Майн Рид

Волные стрелки

Глава I. ЗЕМЛЯ АНАГУАКА

Там, за дикими и мрачными волнами бурного Атлантического океана, за знойными островами Вест-Индии, лежит прекрасная страна. Земля зелена, как изумруд, небо блещет сапфиром, и солнце катится золотым шаром. Это – страна Анагуака.

Путешественники поворачиваются лицом к Востоку, поэты воспевают былую славу Греции, художники тщательно выписывают избитые ландшафты Апеннин и Альп, романисты превращают трусливого итальянского вора в живописного бандита или, подобно Дон Кихоту, углубляются в мрачное средневековье, увлекая романтических девиц и галантерейных приказчиков пышными историями о вороных конях и неправдоподобных героях в страусовых перьях. Все они – художники, поэты, путешественники, романисты – все в своих поисках яркого и прекрасного, поэтического и живописного отворачиваются от этой чудной страны…

Сделаем ли и мы то же самое? Нет! Подобно генуэзцам, мы смело устремимся на Запад, на Запад, по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана, мимо знойных островов Вест-Индии, на Запад к стране Анагуака. Высадимся на ее берегах и проникнем в таинственные глубины ее лесов, поднимемся на ее мощные горы, пересечем ее высокие равнины.

Отправляйся с нами, путешественник! Не бойся! Ты увидишь картины величественные и мрачные, яркие и прекрасные. Поэт! Ты найдешь темы для возвышенных струн твоей поэзии. Художник! Перед тобою раскинутся картины, вышедшие из рук самой природы. Романист! Ты найдешь сюжеты, не пересказанные еще никаким писателем: предания любви и ненависти, благодарности и мести, верности и коварства, благородной доблести и низкого преступления – предания, напитанные романтикой и богатые правдой…

Туда устремимся мы по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана, мимо знойных островов Вест-Индии! Вперед, вперед – к берегам Анагуака!

Разнообразны картины этой живописной страны, сменяющиеся, как оттенки опала. Разнообразна и поверхность, на которой развертываются эти ландшафты. Здесь есть и глубоко уходящие в землю долины и горы, теряющиеся вершинами в небесах, и широкие равнины, убегающие до самого горизонта, так что голубой небосвод сливается с ними, и волнистые ландшафты, где мягкие, округлые холмы напоминают поверхность моря…

Увы, словами не передашь этих красот. Перо бессильно описать жуткое впечатление, которое создается у человека, заглядывающего в глубокие ущелья Мексики или смотрящего на вершины ее высоких гор.

Но как ни безнадежна попытка, я попробую все же сделать по памяти несколько набросков. Это будет как панорама видов, открывающихся перед путешественником за время одного дня пути.

Я стою на берегу Мексиканского залива. Волны тихо ложатся к моим ногам, набегая на серебряный песок. Лазурная вода чиста и прозрачна, и лишь кое-где коралловые рифы вспенивают ее жемчужными гребнями. Я гляжу на восток и вижу тихое светлое море, словно манящее мореплавателя. Но где же белокрылые торговые суда? Одинокий челнок дикого рыбака прокладывает путь сквозь прибой, случайная полакка с контрабандой пристает к берегу, утлая пирога колышется на якоре в соседней бухте – и это все. Больше ни одного паруса не видно – до самого горизонта. Прекрасное море, простирающееся передо мною, почти никогда не бороздится килями купеческих кораблей.

Отсюда я вывожу свои заключения о стране и ее обитателях. Их культурное и материальное развитие, очевидно, очень невысоко. Без торговли, без промышленности нет и довольства. Но что я вижу там, вдали? Быть может, я слишком поспешно осудил страну?.. На горизонте виднеется высокий темный столп. Это – дым пароходной трубы, признак передовой цивилизации, символ энергии и жизни. Пароход приближается к берегу. Ага! На нем реет чужеземный флаг. Иностранный вымпел вьется на его гакаборте, иностранные лица выглядывают из-за его бортов, иностранная команда доносится до моего слуха с капитанского мостика. Пароход принадлежит чужой стране. Мое первое предположение было правильно.

Пароход причаливает к главному порту. Он сдает на берег скудную почту, несколько тюков товаров, высаживает с полдюжины тощих, исхудалых людей, а затем салютует из пушки и снова уходит в море. Вот он и исчез в безбрежных просторах океана, и опять молчаливо катятся волны, и только альбатрос да морской орел изредка разбивают крылом их сверкающую поверхность.

Я поворачиваюсь к северу и вижу длинную полосу белого песка, омываемого синим морем. Та же картина открывается передо мной и при взгляде на юг. Эта полоса простирается на сотни тысяч миль, словно серебряная лента, опоясывающая Мексиканский залив. Своей резкой белизной она отделяет бирюзовую синеву моря от изумрудной зелени лесов. Ее рельеф не напоминает обычной плоской поверхности прибрежных песков. Наоборот, миллионы сверкающих под тропическим солнцем мелких песчинок нагромождаются здесь ветром в огромные дюны и холмы на сотни футов в высоту, и эти холмы расползаются во все стороны подобно снеговым сугробам. Я с трудом поднимаюсь по голому песчаному склону: скупая почва не производит здесь никакой растительности. Еле-еле подвигаюсь я вперед, ноги мои при каждом шаге вязнут в песке. Одни из них напоминают конусы, другие – полушария, третьи – пирамиды. Кажется, будто веселый ветер играет здесь песком, словно ребенок. Попадаются огромные воронки, оставшиеся от смерчей и похожие на кратеры вулканов; глубокие овраги и долины с крутыми, иногда совершенно вертикальными, а нередко и нависающими краями.

Стоит подуть северному ветру – и вся картина может измениться в одну ночь! Где сегодня холмы, там завтра окажется овраг, и высокий откос нередко уступает место пологому склону.

На вершинах песчаных гор меня обдувает прохладный ветер с залива. Я спускаюсь в замкнутую котловину – и там меня палит тропическое солнце. Лучи его, отражаясь от бесчисленных кристаллов песка, мучительно режут глаза. Здесь пешеходы нередко гибнут от солнечных ударов.

Но вот и норте, ветер с севера. Небо неожиданно меняет свой ярко-голубой цвет на темно-свинцовый. Время от времени сверкают молнии и глухой гром предвещает бурю, но даже, если этой бури пока не видно и не слышно, все равно скоро придется ее почувствовать. Раскаленный воздух, только что душивший меня своими знойными объятиями, внезапно прорывается холодным ветром, от которого дрожь пробегает по телу. В этом ледяном ветре кроются болезнь и смерть, ибо он несет с собою страшную желтую лихорадку – «вомито». Ветер усиливается и переходит в ураган. Песок поднимается с земли и густыми тучами носится в воздухе, то оседая вниз, то снова взвиваясь к небу. Я не смею повернуться к ветру лицом, как не осмелился бы я подставить грудь самуму. Туча острых песчинок сейчас же ослепила бы меня и до крови ободрала лицо…

Северный ветер дует по нескольку часов, а иногда и по нескольку дней кряду. Утихает он так же внезапно, как и начинается. Он улетает на юг, унося с собою свою заразу…

Вот он прошел, и вся поверхность песков изменилась. По-другому расположились холмы. Иные из них совсем исчезли, и на их местах зияют глубокие овраги… Таковы берега Анагуака, берега Мексиканского залива. Нет там торговли, почти нет и гаваней. Кругом только массы песка, но массы эти поражают своеобразной и живописной красотой.

На коня – и вперед, в глубь страны! Прощайте, широкие синие воды Мексиканского залива!

Мы пересекли песчаное побережье и едем тенистой лесной тропинкой. Нас окружает настоящий тропический лес. Это видно и по форме листьев, и по их размерам, и по их яркой окраске. Взгляд с наслаждением блуждает по буйной листве, наполовину зеленой, наполовину золотисто-желтой. Он упивается красотою листьев воскового дерева, магнолии, смоковницы, банана. Он скользит вверх по крупным пальмовым стволам, которые, словно колонны, поддерживают многолиственный свод своих крон. Он разглядывает кружева вьющихся растений или следит за косыми линиями гигантских лиан, словно чудовищные змеи перекидывающихся с дерева на дерево. Он изумляется высоким бамбуковым кустам и древовидным папоротникам. Со всех сторон навстречу восхищенному взгляду открываются венчики цветов, растущих на деревьях. Тут и красные цветы и трубообразные бегонии.

Я оглядываюсь кругом, удивляясь странной и новой для меня растительности. Я вижу стройный ствол пальмы, поднимающийся без единой ветки или листка почти на тридцать метров и поддерживающий целый парашют перистых листьев, колышущихся при легчайшем дуновении ветерка. Рядом я вижу постоянного соседа этого дерева – индийский тростник. Эта миниатюрная пальма, резко контрастирующая тонким и низким стволом с колоссальными пропорциями своего величественного покровителя. Я вижу коросо (оно относится к тому же виду, что и palma real). Его яркие перистые листья простираются в стороны и склоняются вниз, как бы прикрывая от знойного солнца шарообразные орехи, висящие гроздьями, словно виноград… Я вижу абанико, с его огромными веерными листьями, восковую пальму, источающую вязкую смолу, акрокомию с усаженным колючками стволом и огромными кистями золотистых плодов. Идя берегом реки, мой конь пробирается между прямыми, как колонны, стволами благородной coeva, которую туземцы поэтически, но точно называют «хлебом жизни».

С изумлением разглядываю я колоссальный папоротник – это странное создание растительного мира, которое на моем родном острове достигает человеку едва до колена. Здесь папоротник растет не кустом, а деревом, соперничая в росте со своей родственницей – пальмой – и, подобно ей, украшая ландшафт. Я удивляюсь прекрасным абрикосовым деревьям с крупными овальными плодами и шафранной древесиной. Я проезжаю под широкими ветвями красного дерева, с которых свисают овальные перистые листья и яйцевидные шишки (семенные сумки), и думаю о твердой, блестящей древесине, скрывающейся под его темной и узловатой корой. Я еду вперед и вперед, среди мощной листвы и пестрых цветов, играющих под лучами тропического солнца всеми цветами радуги…

Ветра нет, в воздухе почти совсем тихо, но листья и ветки то там, то сям приходят в движение. Пестрые, яркие птицы машут крыльями, перелетая с ветки на ветку. На залитых солнцем прогалинах сверкают оперением пышные кардиналы, которых невозможно приручить, крикливые райские попугаи, яркие трогонис, крохотные трочили и колибри, хищные перцеяды с огромными неуклюжими клювами.

Птица-плотник – огромный дятел – прицепилась к сухой ветви мертвого дерева и долбит дупло, время от времени испуская трубный звук, разносящийся чуть ли не на километр кругом. Currasson с петушиным гребешком вылетает из кустов; на прогалине, распустив отсвечивающие металлическим блеском крылья, греется под солнцем величественный гондурасский индюк.

Грациозная косуля, спугнутая топотом коня, скачет в сторону. Кайман лениво ползет по берегу или ныряет на дно ленивой реки. Безобразная игуана, которую легко узнать по зубчатому гребню, взбирается по стволу дерева или лежит, вытянувшись вдоль лианы. Зеленая ящерица юрко извивается по тропинке, василиск выглядывает горящими глазами из темной чащи вьющихся стеблей, хамелеон медленно крадется по ветвям, меняя цвет кожи, чтобы вдруг подобраться к намеченной жертве…

Здесь водятся самые разнообразные змеи. Вокруг толстых ветвей обвиваются огромные боа и macaurals. Тигровая змея ползет под деревьями, подняв голову на полметра от земли; cascabel лежит, свернувшись бантом как морской канат; красная коралловая змея, вся в поперечных полосках, вытянулась по земле во всю длину. Две последние змеи по размерам меньше боа, но на деле гораздо опаснее его, и, видя cascabel или слыша угрожающие «скир-р-р» коралловой змеи, мой конь резко осаживает назад…

Мелькают четвероногие и четверорукие. Красная обезьяна бежит от путешественника и, перескакивая с ветки на ветку, скрывается на высокой верхушке дерева между стеблями вьющихся растений и Tillandsia. Крохотные уистити с милыми детскими ужимками выглядывают из-за пышной листвы, свирепые самбо оглашают лес противными, но до странности напоминающими человеческие криками.

Невдалеке бродит и ягуар. Он скрывается в таинственных глубинах непроходимой чащи. Охотится он по ночам, и человеку удается заметить его прекрасное пятнистое тело только под серебряным лунным светом. Но случайно спугнутый, например лаем охотничьих свор, он может и днем попасться на моем пути. Это относится и к другим представителям кошачьей породы. Тихо пробираясь по лесу, я могу заметить и длинное темное тело мексиканского льва, который, распростершись на горизонтальном суку, подстерегает робкого оленя, чтобы прыгнуть на него сверху. Но я благоразумно сверну в сторону и не мешаю голодному зверю поджидать свою жертву…

Ночью картина меняется. Все яркие птицы – попугаи, перцеяды и трогоны – с вечера засыпают, и вместо них воздухом завладевают другие крылатые существа. Некоторые из них вовсе не боятся тьмы, ибо самое существо их – свет. Таковы, например, кокуйо; зеленоватыми, золотыми и огненными пятнами выделяются они на фоне темной листвы, и так, что кажется, будто воздух дышит пламенем. Таковы же и гусанито, чьи самки, бескрылые, как наши светляки, лежат на широких листьях, а самцы летают вокруг них, прельщая подруг своим блеском. Но этот блеск часто приносит смерть своим носителям. Он привлекает врагов – ночного ястреба, козодоя, летучую мышь, сову. Безобразные нетопыри, хлопая широкими и темными крыльями, носятся во тьме порывистыми неправильными кругами; крупная лечуса вылетает из темного дупла и оглашает воздух страшным криком, похожим на вопль убиваемого человека. Ночью можно слышать вой кугуара и хриплый рев мексиканского тигра. Раздаются дикие пронзительные крики «воющих обезьян» и лай собако-волка. С этими звуками сливается кваканье древесных лягушек и звонкий рокот «звенящих жаб». И аромат бесчисленных цветов часто заглушается отвратительным запахом вонючки: ночью это странное животное выходит из убежища и, столкнувшись с кем-либо из обитателей леса, заставляет все окружающее чувствовать силу своего гнева…

Таков тропический лес, покрывающий местность между морем и мексиканскими горами. Но область эта не повсюду дика. В ней есть и культурные островки, хотя они и очень разбросаны.

Я выезжаю на опушку, и картина опять резко меняется. Передо мной – плантации, гасиенда местного рико. Его обширные поля вспаханы и засеяны рабами-пеонами. Работая, они всегда поют, но песни их полны грусти. Это песни угнетенного народа.

А между тем окружающая природа полна веселья и жизни. Все ликует здесь, кроме человека. Богатая растительность развертывает самые пышные формы, цветы и плоды играют радугой. И только одни люди низкорослы и убоги.

По широким полям извивается тихая река. Воды ее, текущие со снежных высот Орисавы, чисты и холодны. По берегам простираются рощи кокосовых пальм и величественных смоковниц. Здесь есть и сады, в которых культивируются тропические фруктовые деревья. Я замечаю апельсинные деревья с круглыми оранжевыми плодами, сладкие лимоны, шеддоки и гуавы. Я еду в тени агвакате и срываю приторные плоды черимоллы. Ветер доносит до меня запах кофейного дерева, индиго, ванильных бобов и чистого какао, а вокруг меня до самого горизонта колышутся зеленые стебли и золотые кисти сахарного тростника.

Любопытна область тропических лесов. Но не менее любопытны и тропические луга.

Я еду все вперед, в глубь страны. Путь мой постепенно поднимается все выше над уровнем моря. Конь ступает уже не по ровным горизонтальным тропинкам, а по холмам и крутым откосам, время от времени спускаясь в глубокие овраги и долины. Его копыта уже не вязнут в белых песках или темном черноземе, а скользят по камню. Изменилась почва, изменился пейзаж, изменилась и сама атмосфера. Воздух стал прохладнее, но холода еще не чувствуется. Я нахожусь в предгорьях, в области жаркого климата – tierres calientes. Но templadas – земля умеренного климата – лежит гораздо выше. Пока что я поднялся над уровнем моря всего на тысячу футов или около того. Меня окружают отроги северных Анд.

Какая перемена! Не прошло и часа с тех пор, как я покинул низменные долины, а между тем кажется, будто я попал в совсем другую страну. Остановившись в диком лесу, я с любопытством разглядываю его. Листья стали меньше и реже; чаща далеко не так густа, как внизу. Попадаются и почти совершенно безлесные холмы. Пальмы исчезли, хотя растущие здесь деревья очень напоминают их. В самом деле это – горные пальмы. Передо мною высокие пальметто с веерными листьями на длинных черешках и живописные, хотя и не изящные, юкки со штыковидными листьями и тяжелыми гроздьями зеленых мясистых шишек. Вот пита с высоким цветочным стеблем и опаленными солнцем колючими листьями, а там причудливые кактусы со знаменитыми восковидными цветами, туну, индейская смоковница, огромные кактусы фоконостле и высокие, с ровными, прямыми стволами и совершенно горизонтальными ветвями петахайя, похожие на колоссальные канделябры. Здесь растут и эхино, эти огромные молочаи, чьи шаровидные формы лежат прямо на земле, без всякого ствола или стебля…

Попадаются гигантские чертополохи, кустовые и древовидные мимозы: мимозовое дерево и чувствительный куст, чьи чуткие листочки сжимаются при приближении человека. Но особенно много растет здесь акаций: их бесчисленные разновидности покрывают обширные пространства, составляя густые заросли, или чапаррали. В этих чапарралях растут кроме акаций и рожковые деревья, со своими длинными пурпурными плодами, и альгаробо, и колючие мескито, а поднявшись на самую вершину холма, я вижу высокий, гибкий ствол Fougmera splendens с метелками красных цветов, похожих на кубики.

Животный мир тут беднее, чем в низменном лесу, но и эти дикие холмы имеют своих обитателей. По листьям кактусов ползают червецы, на ветвях акаций строят муравейники большие крылатые муравьи. Муравьед ползает по земле и, высунув клейкий язык, обшаривает тропинки, по которым трудолюбивые насекомые волокут пахучие листья мимозы. Броненосец, покрытый ромбовидной чешуей, прячется в сухих расщелинах между камнями или, убегая от преследователя, взбирается на холм и перекатывается через его вершину. Стада полудикого скота бродят по холмам и долинам, с мычаньем ища воды; в безоблачном небе парят черные ястребы; они зорко оглядывают землю и, заметив падаль, кидаются на нее с поднебесья…

В этой области путешественник также проезжает мимо обработанных полей. Вот хижины пеонов и ранчо мелких собственников; но эти постройки основательнее тех, что стоят в тропических низинах.

Они сложены из камня. Попадаются здесь и гасиенды с длинными белыми стенами и тюремными окошками, а также пуэблиты – туземные крепости с церквами и ярко раскрашенными колокольнями. Вместо сахарного тростника тут произрастает маис и расстилаются обширные плантации широколиственного табака. Здесь растут ялапа, бакаут, благоуханный сассафрас и лечебная копайва.

Я еду вперед и вперед, поднимаясь по крутым откосам и спускаясь в глубокие мрачные ущелья. Глубина этих пропастей часто достигает нескольких тысяч метров, а спускаться приходится по узенькой тропинке – по краю обрывистого гребня, нависающего балконом над клокочущим горным потоком.

Но я все еду вперед. И вот отроги остались позади. Я вступаю в настоящее горное ущелье – перевал через мексиканские Анды.

Конь бежит под сенью мрачных лесов и синих порфировых скал. Я попадаю на открытое место уже по другую сторону горной цепи. И тут перед моими глазами открывается новая картина – картина такой мягкой прелести, что я невольно натягиваю поводья и оглядываюсь с изумлением и восторгом. Передо мной одна из мексиканских валле – этих огромных плато, лежащих на несколько тысяч метров над уровнем моря, между отрогами Анд. Перемежая горы, эти плато тянутся вместе с ними до самых берегов Ледовитого океана.

Огромный луг гладок и ровен, как стоячий пруд. Со всех сторон он стиснут горами, но между этими горами есть проходы, ведущие на другие плато или валле. Горы эти отрогов не имеют. Они поднимаются прямо от равнины – поднимаются то откосно, то крутыми обрывами.

Я пробираюсь по равнине, озираясь кругом. Она ничем не напоминает те места, которые я только что оставил, – область, где царит жара.

Теперь я попал на землю умеренных погод. Другие виды возникают передо мной, другой воздух охватывает меня. Стало гораздо прохладнее – температура напоминает нашу весну. Но я так недавно оставил за собою полосу тропического зноя, что зябну и плотнее закутываюсь в плащ.

Открытая равнина почти совсем безлесна. Картина уже не производит дикого впечатления. Земля возделана, все кругом имеет культурный вид. Ведь как раз на этих горных плато, в этой области умеренного климата и развилась мексиканская цивилизация. Здесь находятся крупные города с богатыми церквами и монастырями; здесь живет большинство населения. Ранчо сооружают тут из необыкновенных кирпичей (адобе), и часто они окружаются живой изгородью колоннообразных кактусов. Попадаются целые деревни из таких хижин, населенные темнокожими потомками древних ацтеков.

Меня окружают плодородные поля. Высится колоссальная культурная агава. Копьевидные листья маиса, разрастающегося здесь с исключительной пышностью, сухо шелестят под ветром. Пшеница, стручковый перец и испанские бобы покрывают огромные пространства. Глаз с удовольствием останавливается на розах, поднимающихся по стенам и обвивающих входы.

Здесь родина картофеля; в плодовых садах растут груши, гранаты, айва, яблоки; бок о бок с тропическими cucurbitaccae произрастают злаки стран умеренного пояса.

