Александр Покровский

Пёс. Книга историй

Вместо предисловия

Русь, а Русь, я ли не приветствовал тебя? Я ли не ликовал при одном твоем виде? Я ли не пел твои гигантские просторы – земли, пашни, леса и поля, овраги, излучины, горы, ущелья и степи с одинокими, неизвестно откуда тут взявшимися раскидистыми дубами, на которых посади в гнездо всего только одного пулеметчика, и он будет строчить и строчить – за синий платочек и за что-то еще.

Потому что не надеется он ни на то, что обед ему подвезут, ни на то, что смена ему наступит.

Он на себя только одного и надеется.

Вот только патронов бы ему хватило.

А зачем он строчит и кому это все надобно было, не объяснили ему, не поведали – посадили, показали, навели куда следует и оставили его одного.

Так что строчит.

Поливает во всю ивановскую.

Бьет. Плотно, хорошо, кучно бьет.

А вокруг благодать такая, что и слов не сыскать. Небо высокое-превысокое – а в нем облака – розовые, голубые, перламутровые.

Вот так глядел бы в них и глядел.

Упал бы со всей силушки молодецкой в густую траву навзничь и вперил бы свой взгляд изголодавшийся в несказанные небеса.

А они плывут себе и плывут, облака, значит.

А он все строчит.

И так ладно, так хорошо у него это выходит, будто родился он, появился на свет этот божий только что ради этого; и будто воспитала, сберегла его мать для такой вот минуты.

И слушаешь его и думаешь про то, что хоть бы хватило ему на все это терпения, дыхания и… патронов.

Главное, их бы хватило…

А тут он вдруг захлебнулся, остановился, затих, и сердце у тебя екнуло – неужто совсем, неужто конец ему, тому неведомому тебе пулеметчику, и нехорошо как-то; как-то по всему твоему телу нехорошо, но вот – вроде есть – но вот опять – и полилось, полилось – и опять он застрочил, и отпустило тебя, выдохнул ты: «Слава тебе господи!» – вот ведь, стреляет, поди ж ты, каково?

Видно, не сломить его.

Видно, дана ему какая-то неведомая, особенная сила, что достанет его пусть даже из-под земли, отыщет, поднимет, встряхнет, приведет в чувство.

А для чего?

А для того, чтоб он снова приник к своему пулемету и опять застрочил.

Любо мне все это, любо!

И дай-то ему, бедолаге, Бог!

Пошли ему, Господи, всевозможных удач и хранений.

И тебе пошли всяких удач, Русь моя несказанная.

Рассказы

Анализы в спецполиклинике

Я не понимаю, почему надо сдавать анализ мочи только утром до завтрака в спецполиклинике.

Почему нельзя встать, наполнить ею баночку, закрыть ее крышечкой и принести с собой.

Нам и доктор так сказал, что надо, как утром встал, так сразу же и бежать, одевшись в шинель, в спецполиклинику, где в туалете с утра на специальной тележке уже будут стоять баночки-скляночки с наклеенными на них бирочками, куда с дальней дороги и следует немедленно помочиться, а потом на бирочке нарисовать свою фамилию.

А бежать надо в обледенелую гору, скользя и поминутно падая, а потом – с горы, а потом опять в гору и еще раз с горы.

А почему надо бежать? Потому что ссать очень хочется. И ты бежишь, бежишь, бежишь, преодолевая себя и поскуливая, бежишь, но тут вдруг наступает стоп, и ты со всего разбега тормозишь, а потом, раскорячившись прямо посреди дороги, ссышь – просто как из ведра, потому что иначе лопнет твой мочевой пузырь – вот!

И потом уже ты идешь, сначала неуверенно, оттого что пузырь твой от всех этих испытаний ноет не своим голосом, потом все лучше и лучше.

И наконец ты приходишь в ту самую спецполиклинику, где в туалете находишь тележку с установленными на нее сверху скляночками.

Берешь одну пустую и идешь в кабинку, чтоб наполнить, но не тут-то было – не писается тебе. Только две слезы и выдавил, а потому ты выходишь, находишь взглядом телегу со склянками, берешь с нее понравившийся тебе уже наполненный кем-то образец, читаешь с удовольствием фамилию, хмыкаешь и отливаешь из нее немного к себе в скляночку. И так несколько раз, с разных мест, говоря при этом: «От этого не хочу, а вот от этого можно попробовать!» – чтоб незаметно было. Потом еще и из-под крана водой все это разбавляешь, чтоб, значит, цвет немного поменять, после чего и вздыхаешь от общего облегчения.

Но тут в туалет врывается кто-то с мороза, возбужденный, веселый, и он выхватывает у тебя твою скляночку со словами: «Чуть не обоссался совсем, представляешь! Эти доктора ну полные мудаки! Чуть, бля, не лопнул! Пришлось ссать прямо на проезжей части! Дай отолью!» – и он отливает у тебя из скляночки, добавляет еще из других, смотрит на свет, как алхимик, говорит: «Посветлее бы!» – и сейчас же тоже разбавляет водой из-под крана.

А ты стоишь, и у тебя такое чувство оскорбительное, что тебя просто обокрали.

А потом это чувство притупляется и проходит, а на следующий день доктор приносит анализы всего экипажа, из которых становится ясно, что весь экипаж абсолютно здоров.

Заслон

– «О мерах по возведению антитеррористического заслона».

– О мерах по возведению чего?

– Заслона антитеррористического.

– Поди ж ты!

Это мы с Андрей Антонычем стоим на пирсе после построения, и я ему пытаюсь зачитать телефонограмму из штаба базы.

Андрей Антоныч слушает с интересом.

– И как нам предлагается его возводить?

– Надо сначала на корне пирса выставить дополнительного вахтенного, потому что в одиннадцать часов уже придут проверять.

– То есть в девять мы получаем телефонограмму, а через два часа нас уже проверяют?

– Так точно!

Андрей Антоныч невозмутим.

– Ну ладно, давай читай дальше. Значит, возвести. Заслон. А теперь читай, каким образом его надо возводить и что у них будет считаться заслоном!

– Надо из мешков, набитых песком…

– Ну?

– Построить дот!

– Чего построить? – оживился старпом.

– Дот, Андрей Антоныч! И схема этого дота прилагается!

Старпом с интересом заглянул в схему, потом он сказал слово «блядь», и в этом момент рядом случился зам. Старпом лицом просветлел.

– Сергеич! – сказал он.

– Я, Андрей Антоныч! – подошел к нему зам.

Старпом смотрел на него оценивающе:

– Ты готов стоять в заслоне?

– В каком заслоне, Андрей Антоныч?

– В антитеррористическом! Твои друзья из штаба нам тут заслон спустили!

– Где?

– Было б в пиз…е, – поучительно заметил старпом, – так я бы туда Кобзева направил! На корне пирса, Сергеич, через два часа должна быть построена баррикада из мешков с песком, а за этой баррикадой, притаившись, должен сидеть вахтенный – настоящее пугало для мирового терроризма. И этим вахтенным, за неимением народа, у нас будешь только ты, Сергеич (а кто еще способен всех злодеев до смертельной икоты довести?), потому что в одиннадцать часов тебя будут проверять из штаба базы.

– Вы все шутите, Андрей Антоныч!

– Да какие шутки! Сначала развели террористов, как тропических тараканов, распространили их везде, а теперь от них мешками с песком будем защищаться. Да чтоб они все от коклюша попередохли! Я скоро заговариваться начну! Псалмы скоро начну распевать! Идет война народная! Когда на своем месте со своими обязанностями люди не справляются, тогда, конечно, надо возводить баррикады с песком! Сейчас Саня их тебе возведет, и ты там у нас в засаде сядешь. Караулить! Манну небесную! С автоматом Калашникова! Бдить будешь! Бдило свое настроишь и забдишь нам всем это дело! Потому что у тех, кто за это немалые деньги получает, бдить как раз и не выходит!

– Андрей Антоныч! Так мне же в одиннадцать на совещание надо! В дивизию!

– A-a-a… бля, червоточина! Как защищать все человечество от темных сил, так у вас совещание! Так! Ладно! Я сам их дождусь! Этих вертанутых проверяющих! И без мешков с песком! Я им объясню! Что такое терроризм! И где у нас война идет! И почем сегодня разруха!

Через два часа приехали на пирс проверяющие, и встретил их наш старпом, вооруженный автоматом. Он так на них орал, что я даже с мостика слышал такие выражения, как «да идите вы все на…» и «пососите такую маленькую куколку у совершенно онемевшего ежика!»

Через два дня заслон сняли.

Крутое

У адмирала Казанова отломился хххх… куй.

Хотя со словом «отломился», мы, возможно, погорячились, потому как в этом случае предполагалось бы некое внешнее и довольно резкое воздействие на обсуждаемый предмет. Поскольку ничего подобного не наблюдалось, то лучше всего сказать, что он у него отвалился или же отпал.

Да, именно так: он у него отвалился (или отпал), и произошло это в четыре утра по среднеевропейскому времени.

В эти часы адмирал Казанов Илья Ильич обычно просыпался и машинально чесал себе то, что само попадало под руку, но в этот раз он там ничегошеньки не обнаружил.

Сказать, что адмирал вспотел, значило бы сказать очень мало. Он взмок, как палуба крейсера в утренние часы под египетским небом, после чего он быстренько пробежал в туалет, судорожно зажег свет и… опять ничего.

Яйца, кстати, тоже исчезли. Совсем. Место абсолютно было чисто.

Оно было гладкое и розовое.

А по форме оно напоминало треугольник.

Только треугольник? Ну зачем же только треугольник – там еще складочки имелись.

– А-а… – сказал адмирал в полнейшем безумии, вытаращившись.

Жена адмирала проснулась от возни.

– Ты где? – спросила она.

– Я? – затравленно обернулся адмирал. – Я здесь. Спи. Мне на службу надо.

После этого он вызвал машину.

В прибывшую машину он сел, как и был, голышом, обернувшись большим махровым полотенцем. Водитель машины, давно привыкший к различным выходкам адмирала, совершенно не удивился.

– В штаб! – сказал адмирал, и поехали они в штаб.

Там адмирал проследовал мимо застывшего от усердия вахтенного в свой кабинет.

Войдя в кабинет, он тут же закрыл дверь на ключ изнутри и бросился к своему письменному столу. Он долго рылся в ящиках стола, а потом воздел глаза к небу и сказал:

– Нету!

Какое-то время он сидел совершенно отрешенно, а потом прошептал:

– Как же я служить теперь буду?

Вот в этом с адмиралом нельзя было не согласиться.

Действительно, все эти выражения, с помощью которых он и дошел до звания адмирала; все эти крики подчиненным насчет того, что он их – и так! и так! – что он им покажет, предполагали наличие все мы понимаем чего, а иначе они выглядели бы не вполне убедительно.

Что делать?

– Надо вызвать начальника штаба! – сказал адмирал.

Мудрое решение, я бы сказал. На что еще тебе нужен начальник штаба, как не на то, чтобы ответить на вопрос: где же твой хххх… туй?

Начальника штаба привезли через сорок минут. Адмирал впустил его в кабинет, закрыл за ним дверь, а потом распахнул перед ним полотенце.

Начальник штаба выглядел так, будто он осматривает мумию Тутанхамона, решая, мальчик перед ним или же девочка. Минут десять лицо его ничего особенного не выражало, а потом он спросил:

– Можно потрогать?

Эти слова почему-то вывели адмирала из себя:

– Потрогать? А что, и так не видно? Нету! Блядь! Хоть трогай, хоть не трогай! Нету!

– Как же это?

– Так! Сразу!

Лицо начальника штаба заострилось, губы вытянулись, он что-то заговорил, замямлил, а потом уши у него стремительно выросли, а сам он покрылся волосами, и еще у него обнажились зубы, отрос хвост, а на губах заиграла зловещая усмешка. Вот когда адмирал Казанов и взмок по-настоящему.

– Все еще не знаешь почему, бестолочь? – спросила у адмирала эта рожа напротив.

Именно в этот момент адмирал и проснулся. От его пота промокло все.

Первым же делом он обнаружил свой хххх… муй.

Тот был на своем месте.

По жопе

Командира дивизии зарезали у нас на нашем славном 613 проекте!

То есть не совсем, конечно, зарезали, просто он так орал, будто его зарезали.

А было вот что. У нас гальюны на лодке почти всегда не работают.

То есть они работают, но только при очень нежном к себе отношении, а поскольку такого отношения к ним никогда не было, то старшины отсеков закрывают гальюны на замок, чтоб, значит, не гадили.

И куда все ходят гадить?

Все ходят гадить наверх, когда лодка в море в надводном положении бьет зарядку батарей. Вот тогда все и гадят.

Держась за рубку или за что попало в темноте.

Почему в темноте? Потому что зарядку батарей бьют в основном в темноте.

Из-за скрытности.

Вот тогда-то и гадят. Но аккуратненько, потому что волна – океан же вокруг, и тебя может смыть как раз в тот момент, когда ты старательно тужишься и думаешь о таком о всяком.

А с нами командир дивизии в море пошел. Ночь, темнотища, хоть глаз выколи, море, надводное положение, мы с ним на мостике – давно уже болтаемся, и тут он говорит:

– Приготовиться к погружению!

И все сразу же начинают готовиться – каждый по своей части что-то отключает и сматывает. И матросик суетится рядом, а потом он куда-то пропадает.

А комдив, спросив бумажку, кряхтя – пока мы все готовимся к погружению – держась за поручни трапика, решил вывалить за борт все, что удалось накопить за несколько дней.

Только он затих, как вдруг – представляете? – его кто-то со стороны океана по жопе ладонью хлоп, а потом тихо позвал:

– Товарищ комдив!

У комдива от нахлынувшего ужаса глаза стали такой же величины, как у средней собаки из сказки «Огниво».

Он от страха затрясся да как заорет!

А это матросик раньше него за рубку вылез, опорожнился и назад в лодку двинулся, а тут ему дорогу преградила комдивская жопа, светящаяся в ночи.

Вот матросик по ней и постучал.

До взрыва в яме

Флагманские у нас идиоты.

Это всем ясно.

Другими они просто не бывают.

Наш дивизийный флагманский электрик, например, любит зайти на борт и сказать: «До взрыва лодки осталось пятнадцать минут!».

Это он имеет в виду то обстоятельство, что мы довели материальную часть до такого состояния, что она в любой миг может рвануть.

Как-то он явился к нам в субботу в самый разгар большой приборки.

Пришел, спустился вниз и сразу же полез в аккумуляторную яму.

А я сидел и писал свои бумаги. На лодке все заняты делом, механики возятся в корме с обратимым преобразователем, и на ерунду всякую у них просто времени нет.

А этот все на тележке в яме катается туда-сюда.

А я специально к нему не подхожу, потому что флагманских специалистов надо держать в строгости. Не должны они привыкать к тому, что они пришли на лодку, и тут же все, побросав дела, при них бочком держатся и каждое слово ловят.

Шли б они вдоль забора – тем более что всем некогда.

Этот дурень поездил, поездил в яме, видит – никого нет, никто не волнуется – вылез и говорит громко:

– До взрыва аккумуляторной ямы осталось пятьдесят секунд!

А я специально неторопливо так заполняю документы.

Он крикнул, вылез и пошел писать свои замечания в журнал.

Пусть пишет, урод тряпочный, одним словом.

А в кают-компании у нас в это время доктор сидел.

Наш корабельный эскулап был из новеньких и к этим выходкам флагманских специалистов он еще не привык. Не встречался он еще с сумасшедшими. Вот у нас был до этого флагманский химик, так тот врывался на лодку и начинал орать и кидаться на матросов со всякими предложениями надеть противогазы.

Еле мы его списали по статье «оволосение мозга».

Так вот, док сидел в кают-компании и заполнял свои бумажки. А я за ним наблюдал.

После криков насчет взрыва он стал быстро сгребать бумаги в портфель, а потом стал застегивать портфель, а он у него не застегивается, а потом он бросил все это, упал на диван, вжался в угол, где и закрылся незастегнутым портфелем.

А я тихонько к нему подобрался, постоял над ним, понаслаждался его хриплым дыханием, а потом выставил палец, больно ткнул им его в жопу и сказал:

– Что? Страшно, блядь?

О коренных

– Андрей Антоныч, надо провести работу по вопросам национализма!

Это наш зам беспокоится с самого утра. Мы с ним и со старпомом стоим на пирсе перед лодкой.

– Чего надо сделать? – старпом непрошибаем. Он вчера у командующего был и сегодня выглядит не слишком весело.

– Провести работу! – отзывается с величайшей готовностью зам. – По моим сведениям, матрос Петров вчера заявил, что он является коренной национальностью в России, и поэтому он не будет мыть посуду на камбузе.

– Кто такой Петров? – вопрос старпома адресован мне.

– Андрей Антоныч, он из экипажа Лаптева к нам переведен. Экипаж расформировали, вот нам его и отдали.

– Сергеич! – старпом иногда очень ласково говорит с замом. – Ты от меня чего хочешь?

– Я?

– Ты!

– Я хочу ваших указаний…

– Сейчас я тебе дам эти указания. С Петровым, Сергеич, провести работу по вопросам роста национального самосознания. И сделать это следующим образом: взять его за ноги и окунуть головой в трюм.

– Андрей Антоныч!

– У нас трюм давно не чищен. А я с платком белым потом весь трюм обыщу, и если найду хоть пятнышко, я ему корень оборву! И оборву я его очень аккуратно – как коренной национальности!

– Андрей Антоныч!

– Нет! Не так! Если будет хоть пятнышко, я палкой выгоню все наши национальности на пирс и оборву им всем корень одновременно. Чтоб у них на всех была одна национальность. Бескоренная. Вы что, с матросом не можете справиться?

– Мы, Андрей Антоныч…

– Я еще и этой чушью буду заниматься? Я буду ходить и рассказывать всем про то, как у нас на Руси появилась коренная национальность? Так, что ли? Как всех нас трахали сначала обры, потом хазары неразумные, а потом пришла орда? Вот так и ковалась наша необычность с помощью пришлой национальности! И таким настойчивым макаром национальность пришлая сформировала-таки нам нашу коренную! Для гордости! С помощью одного очень длинного корня! Коренные с пристяжными! Лошади раскосые! Я с вами скоро рожать ежа буду прямо на пирсе! Я должен думать ежечасно о лодке, о людях, о том, чтоб ничего здесь не взорвалось, о снабжении, о боевой подготовке и о том, чтоб в ходе ее ничего тут не сперли! Представители коренной национальности! А теперь еще я должен думать о том, как бы мне получше взлелеять все эти потуги отечественного самосознания! Молодцы! В трюм мерзавца, и там до него все дойдет! Не хочет он посуду мыть, и с этим они ко мне заявились? Сергеич! Ты временами наступаешь мне на мозоль! Интернациональную! Что вам еще не ясно?

Все нам стало ясно.

Через полчаса Петров уже был в трюме.

Гроб с музыкой

Город С. – это наш секретнейший город, в котором или строят подводные лодки, или их ремонтируют. И это настоящий город с троллейбусами, автобусами, такси, светофорами, женщинами.

И женщин здесь великое множество.

А когда женщин великое множество, то до боевой подготовки ли тут?

Нет! Не до боевой подготовки, и потому после построения на подъем военно-морского флага все сразу куда-то деваются до следующего построения на следующий день.

И возврата к прошлому нет.

Нет возврата к суровым будням ратного труда.

Нет этого труда, а вместе с ним и будней.

Вообще ничего нет, есть только рай, да и только.

Вот почему вновь назначенные на экипаж командиры сейчас же начинают бороться с этим явлением.

А как они борются?

Они устраивают построения – в 8.00, в 12.30, в 15.00, в 18.00 и в 21 час.

Пришел на экипаж новый командир, и стал он бороться. И боролся он целую неделю.

А в воскресенье? А в воскресенье можно уже не бороться и подольше полежать в постели с женой. Командир так и сделал. В воскресенье он лежал в постели.

А потом в дверь позвонили. В восемь утра.

Он очумело посмотрел на часы – точно, восемь – и пошел открывать.

За дверью стоял какой-то мелкий мужик.

– Свиридов здесь живет? – спросил мужик.

– Здесь, – ответил ему командир.

– Тогда мы к вам, – сказал мужик и внес в квартиру гроб, стоящий за дверью у стеночки.

– Принимай! – заявил изумленному командиру мужик.

– Что принимать? – не понял командир.

– Товар! Гроб!

– Какой гроб?

– Сосновый! Как заказывали!

– Тут какая-то ошибка, товарищ!

– Какая ошибка? А заказ? А наряд? Ты Свиридов?

– Ну?

– Что «ну»? Деньги давай! Еще сорок рублей!

Надо заметить, что в те времена сорок рублей были большими деньгами. С ними до Магадана можно было доехать.

– Всего восемьдесят, так? – не унимался мужик.

– Ну, допустим, так, а я-то здесь при чем?

– Сорок за тебя ребята заплатили, остальное – ты!

– Какие ребята?

– Вася! – крикнул мужик за дверь, – тут платить не хотят!

– Кто? Где? – послышалось с лестницы, а потом там раздались шаги. От них сотрясался весь дом. Когда Вася зашел в прихожую, заполнив ее под потолок, стало ясно, что деньги придется отдать.

Причем все.

– Да ты смотри, какой товар! – никак не унимался мужик. – Дерево, не хухры-мухры! А запах? Смолой же пахнет! Ему там хорошо будет! Год пролежит чистенький! Доски! Ни одного же сучка! Материя! Чистый шелк! А бантик?

Получив деньги, мужик успокоился, сделал себе скорбное лицо и, выходя, пропел:

– Пусть в вашем доме это будет последнее горе!

Жена от всех этих разговоров все-таки проснулась.

– Кто там? – спросила она, потягиваясь.

– Гроб! – сказал командир.

– Что? – сказала она.

– Гроб!

В этот момент в дверь позвонили. За дверью стоят тип в черном пиджаке. У него был очень прилизанный вид.

– Вы Свиридов? – спросил тип очень вкрадчиво.

– Мы! – сказал командир, и ему внесли в дом венки.

– Обратите внимание! – заговорил при этом тот, в пиджаке. – Надписи на лентах: «От друзей и просто так, знакомых», «От скорбящих неуемно женщин», «От родных и любящих ни за что» и «Я ушел от тебя, непрестанно рыдая».

– Может быть, «неприлично рыдая»? – усомнился командир.

– «Неприлично»? Сейчас проверим! – тип достал какие-то бумажки, порылся в них, нашел нужное и сказал: – Нет, все так! Проверили остальные?

– Проверили, – немедленно кивнул командир.

– Тогда с вас еще двадцать рублей.

После ухода того, в пиджаке, какое-то время было тихо.

– Что это, Саша? – спросила жена.

– Это? – задумчиво протянул командир.

Ответить ему не дали. В дверь позвонили. За дверью была целая команда.

– Оркестр когда подавать?

– Оркестр?

– С катафалком!

– С катафалком?

– Ну да! Кстати, надо утвердить репертуар. «Прощайте, скалистые горы» сказали обязательно надо.

– Хорошо!

– И «Варяга»!

– И «Варяга».

– Тело сами обмывать будете?

– Тело?

После оркестра, катафалка и обмывалыциц с плакальщицами наступило относительное затишье.

– Надо гроб вынести на лестницу, – осенило вдруг командира. – Может, кто-нибудь его там украдет! – Вид у него был самый безумный, отчего жена сейчас же кивнула и начала бестолково метаться по квартире.

Через пять минут после того как он вынес гроб, в дверь позвонили.

За дверью мялся какой-то субъект.

– Там ваш гробик… – откашлялся он.

– Ну?

– Гробик, говорю, ваш…

– Ну?

– Его могут скоро украсть…

– Ну?

– А гробик-то хороший…

– Ну?

– Вещь, одним словом…

– Ну?

– Это я насчет помощи от соседей…

После этого командир сказал жене почему-то шепотом:

– Надо его на улицу отнести. Тут его никогда не украдут. Тут его, похоже, охраняют. Все стерегут!

И он вынес гроб на улицу.

Через мгновение в дверь позвонили. За дверью стояла решительная старуха.

– Там на улице ваш гроб! – сказала старуха.

– Да!

– Его скоро украдут. Сопрут!

– Да!

– В дом надо занести. Гроб – вещь, а этот очень хороший, крепкий. Сто лет пролежит.

И тут командира осенило.

– Бабушка! – вскричал он. – А может, я вам его подарю! А? Воспользуетесь при случае!

– Ирод! – взвизгнув, пошла на него старуха. – Я, может, дольше тебя проживу!

Он еле успел захлопнуть перед ней дверь.

К исходу дня гроб так и не сперли.

Командир сам оттащил его на пустырь, с грохотом волоча по асфальту.

Там он целый час рубил его топором.

С грудным хряканьем.

О ней

Ах, Россия, Россия!

Все вокруг тебя кружится, кипит, тянет в сторону, образует и смерчи погибельные, и опасные водовороты, куда затаскивает, крушит, переламывает, перекручивает, перекореживает, перемешивает, перерождает, а потом выносит на поверхность свежими волнами.

Вокруг тебя идут великие преобразования мира, и что-то обязательно происходит, случается.

А в тебе, за исключением нескольких городов, жизнь течет размеренно и сонно.

Так и кажется, что из-за поворота дороги, утопая колесами в теплой пыли, появится красивая рессорная небольшая бричка, в которой по российским дорогам ездят одни только холостяки, а при приближении можно будет рассмотреть и лицо ее пассажира – холеное лицо Павла Ивановича Чичикова, помещика по своим надобностям.

И отправится он снова собирать свои бессмертные мертвые души, чтоб затем с немалою выгодой перепродать их любимому государству.

А у самого леса на дорогу может выехать Илья Муромец с Добрыней Никитичем и с Алешей Поповичем и, приложив руку ко лбу, станут они высматривать воинство поганое, чтобы учинить с ним битву раздольную.

Ох и битва та, ох и битва! Пойдет битва та – не удержитесь. Свист стрел, скрежет, звон мечей да рычанье людей, и лошади падают, топчутся, мечутся по полю, и несутся они вскачь, потеряв седоков.

А молодцы все сражаются, И рукой они махнут – ляжет улочка, а другой рукой – переулочек.

А в самом том лесу тишина, глухота, а на старом дубу Соловей сидит, Соловей сидит, на тебя глядит.

Или бабушка-карга из чащобы выскочит, сверкнет глазом и опять нырнет, уйдет в чащобу, и только сердце твое заполошится.

А потом не дай тебе бог встретить самого Ивана-царевича, потому что не в духе он, рыщет-свищет-мается.

То ли смысл своей жизни ищет, то ли от жизни постылой спасается.

То ли оправданием дел своих занят.

В эти минуты не следует ему на глаза попадаться с тем, что ты знаешь, где зарыт меч-кладенец.

«Уйди, бабуля! – скажет он, даже если ты совсем не бабуля. – Зашибу!»

И зашибет.

Пополам переедет и на косточках твоих покатается, потому как в печали великой пребывает наш благодетель.

Это ж сколько на него всего понадвинулось!

Тут успей, туда долети, здесь доделай, а там и воеводы опять лихоимствуют и режут без ножа простой народ, о котором единственном и печалится сокол наш ясный.

А вот и песня нас отвлечет. Тихо льется она над родимой степью, и не видно певца в ней, не разобрать и слов, но так сладко, так томительно сладко пение то, такое редкое в нем различимо разноголосье, будто не один там певец, а много их, будто все мы, как один человек, как один человек… но полноте, полноте, слов-то нет, и одни только раны, и так больно все сжалось, что и слезы уже на глазах, а в мыслях только она – Россия!

