела. Как при ускоренных съемках. Было, наверное, часов восемь утра… Это был сумасшедший ветер. И видеть это было удивительно. А ведь люди редко смотрят на небо. Это повседневность та самая и есть, это не в фильме, а из окна на кухне.

Там вообще удивительные вещи творятся, в окне… Однажды в мае, когда у нас во дворе цвела черемуха, что уже само по себе счастье, а балкон был открыт, я услышала цоканье копыт. Я очень люблю лошадей. Конечно, я сразу вскочила и вышла на балкон, а там рано утром, прямо под балконом во дворе стоит белая лошадь, в гриве у нее цветы и ленты, а верхом сидит девочка и наклоняет какую-то веточку с дерева. Они ехали, наверное, в парк катать детей и как-то забрели к нам. И это тоже было очень красиво. И вся моя несчастность прошла. И никакого тебе режиссера, который бы дул ветродуем на облака или ставил лошадь выгодным ракурсом, а само по себе.

Ну и понимаете. Просто если взять плитку шоколада и не есть ее сразу, а обязательно сначала нюхать и разглядывать. Или сидеть рядом с кем-то, кто хорошо водит машину, – меня это воспоминание спасает теперь, когда я приземляюсь в самолетах и меня тошнит от страха, тогда я закрываю глаза и вспоминаю это ощущение безопасности, и как все плавно и уверенно.

Все это тихое счастье состоит из деталей – запахов, касаний, звуков, ощущений, цвета.

Мы часто живем в ожидании чего-то большого. Такая цель, которая все затмевает. А к цели есть дорога, вдоль которой растет все это счастье. Или дорога может быть не к цели, а просто это у вас прогулка. У меня это уже давно прогулка, поэтому можно наблюдать. И когда чего-то ждешь, значит, этого чего-то у тебя нет, так ведь? Мой удивительный опыт подсказывает, что стоит отвлечься понюхать цветок или рассмотреть камушек вдоль пути, и тогда появляется ощущение, что на самом деле все есть. Я сама иногда про это все забываю и снова становлюсь почти несчастной, пока какая-нибудь условная белая лошадь с цветами в гриве, пришедшая под балкон, не вытряхнет меня из этого невозможного состояния – ожидания счастья, в то время когда оно все тут под боком.

Лавочки

Месяца два назад мне приснился сон. Будто я гуляю зимой в центре Москвы, позднее утро выходного дня, где-то за Тверской, где и наяву-то можно сгинуть в хитрых сплетениях переулков и проулочков; на улице почти никого нет, и я брожу одна среди пушистых сугробов, как в детстве.

Тихо было в этом сне, никаких тебе машин, свистков, людей, только протоптанные в снегу тропинки, маленькие церкви и в старых стенах переулка высокие тяжелые двери. Я брожу не торопясь, но в то же время что-то ищу, и вот наконец тяну на себя деревянную дверь и спускаюсь внутрь на десяток ступеней.

Слева от меня тянется прилавок темного дерева, глухо светятся небольшие витрины, и я знаю, что здесь продают шоколад во всех его видах. Конфеты, кругленькие и большие, кирпичи чистого шоколада, шоколадная крошка и шоколадная пыль вразвес, кульками. Пахнет кофе почему-то и шоколадом тоже. Справа – дверь и там комната.

В комнате сидят владелицы этой лавочки – четыре высокие старые ведьмы. В комнате диванчик и полки, уставленные старыми книгами. Одна из этих высоких старух, очень красивая и рыжеволосая, но старая, старая, даже древняя, выходит ко мне. Я вижу, что она и в самом деле красива – идеально выпрямленная спина, высокий пучок рыжих волос, тонкие губы накрашены красным. Она и сама в чем-то винно-красном, какая-то длинная одежда, темные туфли без каблуков, все детали так отчетливо, и опять запах – на этот раз пыли и старых книг.

Я испытываю предвкушение от того, что она явно собирается мне рассказать что-то страшно интересное про эту лавку и про шоколад, и, может быть, даже про себя и своих подруг, она кивает мне без улыбки, и тут я просыпаюсь и несколько мгновений еще чувствую запах шоколада…

И потом наяву за эти два месяца мне на глаза стали попадаться по всей Москве какие-то вот такие старые лавочки: то ресторанчик, куда можно приехать в два часа ночи то ли поужинать, то ли позавтракать, темный, маленький, с мягким светом; то лавочка специй с крошечным прилавком; то мелькнувшая на мгновение в окрестностях Бронной и тут же сгинувшая из виду обувная лавочка с прекрасной странноватой обувью, где я покупаю себе немыслимо мягкие балетки, а потом пытаюсь вернуться и никак не найду; ночная кондитерская, где на столах светятся домашние абажуры…

Сегодня в собственном новом доме, который я пока не успела обойти весь, а только с одной стороны, я увидела еще одну лавочку, где продаются всякие странные вещи. Там есть красивые, есть некрасивые, а есть и обычные. Лавочка, как водится, тоже темная, на входе колокольчик, подвал, страшные какие-то тряпичные куклы без глаз, и вот одна вещица меня заворожила как ребенка. Стеклянная небольшая коробка, в коробке растут зеленые деревья, две елки, кустарник, тропинка, ручеек, мостик деревянный желтенький через него… Я все пыталась разглядеть, куда ведет мостик и тропинка, но они кончались в какой-то чащобе.