Пересекши невысокую горную цепь, я попадаю с одного валле на другое. Опять перемена! Передо мной широкое, ровное зеленое пространство, со всех сторон ограниченное подножиями гор. Это – альпийский луг, по которому верховые вакеро пасут бесчисленные стада.

Я миную еще одну горную цепь, и новое валле открывается передо мной. Еще одна перемена! Я вижу песчаную пустыню, по которой, подобно гигантским призракам, движутся высокие темные столбы смерчей. А заглянув в следующее валле, я наталкиваюсь на ровные голубые воды озер. Берега их покрыты осокой и окружены зелеными саваннами и обширными болотами, на которых растет камыш и тростник.

И еще одно плато проезжаю я. Оно все черно от лавы и шлака погасших вулканов. Ни травинки, ни кустика не растет на нем, никакой жизни нет в этой пустыне…

Такова полоса горных плато – полоса обширная, разнообразная и бесконечно любопытная.

Я покидаю ее и еду дальше. По крутым откосам Кордильер я продвигаюсь к tierra fria – холодным землям Мексики.

Я стою на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря, в густой тени горного леса. Огромные стволы окружают меня, заслоняя горизонт. Где я? Уж, конечно, не в тропиках, ибо лес этот – северный. Я узнаю узловатые ветви и дольчатые листья дубов, серебристые сучья рябины, сосновые шишки и иглы. Холодный ветер, шелестящий палым листом, прохватывает меня дрожью и совсем по-зимнему завывает в верхушках деревьев. Но ведь я нахожусь в области тропиков, и то самое солнце, которое сейчас так холодно освещает меня сквозь просветы дубовой листвы, всего несколько часов назад опаляло меня, прорываясь сквозь огромные пальмы!..

Вот и опушка. За ней открываются обработанные поля. Здесь растут лен, конопля и выносливые злаки холодной полосы. Ранчо здешних земледельцев – это бревенчатые избы с далеко выступающими тесовыми кровлями. Я миную дымящиеся ямы карбонеро, угольщиков, и встречаюсь с арриеро, погонщиком мулов; он ведет вниз караван, или атахо, груженный льдом с высоких горных ледников. Внизу, в больших городах, этим льдом будут замораживать вино.

Вперед и выше! Дубы остались позади, и кругом – только хилые, низкорослые сосны. Ветер все холоднее и холоднее. Вокруг меня – зима.

Еще выше! Сосны исчезли. Из всей растительности остались только мхи и лишаи, облепляющие голые скалы. Кажется, что я попал за полярный круг. Вот и граница вечных снегов.

Я поднимаюсь по ледникам и далеко под собою вижу зелень лишайников.

Холодно и мрачно кругом. Я продрог до мозга костей…

Вперед, вперед! Я еще не достиг вершины. По сугробам и ледяным полям, по крутым откосам и скользким обрывам, нависающим над головокружительными пропастями, я лезу и лезу все выше. Колени мои дрожат, дыхание прерывается, пальцы окоченели. Ага! Я достиг цели. Я поднялся на самую вершину…

Я стою на кумбре Орисавы, или горы Горящей Звезды, – на высоте пяти километров над уровнем моря. Повернувшись лицом к востоку, я гляжу вниз. Полоса снега, полоса мхов и голых скал, темный пояс сосен, более светлая листва дубов, ячменные поля, шелестящий маис, заросли юкки и акаций, тропический пальмовый лес, песчаный берег, самое море с его лазурными волнами – все это я охватываю одним взглядом. Глядя с вершин Орисавы на берега Мексиканского залива, я сразу вижу все климатические пояса, какие только существуют в природе. Я смотрю с полюса на экватор!..

Я один. Голова у меня кружится. Пульс работает с перебоями, и сердце бьется так сильно, что я слышу его удары. Чувство собственного ничтожества подавляет меня, я чувствую себя крохотным, почти невидимым атомом на груди огромного мира.

Я оглядываюсь и вслушиваюсь. Я вижу, но не слышу. Вокруг меня стоит страшная тишина – величественная тишина природы…

Но что это? Тишина нарушена. Или это гремит гром? Нет! Это грохот лавины. Я трепещу, заслышав ее голос. Это – голос самой земли…

Читатель, если бы вам довелось стоять на вершине Орисавы и глядеть на берег Мексиканского залива, то перед вашими глазами, как на карте, развернулись бы места наших приключений.

Глава II. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С НЬЮ-ОРЛЕАНСКИМИ КРЕОЛАМИ

Осенью 1846 года я находился в Нью-Орлеане и кое-как заполнял один из промежутков, разделяющих эпизоды богатой событиями жизни, то есть, попросту говоря, бездельничал. Богатой событиями жизни – сказал я только что. Да, за десять лет я не прожил на одном месте и десяти недель. Я исколесил американский материк с крайнего севера до крайнего юга, пересек его от океана до океана. Нога моя попирала вершины Анд и взбиралась на Кордильеры Сьерра-Мадре. Я спускался на пароходе по Миссисипи и поднимался на веслах по Ориноко. Я охотился за буйволами с индейцами племени пауни в степях Платтэ и за страусами в пампасах Ла-Платы. Сегодня я дрожал от холода в эскимосской юрте, а через месяц нежился в гамаке под тонкой, как паутина, листвою пальмы коросо.

Вместе с охотниками за пушниной – трапперами Скалистых гор – я питался вяленым мясом, а у индейцев племени москито угощали меня жареной обезьяниной. Немало испытал я в своей жизни, но благоразумнее от этого не стал. Жажда приключений, очевидно, не знала границ. В то время я только что выпутался из небольшой переделки с команчами западнее Техаса, но ничуть не собирался осесть на месте.

– Что же дальше? Что же дальше? – думал я. – Ага! Война с Мексикой.Война между этой страной и Соединенными Штатами только-только начиналась. Моя шпага – прекрасный толедский клинок, снятый при Сан-Хасинто с испанского офицера, – бесславно ржавела, висела над камином. Тут же в мрачном молчании целились друг в друга мои пистолеты – новомодные револьверы системы Кольта. Воинственный пыл одолел меня, и, схватившись не за шпагу, а за перо, я написал заявление в военное министерство, прося назначить меня в действующую армию. Затем, собравшись с терпением, стал ждать ответа.

Однако я ждал напрасно. Во всех бюллетенях из Вашингтона красовались целые списки новоиспеченных офицеров, но моего имени в них не было. Новый Орлеан – самый патриотический из всех американских городов – был переполнен золотыми эполетами, а я вынужден был праздно смотреть на них и завидовать. Каждый день с театра военных действий приходили новые сообщения, пестревшие именами отличившихся в боях; пароходы пачками привозили оттуда свежеиспеченных героев: тот был без ноги, этот без руки, у того была пробита пулей щека и, быть может, не хватало во рту дюжины зубов, но все были увенчаны лаврами…

Наступил ноябрь, а я все еще не получил назначения. Скука и нетерпение совершенно замучили меня, и свободное время давило.

Как бы мне получше убить время? Пойти, что ли, во французскую оперу послушать Кальве?..

Так рассуждал я однажды вечером, сидя в своей одинокой комнате. Задумано

– сделано, и я пошел в театр; но воинственные звуки оперы не только не утушили моего боевого жара, но еще больше разогрели его, так что по дороге домой я ни на минуту не переставал ругать президента, военного министра и вообще всю власть – законодательную, судебную и исполнительную.

– Республика неблагодарна, – злобно говорил я вслух. – Разве я мало сделал для этого правительства? Мои политические связи… Кроме того, правительство обязано мне…

– Дорогу, прохвосты! Вам чего надо?

Такие слова услышал я, проходя по одному из темных закоулков предместья Треме. Последовало несколько восклицаний на французском языке. Затем послышался шум свалки, раздался пистолетный выстрел, и я снова услышал первый голос:

– Четверо на одного! Мерзавцы, убийцы! На помощь!

Я побежал на шум. Было очень темно, но далекий уличный фонарь все же дал мне возможность разглядеть человека, защищавшегося посреди мостовой от четырех противников. Человек этот был гигантского роста и размахивал каким-то блестящим оружием, которое я принял за охотничий нож. Враги напирали на беднягу со всех сторон с палками и кинжалами. В стороне, на тротуаре, метался, призывая на помощь, неизвестный мальчик…

Я, думая, что наткнулся на обычную уличную ссору, попробовал разнять и уговорить дерущихся. Я бросился к ним, выставив вперед свою трость. Но тут один из нападавших хватил меня по пальцам ножом. Было очевидно, что он намерен продолжать в том же духе, и я сразу потерял миролюбие. Не сводя глаз с человека, который ударил меня, я вытащил из кармана револьвер (иначе защититься я не мог) и выстрелил. Человек, не пикнув, свалился замертво, а его товарищи, видя, что я снова взвожу курок, поспешно скрылись в соседнем переулке.

Вся эта история отняла гораздо меньше времени, чем сколько нужно, чтобы прочесть ее описание. Только что я спокойно шел домой, а сейчас уже стоял посреди улицы рядом с незнакомым гигантом, а у моих ног лежал в грязи скрюченный труп. На тротуаре был смутно виден худенький, дрожащий мальчик, и со всех сторон меня окружали мрак и тишина.

Происшедшее начинало казаться мне сном. Но голос человека, стоявшего рядом со мной, разрушил иллюзию.

– Сударь, – сказал он, упершись руками в бока и глядя мне прямо в лицо. – Если вы скажете мне ваше имя, то я его не забуду. Нет, Боб Линкольн – не такого сорта человек!..

– Как! Боб Линкольн? Боб Линкольн с гор?

Я узнал знаменитого горного охотника, моего старого приятеля, с которым не встречался уже несколько лет.

– Как, черт меня побери, неужели это вы капитан Галлер? Провались я на месте, это вы! Ура!.. Впрочем, я сразу понял, что это стрелял не приказчик… Алло, Джек! Где ты там?

– Я здесь, – отвечал мальчик.

– Ну так поди сюда. Ты не ранен?

– Нет, – твердо сказал мальчик, подходя к нам.

– Я отнял этого мальчишку у одного прохвоста, которого поймал в Иеллоустоне. Он наплел целую историю. Мальчишку он будто бы взял у команчей, а те, дескать, привели его с юга, с Рио-Гранде. Но все это, конечно, вранье. Мальчик – белый, белый американец. Кто видал желтокожего мексиканца с такими глазами и волосами?.. Джек, вот это капитан Галлер. Если когда-нибудь ты сможешь спасти его, пожертвовав жизнью, то ты это сделай! Слышишь?

– Хорошо, – решительно ответил мальчик.

– Бросьте, Линкольн! – сказал я. – Это совершенно лишнее. Вы ведь помните: я у вас в долгу…

– Об этом и говорить не стоит, капитан: что прошло, то прошло.

– Но как вы попали в Нью-Орлеан? И, в частности, как вы ввязались в такую историю?

– Я сначала отвечу на второй вопрос, капитан! У меня в кармане было ровно двенадцать долларов, так вот я и подумал, что можно заработать еще столько же. Тогда я зашел в один тут дом, где и играют в крапе. Мне повезло, и я выиграл около сотни. Потом мне все это надоело, я взял с собой Джека и ушел. Ну, так вот, когда я загибал за этот угол, выскочило четверо парней – вы их видели – и бросились на меня, как дикие кошки. Я видел их там, за игрой, и думал, что они просто шутят, пока один из них не хватил меня по голове и не выпалил из пистолета. Тогда я вытащил нож – и началась свалка, а дальше вы сами все знаете…

– Ну-ка посмотрим, что с этим малым, – продолжал охотник, нагибаясь. – Так и есть, не дышит!.. Черт возьми, вы угостили его как раз между глаз. Да, да, не будь я Боб Линкольн, я видал его за игорным столом. По этим усам я узнал бы его из тысячи…

В этот момент подошел полицейский патруль, совершавший ночной обход, и мы с Линкольном и Джеком были взяты в участок, где и провели остаток ночи. Утром нас представили судебному следователю. Но я имел предусмотрительность заранее послать за несколькими друзьями, которые и рекомендовали меня этому чиновнику надлежащим образом. Показания мои, Линкольна и Джека вполне совпали; товарищи убитого креола к следователю не явились, а в нем самом полиция опознала известного грабителя. Принимая все это в соображение, следователь подвел убийство под самозащиту – и мы с охотником были отпущены на все четыре стороны.

Глава III. СБОРНЫЙ ПУНКТ ДОБРОВОЛЬЦЕВ

– Теперь, капитан, – сказал Линкольн, усевшись со мной за столиком в кафе, – я отвечу вам на другой ваш вопрос. Я был в Арканзасе, услыхал, что здесь формируются добровольческие отряды, и приехал записываться. Я, правда, не часто бываю в городах, но уж очень меня тянет помериться с мексиканцами. Я не забыл, какую штуку они сыграли со мной года два назад, около Санта-Фе.

– Итак, вы записались добровольцем?

– Понятно. А вы почему не отправляетесь в Мексику? Удивляюсь я вам, капитан! Приключений там, говорят, не оберешься, со всех сторон идет чертовская драка, – и вы как раз из тех молодцов, которые там нужны. Чего же вы здесь сидите?!

– Я уже давно написал в Вашингтон, чтобы мне дали назначение. Но правительство, кажется, совсем забыло обо мне.

– К черту правительство! Назначьте себя сами.

– То есть? – удивился я.

– Да так. Запишитесь к нам в партизанский отряд, и мы выберем вас начальником…

Я и сам уже думал об этом, но боялся очутиться в положении чужака в хорошо спевшейся компании и потому оставил эту мысль. Записавшемуся уйти было нельзя, и если бы меня не выбрали в офицеры, то пришлось бы идти на войну рядовым. Однако, поговорив с Линкольном, я увидел вещи в новом свете. По его словам, партизаны все были друг другу чужие, так что я имел такие же шансы быть избранным в офицеры, как и всякий другой.

– Послушайтесь меня, – говорил Линкольн. – Пойдемте со мной на сборный пункт, там вы сами можете осмотреться. Запишитесь только да выпейте как следует с ребятами – и ставлю связку бобров против шкуры монаха, что вас выберут капитаном всей роты!..

– Хотя бы лейтенантом, – заметил я.

– Ни в коем случае, капитан! Брать так брать, а то не стоит рук марать. Лучше вас там капитана нет. Я могу потолковать о вас с нашими партизанами… Но там есть поганая компания – настоящее стадо буйволов! – и, между прочим, один малый из креолов. Он с утра до ночи буянит и фехтует какими-то кухонными вертелами. Я был бы чертовски рад, если бы вы посбавили этому молодцу спеси.

Я принял решение. Через полчаса мы уже стояли в огромном арсенальном зале. Это и был сборный пункт добровольцев; почти все они толпились здесь. Быть может, более разношерстной компании никогда не бывало на свете. Казалось, здесь встретились представители всех национальностей, а что до обилия языков, то в этом смысле наше общество могло бы поспорить со строителями вавилонской башни.

У дверей стоял стол, и на нем лежал большой лист пергамента, сплошь покрытый подписями. Я взял перо и тоже расписался на листе. Тем самым я потерял свободу: то был лист присяги.

«Вот они – мои соперники, кандидаты на капитанское место», – думал я, поглядывая на группу людей, стоявших у стола.

Люди эти отличались от прочих сравнительно приличным видом; некоторые из них уже щеголяли в полувоенных костюмах, и у большинства были фуражки с пуговками армейского образца по бокам и лакированными козырьками.

– А, Клейли! – воскликнул я, узнав знакомого. То был молодой хлопковод, веселый и расточительный юноша, промотавший все свое состояние.

– Галлер, старый приятель! Очень рад вас видеть. Как поживаете? Собираетесь с нами?

– Да, я уже подписал. А кто этот человек?

– Один креол. Его фамилия Дюброск.

Лицо человека, о котором я спрашивал, обратило бы на себя внимание наблюдателя в любой толпе. Красивый правильный овал, обрамленный шапкой волнистых черных волос, круглые черные глаза, черные дуги бровей. Бакенбарды, покрывая щеки, оставляли свободными крупный, энергичный подбородок. Тонкий, мужественный рот, изящные усы, прекрасные ровные зубы ослепительной белизны. Лицо это можно было назвать прекрасным, но красота была особенная – та красота, которая восхищает нас в змее или тигре. Улыбка Дюброска была цинична, глаза – холодны и ясны; в этой ясности было что-то животное – то был блеск не разума, а инстинкта. В выражении лица чувствовалась странная смесь приятного и отвратительного, физической красоты с нравственным уродством.

С первого же взгляда я почувствовал к этому человеку необъяснимую антипатию. Это был тот самый креол, о котором говорил Линкольн и с которым мне, очевидно, предстояло бороться за капитанскую должность.

– Этот малый собирается стать нашим капитаном, – прошептал Клейли, заметив, что я приглядываюсь к Дюброску с особым вниманием. – Между прочим,

– продолжал он, – он мне страшно не нравится. По-моему, это какой-то прохвост.

– Да, похоже на то. Но если это так, то как же его могут выбрать?

– Ну, здесь никто друг друга не знает, а он превосходный фехтовальщик, как, впрочем, и все креолы. Он продемонстрировал уже здесь свое искусство и произвел большое впечатление. Кстати, ведь вы, кажется, тоже не промах по части рапир? Кем вы собираетесь быть у нас?

– Капитаном, – ответил я.

– Отлично! Я кандидат в старшие лейтенанты, так что мы с вами не соперники. Давайте заключим союз.

– От всего сердца.

– Вы пришли сюда вон с тем бородатым охотником… Он вам друг?

– Друг.

– Ну, так могу сообщить вам, что он здесь всё. Глядите, он уже начал!

В самом деле, Линкольн разговаривал с несколькими молодцами в кожаных штанах. В них нетрудно было узнать охотников. Вдруг все они рассыпались по зале и вступили в разговоры с людьми, которых за минуту до этого не удостаивали вниманием.

– Собирают голоса, – пояснил Клейли.

В это время Линкольн, проходя мимо, шепнул мне на ухо:

– Капитан, намотайте на ус: все эти ребята очень славные малые. Вам надо подружиться с ними, а кстати и выпить. Это – самое главное.

– Хорошо сказано, – усмехнулся Клейли. – Но если бы вам удалось победить вашего соперника в фехтовании, то дело было бы в шляпе. Черт возьми! Я думаю, Галлер, вы способны на такой подвиг.

– Я и сам решил попробовать.

– Но только не сейчас, а за несколько часов до выборов.

– Вы совершенно правы. Действительно, лучше повременить. Принимаю ваш совет, а пока что последуем совету Линкольна: «сойдемся и выпьем».

– Ха-ха-ха, – разразился веселым смехом Клейли. – Сюда, ребята! – крикнул он, обращаясь к группе добровольцев, очевидно томившихся жаждой… – Пойдем опрокинем по рюмочке. Вот, позвольте представить вам капитана Галлера…

В следующий момент я уже пожимал руки довольно потрепанным джентльменам, а еще через минуту все мы чокались и болтали с фамильярностью, словно были друзьями с самого детства.

В следующие три дня запись добровольцев продолжалась, а одновременно развертывалась и предвыборная кампания. На четвертый день вечером были назначены выборы.

Между тем моя антипатия к сопернику все возрастала по мере того, как я ближе знакомился с ним, и, как часто бывает в подобных случаях, антипатия эта оказалась взаимной.

За несколько часов до голосования мы стояли друг против друга с рапирами в руках, с трудом подавляя обоюдную неприязнь. Враждебность эта была замечена и зрителями, которые окружили нас тесным кольцом и с нетерпением ждали схватки: исход ее, как понимали все, предрешал исход выборов.

В арсенальном зале имелось много оружия. Мы сами выбрали себе по рапире. Одна из лежавших здесь рапир была без наконечника и достаточно остра, чтобы в руках раздраженного человека представлять собою опасное оружие. Я заметил, что мой противник взял именно эту рапиру.

– Ваша рапира не в порядке, – сказал я ему. – У нее нет наконечника.

– Ах, простите! – ответил он по-французски. – Я не заметил.

– Странный недосмотр, – с многозначительным взглядом шепнул Клейли.

Француз отбросил рапиру и взял другую.

– Не угодно ли вам выбрать, сэр? – спросил я.

– Нет, благодарю. Эта вполне хороша.

В это время к нам подошли все бывшие в зале. Добровольцы, затаив дыхание, ждали схватки. Мы стояли лицом к лицу и были похожи не на любителей, задумавших посостязаться в фехтовальном искусстве, а на двух врагов, сошедшихся на смертный бой. Противник мой был опытным фехтовальщиком: это выяснилось, как только он принял исходную позицию. Что касается меня, то в студенческие годы фехтование было моим коньком. На протяжении нескольких лет я не знал себе соперников в этом искусстве. Но с тех пор прошло много времени, и я успел потерять технические навыки.

Мы начали схватку очень неуверенно. Оба были возбуждены, и первые удары наносились и отражались не слишком ловко. Но вскоре обоих нас охватил гнев, и искры посыпались от клинков. В течение нескольких минут исход был сомнителен, но я с каждой секундой становился все спокойнее, а мой противник все больше раздражался при каждом моем удачном выпаде. Наконец мне удалось коснуться его щеки. Громкие крики приветствовали мою удачу, и я расслышал голос Линкольна:

– Хорошо, капитан! Да здравствуют горцы!

Француз окончательно вышел из себя и стал драться еще отчаяннее прежнего, так что мне было нетрудно повторить свой выпад. На этот раз удар был неплохой, а после еще нескольких выпадов я попал в противника в третий раз, причем оцарапал его до крови. Зрители кричали от восторга. Француз не скрывал бешенства. Схватив рапиру обеими руками, он с бранью сломал ее о колено, а затем, пробормотав что-то невнятное насчет «другого случая» и «более серьезного оружия», смешался с толпой и выскользнул из залы.