Потеря

От удара головой об угол стола у Ильи Ивановича откололся кусочек детства.

Отскочил и улетел куда-то в кусты.

Точнее сказать, он ударом был извлечен из того сегмента памяти, где совсем еще маленький Илья шел на нетвердых ножках, направляясь на мамин зов «Тю-тю-тю!».

Вот его движение в том направлении еще сохранилось, а потом – все, темнота.

Вот что было потом? Потом же что-то было. И он точно помнил – да, вот оно.

Илья Иванович неделю ходил сам не свой. Автономка, последние сутки похода, скоро домой, а у него – нет, отскочило, причем во сне, – и сразу в кусты.

Кусты тоже были во сне, а удар был снаружи – ударился он во сне головой о стол, причем вместо стола под височной костью оказалась та часть койки, за которую надо держаться, когда на нее влезаешь. Поручень такой. Вот об него и…

Интересно, как же теперь без этих воспоминаний?

Он обратился к приятелям. Приятелей было два – Саша и Гоша.

– Слушай, – сказал он Гоше.

– Да?

– Тут такое дело.

– Ну?

– Я вот в прошлый раз головой ударился…

– Ну?

– И кое-что из головы…

– Выпало? – быстро спросил Гоша.

– Как ты догадался?

И тут Гоша начал хохотать. И чем дольше он всматривался в Илью Ивановича, тем больше он хохотал. Он просто заходился от смеха, подвывал, скрипел легкими, приседал, показывал на него пальцем: «Ой, не могу!» – хватался за колени, падал на четвереньки.

А Илья Иванович мрачнел, на все это глядя.

– Ну? – спросил он. – Ты закончил?

– Я-то? – все еще всхлипывал Гоша.

Гоша был идиот и командир группы дистанционного управления.

– Ты-то! – сказал Илья Иванович.

– Я закончил, – совершенно серьезно сказал Гоша, собой овладев. – Расскажи, пожалуйста, поподробней, – попросил он смиренно, – как все это произошло.

И Илья Иванович рассказал все подробно, как он шел, маленький, растопырившись, а потом – вжик! – и кусты.

– А в кустах-то что было? – заинтересовался Гоша.

– В кустах?

– Ну да! Может быть, там все так и лежит?

Илья Иванович посмотрел на него с великим подозрением.

– Да чего там может быть в кустах! – вступил в разговор приятель Саша. Он все это время сосредоточенно молчал – ни одной в глазах смешинки. – Вот я однажды очнулся в кустах…

Саша тоже был идиотом и командиром группы дистанционного управления.

И вообще, с этого момента Илья Иванович стал подозревать, что все офицеры на корабле идиоты, хотя не все они были командирами групп дистанционного управления, но все приняли в поисках воспоминаний Ильи Ивановича самое живое участие. Они подходили и живо интересовались, не нашел ли он эти свои воспоминания детства и как он теперь планирует свою жизнь с искаженными воспоминаниями или совершенно без оных.

Стоило только Илье Ивановичу войти в кают-компанию, как его сейчас же спрашивали:

– Ну что? Нашел?

А заместитель командира его даже молча обнял и попросил держаться.

Старпом сказал, что он обнимать его не собирается, пусть его другие пидорасы обнимают, а он уж как-нибудь потерпит, но только если он те воспоминания найдет где-либо, так пусть сразу же его, старпома, известит. В любое время дня и ночи.

– В любое! – подчеркнул старпом.

А помощник командира сказал, что, несмотря на старпомовские рассуждения насчет пидорасов, он готов не только Илью Ивановича обнять, но даже и расцеловать, если ему, Илье Ивановичу это поможет в поисках.

– Помнишь, как у двух капитанов Каверина? – спросил помощник и продолжил: – «Искать и не сдаваться!» Я тут недавно читал Каверина. Все у него полная херня, конечно, но это в меня сильно запало!

А доктор попросил к нему потом зайти – словом, все проявили участие.

И с каждым часом напряжение только нарастало.

Уже команда «По местам стоять, к всплытию!» – а у него все никак.

Командир даже спросил у старпома:

– Ну, чего там? Нашел?» – на что старпом только покачал головой.

И тут Илья Иванович снова ударился головой, но только не во сне, а наяву. Он шел по проходному коридору, а там у нас из трубопроводов вентиляции, как вы знаете, все время торчат болтики, кончик у которых все время выглядывает.

Очень больно на него напарываться.

Вот Илья Иванович и напоролся.

И тут же – яркая вспышка, и воспоминание вернулось: мама приняла его в свои объятия.

Это я

Говор тихий, говор задушевный и прерывистый, волнительный, торопливый; говор чуть слышный, шепот горький, шепот страстный. Сперва и не понимаешь вовсе, на каком языке это говорят, а потом тебя осеняет: ба, да это же русский язык, а ты и не уразумел, не учуял сразу, никак не мог, не вник.

Ты отвык от такой речи. Ты приучил себя к выкрикам и командам, а тут такое тихое, неспешное бормотание.

Ночь. Ночь все небо выпростало, выстлало звездами, и у каждой свой тон, свой неповторимый блеск, отличный от соседнего.

Ты давно не видывал ночь. Ты только закрывал глаза во время кратких часов сна там, под водой, и она тебе являлась. Приближалась она не спеша, боясь спугнуть, и глушила, затапливала собой все вокруг, а после устраивалась со всеми своими удобствами и никуда тебя уже не отпускала.

Похожа ли она на то, что тебе грезилось?

Похожа. Почти одно и то же, но только живее она, лучше и душистее, что ли.

Запах моря приносит ветер. И сразу зябко, но хорошо.

Ветерок только шалит, гладит кожу.

Как же все тут правильно устроено. Как же все тут томительно и сладко.

Земля. Она все время была с тобой. Там, под водой, далеко от твоего дома.

Над тобой переплетение труб, палуб, переборок и два корпуса – легкий и прочный.

И еще над тобой толща воды в сто метров, а под тобой – километры синей мглы.

Глубоко. Океан – и ты в нем один. Совсем один, особенно по ночам, когда лежишь на узкой койке в каюте под самым потолком, потому и видится тебя земля.

А хорошо там, на земле! Ой как на ней хорошо, вольно – иди куда хочешь, делай что вздумается, и сразу грезятся женские руки. Они обвивают, обнимают тебя. Сначала они только касаются тебя нежно, и ты немедленно успокаиваешься, заполошное дыхание твое становится ровнее, тише.

Чего это ты разволновался, зашелся ни с того ни с сего? Приснилось, почудилось?

Эва! Конечно, тебе что-то привиделось. Непонятно что, но стало тревожно – оттого и сердце сразу заколотилось. Брось, все в прошлом, ты уже дома. Ты шел и шел через ночь, ты шел один, и ты дошел – вот он, твой дом, там тебя ждут.

Стучись в дверь скорее! Что, боязно, непривычно? Стучись!

И ты стучишься. Ты не звонишь в дверь, потому что не любишь звонков – их всегда у тебя было много, они режут слух. Ты стучишься, а из-за двери: «Кто там?»

Вот теперь самое время, говори же: «Это я!»

Посильная помощь

– Андрей Антоныч, мы должны оказать посильную помощь молодежному движению «Наши»!

Мы сидим в кают-компании на завтраке – я, зам и Андрей Антоныч.

Андрей Антоныч с утра не в духе, и я бы на месте заместителя помолчал бы, но «Остапа понесло».

– Вчера получено распоряжение из штаба флота!

Андрей Антоныч ест сушку. Мы уже съели все, что было на этот час в буфетной, так что догрызаем эти удивительные творения человеческой цивилизации. Во рту Андрей Антоныча сушка пропадает сразу. Он запивает ее чаем из гигантской кружки. На замовское воркование он пока никак не реагирует.

– Следует составить план мероприятий по организации встречи!

– Эти «Наши» что-то вроде нового комсомола, что ли? – вопрос старпома обращен ко мне.

– Движение «Наши» возникло в недрах… – вмешался было зам.

– В недрах, говоришь? – Андрей Антоныч бросает все это без тени насмешки, но я чувствую фронтальной своей частью, что этим дело не закончится.

– Тут важен патриотический настрой…

– Настрой, говоришь…

Андрей Антоныч пока немногословен, но все может измениться в одно мгновение. Я делаю вид, что выскребаю из сахарницы остатки сахара.

– Это не те патриоты, что вокруг эстонского посольства недавно плясали? – думаю, Андрей Антоныч спросил это у меня.

– Те.

– А до того они еще какие-то книжки очень вредные жгли, кажется.

– Да нет, Андрей Антоныч, по-моему, они их только рвали.

– Ну да это все равно. Комсомол уничтожает книжки, а потом у него истерика у ворот. Вот такая борьба. Теперь! Так чего они от меня хотят, Сергеич? Чтоб я их еще чему-то научил? Книжки, к примеру, они уже рвать умеют. По-моему, достаточно. Как считаешь?

– Андрей Антоныч, в распоряжении штаба…

– Ты мне тут штаб не плети… – обрывает его старпом, а я стихаю со своей сахарницей – началось. – Эта молодая безграмотная хунвейбинщина возникла не в штабе. У нас корабль отстоя. И мы готовимся к утилизации. Какую посильную помощь я им могу оказать? Отдать корабль на разграбление? Так у нас здесь грабить уже нечего! Плакатами они будут тут по отсекам трясти? Кто это там в нашем штабе на инициативу исходит? А, Сергеич? Эти «Наши» небось даже не знают пока, что они к нам уже едут? Я прав?

– Патриотическое движение… – попробовал зам вставить слово.

– Движение у них? Куда? Куда у нас может происходить движение? Они меня тут патриотизмом будут лечить? Или они у меня хотят им запастись, чтоб потом у ворот всей Европы благим матом орать? Зачем они сюда едут? А? Не знаешь? Тут жизнь, а не прокламация! Тут дерьмо, в котором мы все сидим по уши! Им что, дерьма не хватает? Они на асфальте! В столице нашей Родины должны тоской по этой самой Родине исходить, а у меня тут тундра! У меня молодежь делом занята, и как там е…тся ваши пионервожатые, она давно не помнит! Она служит! Что это за записной патриотизм? Патриотизм по случаю? Всех сюда через военкоматы, и у них сразу название поменяется! «Наши»! На мне обороноспособность одной, отдельно взятой воинской части! И я не паяц, чтоб плясать по команде! Я зверь другой формации! У меня тут совсем иной вой! Не шакалий! Учтите! Все!

В общем, «Наши» к нам не приехали.

Где-то они по дороге свернули.

Орденская ленточка

– Вот! Всем желающим надо раздать!

Зам в каком-то месте нарыл орденских ленточек по случаю праздника Великой Победы, и теперь я их должен всем желающим раздать.

Конечно, в первую очередь я напоролся на старпома.

– Что это? – мимо Андрей Антоныча на корабле муха не пролетит.

– Орденские ленточки. Зам велел всем желающим раздать.

Старпом повертел ленточку в руках, а потом вызвал в кают-компанию зама. Зам явился тут же. В приподнятом настроении.

Его настроение не укрылось от старпома.

– Сергеич! – обратился к нему старпом ласково, – это что такое?

– Праздник же, Андрей Антоныч! Акция проходит по всей стране.

– По всей стране стон стоять должен скорбный, а не праздник!

– Андрей Антоныч…

– Что «Андрей Антоныч»? Вы тут из всего готовы праздник слепить!

– Так Победа же…

– Победа была у Александра Македонского, когда он расколотил во много раз превосходящие его силы царя Дария! А при потерях девять к одному к лицу скорбь вселенская, а не праздник! Плакать все должны и поклоны в церкви класть по поводу утраты воинской чести и мастерства. Сокрушаться все должны и о народе своем печалиться. А вместо всего этого народу куски материи раздают, чтобы он, тот народ, где-нибудь их себе повязал. Это краб-декоратор, что ему ни дай, на себя обязательно напялит.

– Андрей Антоныч, но ведь это же как раз то, что вы говорите! Это память и солидарность с героями!

– Героев лучше учтите сначала, а потом, по всем полям собрав, в одну могилу сгребите.

Это если память вас всех мучит. И правду всем поведайте наконец. О том, как вы этих героев понаделали во время священной войны. И потом, Сергеич, ты же у нас человек военный. Ты военный или нет?

– Ну…

– А если ты военный, то должен трепетно относиться ко всяким военный атрибутам, а тем более к воинским званиям и наградам. Ордена не всем дают. В том их и ценность. Вот когда юбилейные медали всем стали раздавать, они обесценились и из наград превратились в форму одежды. А эта ленточка как раз и имеет отношение к званиям и наградам. А ее раздают направо и налево. Чтоб ее жители повязывали. А если твои жители ее на х…ю себе повяжут?

– Я, Андрей Антоныч…

– Ты, Сергеич, все ты! Своими руками. А головой мы не пробовали пользоваться? Вот и Саню ты из офицера превратил в раздатчика ветоши. Фетишизм – это болезнь, Сергеич! Заразная! Так что ленточки эти ты бабушкам на базаре отдай.

– Я…

– И кончено! Затихли и занялись делами боевой подготовки!

И мы затихли.

Я – в частности.

Булава

Мы в сидим в кают-компании – старпом, я и зам.

Андрей Антоныч дает мне последние указания насчет того, что сам он уходит в море на стрельбы, а мы остаемся с замом.

Старпом в приподнятом настроении, потому как привлекают его на стрельбы соединения. Стрельбы торпедные, и в них Андрей Антоныч жуткий дока.

Это у нас периодически случается, потому что на всем флоте осталось не так много людей, которые самостоятельно, не под белые рученьки, способны выйти в море на торпедную стрельбу.

Старпом берет на нее всех своих, а меня оставляет за себя, потому что я на корабле все еще исполняю обязанности помощника командира, медика, химика и вечного дежурного.

Старпом берет с собой молодого боцмана (он его там будет обкатывать), штурмана со штурманенком и Кобзева, чтоб тот от реактора не отвыкал.

– И Смирнова на корабль! – говорит Андрей Антоныч, а я киваю.

Смирнов – мичман-радист. Единственный представитель боевой части четыре.

– И заранее ему сообщи, – предупреждает старпом, – потому что если я от него посторонний запах учую, то возьму за яйца так, что они ему больше не понадобятся!

– Есть, Андрей Антоныч!

Смирнов у нас недавно. Пару раз он был навеселе, но повезло ему – до Андрей Антоныча это все не сразу дошло. А как дошло, он его сейчас же пригласил к себе и влил в него немного бодрости.

Старпом вздыхает.

– Может, флот и начнет возрождаться! Хрен его знает, конечно! – делится он с нами своими мыслями.

Зам, молчавший до этого, воспринимает эти слова как сигнал и немедленно начинает говорить. Зам у нас говорящий. И говорит он всегда бог знает что.

– Вот увидите, Андрей Антоныч, обязательно возродится!

Старпом подозрительно на него косится, после чего зам начинает частить со словами:

– Вот и в море корабли пошли! Принята программа на оснащение флота новой техникой. Вот и «Булава»…

– Что «Булава»? – засопел старпом.

– Уже стрельбы прошли. Неудачные пока, но все впереди!

– Неудачные.

– Ага!

Иногда зам наш что-то такое несет, что мне его даже жаль становится. Сергеич отчаянно трусит старпома и пытается эти свои чувства заболтать.

– Сергеич, – старпом терпеть не может пустую болтовню, поэтому заму сейчас достанется, – ты бы лучше людьми занялся. Ты когда у нас ходил и говорил с каждым о жизни и любви? Не помнишь? Вот и займись своим делом.

– Я…

– И не лезь в чужое! «Булава»! Хер по огороду тоже иногда летает! У них идет срыв за срывом, и конца этому барахлу не видно. И ты меня не зли. Займись младенцами. Ракетные пуски не дают ему покоя!

– Так «поле же приняло»!

– Поле! У нас однажды «поле» так «приняло», что ракеты потом в Норвегии нашли! Нет у нас ничего! Одни потуги! Я свечку попам поставлю весом в ведро, если у нас что-то новое появится! Стреляют они тремя ракетами и двумя корпусами, чтобы, значит, если у одних ничего не выйдет, то вышло бы у других. Два корпуса – одна стрельба! Ракетные стрельбы! Падает твоя «Булава» в точке залпа. ПАДАЕТ. Конечно, у нас успешной стрельбой считается та, когда ракета из корпуса вышла, а если она тут же в воду гакнулась, то это проблемы не нашей конторы. И не выводи меня из себя! Программа у него принята! Техника пошла! Куда она, на х…й, пошла? На воду спустили, шампанское кокнули? Оно не на поверхности плавать должно! Оно в море должно ходить! Десятилетиями! А оно только строится десятилетиями! И в луже, рядом с заводом, стоит! Без главной осушительной и трюмной магистрали! Новая техника! Ей в обед сто лет! «Булава» у него летает! Не летает она! И летать не должна! Потому что не летает булава! Она у Ильи Муромца на руке висит! Как назовешь изделие, так оно себя и поведет! Стрелы летают, а булава по башке бьет! Понял?

Старпом замолкает. На зама я не смотрю, потому что на нем лица нет. Жалкий какой-то.

Старпом наконец успокаивается, смущается, кряхтит. По всему видно, что он жалеет о своей вспышке и о том, что он напустился на зама.

– Ладно, Сергеич! – говорит он. – Чего-то я разорался. Извини.

Зам приободряется и выглядит уже не так затравленно.

– За народом приглядишь с Саней?

Он кивает.

– Саня!

– Я, Андрей Антоныч!

– Я на тебя надеюсь.

– Сделаем, Андрей Антоныч!

И пошел старпом наш в море.

А мы с замом опять остались на берегу.

Выделение людей

Как только Андрей Антоныч вышел в море на трое суток, так мне немедленно позвонили из дивизии и сказали, что я должен выделить десять человек с совковыми лопатами в поселок для разгребания груды щебня.

– Сколько человек? – спросил я на всякий случай, потому что мне показалось, что я ослышался.

– Десять человек со старшим!

– Так это уже одиннадцать?

– Что вам неясно? – начал деревенеть дежурный по дивизии. Но со мной этот номер не пройдет. Я недавно получил очередное воинское звание – капитан третьего ранга, и больше я ничего тут получать не буду. Так что я дежурному по дивизии ответил:

– Товарищ капитан первого ранга! У меня на корабле только вахта, старпом – в море с КБРом, то есть людей у меня уже года три как нет.

– Что вам неясно?

– Неясно, как я буду выполнять приказание выделить десять человек и одного старшего!

– Нет людей, выделите себя!

– Но я стою дежурным по кораблю. Прикажете оставить дежурство?

– Я вас снимаю с дежурства по кораблю! – раздался крик.

– Есть! – ответил я очень спокойно. Мы это почти каждый день проходим.

– А теперь, – все тот же крик, – берите на плечо лопату и следуйте в поселок!

– Есть взять на плечо лопату! – ответил я, после чего я сдал вахту помощнику и отправился в поселок.

Лопату, я, конечно же, прихватил с собой, положив ее на плечо, как мне и рекомендовал дежурный по дивизии. Но прежде чем отправляться на задание, я сделал запись в черновом вахтенном журнале, что, мол, такого-то числа во столько-то был снят с дежурства из-за того-то и того-то, после чего по приказанию дежурного по дивизии, выслушанного мной в присутствии помощника, дежурного мичмана такого-то и вахтенного центрального поста матроса этакого, взял на плечо лопату, как и было мне предписано, и отправился туда, куда и было указано.

Вот такая милая запись. Заму я доложил, конечно, чтоб потом не было вокруг тут рук плесканья.

Через десять минут я уже шел в поселок. Лопата – на плече. Капитан третьего ранга и лопата – запоминающееся зрелище. Все встречные только на меня и смотрят. Знакомые останавливаются и расспрашивают, а я им подробно объясняю, что иду разгребать щебень.

Так я шел километра полтора.

Перед самым поселком рядом со мной, завизжав, останавливается «Волга», и из нее выглядывает начальник штаба флотилии и контр-адмирал.

Я, переложив лопату на левое плечо, отдаю честь.

– Подойдите сюда! – говорит он.

Я подхожу и представляюсь.

– Почему вы с лопатой на плече?

Я объясняю, что снят с вахты дежурным по дивизии, после чего им же мне было приказано взять на плечо лопату и следовать в поселок, где мне предстояло разгребать щебень до обеда, а после обеда я должен идти и снова готовиться к заступлению на вахту.

– Вы надо мной здесь издеваетесь или же над службой? – строго спросил меня адмирал, после чего вместе с лопатой я был усажен в машину, которая завезла меня на гауптвахту.

В конце дня меня освободил Витька-штурман, вечный дежурный по гарнизону.

– Марш на корабль! – сказал он мне. – Распустились тут совершенно без меня! Бросили корабль неизвестно на кого! Молчать – в пи… торчать! Ишь чего придумали!

После этого я вернулся на корабль и опять заступил дежурным.

Через полчаса после заступления позвонил дежурный по дивизии.

– Выделить десять человек с лопатами в поселок на разгребание щебня! – услышал я от него, после чего я повернулся к помощнику дежурного и сказал:

– А где наша лопата?

О нем, о человеке

Эх, Русь, Русь! Встанешь поутру и выйдешь, потягиваясь, в поле. А там уже и косить пора – и пошел, пошел, плечом, плечом – раззудись, удаль молодецкая.

А тут и татары показались, далеко еще, но скоро налетят, изрубят, и бросает косарь свою косу, берется он за меч-молодец.

Ему бы в лес бежать со всех ног, а он за меч хватается. Татары-то стрелой сильны – издалека достанут.

Много воды утекло с тех пор, а только на Руси всегда так было: выходил в чистое поле только один человек, и этот человек и был тот самый воин.

Никого рядом с ним отродясь не случалось.

И бился он за свою страну, стране той совершенно неведомый. А если и падал он на землю сырую, то земля та быстро прибирала его кости белые – будто и не было его вовсе.

Патрикеев

А мне нравится ящик – свежие досочки, одна в одну, и пахнет хорошо. Он хорош как конечный продукт нашей цивилизации. Только не тогда, когда он в центральный пост влетает, потому что наверху его неправильно перевязали шкертом, стали опускать в люк, а он и вырвался.

В него, в этот ящик, обычно съестное какое-нибудь кладут. При погрузке продуктов.

У меня был матрос Патрикеев Дмитрий, который никак не мог пройти мимо того, что, по его мнению, лежит слишком плохо.

Каждый день что-то притаскивал. Особенно он электронные платы любил, потому что они красивые. Смотрел он на них как завороженный. И улыбка по его лицу бродила. Радовался он таким образом этим всплескам человеческого гения, воплощенным в такую красоту – там же все диодики и триодики цветными были – что твоя карамель.

Ну а ящики во время погрузки продуктов он затаскивал к нам в пост регулярно.

При погрузке же ящики движутся потоком, как живые. На всех палубах расставлены люди, они и передают их друг другу до самой провизионки, что в трюме третьего отсека помещается. А мой пост напротив лестницы.

И как только кто-то отвернется, так Патрикеев ящик и стибрит.

Открывается дверь поста, и в него сейчас же влезает ящик, а потом – счастливый матрос Дима.

– Что это? – говорю я ему строго, указывая на ящик.

У Димы на лице блаженство, и он мне:

– Тащ-щ ка! Ну чего вы, в самом деле? Ну, простокваша там, наверное. Вы же любите простоквашу!

– Дима!

– А мы возьмем только две баночки, а остальное – назад заколотим!

– Патрикеев!

– Вот вы опять – «воровство, воровство»! А в автономке же нет аппетита! И все зря только выбросят! А мы ее сейчас съедим. А в автономке не будем! Все равно же все наше! А тут – свеженькое! Я сам ее заварю. Вот увидите, будет вкусно!

– Матрос Патрикеев! Вам ваш начальник что говорит?

– Ну знаю, нехорошо воровать! Но, тащ ка, вдумайтесь – это же наше!

– А ну давай назад, «вдумайтесь»!

– А как же я теперь его назад отдам, что они скажут?

– Они скажут, что ты ящик свистнул, философ!

– Тащ ка! Я потом все отдам!

– Сейчас!

– Ну можно потом?

– Нельзя!

– Эх… – Дима огорчен и пока сопротивляется. – Все же воруют! Вон интендант домой вчера целый портфель тащил!

– Я те не интендант!

– Тащ ка! Ну что вы, в самом деле!

Ящик вместе с Димой уплывает назад в отсек. Именно в этот момент я, усмехнувшись, и думаю о том, что мне нравится ящик как конечный продукт нашей цивилизации.

Два дня на меня Дима дуется, а потом притаскивает какую-нибудь электронную плату и снова счастлив.

Норма

Блин! Я стою на второй палубе третьего отсека и чешу себе ту часть тела, что у всех нас называется затылком.

Автономка, тридцатые сутки, подводное положение. Тремя компрессорами снимается давление воздуха в лодке. Давление снимается уже час.

Я смотрю на кислородный газоанализатор.

Давление воздуха в лодке надо снимать регулярно, потому что в автоматике применяются воздушные клапаны, и при переключении они сбрасывают воздух в помещения подводной лодки.

Оттого и возрастает давление. Оно может дорасти до 890 миллиметров ртутного столба, а потом уже автоматика будет работать со сбоями. Вот поэтому и включают компрессоры. За час они снижают давление до 690, а потом – всплытие на сеанс связи и определение места, после чего из-под воды поднимается шахта ПВП (подача воздуха под водой) и через нее внутрь лодки засасывается воздух, а компрессоры все работают и работают – набивают наши баллоны ВВД (воздуха высокого давления).

Вот такая организация.

А на кислородный газоанализатор МН-5125 я смотрю потому, что эта зараза бурно реагирует на столь быстрое снятие давления тем, что у него стрелка падает просто на глазах.

Падает она до пятнадцати процентов кислорода. На самом деле кислород никуда не делся, просто у нас такой прибор.

А в техническом описании на это чудо техники написано, что оно «устойчиво работает и не реагирует на перепады давления» – вот сволочь!

А стою я здесь и жду, потому что сейчас мимо может пройти наш командир. Он как увидит это падение, его кондратий может хватить. Вот для этого я и стою – чтоб, значит, поддержать падающее командирское тело.

Причем объяснить что-либо командиру нельзя. Не поймет он. У него с арифметикой плохо. Мне кажется, даже если я ему доложу, что дважды два – четыре, он мне на это скажет: «Как четыре? Почему? Почему вы мне не доложили вовремя? Все тихушничаете здесь! Стоите! Все сами пытаетесь! А сами-то! Ни хрена не можете! Почему я только сейчас об этом узнаю?» – ну и так далее. Больной он у нас.

Я с группой командования вообще ни о чем не разговариваю. За десять лет я сменил четырех командиров, и всегда одно и то же.

Поэтому сейчас мой мичман Черняков Геннадий Константиныч пройдется и поставит все приборы на штатную проверку от ВСД (воздуха среднего давления). Там давление нормальное, и приборы придут в себя. Константиныч, собака, возится.

– Константиныч! Ты где там? – кричу я в глубь своего поста.

– Сейчас! Уже иду! Никто не видел мою отвертку?

Опять, мудак, свою отвертку потерял.

И вот я дождался – через переборку в третий перелезает командир. Он торопится на сеанс связи. Сейчас объявят «тревогу», и будет всплытие.