Я подумала – когда ты совсем старый, ну вот совсем, и сидишь в своем кресле, и почти оглох и ослеп, и бог его знает, как текут мысли у очень старых людей… Ну то есть, если тебе уже не добраться ни до каких настоящих мостиков и деревьев… Можно смотреть в эту коробочку и представлять себя на тропинке, а потом на мостике, и идти в эти чащобы, и там придумать себе что-то интересное… Или если, наоборот, ты очень маленький и веришь в Бабу-Ягу, то эта коробочка может здорово заворожить.

Когда я была маленькой, то больше всего любила в своих книжках разглядывать картинки густого леса, а когда мы ехали куда-то поздно вечером, я таращилась в окно на любом участке дороги, где есть деревья, – вдруг это лес и мелькнет огонек, и я увижу избушку чью-нибудь, самой Бабы-Яги, и если мелькал, я представляла себе эту избушку, и мне удавалось чуть-чуть побояться всласть.
Адресов и явок лавочек не дам, уж простите. Пусть это будет просто как будто про сон.

22 факта обо мне

1. Я никогда не пишу в Интернете о своей личной жизни. Хотя, наверное, по текстам могут быть видны периоды очарованности. Без прямого указания на причину.

2. Я уже давно не работаю много и тяжело. Я работаю много и с удовольствием. Делаю то, что люблю. И получаю за это все больше денег и все больше интересной жизни.

Рецепт прост – знала, чего хочу, и никогда не боялась уходить оттуда, где было плохо и что-то не подходило. А лучше, конечно, сразу туда не входить и не начинать. И не бояться простоя и безденежья.

3. Мне кажется – я не знаю точно, – что в отношениях я сдержанный сухарь. Просто боюсь, что рванет как атомная бомба. На самом деле слишком много страсти. Поэтому все медленно. Приручаюсь с трудом. Не умею, чтобы просто. Боюсь и отпрыгиваю назад. Все равно ранюсь и реву. Значит, жива.

Научилась снова доверять мужчинам.

4. Часто мои мечты сбывают побуквенно. Особенно если не фанатеть, а просто тихо захотеть, ах, как бы было хорошо.

5. Иногда, чтобы что-то серьезное в отношениях понять, надо отойти в сторону. По-честному отойти, выйти из ситуации. И взглянуть на нее поверх всех своих страхов и надежд. Ведь чтобы это сделать, надо совсем отказаться контролировать. И дать истории развиться или умереть без посягательств на свободу сюжета.

6. Я пишу про мужчин и женщин, потому что практически ничего в этом не понимаю и меня это очень интересует. Просто мне легче разобраться, когда я пишу. Во мне живет много женщин – и глупая, слабовольная Хорошая Девочка, и коварная, корыстная Фея, и жертвенная, нежная Русалочка. И Ведьма, способная в ярости наслать громы и молнии на голову мужчины. Вы, наверное, не поверите, но я только-только начала понимать, что такое быть женщиной. В двадцать не понимала, в тридцать не понимала… Мне каждый год – и в тридцать шесть, и сейчас, в тридцать девять, – кажется, что это мой лучший возраст.

7. Я считаю, что мужчина главнее и умнее, чем женщина. Во всяком случае, у меня не было мужчин слабее, чем я. В этом мне тоже очень повезло. Я могла ненавидеть своих мужчин, могла не хотеть больше их видеть, но я всегда их при этом уважала.

8. Я не люблю, когда не нравлюсь себе в зеркале. Мне очень важно быть красивой. Быть в форме. Быть ухоженной. Странно и неопрятно выглядящие женщины, даже если они очень умны, вызывают во мне жалость. Я не могу к ним серьезно относиться, хоть убейте. Вид хомо сапиенса «женщины» все-таки очень красивая природная задумка, и не стоит ее портить собственной ленью.

9. Я люблю всякие дорогие гламурные места, рестораны, спа-салоны и т. д. Оттого, что я себя там совершенно чувствую в своей тарелке и наслаждаюсь, и ценю, и знаю толк. Мне странно думать, что деньги на них я сама зарабатываю. Иногда верчу головой в поисках содержателя, но не нахожу.

10. Русский язык я обожаю и считаю своей собственностью. Личной. Как и всякая хозяйка, я знаю все его слабые места и закоулки. Поэтому не стесняюсь изобретать новые формы и приспосабливать морфологию под свои нужды. Имею право. Если до сих пор нет деепричастий от «спать, петь, писать», то я их словообразую. Мне надо. Да, там не будет кое-каких нужных буковок на швах, ну и ладно.

Сегодня думала, почему нет этих деепричастий. Может, потому, если считалось, что когда человек пишет, спит или поет, то он больше ничего не может делать? одновременно? но я могу, и мне нужны деепричастия.

11. Иногда я бываю очень нежной и ласковой.