Через два часа после этого я стал капитаном. Клейли был избран старшим лейтенантом. Спустя неделю вся рота была официально принята в состав армии Соединенных Штатов, как особый отряд «вольных стрелков». Тогда же нам выдали вооружение и обмундирование. 26 января 1847 года корабль понес нас по синим водам к берегам Мексики.

Глава IV. НА ОСТРОВЕ ЛОБОС

Нам было приказано плыть на остров Лобос (в ста километрах от Вера-Круц) с заходом в Брасос – Сант-Яго. Вскоре мы уже были на месте. Здесь мы должны были устроить учебный лагерь. На остров одновременно высадились другие отряды; солдаты были немедленно посланы на рубку леса, и через несколько часов зеленая чаща исчезла с лица земли, а на ее месте появились белые пирамиды палаток под развевающимися флагами. На восходе солнца Лобос представлял собой остров, густо заросший изумрудно-зеленым тропическим лесом. Как изменился он в один-единственный день! Когда взошла луна, лучи ее осветили не зеленый остров, а целый военный городок, как бы вынырнувший из моря. А в море стоял на якоре военный флот…

Через несколько дней на необитаемый до того островок высадились шесть полков, и военный шум заглушил на нем все звуки.

Все эти полки состояли из совершенно необученных новобранцев, и мне, наравне с прочими офицерами, пришлось прежде всего «обтесать» своих людей. Бесконечная муштра шла с утра до ночи, и тотчас же после ранней вечерней поверки я с радостью забирался в палатку и ложился спать, насколько можно спать среди бесчисленных скорпионов, ящериц и крабов. Казалось, что на этом маленьком острове назначили друг другу свидание все пресмыкающиеся земного шара.

22 февраля, в день рождения Вашингтона, мне не удалось лечь спать рано: неудобно было отказаться от приглашения майора Твинга, переданного мне Клейли. Как выражался мой лейтенант, в палатке майора нам предстояла «недурная ночка».

После вечерней зари мы с Клейли отправились в палатку Твинга, которая была разбита в самом центре островка, в роще каучуковых деревьев. Мы нашли ее без труда: из нее далеко разносился звон бокалов, шум голосов и отчаянный хохот.

Подойдя поближе, мы увидели, что палатка была расширена: передние полотнища вытянуты вперед и накрыты сверху еще одним полотном, державшимся на дополнительном шесте. Несколько нестроганых досок, стащенных с кораблей и уложенных на пустые бочки, изображали собою стол. На этом столе стояло множество всевозможных бутылок, стаканов и бокалов. Между ними стояли банки с консервами, лежали стопки морских сухарей и куски сыра. Кругом валялись пробки и куски фольги, а под столом виднелась целая груда темных предметов конической формы: здесь легло костьми немало бутылок шампанского.

По обе стороны стола сидели полковники, капитаны, поручики, военные врачи. Вся эта компания сидела без чинов – всякий усаживался там, где находил свободное место. Было и несколько морских офицеров, а также шкиперов с торговых кораблей.

На верхнем конце стола восседал сам майор Твинг, которого никто никогда не видал без походной фляжки на зеленом шнуре. За эту фляжку майор держался крепче, чем за свои эполеты. Во время долгих и трудных переходов мне не раз приходилось слышать, как какой-нибудь усталый офицер бормотал: «Вот бы хорошо хлебнуть сейчас из Твинговой фляжки!» «Не хуже Твинговой фляжки» – так говорили мы все, когда хотели особенно похвалить понравившуюся водку. Такова была одна из причуд майора, но причуда далеко не единственная.

Когда мы с моим приятелем появились в палатке, компания была уже на значительном «взводе» и все наслаждались свободными нравами американской армии. Клейли был любимцем майора, и тот сразу заметил его.

– А, Клейли! – закричал он. – Это вы? Тащите сюда вашего друга! Стулья, джентльмены, ищите себе сами.

– Капитан Галлер, майор Твинг, – сказал Клейли, представляя меня.

– Очень рад познакомиться с вами, капитан! Вы не можете найти себе стул? Ничего, сейчас мы это устроим. Куджо, сбегай в палатку полковника Маршалла и стащи там один-два стула! Эдж, сверни шею этой бутылке! Где штопор? Куда он подевался? Да где же штопор?

– Никаких штопоров, майор! – закричал адъютант. – У меня есть патентованный инструмент.

С этими словами он схватил бутылку шампанского левой рукой, а правой ударил по ней сверху вниз. Головка отскочила в сторону, и срез получился совершенно ровный, словно снятый пилой.

– Здорово! – воскликнул ирландец Геннесси, сидевший недалеко от хозяина. Такой способ откупорки бутылок пришелся ему по вкусу.

– У нас это называется «кентуккский штопор», – спокойно заметил адъютант.

– Два преимущества: экономится время и вино остается чистым от…

– За ваше здоровье, джентльмены! Капитан Галлер! Мистер Клейли!

– Благодарю вас, майор! За ваше здоровье, сэр!

– А вот и стулья! Как, только один? Ну, что ж, джентльмены, придется устраиваться. Клейли, старый приятель, вон там лежит патронный ящик! Эдж! Переверни-ка этот ящик кверху дном. Лапу, приятель, как поживаешь? Садитесь, капитан, садитесь, пожалуйста! Эй, подать сигары!

В этот момент на дворе раздался ружейный выстрел, и в палатку влетела пуля. Она сбила фуражку с капитана Геннесси и, ударив в графин, разбила его вдребезги.

– Недурной выстрел, – сказал Геннесси, спокойно подбирая фуражку. – Промахнуться на вершок – все равно что на километр, – добавил он, просовывая палец в дырку от пули.

Но все офицеры были уже на ногах. Многие кинулись к выходу.

– Кто стрелял? – кричали они.

Ответа не было, и несколько человек побежало в чащу, надеясь нагнать виновника. В чапаррале было темно и тихо, и преследователи вернулись с пустыми руками.

– Должно быть, – предположил полковник Гардинг, – какой-нибудь солдат нечаянно выстрелил и убежал, чтобы не попасть под арест.

– Ну, джентльмены, идем обратно в палатку, – сказал Геннесси. – Садитесь по местам, пусть уж бедняга удирает. Будем радоваться, что это была не граната.

– Вам, капитан, это должно быть особенно приятно.

– Право, не знаю, граната ли, бомба ли – мне бы одинаково разнесло голову. Но артиллерийский снаряд был бы чрезвычайно нежелателен и для головы нашего друга Галлера.

Геннесси был совершенно прав. Моя голова находилась почти на линии выстрела, и, будь он не ружейным, а пушечным, друзья уже оплакивали бы меня. Впрочем, пуля и так пролетела над моим ухом.

– Очень любопытно, в кого из нас метил этот малый? – сказал мне Геннесси.

– Ну, надеюсь, ни в кого. Я согласен с полковником Гардингом: это, должно быть, простая случайность…

– Скверная случайность, клянусь честью! Эта случайность испортила шикарнейшую фуражку ценою в пять долларов и загубила полпинты самой лучшей водки, какая когда-либо смешивалась с горячей водой и лимонным соком.

– Ничего, капитан, в запасе еще много! – закричал майор. – Ну, джентльмены, не задерживайтесь по пустякам! Наливайте, наливайте! Эдж, долой все пробки! Куджо, где штопор?

– Никаких штопоров, майор! – воскликнул адъютант и тут же расправился по-свойски с новой бутылкой. Отбитая головка полетала в кучу пробок, валявшихся на полу.

Снова зашипело и запенилось вино, заходили стаканы, загремело шумное веселье. Вскоре все забыли о выстреле. Офицеры пели песни, рассказывали забавные истории, провозглашали тосты. Так под звуки песен и звон стаканов, под веселые разговоры и заздравные восклицания, в бесшабашном разливе вина и шуток промелькнула ночь. Многие из юных сердец, бившихся надеждой и пылавших честолюбием, праздновали в ту ночь последнее 22 февраля в своей жизни. Половина присутствовавших не дожила до следующего года.

Глава V. ВСТРЕЧА СО СКЕЛЕТОМ

После полночи я покинул пирушку. Кровь моя была разгорячена, и я пошел на берег, чтобы освежиться прохладным ветром, дувшим с Мексиканского моря.

Живописная и величественная картина открылась передо мной, и я невольно задержался, любуясь. Винные пары еще усиливали мой восторг.

Яркая тропическая луна стояла в безоблачном темно-синем небе. Под ее светом звезды бледнели и были еле видны. Отчетливо выделялись лишь пояс Ориона, Венера да лучистый Южный Крест.

От моих ног и до самого горизонта по морю тянулась к луне широкая, прямая серебряная дорога; ее прерывала линия кораллового рифа, над которым кипел и искрился фосфористым блеском прибой. Риф простирался во все стороны, как бы опоясывая островок огненным кругом. Только над ним и двигались волны, словно гонимые невидимой и подводной силой: дальше море было тихо и подернуто лишь легкой рябью.

С южной стороны в глубокой гавани стояла на якорях сотня кораблей на кабельтов друг от друга; кузова, мачты и снасти разрастались под трепетным и обманчивым светом луны до гигантских размеров. Все корабли были неподвижны, словно море превратилось в твердый лед.

Флаги безжизненно обвисли вниз, прилипая к мачтам или обвиваясь вокруг фалов. А выше, на пологом склоне, раскинулись длинные ряды белых палаток, сиявших под серебряным светом луны, как снежные пирамиды. Из одной палатки просвечивал сквозь полотно желтый свет; должно быть, какой-то солдат сидел там, устало чистя ружье или до блеска натирая медную пряжку пояса.

Изредка между палатками мелькали неясные человеческие силуэты: то возвращались от полковых товарищей запоздалые солдаты и офицеры. Другие силуэты прямо и неподвижно стояли вокруг всего лагеря, на ровном расстоянии друг от друга, и луна поблескивала на их сторожевых штыках.

Отдаленный плеск весла, долетавший с какой-нибудь шлюпки, тихий рокот прибоя, время от времени – оклик часового «Кто идет?» и затем тихий разговор, стрекот цикад в темной чаще, вскрик морской птицы, спугнутой подводным врагом со своей влажной постели, – вот и все звуки, нарушавшие глубокое молчание ночи.

Я тихо шел по берегу, пока не добрался до той стороны острова, которая обращена прямо к Мексике. Здесь густо разросся запутанный лианами чапарраль; он спускался до самой воды, где и кончался купой мангифер. В этом месте палаток не было, и нетронутая чаща оставалась пустынной и темной…

Луна уже заходила, и блуждающие тени спускались на морские воды.

Да, кто-то скользнул в кусты! Прошуршали листья… Конечно, это какой-то солдат пробрался за линию часовых и теперь боится вернуться в лагерь… Ага, челнок! Рыбачий, конечно. Клянусь жизнью, этот челнок – мексиканский!.. Но кто же мог пригнать его сюда? Какой-нибудь рыбак с Туспанского побережья? Нет, он попал сюда не случайно; должно быть, это…

Подозрение охватило меня, и я бросился в заросли мангифер, куда только что скользнул солдат. Но, не пройдя и пятидесяти шагов, я понял все безумие своего поступка. Я попал в темный, непроходимый лабиринт; со всех сторон меня окружали стены листьев и шипов. Ветви мангифер, склоненные до земли и ушедшие в нее корнями, перепутанные и связанные крепкими лианами, преграждали мне путь.

«Если это в самом деле шпионы, – подумал я, – то таким путем их не поймаешь! Впрочем, я могу как-нибудь пробраться через лес. Тыл лагеря должен быть тут недалеко. Ух, какой мрак!..»

И я двинулся вперед, перелезая через поваленные стволы, путаясь в цепких лианах. Вьющиеся стебли хватали меня за шею, шипы царапали меня, ветви мескито до крови хлестали в лицо. Я схватился рукой за свисавшую ветвь; липкое тело испуганно и злобно забилось под моим прикосновением, высвободилось и перебросилось через мое плечо и, убегая, зашуршало палым листом. Я услышал зловонное дыхание, холодная чешуя задела мне щеку. То была отвратительная игуана…

Огромная летучая мышь хлопала мне в лицо своими похожими на паруса крыльями. Она ежесекундно возвращалась ко мне; дух захватывало от ее зловония. Два раза пытался я ударить ее шпагой, но промахивался и протыкал пустой воздух. На третий раз шпага запуталась в лианах. Это было ужасно. Борьба с такими врагами пугала меня…

Наконец, после долгих усилий, я увидел просвет. За деревьями открывалась лужайка, и я радостно бросился к ней.

– Как хорошо! – воскликнул я, выбравшись из лесного мрака. И вдруг я с криком ужаса отскочил назад. Руки и ноги отказались повиноваться мне. Шпага выпала из моих пальцев. Я стоял бледный и оцепенелый, словно пораженный молнией.

Прямо передо мной, не более как в трех шагах, стоял, простирая ко мне костлявые руки, образ самой смерти. Я ясно увидел белый обнаженный череп с пустыми глазницами, длинные голые кости ног, неприкрытые иззубренные ребра, костлявые пальцы скелета…

Немного справившись со своим страхом, я услыхал в кустах шум. Казалось, двое человек отчаянно боролись там.

– Эмиль, Эмиль! – кричал женский голос. – Не убивай его, не надо!

– Прочь! Не мешай мне, Мари! – отвечал низкий голос мужчины.

– О нет, – продолжала женщина, – не надо, не надо, нет, нет.

– Проклятие всем женщинам! Говорят тебе, пусти!

Послышался звук яростного удара… вскрик… и в ту же секунду из кустов вынырнул человек.

– А, капитан! Удар за удар! – закричал он по-французски. Больше я ничего не слышал. Страшный удар обрушился на меня, и я упал замертво…

Первое, что я увидел, придя в сознание, была длинная рыжая борода Линкольна, потом сам Линкольн, потом бледное лицо маленького Джека и, наконец, кучка солдат из моей роты. Оглянувшись, я увидел, что лежу в своей палатке, на своей походной кровати.

– Как? Что?.. В чем дело?.. Что такое? – заговорил я, нащупывая рукой мокрую повязку на голове.

– Лежите смирно, капитан, – сказал Боб, отнимая мою руку от повязки и укладывая ее вдоль тела.

– Ожил, ожил! Вот и хорошо! – воскликнул ирландец Чэйн.

– Ожил? Да, что же со мною было? – спросил я.

– Ох, капитан, ведь вас чуть не убили. Всё они – эти мерзавцы французы, чтоб им всем провалиться!..

– Убили? Мерзавцы французы? В чем дело, Боб?

– Понимаете, капитан, вы ранены в голову. И мы думаем, что это те французы…

– Ах, теперь вспоминаю! Удар, да… но смерть?.. Смерть?

Я приподнялся на постели, словно ко мне вернулся мой ночной призрак.

– Смерть, капитан? Какая смерть? – спрашивал Линкольн, поддерживая меня своими крепкими руками.

– Капитан, верно, вспомнил скелет, – сказал Чэйн.

– Какой скелет? – спросил я.

– Ну, да, старый скелет, что наши ребята нашли в лесу, капитан! Он висел на дереве, под которым вы лежали, и качался над вами, словно знамя. Вот подлые французы!

Больше я о «смерти» не расспрашивал.

– Но где же французы? – спросил я, помолчав.

– Удрали, капитан! – отвечал Чэйн.

– Удрали?

– Удрали, капитан! Как он говорит, так и есть, – подтвердил Линкольн.

– Удрали? Что вы хотите этим сказать?

– Дезертировали, капитан…

– Почем вы знаете?

– Да ведь здесь их нет.

– На всем острове?

– Мы обыскали все кусты.

– Но о каких французах вы говорите? Что за французы?

– Дюброск и тот малый, что всегда был с ним.

– Вы уверены, что они пропали совсем?

– Мы обыскали все закоулки, капитан! Гравениц видел, как Дюброск пробирался со своим ружьем в лес. Потом мы скоро услышали выстрел, но думали, что это пустяки. Утром же один солдат нашел на земле испанское сомбреро, а Чэйн узнал, что пуля пробила палатку майора Твинга. А там, где вы лежали, мы нашли вот эту штуку.

И Линкольн показал мне мексиканскую саблю – мачете.

– Ах, вот как!..

– Вот и всё, капитан! Только я думаю, на острове были мексиканцы, и эти французы удрали с ними…

Когда Линкольн ушел, я принялся обдумывать всю эту таинственную историю. Память моя понемногу прояснялась, и вскоре все события прошедшей ночи связались у меня в общую цепь. Пуля, которая чуть не убила меня в палатке у Твинга; челнок; французские слова, которые я услышал перед тем, как удар поразил меня; самое восклицание «удар за удар» – все говорило за предположение Линкольна.

Это Дюброск стрелял в палатку, это он ударил меня по голове!

Но кто же была женщина, умолявшая его пощадить меня? Мысли мои вернулись к юноше, убежавшему вместе с Дюброском. Этого юношу я часто видел в его обществе. Между ними чувствовалась какая-то связь; юноша казался преданным рабом сильного и гордого креола. Неужели же он был женщиной?..

Я вспомнил, что меня всегда удивляли его тонкие черты, нежный голос, маленькие руки. В его повадке были и другие особенности, всегда казавшиеся мне странными. Когда Дюброска не было, юноша часто взглядывал на меня с каким-то непонятным выражением. Мне вспомнилось и многое другое, прежде казавшееся неважным. Все, что я мог припомнить, убеждало меня, что юный друг Дюброска и женщина, чей голос я слышал в лесу, – одно лицо. И я невольно улыбнулся своему ночному приключению…

Через несколько дней мои силы вполне восстановились. Рана оказалась неглубокой: фуражка ослабила удар, а оружие француза было очень тупо…

Глава VI. ДЕСАНТ

В начале марта полки, обучавшиеся на Лобосе, были вновь посажены на суда и отвезены в гавань Антон-Лисардо. Там уже стоял на якоре американский флот, а через несколько дней к нему присоединилось свыше ста транспортных судов.

На этом почти необитаемом побережье нет ни городов, ни деревень. Кругом расстилается бесконечная пустыня песчаных холмов, косматых от перистой листвы пальм.

Мы не решались высадиться на берег, хотя гладкий белый песок очень соблазнял нас. За прибрежными холмами скрывался сильный неприятельский корпус, и время от времени на берегу показывались конные патрули.

Я не мог не воображать себе тех чувств, которые должны были испытывать местные жители, глядя на наш флот. Для этого заброшенного побережья зрелище маневрирующего флота было непривычно и вряд ли особенно приятно. Ведь за темными досками корабельных кузовов скрывались вооруженные враги. Крестьяне должны были смотреть на наши «дубовые чудовища» с таким же ужасом, с каким мы созерцали змею.

Десант был назначен на 9 марта. Нам предстояло высадиться против острова Сакрифисиос, в пункте, недосягаемом для пушек Вера-Круца.

Настало утро 9 марта, яркое, веселое и прекрасное, какое бывает во сне. Легкий тропический бриз чуть колыхал море, но, как ни слаб был этот ветерок, для нас он был попутным.

С самого раннего утра на боевых судах началось необычайное движение.

Еще до восхода солнца большие гребные баркасы были сняты с якорей и привязаны крепкими канатами к кораблям и пароходам.

Приближался момент десанта. Грозовая туча, нависшая над берегами Мексики, готова была разразиться над обреченной страной, но куда ударит первый гром? Этого мексиканцы не знали. Они готовились встретить нас в соседней бухте.

Черный цилиндр трубы задымился, и густое, темное облако поползло по воде. Только что распущенные паруса свисали с рей. Полотнища, уже освобожденные от линьков, еще не были повернуты к ветру, и он не наполнял их, округляя поверхность.

На палубах стояли солдаты; одни из них были уже совершенно готовы и прочищали шомполами ружейные дула, другие еще застегивали свои белые пояса или наполняли лядунки.

Офицеры, при шпагах, прохаживались по начищенным шканцам, собирались в группы, о чем-то переговаривались или жадно следили за маневрами кораблей.

Шум все возрастал. Глубокие голоса матросов, скрип кабестанов, щелканье железных зубцов, крики у брашпилей, лязг тяжелых якорных цепей, звено за звеном продиравшихся сквозь ржавое кольцо, – все эти звуки говорили о том, что предстоят какие-то события.

И вот раздался резкий треск барабана. Другой барабан ответил ему, третий, четвертый, – и вскоре барабанный бой слился в общий оглушительный грохот. Потом со всех сторон понеслись командные возгласы, на палубах началась беготня, и потоки людей, одетых в синее, спустились по темным корабельным бортам и влились в баркасы. В одно мгновение баркасы нагрузились, и вновь наступила тишина. В напряженном ожидании все взгляды устремились к небольшому черному пароходу, над которым развевался штандарт главнокомандующего.

Вдруг от его кормы отделился клуб дыма; рванулась горизонтальная струя пламени; и пушечный выстрел потряс всю окрестность. Не успело еще умолкнуть эхо, как по всему флоту пронеслось оглушительное «ура», и все корабли одновременно сорвались с якорей и полетели по волнам. Они мчались на северо-запад, к острову Сакрифисиос!

Вперед и вперед стремились корабли, разрезая прозрачные воды твердыми килями; впереди шли пароходы, взбивая синие волны в молочную пену и таща по своим клокочущим следам нагруженные людьми баркасы. Трещали барабаны, завывали трубы, и эхо на берегу подхватывало громовые клики матросов и солдат.