Командир, конечно же, увидел меня и повисшую стрелку моего газоанализатора.

– Что у нас с кислородом, начхим?

– Ничего особенного, товарищ командир!

– Как это «ничего», он же падает!

– Это давление снимается!

– Я знаю, что оно снимается! Почему у вас при этом кислород по отсекам падает?

Ну что ему сказать? И тут меня осенило:

– Товарищ командир, дело в том, что выброс дозаторов кислорода у нас приходится на среднюю палубу, а при снятии давления компрессоры забирают воздух именно с нее – у нас же захлопки не справляются, и мы открываем переборочные двери, а они все на средней палубе. Вот с нее весь кислород и забирает. Компрессор.

В глазах командиру немедленно тухнет зловещий огонек. Неужели до него дошло?

– Что нам делать? – говорит он поникшим голосом.

Фу! Вот ведь как! Объясни я все, как оно есть, – и на меня наорали бы, а тут хуйню какую-то сказал – и такое взаимопонимание!

– Ничего не надо делать, товарищ командир! – сказал я с большим человеческим достоинством в голосе. – Установка справится. Все придет в норму через пятнадцать минут!

– Доложите через пятнадцать минут! – бросил мне на ходу командир.

– Есть! – ответил я.

Когда командир исчез в центральном, я вошел на свой пост. Константиныч все еще искал свою отвертку.

– Где ж она? Только что здесь была!

– Меня чуть не кастрировали сейчас из-за твоей отвертки! – набросился я на него. – Хоть раз в жизни можно все сделать заранее?

– Есть! – заметался мой мичман. – Уже нашел!

– У нас пятнадцать минут!

– За десять все сделаю!

Через пятнадцать минут я доложил командиру, что кислород мной приведен в норму.

Начальник штаба

Начальник нашего штаба Никита Иванович Протасов по кличке Бывалый, опытный моряк, подводник и гроза морей, без шила не мог. Выпивал по графину в день.

«Как это?» – спросите вы, на что мы вам ответим: «Так это!» – «Неужели он после этого был жив и здоров?» – это снова вы. – «Конечно!» – это снова мы. – «Так ведь это же чистейший спирт?» – «Ну!» – «Два литра!» – «Ну!» – «Каждый день?» – «Ну!»

И после этого он успешно руководил нашим штабом. Он даже шутил иногда. Вызовет кого-нибудь в центральный пост в подводном положении и начинает шутить.

Сначала он говорит ласково, а потом вдруг как рявкнет, а потом – опять ласково.

После чего ему и наливали графин.

А однажды мы у пирса стояли, и он к нам прибыл проверять нашу готовность к выходу в море. Ему тут же налили, и он немедленно выпил. Чуть-чуть.

Потом он еще выпил, и опять – чуть-чуть.

Потом еще.

Через два часа, пока шла проверка, он осилил весь графин, после чего он рухнул навзничь.

Как олень, задевая за стенки рогами.

А вокруг сейчас же забегали-забегали:

– Доктора! Доктора!!! И кислород!

Прибежал доктор и кислород – а он не очнулся. Лежит, дышит – слюни, сопли.

«Скорая помощь» тут же примчалась на пирс, после чего его начали вытаскивать из лодки, а он грузный, большой – еле на носилки поместился.

Поместился, а потом его к ним привязали – и в люк центрального, вертикально вверх начали запихивать. От волнения не сняли трап, поэтому и запихивали с болью в сердце.

Потом выпихнули его назад и сняли трап.

Без трапа он прошел легко, но в боевой рубке все вдруг поняли, что поднимают его ногами вверх, а надо – головой.

– Ногами только же покойника выносят! Что вы делаете?!!

И тут все поняли, что они делают, и что делают они что-то не то, и начали его прямо в боевой рубке разворачивать. Вы никогда не разворачивали носилки с телом в боевой рубке атомного ракетоносца?

Это что-то. Тело своей головой прошлось по всем выступам, механизмам и приборам. Причем не один раз. Отбив себе все на голове что можно, оно – тело – заняло наконец подобающее случаю вертикальное положение головой вверх и вперед, после чего его вынесли на поверхность.

Там уже ждала машина «скорой помощи», которая и умчала его в госпиталь.

Вы думаете, после этого он бросил пить?

Бросил.

Не пил целых два дня.

Домой

Я люблю запах моря. Он забирается в ноздри, щекочет, попадает на нёбо, на язык, заставляет вдохнуть поглубже, а потом еще и еще, и вот уже рот наполняется слюной.

Он вкусный, я дышу им жадно и никак не могу надышаться.

Этот запах из моего детства, когда на море волнение, а я в Баку, на бульваре, и иду, и иду по эстакаде, уходящей в море. Вот сейчас волна ударит в ее основание и, взметнувшись, взлетев вверх над ней метра на три, на четыре, с силой рухнет на ее поверхность – и все это в метре от меня. Тогда замирает душа, и хорошо ей, хочется дышать.

А в автономке раз в сутки при всплытии на сеанс связи и определение места поднимается шахта ПВП (подача воздуха под водой). В нее внутрь подводной лодки немедленно начинает поступать воздух. Он необходим для пополнения запасов ВВД.

В это время все становятся к грибкам вентиляции и дышат, дышат – никак не надышаться. Потом от свежего воздуха будет болеть голова, но кто об этом в тот момент думает? Все только вдыхают.

Пришли с моря – на пирсе все ходят радостные, воздух пьянит. Он пахнет гнилыми водорослями и рыбой, что набилась где-то там, под водой, в пространство между легким и прочным корпусами и умерла. Все равно – это самый лучший воздух на свете. Мы по нему соскучились.

А потом ты идешь домой, и если вокруг лето, то пахнет морем и цветами – тундра цветет. Шаги твои очень неуверенные, небыстрые, и ты все вбираешь в себя этот воздух – никак тебя не унять. Дорога идет в гору, дыхание твое учащается, ты слышишь, как бьется твое сердце, идешь медленнее, с усилием припадая на каждую ногу; а потом – с горы – ноги движутся сами, быстрей, не слушаются – отвыкли ходить. А вот ты и дома – чай, жена щебечет чего-то, ужин – смешная. Здесь все смешные, и на тебя нападает смех – ты смеешься, смеешься – от ерунды, а потом и любовь, море любви.

А утром – голову не оторвать от подушки.

В твоем организме включился другой обмен – теперь все тело будет болеть.

Будут болеть колени, лодыжки, спина, плечи – ты дома.

Ну ничего, ты отлежишься…

Контрольный выход

– Господи, как хорошо!

Лодка только что пришвартовалась. Пришли из автономки. Лето, солнце, воздух – дышится-то как! Все толпятся, на пирсе, на пирсе – улыбки, в основном глуповатые.

– Здорово дышится!

– Что?

– Здорово, говорю, дышится!

– А… да, хорошо!

Толпа – все вывалили, шляются. Скоро отпуск, все рады.

– Нет!

– Что значит «нет»?

– Не будет отпуска.

– Как это?

Разговор этот происходил по дороге из штаба дивизии на следующий день. Помощник отправился в штаб, чтоб подготовить все документы на отпуск, но вернулся он оттуда с совсем другими новостями.

– Что значит «нам не будет отпуска»?

– Это значит, что нас посылают в море.

– Как в море?

– Так! Только что пришло из штаба Северного флота: лодку срочно сняли с похода из-за негерметичности ракетной шахты…

– И при чем здесь мы?

– Ты можешь дослушать?

– Да!

– Лодку сняли, а заменить ее некем. Летит график цикличности. Поэтому сейчас срочно выпихивают в море лодку соседней дивизии.

– Так, и что?

– А экипаж, что держит сейчас эту лодку, нелинейный, то есть он не в линии, улавливаешь?

– Ну улавливаю, и что?

– То есть он не сдал задачи, и вот так просто, по-срочному, в море отправиться не может.

– Ну, значит, берется другой экипаж из этой же дивизии…

– И что дальше?

– Он принимает у них лодку…

– Отлично, только нет никакого экипажа из соседней дивизии. Есть наш экипаж, который через восемь суток должен уйти в автономку. У нас восемь суток. Одни сутки на прием корабля. Потом проходим размагничивание. Трое суток на контрольный выход. Двое суток на загрузку до полных норм и сутки на проверку штабом флота нашей готовности к боевой службе. Вот только проверять нас нечего, потому что они заранее уже решили, что мы готовы, так как мы – отработанный экипаж и только что пришли из автономки.

– Правда, что ли, или ты меня разыгрываешь?

– Что ли правда! Все стало ясно только что. Командир уже в дивизии. Получает инструктаж у своего лучшего друга – начальника штаба. Он, кстати, с нами на контрольный выход идет.

– А как же межпоходовый ремонт?

– А он по документам уже давно сделан.
– А фактически?..
Прием корабля на следующий день. Все командиры боевых частей только что доложили командиру о беглом осмотре материальной части. Ремонт сделан только на бумаге. За что ни берешься – все не работает. – Как же мы в море на ней пойдем? – вопрос этот задал самый тупой из офицеров – им оказался заместитель командира корабля.

– Навались, славяне, навались!

После приема корабля как-то совсем позабыли о том, что на корабль перед контрольным выходом надо кое-что погрузить. А «кое-что» – это шестнадцать баллистических ракет, торпедный боезапас до полных норм, потом масло турбинное, воду, воздух…

Кстати, из всех компрессоров работает только один.
И выяснилось это только на контрольном выходе.
– Как один?

– Так, товарищ командир!

– Что ж вы раньше молчали?

Лодка уже в полигоне боевой подготовки. Она только что всплыла в позиционное положение, продув среднюю группу ЦГБ. А носовые она намеревалась продувать, используя воздуходувку.

– А воздуходувка в строю?

– Пока да!

– Что значит «пока»?

– Товарищ командир! – командир БЧ-5, доложивший все это, проявляет ангельское терпение. – Я же вам все это докладывал еще при приеме корабля.

– Да, но тогда…

– Но тогда вы сказали, чтоб я все это устранил. Но я не могу устранить то, что за сорок пять суток не сделал экипаж, который должен был сделать на этой лодке межпоходовый ремонт. Я не могу сделать то, что должно делаться сорок пять суток, за полчаса.

Этот разговор происходил в присутствии начальника штаба дивизии. Происходил он в боевой рубке корабля, в которой и находились командир корабля, начальник штаба и командир БЧ-5.

А находились они там потому, что над водой штормило, и чтоб никого не смыло за борт, все управление с мостика было перенесено в боевую рубку, для чего сначала подвсплыли на тридцать метров, потом вытащили из-под воды перископ, мазанули им по горизонту, установили, что вокруг не меньше пятнадцати целей, и все они – рыбацкие сейнеры, потому что идет путина, треску они ловят, суки, и им плевать на закрытие района. Они забегают в район с тралом, а потом выбегают из района, выбирая трал.

А лодка мечется между ними в шторм.

А тут еще пришло время пополнить запасы ВВД, но пополнять их они теперь сутки будут, потому что у них в строю только один компрессор – вот такие дела.

– Как же мы в автономку пойдем? – спросил командир.

– Товарищ командир, это вы меня спрашиваете? – а это уже спросил командир БЧ-5.

Этот командир БЧ-5 вовсе не был сумасшедшим. Просто отчаялся человек и выложил командиру все, что было у него на душе.

– А что у нас еще не работает? – это опять командир. Похоже, он только что начал осознавать, на чем же он собрался в автономку идти.

– Я же вам докладывал…

– Но вы же мне тогда сказали: «Есть!» – командир временами все еще не верит своему счастью.

– А что я мог сказать, товарищ командир, на то, что вы приказали мне все это устранить? Все в курсе того, что мы на этой лодке идем в море на одном честном слове. Штаб – в курсе, Северный флот – в курсе, Москва – в курсе.

Командир выглядел довольно жалко.

– Хорошо, в присутствии начальника штаба еще раз доложите о состоянии материальной части – вялая попытка прийти в себя.

– Компрессоры не в строю. Надо кольца менять, а это работа не на один день и не в море. То есть в море сейчас мы с одним компрессором, и ВВД мы будем пополнять сутки.

– Что еще?

– На правом валу надо подшипник менять.

– То есть вы застопорите мне линию вала?

– Пока не поменяем подшипник. Если он у нас рассыплется, товарищ командир, то тогда… как бы мы тогда весь вал не поменяли.

– Хорошо, еще что?

– Батарея старая.

– Что еще?

– Второй запор по вдувной вентиляции…

– Что второй запор?

– Плохо закрывается.

– И что?

– Надо регулировать.

– Что еще?

– Остальное по ходу дела.

– То есть нас ждут сюрпризы?
– Нас ждут сюрпризы, товарищ командир.
Как только они остались вдвоем с начальником штаба, командир немедленно на него напустился:

– И ты все это знал?

– Ну, вообще-то я начальник штаба, и вам, товарищ командир, так обращаться ко мне не положено. Что значит «ты знал»?

Начштаба говорит все это, наблюдая в перископ за целями, он еще и успевает подавать команды в центральный пост насчет изменения курса:

– Поворот вправо на курс сто двадцать градусов!

– Есть поворот вправо на курс сто двадцать! – репетовал центральный.

– Хватит кривляться, товарищ начальник штаба! Мы же за одной партой сидели! И одно училище, между прочим, заканчивали в один и тот же год!

– Между прочим, между дрочим, – задумчиво тянет начштаба, не отрываясь от перископа.

– Друг детства!

– А вот это ты прав! – начштаба ни на секунду не выпускал из вида обстановку вокруг. – Друг! Можно сказать, даже детства! Что творят! Что творят, мерзавцы! А? Нет, ты посмотри, что они творят!

– Видел я, что они творят! Как я на боевую службу пойду?!!

– Пойдешь! Еще как пойдешь! В академию же хочешь? – начштаба все еще в перископе. – Вот и пойдешь. Родина прикажет – и не на таком дерьме пойдешь! А как вы хотели? И рыбку съесть, и не оступиться? Центральный!

– Есть!

– Что там с ВВД?

– Пополняем!

– Вот видишь, пополняют. Командир БЧ-5 начал работу с подшипником?

– Нет еще!

– Он что, ждет особого приглашения?

– Есть!
– Вот видишь, сделают сейчас тебе и подшипник. Все сделают. Но не сразу. А сразу ты мучиться будешь.
Командир зашел в каюту к командиру БЧ-5. Механик сидит у стола. На столе его рабочая тетрадь. При входе командира механик встает со своего места. Командир знаком показывает, что он может сидеть. Сам он садится рядом и говорит:

– Владимир Владимирович, а теперь расскажите, что там с подшипником.

Механик заметно нервничает, он чувствует, что командиру кажется, что механик что-то недоговаривает. Командир смотрит в пол.

– Ну? Так что там? – командир.

– Подшипник скольжения у нас установлен на валу.

– Я понимаю. Что с ним случилось?

– Сейчас, товарищ командир, расскажу. Подшипник состоит из двух вкладышей – верхнего и нижнего. Один скользит по другому. Для смазки подается масло. Масла должно быть не меньше и не больше – за этим следят.

– Так, и что?

– Поскольку мы эту лодку принимали за один день, то все охватить было невозможно.

– И что?

– Если масла не хватает, то подшипник начинает греться. На пульте выпадает сигнал о повышении температуры.

– И что потом?

– Потом на нижнем вкладыше у нас баббит – свинец, олово – и от температуры он плавится.

– И этот слой баббита вы собираетесь менять?

– Да. Для этого снижаем обороты, останавливаем линию вала, берем ее на ленточный тормоз и разбираем подшипник.

– Не меняем, а разбираем?

– Сейчас я расскажу.

– Хорошо, слушаю.

– Снимается верхний вкладыш, потом, проворачивая линию вала вручную, снимаем нижний вкладыш.

– А линию вала от провисания вы поддомкратите?

– Так точно! Раздвижными упорами.

– Хорошо, что потом?

– Потом зачищаем линию вала крупной наждачкой до зеркального блеска. Готовим поверхность.

– А вкладыши?

– Нижний я нагрею на камбузной плите. До этого шаберами сдираем баббит, зачищаем поверхность до блеска, одновременно с этим расплавляем новый баббит – у меня есть запас – и заливаем его на горячий вкладыш. Я все сделаю аккуратно.

– Что потом?

– Шлифуем и пробуем вставить подшипник на место.

– Пробуем?

– Все встанет как положено, товарищ командир.

Командир с сомнением посмотрел на командира БЧ-5:

– До базы дотянем?

– Должны.

– Должны или дотянем?

– Мы дойдем до базы, товарищ командир, а там уже подшипник доведем до ума.
– Пока он нас доведет до ума. Хорошо, делайте.
А в боевой рубке в это время – то «Право руля! Курс шестьдесят!», то «Лево руля! Курс тридцать!» – лодка мечется между сейнерами. – Давай, ласточка, давай! – шепчет начштаба, не отрываясь от перископа. – Эти суки, сейнеры, так и лезут! Так, понимаешь, и лезут! Суки!

В корме останавливается турбина правого борта.

– «Стоп, турбина!» Линию вала на ленточный тормоз!

Доклад командиру в центральный пост:

– Товарищ командир, «стоп, турбина», линия вала правого борта на ленточном тормозе!

– Есть!

В корме.

– Ну что, славяне, начали!

Осторожно снимается кожух, сливается масло. Подшипник весь в масле, горячий. Снимают верхний вкладыш. В отсеке много народу – командир БЧ-5, комдив, турбинисты. Командир БЧ-5:

– Кто готовит раздвижные упоры?

– Я!

– Чтоб заранее все было раскручено и подготовлено.

– Есть, все промерил.

– Проворачиваем, проворачиваем, не стоим!

Старшина команды хватает устройство для проворачивания линии вала вручную, приговаривая:

– Сейчас! Все будет в лучшем виде! Асланбек! – подзывает он матроса.

– Я!

– Иди сюда и смотри.

– Смотрю, тащ ка!

– Вот это устройство берем и бережно, Асланбек!

– Я!

– Бережно!

– Бережно, тащ ка!

– Вра-щщщаем! – лицо от напряжения багровеет. – Бережно!

– Бережно, тащ ка!

Все напряжены. Осторожно проворачивая линию вала, они снимают нижний вкладыш, приговаривая:

– Приварился, черт!

– Давай отверткой, помогай!

– Никак!

– Еще! Выколоткой! Помогай!

– Сейчас!

– Кувалду! Кувалдой!

– Сейчас!

Кувалдой, отверткой – всем миром – отодрали наконец нижний вкладыш.

– Есть! – радости нет конца, отодрали.

– Раздвижные упоры!

Раздвижные упоры мгновенно ставят под линию вала, чтоб не провисла.

Нижний вкладыш командир БЧ-5 почти торжественно несет на камбуз. А линию вала уже зачищают наждачкой.

– До блеска, Асланбек!
– До блеска, тащ ка!
– Мы еще с лодкой должны поработать, а она на связь не выходит. Центральный! – начштаба весь на нервах.

– Есть!

– Что там у акустиков?

– Есть! Сейчас запросим.

Через секунду:

– Акустики приглашают вас в рубку, товарищ капитан первого ранга.

Начштаба передает перископ вахтенному офицеру, а сам с командиром спускается в рубку акустиков.

– Ну, – говорит он при входе в рубку, усаживая акустика, пытающегося встать при входе начальства, – что там с нашим «вторым»?

– Тут с нами не наш «второй», а кто-то еще разговаривает.

– По ЗПС?

– Так точно!

– По нашей секретнейшей звукоподводной связи? – начштаба берет наушники, надевает их и слышит, как ему кто-то говорит:

– Здравствуй, Иван! Мы только что отработались по выходу в торпедную атаку.

– Это кто у нас такой? – начштаба снял наушники, и вопрос его адресован акустикам.

– Судя по шумам, англичане. Английская многоцелевая подводная лодка. Только что обнаружили.

– Они на нас уже в торпедную атаку вышли, а вы их только что услышали? Так, хорошо, давай я им отвечу.

Начштаба берет микрофон и отвечает:

– Привет, Джон! Давно ждем, пока ты закончишь свою торпедную атаку. Для отработки твоих орлов готов еще сутки болтаться тут под перископом.

– Спасибо! – тут же пришел ответ.

– Черт знает что! – говорит начштаба. – По нашей связи с нами говорит враг на чистом русском языке. Было бы глупо отвечать ему по-английски. И потом, я по-английски в последнее время не говорю.

В центральном посту раздаются звонки, и:

– Аварийная тревога! Поступление воды в четвертый отсек через крышку дистанционного устройства удаления контейнеров!

Начштаба и командир одним прыжком из рубки акустиков выпрыгивают в центральный пост.

– Что там?

– Четвертый! Что у вас? Где комдив три? Командир дивизиона живучести в отсеке?

– Так точно!

– Как обстановка?

– При удалении контейнеров что-то попало под крышку!

– Много воды?

– Нет! Справимся!

Через секунду:

– Четвертый!

– Есть!

– Как обстановка?

– Течь устранена! Крышка закрыта!

Центральный:

– Отбой аварийной тревоги! Боевая готовность «два», второй смене заступить!
– Ну вот видишь, какие у тебя орлы! – начштаба обращается к командиру. – Не успели тревогу объявить, а они уже все устранили.
На камбузе у плиты командир БЧ-5 и кок. Кок:

– Вы мне только плиту не замажьте.

– Сковородки давай, не замажу!

– Сейчас! – кок суетится. – Сейчас! Вот!

– Мне две сковородки надо!

– Две?

– Одна для вкладыша, другая для баббита!

– Для баббита? Сейчас!

Есть сковородки.

– Ну, Александр Николаевич, – говорит БЧ-5 коку, – начали, помолясь! Пошли нам, Господи, удачу! Начали!

– Только вы мне плиту…

– Цела будет твоя плита! Встань тут, помогать будешь.
– Помогать? Уже встал.
Начинается процесс. Они греют вкладыш, предварительно содрав с него старый баббит, потом полируют, а кок в это время стоит над сковородой с баббитом.

– Как там баббит? – спрашивает его механик.

– Греется!

– Как только нагреется, так и готовься его заливать!

– Куда?

– На место, куда ж еще!

Баббит осторожно, в несколько этапов, заливают во вкладыш, придерживают с краев, чтоб не пролился, потом дают остыть, потом полируют. Вкладыш горячий, полируют, обжигаясь.

– Горячий!

– Дай остыть!

– Некогда! У нас два часа всего!

Через два часа нижний вкладыш с новым баббитом, отполированный и все еще горячий.

– Как же его нести?

– Асбестовые рукавицы возьми.

– А может, так на сковороде и понесем? По дороге немного остынет.

– Может, и на сковороде. Тяжеленный. Сантиметров сорок в диаметре.

– Как там замена подшипника? – начштаба спрашивает у вахтенного центрального.

– Еще не докладывали. Сказали, что на два часа работы.

– Ну и не будем их дергать, – начштаба сейчас же возвращается к командиру: – Меня больше беспокоит этот англичанин. Что-то тут не так. Надо нам опять в рубку идти. Что-то не так. Этот хер нас с тобой отвлекает. Тут еще кто-то должен появиться, а мы стеснены в маневре, не очень повертишься. Акустики!

– Есть!

– Есть еще кто-нибудь?

– Пока никого!

– Куда делся англичанин?

– Ушел от нас на границу района.
– Что-то тут не так.
– Товарищ командир! – к командиру подошел командир БЧ-2, ракетчик.

– Ну?

– Разрешите, товарищ командир… – ракетчик мнется, ему хочется остаться с командиром с глазу на глаз, а тут начальник штаба.

– Говорите при начальнике штаба. Он в курсе всех наших бед.

– Тогда, товарищ командир, нельзя ли в штурманской рубке?

– Отчего же! – все втроем перемещаются в штурманскую рубку.

– Штурман, – говорит командир, – погуляй пять минут!

Штурман выходит.

– Ну? Что стряслось?

– Товарищ командир, у нас забортная вода поступает в шахту номер шесть.

– Когда это выяснилось?

– Только что.

– А можно конкретней? Как быстро поступает? Что вы сделали? Что вы предлагаете сделать?

– Мы с помощью шланга сливаем воду в трюм.

– Большая течь?

– Судя по тому, что сливается, не очень, но если не сливать…

– Я понимаю. Если не сливать, то ракету раздавит, как только мы погрузимся. С погружением объем воды только возрастет. Вы в курсе?

– Я понимаю, товарищ командир.

– Вот видишь, – в разговор вступает начальник штаба, – абсолютно все всё понимают. Приятно работать.

– Это не лодка. Это плавучая катастрофа. Это тоже было известно штабу? – вопрос обращен начальнику штаба.

Тот пожимает плечами:

– То, что выяснилось сейчас, а не в море на глубине сто метров, – это подарок судьбы, – говорит начштаба. – А вы небось сначала грешили на датчик? – последний вопрос был адресован ракетчику.

– У меня была уже такая ситуация, так что я сразу подсоединил шланг.

– Ну вот видишь, – начштаба сразу переключился на командира, – видишь, какие у тебя подготовленные люди, и шланг и у него есть, и подсоединил он его тут же.

– Значит, так, – начштаба перестал ерничать, – по приходе ракету из шахты долой, выгружаем, и по решению флота или вместо нее загружаем тебе муляж, и ты с ним и со шлангом в автономку, или…

– Или?

– Или отставят тебя от автономки, в чем я лично очень сомневаюсь. Героизм одних почти всегда преступление других. Хорошей жизни никто не обещал. Из конфеты несложно сделать дерьмо, а вот из дерьма конфету… Похоже, вы будете делать из дерьма конфету. Так, ракетчик, при каждом погружении чтоб стоял человек и все время докладывал, как там дела с поступлением воды. Это понятно?

– Так точно!

– Провороните, и от нас всех тут мокрого места не останется. Взрыв ракеты в шахте – это не забывается. В лучшем случае азотная кислота пойдет в отсек, а этот окислитель из противогаза слизь делает заодно с лицом, а за ней и горючее пойдет. Мало не будет.

– Ясно!

– Ну, вперед, если ясно! Хотя погоди, пойдем посмотрим на твой шланг.

Все идут в четвертый отсек.

Не успели они налюбоваться на то, как вода сливается из шахты в трюм, как из «каштана» донеслось:

– Четвертый!

– Есть, четвертый!

– Начальник штаба есть?

– Есть!

– Товарищ капитан первого ранга!

– Да!

– Вас акустики приглашают в рубку!
– Ну, – сказал начштаба, глядя на командира, – пошли. Чует мое сердце, что к нам еще гости пожаловали!
В рубке акустиков тесно. Все слушают.

– Ну что? – начштаба не терпится.

– Слабый шум винтов надводного корабля. Миль двадцать.

– На горизонте. Какая скорость?

– Тридцать узлов.
– Так он через полчаса у нас под боком будет. Можете классифицировать?
– Крейсер УРО.

– Американцы?

– Американцы.

– Ну вот и гости. Сейчас он что-нибудь придумает и войдет в район. А потом будет гонять нас, как вшивого по бане. Что у нас в ВВД?

– Еще бы часа три.

– Нет у нас трех часов. Что с подшипником?

– Меняем.

– «Меняем», – начштаба командиру. – Пошли в рубку.

В рубке все то же самое – маневры, маневры, маневры в надводном положении.

– Целей – море! Через каждые пять минут мне доклад, что там у нас с подшипником. А пока его делаем, то и ВВД бьем. Быть готовыми к тому, что сейчас к нам сюда ввалится крейсер, и мы вынуждены будем срочно погрузиться. Где связист? Связиста в рубку.