12. Я очень вспыльчивая, но отходчивая. Я стараюсь быть сдержанной и кое-где у меня получается – в работе, например. В отношениях – ужас-ужас. Научилась не говорить сгоряча, потом научилась молчать, теперь надо научиться говорить спокойно. Научилась не делать опрометчивых шагов, потом научилась не делать ничего, теперь учусь делать так, как мне надо. Получается хреновато пока.

13. Мои предки по папе были молчаливыми вятскими крестьянами, и от них я унаследовала скепсис, неприятие соплей по каждому поводу и здравый смысл. А также нормальную физическую живучесть – могу работать физически как лошадь. Мама очень нервная и громкая. Поэтому мы с братом выросли с убавленным звуком и сдержанные. И не любим шума, пафоса и панибратских заигрываний. У нас в семье никто никогда не пил и не было прочих маргинальных проявлений. Алкоголиков и наркоманов на дух не переношу. И не испытываю к ним русского слезливого умиления.

14. Я не умею «поддерживать отношения». Мне кажется, если их надо «поддерживать», то их не надо поддерживать. Они либо сами с радостью развиваются, либо тихо умирают. И во втором случае я не умею тянуть партнера за уши в даль светлую.

15. Мой отец умер от порока сердца, когда ему было двадцать девять, а мне девять. Он был красивым, великодушным и благородным мужчиной. Я его хорошо помню. Я была папиной дочкой. Мой брат сейчас такой же. Мы всю жизнь слышим от мамы только хорошие слова про папу.

16. Я не чувствую себя «одинокой женщиной» и никогда не чувствовала. Хотя по факту это сейчас пока так. Может быть, потому, что до сих пор за моей спиной есть бывший муж, есть брат. Правда, все-таки за постразводные годы я обрела одно плохое качество: мне очень трудно попросить мужчину о помощи. Труднее, чем все остальное.

17. Часто, я заметила, женщины страдают из-за ситуации: у мужчины есть интерес. Но вялый. Но есть. Но вялый. Но есть, но вялый. Вот что делать? Я для себя выбрала ориентироваться на «вялый». Мне нужен мужчина с вялым интересом? Да ни боже ж мой. Куда лучше мужчина с крепким, активным интересом, когда не надо гадать – есть у вас отношения… нет у вас отношений… Это науке неизвестно. Так что выбирайте сами.

18. Если есть власть, это всегда ответственность. В первую очередь. За все. Когда я это поняла, у меня пошла вверх карьера.

19. Я ревнивая. В общем, я долго себе морочила голову по этому поводу, пока не заметила, что не могу сосуществовать в одной плоскости с другой женщиной. Бороться там за мужчину, соревноваться… Я могу пострадать, поплакать, уйти и не вернуться. Просто потому, что все-таки я заточена на удовольствие и радость. И вообще считаю, что понятие женской гордости никто не отменял.

20. В отношениях бывают настолько «не мои» истории, что я чувствую себя странно. Будто мне дали роль перед самым выходом на сцену, и люди кругом не знакомые, и роль с чужими словами и ощущениями. Для академического интереса я могу ее какое-то время играть, но не мое есть не мое. Поняла, что если так, то ждать, когда все изменится, не надо. Надо искать свое. Куда входишь, как патрон в обойму – легко, непринужденно и со смыслом.

21. Недавно с другом говорили, что надо бы упразднить понятие возраста. Цифры пугают, понимаете? А в остальном ведь ничего не меняется, кроме все большего умения остро наслаждаться каждым днем.
22. Я боюсь в старости только одного – собственной ушедшей красоты. И возможного ухода красоты жизни. Но недавно я видела очень красивую старую женщину. Очень красивую и очень старую. Я ей сказала о ее красоте. Она засмеялась. Наверное, можно как-то сделать так, что если даже ты будешь в морщинах, то твоя жизнь вокруг все равно будет красивой. Это же важно, правда?

Content

Юлия Рублёва
Одиночество мужчин

Пролог

О женщинах

Чего хочет женщина

Три принципа и личная жизнь

Змеиная шкурка, или Когда ты одна

Хо-хо, или Зачем женщине ум

Инструкция по Бабьей Дури

Роль Трагедии в жизни женщины

Хорошая девочка и Последний шанс

12 признаков несчастливой связи

Убить Фею

Мальвинина оборочка

Маша и Мироздание

Режим тети Зины

Гиперженщина

Рецепт несчастливой любви

Женщина и Черепаха

О мужчинах

Мужчина как Завалявшийся Носок

Когда мужчина молчит

Мужчина с пистолетом, или Раздраженное письмо большинству женщин

Мужчина «спервымснегом»

Одиночество мужчин

Толик

У нее ПМС, и вы попали

Как грамотно погубить девушку

Немного психологии

Будущим психологам

Выживальщицы

Человек-Зеро

Синдром «белого пальто»

О нарциссизме

Красное и Черное

Настоящий психолог

Путешествия в одиночку

Египет

Французская история

Про Алису, меня и Израиль

Просто так

Крокодиловые сапоги

Сны и секреты

Лешкина баба

Он меня никогда

Селедка

Белая лошадь

Лавочки

22 факта обо мне