Неприятель был готов к бою. Его легкая кавалерия мчалась по берегу во весь опор. Пикинеры в пестрых мундирах, с флажками на длинных древках, выезжали из-за холмов. Легкая артиллерия неслась по голым откосам на взмыленных крупных конях, бешено скатываясь в глубокие овраги, давя и ломая кактусы крутящимися колесами. «Скорей, скорей!» – кричали офицеры. Но напрасно погоняли мексиканцы коней, напрасно они до крови всаживали шпоры в их дымящиеся бока! Силы природы были против них и помогали их врагам…

Земля и вода затрудняли движение мексиканцев, вода и воздух были нашими союзниками. Мексиканцы увязали в горячем и рыхлом песке или в болотах, простирающихся по берегам Мандинги и Меделлина, а между тем пар и ветер стрелою несли нас по волнам. На берегу били тревогу. По улицам Вера-Круца скакали всадники. Барабан гремел на главной площади, и его бесконечная дробь разносилась по всем кварталам.

С Сан-Хуана, с Сант-Яго, с Консепсиона взлетали сигнальные ракеты.

Тысячи темных силуэтов толпились на городских крышах и крепостных валах; тысячи побледневших губ с ужасом шептали: «Идут! Идут!»

Но никто еще не знал, куда мы ударим, в каком пункте ждать нашего десанта.

Мексиканцы думали, что мы собираемся бомбардировать мощную крепость Сан-Хуана, и рассчитывали, что скоро все эти быстроходные вражеские корабли будут разнесены в щепы и потоплены ее грозными пушками.

Флот уже почти приблизился к берегу на пушечный выстрел; черные плавучие дома бесстрашно неслись по волнам к крепости. Любопытная толпа сгущалась на валах. Артиллеристы Сант-Яго молча стояли у пушек, ожидая сигнала. Уже пахло серой от горящих фитилей, и сухой порох на полках подстрекал к веселому буйству бомбардировки, как вдруг по всем стенам и батареям разнесся короткий громкий крик, крик бешенства, разочарования и отчаяния.

Передовой корабль неожиданно свернул с пути; опытный рулевой резко взял влево, и паруса понеслись под прикрытие Сакрифисиоса.

Туда же свернул и второй корабль, и третий, и четвертый. Не успел еще неприятель оправиться от изумления, как весь флот уже подплыл к этому островку на пушечный выстрел.

Лишь теперь поняли мексиканцы наш маневр. Каковы же будут его результаты? Огромные корабли, только что мчавшиеся навстречу гибели, недосягаемы теперь для пушек и уже собирались со всей быстротой военной дисциплины высадить армию на беззащитный берег. Напрасно боевые рожки торопили кавалеристов; напрасно с громом мчались по улицам тяжелые орудия. И кавалерия, и артиллерия не могли не опоздать.

А между тем флот с плеском, скрипом и стуком стал на якоря. Паруса повисли на реях, матросы кинулись по баркасам и, смешавшись с солдатами, схватились за весла.

В каждом баркасе гребцами управлял морской офицер. Момент – и весла сразу ударили по воде.

Баркасы сомкнулись и, двигаясь эшелонами, выстроились в линию.

Легкие военные корабли встали по бокам этой линии, чтобы прикрыть десант перекрестным огнем. Неприятель еще не появлялся, и все взоры с напряженным ожиданием обращались к берегу. Бьющиеся сердца нетерпеливо ждали сигнала…

Наконец с корабля главнокомандующего грянул пушечный выстрел, и в ту же секунду тысячи весел ударили по воде и вновь поднялись, взбивая широкими лопастями кипящую пену. Сотня баркасов кинулась вперед. Мощный удар весел повторился, и флотилия развила новую скорость. Началась бешеная военная гонка.

Вперед, вперед, с быстротою ветра неслись мы по синим волнам, по белоснежному прибою.

Берег был уже близок. Офицеры вскочили на ноги и обнажили шпаги; солдаты

– кто сидя, кто согнувшись – сжимали в руках ружья. И вот заскрипели кили по каменистому дну, и по данному знаку тысячи людей одним скоком кинулись в воду и бешено устремились к берегу сквозь прибой. Тысячи солдат бежали, высоко поднимая над водой пороховницы. Сверкали шпаги, блестели штыки, развевались знамена – и под сверкающими шпагами, под блестящими штыками, под развевающимися знаменами темная масса людей выкатилась на берег.

Тогда раздалось громкое, долгое «ура». Оно гремело по всей линии, вырываясь из пяти тысяч глоток, и десять тысяч голосов отвечали ему с кораблей. Оно разносилось по берегу и отражалось от далеких бастионов.

Знаменосец бросился вперед, взбежал на крутой песчаный холм и водрузил знамя па его серебристой вершине.

И когда забилось на ветру это боевое знамя, новое оглушительное «ура» пронеслось по всему фронту. Сотни ответных флагов взвились на мачтах флота. Боевые корабли салютовали из всех пушек, и орудия Сан-Хуана, впервые пробудившись от своей летаргии, грянули во всю силу.

Когда наша колонна двинулась в глубь страны, солнце уже заходило.

Пройдя немного по оврагам, разделявшим холмы, мы стали на ночь привалом. Наш левый фланг оставался на берегу.

Мы ночевали без палаток и спали при оружии. Лежали мы на мягком песке, а под голову подкладывали свои патронные сумки…

Глава VII. ВЕРА-КРУЦ

Вера-Круц – укрепленный город. Крепостная стена с батареями окружает его со всех сторон. С суши в город входят через трое ворот, а с моря – мимо великолепного мола, далеко вдающегося в воды залива. Мол этот выстроен недавно, по последнему слову техники. Когда солнце садится за мексиканскими Кордильерами, а с залива дует мягкий ветерок, на нем постоянно прогуливаются черноглазые жительницы Вера-Круца и их бледные, смуглые поклонники. Коммерческая жизнь на молу очень слаба.

Город стоит на самом берегу моря. Во время прилива оно омывает его укрепления, и многие из домов выходят прямо на воду. От стен почти со всех сторон начинаются песчаные равнины, которые на расстоянии нескольких километров превращаются в характерные для всего Мексиканского побережья серебристые песчаные холмы. Во время приливов, как и во время северного ветра, море заливает равнину, и Вера-Круц становится почти полным островом. Но с одной его стороны, именно с южной, представляется совсем иная картина. Здесь мы находим кое-какую растительность – редкие и низкие деревья и кусты,

– вдали виднеется лес, за городской стеной есть несколько зданий, железнодорожная станция, водопровод, кладбище. Тут же лениво протекает речка, окруженная болотами и стоячими прудами.

Прямо напротив города стоит на коралловом рифе знаменитая крепость – замок Сан-Хуан де Уллоа. Она отстоит от мола примерно на тысячу метров, и на одном из ее углов возвышается маяк. Стены ее, вместе с рифом, на котором они построены (Гальега), защищают от северного ветра порт Вера-Круц, который, в сущности говоря, следовало бы назвать гаванью. Под прикрытием Сан-Хуана покоятся на якоре коммерческие суда. Но здесь их всегда бывает немного.

Второй сильный форт, Консепсион, стоит на берегу у северного угла города, а третий, Сант-Яго, защищает его с юга. С тыла город прикрыт круговым бастионом с тяжелыми орудиями, держащими под обстрелом всю равнину до самых холмов.

Будем ли мы смотреть на Вера-Круц с моря или с уходящих в глубь страны песчаных холмов, он представляет собою очень красивое зрелище. Массивные соборы, высокие колокольни, крыши с башенками, полумавританская, полусовременная архитектура, отсутствие разбросанных предместий, разбивающих впечатление, – все это придает Вера-Круцу своеобразную и резкую красоту. В самом деле, когда смотришь на всю эту массу разнообразных архитектурных стилей, стиснутых темной стеной из лавы в плотное единство, то невольно кажется, будто все это нарочно расположено даровитым строителем для художественного эффекта.

С рассветом 10-го числа наша армия двинулась вперед по песчаным холмам и оврагам. Полк за полком, дивизия за дивизией разворачивались мы, охватывая город кольцом с неправильными уступами. Стрелковые части и легкая пехота теснили неприятеля по всему фронту и гнали его сквозь темные чащи чапарралей. Колонна упорно продолжала свой сложный путь, извиваясь в глубоких оврагах и перекидываясь через белые холмы, словно блестящая змея. Она уже давно подошла к городу на полет ядра, но скрывалась за высотами. Как только какой-нибудь полк попадал в промежуток между холмами или взбирался на гребень, батареи Сант-Яго открывали по нему пальбу. Беспрерывный треск ружей и карабинов показывал, что в авангарде было весьма жарко. Арсенал был взят приступом, и на развалинах монастыря Малибран взвился американский флаг. 11-го числа мы перешли Орисавскую дорогу и сбили с соседних холмов легкие части неприятеля. Они мрачно отступили под прикрытие своих тяжелых орудий и скрылись за стенами города.

К утру 12-го числа окружение города закончилось. Мы охватили Вера-Круц полным полукругом. Правое крыло нашей линии разбило палатки напротив острова Сакрифисиос, левое же упиралось в поселок Вергара, в пяти милях к северу. Круг завершался морем, где против Вера-Круца стояли темные вражеские суда.

С каждым часом диаметр круга уменьшался. Кольцо осады все стягивалось и стягивалось вокруг обреченного города, пока, наконец, американские пикеты не появились на самых ближних холмах, находившихся под обстрелом пушек Сант-Яго, Консепсиона и Уллоа.

Между крепостными стенами и осаждавшими лежала совершенно ровная песчаная равнина, всего в два километра шириной.

12-го числа, после вечерней зари, я с компанией других офицеров, поднялся на высокий холм, вокруг которого извивалась дорога на Орисаву.

С этого холма был виден весь Вера-Круц.

Мы с трудом взобрались по мягкому, вязкому песку на вершину и остановились на нависающем краю холма.

В первый момент никто из нас не мог произнести ни слова. Мы только ахали, любуясь изумительной картиной. Ночь была лунная и достаточно светлая, чтобы мы могли во всех подробностях разглядеть вид, расстилавшийся перед нами, как на карте. Под нами, так близко, что до него, казалось, можно было достать рукой, поднимался над белой равниной город Вера-Круц, резко ограниченный темно-синим фоном моря.

Синие башни и ярко раскрашенные соборы, готические шпили и мавританские минареты производили впечатление глубокой древности; на зубчатых брустверах кое-где росли, питаясь случайной землей, одинокие пальмы и тамаринды, и их бахромчатая листва придавала городу живописный южный характер.

Над старинными серыми стенами поднимались шпили и купола, увенчанные развевающимися полотнищами: рядом с орлами ацтеков плескались консульские флаги Франции, Испании и Англии.

А дальше синие воды залива тихонько бились об укрепления Сан-Хуана, и сверкающие огни крепости играли на гребнях прибоя.

С юга был виден остров Сакрифисиос и наши темные корабли, мирно спавшие под прикрытием его кораллового рифа.

От крепостных стен, опоясывавших город полосой серого камня, и до нашего холма простирались ровные пески, а направо и налево, от Пуенте-Хорнос до Вергары, сплошной темной линией тянулась цепь холмов, на которых, по колено увязая в песках, стояли американские передовые пикеты.

То была захватывающая картина! Мы все еще молча любовались ею, когда луна вдруг зашла за тучу, и городские огни, до тех пор бледневшие при ее лучах, сразу ярко засверкали по стенам.

На улицах раздавались звуки военных рожков… Время от времени мы слышали крик часового: «Cenlilnela alerte!» (Слушай!) или грозное: «Quien viva?» (Кто идет?) А потом до нас вдруг донеслись звуки музыки и женские голоса. Нам казалось, что мы слышим шелест шелковых платьев и легкий шорох ног, вальсирующих по зеркальному полу…

Мы с завистью глядели на осажденный город. Многим из нас в эту минуту хотелось сейчас же броситься на приступ…

Но вот с бруствера Пуэрто-Нуэво сверкнула горизонтальная полоса огня.

– Берегись! – крикнул Твинг и сейчас же бросился за гребень холма, лег ничком и прижался к земле всем своим маленьким жилистым телом.

Многие из нас последовали его примеру, но не успели еще мы все лечь, как ядро с воем пролетело мимо нас. То был выстрел двадцатичетырехфунтовой пушки!..

Ядро ударилось в вершину в нескольких ядрах от нашей группы и рикошетом отскочило на соседний холм…

– Попробуй еще раз! – закричал кто-то.

– Проиграл малый бутылку шампанского, – сказал Твинг.

– Скорее он выпил ее заранее, а то бы он прицелился вернее, – возразил другой офицер.

– Шампанское! – сказал Клейли. – И устрицы! Подумать только.

– Придержите язык, Клейли, или, клянусь честью, я сейчас же пойду на город приступом!..

Это произнес Геннесси, чье воображение не выдержало контраста между шампанским с устрицами и свининой с песочной пылью, которую мы глотали уже несколько дней, заедая сухарями.

– Опять! – крикнул Твинг, завидев новую вспышку огня.

– Честное слово, граната! – воскликнул Геннесси. – Дайте ей сперва упасть, а то как бы она не попала в вас, – продолжал он, видя, что некоторые офицеры уже ложатся.

Провизжал снаряд. Искорка оторвалась от него и прочертила черное небо изящными изгибами красной линии.

Гром выстрела донесся до нас со стен, и в ту же секунду мы услышали глухой шум гранаты, зарывшейся в песок.

Она упала рядом с часовым, стоявшим в нескольких шагах от нас. Но он остался совершенно неподвижным, словно заснул или оцепенел. Быть может, он принял гранату за рикошет ядра…

– А они ловко расстреливают холмы! – произнес один молодой офицер.

Но не успели еще отзвучать эти слова, как под нашими ногами раздался громовой взрыв, напоминавший пушечный выстрел. Земля разверзлась, как при землетрясении, засвистели осколки, песок полетел нам в лицо.

На секунду все заволоклось тучей пыли. В это время луна выкатилась из-за туч, и, когда пыль улеглась, мы увидели в двадцати шагах от себя изуродованное тело солдата…

Громкое «ура» донеслось до нас с Консепсиона, откуда стреляла пушка.

Опечаленные смертью солдата и пристыженные тем, что причиной ее была наша неосторожность, мы отвернулись от города и хотели уже спуститься с холма, когда наше внимание привлек свист ракеты.

Эта ракета взвилась из чапарраля, росшего в четверти мили за нашим лагерем. Не успела еще она достигнуть высшей точки, как с Пуэрто-Нуэво пустили ответную ракету.

В ту же секунду какой-то всадник выскочил из чащи и погнал коня на крутой холм. После трех-четырех отчаянных попыток великолепный мустанг, проваливаясь в песок, добрался до вершины, где лежал труп часового.

Тут всадник увидел нас, рванул поводья и с секунду простоял на месте, поднявшись на стременах и как бы сомневаясь, вперед ли ему скакать, или вернуться назад…

Мы приняли его за американского офицера и, не понимая, кто из нас мог бы скакать на коне в такой час, молча глядели и ждали, что будет.

– Клянусь честью, это мексиканец, – проговорил Твинг, когда яркий луч луны ясно осветил ранчеро.

Не успели мы пошевелиться, как странный наездник резко повернул влево и, выхватив пистолет, выстрелил прямо в нашу группу, а затем дал коню шпоры и поскакал в глубокий овраг.

– Болваны американские! – бросил он нам через плечо, спустившись с холма.

В ответ раздалось несколько выстрелов; но прежде чем мы успели опомниться от вызванного этой невероятной дерзостью изумления, всадник уже успел удрать.

Через несколько минут мы увидели его у стен города. Черное пятно лошади отчетливо выделялось на белой песчаной равнине. До нас донесся скрип тяжелых ворот Пуэрто-Нуэво, открывшихся перед смельчаком и снова закрывшихся за ним… Его выстрелом никто из нас ранен не был. Спускаясь с холма, многие из нас скрипели зубами от злости.

– Вы узнали этот голос, капитан? – прошептал мне Клейли, когда мы вернулись в лагерь.

– Да.

– Значит, по-вашему, это…

– Дюброск!..

Глава VIII. МАЙОР БЛОССОМ

У входа в свою палатку я застал верхового ординарца.

– От генерала, – сказал он, беря под козырек и протягивая мне запечатанный пакет. Затем он, не дожидаясь, ответа, вскочил в седло и ускакал. Я с радостью взломал печать:

«Командиру роты вольных стрелков, капитану Галлеру.

Сэр, предлагаю вам завтра в четыре часа утра явиться с пятьюдесятью стрелками к майору Блоссому».

– А, старый Блос! – сказал Клейли, заглядывая в приказ. – Наверно, фуражировка какая-нибудь…

– Все-таки лучше позиций. Надоели они мне до смерти.

– Если бы еще был не Блоссом, а кто-нибудь другой, – ну, хотя бы Даниэльс, – то мы бы могли рассчитывать на любопытную работу. Но ведь этот старый кит еле взбирается в седло… Нет, скверно!..

– Ну, в неизвестности я останусь недолго. Велите, пожалуйста, сержанту собрать людей к четырем часам утра.

И я поспешил разыскать палатку Блоссома, которую и нашел в каучуковой роще, недосягаемой даже для самых крупных орудий Вера-Круца. Сам майор восседал в широком кресле красного дерева, «позаимствованном» с одного из соседних ранчо. Быть может, кресло это никогда не заполнялось так плотно, как заполнил его своим обширным туловищем теперешний владелец.

Попытка дать подробное описание майора Блоссома была бы совершенно безнадежна. На это потребовалась бы целая глава.

Чтобы дать читателю некоторое представление о майоре, лучше всего будет просто сказать, что это был крупный, толстый и красный человек, известный среди офицеров под кличкой «ругателя». Никто во всей армии так крепко не любил удобства, как майор Блоссом, и никто в армии так крепко не ненавидел всяческие неудобства, как тот же майор Джордж Блоссом. Он ненавидел мексиканцев, москитов, простых и крупных, скорпионов, змей и всех прочих нарушителей своего покоя и комфорта, а «высокий стиль», в каком он выражался обо всех этих своих врагах, обеспечил бы ему завидное положение в любой разбойничьей шайке.

Майор Блоссом был квартирмейстером во всех смыслах этого слова, ибо ни одному человеку во всей армии, не исключая и самого главнокомандующего, не требовалось такой обширной квартиры, как толстому майору. И если многие более храбрые и опытные офицеры были ограничены уставными двадцатью пятью фунтами багажа, то личный багаж майора Блоссома, включая и его собственную особу, занимал целый обоз…

Когда я вошел в палатку майора, он сидел как раз за ужином. Накрытый перед ним стол резко контрастировал со всей той пищей, которой жила остальная армия.

Здесь не было ни пайковой свинины, скрипящей на зубах песком, ни заплесневелых сухарей. На дне майорской чашки кофе не оставалось ни песка, ни камешков. Нет, дело обстояло как раз наоборот.

Блюдо семги, половина холодной индейки, нарезанный тонкими ломтиками язык и нежная ветчина – таков был ужин майора. Изящный французский кофейник с чистейшим мокка сверкал на столе, и майор время от времени наполнял из него свою чашку. Тут же, с правой руки, стояла бутылка водки, тоже помогавшая квартирмейстеру справляться со своей порцией.

– Майор Блоссом, если не ошибаюсь? – сказал я.

– Это я, – произнес майор между двумя глотками. Ответ был так отрывист, что показался мне одним слогом.

– Я получил приказ явиться в ваше распоряжение, сэр!

– Ах, плохо дело! Плохо дело! – воскликнул майор и, конечно, прибавил крепкое словцо.

– Почему же, сэр?

– Скверное дело, опасная работа! Не могу понять, почему это посылают именно меня.

– Я пришел, майор, узнать, какая работа нам предстоит, чтобы отдать соответствующие распоряжения своим людям.

– Работа очень опасная.

– В самом деле?

– В каждом кусте – тысячи отчаянных головорезов. Им придушить человека все равно, что плюнуть. Эти желтые черти хуже, чем… – и майор-ругатель снова пробормотал нечто неудобопроизносимое.

– Не могу понять, почему они выбрали именно меня! Ведь есть и Майерс, и Вэйн, и Вуд, и все они по объему вдвое меньше меня. Есть, наконец, это воронье пугало Аллен… Но нет, генерал непременно хочет, чтобы убит был я! И к чему посылать меня на расстрел в чапарраль, когда я и так скоро издохну от этих поганых сороконожек? Чтоб этому чапарралю… – И майор еще раз разразился совершенно непередаваемым букетом.

Я видел, что прерывать его, пока не пройдет первый взрыв негодования, было бесполезно. Главная часть майорских проклятий обрушивалась на кусты и чапарраль – я и заключил, что нам придется отойти от лагеря на некоторое расстояние. Но больше мне так ничего и не удалось понять, пока брань майора не приняла характер упорядоченной композиции, которая через несколько минут и была доведена им до благополучного конца. После этого я возобновил свои расспросы.

– Нас посылают в глубь страны за мулами, – отвечал майор. – Хороши мулы, нечего сказать! Богу известно, что на десять миль кругом никаких мулов нет, кроме тех, на которых уже сидят желторожие мексиканцы, а таких мулов нам не надо. Добровольцы, черт бы их побрал, распугали все население. Ни пучка сельдерея, ни одной луковицы не достанешь ни за какие деньги!

– А как вы думаете, долго может протянуться наша командировка?

– Долго?! Не больше дня! Пусть меня волки съедят, если я соглашусь ночевать в чапаррале! Слуга покорный! Если мулы не явятся ко мне в первый же день, то посылайте за ними кого-нибудь другого. Вот и всё!

– Значит, приказать солдатам взять провианту на один день? – спросил я.