– Разрешите? – в рубке появляется связист – командир БЧ-4.

Начштаба ему с порога:

– Есть квитанция на последнее донесение?

– Никак нет!
– Черт знает что! Подготовьте еще одно: в районе работает английская подводная лодка и американский крейсер УРО. Просим очистить район. Интересно, как они его будут очищать от крейсера? Очень хотел бы на это взглянуть.
Через перископ начштаба видит крейсер – тот появился как по-волшебному. Крейсер застопорил ход и лег с дрейф. – Сейчас он придумает что-нибудь. Влез в район боевой подготовки, должно же у него быть прикрытие. А-а-а… вот потихонечку и прикрытие появляется. Флаги он вывесил: «Потерял управление, прошу соблюдать осторожность». Связиста сюда!

– Есть! – связист тут же поднялся в рубку.

– Есть квитанция?

– Есть!

– Чего там?

– Они сообщают, что по данным разведки крейсер и подводная лодка находятся от нас на расстоянии суток пути.

– На расстоянии, говоришь? Эти сутки пути я теперь в перископ наблюдаю. До них и сорока кабельтовых нет. Центральный!

– Есть!

– Что с подшипником?

– Делают!

– У них десять минут! Если не управятся, Папа Римский им будет подшипник делать!

– Есть! Передаем!

– Центральный!

– Есть!

– Прекратить пополнение запасов ВВД!

– Есть прекратить пополнение запасов ВВД!

– Приготовиться к погружению!

– Есть приготовиться к погружению!

– Товьсь на быстрой!
– Есть товьсь на быстрой!
Начштаба неотрывно смотрит в перископ и жует сухари. Ему нельзя отлучаться. Командир рядом. Командир:

– Сходи нормально поешь!

– Не могу. Крейсер начал движение!

– Дрейфует?

– Ну да! Центральный!

– Есть!

– Лево руля, курс семьдесят!

– Есть лево руля, курс семьдесят!

– Он на нас наваливаться будет, вот увидишь! В гальюн по малой нужде уже полчаса хочу! Центральный!

– Есть!

– Пустую банку из-под сухарей срочно в рубку!

– Есть!
– Писать будем в банку.
И началось. Крейсер увеличил ход и начал обходить лодку так, чтобы он все время оказывался у нее с правого борта. Пользуясь преимуществом в ходе, он прижимает лодку так, что она вынуждена отворачивать влево, кружась на месте.

Начштаба и командир мокрые и злые.

– Что творит, сволочь! Он у меня справа, и я должен уступить дорогу, а он наваливается, а я погрузиться не могу. Центральный!

– Есть!
– Что с подшипником?!!
Подшипник несут через все отсеки на сковороде. Несет самый сильный парень, его страхуют при переходе через переборочные двери. Перед люком вниз вкладыш берут асбестовыми рукавицами и опускают вниз к валу.

– Остыл?

– Остыл. Почти. Времени нет. Медленно. Проворачиваем вал.

Медленно проворачивается вал, на него сажается нижний вкладыш.

– Про зазор не забыли? Вкладыш остыл?

– Остыл!

– Зазор между линий вала и постелью три десятых миллиметра!

– Не забыли! Все в лучшем виде!

Есть! Поменяли. Сидит подшипник на валу.

– А теперь все взад! Дрова в исходное! Верхний вкладыш, кожух, масло! Линию вала в исходное!
– Есть!
– Что с подшипником?!!

– Готово, сменен!

– Ну слава тебе господи!

Через два часа пота и работы командир БЧ-5 выглядит как именинник.

– Товарищ командир! – лицо его сияет. – С подшипником закончили!

– Как линия вала?

– Обороты, товарищ командир, на ней самые малые, и до базы дойдем, а там разберемся.

– Хорошо! – по всему видно, что командир доволен механиком.
Тот и сам собой доволен – это все равно что коня на скаку подковать.
– Приготовиться к погружению!

И тут, прерывая всех, вызов из шестого:

– Центральный!

– Есть!

– Второй запор по вдувной не управляется!

– В каком он положении?

– Открыт!

– Рубка, центральный!

– Есть!

– Второй запор по вдувной не управляется в открытом положении!

– Вот и приехали! В рот ему компот!

– Товарищ командир! – в рубке командир БЧ-5.

– Ну?

– Второй запор по вдувной!

– Знаю!

– Не управляется в открытом положении!

– Знаю! Нас через пять минут пропорют. Столкнемся. У тебя пять минут!
– Есть! – БЧ-5-й скатился вниз.
В шестом от людей тесно. Все смотрят, как под подволоком старшина команды трюмных ключом разбирает второй запор. У него от напряжения пот течет по лицу. Все следят за каждым его движением. Рука соскальзывает, он роняет ключ, ему тут же подают новый.

В отсек влетает командир дивизиона живучести.

– Что с запором? Артюха! – кричит он с порога старшине команды. – Что там?

У Артюхи пот течет ручьями.

– Жарковато тут под подволоком чего-то! – говорит он.

– Я тебе говорю, что с запором?
– «Что-что»! Что! Если смазку не пробивать! Годами! Интересно, как они ремонт тут делали, суки! – тужится Артюха, работая ключом. – Вот не пробьешь! Смазку! И что может быть с запором? Ничего особенного. Может, вал, или шатун, или плечо, тяга, а может, и палец! Вал разболтался и образовался люфт! Вот и заклинивание! «Что с запором»? Ничего! Сейчас! Имейте терпение!
В центральном.

– Сколько до крейсера! Дистанция?

– Десять кабельтовых! Дистанция сокращается!
– Лево руля!..
В отсек врывается командир БЧ-5. Он только что с подшипником разобрался, а тут – новая напасть.

– Что с запором? Артюха! – кричит он с порога.

– Сейчас! – кричит Артюха, продолжая откручивать и разбирать. – Всем хочется знать, что с нашим запором! Не терпится всем! Просто зудит!

– Если б я имел коня, вот это был бы номер, – бормочет Артюха, работая ключами. – А если б конь имел меня, то я б, наверно, помер…

В отсек влетает старпом:

– Что с запором? Артюха! Ты чего там делаешь? Что он там делает?!!

– Твою ж мать! Загораю я здесь! Под южным солнцем, три бога душу мать! – шепчет высоко под подволоком Артюха. – Всем интересно, что я тут делаю? Слонам яйца кручу! Сейчас! Открутить-то дайте!

– Не мешайте ему! – немедленно набрасывается старпом на всех. – Чего вы тут стоите? Почему тут столько народу? Владимир Владимирович! ЗИП ему приготовили? А? Все стоят и смотрят! Где запчасти этого проклятого запора? А кто будет готовить ЗИП? Откройте все и держите наготове. Артюха, как там?

Немедленно все бросаются открывать ящики, готовить ему запчасти.

И тут открывается переборочная дверь, и в нее влетает зам командира:

– Что с запором? Артемов!

Артемов весь в масле, в мыле, в глазах ярость:

– А ХРЕН ЕГО МАМУ ЗНАЕТ!

Старпом немедленно нападает на зама:

– Николай Васильевич! Только тебя здесь не хватало!

– А что, – зам тушуется, – спросить уже нельзя?

– Уже спросил! Стой и не дыши! Без тебя тут! Воздуху не хватает!

Артюха разобрал наконец:

– Палец! Заклинило! Сейчас оторву! Вот! Нужен новый палец!

– Палец! – орет старпом. – Дайте ему палец!

Кто-то уже нарыл палец в ЗИПе, протягивает его – и сейчас же десятки рук передают палец Артюхе, тот смотрит на него с сомнением:

– Не тот! – говорит он.

– Другого нет!

– Тогда этот укоротить и обточить, как этот! Пять секунд! Время пошло!

Комдив дивизиона живучести одним прыжком оказывается у «каштана»:

– Десятый!

– Есть, десятый!

– Токарный станок подготовить к работе!

– Есть!

– Бегом!

Командир БЧ-5 бегом бежит в десятый отсек, сам становится к токарному станку и начинает обтачивать палец. Через минуту он его подогнал, бегом назад, и палец вручается Артюхе.

– Ну?

– Кручу же, не видите? – Артюха крутит как заводной!

– Ну!
– Все! Управляется!
В центральном.

– Сколько до крейсера? Дистанция?

– Пять кабельтовых!

– Все! Лево на борт! Всем держаться за что попало! Удар будет скользящий!

– Он на нас идет! Сейчас напоремся!

И тут прерывая всех доклад из шестого:

– Центральный! Центральный! Шестой! Второй запор управляется! Управляется! Закрыт второй запор по вдувной!

Начштаба истово перекрестился, и…

– Куль тебе в дышло! Куль! Вот! Срочное погружение!

– Срочное погружение!

Лодка срочно уходит вниз, под воду, с перекосом.

– Осушается цистерна быстрого погружения!

И тут…

– Аварийная тревога! Вырвало клапан по забортной воде! Поступление воды в трюм!

Начштаба смотрит только в подволок. Все команды идут фоном, на переднем плане только его лицо.

– Отбой аварийной тревоги! Устранена течь по забортной воде! Носилки и врача в третий, в трюм! Ранен матрос Усманов!

И тут над головой раздается шум винтов – крейсер утюжит над лодкой воду.

– Давай, давай – говорит начштаба, устало уставясь в подволок, – работай. Утюжь море. Помогает. Хрен тебе, а не лодку.

И тут только он обращает внимание на происходящее:

– Что там с матросом?

– Ничего. Поцарапало. Больше со страху.

– Это хорошо, когда со страху. Без страха – это не матрос. Я в каюте.

– Есть!
Начштаба спускается по трапу вниз.

Память человеческая

Память человеческая, что ж ты делаешь с нами! Ты все время подсовываешь нам то, что когда-то было. И тебе совсем не интересно, что тут происходит сейчас.

Сегодняшнее просто складывается где-то в твоих уголках, и только потом, со временем, оно обретает теплоту и ценность, а до той поры и не нужно оно вовсе.

Васька

Андрей Антоныч в кровати с женой. Воскресенье, долгожданный выходной. У Андрей Антоныча не было выходного уже месяца три. Зима, за окнами метель. Андрей Антоныч проснулся было по привычке в шесть часов утра, а потом вспомнил, что у него выходной – и обратно в кровать, к жене под бочок – хорошо!

Вроде только забылись на полчаса – страшной силы звонок в дверь.

– Что это? – из-под одеяла.

– Господи! Не дают в выходной поспать! – жена поворачивается с досады. – Что это? Твои это! Тебя! Опять на службу небось вызывают!

Но за дверью не «твои», за дверью соседка:

– Вставайте! Ваську во дворе завалило!

– Кто такой Васька?

Васька – шестилетний сын соседки двумя этажами выше. Он вышел во двор поиграть, сугроб над детской площадкой метелью нанесло. Солнце встало – он и обрушился, поглотив всю площадку. А там Васька играл – его и накрыло.

Андрей Антоныч мгновенно одевается:

– Сколько времени?

– Двенадцать часов!

– Это мы столько спали?

– Метель…

– Метель давно кончилась – солнце вовсю!

– Кто видел, что его завалило?

– Я видела!

Все соседки уже на ногах, толпятся в двери.

– Андрей! – жена Андрей Антоныча уже одета и командует. – Ты чего там возишься?

– Иду, Глафира!

– Какая я тебе Глафира?

– Ну Марфа! Какая разница! Вы ж халат надели – и уже на работе. Где его завалило? Так, бабоньки, всех собак сюда.

– Каких собак?

– Домашних! Каких! Зеленых! И вещи этого Васьки несите. Собаки найдут. Хоть одна должна взять след! Кто тут видел, как его завалило?

– Я!

– Показывать будешь. Лопату. Мне. Одна бегом в госпиталь за врачами. Чтоб тут же были здесь. А одна за моим Саней побежала! Стаю матросов ко мне сюда. С лопатами! Ну, чего стоите? Я во двор – откапывать пацана. Время на минуты!

Из собак след взял один только Граф. Он тут же начал рыть лапами снег и повизгивать.

– Молодец, пес!

Андрей Антоныч копал сначала лопатой, потом голыми руками. Пока прибежал Саня с матросами и медики с машиной «скорой помощи», он уже отрыл Ваську – парень без сознания.

Вокруг него сгрудились медики, Андрей Антоныч тяжело дышит – рыл минут двадцать голыми руками снег, боялся лопатой задеть.

– Ну, чего там?

– Сейчас!

– Дышит?

– Нет пока!

– Давай, медицина, должен задышать!

– Сейчас!

Наконец парень вздохнул.

– Дышит?

– Ну!!!

– Я же говорил! Васька, а Васька!

Васька медленно открыл глаза.

– Как ты, Васька?

– Маме только не говорите, – первое, что сказал Васька.

Городок

Как папа

Обычно в городке женщины просыпаются к одиннадцати часам утра, потому что мужья проснулись в шесть и ушли на службу, после чего так сладко вздремнуть. Поэтому на улицах никого. Только девушка с коляской, где у нее лежит грудной ребенок, а рядом с ней важно вышагивает четырехлетний карапуз. И еще в поселке патруль – офицер и два матроса. Они тут для порядка. В середине поселка озеро, вот на его берегу девушка и остановилась. Требовалось что-то поправить внутри коляски, девушка отвернулась туда, а ребенок ее пошел в озеро. Медленно, но решительно. Уже по грудь зашел, когда его патрульные – патруль все это видит («Ну-ка, народ, спасай мужика!») – выловили.

– Ты чего туда пошел?

Карапуз ревет от обиды:

– Я как папа хотел.

– Что ты хотел как папа?

– Под водой ходить.

– Так папа же на лодке ходит, а ты – пешком! Соображать надо! Вот чучело!

– Не ругайте парня, он настоящий подводник. Сперва делает, а потом соображает.

Девушка Люба

Была у нас девушка Люба. Работала она в военторге. Люба была прирожденная актриса. Как только она видела незнакомого лейтенанта, входящего в абсолютно пустой магазин сувениров (какие на Севере могут быть сувениры? – олени какие-то из дерева, рогатые), она сейчас же напускала на себя томный вид и говорила с придыханием:

– Ах, молодой человек я вас столько ждала! Наконец-то мы совершенно одни! – Не успевал лейтенант прийти в себя, как она уже продолжала: – Любовь – это такая мука. Мы поженимся, и у нас будет много детей. Любите ли вы делать детей?

После того как лейтенант, краснея, вылетал из магазина, Любка поворачивалась к своим товаркам, задыхающимся от хохота, и говорила, капризно картавя:

– Не надо огарчиваться, не надо отчаливаться, у нас все спереди!

Потом Любка вышла замуж за моего друга – страшного ловеласа. Разговор с женщиной он всегда начинал фразой: «На сегодня не замужем?».

Кобели

В обед все бегали к женам в городок. Во-первых, там кормили лучше, во-вторых – и так жену не видишь, так хоть чуточку.

Прилетаешь весь окрыленный, а она тебе дает ведро:

– Чернику набери!

Чернику можно было набирать прямо за домом – отошел в сопку на сто метров – ковер из черники. Десять минут – полведра, да еще грибов на сковородку тут же набрал – за полчаса управился.

Однажды я вышел так набрать чернику в обеденный перерыв. И за мной Тишка увязался – соседский пушистый песик. Пока жена разогревает обед, как раз успеем набрать и чернику и грибы. Я собираю, Тишка где-то носится.

И вдруг я поднимаю голову и вижу: ко мне со всех лап несется Тишка, а за ним… стая бродячих собак. Кобели.

На Севере бездомные кобели – это огромные лайки с мощной грудью, стоячими ушами и закрученными хвостами. Недавно такая стая налетела на одного моего знакомого – он с ньюфаундлендом гулял – так досталось и хозяину и собаке. Я даже не успел подумать о том, что сейчас нас разорвут. Тишка ко мне и с разбегу прыгает на руки – псы меня окружают. Не знаю, что на меня нашло. Я как гаркну изо всех сил этим псам:

– КТО СТАРШИЙ?!!

Псы оторопели, переглядываются. По их взглядам я вычисляю старшего и обращаюсь исключительно к нему:

– Вы что, опупели! Вас что, в меридиан привести некому? Хотите, чтоб я этим занялся? А ну марш все отсюда! ВОН!!!

Псы повернулись и убежали, а мы с Тишкой на подгибающихся ногах пошли домой. По дороге собрали чернику и грибы.

– Пришли? – сказала жена. – Вот и молодцы! А Тишка чего такой грустный? А? Тишка!

– Не трогай мужика! – говорю я ей. – Он переживает!

– А чего он переживает?

– Он чуть было без хвоста не остался. Ему его чуть не откусили.

– Кто это?

– Нашлись ребята.

И я рассказал ей эту историю. Она как стояла, так на табурет и села.

Куры за окном

– Представляешь, опять украли курицу. Я ее за окно повесила – мороз же, чего с ней будет? – а они украли.

– Кто?

– Солдаты, конечно!

Солдаты воруют у теток кур – те вывешивают замороженных кур за окно в сетке.

Через какое-то время появляется палка. Она медленно спускается с крыши, спускается, спускается, а на конце палки приспособлено лезвие – так что перепиливают сетку на глазах у хозяйки. Сетка падает – внизу ее подхватывает солдат.

И вот теперь тетки вывесили за окно в сетке два кирпича, собрались, как в театре, расселись и начали ждать.

– Ну, чего там?

– Погоди, сейчас появятся.

– Может, пока чайку?

– Можно и чайку.

Тетки попили чайку, посудачили, подождали…

– Смотрите, вот она!

И появилась палка. Палка сейчас же начала перепиливать сетку.

Тетки вздыхают с чувством, воздевая глаза к небу, сетка падает, и снизу раздается вопль – там поймали кирпичи.

Девочка Маша

Женщины собрались на кухне. Греют обед и ждут сыновей из школы. До школы в поселке идти пять минут. Что-то сыновья задерживаются. Эти женщины соседки, и потому суп греется для обоих сыновей в одной из квартир.

Это удобно. Заодно женщины могут посудачить о том о сем.

Открывается дверь, и входят эти два орла. Им лет по двенадцать.

– Наконец-то! – встречают их матери. – Чего так долго-то? Вы там ползли, что ли?

И тут матери замечают, что у их сыновей по фонарю – у одного под левым глазом, у другого – под правым.

– Чего это? Подрались?

Сыновья угрюмо молчат. Потом из них правду выдавили. Они захотели вдвоем побить одну девочку из их класса – отличницу Машу. Маша – дочь знакомых.

И вот они вышли из школы, подошли к Маше с двух сторон…

– Мы ее только окружить хотели. Ну, так, чтоб не вырвалась!

Маша (которую окружали) не долго думая огрела портфелем по башке сначала одного, а потом и другого. А в портфеле был тяжелый деревянный пенал.

– Понимаешь, у нее там пенал… оказался.

– И правильно она вам врезала. Вон как разукрасила. Идиоты! Дай посмотрю!

Матери суетятся каждая вокруг своего сына.

Вечером позвонила Маша и тоненьким голосом начала:

– Наталья Николаевна, а как там ваш Дима?

– Дима? А как он может быть, наш Дима! Фингал твой лечим!

– Ему очень больно?

– Еще бы!

Маша скорбно вздыхает, а потом запас вежливости у нее заканчивается, и она весело кричит в телефон:

– А ПУСТЬ ОН НЕ ЛЕЗЗЗЕТ!!!

Сюрприз

Девушка с новорожденным доехала до Мурманска в одном купе с женщиной. По дороге выясняется, что едут они в один и тот же поселок. Так что та женщина, что постарше, взяла шефство над этой девушкой – не только показала, где билеты на автобус брать, но и взялась в поселке проводить ее до нужного дома. Как только они сели в автобус, выяснилось, что у девушки нет прописки в военном городке, а это означает, что на КПП перед въездом в городок ее остановят и на первом же автобусе отправят назад.

– Как это у тебя нет прописки? Он что, не сказал тебе, что у нас только по прописке пускают? У нас же военный городок! Режим допуска.

– Так я же сюрприз ему хочу сделать!

– Сюрприз? Вот будет сюрприз, если тебя в сопках с дитем высадят! О господи, молодые, глупые, – женщина всплеснула руками.

Потом она подумала (это ж жена военного, не привыкла отступать) и говорит:

– Мы до КПП выйдем, обойдем его по сопке и в городок войдем.

– А можно?

– Можно. Не огорожено же!

Так они и сделали: вышли на дорогу до того, как автобус подъехал к КПП, обошли его по сопке – «Проклятые чемоданы!» – и вот они уже в поселке. Женщина девчушку к себе затащила: «Чай попьем, а то я умаялась!» – а потом и до дома, где ее суженый жил, проводила:

– Вот он, этот дом, квартиру-то сама найдешь?

– Найду, спасибо вам за все.

– Не за что, – и женщина пошла своей дорогой, бормоча: – Вот бабы дуры, ну совсем как я в молодости!

Буратино

В дверь позвонили. Открываем – за дверью соседка, глаза безумные:

– У меня Надя убилась!

– Как убилась? – мы с женой бросаемся к ней в квартиру Пока бежим, узнаем, что ее трехлетняя дочка Надя играла в кроватке, а потом полезла из нее – подтянулась, перевалилась и выпала. Пока летела до пола, успела пробить носом в пластиковом горшке дырку. На истошный крик прибежала мать и в горячке выдернула нос дочери из горшка.

Рваные края пластмассы порвали нос – крови много, и она побежала к нам. Я сейчас же начинаю командовать:

– Пластырь есть?

– Пластырь? Кажется…

– Давай быстрей! – вижу, что она не соображает, и говорю жене: – Живо за пластырем!

Жена убегает.

– И перекись захвати! – кричу ей вдогонку.

Жена появляется с пластырем и перекисью. Я прикладываю почти оторванный кончик носа к его законному месту, поливаю все это перекисью водорода, а сверху пластырь.

Девочка не ревет, терпит. Хватаем ее, одеваемся на ходу и бегом в госпиталь.

Госпиталь у нас в городке недалеко – бежать минут десять. Прибегаем туда, выходит дежурный врач:

– Что у вас стряслось?

– У нас тут Буратино.

– Какой Буратино?

– Она носом пробила свой ночной горшок!

– Иди ты! И что теперь?

– Теперь к вам пришли.

Врач осмотрел, посмеялся, промыл, зашил, и скоро мы пошли домой. Надьку на руках опять нес я. Она не ревет, насупилась, молчит. Нос у нее – это очень весело, очень смешной – что-то с бантиком. Решаю пошутить и говорю:

– Вот, Надька, кто ж тебя с таким носом теперь замуж возьмет!

И тут наш ребенок как зарыдает в голос, на всю улицу.

И зачем я только про замужество вспомнил?

Вадик

Вадик был хороший парень – командир БЧ-4, радист, но он никак не мог въехать на своем «Москвиче» задним ходом в гараж – все время сносил зад «Москвичу» и дверь гаражу.

А еще у него машина могла заглохнуть на подъеме на сопку, после чего – машина полна людей – она начинала катиться задом в пропасть, то есть в канаву на обочине.

За все эти дела с машиной он получил прозвище «Яростный Вадик».

А восстанавливать ему машину и дверь в гараже ходили всем экипажем. В выходной. Народ роился вокруг Вадикиной машины, а вокруг обязательно кто-то ходил с настойкой клюквы на спирту и вопрошал: «Товарищи офицеры, кому подлить?»

Потом заталкивали всей стаей, уже подлитые, машину в гараж. Кто-нибудь обязательно не замечал в гараже специальной ямы и под «Еще разок! Взяли!» – оказывался в ней с криком: «Так! Твою ж мать! Моя нога!».

Все это закончилось, когда Вадик женился. Вадик сразу же превратился в человека – стал чист, опрятен, и машину у него жена отобрала.

Зам долго жал ей руку, когда Вадик представил ее экипажу Зам не мог сдержать своих чувств.

– Вы сами не знаете, какое дело вы для него сделали! – говорил он.

– Когда? – спрашивала она.

– Когда за него замуж вышли.

– И какое же?

– Очень большое.

Полосковы заблудились

– Поло сковы заблудились!

– Как это?

– Они вышли раньше всех, не стали попутки дожидаться, а тут – заряд, в метре ни черта не видно. Мы-то потом на попутке доехали, а их нет – заблудились.

– Сколько их там, этих Полосковых?

– Отец и сын.

– Сыну сколько?

– Взрослый, уже шестнадцать.

– Сколько времени прошло?

– Часа три как метель стихла, считай, часа четыре как они ушли!

– Всех сюда! Всем навстречу идти! Где они начали движение?

– На повороте.

– Вот от поворота и начнем!

Андрей Антоныч распределил всех поисковиков. Начали от поворота.

– И палки всем взять, а то после метели наст ненадежный, уйдете под снег – и ахнуть не успеете! Двойками ходить! И чтоб я всех видел!

– Ясно!

– Щупами все щупать!

– Понятно!

На севере метель может налететь в одно мгновение. Тогда не видно порой ничего. И снег валит. Если ты в дороге, то надо держаться плотного грунта – это дорога и есть. А в стороны – и уже по пояс можно провалиться. Беда в том, что при хорошей пурге дорогу может замести за несколько минут. Идешь потом по ней как по целине. Вот Полосковы и заблудились.

– Ну что там?

– Пока ничего!

– Не могли они пропасть, сидят где-то!

То, что Полосковы «сидят где-то», выяснилось скоро. Они до поселка не дошли с километр. Нашли обоих. И они действительно сидели. На обочине. Помогли собаки. Собаки их быстро нашли.

– Замерзли.

– После метели сразу мороз – градусов пятнадцать!

– Чуть-чуть не дошли.

– Чего теперь, Андрей Антоныч?

– Грузим аккуратно. Не в кабину. В грузовик сверху.

– Они умерли?

– А ты думал, не дышат же!

– Они не умерли! – сказал Андрей Антоныч.

– Как же, Андрей Антоныч, дыхания-то нет! Окоченели!

– Это ни о чем не говорит. Бабка моя таких с того света возвращала, вот и я попробую. Останавливайте грузовик и грузите их аккуратненько в кузов. Их в тепло нельзя сразу – вот тогда они погибнут.

– А чего потом?

– Увидишь, как до поселка довезем.

Грузовик остановили, до поселка довезли. Андрей Антоныч привез их во двор своего дома, приказал притащить две ванны, поставить их во дворе, а потом под его руководством занялись Полосковыми. Обоих – и отца и сына раздели догола, уложили в ванны и стали поливать сверху ледяной водой.

– Только ледяной, и руками растирайте, чтоб тело мягким стало. Как станет мягким, температуру воды медленно повышаем. Очень медленно.

Возились часов пять. Удивительно, но оба ожили. Их потом в дом перенесли, где и продолжили отогревать, но медленно.

– Я же говорил! – Андрей Антоныч был собой ужасно горд. – Еще бабка моя такой фокус показывала. Главное, в дом не вносить замороженного. На улице поливать. В дом нельзя, обожжется он. Ему в доме очень жарко. А постепенно – и привыкнет. Бабка моя человек пятьдесят спасла. На саночках притащит очередного, разденет и давай поливать.

Первое, что сказали Полозовы, как очнулись:

– Где мы?

– В раю, конечно! – был им ответ.

О Родине

Родина, а Родина, это опять я. Это я к тебе стучусь постоянно, бужу тебя когда ни попадя и спрашиваю: ты меня любишь, Родина? А? Ну хоть чуточку, хоть веточку, хоть столечко? А? А вот я тебя люблю. Очень. Я тебя люблю постоянно. Я думаю о тебе, я о тебе вспоминаю. Так что вспоминай обо мне и ты. Ладно? Очень я на то надеюсь.