– На два, на два! Ребята проголодаются, Роберте из стрелкового полка уже побывал в тех краях. Он говорит, что там и кошку нечем накормить. Лучше взять сухарей дня на два. Полагаю, что мы все-таки встретим быков, хотя, по правде сказать, я предпочел бы всем быкам Мексики один – бифштекс в филадельфийском ресторане. Чтоб они провалились, эти быки! Жесткие, как подошва…

– Итак, майор в четыре часа утра я явлюсь к вам, – сказал я, собираясь уходить.

– Нельзя ли немного попозже, капитан? Все эти проклятые мошенники не дают мне спать. Но погодите: сколько у вас людей?

– В роте восемьдесят, но мне приказано взять с собой только пятьдесят.

– Так и есть! Что я вам говорил? Они хотят, чтоб меня убили, они хотят, чтобы старого Блоса не стало! Пятьдесят человек! Боже великий, пятьдесят человек!.. Нечего сказать, хорош будет такой отряд в чапаррале!

– Но уверяю вас, пятьдесят моих молодцов стоят сотни…

– Берите всех! Всех, способных носить оружие! Берите трубача, берите всех!..

– Но ведь это значит нарушить приказ генерала, майор!

– Наплевать мне на ваш приказ! Если бы в нашей армии слушались генеральских приказов, вы бы увидели, что бы из этого вышло. Послушайте меня, возьмите всех! Говорю вам, мы можем поплатиться жизнью. Пятьдесят человек!

Я совсем собрался уходить, когда майор остановил меня громким «алло!».

– Помилуйте, – кричал он, – я совсем с ума сошел! Простите, пожалуйста, капитан! Это несчастье совсем сбило меня с толку. И надо же им было назначить именно меня!.. Не хотите ли чего-нибудь выпить? Вот отличная водка. Очень жаль, что не могу сказать того же о воде…

Я до половины налил стакан водкой и добавил воды; майор сделал то же самое. Мы чокнулись и пожелали друг другу спокойной ночи.

Глава IX. РАЗВЕДКА В ЧАПАРРАЛЕ

Между берегом Мексиканского залива и отрогами Анд лежит низменная полоса. Ширина этой полосы в среднем не больше пятидесяти миль, хотя кое-где достигает и ста. Характер местности – тропический, поэтому вся она и называется tierra caliente. Она почти сплошь покрыта джунглями, где растут пальмы, древовидные папоротники, красное, каучуковое и красильное дерево, тростники и гигантские лианы. Из кустарников встречаются колючие алоэ, пита и дикий мескаль, всевозможные виды кактусов и, кроме того, много любопытных растений, почти не известных ботанике. Есть здесь и черные, вязкие болота, осененные высокими кипарисами, с которых как бы знаменами свисает серебристый мох. От этих болот распространяется ужасное зловоние, несущее в себе заразу страшного «вомито» – желтой лихорадки.

Нездоровая эта полоса населена очень слабо. Однако она представляет собою единственную во всей Мексике местность, где мы встречаемся с жителями африканского происхождения. В городах – а городов здесь очень мало – можно, правда, встретить желтокожих мулатов; в разбросанных же поселениях живет своеобразный народ, происшедший от смешения негров с исконными обитателями страны. Люди этого племени называются «самбо».

Самбо живут по побережью залива и за Вера-Круцем, в местностях, населенных черными. Они занимаются скотоводством, рыболовством, охотой, очень немного – земледелием и, в общем, ведут беспечный, полудикий образ жизни, Проезжая лесом, путешественник нередко наталкивается на такую картину.

В лесу на прогалине чернеет небрежно обработанный участок. Здесь просто вырублено несколько десятков деревьев. На лужайке растут ямс, сладкий картофель, индийский перец, дыни и тыквы. На краю помещается хижина – нечто вроде шалаша: в землю воткнуто несколько жердей; на эти жерди положены другие, горизонтальные. Сверху все сооружение покрыто пальмовыми листьями, защищающими внутренность жилища от солнечных лучей. Вот и все. В тени этого шалаша мы находим людей – мужчин, женщин, детей. На них надеты набедренники из белой бумажной материи, но торс – голый. Кожа у этих людей очень темная, почти черная, волосы жесткие и курчавые, как шерсть. Это и есть самбо, произошедшие от скрещения негров с индейцами. Сложение и черты лица у них грубые, одежда тоже. Отличить мужчину от женщины было бы нелегко даже на близком расстоянии, если бы мы не знали, что те туземцы, которые лениво валяются в гамаках или на пальмовых циновках (петате), – мужчины, а те, которые движутся и работают, – женщины. Время от времени кто-нибудь из мужчин подбодряет свою подругу ударом куарто (бич для мулов)…

В шалаше мы находим грубую и скудную утварь: метате, на котором размалывается вареный маис для хлебцев (тортилий), несколько олла (горшков) красной глины, тыквенные сосуды, грубый топор, мачете, банджо, сделанное из тыквы, седло с высокой лукой, уздечку, лассо. С горизонтальных жердей свисают связки красного стручкового перца. Вот и всё. У входа лежит тощая собака, не менее тощий мустанг привязан к дереву; в соседней загородке мы видим пару ослов, да иногда шелудивого мула.

Мужчины у самбо всегда бездельничают, а всю работу выполняют за них женщины. Впрочем, работы здесь немного. Все указывает на величайшую небрежность и беспечность туземцев. Ямс, дыни, тыквы и перец настолько зарастают сорной травой, что кажется, будто они выросли без всякого ухода, а солнце греет так жарко, что ни одежды, ни топлива почти не требуется.

Но вот мы выезжаем на другую лужайку – и перед нами открывается новая, более привлекательная картина. Видно, что здесь в землю вложено больше труда, хотя впечатление некоторой беспечности и небрежности все же остается. Перед нами ранчо – хутор мелкого фермера, или вакеро. Жилище его напоминает обыкновенный дом с остроконечной крышей, но стены производят очень оригинальное впечатление. Они сложены из огромных бамбуковых стеблей или из стволов Fougmera splendens. Стволы связаны веревками из пита, но между ними оставлены довольно широкие промежутки, свободно продуваемые ветром. Хижины строятся здесь не для тепла, а для прохлады. Кроются они пальмовыми листьями, причем кровля со всех сторон далеко выступает за стены, чтобы дать сток тропическим ливням. Общий вид хижин весьма причудлив; они даже живописнее швейцарских шале.

Внутри дома обстановка и утварь очень скудны. Столов нет вовсе, стульев мало, да и те состоят из грубых самодельных рам, на которые натягивается сиденье из невыделанной кожи. Имеются бамбуковые кровати; в каждом доме чернеет камень, на котором размалывается маис; на полу разложены пальмовые циновки и стоят корзины. Посреди единственной комнаты стоит маленький очажок, похожий на алтарь; на стене висят бандолина, богато разукрашенное серебряными гвоздиками и пластинками седло тисненой кожи, волосяная уздечка с тяжелыми железными удилами, мушкет, сабля. Наконец, мы находим в доме множество ярко раскрашенных кубков, чаш и блюд, но ни ножей, ни вилок, ни ложек не имеется. Такова обстановка ранчо в области.

Сам хозяин (ранчеро) либо сидит дома, либо чистит своего низкорослого, жилистого и бойкого мустанга. Ранчеро обычно либо испанец, либо метис. Чистых индейцев среди ранчеро мало: они большей частью являются пеонами или работниками.

У ранчеро чрезвычайно живописная одежда и наружность. У всех, без исключения, смуглая кожа, черные волосы, ослепительно белые зубы. Усов они почти никогда не подстригают. Костюм ранчеро стоит описать поподробнее. Они носят бархатные штаны (кальсонеро) зеленого или другого темного цвета, разрезанные по внешнему шву и обшитые снизу черной тисненой кожей, защищающей голени при езде по тернистым чапарралям. В холодную погоду разрез застегивается на пуговицы-бубенчики, нередко серебряные. Под штаны надевается широкое и тонкое бумажное белье (кальсонильо), видное сквозь разрез и очень красиво контрастирующее с темным бархатом. Талия ранчеро задрапирована широким шелковым поясом, чаще всего ярко-красным; бахромчатые концы его свисают вдоль бедер. За пояс затыкается охотничий нож. Поверх белой плиссированной батистовой рубашки надевается короткая вельветиновая куртка с красивой вышивкой и блестящими пуговицами. На голове ранчеро носят широкополую шляпу (сомбреро) с золотой или серебряной лентой. Ноги обуты в сапоги красной кожи с огромными звенящими шпорами. Наконец, вы никогда не увидите ранчеро без серапе – плаща, который служит ему постелью, одеялом, плащом и зонтом.

Жена его прибирает или, стоя на коленях перед метате, замешивает на нем тесто для тортилий, сдабривает его красным стручковым перцем. На нее надета яркая, очень короткая юбка, открывающая красивые ноги без чулок, в маленьких туфельках.

Руки и грудь открыты, серовато-голубой головной платок (рекосо) прикрывает их лишь наполовину. Ранчеро ведет легкую, свободную и беззаботную жизнь. Все мужчины – прекрасные наездники: они с детства приучаются к верховой езде, так как пасут стада верхом и вообще пешком никогда не ходят. Они играют на бандолине, поют андалузские песенки, с жаром пляшут фанданго и очень склонны к чингарито (водка из мескаля).

Таковы ранчеро в окрестностях Вера-Круца, таковы они и по всей Мексике, от северных ее границ и до самого перешейка.

На tierra caliente живут и крупные плантаторы, разводящие хлопок, сахарный тростник, какао, ваниль. Дома таких плантаторов называют гасиендами. Посетив гасиенду, мы увидим гораздо более оживленную картину, чем на ранчо. Она окружена огороженными и тщательно возделанными полями. Поля орошаются водою из соседней речки, по берегами которой растет какао. Богато увлажненная почва перерезана рядами величественных индейских смоковниц. Огромные желто-зеленые листья, охватывающие черешок и затем грациозно склоняющиеся вниз, делают это дерево одним из самых живописных, а тяжелые кисти мучнистых плодов – одним из самых полезных тропических растений. Среди полей мы видим белые или ярко выкрашенные низкие стены дома, над которыми возвышается красивый шпиль. Это и есть гасиенда богача-плантатора, со службами, домашней церковью и колокольней. Кругом кипит работа. Пеоны, одетые в белые бумажные ткани, трудятся на полях. На головах у них широкополые плетеные шляпы из листьев пальмы – сомбреро. На ногах – грубые сандалии (гвараче) с ременными завязками. У пеонов темная, но не черная кожа, блестящие глаза, серьезное и важное выражение лица, длинные, жесткие, черные, как смоль, волосы. На ходу они выворачивают ноги носками внутрь. По потупленным глазам, по всем манерам и повадкам видно, что это – угнетенные люди, на которых лежит вся тяжелая и черная работа. Это – Indies mansos (усмиренные индейцы), попросту – рабы, хотя официально, по букве закона они и считаются свободными. Это – пеоны, земледельцы, потомки побежденных сынов Анагуака.

Таковы люди и племена, с которыми путешественник встречается в тропической полосе Мексики, в окрестностях Вера-Круца. Впрочем, они ни по костюму, ни по обычаям, ни по образу жизни почти ничем не отличаются от обитателей горных плато. Да и вообще если учесть огромное разнообразие природных условии испанской Америки, то надо сказать, что население ее необычайно однородно.

Солнце еще не взошло, когда в мою палатку просунулась голова. Ранний гость оказался сержантом Бобом Линкольном.

– Люди уже под ружьями, капитан!

– Отлично! – воскликнул я, соскакивая с кровати и поспешно натягивая свой костюм.

Я выглянул наружу. Луна еще сияла в небе, и при ее свете я увидал роту, выстроившуюся на плацу в две шеренги. Как раз против моей палатки худощавый мальчик седлал низкорослую лошаденку. То был Маленький Джек, как прозвали его солдаты, на своем мустанге Твидгете.

На Джеке была зеленая куртка в обтяжку, расшитая желтыми шнурами, и узкие светло-зеленые штаны с лампасами. Форменная фуражка лихо сидела на светлых кудрях; сбоку висела сабля в восемнадцать дюймов длиною, на ногах звенели мексиканские шпоры. Кроме всего этого у Джека был самый маленький карабин, какой только можно себе представить. В таком обмундировании и вооружении он представлял собою настоящего вольного стрелка в миниатюре.

Твидгет отличался незаурядными качествами. То была коренастая и жилистая лошадка, обладавшая способностью на протяжении долгого времени существовать одними почками мескито да листьями агавы. Выносливость ее была не раз проверена на опыте. В одном сражении случилось так, что Джек и Твидгет каким-то образом потеряли друг друга, и мустанг четверо суток провел в сарае разоренного монастыря, где не было никакой пищи, кроме камней и известки!

Когда я выглянул из палатки, Джек как раз кончал седлать коня. Увидев меня, он побежал подавать завтрак. С едой я покончил в одну минуту, и наш отряд в молчании двинулся по спящему лагерю. Вскоре к нам присоединился и майор, сидевший на высоком поджаром коне, за ним следовал негр на спокойном, жирном жеребце, с большой корзиной, в которой заключался майорский провиант. Этого негра майор называл «доктором» или просто «доком».

Скоро мы выбрались на дорогу, ведущую к Орисаве. Майор и Джек поскакали во главе кавалькады. Контраст между этими двумя всадниками невольно вызывал у меня улыбку; в сером утреннем свете огромный, толстый майор казался на своем длинноногом жеребце гигантским кентавром, тогда как Джек и Твидгет были похожи на выходцев из царства лилипутов.

Какой-то всадник выехал из леса на дорогу и двинулся нам навстречу. Майор сразу придержал коня и пустил его шагом, так что вскоре оказался в тылу отряда.

Маневр этот был выполнен очень осторожно, но я не мог не заметить, что верховой мексиканец порядком встревожил моего начальника…

Всадник оказался пастухом-самбо, разыскивавшим скот, убежавший из соседнего кораля. Я стал расспрашивать его, где можно найти мулов. Самбо показал рукой на юг и сказал по-испански, что там сколько угодно мулов.

– Hay muchos, muchissimos! (Там много, много!) – говорил он, показывая на дорогу, уводившую влево, через лес.

Следуя его указаниям, мы свернули на новую дорогу, но она вскоре сузилась. Солдаты пошли гуськом по-индейски. Тропинка терялась под густолиственными деревьями, ветки которых сплетались у нас над головами.

Майору все время приходилось склоняться всем своим крупным телом к луке седла. Раз или два он даже спешивался: колючие акации не давали возможности ехать верхом.

Мы бесшумно продвигались вперед. Тишина нарушалась лишь невольно вырывавшимися у майора ругательствами. Впрочем, здесь, в диком лесу, трусоватый майор бранился лишь вполголоса. Наконец тропинка вывела нас на прогалинку, у края которой возвышался холм, поросший чапарралем.

Оставив отряд под прикрытием деревьев, я поднялся на холм, чтобы оглядеть местность. Было еще очень рано, и солнце медленно восходило над синими водами залива.

Лучи его плясали и играли на блестящих волнах, и, только закрыв глаза рукой, я мог различить вдали стройные мачты кораблей и сверкающие колокольни города.

К югу и к западу простиралась обширная зеленая страна, цветущая всей роскошью тропической растительности. Светло-зеленые луга и темно-зеленые леса, прорезанные там и сям желтыми пятнами полей, редкие полосы оливковой листвы, изредка серебряная полоса тихой речки или гладкого озера – вот картина, расстилавшаяся под моими ногами.

Широкая лесная полоса, блистающая яркой зеленью пальм, тянулась до самого подножия холма. За нею открывалась прерия, на которой паслось многотысячное стадо. Оно было слишком далеко от меня, чтобы я мог различить породы животных, но, во всяком случае, некоторые из них казались довольно тонкими и стройными. Вот где следует искать мулов.

Итак, мы отправляемся на это пастбище.

Предстояло пересечь лес, и я направился по тропинке, которая, как казалось, вела именно в нужном направлении.

Чем гуще становился лес, тем больше расширялась тропа. Через некоторое время она вывела нас к реке и оборвалась на ее берегу. На противоположной стороне никаких признаков дороги или тропинки мы не нашли, Там берег был покрыт густым кустарником. Перевитые лианами с широкими зелеными листьями и тяжелыми кистями красных цветов кусты преграждали путь сплошной стеной.

Я отрядил несколько человек на ту сторону реки и приказал им искать тропинку. Через десять минут до нас донесся зов Линкольна. Я перешел речку и нашел охотника на самом берегу. Он отодвигал загородку из сучьев и лиан, за которой открывалась узкая, но тонкая дорожка, уходившая от берега в лес. Плетеная загородка вращалась на воткнутом в землю шесте, как дверь, и, очевидно, была устроена для того, чтобы скрывать дорогу.

Отряд гуськом вступил на тропинку. Майор Блоссом не без труда протискался через проход на своем коне.

Пройдя несколько миль, переправившись через ряд речек и ручьев, пробившись сквозь густые заросли смоковниц и диких агав, мы вдруг заметили впереди просвет. Когда мы вышли из чапарраля, перед нами открылась прекраснейшая картина. Мы увидели широкий луг, который явно когда-то обрабатывался, но теперь был заброшен. Всевозможные цветы – целые заросли цветущих розовых кустов и желтых подсолнечников, купы кокосовых пальм и полудиких смоковниц – представляли редкое и очаровательное зрелище.

По ту сторону луга, из-за деревьев была видна крыша дома. Мы двинулись к нему.

Началась аллея, с обеих сторон обсаженная апельсинными деревьями, ветви которых сплетались над нашими головами.

Густая листва защищала нас от солнца; благоухали цветы; воздух звенел птичьим гомоном.

Приблизившись к дому, мы остановились. Я приказал людям соблюдать тишину и один пошел вперед – на разведку.

Глава Х. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КАЙМАНОМ

Аллея неожиданно вывела меня на лужайку. В центре лужайки высилась круговая живая изгородь из жасминных кустов.

За изгородью стоял дом, но с того места, где находился я, из-за жасминов виднелась только крыша.

Не находя в изгороди ни прохода, ни тропинки, я осторожно раздвинул кусты руками и заглянул внутрь. Зрелище, открывшееся передо мной, было так неожиданно, что я не сразу поверил глазам своим.

На невысоком холмике стоял дом причудливой и странной архитектуры. Стены его были выложены из бамбуковых жердей, крепко связанных между собою волокнами питы. Кровля из пальмовой листвы далеко выступала за стену и кончалась наверху деревянным куполом с крестом. Окон не было, дом и так весь просвечивал. Сквозь промежутки между жердями просвечивала внутренняя обстановка.

Дверью служила зеленая барежевая занавеска на пруте с кольцами. Она как раз была отдернута, и у входа я заметил диван и изящную арфу.

Вся постройка была похожа на огромную золотую клетку.

Вокруг дома расстилался сад. Здесь никакой запущенности уже не было, все дышало порядком.

Сзади, как темный фон картины, росла густая роща сучковатых широковетвенных олив; справа и слева – купы апельсиновых и лимонных деревьев. Золотистые плоды и яркие цветы резко выделялись на фоне серовато-желтых листьев. На каждой ветке одновременно хозяйничала весна и осень.

В больших вазах глазированного фаянса росли редкие экзотические растения, своей роскошной расцветкой увеличивавшие общую красоту вида.

Кристальный фонтан бил почти на десять метров в высоту и, опадая дождем радужных брызг, стекал ручейком по заросшему кувшинками и другими водяными растениями ложу, затем терялся в рощице величественных смоковниц. Питаясь обильно орошенной землей, эти смоковницы далеко и широко простирали свои ветви…

Людей не было. Казалось, этот роскошный тропический уголок был населен одними птицами. Павлин и пава торжественно выступали по траве, гордясь своим великолепным радужным оперением. У фонтана торчал высокий фламинго, чей красный цвет резко выделялся на фоне крупных зеленых листьев кувшинок. Певчие птицы щебетали на всех деревьях и в кустах. Пересмешник, взобравшись на самую высокую ветку, подражал монотонному крику попугая. Перцеяды перелетали с дерева на дерево или купались под брызгами фонтана, а колибри сидели на листьях ароматных цветов или, подобно играющим солнечным лучам, носились над газоном.

Напрасно обшаривал я глазами весь сад – людей не было… Но вдруг из рощи смоковниц до меня донесся серебристый женский голос. Взрыв веселого и звонкого хохота. Потом – ответный смех, несколько коротких восклицаний, плеск воды, разбрызгиваемой легкою рукой…

Сердце мое забилось. Первым моим движением было броситься вперед, и я, не теряя ни минуты, перескочил жасминную изгородь. Но в следующий момент я резко остановился, боясь наткнуться на то, чего не полагалось видеть…

Я собирался вернуться назад и уже занес было ногу, чтобы перешагнуть изгородь, когда к серебристому смеху присоединился низкий, мужской голос:

– Anda! Anda! hace mucho caloo! Vamos a volver. (Скорей, скорей! Становится жарко! Пора вернуться.)

– Ah, nо, Рере! Un ratito neas. (Ах, нет, Пепе! Еще немножко!)

– Vayo, carambo! (Ну, скорей, каррамба!) И снова – звонкий смех, хлопанье в ладоши, радостные вскрики.

«Ну, что ж, – подумал я, возвращаясь на газон. – Раз там и без меня есть мужчина, было б глупо отступать…»

И я подошел к роще смоковниц, заслонявшей от меня людей, чьи голоса я слышал.

– Lupe! Lupe! Mira, que bonito! (Люпе, Люпе, погляди, какая прелесть!)

– Ah, pobrecito! Echalo, Luz! Echalo! (Ах, бедняжка! Пусти ее, Люс! Пусти!)