Горячий фильтр

Не успели погрузиться, как к командиру в центральном посту подходит командир электротехнического дивизиона (КЭТД, «комдив два»):

– Товарищ командир, разрешите начать зарядку аккумуляторной батареи (АБ).

А мы только что по «срочному» (срочное погружение) ушли от тарана американским крейсером. Крейсер нас таранить хотел, а у нас, как назло, второй запор по вдувной вентиляции заело в открытом положении. Еле успели привести его в чувство, потому что на нас американец шел, а мы погрузиться не можем. В общем, только на глубине сто метров и очнулись. В центральном посту до сих пор все влажные, включая и командира.

И тут к нему, конечно же, подходит комдив два и произносит эту фразу о зарядке АБ.

– Комдив два, вы что, совсем, что ли, уже? Я не успеваю соображать. У меня мозг все еще от крейсера убегает, и тут появляетесь вы со своей батареей! – командир говорит это усталым голосом, ему даже слова трудно выговаривать.

– Товарищ командир! – не отстает КЭТД, – зарядка по плану. Я тут ни при чем. План вами давно утвержден.

– План! – сдается командир. – Конечно. С ума можно сойти. Что от меня-то требуется на эту зарядку?

– Ничего. Просто ваше разрешение на начало зарядки АБ.

– Начинай! Разрешаю.

Команда по кораблю из центрального поста:

– Внимание по кораблю! Начинается зарядка АБ. Второму дивизиону БЧ-5 готовность номер один.

Проходит примерно час, и вдруг истошный вопль вахтенного второго отсека в центральный пост:

– Центральный! У меня фильтр! Фильтр горячий!

Между ним и центральным происходит такой разговор по «каштану»:

– Вахтенный второго!

– Есть, вахтенный второго!

– Доложите, что у вас случилось!

– Фильтр отсечный на посту за моей спиной нагрелся!

– Как нагрелся?

– Сильно горячий!

– Как сильно! Рука держит?

– Нет. Я всю спину обжег! И еще ниже!

– Ниже? Вы что там, лежите на нем, что ли?

– Никак нет! Просто прислонился!

– Просто прислонился он! Понял! Внимание по кораблю! Начхиму срочно во второй! Начхиму прибыть во второй отсек!

Центральный вызывает центральный дозиметрический пост (ЦДП, логово начхима):

– ЦДЛ! Логово!

– Есть, ЦДП!

– Начхим есть?

– Уже убыл во второй!

– Понял, ЦДП!

Начхим прилетает во второй отсек. Там уже собрались командир, старпом, командир БЧ-5 и КЭТД. Все сгрудились перед фильтром. К фильтру протискивается начхим. Все уже потрогали фильтр, последним его трогает начхим. Фильтр горячий, рука отдергивается.

– Ну? Что? – это командир.

– Товарищ командир, этот фильтр работает без подогрева.

– И что теперь? Теперь он нагревается самым загадочным образом. Сейчас полыхнет, будет пожар. Ну? Есть мысли? Время пошло. У вас десять секунд!

– А что-нибудь в отсеке делали, товарищ командир? – торопится начхим.

– Делали! Бьется зарядка АБ, как вы знаете! Ну? Семь секунд!

– Этот фильтр я снарядил кассетами ФКП.

– И что?

– Они палладиевые. Они дожигают угарный газ!

– Замечательно! Что еще? У вас три секунды!

– И если при зарядке перемешали воздух из аккумуляторной ямы с отсеком…

Командир, не дослушав начхима:

– Комдив два! Что с вентиляцией?

– Было перемешивание воздуха. Яма с отсеком! В яме водород выше двух процентов! Печи не справляются с дожигом! Перемешали с отсеком! Тут есть отсечные печи дожигания водорода!

– Предупреждать надо!

– Это стандартный режим!

– Режим? Конечно! Начхим!

– Товарищ командир! Кассеты ФКП кроме угарного газа дожигают и водород!

– Прекрасно! Кто об этом знал?

– Я знал!

– Почему не доложили?

– Потому что обычно концентрация водорода не выше одного процента и разогрева не происходит. А при двух и более…

– Ясно! При двух и более он раскалился! Что нам теперь делать, а, начхим? У вас одна секунда!

– Перемешать воздух носового блока! Это снизит концентрацию…

Командир, не дослушав, быстро вызывает центральный пост:

– Есть, центральный!

– Начать перемешивание воздуха носового блока!

– Есть начать перемешивание воздуха носового блока. Открыть переборочные захлопки по вдувной и вытяжной вентиляции носового блока! Пустить вдувной и вытяжной вентиляторы!

– Товарищ командир! – вмешивается начхим. – Захлопки не отрегулированы, сейчас отсеки начнут надуваться. Хорошо бы открыть и переборочные двери и вахтенных выставить!

– Это верно! Центральный!

– Есть центральный!

– Открыть переборочные двери. Переборочные двери взять на крюки, выставить вахтенных!

– Есть! Внимание по кораблю! Вахтенным отсеков носового блока! Переборочные двери открыть, взять на крюки, вахтенным находиться рядом с дверьми!

Через полминуты все еще стоят рядом с фильтром.

– Ну что? – командир начхиму.

Тот кладет руку на фильтр. Рука держит.

– Остывает, товарищ командир.

– Фу! – выдыхает командир. – Хорошо. Все свободны. Начхим!

– Я!

– Быстро сообразил, молодец, хвалю. Даже благодарность объявлю. А за то, что с фильтром не все предусмотрел заранее, за это выговор!

– Есть, товарищ командир.

– Спишем на молодость. Вместо благодарности объявляю одно ненаказание.

– Есть!

– А вообще-то, молодец, начхим. Люблю, когда лейтенант быстро соображает.

Тем дело и кончилось. Командир ушел в каюту, народ разошелся по своим местам. Уходя, командир БЧ-5 одобрительно глянул на начхима и хмыкнул. Это была высшая похвала.

Занюхать в первом!

Мы с Саней Зануддиновым пошли на выход. Саня уже заслуженный старший лейтенант, а я просто лейтенант – это мой первый выход в море. Он Саня и я – Саня. Два начхима и оба Сани. Самостоятельно молодого лейтенанта никто в море начхимом не пустит, вот мне Саню и подсадили. Мы уже сутки под водой, и вдруг:

– Аварийная тревога! В первом отсеке запах дыма! – сигнал звонком и крик центрального поста по корабельной трансляции.

После этого центральный немедленно вызывает ЦДП:

– ЦДП!

– Есть, ЦДП!

– Начхим есть?

– Есть! У нас даже два начхима.

– Обоих в первый! Занюхать, что там!

– Есть обоих! Есть занюхать! – это Саня отвечает центральному.

– Пошли, – сказал мне Саня.

– Куда?

– В первый, занюхаем.

– А что мы занюхаем?

– Слушай, не бери в голову. Им в центральном все равно, что ты занюхаешь. То, что они сейчас сказали, переводится на обычный, человеческий язык так: надо прибыть в первый и установить, что там у них греется. То, что перегрелось, дает запах. Никакими приборами ты это не установишь, так что они сами не знают, что они спрашивают. Им все время кажется, что начхим, отвечающий за газовый состав воздуха на подводной лодке, должен все время что-то «занюхивать». Это они в школе плохо учились. Двоечники они. Троглодиты. А мы с тобой из-за этого страдаем. Пойдем покажу, как надо «занюхивать».

После этого мы и пошли в первый отсек. У переборочной двери Саня остановился.

– Так! – сказал он, – сначала входим просто на разведку. Никаких противогазов не надевай. Это не пожар, а просто запах гари. Сейчас вахтенный доложит, замерил ли он содержание угарного газа, а потом мы с тобой все осмотрим, выйдем сюда и посовещаемся.

После этого Саня попросил «добро» у центрального на заход в первый:

– Просим разрешения войти в первый!

– Второй!

– Есть, второй!

– Пропустить начхимов в первый!

– Есть пропустить! – И мы зашли в отсек.

В отсеке ощущался запах горелой изоляции.

– Обмотка реле перегрелась, сейчас вспыхнет, – сказал Саня совершенно спокойно, – у нас от минуты до десяти секунд.

– Какого реле? – спросил я с глупым видом.

– А я откуда знаю? Тут может сотня реле. Вахтенный!

– Есть, вахтенный!

– Вентиляторы остановлены в отсеке?

– Остановлены.

– Это хорошо. Раз остановлены, значит, воздух успокоился. Це-О замерил?

– Угарного газа полтора ПДК.

– Уже хорошо. А углеводородов?

– Тоже полтора!

– Отлично! – сказал Саня. – А теперь мы выйдем во второй.

– Центральный! – Саня подошел к «каштану» и вызвал центральный пост.

– Есть, центральный!

– Говорит начхим Зануддинов из первого!

– Есть!

– Нам надо несколько раз выйти во второй и потом опять в первый!

– Зачем?

– Для замеров!

– Замеряйте на месте!

– Мне не только замерить, мне и занюхать надо!

«Странная логика», – подумал я, но центральный это объяснение устроило:

– А-а-а…. ну тогда конечно. Вахтенные первого и второго!

– Есть!

– Обеспечить выход начхимов во второй с последующим заходом в первый!

– Есть!

– Ну вот видишь, – сказал мне Саня, – побеждает разум!

После этого мы с ним вышли во второй отсек.

– А теперь, – сказал Саня мне, – отдышись как следует. – И я отдышался.

– Готов?

– Готов!

– Мозги прочистили, включаем разум.

– Там же сейчас полыхнет! – не удержался я.

– Ты чего? – Саня посмотрел на меня внимательно. – Паника блокирует разум. Или тебя здесь оставить?

– Ну почему же! Я готов!

– Вот это хорошо. Слушай внимательно. Мы сейчас несколько раз выдохнем, а потом вдохнем и задержим дыхание. Потом мы войдем в первый отсек и пройдем до первого работающего механизма и вдохнем только там. Нос – лучший анализатор химика. Только он быстро забивается дымом и теряет чувствительность. Мы так несколько раз будем входить и выходить и каждый раз нюхать совершенно разные механизмы. Понял? Все очень просто: какой их них больше воняет, тот и греется. Понятно?

– Понятно.

– Вдохнули, выдохнули, пошли.

И мы опять пошли в первый. Мы так раз десять входили и выходили. Прочищали легкие и опять шли «занюхивать». В конце концов Саня спросил меня:

– Ну что? По-моему, станция ГАС.

– Мне тоже так показалось – она воняет сильнее всех.

После этого Саня вызвал на связь центральный пост.

– Есть, центральный!

– Это начхим Зануддинов. Греется реле в пульте управления станции ГАС! Гидроакустикам скажите!

И сейчас же прошла команда центрального:

– Внимание по кораблю! Отбой аварийной тревоги! Акустикам срочно прибыть в первый к станции ГАС! Перегрев реле!

Потом, когда акустики уже сменили свое реле и тревога забылась, мы пили с Саней чай на ЦДП, и он сказал:

– Учись, Саня, пока я жив, занюхивать! Люблю я это дело!

Как я принимал задачи у водолазов

Лето – великое время на флоте. Летом никого нет – все в отпусках, и остаются только ВРТО – временно исполняющие обязанности и СТО – случайно исполняющие обязанности. А в море на прием задачи уходят всем штабом – в штабе никого, только я – лейтенант и начхим, ВРТО флагманского химика (тот в отпуске), и СПНШ – старший помощник начальника штаба капитан второго ранга Шмурый, которого еще тут называют «Никого не отодрал – день пропал». У нас с ним была одна встреча. Мы встретились на входе в казарменный городок – совершенно пусто, никого. Я шел заступать дежурным по казармам – вот мы и столкнулись нос в нос. У него фуражка была надета на голову так, что козырек съехал на ухо. В глазах – совершенное безразличие к собственной судьбе. Мы повстречались, он остановился, я тоже остановился, он на меня уставился. Долго так стояли, потом я, наверное, чтоб разрядить обстановку, сказал ему:

– Товарищ капитан второго ранга, у вас фуражка съехала набок.

На что он наклонился ко мне (все-таки в нем метра два, не меньше) и сказал:

– Да какая разница?!!

С тем мы и разошлись, как выяснилось, ненадолго. После заступления дежурным по казармам он меня к себе вызвал.

– Так, лейтенант! – сказал он. – Ты у нас кто?

– Я? Дежурный по казармам!

– Нет. Это уже в прошлом. А теперь ты дежурный по дивизии. Тут дежурный по дивизии у нас занемог, упал в открытый люк, сломал себе челюсть. Его только что в госпиталь увезли. Так что ты теперь дежурный по дивизии. Но это еще не все. Сейчас сдашь свое дежурство по дивизии мне, а заодно и дежурство по казармам, я тут останусь за всю Россию ответчиком, а ты пойдешь в море.

– Куда? – не понял я.

– В море. На спасательном глубоководном аппарате надо выйти в море на подтверждение задачи. Ну, там, выход водолазов, работа на глубине и прочая дребедень.

– Так я же химик, товарищ капитан второго ранга!

– Ну и что? Ты – представитель штаба. Не просто химик, а ВРТО флагманского химика. А флагманский химик – это помощник командира дивизии по специальности. А нет никого – и он уже командир дивизии, чувствуешь?

– Чувствую.

– Вот и прекрасно. У них ничего проверять не надо. Они там, как обезьяны, отработаны. Им только выход формально нужно подтвердить. Они выйдут на сутки – и назад. А ты поприсутствуешь. Всего-то!

– Но…

– Никаких «но»! Я тебе дам «но»! Я уже водолазам звонил, и машина есть, снимай свой кортик, повязку – все это мне в сейф, а сам – в машину, живо. Они ждут.

Вот так я и попал к водолазам, черт побери! И принял у них задачу – это было что-то.

Леха Моноспектакль

Сцена. На сцене стол, стул, за ними кровать пружинная – панцирная сетка, подушка, верблюжье одеяло. Освещение – на стене бра в изголовье кровати.

На сцену выходит человек. Он одет в синий военно-морской китель (белый подворотничок), погоны капитан-лейтенанта, черные брюки, на ногах – черные кожаные тапочки. Китель расстегнут, под ним темно-синий тонкий шерстяной свитер без горла.

Он начинает накрывать на стол – расстилает скатерть, потом ставит на нее тарелки, стаканы, бокалы, вилки, ножи, бутылку водки, вино, хлеб нарезает, останавливается, смотрит в зал, спрашивает у зала:

– Вилки справа, ножи слева? – Сам себе отвечает: – Кажется, справа. Я сяду здесь, Леха тут, ну и жены, конечно. Все сядут на свои места. Как всегда. Я салат сделал. Салатик. Скоро все придут. Все.

Наливает стакан водки. Накрывает его куском черного хлеба. Постоял, поставил рядом с этим стаканом еще один. Близко поставил. Сказал: «Ох ты господи!». Взял гитару, сел.

Он невидяще смотрит в зал, потом перебирает по струнам и тихо запевает, точно про себя бормочет: – Подводная лодка уходит под воду… – повторяет медленно, совершенно без выражения: – Подводная лодка уходит под воду, ищи ее неизвестно где… – обрывает пение, вздыхает с высоким горловым всхлипом, и опять тихо, будто про себя: – Чтоб оно… – молчит, потом говорит: – Нет никого. Никого нет. И не надо тут… все это не надо… Леха, Леха! Леху Бутова под винты затянуло. По палубе протащило и стряхнуло.

Все это он говорит медленно, вроде бы себе самому, смотрит в пол, держит гитару одной рукой, другой наливает в стакан водки, останавливается, смотрит на стакан, не пьет, говорит: – А я не успел… Четверо держали… Я им: «Суки, он же еще живой!» А старпом мне кричал: «Тебе его мало?»

Небольшая пауза.

– Мало его. Мало. Нет его. Вот только что был, а уже и нет. Кто к этому привыкнет? Никто. Нет таких людей. Не бывает… Не бывает… (Вздыхает.) Мы ведь с Лехой еще со школы. Мы друг другу… Мы друг друга… И в училище… Я сразу на ракетный поступил, а он – по баллам – только на минера. Что я теперь его Оле скажу?

Пауза. Смотрит поверх зала, поджав нижнюю губу. Смотрит долго, чуть покачивается, звуки горлом, похожие на всхлип, носом тянет, потом успокаивается, начинает говорить:

– Начальники к ней сразу делегацию направили, ну и я… сдуру, конечно… Я сзади стоял, не пошел в дверь. А она меня и не видела. Она никого не видела. Они ей чего-то говорить стали, а она сразу все поняла. Сказала только: «А папа наш еще не пришел…»

Как я оттуда вышел – не помню ни черта. Вот ведь беда-то какая! Леха же только что на помощника сдал. Мы так и служили. Вместе. Попросились, значит, чтоб вместе. Пять лет на одном железе. Так и служили. Это его первый выход в море помощником командира.

В море вышли, заняли район и ходим по нему. В надводном. Темно. Ночь же, полярная ночь – ни хрена не видно. А тут – второй запор по вдувной вентиляции… не закрывается.

Мы в надводном – не погрузиться. Вот они и полезли… в надстройку… Леха отвечает за работы на верхней палубе. Как помощник..

Вот он и ответил… Он, боцман и старшина команды трюмных – вот они там и были. Как положено. С фонарями. Темень – глаза выколи, и море со всех сторон – масса черная – поднимается и опадает.

А человек… он же такой маленький, такой незначительный, а волна железо гнет. С одного удара. Как даст в борт, так и гул по всей лодке. И лодка вздрагивает. Совсем как человек.

Пауза. Невидяще уставился в зал.

– Там пояс есть. Такой специальный пояс. Страховочный. Им обвязался и пошел. Только зацепиться надо. Очень надо зацепиться. Страшно надо зацепиться. Закрепиться, зацепиться… вцепиться надо. Очень. Руки деревенеют, пальцы скрючивает. Это ничего, ничего. Это от воды. Вода холодная. Жутко холодная. Лед, а не вода. В нее руку сунешь, рука немеет. А на палубе рельс идет. Карабином надо за него ухватиться – хоть какая-то защита, не совсем же голым лезть. Хотя… человек перед волной всегда голый. Метр на метр и метр в высоту – уже тонна… а их там столько… этих тонн…

Пока они там возились, лодка до края полигона дошла. Штурман командиру: «Товарищ командир! Время поворота!» – вот они и повернули… На полном… ходу… Море-то спокойное было, а волна по циркуляции своим ходом поднялась.

При повороте их первая волна в надстройке и накрыла. Леха тогда сказал: «Чего это! Они ж нас утопят!» – и пошел в центральный пост… разбираться… а его – вторая волна. По палубе до кормы за секунду протащила… и стряхнула… Только не сразу… Он там еще полчаса… висел. Вот такие дела. (Вздыхает.) А я говорил: «Пустите! Я его достану!» – а они мне: «Даже если он там и висит, он все равно уже от переохлаждения помер!» (Останавливается, смотрит перед собой.) – Четверо держали. Двоих-то я сразу раскидал… Леха, Леха…

Я как Леху в первый раз в шесть лет увидел, так и сказал: «Давай всегда… дружить… Я…

Пауза. Глотает воздух, закусывает нижнюю губу.

– У меня же ничего никогда не было. Ничего и никогда. Только Леша, друг. Женя, Глебка – это все потом, а сначала-то – только Леха. Он ведь совсем маленький был. В классе. Самый маленький в классе. Вот мы и дружили. Я его оберегал… От всех…

Дрались… мы… против всех… спина к спине…

И на трамвае катались. Дураки, конечно. Сзади цеплялись – хоть бы одна царапина…

Он меня семечками кормил. Ему тетка из деревни присылала. Мы грызли. Животы потом болели.

И крыжовник. Зеленый еще… Он меня из озера доставал. Мы на плоту поплыли, а там такой плот… очень неустойчивый – вправо, влево… перекашивается… а потом этот плот перевернулся. Я чуть не утонул. Накрыло меня. По голове ударило. Если б не Леха…

Ох и нахлебались мы тогда…

Он всегда меня спасал… Всегда меня…

Выволок меня тогда из воды, а потом мы у костра сушились – зуб на зуб не попадал. Ему дома влетело. Да и мне тоже, хотя мы договорились никому не рассказывать, но кто-то видел, как мы в воде барахтались и как плот наш развалился – вот и рассказали. Так что влетело нам.

А мы, как лейтенантами пришли, так нас сразу на доярок и бросили. У доярок на ферме забастовка была. «Лейтенанты! – нам в штабе говорят, – а вы молоко любите?» Так мы к коровам и попали… Два дня… доили… Я сначала-то присел и щупаю что-то там у коровы рядом с хвостом, а она на меня так по-человечески глянула, мол, ты чего, родимый. Потом научились. А там и доярки вернулись. Жалко им… коров стало…

Леша, Леша… Когда у него Ольга рожала, мы вместе в роддом ходили. Это рядом. Это недалеко. У нас же все тут рядом. Вместе. Я-то еще не женат тогда был, так что вместе. Стояли там на морозе. Топтались. Часа два. Головы задрав. Здорово замерзли. Совсем окоченели. Кричали. Олю звали. Чтоб, значит, в окне показалась. А когда показалась, знаками объяснялись и по губам. Она говорила, а мы орали. Так и разговаривали…

А потом и Наташка его появилась. Родилась, то есть. Комочек такой. Теплый. Я к ним в гости ходил. Она все время спала. Кулечек такой маленький. Они меня кормили, а Ольга его говорила, что она не понимает, за кем она замужем, – столько раз они меня кормили.

И выхаживали, когда я болел. Заболел я. Аспирином… и еще блинами. Чаем еще. Горячий, черный, крепкий чай. Мы как садимся, так и на весь вечер. Блинов – гора. С медом хорошо.

А еще у меня гайморит был. Я в гостинице тогда жил. Два дня валялся – температура сорок и голова раскалывалась. По стенке ходил. Никому не был нужен. Хоть бы кто проведал. Ничего не ел, а потом меня Лешка нашел. Он тогда на дежурстве был. Сменился и ко мне. В госпиталь отвел. А там, кончено, сразу весь зад искололи. И еще прокол делали. Врачи. Промывали гайморовы пазухи. Там в носу такой проход есть, так они его не нашли… Через кость пошли. «Через кость, – сказали, – пойдет».

Вот и пошли – у меня в голове будто взорвалось что-то. «Вам, – говорят, – не больно?» – а рядом медсестра стоит, на меня смотрит, и у нее слезы по щекам текут. Ничего не говорит, просто слезы текут. А мне так больно, что и сказать ничего не могу. Никакие слова не идут. Нет слов. Просто нет. Не выговариваются. Я только рот открываю, а сказать-то ничего не могу. А они мне все: «Больно? Больно?» – а я в себя пришел в конце концов и говорю им: «Нет. Не больно».

Целый месяц потом на койке валялся. Таблетки горстями. Просыпаешься – на тумбочке горсть. Съел ее – и заснул. Все время спал. Леха потом меня к себе забрал.

Жил я у них. Леше ключи от квартиры дали. На полгода. У нас так бывает. Кто-то в автономку, а жена – к родным. И квартира свободна. Так что дают. Пожить. Там две комнаты были. В одной – они с Наташкой, в другой – я. Так что кормили они меня.
И макароны с тушенкой. Вкусно было.
А Наташка выросла. Быстро так. Не успели оглянуться. У нас автономка – и год разменял. Так и мелькают. Года-то. Она всегда меня обнимала. Как подросла – так и любовь у нас с ней. Визжит, бежит, с разгону как ударится, и затихла. На руки возьму, а она за шею обнимает, прижимается. По голове гладит… Чудо кудрявое…

Я ее вверх подбрасываю, а она визжит и кричит: «Еще! Еще!» – ох и писку же было. А еще мы на голове стояли. С ней. На диване. Вместе. Чуть не развалили его совсем. Диван.

Всем говорила, что замуж за меня пойдет. Маленькая такая. Как обнимет, так все сердце и уходит.

Пауза. Смотрит на стакан, но не пьет.

– А когда я на Жене женился, так она со мной не разговаривала. Неделю. Дулась. Упрямая такая… пигалица… Надует губы и ходит. Отворачивается. Сердитая. Никак не могла меня простить. А как же простить, если я ей изменил? Никак нельзя простить. Обманул. На другой женился.

А потом, когда Глебка родился, я ей говорю: «Вот тебе жених», – а она на меня посмотрела – серьезная-серьезная, а в глазах слезы и головой машет: «Нет, – говорит, – не мой». Вот ведь человечек.

На закат ходили вместе… смотреть. Закат у нас красивый.. Прекрасный… у нас закат. В море солнце садится – ой как оно садится, а потом – по кругу идет – полярный же день – по кругу по кругу и только золото по воде. Здорово. Светло… Очень… И одуванчики цветут. Большие. Они успеть должны. Одуванчики. Лето-то короткое. Вот они и вырастают. Из них потом венки вяжут. У нас даже Ленину венок на голову надели. На памятник.

Памятник у нас в городке стоит. Небольшой такой. Перед школой. Руки в боки. В карманах руки. Скульптор, наверное, не знал, куда ему руки деть, – вот в карманы и воткнул. Его у нас в поселке называют «наш хулиган». Вот дети и нахлобучили. На него. Венок. Красиво на закате… у нас…

Пауза.

– Как же я закат-то теперь видеть буду? (Вздыхает.)

– Пирожки вместе ели. С печенью они были. Пирожки. В третьем классе. Вкусные. Денег у нас было только на три. Пирожка. Каждому по одному, а один пополам. Он меня еще столько раз вытаскивал. Леша. Я на лыжах ногу подвернул. Он меня на себя тащил. Километра два.

А я вот не успел… Не вытянул его… Хорошо хоть Женька с Глебом к матери уехала. Господи! Я б не выдержал, если б все здесь были.

Перебирает струны гитары. Поет тихонько: «Врагу не сдается наш гордый…» – останавливается. Молчит. Сопит носом. Потом: «Почему-то всегда не сдается? Почему врагу? Почему у нас всегда „Варяга" поют?..»

– Когда «Новороссийск» перевернулся, так там под воду народ с кораблем ушел. Они тоже «Варяга» пели. Под водой слышно было. Рассказывали… Почему у нас всегда так? Людей-то за что?

Я же за матросом в воду прыгал. Он заснул – верхний вахтенный – и пошел с борта, как оторвался. Скользнул. Будто и не человек, а куль. У меня на глазах. А я за ним. Не задумываясь, нырнул. На нем валенки, автомат, полушубок – хорошо, не сразу под воду ушел… Как поплавок плавал… В шоке, конечно…

А залив парит… Минус тридцать… И вода минус два. Каша ледяная. Морская вода при минус двух не замерзает. Так я вообще ее не почувствовал. Как в кипяток упал. Жарко было. Вытащил. Все живы…

Потом старпом спирт дал. «На, – говорит, – три и внутрь не забудь». Терли. Потом внутрь.
Налили.
И Витька у нас за борт падал. При перешвартовке. Тоже мороз был. Парило. Мы к пирсу подходили, а Витенька уже весь одетый, душистый, к бабе собрался. А лодка когда к пирсу подходит, она бодает пирс. Вот она и боданула, и Витя с нее вниз сыграл. По борту сполз – никто не успел очнуться. А лодка же опять к пирсу прижалась. Ну, думаем, от Вити там почти ничего не осталось, одно мокрое место, наклонились, к воде: «Витя! Витя!» – а он от воды: «А?» – жив, зараза! Успел-таки под пирс нырнуть, чтоб его! И ему веревочку кидают, а он за нее зубами – руки-то уже одеревенели.