– Voy luego. (Сейчас.) Я нагнулся и осторожно раздвинул крупные шелковистые листья. Очаровательное зрелище представилось моим глазам.

Я увидел круглый бассейн, диаметром в несколько сажен, со всех сторон окруженный высокими смоковницами, чьи гигантские горизонтальные листья прикрывали его от солнечных лучей.

Вокруг бассейна шел невысокий фарфоровый барьер с желто-зеленым орнаментом.

Посредине била и пенилась сильная струя воды. Преломляясь в ней, золотые рыбки, плававшие в бассейне, казались бесчисленными.

Несколько дальше из бассейна вытекал ручей, весь в водяных лилиях. Высокая, гибкая шея лебедя белела на фоне плавучих листьев.

Другой лебедь, самец, стоял на берегу, чистя клювом свои белоснежные перья.

А в бассейне плескались две прелестные девушки в зеленых туниках без рукавов, с поясками. Вода доходила им до талии и была так прозрачна, что я ясно различал на дне маленькие ножки купальщиц.

Их пышные волосы свободно ниспадали на плечи. Девушки были очень похожи друг на друга – обе высокие, грациозные и стройные.

Черты лица были тоже очень сходны. Всякий сразу понял бы, что это сестры, хотя по цвету кожи они и отличались друг от друга. Словно более темная кровь струилась в жилах одной из них, просвечивая сквозь нежную кожу и придавая ей оливковый оттенок. Волосы были черны, как смоль, а еле заметный темный пушок над верхней губой подчеркивал ослепительную белизну зубов. Большие черные миндалевидные глаза, казалось, глядели не на вещи, а сквозь них. Весь облик этой девушки невольно напоминал мавританскую Испанию. Она явно была старшей из двух купальщиц.

Вторая представляла совсем иной тип. То была блондинка с золотыми волосами. Большие, широко открытые голубые глаза, длинные и пышные волосы, кожа не такая шелковистая, как у сестры, но нежная, с очаровательным румянцем. Под лучами солнца руки этой девушки казались такими же бескровными и прозрачными, как и крохотная золотая рыбка, судорожно бившаяся в ее пальцах.

– Ah! que barbara! Pobrecito-ito-ito! (Ах какая ты жестокая! Бедная рыбка!)

– Со meremos. (Мы ее съедим.)

– Ah!.. no, echalo, Luz, о tirare la agua en suos о jos! (Ах!.. Нет, пусти ее, Люс, или я тебе забрызгаю глаза.) – И девушка нагнулась к воде, как бы собираясь исполнить угрозу.

– Ya! No! (Ах так! Ну нет!) – решительно отвечала Люс.

– Guanda te! (Берегись!) И темноволосая девушка, зачерпнув ладонями воду, обрызгала сестру. Та сейчас же выронила рыбку и ответила тем же.

Разгорелась веселая и оживленная потасовка. Радужные брызги летали над головами девушек, скатываясь по прядям блестящих волос, и обдавали лебедя…

Но тут мое внимание было отвлечено хриплым голосом. Оглянувшись, я увидел толстую негритянку, которая лежала под деревом и, опершись на руку, со смехом глядела на сражавшихся…

Ее-то голос я и принял за мужской…

Внезапно осознав всю нелепость своего положения, я хотел уйти. Но внезапный и резкий крик заставил меня снова повернуться к бассейну.

Лебеди отчаянно хлопали крыльями по воде, рыбки метались из стороны в сторону и в ужасе выскакивали из воды, птицы испуганно кричали.

Я бросился вперед, чтобы посмотреть, чем вызывалась суматоха, и увидел негритянку, которая, вскочив на ноги и указывая рукой на барьер, вопила не своим голосом:

– Ninas, ninas! El cayman! El cayman! (Дети, дети! Кайман! Кайман!) Я взглянул на противоположную сторону бассейна. Ужасное зрелище представилось мне. Безобразный мексиканский кайман медленно переползал барьер. Его длинное тело извивалось на водяных растениях.

Короткие передние лапы, покрытые чешуей и складками, уже находились на барьере, мощное тело напрягалось перед прыжком. Чешуйчатая спина с длинным зубчатым гребнем блестела от влаги; глаза, обычно тупые, яростно блистали в своих выдающихся глазницах.

У меня был с собой карабин. Вскинуть его к плечу и прицелиться было делом одной секунды. Грянул выстрел, и пуля угодила кайману между глаз, но скользнула по твердому черепу, словно по стальной броне. Выстрел мой оказался бесполезным, если даже не вредным: раздраженное животное бросилось в воду и понеслось прямо к девушкам.

Сестры уже давно бросили свою веселую игру. Они совершенно растерялись и вместо того, чтобы выскочить на берег, неподвижно стояли, дрожа от страха и сжимая друг друга в объятиях.

Одним прыжком перескочил я барьер и, выхватив саблю, побежал по бассейну.

Девушки стояли почти посредине водоема, но кайман попал в него раньше меня, а вода мешала мне двигаться. К тому же дно было скользкое, и я два или три раза падал. Но я тотчас вскакивал и с отчаянной энергией бросался вперед, громко крича девушкам, чтобы они бежали на берег.

Несмотря на мои крики, перепуганные девушки даже не пытались спастись. Страх приковал их к месту…

Кайман несся к ним со страшной быстротой. Он уже находился шагах в шести от купальщиц; его длинная морда торчала под водой, в мощных челюстях сверкали четыре ряда острых зубов.

Я застонал от отчаяния. Глубокая вода сковывала мои движения. Чтобы встать между кайманом и его жертвами, я должен был пробежать почти вдвое больше, чем уже пробежал.

– Опоздаю!..

И вдруг кайман свернул в сторону: он наткнулся на подводную трубу.

Это задержало его всего на несколько секунд, но я успел добежать до девушек и встать так, чтобы принять на себя его нападение.

– A la orilla! A la orilla! (На берег! На берег!) – кричал я, подталкивая девушек левой рукой и в то же время вытягивая правую, вооруженную шпагой, к приближающемуся кайману.

Только теперь девушки стряхнули с себя оцепенение и бросились из воды.

Чудовище приближалось, щелкая зубами…

Я размахнулся и ударил каймана по голове. Но сабля скользнула по твердому черепу, и сталь жалобно зазвенела.

Тем не менее удар заставил крокодила свернуть с пути, и он пролетел мимо меня, как стрела. Я с отчаянием оглянулся назад… Какое счастье: девушки в безопасности!

Липкая чешуя задела мое бедро; я отскочил в сторону, чтобы кайман не ударил меня хвостом, которым он бил по воде.

Кайман повернулся и снова бросился на меня.

На этот раз я уже не пытался рубить, а вонзил ему саблю в пасть в расчете проткнуть глотку. Но клинок сломался, как ледяная сосулька. У меня в руках остался обломок не длиннее фута – и этим обломком я колол и резал с энергией отчаяния.

Положение мое поистине было критическим. Девушки уже выбрались из бассейна и, отчаянно крича, стояли на парапете.

Вдруг старшая, схватив с земли жердь, кинулась мне на помощь. Но не успела она соскочить в бассейн, как из-за смоковниц блеснул огонь, и я услышал выстрел. Просвистела пуля, и несколько человек выскочило из рощи. Перескочив парапет, все они побежали к бассейну.

Громкий плеск, людские голоса, звон оружия – и кайман, пронзенный двенадцатью штыками, погрузился на дно.

Глава XI. ДОН КОСМЕ РОЗАЛЕС

– Вы не ранены, капитан?

То был голос Линкольна. Вокруг меня по пояс в воде стояла дюжина солдат. Тут же был и Маленький Джек: только голова в фуражке торчала над водой… Его игрушечная сабля в полтора фута длиной тоже была всажена в мертвого крокодила.

Я улыбнулся.

– Цел и невредим, – отвечал я. – Но вы поспели как раз вовремя…

– Мы прибежали на ваш выстрел, капитан, – объяснил Линкольн. – Раз вы стреляете, значит, что-то случилось. Взяв нескольких ребят, я поспешил на помощь…

– И хорошо сделали, сержант!.. Но где же…

И я взглянул в ту сторону, где были девушки. Но они исчезли.

– Если вы про женщин, – вмешался Чэйн, – то они скрылись за деревьями.

С этими словами он вдруг повернулся и стал яростно колоть мертвого каймана штыком, восклицая:

– У, черт! Чтоб ты провалился со всем своим железным костяком! Мерзкая тварь, туда же – лезет к девушкам!.. До чего крепок, проклятый! Ах, черт возьми, да на нем не осталось ни одного живого места!

Мы вылезли на берег, и солдаты вытирали свои мокрые ружья.

В это время появился Клейли во главе всего отряда. Когда я рассказал ему все приключение, он расхохотался:

– Клянусь жизнью, – сказал он, – тут не о чем будет и докладывать! Со стороны неприятеля один убитый, а у нас даже раненых нет. Впрочем, можно будет упомянуть об одном пропавшем без вести.

– Кто же пропал? – насторожился я.

– Кто же, как не доблестный Блоссом!

– Но куда он девался?

– А кто его знает. В последний раз, когда я его видел, он прятался за какую-то развалину. Я не удивился бы, если бы он ускакал обратно в лагерь. Несомненно, он так поступил бы, если б запомнил дорогу.

И Клейли снова громко рассмеялся.

Мне и самому было трудно удержаться от смеха, ибо, взглянув в направлении, указанном лейтенантом, я разглядел нечто лунообразное, оказавшееся лицом майора.

Спрятавшись за смоковницами, он осторожно выглядывал оттуда, а в глазах застыл страх. Я видел только его лицо, круглое и блестящее, как луна, и, подобно лику луны, испещренное светом и тенью: от страха по щекам поползли красные и белые пятна.

Разобравшись в положении, майор начал с шумом и треском пробиваться сквозь кусты, ломая их, словно слон. В руках его была обнаженная сабля.

– Скверное дело, – сказал он, геройскими шагами обойдя бассейн. – И это всё? – Продолжал он, показывая на труп каймана. – А я-то надеялся, что у нас будет стычка с мексиканцами!..

– Нет, майор, – отозвался я, стараясь сохранять серьезность. – Нам, к сожалению, не так повезло.

– Не сомневаюсь, однако, – лукаво заметил Клейли, – что они недолго заставят себя ждать. Ведь до врагов донеслась наша стрельба!

Весь облик майора сразу резко изменился. Сабля медленно опустилась, и толстые красные щеки снова покрылись белыми и синими пятнами.

– Как вы думаете, капитан, не слишком ли мы углубились в эту подлую страну? Никаких мулов здесь нет. Могу вас заверить, здесь нет ни одного мула! Не лучше ли нам вернуться в лагерь?

Не успел я ответить, как наше внимание привлек внезапно появившийся человек. Майор едва не упал в обморок. Человек бежал по откосу прямо на нас.

– Клянусь честью, это гверильяс – мексиканский партизан! – с притворным ужасом воскликнул Клейли, показывая на красный пояс, стягивающий талию незнакомца.

Майор оглянулся кругом, ища, куда бы ему спрятаться в случае стычки. Он уже пробирался бочком к тому месту, где барьер был повыше, когда незнакомец бросился к нему и, обняв его обеими руками, разразился целым потоком испанских фраз, в которых чаще всего слышалось слово gracias (благодарю).

– Что он хочет сказать всей этой «грацией»? – вскричал майор, вырываясь из рук мексиканца.

Но тот не слушал его. Увидев мою мокрую одежду, он бросил майора и обрушил все свои восторги и gracias на меня.

– Сеньор капитан, – говорил он по-испански, тиская меня, как медведь, – примите мою благодарность! Ах, сеньор! Вы спасли моих детей. Как могу я выразить вам свою признательность?!

Дальше последовал настоящий букет пышных и патетических фраз, свойственных испанскому языку. В заключение незнакомец предложил мне свой дом со всем, что в нем заключалось.

В ответ на это любезное предложение я с поклоном извинился, ибо с моей мокрой одежды вода ручьями стекала на мексиканца.

Только теперь я разглядел его. Он оказался высоким, худощавым и бледным стариком с умным, типично испанским лицом. Волосы у него были коротко подстрижены и совершенно белые, а усы – черные, с еле заметной проседью. Под черными, как агат, бровями блестели живые глаза. Одет он был в короткий белый жакет тончайшего полотна, с таким же жилетом и брюками, затянутыми по талии ярко-красным шелковым поясом. На ногах – зеленые сафьяновые ботинки, а на голове – широкополая соломенная шляпа.

Хотя такой костюм характерен для Латинской Америки, но всем своим видом и манерами старик напоминал настоящего европейского испанца.

В ответ на излияния старика я на лучшем своем испанском языке выразил сожаление по поводу страха, пережитого его дочерьми.

Мексиканец поглядел на меня с изумлением.

– Как, сеньор капитан? Судя по вашему выговору, вы иностранец?..

– Иностранец? То есть вы хотите сказать – в Мексике?

– Да, сеньор. Разве это не так?

– Ну, конечно, – ответил я с улыбкой, в свою очередь недоумевая.

– А давно вы служите в армии, сеньор капитан?

– Нет, совсем недавно.

– Как вам понравилась Мексика, сеньор?

– О, я ведь ее пока что почти совсем не видел.

– Да? Но сколько же времени вы находитесь здесь?

– Три дня. Мы высадились девятого…

– Неужели!.. Всего три дня – и уже служите в нашей армии? – проговорил испанец, и на лице его отразилось самое неподдельное удивление.

Похоже было, что со мной говорит сумасшедший.

– Вы позволите спросить вас, какова ваша национальность? – продолжал старый джентльмен.

– Национальность? Разумеется, американец…

– Американец?!

– Un Americano! (Американец!) – подтвердил я. (Мы ведь говорили по-испански.)

– Y son esos Americanos? (И они тоже американцы?) – залопотал мой новый знакомый.

– Si, senor! (Да, сеньор!)

– Каррамба! – вскричал старик, подскочив на месте. Глаза его чуть не вылезли из орбит…

– То есть, строго говоря, не вполне американцы, – добавил я. – Среди нас есть ирландцы, французы, немцы, шведы, швейцарцы. Однако вы можете считать нас всех американцами…

Но старик не слушал моих объяснений. Опомнившись от первого изумления, он повернулся и, махнув рукой, скрылся за деревьями, прокричав мне «Esperate!» (Погодите!) Солдаты, толпившиеся у бассейна, громко расхохотались. Я не пытался унять их. Испуг старика рассмешил и меня, а разговор, завязавшийся между солдатами, показался мне очень забавным. Я ясно различал слова, хотя стоял поодаль.

– Не слишком-то гостеприимен этот мексиканец, – презрительно проворчал Линкольн.

– Капитан спас ему таких славных девчонок, – поддержал Чэйн. – Следовало предложить хоть стакан вина.

– Наверно, у него в доме нет ни капли. Похоже, что место «сухое», – заметил другой ирландец.

– Во всяком случае, клетка славная, – возразил Чэйн, – и птички в ней недурные. Я даже вспомнил Типперари… Но там у нас было чего выпить! Целые реки настоящего рома.

– Боюсь, что этот малый – грили, – прошептал другой солдат, чистокровный янки из Южных Штатов.

– Что такое? – спросил ирландец.

– Как что? Грили – мексиканец, черт бы его побрал!

– Ну, еще бы! Ведь ты видел его красный пояс?

– Уж не капитанский ли это пояс? – продолжал янки. – Бьюсь об заклад, он капитан, а, возможно, и полковник…

– А что такое он прокричал, убегая?

– Не разобрал я. Что-то насчет пиратов…

– Какие мы пираты? Сам он пират! Вот возьмем да поставим его к этой самой размалеванной стенке…

– Сначала этот старик так и лез целоваться. Какая муха его укусила?

– Рауль говорит, будто он обещал подарить капитану свой дом со всей обстановкой.

– Ух, мать честная! И с девчонками в придачу?

– Понятное дело!

– Черт возьми! Будь я на месте капитана, я поймал бы его на слове.

– Это фарфор, – заметил один из солдат, указывая на барьер.

– Нет, не фарфор…

– Ну, так глазурь.

– Нет, и не глазурь!

– Так что же это такое?

– Просто крашеный камень, дурак ты этакий!

– Хорош камень! Говорю тебе, это – фарфор!

– А ты попробуй штыком…

– Трах, трах, трах, – услыхал я и, повернувшись, увидел, что солдат колотит прикладом по фарфоровому барьеру.

– Перестань! – закричал я на него.

Остряк Чэйн не преминул по этому поводу пошутить. Хоть он и говорил вполголоса, но я услыхал его замечание:

– Капитан тебе тут ничего не позволит ломать и портить: ведь он завладеет всем этим добром, когда женится на одной из этих красоток… А вот и старик! Смотри, он тащит какую-то бумагу! Так и есть, хочет расписаться, что все дарит капитану!..

Я захохотал и, оглянувшись, заметил старика, торопливо возвращавшегося к нам. В руках он держал большой лист пергамента.

– В чем дело, сеньор? – спросил я.

– No soy Mexicano – soy Espanol! (Я не мексиканец, а испанец!) – неожиданно заявил старик.

Взглянув вскользь на документ, я увидел, что это подписанный испанским консулом в Вера-Круце паспорт на имя испанского подданного дона Косме Розалес, родившегося в Испании.

– Это совершенно лишнее, сеньор Розалес! – сказал я, возвращая бумагу. – Те обстоятельства, при которых произошла наша встреча, обеспечили бы вам самое лучшее отношение с нашей стороны, будь вы даже мексиканцем. Ведь мы воюем не с мирными жителями, а с солдатами.

– Es verdad! (Конечно!) Но вы совсем вымокли, сеньор! Не голодны ли вы?

Я не мог отрицать ни того, ни другого.

– Вам следует отдохнуть, сеньоры! Не зайдете ли вы в мой дом?..

– Позвольте, сеньор, представить вам майора Блоссома, лейтенанта Клейли и лейтенанта Окса. Дон Косме Розалес, джентльмены!

Офицеры раскланялись со стариком. Майор сразу воспрянул духом.

– Vamonos, caballeros! (Пожалуйте, кабальеро!) – и мы последовали за стариком, который обещал накормить обедом и солдат.

Через несколько минут мы приблизились к дому, оказавшемуся той бамбуковой клеткой, о которой я уже упоминал.

Глава XII. МЕКСИКАНСКИЙ ОБЕД

– Прошу вас, сеньоры, – сказал дон Косме, отдергивая занавеску.

– Ого! – воскликнул майор, пораженный видом комнаты.

– Садитесь, джентльмены! Ja vuelvo… (Я сию минуту.) И с этими словами дом Косме исчез за дверкой в задней стене. Дверка эта была совершенно скрыта плетеным тростниковым экраном.

– Честное слово, здесь очень мило! – шепнул Клейли.

– Очень мило, – подтвердил майор.

– Правильнее было бы сказать – великолепно…

– Великолепно! – снова, как эхо, откликнулся майор.

– Столы и стулья розового дерева, – перечислял Клейли, – арфа, гитара, рояль, диваны, оттоманки, ковры по колено… Фью!

Я, не обращая внимания на мебель, беспокойно оглядывал комнату.

– Ха-ха, капитан, чем вы так встревожены? – спросил Клейли.

– Ничем.

– А, понимаю! Вы говорили о девицах – о нимфах бассейна. Но куда же они запропастились?

– Вот именно – куда?

– Девицы? Что за девицы? – удивился майор, еще не знавший всех подробностей моего приключения в бассейне.

Но тут послышался голос дона Косме:

– Пепе, Рамон, Франсиско! Подавайте обед! Anda! Anda! (Живо!)

– Где кричит этот старик? – не без тревоги в голосе спросил майор. – Я ничего не вижу…

Мы тоже ничего не видели. Встав со стульев, мы подошли к задней стене.

В доме, по-видимому, была всего одна комната – та самая, в которой мы находились. Единственным пунктом, недоступным отсюда для наблюдения, была маленькая веранда, куда вышел дон Косме. Но она была слишком мала, чтобы на ней помещалось столько народу, сколько созывал наш хозяин.

За домом, под оливами, стояли две небольшие постройки, но они просвечивались насквозь, а мы в них ничего не заметили. За оливами открывался лужок метров в сто шириной, а дальше шли мескито и краснели листья алоэ – начинался лес.

Мы не понимали, куда девались девушки и откуда к нам доносились крики: «Пепе, Рамон, Франсиско!»

Но тут послышались колокольчики и голос дона Косме:

– Не желаете ли каких-нибудь любимых блюд, сеньоры?

– Нет, спасибо, – ответил кто-то из нас.

– Черт меня побери! – воскликнул майор. – Похоже, что, стоит ему топнуть ногой или позвонить в звонок, и прямо из-под земли появится все что угодно… Ага, что я вам говорил?

Последние слова были вызваны появлением пяти или шести отлично одетых слуг, которые внесли в комнату подносы с тарелками и графинами. Они вошли с переднего входа, но откуда же они взялись? Несомненно, что не из рощи, а иначе мы видели бы их по пути к дому.

Майор произнес нечто совершенно непечатное и шепотом прибавил:

– Это какой-то мексиканский Аладдин!

Признаюсь, я был удивлен не меньше его. А между тем слуги всё входили и выходили. Не прошло и получаса, как стол положительно затрещал под тяжестью роскошного обеда. Это – не фигуральное выражение. На столе красовались литые серебряные блюда, большие серебряные кувшины, графины и даже золотые кубки.

– Senores, vamos a coner! (Пожалуйте обедать, сеньоры!) – пригласил дон Косме, любезно указывая нам на стулья. – Боюсь только, что вам не слишком понравится мое угощение. Кухня моя чисто мексиканская.