Так и вытащили, давай растирать. Вниз стащили, растерли, спирт сверху и внутрь. Глядим – оживает. «К бабе, – говорит, – хочу. Обещал!» – Мы все к старпому, мол, Витя хочет к бабе, а старпом нам и говорит: «Ну пустите его в бабе», – и пустили. Витя сначала шел как деревянный – шинель-то мокрая, кто ж ее сушил, и мороз.

И хоть бы заболел, что ли.

Тут главное, чтоб настрой был. На жизнь. Лицо жены помогает. Очень помогает лицо жены. Его представить себе надо. Увидеть перед собой ее лицо. Мне помогло. Я когда с тем матросом в обнимку по заливу плавал, так лицо Жени себе представлял. Помогло. Не замерз. Даже не чувствовал воду. Сначала она обжигает, а потом… не чувствуешь…

Пауза.

– А тут… Ох ты господи! Что же это, а? Как же это? Как же так! Я бы дотянулся… Чего там… А по палубе на карачках до кормы прополз бы. Карабином… карабином зацепился бы. Продержался бы. Я… Я бы смог. Я бы… Он же полчаса там висел. Точно. Не мог он сразу. Не мог.

Как же можно – сразу? Нет. Леша обязательно держался. Леша… Вы его не знаете. Леха – это… человек…

Перебирает струны гитары.

– А воздух-то вкусный. Мы после первой автономки стояли и нюхали воздух. Долго стояли. Вкусный. Как же это? Он вроде бы как в соседнюю комнату вышел. Ненадолго. Леша. Придет скоро. Вроде. Оглянусь – а он рядом. Стоит. Потом понимаю – привиделось. А в груди точно сожмет чего-то и не отпускает. Давит, давит… Леха… ты там… смотри…

Не могу я так…

Погружались в первый раз. На глубоководное шли. Погружение. Корпус лодки трещал, как сухая кожа. И всюду вода капала – лодка-то старая. Сначала пугались, а потом привыкли. Дождь внутри лодки идет. Натуральный дождь, а ты под этим дождем, можно плащ-палаткой накрыться, у нас штурман так и накрывался. Над картой. Только внутри все сжимается, но никому не показываешь. Нельзя. На тебя матросы же смотрят. Им нельзя показывать, что боишься.

Офицер бояться не должен. Он всем показать должен, как надо. Как должно быть. На то он и офицер. Офицер – это же поэма… Поэмой надо быть… На тебя смотрят. Сотни глаз. А я дверь боевого поста всегда открытой держал. Чуть чего. Мало ли.

«Глубина сто метров! Осмотреться в отсеках!» – и докладываешь: «Четвертый осмотрен, замечаний нет!» Потом – опять на пятьдесят метров вниз, и опять доклад. Медленно. Пот на лбу выступает. Крупный пот. Он потом в ручьи собирается. Льет с тебя. Вся спина мокрая, потому что ждешь. Все время ждешь, и как пружина весь, сжатый.

Нитка провисала. Мы перед погружением нитку натягиваем, от борта до борта, чтоб посмотреть, насколько сжимает, а она потом провисает. До пола – так лодку корежит. До двухсот сорока погружались – вся спина… как в росе… от пота. Жарко было. Холод трескучий, а тебе жарко.

И еще на тридцать метров вниз.

А потом – на пятнадцать.
А потом – на десять. Медленно вниз. А то ведь – не дай бог!
Дверь я на пост никогда не закрывал… на всякий случай. Вдруг прорвет, так хоть не закупоренный. Вода-то за секунду пост наполнит. А под давлением она и вовсе в туман превращается – ни черта же не видно. Ползать будешь… в этой каше… разгребать… А потом, когда давление до забортного поднимется, так и перестает вода идти, а наверху всегда есть воздушная подушка. В нее прорвался и схватил воздух…

Вот только под высоким давлением долгое время нельзя – сознание путается, и умирает человек. Азотный наркоз. Это называется – азотный наркоз. Азот так действует. Под большим давлением так на человека действует азот. Он в крови растворяется под давлением. А потом, если резко снять давление, он в крови выделяется. Как вскипает. Вот такая петрушка выходит. Сам-то он для здоровья не вредный, а под давлением и происходит вся эта ерунда. Умирает человек. Очень быстро.

Хотя все от человека, конечно, зависит. От духа, души. Душа должна быть. Крепкая должна быть душа на такие штуки. Некоторые и по десять часов при десяти атмосферах сидели, и сутками сидели, и никто с ума не сошел. Человек-то все выдержит. На то он и человек.

Вот так теперь… Вот так…

Один я теперь. Один… я… Боже ж ты мой!

Пауза. Отложил гитару. Вертит в руках стакан с водкой. Не пьет.

– А еще мы яблоки ели. В детстве. На дерево заберемся. И они такие вкусные…

Леха… как же теперь мне? Я же по ночам просыпался, а ты рядом в каюте на полке сопел. А потом «Аварийная тревога! Пожар в четвертом!» – и мы рывком, в проход, и уже на ногах, и бегом в отсек, а навстречу – эти… толпа обезумевшая… Паника… Страшное это дело – паника на подводной лодке. Я тогда лом с аварийного щита сдернул – и по ним. И бью, бью. Еле остановили. Я по ним ломом бил, а у них ни одной царапины. И синяков не было. Проверяли, как все в себя пришли. Вот ведь какие у нас чудеса бывают – ни одной царапины, и не помнит никто, что я бил.

От паники главное в себя прийти. Чтоб человеком себя чувствовать… человеком…

У меня внутри огонь. Горит. Я спать не могу. Я ничего не могу, Леша! Командир, конечно, виноват. Надо же было скорость-то погасить. Как же это? Там же люди в надстройке. На то ты и командир, чтоб соображать. А сейчас-то что? Ну снимут его, назначат на берег. И будет он дальше жить. На берегу. Прекрасно будет жить. Без всего этого. Чудесно будет…. А Лехи вот нет. Нету. Не вернуть. Как же это?

Как это все случилось, так нашу лодку назад в базу, и всех на ковер. Командир белый ходил. Лица на нем не было. Человека так просто потерял. По глупости.

Ему-то что. Он жив. Ну накажут его. Не убьют же. Не война. Жив останется. Только как же он жить-то будет?

Ничего с ним не случится. Будет жить, как жил. Погубил и ладно. Главное-то не вспоминать. Он и не вспомнит.

А может, и вспомнит. Зря я так насчет командира. Командир – на него все смотрят. Он должен принять решение. Один. Он или приведет лодку домой, или погибнут люди.

Люди… Самый наш надежный болт. Они не устают. Не падают. Стоймя стоят и ничего себе не требуют. Ничего.

Можно десять суток не спать, а потом и сон не идет. Ходишь, как в воздушном шарике. Будто внутри ты его, и до всего чтоб дотронуться, надо через эту пленку.

Штурман потом говорил, что он шуршание кальки слышать не может. Так слух обостряется. Прямо в голову бьет. Прямо в голову…

Нельзя. Тут у нас все нельзя. Ничего у нас тут нельзя. Тут знать надо. Много тут надо знать. Понимать ее. Лодку. Она ж как живая. Она же как человек. Полюбит тебя – жить будешь, и ничего с тобой не случится. А если не полюбит – только держись. Что-нибудь да подстроит.

На лодке чем ты дольше служишь, тем больше понимаешь, что тут аккуратно все надо. Очень тут надо аккуратно.

Ничего нельзя трогать, касаться. Всюду проложены свои дороги. Дорожки, пути. По ним только и можно тут ходить. А пошел другим путем – и умер. Смерть-то всегда рядом. За спиной. Я думал, что я к ней привык. Привыкаешь же ко всему и к ней тоже. Иначе никак. Не выдерживает человек.

А она всегда не оттуда приходит, откуда ждешь. Она же такая… смерть-то…

Ольга же еще рожать должна. Они же второго ждали. Мальчика. А я Жене даже позвонить не могу. Она же меня убьет. А Глебке как я скажу? Что я могу сказать? Я же не вытащил его. Я же и не человек, получается. Леша, ты меня слышишь? Должен. Должен ты меня слышать. Это же невозможно. Так не бывает. Не должно быть.

Пауза. Выпил, закашлял.

– Черт бы побрал эту дрянь.

Пауза. Уставился в зал.

– А ты помнишь, Леша, как ты грузил торпеды часов семь, а мороз был градусов двадцать, и все остекленели. А потом я тебе спирта налил, а ты его в чай и даже чай пить не мог – не глотает рот горячий чай, давится, спазм.

А ноги ниже колена вообще не чувствуешь. Как на деревяшках стоишь. А в море вышли на контрольный выход после автономки – и на тебе – аварийная тревога на аварийной тревоге. Еле дошли. До базы. Ели доползли. Чуть не сгорели. Вот на «К-3» там два отсека выгорело. Объемный пожар – хоть бы кто дернулся. У всех лица были как печеные яблоки. Но так – как живые. Кто где стоял, там и застыл… Ах, Леша, Леша… мы и на самокатах катались. Помнишь, в пятом классе сделали себе самокаты. А милиционер за нами два квартала бежал. Мы тогда утекли. А он нам грозил.

Глупо все. При объемном возгорании огонь прямо по воздуху идет. Все горит, горит. Все, оказывается, может гореть, все. Воздух горит, и ты внутри этого воздуха. Смерч огня. В один миг. Мгновение одно. На «К-3» ребята так и сказали: «Горит все. И мы горим. Прощайте». Раз – и нет людей. Нету. Только что разговаривали – и уже все. Другое наступило время. Другое. Время тут вообще течет не так. Кажется, что остановилось оно, только гул вентиляторов, а потом оказывается, годы прошли. Сами. Мимо тебя. Будто вчера мы только с Лешей на борт пришли. Лейтенантами. Глупые, конечно, были. Ой глупые! Что с лейтенанта взять? Только анализы. Ничего тут не понимали.

Это не страшно, когда чего-то не знаешь. Узнаешь потом. Научат. Тут ведь если ты не знаешь, то научишься всему очень быстро. Иначе никак. Она не позволит. Она за спиной будет стоять. Маячить. Подглядывать. Смерть. За спиной.

Тут от каждого все зависит. От каждого. Сто человек как один человек. От каждого вахтенного в каждом отсеке в каждую секунду. Тут ты отвечаешь за всех. Погибнут они, если что. И ты никуда не денешься. Тут ты отвечаешь. Они жить должны, потому и равны все. Командир продукты вместе со всеми грузит. Экипаж становится в одну линию и грузит продукты. И едят все из одного котла. Никто командиру отдельно не готовит. Все равны. Только что за разными столами.

И чего это я про пожар вспомнил? Да, пожар, пожар. Или вода. Вода и пожар – это всегда вместе. У нас как вода в лодку идет, так обязательно пожар будет, а если пожар, то выгорят сальники забортного устройства и пойдет в отсеки вода. Лодка наполнится, и пошел нарастать дифферент, а потом она на попа встанет и под воду уйдет.

А с нее люди, как мураши, сыпятся. На воде потом плавают, барахтаются. Каша из людей. За плоты цепляются. У нас есть спасательные плоты. Он сто кило весит, этот плот. И в него просто так, с воды, не забраться. Трудно.

А лодка когда под воду уйдет, так она в водоворот за собой людей, что вокруг плавают, тянет. Хорошо, если спасательные жилеты на них, тогда можно вынырнуть. Жилет наверх вытянет. Если, конечно, не глубоко утянет. А то ведь выбросит наверх, а человек уже задохнулся – глубоко утянула.

А на глубине раздавит ее, и баллоны воздуха высокого давления взорвутся. Вот тогда и пой… «Варяга»…

А мы с Лехой на рыбалку ходили. Только он не любил рыбу ловить. Это я любил, а он говорил, что рыба красивая и ему ее жаль.

Рассвет, туман, и мы с удочками. Я про щуку все знаю. Я ее… (Вздыхает.)

А Леха говорил: красивая…

У нас, когда ты долго в море, так всякое может показаться. Во сне кажется, что все наяву происходит. Такие тут снятся сны. Не отделить, где сон, а где не сон.

Во сне и поссориться можно. Я с Лешей однажды поссорился. Во сне. Два дня не мог ничего ему сказать, потом говорю: было такое. Он мне: не было. Фу ты, черт, значит, сон.

Пауза. Раскачивается, закрыв глаза.

– Качает под водой. Лодку качает. Вверх, потом вправо заваливается, потом вниз как ухнет и влево. В надводном положении. Однажды так нас валяло, а мы пополняли запасы воздуха высокого давления и не могли погрузиться. А вокруг путина идет. Рыбаки рыбу ловят. Район-то закрыт, так они умудряются забежать, сети выметать и сбежать из района, а потом уже сети вытягивают.

А мы от них уворачиваемся. Только бы не зацепить. А потом на нас тот американец пошел. Крейсер. Тридцать узлов. Он из точки на горизонте за полчаса рядом встал.

Встал и флаги вывесил: «Не могу управляться. Прошу соблюдать осторожность». А потом он на нас пошел. Мы-то в надводном. Воздух бьем, а он – точно по носу.

У него на носу таран. Он им железо, как бумагу, режет. Пополам развалит – даже не поморщится.

Еле успели сыграть срочное погружение. Командир скомандовал – и в лодку. Он всегда последним спускается и люк задраивает. Только ушли на глубину, как американец уже над головами. Винтами воду рвет. Все слышно. Это он, чтоб, значит, корпус нам задеть.

Леха у нас в первом. Удар бы по нему пришелся. А там уже не спастись. Дверь во второй отсек задраили бы, и все, кто в первом, выживают сами. А как там можно выжить, если вода наполняет отсек за секунды? И аккумуляторная батарея в выгородке. Там если забортная вода на клеммы попадет – короткое замыкание, и в отсек пойдет хлор. Одного вдоха достаточно.

А при минус двух в воде можно только десять минут сидеть – сердце не выдержит. Все тело, как тисками, давит. Десять минут – и поплавок. Так медицина считает. Но я-то плавал. И Витя. Тут не всегда совпадает. Кому-то везет.

У соседей швартовую команду на ходу смыло – так их никто не спасал. Сказали на буксиры: «Подобрать людей», – а чего там подбирать? На них спасательные жилеты, и они плавают, но уже не вернуть. Все ушли.

А я, когда за тем матросом прыгал, так и совсем воды не заметил. И что она холодная, не заметил – тут уж как получится. Но ты, когда прыгаешь за человеком в воду, об этом не думаешь. Вообще не думаешь, потому что срабатывает в тебе, что это человек. Сработало – и уже за бортом.

Пауза. Смотрит вверх, потом в зал.

– Красиво. У нас тундра летом как ковром покрыта. Мох. Нога пружинит. А ручейков столько – пей, не хочу. И вода вкусная. Ее мох фильтрует. Мы с Лешей за грибами ходили. Ведро за полчаса. Подосиновики.

Я кричу: «Леша!» – а он за сопку зашел. И я вдруг испугался. Непонятно отчего. Страх такой. Всю грудь сдавило. С чего бы это? Я же не боюсь никого.

А на лодке все время кажется, что ты в космосе. На космическом корабле. Можно ночью идти – ни одного человека. Только механизмы. Гудят.

Тут все гудит.

Как же теперь Ольга-то будет? Двое у нее. Скоро у нее будет два ребенка. Ничего, Леша, ничего. Не сомневайся. Я никого не брошу. Не смогу. Я…

А от Оленьей до нас восемь километров. Нас если ставят в соседнюю базу, то это всегда Оленья бывает. Там восемь километров, но только до поворота, а после поворота – еще восемь. В гору пешком, с горы бегом. Шестнадцать километров за четыре часа. Можно и за три, если с горы бегом.

Если отпускают с корабля в одиннадцать вечера, то домой ты приходишь в лучшем случае в два, час – на жену, ребенка посмотрел – и назад. В восемь часов – подъем флага. Мы с Лехой всегда домой ходили. Всегда. Хоть на полчаса. Бежишь в шинели. Весь мокрый. Добежал, ключ в замочную скважину вставил, а жена уже проснулась. Чувствуют они. Жены. Им за это памятник можно ставить. Вот и Оля почувствовала. А как – один Бог знает.

Бог… Господи, как же я теперь спать-то буду?

Скрывает лицо в ладонях. Гаснет свет. В темноте слышится всхлип.

Пес Киноповесть

Дом, двор, обнесенный высоким забором. Во дворе – группа в защитном камуфляже. Через двор мимо этой группы идут двое – один гражданский, другой офицер.

– Не понимаю, – говорит офицер, – я этого не понимаю. Вас присылают к нам для участия в операции? Так? Глупость какая-то. Из какой вы газеты? А впрочем, какая разница.

– Я буду освещать… – начинает говорить гражданский.

– Освещать? – перебивает офицер. – Что освещать? Нам ничего не надо освещать. Вы знаете, что такое ГРУ?

– Ну…

– Чушь какая-то. Я только что говорил с руководством, и они мне тоже сказали, что вы будете освещать. У нас что? Потемки? Так, ладно, – тут он замечает, что группа впереди начала потасовку: четверо нападают на одного, он отбивается. Удары так и сыплются, рожи у всех зверские.

– Железо! Я кому сказал еще пять минут назад, чтоб прекратили? Вам что? Заняться нечем?

Все останавливаются. Тот, кого он назвал Железом, а это тот, на кого нападали, смущенно улыбается, разводит руками:

– Так, тащ ка, размяться же надо.

– Вот и разминайтесь. Вон Колесо подтягивается.

На ломе, перекинутом на угол забора, подтягивается человек.

– Ян! – подзывает офицер одного парнишку, – тот подбегает. – Возьмешь этого. Как, кстати, еще раз, вас зовут, запамятовал?

– Сергеем, – отвечает корреспондент.

– Вот! Возьмешь Сереженьку нашего. Он у нас писатель.

– Корреспондент.

– Ну, это все равно. Он с нами пойдет, будет нам освещать. Дорогу, наверное. Накормишь, напоишь, спать уложишь.

Офицер уходит, а эти двое идут по двору к дому. Двор большой. У дальнего забора стоит бревно, недалеко от него щуплый парнишка в камуфляже бросает в то бревно ножи. Ножи он достает отовсюду. Такое впечатление, что у него вся одежда состоит из ножен. Кроме ножей он бросает еще и такие длинные спицы. Корреспондент заинтересовался:

– А что это?

– Что?

– Что он такое делает?

– Бросает.

– А что он бросает? Такое… как карандаши.

– А, это заточки. Старые электроды отколотили молотком и заточили с двух сторон. Протыкают человека насквозь.

Парнишка бросает ножи и заточки в цель, почти не целясь, не глядя. Он точно думает о чем-то своем, а движения выполняет механически. Кажется, что он вообще не здесь, а на другой планете. Он производит впечатление ненормального, сумасшедшего, немного не в себе, что ли. На него как-то неуютно глядеть, будто смотришь на то, что не можешь понять.

– А кто это? Он такой… на школьника похож.

– А… это Пес.

– Пес?

– Ну, у нас тут каждый выбирает себе псевдоним, то есть кличку вместо имени. Я – Ян, а он – Пес.

– А почему такая кличка у него странная?

– Не знаю. Сами же выбирают. Никто не расспрашивает. Захотел человек – значит захотел. Он у нас недавно. Тут в одном месте положили всех. Засада была. Уцелел только он. Вот его к нам и перевели. Вы не смотрите, что он худенький. Он Железо вмиг заломал.

– Как это?

– Ну, проверить его ребята решили. Попробовать. Чуть руки не оторвал. Он и на кошках хорошо лазает.

– А это что такое?

– Ну, это приспособления такие. Как когти. На дерево можно с разгону забежать, и не только на дерево. На руки и ноги надеваются. И ножи кидает классно. Целый день может так стоять.

– А можно с ним поговорить?

– Можно, конечно, только он неразговорчивый. Молчит все время. Мы даже думали сначала, что немой.

Пес кидал и кидал ножи. Казалось, он не обращал никакого внимания на то, что его тут стоят и обсуждают.

Отец говорил: «Лес – сокровище. Береги лес. Лесником будешь». Его медведь задрал – из кустов выскочил, а я не успел. Отец говорил: «Учись кидать топор. Топор для лесника все». И топор, и нож, и вилы – все кидали. Отец учил. А еще слушать лес учил. А тут – не услышал я. Медведь схватил. Не донес я отца. А медведь убежал. Шатун. Отец успел только сказать, чтоб не трогал его, все равно его волки найдут. Волков я потом скликал. Всю стаю. Как отыщем с отцом олешка на дороге сбитого, так стаю и кликнем. Воем подзывали. Мы их давно приважили. Все откликались. Первой – Вера, самочка, за ней Батай – ее самец, потом уже все остальные: Снежок, Ласка, Вудо, Яхо, Визирь, Танго, Тит, Бим – все. Все десять. Это мы им клички дали. Отец волков уважал. Говорил, напрасно на них возводят. Волк – верный. Никогда своих не бросит. А вожак у волков всегда думает обо всей стае. Сутками думает. На то он и вожак. И он всегда справедлив. Вожак жизнь отдаст за свою стаю, а стая – за вожака.

– А снизу бросишь? Можно и снизу…

– Он иногда бросает нож не сверху, а снизу, и так быстро – ни за что не заметишь, рука только дернется – и нож уже полетел, и он точно входит в горло. – Ян объясняет, как Пес отводит руку, как бросает. Он показывает медленно, потому что за тем, как бросает Пес, все равно не уследить.

– А покажи с закрытыми глазами (это опять Ян).

Можно и с закрытыми.
Пес надевает лыжную шапку поглубже, закрывает ею глаза и бросает ножи с закрытыми глазами. Все ножи уходят в цель.
– А повертеться?

Можно и повертеться.

Пес останавливается, не поднимая шапки с глаз, несколько раз поворачивается вокруг оси, потом оказывается лицом к Яну и корреспонденту Сереге, резко вскидывает руку с ножом и застывает – те оцепенели, сейчас нож полетит – потом, словно слушает, словно нюхает воздух, медленно поворачивается и кидает – прямо в бревно.

– Фу! – выпускает воздух Серега.
– Вот такой фокус, – говорит Ян нарочито бодро, хотя видно, что и он немного сдрейфил.
Длинный коридор, по нему стремительно идут двое – полковник и майор. Говорит полковник быстро, четко, ни слова лишнего. Полковник майору:

– Есть интересные экземпляры?

– Есть.

– Сколько?

– Один.

– Что на нем?

– Превышение обороны.

– Что он сделал?

– Два трупа. Сын лесника, мать – доярка на ферме. Пришла домой – а там залетные. Ножи ей к горлу – давай деньги. У нее нет – они пытать. В деревне говорили, что лесник сокровище в лесу нашел, золото, вот они за ним и явились.

– А где сам лесник в это время был?

– Так его медведь задрал не так давно. Напал из кустов. Шатун. Укус в шею. Повреждение аорты – смерть на месте. Остались только сын и мать. А тут он из школы пришел – мать кровью исходит. Ну, он и убил.

– Обоих?

– Да.

– Как убил?

– Ножами. Там у них в доме, оказалось, везде ножи в разных местах воткнуты. Мать не откачали, а эти – даже не пискнули. Он их потом в лес сволок.

– Как сволок?

– Волоком.

– Зачем волочь? Можно же подвезти, на телеге например.

– Ночь была, да и заметно, наверное, на телеге. Сообразил.

– Закопал?

– Что закопал?

– Трупы.

– Трупы?.. Нет, не закопал.

– Бросил?

– На съедение волкам.

– Волкам? Каким волкам?

– Обычным. Ничего не нашли. Только одежда. И тела из нее аккуратно вынуты.

– Вы его приготовили?

– Уже. Сидит в комнате.

– Давайте посмотрим.

Они входят в комнату – там экран. На экране комната, в комнате стул, два стола, дверь закрыта. За столом – щупленький парнишка. Полковник удивленно:

– Это что? Он?

– Он.

– Сколько же ему лет?

– Семнадцать.

– На вид не больше двенадцати. Рост?

– Сто шестьдесят.

– Вес?

– Сорок два.

– Это ж дистрофия второй степени. Его что? Не кормят?

– Ест за семерых.

– Ну и?

– Медики говорят, что он в норме. Никаких отклонений. Зато маленький. В любую форточку пролезет.

– Мы воюем не в форточках.

Парнишка сидит не шелохнувшись.

– Долго он так сидит?

– Час.

– И ни разу не шелохнулся?

– Нет.

– И сколько он вот так может просидеть?

– Шесть часов.

– Проверяли?

– Проверяли. Сидит как истукан.

– Мужчины мочатся раз в четыре часа.

– Этот сидит спокойно, хоть бы хны.

– Спокойно?

– Абсолютно.

– И молчит?

– Никаких истерик.

– У вас подсоединен датчик к стулу?

– Да.

– Какой пульс?

– Шестьдесят.

– Отлично. Сын лесника, говорите?

– Да.

– На каком расстоянии от дома школа?

– Через лес тринадцать километров.

– Через лес? И он каждый день ходил?

– Дважды в день. Летом бегал. Зимой на лыжах.

– Бегал через лес… Хорошо… Что говорят в школе?

– Отличные характеристики.

– Он зарезал двух здоровенных уголовников.

– Как свиней.

– А потом оттащил их в лес волкам. Расстояние от дома до леса?

– Примерно с километр.

– Обоих за раз сволок? Целый километр тащил?

– Да. За шиворот держал. Волоком. По следу и нашли.

– Что ж он следы-то оставил? А? Лесник?

– Кто ж его знает, может, волновался.

– Волновался? Не похоже, что он умеет волноваться. И в нем сорок два кило?

– Да.

– Поразительно. Как он вел себя в следственном изоляторе?

– Двоих уложил в больницу.

– На какой почве произошел конфликт?

– Издевательство над вновь прибывшим.

– Они не знали, что на нем двойное убийство?

– Не успели узнать.

– Как все произошло?

– Одного он окунул лицом в горячий борщ, а другому вилку воткнул в бедро.

– Все остались живы?

– Так точно.

– Что на него еще?

– Виртуозно владеет ножом, топором. Хорошо стреляет. Отец научил.

– Это откуда известно?

– Соседи сказали.

– Оружие?

– Отцовский карабин.

– Говорите, мать доярка?

– На ферме.

– Помогал матери?

– Да. Грузил бидоны с молоком на машину.

– Сколько бидонов за раз?

– Два, кажется.

– Вам это только кажется или вы знаете наверняка?

– Два, точно.

– Сколько бидонов входит в машину?

– Примерно сорок.

– Примерно… Вы хотите сказать, что этот парень весом с сорок два кило берет каждой рукой по бидону с молоком и ставит их в грузовик?

– Так говорили на ферме.

– Вес бидона с молоком?

– Сорок литров молока.

– Понял, сколько это весит?

– Сорок пять или сорок шесть кило.

– По сорок пять кило в каждой руке? Два бидона за раз? И так двадцать раз на каждую машину? Такое бывает?

– Видимо, да, потому что это не все его подвиги.

– Что еще?

– Когда был пожар и горела конюшня, он проломил кирпичную стену и вывел лошадей.

– Как проломил? Голыми руками?

– Голыми.

– Просто ударил в стену?

– Да.

– Такое случается? Феномен? Стена – кирпич?

– Да.

– Ширина кладки?