Назвать обед плохим значило бы противоречить истине и квартирмейстеру американской армии майору Джорджу Блоссому, который впоследствии утверждал, что такого великолепного обеда он в жизни своей не едал.

Обед начался с черепахового супа.

– Может быть, джентльмены предпочли бы суп жюльен или вермишель? – спрашивал хозяин.

– Нет, благодарю вас, суп очень хорош, – ответил я за всех, так как мне поневоле пришлось стать переводчиком.

– Попробуйте взять к нему немного агвакате – он придает особый вкус.

Слуга поднес продолговатый темно-оливковый плод величиною с большую грушу.

– Спросите его капитан, как это едят? – попросил майор.

– Ах, простите, сеньоры! Я забыл, что вы не знаете наших кушаний… Надо просто снять кожицу и нарезать – вот так!

Мы попробовали, но суп от этого не улучшился. Для нашего северного нёба агвакате оказалось почти нестерпимым.

На второе подали отличную рыбу.

Затем последовало множество других яств. Из них многие были для нас новинкой, но все оказались весьма вкусными и острыми.

Майор пробовал решительно все, желая узнать, какое из этих удивительных мексиканских кушаний окажется самым вкусным. Он утверждал, что впоследствии извлечет пользу из своего опыта.

Хозяин с особым удовольствием потчевал майора, все время величая его «сеньором полковником».

– Не хотите ли пучеро, сеньор полковник?

– Благодарю вас, сэр, – бурчал майор и отведывал пучеро.

– Позвольте положить вам ложку моле!

– С удовольствием, дон Косме!

И моле исчезало в широкой майорской глотке.

– Попробуйте немножко чиле-реллено…

– Очень благодарен, – отвечал майор. – Ах, черт возьми, жжется, как огонь! Ой, ой!

– Pica! Pica! (Жжет!) – бормотал дон Косме, показывая на горло и улыбаясь гримасам майора. – Запейте, сеньор, стаканом красного… Или, еще лучше… Пепе! «Иоганисбергер» уже остыл? Подай его сюда! Быть может, сеньоры, вы предпочитаете шампанское?

– Благодарю вас, дон Косме, не беспокойтесь, пожалуйста!

– Какое же это беспокойство, капитан? Рамон, подайте шампанское. Вот, сеньор полковник, отведайте guisado de pato (рагу из утки).

– Спасибо, – заявил майор. – Вы очень любезны. Черт бы побрал эту штуку! Так и жжется…

– Как вы думаете, понимает он по-английски? – на ухо спросил меня Клейли.

– Думаю, что нет, – отвечал я.

– Ну так мне хочется сказать во весь голос, что этот старик – чудеснейший джентльмен. А вы что скажете, майор? Ведь правда, хорошо бы, если б он жил поближе к нашему лагерю!..

– Хорошо бы, чтоб поближе к лагерю находилась его кухня, – ответил, подмигнув, майор.

– Сеньор полковник, позвольте…

– Что прикажете, сеньор?

– Pasteles de Moctezuma.

– Конечно, конечно!.. По правде сказать, ребята, я и сам не понимаю, что за штуковину ем, но на вкус это неплохо.

– Сеньор полковник, позвольте положить вам кусочек гуаны.

– Гуаны? – изумился майор.

– Si, senor! (Да, сеньор!) – отвечал дон Косме, держа кусок на вилке.

– Гуана? Как, по-вашему, ребята, неужели это та самая мерзость, которую мы видели на Лобосе? – Всё на свете возможно. – Ну, так мне довольно, черт возьми! Не могу я есть всякую дрянь! Благодарю вас, дорогой дон Косме: кажется я уже кончил свой обед.

– Советую вам попробовать, уверяю вас, это очень нежно, – настаивал дон Косме.

– Попробуйте, майор, и скажите нам, каково на вкус! – закричал Клейли.

– Вы как тот аптекарь, который отравил собаку, пробуя снадобья. Впрочем… – и майор ругнулся. – Ладно! Судя по тому, как сам хозяин смакует эту штуку, она должна быть неплоха… Честное слово, это великолепно! Нежно, как цыпленок!.. Отлично, отлично!

И майор съел впервые в своей жизни кусок гуаны.

– Паштет из дроздов, сеньоры! Могу рекомендовать: эти птички теперь в самом сезоне.

– Дрозды, клянусь честью! – воскликнул майор, узнав свое любимое блюдо.

И в одно мгновение исчезло невероятное количество паштета.

Наконец слуги убрали блюда, и на столе появился десерт: всевозможные торты, кремы, желе, бланманже и невиданное количество самых разнообразных фруктов. В больших серебряных вазах лежали и золотые апельсины, и спелые ананасы, и бледно-зеленые сладкие лимоны, и сочный виноград, и черимолла, и сапоте, и гранадилья, и петахайя, и туна. Тут же стояли финики, винные ягоды, миндаль, смоквы, бананы и еще какие-то неведомые ягоды. Мы не могли надивиться всему этому, неведомо откуда явившемуся изобилию.

– Попробуйте кюрассо, джентльмены! Сеньор полковник, позвольте налить вам!

– За ваше здоровье, сэр!

– Сеньор полковник, может быть, вы хотите стакан Майорки?

– Благодарю вас.

– Или, может быть, вы предпочитаете «Педро-Хименес»? У меня есть очень старый «Педро-Хименес».

– Все равно, дорогой дон Косме, совершенно все равно!

– Принеси то и другое, Рамон, да захвати бутылки две мадеры (зеленая печать)!

– Клянусь жизнью, этот старик – настоящий колдун! – пробормотал майор, пришедший в самое безоблачное настроение.

«Хотел бы я, чтобы он наколдовал нам что-нибудь, кроме этих проклятых бутылок», – подумал я, окончательно теряя терпение: девушки всё не выходили.

– Кофе, сеньоры?

Слуга внес кофе в чашках севрского фарфора.

– Вы курите, сеньоры? Не угодно ли гавану? Мне прислал с Кубы один друг. Кажется, они очень хороши. Но если вы предпочитаете сигареты, то вот – настоящие кампешские. Вот и наши местные сигары, как мы их называем. Но их я бы вам не рекомендовал.

– Мне гавану, – заявил майор и тут же взял великолепную «регалию».

Я впал в задумчивость.

Меня вдруг охватил страх, что мексиканец, при всем своем гостеприимстве, отпустит нас, не познакомив со своим семейством, а мне очень хотелось поговорить с очаровательными девушками. Особенно не терпелось мне увидеть брюнетку, чьи манеры произвели на меня глубокое впечатление.

Мои размышления были прерваны доном Косме, который встал и пригласил нас пройти в гостиную к дамам.

Я вскочил так резко, что чуть не перевернул стол.

– Что с вами, капитан? – усмехнулся Клейли. – Дон Косме собирается только представить нас дамам. Вы, надеюсь, не собираетесь убежать?

– Конечно, нет, – пробормотал я, несколько смущенный своей неловкостью.

– Он говорит, что дамы у него в гостиной, – встревоженным голосом прошептал майор, – а где эта гостиная, сам черт не знает. Держитесь, ребята! Пистолеты у вас в порядке?

– Бросьте, майор! Как вам не стыдно!

Глава XIII. ПОДЗЕМНЫЙ САЛОН

Тайна гостиной и неизвестно откуда являющихся кушаний разрешилась очень быстро. Лестница, ведущая вниз, сразу объяснила нам все.

– Позвольте мне проводить вас в мой «погреб», сеньоры! – сказал испанец.

– Я ведь наполовину подземный житель. В сильную жару и при северном ветре мы предпочитаем скрываться под землей. Следуйте за мной, пожалуйста!

И мы спустились вниз, оставив наверху только Окса, который пошел взглянуть на солдат.

Лестница привела нас в большую залу. Пол, не покрытый ковром, был мраморный, прекрасной мозаичной работы. Небесно-голубые стены украшены копиями картин Мурильо в дорогих и изящных рамах. Комната освещалась белоснежными восковыми свечами.

На блестящих мраморных столиках стояли вазы с цветами. Прекрасная мебель, канделябры, жирандоли, позолоченные колокольчики дополняли обстановку. Большие зеркала отражали ее со всех сторон, так что зала казалась целой анфиладой великолепно убранных комнат. Но даже при самых внимательных поисках мы не могли бы найти в этой комнате, которую дон Косме называл «аванзалой», ни одной двери.

Хозяин подошел к одному из зеркал и слегка нажал пружинку. За стеной послышался звон колокольчика, и в тот же момент зеркало повернулось и отступило назад, отражая в своем движении множество блестящих вещей, быстро пронесшихся у нас перед глазами.

– Войдите, сеньоры! – пригласил дон Косме, отступая в сторону и указывая нам рукою на вход.

Мы прошли в гостиную. Вкус и изящество убранства превосходили все виденное нами в первых комнатах.

Пока мы стояли, озираясь по сторонам, дон Косме открыл боковую дверь и громко позвал: «Дети, дети, подите сюда!»

И мы услышали женские голоса, подобные щебетанию певчих птиц.

Голоса эти приближались. Послышались шуршание юбок, легкие шаги – и в комнату вошли три дамы; супруга дона Косме в сопровождении своих прелестных дочерей, героинь моего приключения в бассейне.

Девушки задержались на момент, разглядывая наши лица, а затем обе с криком «Наш спаситель!» подбежали ко мне и, почти опустившись на колени в глубоком реверансе, схватили меня за руки. Они были прелестны в этом порыве детской благодарности.

Между тем дон Косме представил Клейли и майора своей супруге, сеньоре Хоакине, а затем познакомил нас и с детьми, которых звали Гвадалупе и Мария де Ля-Люс (Мария Светлая).

– Мама, – сказал он после этого жене, – сеньоры еще не докурили своих сигар.

– О, пусть они кончат здесь, – отвечала она.

– А это не будет неприятно сеньорам? – осведомился я.

– А может быть, и вы присоединитесь к нам? Мы слыхали, что все испанские женщины курят.

– Нет, этот дурной обычай вымирает, – заявил дон Косме.

– Мы не курить, мама, да, – добавила старшая дочь, брюнетка, та, которую звали Гвадалупе.

– А, вы говорите по-английски!

– Немного… плохо английски, – был ответ.

– Кто же учил вас английскому языку? – спросил я, побуждаемый каким-то непонятным любопытством.

– Американец учил – дон Эмилио.

– Ах, американец!

– Да, сеньор, – сказал дон Косме, – американец, джентльмен из Вера-Круца, наш частый гость.

Хозяину как будто не хотелось распространяться об этом предмете, а между тем меня охватило внезапное и, как это ни странно, какое-то болезненное желание узнать побольше об американце дон Эмилио и его отношениях с нашими новыми знакомыми. Чтобы оправдать свое любопытство, могу только спросить читателя, не случалось ли ему самому испытывать такой же внезапный интерес к прошлому девушки, произведшей на него большое впечатление.

В том, что «мама» курила, нам пришлось убедиться на деле, потому что пожилая леди медленно развернула маленькую папироску, похожую по форме на патрон, и снова закрутила ее пальцами, взяла за кончик крохотными золотыми щипчиками. После этого она поднесла папироску к угольку и, закурив, выпустила синий клуб ароматного дыма.

После нескольких затяжек донья Хоакина предложила свой бисерный кисет майору.

Так как это была особая любезность, то отказаться было невежливо. Майор принял дар, но оказался в самом затруднительном положении, не зная, что делать с папироской.

Подражая сеньоре, он развернул бумажку, но попытка снова завернуть ее кончилась неудачно.

Дамы, наблюдавшие за действиями майора, очень забавлялись. Младшая девушка даже засмеялась.

– Позвольте мне, сеньор полковник! – сказала донья Хоакина.

С этими словами она взяла у майора папироску и быстро свернула ее своими ловкими пальцами.

– Так! Ну, теперь… Пальцы держите вот так… Не нажимайте, легче, легче! Вот этот конец слишком слаб, вот так! Отлично!

Майор зажег папиросу и потянул широкими, толстыми губами дым.

Но он не сделал и десяти затяжек, как огонь дошел до пальцев и жестоко обжег их, так что несчастный тут же отдернул руку. Тут бумажка развернулась, и мелкий табак рассыпался, а майор на свое горе нечаянно вдохнул воздух, и часть табачных крошек попала ему в рот. Бедняга закашлялся и засопел.

Это было уж слишком, и дамы, ободренные хохотом Клейли, громко рассмеялись. Слезы выступили у майора на глазах, и его отчаянный кашель прервался самыми отборными ругательствами, к счастью, непонятными для хозяев.

Кончилось тем, что одна из девушек, сжалившись над майором, подала ему стакан воды.

– Не хотите ли попробовать еще одну, сеньор полковник? – с улыбкой спросила донья Хоакина.

– Нет, благодарю вас, сударыня, – отвечал майор, и я расслышал подавленное, как бы подземное ругательство…

В дальнейшем разговор продолжался по-английски. Ошибки сеньор, пробовавших изъясняться на нашем языке, немало забавляли нас.

После нескольких неудачных попыток объясняться по-английски Гвадалупе не без некоторой досады заявила:

– Хотелось бы, чтоб брат поскорей вернулся домой: он лучше владеет английским.

– А где он? – спросил я.

– В город – Вера-Круц.

– Когда же вы его ждете?

– Сегодня ночью.

– Да, – прибавила сеньора Хоакина. – Он отправился в город на несколько дней к своему другу, но сегодня к вечеру мы ждем его.

– Но как же он выберется из города? – с обычной своей резкостью буркнул майор.

– Что такое, сеньор? В чем дело?.. – взволновались сеньоры. Все они сразу побледнели.

– Но ведь он не сможет миновать пикеты, миледи, – развел руками майор.

– Объясните нам, в чем дело, капитан? – беспокойно попросили хозяева.

Всякие отговорки были бы бесполезны. Майор сжег корабли.

– Мне очень больно, сеньоры, разочаровывать вас, – сказал он, – но боюсь, что сегодня ваш брат вернуться не сможет.

– Но почему же, капитан? Почему?

– Потому что Вера-Круц со всех сторон окружен нашими войсками, и ни в город, ни из города никого не пропускают.

Если бы в гостиной дона Косме разорвался снаряд, то и он не произвел бы такого действия, как эти слова. Не зная ничего о ходе войны, семья понятия не имела о том, что наше появление отделяло ее от любимого сына и брата непроходимой преградой. В своем почти полном уединении дон Косме и его близкие знали только то, что Мексика воюет с Соединенными Штатами, но им казалось, что война идет где-то очень далеко, за Рио-Гранде. Они даже подозревали, что наш флот подошел к Вера-Круцу; отдаленный гром орудий, конечно, доносился до них. И все же им в голову не приходило, чтобы город был обложен нами с суши. Отчаяние матери и сестер было ужасно и стало еще невыносимее, когда они узнали то, чего мы не могли скрыть от них: что американское командование намеревалось бомбардировать город.

В самый разгар горестной сцены неожиданно открылась дверь, и в гостиную вбежал взволнованный слуга.

– El norte! El norte! (Северный ветер!) – кричал он.

Глава XIV. СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Ничего не понимая, мы бросились за доном Косме в аванзалу. Когда мы поднялись наверх, нас поразило странное и величественное зрелище. Все кругом резко изменилось. День, только что веселый и солнечный, стал мрачен и грозен. Небо потемнело и, казалось, было готово разразиться бурей.

На северо-западе, на Сьерра-Мадре, дымилась огромная свинцовая туча, осевшая шапкой на вершине гор. От нее отрывались причудливые клочья туч и носились по небу, как если бы целое полчище демонов бури гневно гоняло бы их во все стороны.

Одна из туч нависла над снежной вершиной Орисавы, словно огромный нетопырь над своей жертвой. Огромную тучу над Сьерра-Мадре прорезали молнии. Они раскалывали небо во всех направлениях, попадая в носившиеся кругом клочья, словно могучий властелин бури рассылал стремительных огневых гонцов.

На востоке, подобно винтовым лестницам, ведущим на небо, двигались по горизонту желтые песчаные смерчи.

Ураган еще не достиг нашего ранчо. Деревья застыли в мрачном и зловещем спокойствии, но отчаянный крик всех птиц – лебедей, попугаев, павлинов, искавших убежище в густых зарослях олив, – предвещал надвигавшуюся катастрофу.

Крупный дождь забил по широким листьям; время от времени налетали внезапные и короткие порывы ветра, сотрясавшие перистую листву пальм.

Длинные зеленые полосы листьев, резко рванувшись под ветром, снова тихо обвисали прежним изящным изгибом.

С севера приближался глухой шум, подобный отдаленному прибою, из леса то и дело доносился прерывистый хриплый лай волков и визг перепуганных обезьян.

– Tara la casa! Tara la casa! (Прикрыть дом!) – закричал дон Косме.

– Anda! Anda con los maeates! (Скорей там с веревками!) В мгновение ока со всех сторон за стенами развернулись длинные пальмовые циновки, скатанные под крышей в трубку. Теперь они упали и одели дом плотной стеной, непроницаемой для дождя и ветра. Затем их крепко связали по углам, а концы веревок прикрутили к стволам деревьев.

– Теперь, сеньоры, все готово, – сказал дон Косме. – Вернемтесь в гостиную.

– Мне хотелось бы видеть, как разразится ураган, – ответил я, желая предоставить хозяевам возможность наедине обсудить неприятное известие, принесенное нами.

– Как вам угодно, капитан! Но только оставайтесь под прикрытием.

– Черт знает, какая жара! – проворчал майор, отирая пот со своих толстых красных щек.

– Через пять минут, сеньор полковник, вы озябнете. Теперь здесь сгустился горячий воздух, но терпение: скоро ветер разгонит его.

– А сколько времени продолжается норте? – спросил я.

– Право, сеньор, сказать, сколько времени будет свирепствовать норте, невозможно: иногда он бушует по нескольку дней, а иногда проносится в два-три часа. Похоже, что сейчас будет ураган. В таком случае это будет не долго, но ужасно. Каррамба!..

Резкий порыв холодного ветра пролетел, как стрела. За ним последовали второй и третий: так по бурному океану прокатываются три могучих вала. И наконец с долгим, яростным ревом разразился настоящий ураган – могучий, черный и пыльный, несущий на своих крыльях оборванные листья и испуганно кричащих птиц.

Оливы скрипели и трещали. Высокие пальмы склонялись и вновь выпрямлялись, размахивая своими длинными листьями, словно вымпелами. Широкие листья платанов хлопали и шумели, а потом снова обвисали, пропустив мимо себя бешеный порыв ветра.

Грозовая туча заволокла небо; казалось, все пространство заполнилось густым туманом. Резкий запах серы захватывал дух, и яркий день сменился ночью.

И вдруг поток огня прорезал тьму. Деревья засверкали, словно объятые пламенем, и снова погрузились во мрак.

Еще раз вспыхнула молния, и грянул оглушительный гром, в котором потонули все прочие звуки.

Раскаты грома следовали друг за другом, черная туча раскалывалась огненными стрелами, и яростный тропический ливень подобно лавине обрушивался на землю.

Он струился потоками и водопадами, но вся сила бури исчерпалась в первом порыве.

Черная туча унеслась к югу, и сейчас же исчез пронзительный холод.

– Vamos a bajar, senores! (Спуститесь вниз, сеньоры!) – предложил дон Косме и проводил нас к лестнице.

Клейли и майор взглянули на меня, словно спрашивая, стоит ли идти. Возвращаться в гостиную нам было неприятно по целому ряду причин. Сцены семейного горя всегда тягостны для посторонних. Но каково было видеть это горе нам – офицерам той самой армии, которая принесла с собою несчастье. В нерешительности мы задержались на площадке.

– Нет, сеньоры, надо зайти на минутку. Мы принесли тяжелую новость, мы и должны придумать какое-нибудь утешение. Идемте!

Глава XV. ОПЯТЬ ХОРОШАЯ ПОГОДА

Вернувшись в гостиную к опечаленным дамам, мы подробно рассказали дону Косме о нашем десанте и осаде, подчеркивая полную невозможность пробраться сквозь расположение американских войск.

– И все-таки, дон Косме, – сказал я, – надежда есть. Кажется, вы можете найти выход из положения.

Мне пришло в голову, что такой богатый и почтенный испанец, как дон Косме, мог бы связаться с городом через испанский военный корабль, который, как я видел, стоял близ Сан-Хуана.

– О, скажите, капитан, скажите, какое средство вы придумали! – воскликнул дон Косме.

Дамы, услышав слово «надежда», тотчас подбежали ко мне.

– В гавани Вера-Круц стоит испанский военный корабль.

– Знаю, знаю! – оживленно отвечал дон Косме.

– Ах, вы знаете!

– О, да, – вмешалась Гвадалупе. – На борту этого корабля – дон Сант-Яго.

– Дон Сант-Яго? – спросил я. – Кто это такой?

– Наш родственник, капитан! – отвечал дон Косме. – Офицер испанского флота.

Сам не знаю почему, но мне неприятно было слышать эти слова.

– Итак, у вас есть друг на испанском корабле, – сказал я старшей сестре.

– Отлично! Он сможет вернуть вам брата.

Все кругом просияли. Дон Косме схватил меня за руку и умолял продолжать поскорее.

– Этому испанскому кораблю, – заговорил я, – конечно, разрешено общаться с городом. Вы должны немедленно отправиться на корабль и с помощью вашего друга еще до начала бомбардировки вызвать туда же сына. По-моему, это совсем нетрудно: наши батареи еще не сформированы.

– Сейчас же еду! – воскликнул дон Косме, вскакивая со стула. Дона Хоакина и ее дочери побежали собирать вещи к отъезду. Сладкая надежда окрыляла их…

– Но как же, сеньор, – сказал мне дон Косме, как только дамы вышли, – как же мне пройти через ваши линии? Вы думаете, мне позволят ехать на корабль?