– Я…

– Вы не знаете? Что вы еще не знаете? Как там уложено – в два кирпича, боком, на торец – как? Понятно. Не знаете. Так! Отец у него лесник.

– И кузнец.

– И кузнец? Это интересно.

– Небольшая кузня. Местный Кулибин. Сын ему помогал.

– Помогал, это хорошо! Так, что мы имеем: школьник, семнадцать лет, кузнец, выносливый, недостаток веса, феноменальная сила, стреляет, кидает ножи, убивает, не глядя. Перед нами самородок. Удивительно. Я хочу знать, где служил в армии этот местный Кулибин.

– Он не служил.

– Я про отца, конечно. Отец его всему научил. Где служил срочную этот лесник-кудесник, царство ему небесное?

– Афганистан. Армейская разведка. Старшина.

– Ага… уже теплее. Фамилия?

– Тонких Николай Николаевич.

– А этого как зовут?

– Так же – Тонких Николай Николаевич.

– Отец, отец, отец – упустили отца, ну теперь чего уж. Он что, один ребенок в семье?

– Один.

– Странно. У лесника и только один ребенок.

– Он у них поздний ребенок. Больше детей не было.

– Поздний ребенок. Хорошо. Друг у него есть школьный?

– Нет у него друзей. Из школы сразу домой. Матери и отцу помогал.

– Подружка? Должна быть подружка, если нет друга. Другом у него отец был – это понятно. Есть подружка?

– Маша Михайленко. Очень дружны.

– Увлечения?

– Книжки любит читать.

– О чем книжки?

– Про путешествия. Очень любит животных.

– А любимые животные небось волки?

– Волки. Был домашний пес.

– Так! Кличка собаки?

– Пес.

– Я понимаю, что пес. Кличка собаки?

– А это и есть кличка.

– Такая кличка?

– Да.

– Что стало с собакой при нападении бандитов?

– Они ее убили.

– Как?

– Зарубили топором.

– И он их потом зарезал.

– Да.

– Отлично.

В этот момент парнишка повернул голову и посмотрел прямо в камеру.

– Он может нас слышать?

– Нет. Объектив – точка в стене.

– Но не видит же он сквозь стену. Звукоизоляция?

– Полная.

– Почуял? Он нас почуял, – полковник внимательно смотрит на парня, тот – на полковника. Глаза в глаза. Полковник первым отводит глаза. На столе перед парнишкой лежат гвозди.

– Зачем перед ним гвозди?

– Он минуты через две начнет их сворачивать.

– Что он начет делать?

– Сворачивать.

– Почему? Почему он их сворачивает? Почему он не делает это сразу? Почему только через какое-то время? Почему? Чувствует нас? Чувствует, что за ним наблюдают? Это демонстрация? Ну что, опять не знаете? А он не глуп. Совсем он не глуп, этот лесной брат.

В этот момент парень берет гвоздь и легко оборачивает его вокруг пальца, снимает с пальца – получается штопор. Потом берет за концы и тянет – гвоздь распрямляется. Полковник онемел.

– Что это за гвозди?

– Сотка.

– Что он еще умеет?

– Он может порвать кнопку на четыре части.

– Кнопку? Как же ее можно порвать?

– Так.

– Я его беру.

– Сначала поговорите с ним.

– А что такое?
– Он может сутки молчать. Мы сначала думали, что немой.
Дом. Ян и корреспондент Серега входят внутрь.

– Вот здесь и поедим, – говорит Ян. Он достает консервы, режет на столе хлеб. Серега отходит к окну. За окном Пес все еще бросает ножи в бревно.

– Бросает, – говорит Серега.

– Он так до ночи будет бросать.

– Он хоть спит?

– Перед операцией не спит почти. Мы ходили с ним пару раз. Перед выходом он на охоту ходит.

– Как это?

– Через забор. Тихо, только с ножами. У него тут своя война.

– И что потом бывает?

– Ничего не бывает. Уходит так, что никто не слышит. Приходит – никто не слышит. Он и сегодня пойдет. Охотится он. Он же сын лесника. Тут лес недалеко. С километр будет. Как вой услышишь, так охоте конец.

– Какой вой?

– Волчий. После его охоты всегда волки приходят.

– Так он убивает кого-то?

– Конечно. Он убивает, а волки ждут – и никаких следов.

– То есть?

– Он следы заметает. Очень ловко, между прочим. Ходит по лесу как тень.

– А по снегу?

– И по снегу. Они его выманивают, он к ним выходит.

– Кто его выманивает?

– А черт его знает. Только он их чувствует, что ли. Играет в кошки-мышки. У них там свои охотники есть. Вот они и соревнуются. Со смертью.

– Как соревнуются?

– Соревнуются, кто кого. Пока Пес всех укладывает. За домом же следят. Все знают, кто мы. Только сил у них нет напасть – мы тогда деревню зачистим. Они в лесу нападут. Подальше от деревни. А Пса они просто дразнят. Но он им не по зубам. Он и лес – это ж одно и то же.

– То есть как это «они в лесу на нас нападут». Операция же секретная.
– Секретная, конечно, но только следят за нами. Но в лесу мы все равно оторвемся. Уйдем так, что никто не шелохнется. Ладно, поели, а теперь – спать.
Они приходят ночью. Кидают записку «Выходи один». Я выхожу. Лес недалеко. Каждое дерево – друг. Волков я нашел сразу. Вернее, они меня нашли. В лесу только кажется, что ты один. Ты как в городе, в огромной толпе, только никто на глаза не лезет. И волки выходят не сразу. Как только почувствуют, что ты свой, так и выйдут. Просто их не видно, но они есть. Мы с ними друг друга поняли. Я бросаю ножи – волки это знают. Ходят за мной кругами. Вожак – большой самец, самка и шесть молодых, подъярков – те глупые еще. С самцом мы договорились. Они приходят на зов. Главное, чтоб следов не оставалось. Никогда не надо оставлять следов. Два раза натыкались на засаду. Оба раза я почуял очень поздно. Отвлекают. Меня все время отвлекают. Не дают сосредоточиться. Сегодня будет жарко. Очень жарко. Почему мы попадаем в засаду? Оба раза выкосили всех. Остался только я – успел зарыться в листву. Будто сдает кто. Нас кто-то сдает. Все время наш отряд кто-то сдает. Узнать бы.

Полковник входит в комнату к парнишке, подходит, садится на стул напротив (стулья и стол привинчены к полу).

– Я полковник Смирнов Александр Сергеевич. Как Пушкин. Любишь читать?

Парнишка не шевелится. Просто смотрит. Сначала он смотрел мимо, но потом спокойно перевел взгляд, смотрит в глаза и молчит. Полковник будто не замечает его молчания, продолжает:

– А я Пушкина люблю. «Евгений Онегин». Правда, в школе совсем не читал. Все больше про путешествия. Ты любишь про путешествия?

Парнишка молчит.

– Мне сказали, что ты тут несколько человек в изоляторе покалечил. Говорят, ты здорово дерешься.

Молчание.

– Николай Николаевич Тонких. Ты в десятом классе? Кем хочешь быть? Говорят, что друзей у тебя в школе нет. Я так понимаю, что они просто дети для тебя. Тебе не интересно, вот и нет друзей. А вот Маша Михайленко нам говорила, что ты замечательный.

В глазах у парня мелькнуло какое-то тепло, а потом – опять все спокойно.

– Маша, Маша, хорошая девушка. Верная, преданная. Такая не выдаст. Люблю таких. Такие женами становятся. Жена – это, брат, такое дело. Это навсегда. Семья быть должна. Хорошего человека найти – это непросто.

Молчание. Полковник начинает терять терпение.

– Николай Николаевич, давай так. Мне все известно и про отца твоего, и про мать, и про тех двух уродов.

В глазах что-то дрогнуло – и опять тишина.
– Тут дело такое: тебе инкриминируется превышение необходимой обороны. Ты ведь их не просто убил, ты их еще и волкам скормил. Я могу помочь. Не бескорыстно, конечно. Ты же знал, что твой отец служил в Афганистане? Нет? Не знал? Как же так? Отец не рассказывал ничего? Разведчиком он был. Хорошим, отличным разведчиком и удивительным человеком. А потом в лесники подался. Природу любил. Те два уголовника к вам за сокровищем пришли? Отец небось часто про сокровище-то говорил? В деревне слышали. Вот и решили, что лесник в лесу клад нашел. А как не стало лесника, так и пришли к вам эти выродки. И не знали они, что он лес сокровищем называл. Так ведь? Ты, парень, можешь молчать, конечно. У меня вот какое предложение: я тебя отсюда достану, но тебе придется послужить Отечеству любезному. Пять лет. Контракт. Разведка, лес твой любимый, ножи, стрельба. Но больше головой, конечно, надо будет думать. Головой дороже выходит. Ну, в школе немножко поучишься. Есть у нас школа. Про ГРУ слышал что-нибудь? Есть такое местечко. Подучим. А потом – в бой со всякой нечистью. Выживешь – через пять лет уйдешь. Биографию выправим. А тут тебя лет на десять упрячут в зону, если не на все пятнадцать. Так как? Договорились, сынок?
В этой школе мы учили все – бегать, прыгать, парашют, карта, лес, найти еду, воду, замаскироваться. Только отец все это учил по-другому. Он говорил: ты – часть природы. Ты заодно с природой, частица леса. Лес тебя скроет, не выдаст, накормит, выведет. Отец любил лес. А кирпичные стены бить – так это не самое главное. Главное – ты не один – вокруг все живое. Это только кажется, что в лесу никого нет. Камень тоже дышит, только он дышит медленно. Дерево живое – без нужды не бери. Бери сухое – мертвые не обижаются. Зверя зря не бей – и так еды много в лесу. Зверь для зверя корм – дорогу ему не переходи. У зверя душа есть, только она другая. Иногда его душа человеческой чище. Мы с отцом ножи делали. Он ножи всегда сам делал. Меня научил. Нож: – друг. Друга сам должен сделать. Тогда друг не подведет. Нож: бросить можно. Чурбан деревянный поставил – и бросай. У отца все летало – топоры, вилы, рогатина – и все в цель. На рогатину медведя взять можно, но только что лес без медведя. Медведь с волками бьется. В это человеку нельзя встревать. Они сами по себе. Отец каждую тропку знал, каждую травку, лечить мог. Ходил по лесу тихо. Следы учил заметать. Спрячется – мимо пройдешь, не заметишь. Листвой засыпался – можно ночевать. Под листвой тепло – как перина. Только бояться нельзя. Лес не любит страха. Страх заражает. Лес не любит заразы – избавится. На страх волки придут. Чуют. Кровь чуют и страх. С волками я всегда договорюсь.

Ян, Серега-корреспондент и остальные ребята устроились в большой комнате. Отдыхают. Лежат в полной амуниции прямо на полу. Серега и Ян лежат рядом. Серега шепотом:

– Спишь?

Ян:

– Нет.

– Пес на месте?

– Уже ушел.

– Как же? Когда?

– Только что. Я же говорил, что никто не заметит. Он уже за забором. Небось вызвали его.

– Кто?

– Ну, эти. Я же говорил, у них тоже охотники есть. Бросили бумажку, мол, давай выходи. Он и пошел.

– А если они его уже поджидают?

– Это он их уже поджидает. Пса не укараулишь. Это ж такой… Спиноза… У него все всегда есть – ножи по всему камуфляжу распиханы, какие-то гирьки, цепочки – вроде ничего особенного, а все вдруг превращается в оружие. Работает как фокусник. Он все делает или очень осторожно, или так быстро, что не уследишь. Спи, он придет скоро.

– Думаешь?

– Уверен. Придет, да еще и оружие притащит.

– Какое оружие?
– Так они ж вооружены, те, кто за ним придут. Вот он их оружие и притащит.
Пес в лесу. В засаде. Сидит так, что не отличишь от пня. Не шевелится. В кустах какой-то шорох – на тропу выходит человек, присаживается на корточки, слушает, потом из кустов к нему выходит еще один – теперь их двое. Один идет вперед, другой его прикрывает сзади. Оба тихо движутся к дому, где разместилась на ночь группа разведчиков. Вооружены – автоматы. Что-то звякнуло – граната или магазины в подсумке. Один за другим они растворяются в темноте. Пес недвижим. Он ждет еще кого-то. Из кустов появляется третий – вот его-то Пес и ждал. Тихий шелест – фигура получила сзади заточку в шею – без звука оседает на землю. Если ударить в шею, человек не вскрикнет. Пес ждет еще с минуту, кажется, что он нюхает воздух, – пора. Он снимается с места и идет по следу двух первых. Только он идет не прямо, а обходит их так, как поступили бы волки.

Двое остановились – ждут товарища. Ждут напряженно. Шелест – оба падают на землю почти одновременно – никакого шевеления. Раздается волчий вой. Немного погодя на него откликается еще один вой, и еще – стая где-то рядом. Стая проверяет – нет ли еще людей. Проходит минута – из кустов медленно появляется волчья морда.
Пес уже забрал автомат и подсумок с запасными магазинами у первого, теперь – волки спокойно наблюдают за ним из кустов – забирает оружие и у этих двух. Пес быстро режет на телах одежду – волкам так легче. И еще: если разрезал одежду, то это волкам сигнал – наступает их время. Пес уходит – из кустов выходят волки.
Волки, волки, волки. Волки всегда скажут: в лесу есть люди. Они там-то и там-то. Только надо слушать волков. И деревья скажут. И деревья надо слушать. Люди в лесу чужие. Чужих лес не любит.

Дом, комната, где отдыхают разведчики. Словно подуло – небольшое движение воздуха. Серега Яну шепотом:

– Пришел?

Ян:

– Ага. Я же говорил, что придет. Волки выли, значит, все нормально. Стая на месте. Сейчас от друзей ничего не останется. Волки аккуратно работают.

– Человечину жрут?

– Давно. Война. Волки привыкли. Собаки привыкли. Все привыкли. Для них это уже мясо. Мертвым все равно. В лесу ничего не пропадает. Волк, медведь, лиса, кабан – ничего не оставят. Тут очень умные волки. Тут вообще все умные. Глупых нет. Как в лесу люди или стрельба – они всегда рядом. На стрельбу идут, но поодаль держатся. Все кончилась – подойдут, проверят. Спи, скоро выступаем.

– А вы своих в лесу бросаете?
– Нет. Мертвых, раненых – всех выносим. Такой закон.
Маша смешная. Я любил, когда ее к доске вызывают, она идет, а я на нее смотрю. Она шла красиво. Она мне говорила: «Чего ты на меня смотришь?» – а я ей: «Просто так». Малиной ее кормил. На поляну водил, там земляники – море, и малинник рядом. У нее волосы кудрявые. Мне нравились. Только про волков я ей не рассказывал, да и не показывал никаких ножей – не надо это. Отец говорил: «Никому ничего не рассказывай и не показывай. Баловство это. Пустое. Хвастать нельзя». Отец научил многому. Он говорил: «Ты сразу-то за бидон с молоком не хватайся. Ты постепенно. Потихонечку. По кружке каждый день добавляй – лет через семь, глядишь, два полных бидона на машину поставишь». Вот я маме на ферме и помогал. Только я через семь лет ставил двадцать раз по два бидона. Привыкаешь.

Лагерь боевиков. Костер, у костра – двое. На заднем плане еще люди. Эти двое – арабы. Говорят по-арабски. Один высокий, плотный, второй постарше, худой. Тот, что постарше, говорит:

– Это неправильно, Джаффар, ты совсем потерял голову. Ты гоняешься за этим мальчишкой, а он убивает одного твоего человека за другим.

– Я все равно возьму его, Али, нравится тебе это или не нравится. Он убил моего брата вот этой штукой, – он дает Али заточку Тот вертит ее в руках.

– Как?

– Он ее бросает.

– Бросает? Джаффар, мы здесь не для мести за твоего брата. Твоего брата призвал к себе Аллах. Он погиб в бою. Это достойная смерть. Он погиб за наше дело. А ты ведешь себя неразумно. Отступись. Придет его время, и этот мальчик умрет. Не придет – ничего не поможет. На все воля Аллаха. Не иди против его воли.

– Я не отступлюсь. Я должен отомстить. Я знаю о нем все. Я все узнал.

– Это хорошо. Если узнал все, то убей его мать и отца.

– Их уже убили. Давно. И это сделал не я.

– У него все мертвы? Все родственники?

– Да.

– Так он уже мертв. Он умер. Умерла душа. Он мертв. Нельзя убить того, кто уже мертв. Будешь за ним ходить, будешь за смертью ходить. Смерть притягивает смерть. Нельзя мстить мертвым. Месть – удел недостойных. Воин не мстит. Месть – признак слабости, а не силы.

– Я подкупил всех. Я дошел до самого верха. Он нужен мне, Али.

– Ты подкупил всех, и они тебе сдали два отряда. Он был в обоих и остался жив? Он дважды оставался в живых. Все погибли, а он остался? Правильно?

– Да.

– Вот видишь. Его хранит Аллах.

– Аллах не хранит неверных.

– Не тебе ведомы пути Аллаха. Ты – смертный.

– Но и ты смертный, Али.

– Верно. Твой ум отравила ненависть. Ты проиграешь. Он убивает без ненависти, жалости, сожаления. Он как земля, как дерево, как листва, понимаешь? Земля убивает без ненависти, Джаффар. Он – тлен, прах. А ты – против земли, против праха? Нельзя воевать против праха. Ты проиграешь.

– Увидим. Он не прах. Он из плоти.

– Я тебя предупредил. Ты погубишь и людей и дело. Личное недостойно правоверного. Это неразумно.

– Я не владею разумом, Али, пока он жив.

– Тогда и ты уже мертв. Я говорю с мертвецом.

– Мне нет жизни, Али. У меня внутри все горит.

Али смотрит на Джаффара с сожалением:

– Мы поговорили. Скажи, чтоб меня проводили.
Уходя, Али обернулся и слабо махнул Джаффару.
Я разрезаю на них одежду. Нож, что бритва, если правильно точить, он все берет. Разрезаешь одежду, а волки вынут тело. Очень аккуратно. Я слышу, как лезвие рвет ткань. Будто шелестит. Слух обостряется, и тогда хруст веточки под ногой, как взрыв, отдается внутри. А еще – видишь, как они идут. Эти воины Аллаха. Это как картинка, как кино – ты все видишь.

Из дневника Маши Михайленко: Мы с Колей Тонких с третьего класса. Он из 2-го «В». Их класс распределили между «А» и «Б». Вот Коля и попал к нам. На уроке как-то Вера Васильевна спросила: «Каких животных можно употреблять в пищу?» Не помню уже, почему она так спросила. Спросила у Коли, а Коля сказал: «Червей»,  – и весь класс засмеялся. А Вера Васильевна удивилась и говорит: «А еще каких?» – а Коля: «Лягушек, только с них шкуру надо снимать!» – ребята со столов от смеха просто попадали. «А червей,  – говорит Вера Васильевна,  – тоже очищать надо?» – «Нет,  – говорит Коля,  – их только в воде моют, а потом в банке с водой оставляют, чтоб они землю из себя выпустили. А потом едят. Лучше сварить, конечно, но можно и сырыми». Очень много тогда все смеялись над Колей. Вера Васильевна тогда думала, что он так шутит, даже родителей его хотела в школу вызывать.

Штаб. Кабинет генерала. В нем – генерал и полковник Смирнов. Генерал:

– У вас два крупных провала подряд. Есть соображения?

– Нет. Пока нет. Думаю…

– Долго думаете. Вам не кажется, что идет утечка информации? Оба раза отряд напарывается на засаду в самом уязвимом месте – ущелье, тропа. И всех выкашивают.

– Один остался в живых.

– Один? Каждый раз один?

– Да.

– Я правильно понял, что это один и тот же человек?

– Правильно.

– То есть он попадает в отряд, а потом отряд попадает в засаду, и он оказывается цел и невредим под кинжальным огнем?

– Верно.

– Мистика какая-то. Или нет? Вам не кажется?

– Просто ему везет.

– Везет? Что это за слово такое русское «везет»? Что везет, откуда везет, кого везет? Это какой-то особенный, неуязвимый человек?

– Нет. Просто ему везет.

– Просто не везет. Везет по случаю. Что это за случай такой, хотел бы я знать? Он опять на задании?

– Да. Сегодня они возьмут схрон.

– Не возьмут, а должны взять.

– Согласен.

– Это с ними пошел корреспондент?

– С ними.

– Чья инициатива насчет корреспондента и почему я узнаю об этом последним?

– Это Москва решила. Нас поставили в известность в последний момент.

– Нет. Это вы поставили меня в известность в последний момент. Иначе б там этого корреспондента не было. А всякую блажь московскую сразу бросаться исполнять не надо. Надо дать ей отлежаться. Вы уверены в том, что там все чисто?

– Уверен.

– Это хорошо. Потому что если там опять начнутся приключения, то я отстраню вас от дела, и начнем проверку на предмет отсутствия утечки информации. А вы пока подумайте – что, кто, когда – ваши соображения. Полагаю, что утечка есть, и она на самом верху.

– Разрешите идти?

– Идите. Да, слышал, что вам на генерала послали? Поздравляю.

Полковник Смирнов вышел из кабинета и привалился к стенке спиной. Душно. Ему стало душно, трудно дышать.

Когда он стал предателем, когда? Он же не мог, никак не мог. Он, полковник Смирнов, предатель?

Деньги. Проклятые деньги. Он взял деньги. За генеральское звание пришлось платить. Теперь все за деньги. И два раза отряд под пулями. Это его. Это он сделал. Ему заплатили деньги. Но мы это исправим, сейчас и исправим.

Полковник вытащил пистолет, медленно поднял его к горлу снизу. В этот момент дверь кабинета открылась – пистолет сам влетел на свое место. Из кабинета вышел генерал.
– Что? – спросил он, – что-то не так?
Он зовет меня сынком. Приезжал, смотрел тренировку и говорил: «Как тебе, сынок?» – а я: «Нормально!» – а он просил показать, как летают ножи. Это он принес карандаш и сказал: «Это заточка. Попробуй кинуть это»,  – а когда я кинул, сказал: «Здорово. Проткнет насквозь». Он спросил, как я кидаю, и я рассказал ему, что я, нож, цель – это все для меня одно и то же, одно целое, и надо мысленно провести линию от ножа до цели, а потом мысленно проследить полет. Глазами. И он попадет куда надо.

Полковник входит к оперативному:

– Группа уже вышла?

– Нет еще.

– Держите меня в курсе.
– Есть.
Из дневника Маши Михайленко: Коля возле леса живет. Он мне про лес рассказывал. Он про всех зверей все знает. В лесу, он говорит, никого не видно, но на тебя сотни глаз смотрят. Мы с Колей первый раз целовались в шестом классе. Он мне на уроках все время открытки посылает. Там веселые человечки – точка, точка, запятая, минус – рожица кривая. А еще он кидается кнопками. Рвет пальцами кнопку на четыре части и кидается. И почему мальчишки такие глупые бывают?

Полковник:

– Ну?
– Уже скоро. Я вам сообщу.
Я видел, как взрывается граната. Говорят, что это нельзя видеть, а я видел: внутри она даже не лопается, а словно расходится в стороны, но какое-то время все еще остается на месте, а в прожилках уже виден огонь. Время будто течет и течет. Долго. Я успеваю за это время уйти далеко, а потом – взрыв. А кто это все со стороны видит, говорит потом, что я как будто мгновенно перемещаюсь от места взрыва далеко в сторону, а мне кажется, что много времени проходит.

– Есть будешь? – это Ян Псу. Все уже поднялись – четыре утра, небольшой перекус, консервы.

– Нет, – Пес сказал и отошел в сторону.

– Он никогда не ест перед выходом, – это Ян корреспонденту вполголоса.

– Почему?

– Не знаю. Он там что-нибудь по дороге перекусит на ходу. А так – никогда не ест. Говорит, не хочет. Он сутками может не есть и не пить. Потом отъедается. А на деле – никогда.

Группа собралась, построилась – все молча. Старший – командир:

– Все всё знают. Железо впереди, Колесо – охранение, я замыкающим. Ян!

– Я!

– На тебе корреспондент.

– Есть!

– Пес! Охрана – впереди, позади, сбоку, везде, и Яну чуть чего поможешь.

Пес молча кивает. На нем лишний автомат – один из тех, что он приволок ночью. Остальные – у Яна и Железо.

– Выступаем. Тишина.
Отряд уходит в ночь.
Они нас в первый раз в ущелье ждали. Кинжальный огонь. Я до этого вроде чувствовал что-то, но не смог сосредоточиться. Это я теперь понимаю, что надо превратиться в слух и слушать, слушать – обязательно услышишь, если что. А пули падали сверху, как капли дождя, и сейчас же желание укрыться, сжаться, завалиться в расщелину. Я тогда понял, что вижу пули. Никому потом не рассказывал, но я видел, как они летят. И как в ребят попадают. Всех положили. Я успел уйти. Они послали своих добивать, но тут я их ждал. Тут уж никто не ушел. Они и не поняли ничего. А потом быстро стемнело. Я всех ребят потом вынес. Сначала перенес, спрятал, а потом вынес всех. Командир еще жив был. Он только говорить уже не мог – отходил, в глаза смотрел, просил взглядом, чтоб я никого не забыл. Я ему обещал. За ночь всех перетащил. Сложил у дороги и вызвал группу. Я потом по лесу походил, посмотрел, может, затаился кто, но они уже ушли. Лес пустой был. Они своих убитых тоже вынесли. Но не всех. Только кого нашли.

Группа идет молча. Шаг в шаг, затылок в затылок. Только Пес бродит вокруг. Он то впереди, то сбоку, то пропадет на ровном месте, то снова возникнет. Серега-корреспондент все никак за ним не уследит. Тревожно как-то.

Второй раз нас на тропе взяли. С двух сторон. Стреляли тогда все и во всех. Наших всех положили. Будто ждали нас. Я почуял, но поздно. Их человек десять только от меня в землю носом ткнулось. Они потом за мной долго гнались. У меня все патроны вышли, хоть и одиночными бил. Вертелся, как угорь, кружил. Ножами пятерых достал. Они меня к обрыву подогнали, а я с разбегу в него и прыгнул. У меня на камуфляже специальные перепонки есть. Как у белки-летяги. Они раскрываются после прыжка. Нитки, что держат их, рвутся, и перепонка раскрывается. Я сам сшил. Там внизу ель большая росла, я на нее и упал – с ветки на ветку, и так до земли. Они думали, что разбился. А я только лицо поцарапал. Потом со мной полковник разговаривал. Он сказал, что это работа Джаффара: «Этот араб работает здесь давно. Он параноик. Мстит за своего брата. А брата его кто-то убил вот такой штукой,  – после этих слов полковник притянул мне карандаш.  – Узнаешь заточку? Говорят, он поклялся отомстить. Совсем с ума сошел. Напролом идет. Это он за тобой охотится, сынок. Есть сведения, что он о родителях твоих справки наводил. А вот про Машу Михайленко он не знает. Не волнуйся, мы ее подстрахуем. Вот его фото. Сохрани на всякий случай». На фотографии какой-то бородач. Я ее с собой ношу. Пригодится.

Оперативный полковнику:

– Группа вышла на задание. Заняли позицию.
– Есть, хорошо.
Дошли. Группа заняла позицию. Сели тихо. Ян, Серега-корреспондент и Пес рядом. Шорох в траве – Пес, не глядя, быстро ткнул ножом – на ноже мышь. Он ее мгновенно освежевал и совершенно машинально сунул в рот. Серега просто онемел.

– Чего это он? – спросил он у Яна шепотом.

– Я же говорил, что он по дороге чего-нибудь съест, – прошептал Ян. – А мне? – обратился он шепотом к Псу.

Тот опять, не глядя, ткнул в валежник ножом и вытащил еще одну мышь. Эту мышь съел Ян.

– Так… – не унимался Серега, – как же…

– Хочешь? – спросили его.

– Нет! – быстро ответил он.

Следующую мышь Пес просто поймал руками, достал из-за пазухи пластиковую банку с завинчивающейся крышкой и посадил живую мышь в эту банку – на крышке были сделаны дырочки – и опустил банку обратно за пазуху.

– Это он на всякий случай, – тихонько пояснил Ян Сереге.

– На какой случай? – спросил Серега.

– Ну, мало ли, – был ему ответ.

– А зачем ему лишний автомат?

– Так и я взял лишний автомат. Это Пес ночью притащил. Не бросать же.

– Я понимаю. А зачем он?

– Ну так, пригодится. Псу чуть чего отдам – ему все пригодится.
– Тихо! – сказал командир. – Прекратить разговоры.
Из дневника Маши Михайленко: На Колиного отца напал медведь. Дядю Колю не спасли. Я с Колей везде ходила – ив морг, и документы получали. Коля сразу осунулся, маленький такой. Очень он отца любил, страшно было на него смотреть. А мама Коли слегла. Совсем плохо ей. Все на Коле. Потом мама Коли на поправку пошла. Мы часто на кладбище ходим. Дядя Коля не только лесником был, он еще и в кузне работал. Коля ему помогал. Он мне один раз розу выковал.

Пес: Я в школе был, потом меня как током ударило – мама. Я домой побежал. Сердце просто из груди выскакивало – мама, мама. Я добежал и как окаменел, совсем холодный, и что делать, знаю. Я теперь всегда спокойным становлюсь. Как только чую смерть рядом, так и успокаиваюсь. Тут я ее задолго почувствовал. Понял – мама умерла. И этих двоих я заранее почувствовал. На деревне потом говорили, что они тут с неделю вертелись, все расспрашивали. Кто-то сказал, что отец в лесу клад нашел. Золото. Вот они за золотом и явились. Я только потом понял, что они маму пытали. А тогда – только знал, что она умерла, а эти в доме шарят. Пса они сразу убили. Топором. Мама Пса почему-то в тот день на цепь посадила. Почему – не знаю. Он всегда по двору у нас бегал. Если б не на цепи – взяли б они его! Он бы их сам взял. А тут – с одного удара. Я в сени вошел, а там у нас вилы припрятаны. В первого я вилы бросил – он увернулся. А от ножа не ушел. Отец говорил, чтоб я везде ножи повтыкал, ну, так, чтоб самому видно было, а чтоб остальные не видели. Вот ножами теми я их и нашел. А маму мы похоронили. А потом за мной милиция пришла. Тех-то я в лес сволок, но, видно, нашли. Я-то совсем тогда ничего не соображал. Все как в бреду, что делаю – не знаю. Как чумной был. Сволок и стаю созвал.

Из дневника Маши Михайленко: У нас беда. Двое бандитов напали на Колину маму. Ее убили. Коля с уроков домой прибежал, а там – бандиты. Он их убил. Мне потом говорили, что Коля убийца. А я не верю. Защищался он. Коля очень хороший. Его просто не знает никто. Все думают, что он дикарь. А Коля книжки любит. Стихи читает. Пушкина почти всего наизусть знает. Он еще и рисует всякие смешные рисунки. Просто он молчит всегда. Никогда не лезет, не выпячивается. Молчит – вот его и считают диким. А он всегда через букашек всяких переступает. Никогда никого не давит. Говорит, что они заблудились, всегда их в траву бросает. Он охотник замечательный. Стреляет здорово, но никогда ничего худого животному не сделал. И людям тоже. Он говорит, что убивать можно, если ты голодный. А просто так – это все глупость. У него тут конфликт однажды вышел. Приезжие костер в лесу разожгли. Тогда еще отец Коли был жив. Они с Колей подошли и сказали, что жечь костер нельзя. Так их приезжие чуть не застрелили. Только дядя Коля всегда с ружьем ходил. Он успел в воздух выстрелить, а потом в костер. А потом Коля волков скликал. Он с волками дружит, в любое время подзывает. Так там волки подошли, а приезжие думали, что собаки. А потом дядю Колю в милицию вызывали, хотели даже к ответственности привлекать – те приезжие очень важные люди оказались. Но только отстали от дяди Коли. Дядя Коля воевал. В Афганистане. Коля говорил, что отец кому-то в Москву звонил, и сейчас же дело в милиции закрыли. А тут – за бандитов этих – Колю арестовали. Судить, говорят, будут. Нет теперь дяди Коли.

Полковник места себе не находил. Он все заходил и заходил в оперативному. Тот только молча мотал головой – ничего. За этим занятием его застал генерал. – Александр Сергеевич, – сказал генерал, – зайдите ко мне.

В кабинете генерал предложил ему сесть, помолчали, потом заметил:

– Чего вы так нервничаете?

– Я в полном порядке, товарищ генерал.

Генерал глянул на него косо:

– Ну-ну. Я все думаю об утечке информации, Александр Сергеич. Я тут прикинул, и у меня получилось, что в той утечке могли быть повинны только вы и я.

– Как и десяток других сотрудников, товарищ генерал.

– Других? Нет. Два раза подряд отряд попадает в засаду – этого быть не может. Я все уже проверил. Все «другие» отпали сами собой. Остались только двое – вы и я. Вы ничего не хотите мне сказать?

– Если б я хотел что-то сказать, то я бы просто пулю себе пустил в лоб.

– Пулю пустить в лоб никогда не поздно. Для верности я бы стрелял не в лоб, а в подбородок. Я верно уловил ваше движение?

– Когда?

– Когда вышел, а вы в это время стояли за дверью.

– Вы ошибаетесь, товарищ генерал.

– Вы знаете, Александр Сергеич, я ведь вам не судья. Вы сами себе судья. Сами себя и осудите – будет время. А пока не стоит. Дело еще не сделано. Они охотятся за этим парнем, правильно я понял?

– Так точно!

– Расскажите о нем.

– Тонких Николай Николаевич. Двадцать лет. Отец тоже – Тонких Николай Николаевич. Воевал в Афганистане, полковая разведка, старшина. Потом ушел в запас, стал лесником. Погиб – задрал его медведь. Мать убили бандиты – они к ним грабить пришли. Этот парень убил обоих.

– Обоих?

– Да. Ножом хорошо владеет – отец научил. Кинул два ножа – убил обоих.

– Кинул ножи?

– Да. Прекрасно он это делает – настоящий виртуоз. Потом он их сволок в лес и скормил волкам. У него там их целая стая прикормлена.

– Просто Тарзан какой-то.

– Так точно. Настоящий Тарзан – бегает по лесу, как лось. Вот только бесшумно. Может неделю в лесу быть – ничего ему не делается. В лесу он дома. Волки – лучшие друзья. Невероятно силен – железо руками рвет. Весит всего сорок килограмм. Изобретателен, хладнокровен.

– Рембо?

– Лучше. Он тут в пропасть над рекой падал. Так он успел, пока падал, телом своим телефонный кабель перервать.

– По-другому не получалось перервать?

– Не получалось. Кличка – Пес.

– Почему такая кличка?

– Это кличка его любимой собаки. Ее бандиты убили.

– Странно, но ладно. Что еще?

– Он убил брата Джаффара.

– Того самого?

– Да, того самого, главаря. Убил, а тот узнал.

– И теперь он его ловит.

– Да. Месть. Под это дело у нас погибли два отряда.

– А этот наш Рембо?

– Ни одной царапины.

– И вы послали его в третий раз.

– Послал.

– И Джаффар об этом знает.

– Да.

– То есть не они будут брать схрон, а у схрона возьмут их. Правильно?

– Правильно. Только правильней будет сказать: попытаются взять.

– Хорошо. Пусть так. И вы это называете операцией?

– По-другому Джаффара не взять.

– То есть вы допустили утечку, чтобы выйти на Джаффара, а в качестве приманки – Рембо?

– Все так…
– Не все. Не все так, Александр Сергеевич. Вы лицом почернели. Вас изнутри гложет. Душит вас. Преступили вы – «что» и «за что» – это мы потом разберемся. И если все сложится так, как не должно складываться, то я вам предоставлю возможность пустить себе пулю в подбородок. Вы с собой не в ладу. Это плохо для дела. А пока у нас дело главное. Там сейчас мясорубка будет. Что я могу сказать – прекрасно спланирована операция. Не так ли, Александр Сергеич? Возьмут Джаффара или убьют – все едино. И выигрывают почти все. Кроме мертвых. Хотя некоторые живые у нас будут страдать больше, чем умирающие. И вот еще что: если там с этим корреспондентом что-нибудь случится, то я отдам вас под трибунал безо всяких сантиментов. В ином случае вы будете иметь возможность поквитаться со своей совестью. Идите.
Я слышал звук – ветка хрустнула. А потом еще одна, а потом – еще. Только в разных местах. Они идут к нам с трех сторон. То есть они знают, что здесь их ждут. Надо все это проверить.

Пес вдруг насторожился, вытянулся, превратился в слух. Это было так заметно, что вся группа на него уставилась.

– Чего это он? – спросил Серега у Яна шепотом.

– Почуял что-то. Сейчас уйдет.

– Куда?

– Пойдет посмотрит.

– Я гляну, – сказал Пес.

– Давай, – разрешил командир. В ту же минуту Пес исчез – он ушел налегке – оставил подсумок, автоматы – все.

Серега оглянулся, а Пса нет.

– Как это он пропал? – спросил он у Яна.

– Так он же не весит почти ничего, вот и убежал.

– Так ничего же не было слышно.
– А он так бегает.
Пес бежал по лесу, как зверь, – легко и бесшумно. Он бежал уже час, потом он остановился, послушал и пошел стелящимся шагом.

Они шли тремя отрядами – в каждом не меньше десятка. Всего три отряда – их не меньше тридцати. Нас – двенадцать, не считая корреспондента. Надо назад.

Пес побежал назад. Он возник перед отрядом прямо из кустов. Сел, посмотрел на командира и сказал:

– Три отряда по десять в каждом. Будут здесь через тридцать минут. По пути растянутся в цепь. Они знают, что мы здесь.

Командир молчал, думал, поджав губы, наверное, с минуту. Железо не выдержал:

– Тащ ка, примем их? Мы же знаем, где они, – пойдем навстречу. Встречный бой. Все равно они бы здесь просто так не сдались.

– Нет.

– Тащ ка, получится…

– Я сказал: нет. Одно дело троих у схрона брать, а другое – встречный бой. Их втрое больше. Никакого геройства. Герой – это дурак, Железо. На то ты и разведчик, чтоб все делать тихо. С нами еще тело. Про писателя забыл? Мне только приключений с его спасением не хватало. Уходим, – решил командир. – Пошумим и отойдем. Ян!

– Я!

– На тебе писатель.

– Есть!

– Пес, покажи, где они.

Пес сейчас же нарисовал на земле, откуда к ним идут. Командир выудил карту, глянул в нее и на рисунок на земле.

– Они погонят нас к обрыву. Вот тут обрыв. Веревки у нас есть, спустимся. В бой вступят Железо и Колесо. Встретите их здесь. Короткими очередями. Потом сразу отходите вот так (командир показал на карте), сюда и сюда, потом вы двое (командир ткнул в двоих разведчиков) – здесь их встретите. Веером. Веером нападаем, веером собираемся. Веер соберется здесь и на отход.

– Можно, я прикрою? – спросил Пес.
– Можно. Только подержи их подольше. И аккуратно. Помотаешь их, ладно? (Пес кивнул.) Все! За дело.
Железо и Колесо тут же ушли. Пес стал прилаживать к стволам деревьев лишние автоматы. Он быстро примотал их к стволам деревьев изолентой. Серега-корреспондент замешкался, Ян вместе с ним.

– Ян! Ты еще здесь? – командир перешел на шепот.

– Уже ушел.

– Мы уходим? – спросил Серега.

– А как же, – ответил Ян.

– А бой?

– По телевизору посмотришь.

– Как же…

– Так. Вперед! Давай! Ходу, ходу!

– А чего это Пес делает? – спросил Серега у Яна уже на ходу. Бежали они быстро. Ян впереди, Серега за ним.

– Автоматы привязывает.

– Я понимаю, зачем?

– А он потом нашу группу изображать будет.

– Как?

– Ну, стрелять будет из нескольких автоматов одновременно.

– Как это?

– Просто. Привязывается автомат, а к спусковому крючку – проволока, и на расстоянии можно стрелять.

– Разве так выстрелишь?

– Ты не выстрелишь, а Пес выстрелит. Он мастер на такие фокусы. У него три автомата будут бить, если не все четыре. Так он их немного подержит, а потом уйдет. А потом помотает их немного по лесу.

– Как это помотает?

– Ну, побегает, поаукает, поиграет, они за ним побегают.

– Так он им еще и аукать будет?

– Ну, это как получится. Может, они ему аукать станут. Давай молчи, добежим уже скоро.
Они добежали до обрыва, Ян мгновенно достал снаряжение, обвязал, спеленал им Серегу – крепления, блоки – и стал спускать его вниз.
Внизу их уже ждали те из отряда, что добежали и спустились раньше.

– А где командир? – спросил Ян.

– Наверху.

В этот момент ударили два автомата – один за другим – началась перестрелка.
– А вот и Железо с Колесом.
Пальба поднялась отчаянная. Стреляли, похоже, отовсюду. Потом она несколько стихла – «Железо с Колесом отходят», – а потом возобновилась с новой силой – «Вторая очередь в деле». – Но после и она сошла на нет. Наступила тишина. Наконец сверху спустились командир, Железо, Колесо и еще двое. Первое, что спросил командир:

– Все на месте?

– Так точно.

– Где писатель?

– Вот он.
– Это хорошо. Ну, теперь ждем только Пса.
В это мгновение раздалась автоматная очередь, еще и еще одна. В ответ ей ударили сразу со всех сторон.

– Они его окружают?

– Нет пока.

Автоматы били и били. Потом замолчал один, второй, потом стал стрелять только один – одиночными.

– Пес ушел, – сказал командир.

– Как ушел? – спросил Серега шепотом.
– Обыкновенно.
Джаффар стоял рядом с деревом и смотрел на автомат – тот был прикручен к стволу. К спусковому крючку проволокой был привязан пакет. Проволока перекидывалась через ветку, в пакете было что-то очень тяжелое, похоже, большущий камень – он и оттягивал спусковой крючок. Осталась только самая малость, чтобы раздался выстрел. Вот для этой малости к спусковому крючку была привязана веревочка, а конец ее – на хвосте у живой мыши. Мышь тянулась изо всех сил – раздавался выстрел. Мышь в панике тянулась еще – еще один. Автомат стрелял сам, без человека. Рядом с автоматом на самом видном месте на сучок была наколота фотография человека с бородой. Это была фотография Джаффара. Автомат наконец замолчал – патроны все вышли. Джаффар подошел и снял с ветки свою фотографию.

– Он не мог далеко уйти, – сказал он. – Он где-то здесь. Ищите его.
Бандиты рассыпались в цепь и пошли к обрыву.
Джаффар только что потерял десять человек убитыми, двое были ранены, а этот мальчишка опять ушел? Не бывать этому. В этот момент бросили три гранаты подряд.

Семеро. Сгрудились. Следы ищут. Три гранаты – это наверняка.

Внизу, на дне ущелья:

– Тащ ка! Пес!

– Слышу. Три гранаты. Я же сказал ему уходить. Ну, придет, я ему сделаю!

– Так он сначала прийти должен, тащ ка.
– Ты мне поговори еще. Ждем Пса еще полчаса.
– Что происходит? – спросил Серега шепотом у Яна.

– Пес войну затеял, а командир говорил ему просто побаловаться и отходить.

– Как это – войну?

– Так. Он их истребить решил.

– Так… их же там не меньше двадцати же…
– Меньше. Теперь меньше. Три гранаты от Пса – это много. Теперь их гораздо меньше. Они сгрудились где-то, иначе б он так не расходовался. Пес экономный. А тут – сразу три. Положил он народ.
А теперь их осталось одиннадцать.

Пес бежал легко и быстро. Автомат он давно бросил, бежал налегке – только ножи и заточки. Преследователей своих он все время держал так, чтоб они не теряли вкус погони. Вдруг Пес подпрыгнул вверх и влез на дерево по стволу, как кошка, – двое немедленно показались из кустов. Как только они поравнялись с деревом, Пес пропустил их и спрыгнул за их спинами. Первого, обернувшегося, он ударил кулаком в живот. Кулак пробил брюшину, он ухватил рукой внутренности и выдернул их наружу, а потом обернул вокруг шеи и воткнул в открывшийся рот. Второй в этот момент уже был мертв – в момент удара правой Пес левой рукой уже нанес ему укол ножом в шею. Они еще стояли какое-то время вертикально, а Пес уже скрылся в кустах. Потом они рухнули на землю.

Джаффар натолкнулся на них через минуту – он бежал следом. Увиденное его потрясло – он остался стоять, потом пошел вперед медленно, озираясь по сторонам. К нему подошел кто-то из своих – он поначалу от него даже шарахнулся, потом взял себя в руки и сказал только:

– Он рядом, кружит. По кругу нас водит.

А теперь их девять.

Еще одного Пес убил саперной лопаткой. Он бросил лопатку, и она пригвоздила человека к дереву Пес искал бородача. Он осмотрел убитого – это был не Джаффар.

Восемь.

Боевики теперь не бегали по лесу по одному. Они держались группами – по два-три человека. Одна такая группа прошла мимо большой кучи прошлогодних листьев. Когда они уже удалялись, из-под листьев высунулась рука, рука взмахнула – последний идущий сделал несколько шагов по инерции, он силился что-то сказать, но потом упал на руки своим товарищам – из шеи сзади торчала заточка.

А в одного Пес метнул что-то похожее на гирьку на веревке. Гирька пролетела, веревка обвилась вокруг шеи. Пес дернул за веревку, быстро перекинул ее через сук дерева и мгновенно вытянул человека. Когда его нашли свои, он висел на суку, до земли было сантиметров пять.

Пес убил всех. Кого-то прирезал, выскочив из-за ствола дерева. Взмах – и человек оседает на землю, а пока он оседает, Пес выхватывает у него автомат и дает длинную очередь – просто так, вверх и по кустам, чтоб они знали, что он здесь, рядом.

Внизу, в ущелье, его ждали.

– Тащ ка, давайте еще подождем. Он придет обязательно. Стреляют, значит, еще жив.
Командир мрачно кивнул. Все молчали. Было понятно – зря Пес так играет, ни к чему это.
Остался один Джаффар. Пес шел за ним долго. Джаффар кружил, кружил. Казалось, он понимает, что его преследуют. Он уже знал, что убиты все его люди, и он знал, что и этот парень это знает. Он стрелял во все, что, как ему казалось, движется. Он ни разу никого не видел, но движение чувствовал, как зверь.

– Стреляют, тащ ка. Может, нам сходить посмотреть? – это Железо. – Он ведь один там. – Знаю, что один, – командир, казалось, над чем-то думал. – Он там один, но стрельба-то беспорядочная. По кустам. После трех гранат не много их осталось. Сошлись, наверное, в одно место, вот Пес и не мог пропустить это дело. Будем ждать, пока все стихнет, а там и поглядим.

Пес вылетел на поляну. На поляне стоял большой камень. Пес быстро сорвал с себя рубаху и по пояс голый уселся на камень, повернувшись лицом к кустам. Джаффар вышел из кустов и увидел на камне маленького мальчика. По пояс голый, тот сидел совершенно спокойно. Джаффар вдруг понял, что это он – тот, кого он так хотел встретить. В глазах у парнишки не было ничего – ни страха, ни сожаления, вообще ничего. Казалось, он сейчас где-то далеко.

– Ты? – сказал Джаффар, и далее он заговорил по-арабски: – Ты – Алиаскар – великий воин. Ассасин. Тебе некуда бежать, ты не хочешь прятаться. Ты над другими воинами – они ищут себе щель, они в нее втискиваются. Фидаин, ты жертвуешь собой. Ты не прячешься, тебе все равно. У смертников есть одно большое преимущество – им не надо искать пути отхода. Ты не уйдешь. Тебе некуда идти. Вот и мне идти некуда. Брат от твоей руки погиб. Взывает ко мне брат. «Мой брат, – говорил он мне, – найди его», – и вот я тебя нашел. Ты умрешь достойно. Я убью великого воина. Джаффар медленно поднял автомат. Лежащая на камне рука Пса дернулась – движение было совершенно неуловимо. Джаффар стоял и смотрел на автомат, который замер, – не было никаких сил его поднять. У Джаффара вдруг остановилось дыхание, он поперхнулся – у него в горле торчал небольшой стержень – заточенный с двух сторон отслуживший свое электрод. Потом Джаффар медленно осел на землю и откинулся на спину.

Пес неторопливо надел на себя рубаху, легко встал с камня, подошел, наклонился и достал у Джаффара из нагрудного кармана фотографию – на ней был изображен бородач.

– Выть должны.

– Кто?

– Волки. Если Пес жив, то воют волки.

– Но волки не воют.
– Может, подождать еще?
– Стихло, тащ ка, мы посмотрим? – Железо и Колесо только ждали сигнала. Командир кивнул, и они побежали карабкаться на гору. Через час они вернулись – они обнаружили только трупы, но Пса нигде не было.

– Нет его, тащ ка.

– Нигде?

– Нигде.

– Может, плохо искали? А трупы сосчитали?
– Сосчитали. Его нигде нет.
Тогда наверх отправилась еще одна группа. Группа обшарила все – Пес исчез. Командир так и доложил в штаб – задание выполнено, пропал без вести только один человек.

Пес видел, что его ищут. Он стоял и смотрел. Ребята несколько раз проходили совсем близко от него, но Пса они так и не обнаружили. Потом все стихло – ушли. Пес сел на землю. Из кустов неслышно вышли волки. Они подошли к Псу и сели рядом, они ласкались, скулили. Пес их, казалось, совсем не замечал, потом он вроде очнулся, ткнулся головой в большущую голову вожака стаи, поднялся и ушел в кусты.

Из дневника Маши Михайленко: Я только сейчас могу писать. Две недели ничего не могла. К нам домой приезжал полковник. Оказалось, что Коля Тонких не в тюрьме, оправдали его. Вот только его сразу в армию забрали. Он в разведке служил, самым лучшим был. Полковник про него рассказывал и рассказывал, а я ничего не понимала, потому что знала уже – он сейчас скажет, что Колю убили. Он потом и сказал. Был бой. Коля спас всех, вот только после боя его не нашли. Видимо, убили его бандиты и уже мертвого с собой утащили. Полковник сказал, что Коля только обо мне и говорил. Потому он и приехал. Трудно писать. Глаза ничего не видят.

Трудно, трудно, трудно писать, если не видят глаза.

Полковник Смирнов вошел в свою квартиру. Как только он закрыл дверь, так и почувствовал – он тут не один.

– Не надо зажигать свет, – услышал он голос, – заходи в комнату.

Полковник узнал голос говорящего.

– Вот и хорошо, – продолжал тот, – проходи прямо к столу и садись.

Полковник прошел к столу в гостиной. В этот момент зажглась настольная лампочка – в глаза ударил свет. За столом сидел генерал, и на полковника был наставлен пистолет.

– Нет, нет, – генерал выглядел очень уставшим, – не надо ни за что хвататься.

– Это вы? – спросил полковник.

Генерал усмехнулся:

– Зачем спрашивать? И так видно, что я. Или время хочешь выиграть? Садись, но руки на стол.

Полковник сел.

– Я, Александр Сергеич, – начал генерал, – все еще раз проверил. Значит, генеральское звание, говоришь, на подходе? А ведь червь-то тебя гложет. Жрет тебя червь. Из-за денег. Все это из-за денег. Я уже всех нашел. Кого надо, уже убрали. По-тихому. Позор ведь. От позора надо по-тихому уходить. А ты знаешь, я ведь это не переживу. Я не собираюсь все это переживать, потому что позор не на одно поколение ляжет. Не хочу. Я всего себя отдавал, а потом явился ты. Ты – я тебя сделал. Умный, волевой. За державу ответчик. Вот и ответим сейчас за державу. Два отряда сдал. А тот парень уцелел чудом. А потом ты изобрел легенду, мол, только так и достанем Джаффара. И я должен был в нее поверить? Мы сейчас записку напишем: «В моей смерти прошу никого не винить». Я уже написал. Теперь твоя очередь. Листок и ручка перед тобой. Пиши.

Полковник пишет.

– Вот и хорошо. А теперь, Александр Сергеич, по моей команде каждый из нас выстрелит себе снизу в подбородок. Свой пистолет достань медленно.

Полковник медленно достал пистолет.

– Вот и хорошо. Патрон в стволе? С предохранителя снять не забудь. Направь его снизу в голову. Обопрись о кадык. Вот и правильно.

Полковник приставил пистолет к собственному горлу.

– Пуля войдет снизу. Нормальная смерть. По счету «три». Ладно? Раз-два-три!

Раздался только один выстрел. Генерал застрелился. Только он. Он, откинувшись, упал со стула. Полковника трясло – пот, слезы. Он с трудом отвел пистолет.

– Не могу. – прошептал он.

В этот момент в комнату бесшумно вошел Пес. Полковник медленно посмотрел ему в глаза.

– А… сынок.

Пес подошел к столу и положил на стол фотографию бородача.

– Конечно, конечно… Я понял, сейчас… – полковник узнал на фотографии Джаффара.

Руки его задрожали.
– Не могу я… – на полковника было страшно смотреть, все лицо тряслось, – не могу… Я бы сам, давно… но не могу. Помоги мне, сынок, – и он посмотрел Псу в глаза. Глаза большие, можно сказать, даже огромные, а в них – мольба.
Пес сделал неуловимое движение рукой – полковник поперхнулся – в горле у него торчал стержень – потом он рухнул головой в стол. Пес выскользнул из квартиры и осторожно прикрыл за собой дверь.

Две недели Пес шел через лес. Потом он вышел к морю – темнело, вокруг никого. На берегу он быстро разделся догола, зарыл одежду и вошел в воду. Вода была теплая – самый разгар сезона. Пес поплыл, на небе начали загораться звезды.

Из донесения командира катера береговой охраны Турции: «Сегодня подобрали в море человека. Голый, почти без сознания. Установить личность не представляется возможным. Похоже, он глухонемой».

Через год Маша Михайленко получила открытку. На открытке был изображен берег моря – горы, сосны. Вместо текста был только адрес и еще рисунок – точка, точка, запятая, минус – рожица кривая. – Мама! Мама! – закричала девушка, – Коля Тонких живой!

Content

Александр Покровский
Пёс. Книга историй

Вместо предисловия

Рассказы

Анализы в спецполиклинике

Заслон

Крутое

По жопе

До взрыва в яме

О коренных

Гроб с музыкой

О ней

Потеря

Это я

Посильная помощь

Орденская ленточка

Булава

Выделение людей

О нем, о человеке

Патрикеев

Норма

Начальник штаба

Домой

Контрольный выход

Память человеческая

Васька

Городок

Полосковы заблудились

О Родине

Горячий фильтр

Занюхать в первом!

Как я принимал задачи у водолазов

Леха Моноспектакль

Пес Киноповесть