– Мне придется проводить вас, дон Косме, – ответил я. – Очень жаль, что долг не позволяет мне поехать с вами сейчас же.

– О, сеньор! – горестно воскликнул испанец.

– Я имею поручение достать для американской армии стадо мулов…

– Мулов?!

– Да. Как раз за ними мы и направлялись на луг, что по ту сторону леса.

– Правильно, капитан: там не меньше сотни мулов. Все они мои. Берите их, пожалуйста.

– Но мы хотим заплатить за них, дон Косме! Майор Блоссом уполномочен заключить с вами договор.

– Как вам угодно, джентльмены. Но ведь вы будете возвращаться в лагерь по старому пути и заедете за мной?

– Конечно, – отвечал я, – и притом как можно скорее. А далеко до этого луга?

– Не больше трех-четырех километров. Я поехал бы с вами, но… – Тут дон Косме словно бы заколебался, а затем подошел ко мне ближе и тихо сказал: – Дело в том, сеньор капитан, что я был бы очень рад, если б взяли у меня мулов без моего согласия. Я несколько замешан в здешние политические дела; Санта-Анна – мой враг, и, если я войду с вами в соглашение, он погубит меня.

– Понимаю, – сказал я. – В таком случае, дон Косме, мы возьмем ваших мулов насильно, а вас самих приведем в американский лагерь пленником. Так мы, грубые янки, расплачиваемся за гостеприимство!

– И отлично! – улыбнулся испанец. – Но вы остались без шпаги, сеньор капитан, – продолжал он. – Окажите мне честь принять вот эту.

И он протянул мне рапиру толедской стали в золотых ножнах богатой чеканки и с мексиканским гербом на рукоятке.

– Это семейная реликвия; когда-то эта шпага принадлежала храброму Гвадалупе Викториа.

– О! – воскликнул я, принимая шпагу. – Поверьте, я сумею оценить ваш дар. Благодарю вас, сеньор, благодарю вас!.. Ну, майор, можно отправляться?

– Я вам дам проводника, сеньор капитан, а при стаде вы найдете моих пастухов. Пожалуйста, заставьте их насильно поймать мулов. Прощайте, сеньоры!

– Да свиданья, дон Косме!

– Adios, capitan! Adios, adios! (Прощайте, капитан!) К этому времени дамы уже вернулись в комнату. Я протянул руку младшей девушке. Она схватила ее и, как ребенок, прижала к сердцу. Гвадалупе же была спокойна и даже сурова. Чем была вызвана разница в их поведении?

В следующий момент мы уже поднимались по лестнице.

– Экий счастливчик, черт! – ворчал майор. – Ради этого я бы и сам, пожалуй, согласился искупаться…

– Обе, черт возьми, хороши, – сказал Клейли, – но я выбрал бы Марию де Ля-Люс…

Глава XVI. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ И РАЗНООБРАЗНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Немало можно рассказать о том, как любовь овладевает сердцем, но стоит ли? Ведь каждый человек на собственном опыте познал ее могущество.

Скажу коротко: я влюбился. Любовь поразила меня внезапно и подчинила меня чарам красоты. Девушка была прекрасна. Но черты лица и весь ее облик свидетельствовали не только о физической, но и нравственной красоте.

Как забыть миндалевидные глаза – полуиндейские, полумавританские – и темный пушок над губой, нежный овал и тонкие губы? Внешность ее свидетельствовала о незаурядном характере.

Я почуял в Гвадалупе сильную натуру. То была одна из девушек, с виду женственных, но в моменты опасности или отчаяния проявляющих высокое мужество. Когда ее сестра поймала рыбку, она проявила жалостливость, доброту, попытка же выручить меня, когда я остался один на один с кайманом, служила доказательством смелости. Такие женщины, как Гвадалупе, готовы на самопожертвование и не отступят перед опасностью. Чего бы я не дал, на что бы я не пошел, чтобы завоевать ее!

С такими мыслями покинул я дом дона Косме.

Я припоминал каждое слово, каждый взгляд, каждый жест, который мог окрылить меня надеждой.

Как холодно вела она себя при прощании! Совсем иначе, чем сестра… В ее движениях было меньше девичьей порывистости, но именно это-то и обнадеживало меня!..

Вас удивляют мои выводы? Но опыт давно научил меня, что в одном в том же сердце нередко уживается любовь и враждебность к одному и тому же человеку…

Явная суровость девушки, холодность, которая другого привела бы в отчаяние, для меня была даже добрым знаком.

Но тут на моем горизонте появилась туча: я вспомнил о доне Сант-Яго, и тяжелое предчувствие омрачило мои мысли.

– Дон Сант-Яго – морской офицер, очевидно, молодой, изящный!.. Нет, нет! Гвадалупе не соблазнишь одной красотой…

Возраст и внешность дона Сант-Яго были созданием моей ревнивой фантазии. Ведь я успел узнать о нем только то, что он служил офицером на испанском военном корабле и приходился сродни дону Косме.

– Да, дон Сант-Яго на корабле… О, она, безусловно, интересуется им! Как она говорила о нем! Как вздрогнуло сердце… Проклятие! Ведь он – родственник, кузен… Терпеть не могу кузенов!

Должно быть, эти последние слова я произнес вслух, так как Линкольн, шедший позади меня, приблизился и спросил:

– Что вы говорите, капитан?

– Нет, сержант, ничего, – с некоторым смущением ответил я, а когда Линкольн снова отстал, я услышал, как он шепнул соседу:

– Какая муха укусила нашего Гарри?

Сержант, очевидно, намекал на мою рассеянность – я был сам не свой, двигался, как во сне, и несколько раз натыкался на колючие кусты, так что шаровары мои были в самом неприглядном состоянии.

Тропинка вела нас по густому чапарралю, то поднимаясь на заросший мескито и акациями песчаный холм, то сбегая в пересохшее русло, осененное пробковыми дубами, чьи толстые узловатые стволы были увиты тысячами лиан. В двух милях от ранчо мы вышли на берег речки. По нашему предположению, то был один из притоков Хамэпы.

Густой лес рос по берегам, деревья простирали ветви над водой, и речка таинственно журчала в глубокой тени…

Крупные, гладкие листья водяных лилий тихо колыхались на стеклянных струях.

Голубели пруды, окаймленные плакучими ивами и зарослями зеленых кустарников, водяные растения высоко поднимались над поверхностью вод; я видел прекрасный ирис с высоким, прямым, как стрела, стеблем, который кончался коричневым цилиндром, похожим на гренадерский султан…

Мы подошли к берегу. Пеликан, спугнутый со своего уединенного убежища, взмыл на тяжелых крыльях и с резким криком скрылся в темном лесу. Кайман мрачно погрузился в заросшую осокой воду. Обезьяны, свисая с сучьев на цепких хвостах, раскачивались и оглашали воздух дикими, почти человеческими криками…

Задержавшись на минуту, чтобы наполнить манерки водою, мы перешли реку в брод. Еще сотня шагов – и проводник, шедший впереди, закричал нам с холмика:

– Mira la caballada! (Вон стадо!)

Глава XVII. КАК ЛОВЯТ БЫКОВ

Продираясь сквозь заросли, мы поднялись на холм. Чудесная картина предстала перед нами. Ураган давно прошел, и тропическое солнце сияло над покрытой цветами землей. До захода оставалось еще несколько часов, но сверкающий диск уже начинал спускаться к снежной вершине Орисавы и лучи его приобретали тот золотисто-красный оттенок, который так характерен для раннего вечера в тропиках. Стремительная буря как бы омыла небо, и на голубом своде не было ни облачка. Только на юго-востоке по горизонту еще шли темные тучи, грозно нависшие над лесами Гондураса и Табаско…

Под нашими ногами, словно зеленый ковер, расстилался широкий луг, окаймленный густой стеной леса. Несколько рощиц, рассыпанных по открытому пространству, делали картину еще более привлекательной.

Почти в центре луга стояло небольшое ранчо, окруженное высоким частоколом. Это и был тот самый кораль, о котором говорил нам дон Косме.

Неподалеку от частокола по пышной траве паслось многотысячное стадо скота. По пегой масти и высоким прямым рогам нетрудно было узнать знаменитую породу испанских быков. Некоторые животные, отделившись от стада, бродили по холмам или валялись на траве в тени одиноких пальм. Бубенчики оглашали воздух веселым, но однообразным звоном. Тут же, вперемежку с быками и коровами, паслись сотни лошадей и мулов; оглядев равнину, мы увидели двух вакеро, носившихся галопом на быстрых мустангах.

В тот момент, когда мы взошли на холм, они гонялись за диким быком, убежавшим из кораля.

Все пятеро – бык, два пастуха и два мустанга – неслись по лугу с быстротою ветра. Бык ревел от ярости и страха, а вакеро громко гикали, раскручивая над головой длинные лассо. Развевающиеся по ветру черные прямые волосы, смуглые лица арабского типа, высокие испанские шляпы, красные кожаные штаны, застегнутые по внешним швам бубенчиками, огромные звенящие шпоры, пышно украшенные глубокие седла – все это, вместе с великолепными конями, безукоризненным искусством езды и диким возбуждением погони, придавало зрелищу необычайный интерес. Мы задержались на момент, чтобы посмотреть, чем кончится дело.

Яростно фыркая от злобы и высоко вскидывая рога, бык подбежал к нам не дальше, как на пятьдесят шагов; пастухи преследовали его по пятам. В этот момент один из них раскрутил и бросил лассо, которое, описав в воздухе кривую, упало быку на один рог. Видя это, вакеро не стал поворачивать коня, но дал веревке замотаться. Вскоре она натянулась, однако соскользнула с гладкого рога и, почти не задержав быка, высоко взвилась в воздух. Пастух потерпел неудачу…

Его товарищу повезло больше. Ловко брошенная тяжелая веревка просвистела, как стрела, и охватила тугой петлей оба рога. С быстротой мысли всадник повернул коня назад, всадил ему в бока шпоры и, отчаянно сжимая седло ногами, во весь опор помчался от быка. Тот, ничего не замечая, бежал вперед. Через секунду веревка размоталась до конца и, натянувшись, рванула быка за голову, зазвенев, как тетива. Бык свалился на траву. Мустанг тоже чуть не упал.

Некоторое время бык неподвижно лежал на месте, а затем с усилием вскочил и дико оглянулся вокруг себя. Он еще не смирился. Глаза его, горевшие яростью, бессмысленно блуждали из стороны в сторону, пока он не разглядел веревку, тянувшуюся от его рогов к седлу. Тут он вдруг опустил голову и с отчаянным ревом кинулся на пастуха.

Всадник, заранее ждавший этого нападения, пришпорил мустанга и во весь опор пустился по лугу наутек. Бык наседал изо всех сил; время от времени расстояние сокращалось, а потом лассо снова натягивалось.

Проскакав около ста метров, пастух вдруг повернул коня под прямым углом. Бык не успел еще повернуться, как веревка опять со страшной силой рванула его за рога, так что он упал на бок. Но на этот раз он лежал всего одно мгновение и, сразу вскочив на ноги, опять бросился в погоню.

Но тут подлетел второй пастух и, когда бык пробежал мимо него, пустил ему вслед свое лассо, которое и обмоталось вокруг ноги животного.

Теперь бык упал уже не на бок, а на спину. Сотрясение было так сильно, что он долго лежал, как труп. Тогда один из пастухов осторожно подъехал к нему, нагнулся с седла, размотал обе веревки и отпустил его на свободу.

Бык встал на ноги с самым жалким и сконфуженным видом и беспрепятственно позволил загнать себя в кораль…

Тут мы спустились с холма. Увидев наши мундиры, пастухи сейчас же пришпорили мустангов. Нетрудно было заметить, что приближение отряда сильно напугало их. Это и не удивительно, так как фигура майора на долговязом жеребце вырисовывалась на фоне синего неба невероятным колоссом. Мексиканцы никогда в своей жизни не видывали таких высоких коней, а длинная вереница солдат в мундирах лишь увеличивала их страх.

– Как бы эти ребята совсем не сбежали, капитан, – сказал Линкольн, беря под козырек.

– Вы правы, сержант, – отвечал я, – а без них нам не поймать ни одного мула. Скорее поймаешь ветер.

– Позвольте мне ссадить одного молодца: я подстрелю только мустанга, а его не трону.

– Нет, сержант, жалко коня, – ответил я и продолжал, обращаясь не столько к Линкольну, сколько к самому себе:

– Конечно, я бы мог выслать вперед проводника, чтобы он предупредил… Но нет, это не годится. Я ведь должен действовать силой. Ничего не поделаешь, я обещал… Майор, не будете ли вы добры нагнать этих пастухов и сказать им, чтобы они не удирали?

– Что вы, капитан! – с ужасом возразил майор. – Неужели вы думаете, что я могу угнаться за арабскими жеребцами? В сравнении с ними мой Геркулес – улитка!

Но я отлично знал, что это ложь. Долговязый майорский жеребец Геркулес летал, когда приходилось удирать, быстрее ветра.

– В таком случае, вы, может, позволите попробовать вашего коня мистеру Клейли? Ведь мистер Клейли очень легок. Уверяю вас, что, если эти мексиканцы не помогут нам, мы не поймаем ни одного мула.

Видя, что все смотрят на него, майор вдруг выпрямился в стременах и, весь надувшись храбростью и чувством собственного достоинства, заявил, что в таком случае он поедет сам. Затем, приказав «доку» следовать за собою, дал Геркулесу шпоры и пустился галопом.

Хуже этого ничего нельзя было придумать. Никто в отряде не внушал пастухам такого ужаса, как майор, и, видя, что это пугало приближается, они снова пустились наутек. Я изо всех сил закричал:

– Alto! Somos arnigos! (Стой! Свои!) Но не успели отзвучать эти слова, как мексиканцы отчаянно пришпорили своих мустангов и помчались к коралю с такой быстротой, словно я угрожал их жизни. Майор гнался за ними во весь опор, а «док» кое-как поспевал сзади; из корзинки, которую он вез на руке, посыпались бутылки и закуски… К счастью, гостеприимство дона Косме заранее вознаградило майора за эту потерю.

Проскакав около полумили, Геркулес стал заметно настигать мустанга, между тем как «док» столь же заметно отставал от него. Но в тот момент, когда мексиканцы находились в каких-нибудь двухстах ярдах от ранчо, а майор – в ста ярдах от мексиканцев, он вдруг резко натянул поводья и, повернув Геркулеса, во весь опор помчался назад, ежесекундно оглядываясь через плечо на частокол.

А пастухи, вместо того чтобы въехать в кораль и остановиться там, пересекли весь луг и скрылись в лесу.

– Что это случилось с Блоссомом? – сказал Клейли. – Ведь он совсем уже нагонял их! Должно быть, старый трус опять чего-нибудь испугался…

Глава XVIII. СТЫЧКА С ГВЕРИЛЬЯСАМИ

– Что такое, майор? В чем дело? – спросил я, когда майор подскакал к нам, фыркая словно дельфин.

– В чем дело? – повторил он, энергично выругавшись. – Хорошее дело, нечего сказать! Вы что же, хотели, чтобы я прямо так и поскакал в крепость?

– Крепость? – в изумлении откликнулся я. – Что вы хотите сказать, майор?

– Хочу сказать – крепость, и больше ничего. Там у них эстакада в три метра вышиной, и имейте в виду, что она набита битком.

– Да чем набита?

– Тем и набита – неприятелями, этими самыми ранчеро. Я видел, как они глядели на меня из-за частокола, не меньше двенадцати медных рож! Подскачи я еще на десять шагов, они бы продырявили меня, как решето.

– Помилуйте, майор, ведь это просто мирные ранчеро! Обыкновенные пастухи, и больше ничего!

– Пастухи! Говорю вам, капитан, эти двое, что удирали, – оба с саблями. Пари держу, они нарочно заманивали нас к эстакаде!

– Ну, что ж, майор, – отвечал я, – теперь они отъехали от эстакады достаточно далеко, а раз их нет, то самое лучшее, что мы можем сделать, – это осмотреть вашу крепость. Надо выяснить, не удастся ли нам загнать в нее мулов, потому что иначе придется возвращаться в лагерь с пустыми руками.

С этими словами я повел отряд вперед. Майор, конечно, замыкал колонну.

Вскоре мы достигли грозной эстакады, которая оказалась самым обыкновенным коралем, какие имеются в испанской Америке при всех крупных гасиендах. На углу частокола находился сарай из жердей, крытый пальмовыми листьями. В нем хранились лассо, седла и прочее добро пастухов; в дверях стоял единственный человек, которого мы нашли на месте, дряхлый старик – самбо. Это его курчавая голова, выглядывавшая из-за частокола, показалась испуганному воображению майора целой дюжиной врагов!..

Осмотрев кораль, я нашел его вполне подходящим для наших целей. Вся трудность заключалась в том, чтобы загнать в него мулов. Широко открыв ворота, мы приступили к этому делу. Мулы спокойно паслись на расстоянии примерно километра от кораля.

Отведя роту за стадо, я развернул ее полукругом, и по моему знаку солдаты стали постепенно стягиваться к загородке, гоня перед собою скот.

Сначала мы приступили к этому новому для нас занятию не совсем ловко, но в конце концов все наладилось. Подгоняя мулов камнями, кусками сухого навоза и гиканьем, мы заставили их двинуться, куда следовало.

Майор, его «док» и Маленький Джек – единственные наши верховые – очень помогли нам в этой работе. Особенно полезен был Джек, страшно обрадовавшийся новому занятию и все время носившийся на своем Твидгете из конца в конец.

По мере того как стадо приближалось к загородке, крайние пункты нашей цепи постепенно сближались, замыкаясь у кораля.

Мулы были всего шагах в пятидесяти от входа, а солдаты следовали за ними в двухстах метрах, когда наше внимание отвлек конский топот.

Резкий, короткий звук кавалерийского рожка пронесся по долине, а за ним раздался дикий боевой клич. Казалось, отряд индейских воинов мчался по тропе войны.

Мы оглянулись и с изумлением увидели целую лавину всадников, вылетевшую из леса и несшуюся на нас во весь опор…

Мне довольно было одного взгляда, чтобы узнать в них гверильясов. Живописный костюм, своеобразное оружие, цветные флажки на пиках – ошибка была невозможна.

Мы остановились. Громкий крик пронесся по нашей растянутой линии.

Я дал знак трубачу, и он протрубил сигнал «смыкайся на середину».

Полукруг солдат кинулся вперед и сплотился у частокола. Мулы, перепуганные таким внезапным напором, тоже побежали и, сгрудившись в воротах, загородили вход.

Гверильясы неслись на нас, наклонив пики и дико крича:

– Andela! Andela! Mueran los Jankee! (Вперед! Вперед! Смерть янки!) Передовые солдаты уже настигли мулов и стали погонять их штыками. Тогда животные принялись отчаянно брыкаться, создавая новую опасность с фронта.

– Кругом! – скомандовал я. – Пли!

Нестройный, но меткий залп выбил из седла пять-шесть всадников и на секунду разбил фронт атакующих, но прежде, чем мой отряд успел вновь зарядить ружья, гверильясы, перескакивая через трупы товарищей, снова кинулись на нас с криками мести. Десяток самых храбрых уже подскакал к нам на мушкетный выстрел.

Эти передовые на скаку стреляли в нас из мушкетов и пистолетов.

Положение было критическое. Мулы все еще загораживали вход, не давая солдатам скрыться за частоколом. Заряжать ружья было некогда, и через несколько секунд все отставшие солдаты должны были попасть на пики гверильясов.

Я схватил слугу майора за руку, стащил его с коня и, вскочив в седло, бросился к нашему тылу, навстречу гверильясам. Вокруг моего коня сплотилось пять-шесть храбрейших наших солдат, в том числе Линкольн, Чэйн и француз Рауль. Они решились первыми принять на свои короткие штыки кавалерийскую атаку. Ружья у всех нас были не заряжены.

В этот момент я увидел одного из наших солдат, храброго, но неповоротливого немца, отставшего от товарищей шагов на двадцать. Напрасно силился он догнать своих. Двое гверильясов кинулись на него, наклонив пики. Я поскакал к нему на выручку, но пика мексиканца уже ударила его в голову и расколола ее, как орех. Наконечник и кровавый флажок прошли череп насквозь и высунулись с другой стороны. Пика подняла тело солдата на воздух.

Гверильяс не удержал в руках пику и выронил ее; не успел он схватить другую, как шпага Гвадалупе Виктории пронзила ему сердце.

Его товарищ с яростным криком бросился на меня. Я еще не успел вытащить оружие из тела убитого врага и был беззащитен. Конец копья отстоял всего на три фута от моей груди, когда позади меня раздался выстрел. Руки всадника дрогнули, его длинное копье завертелось в воздухе, и сам он свалился на седло.

– Отлично, Джек! Молодец мальчишка! Кто научил тебя этой штуке? Хуррей, Хуп! – и Линкольн, заглушая шум битвы, прокричал индейский боевой клич.

В этот момент ко мне галопом подскакал новый гверильяс на великолепном черном мустанге. В отличие от своих товарищей, этот человек был вооружен не пикой, а саблей, которой он, очевидно, владел очень ловко. Во весь опор несся он на меня, и злобная улыбка обнажала его белые зубы.

– А, капитан! – закричал он по-французски. – Вы все еще живы? Я думал, что покончил с вами еще на Лобосе. Ну, что ж, к счастью, еще не поздно!..

И я узнал дезертира Дюброска.

– Негодяй! – закричал я. Бешенство душило меня, и другого слова я бы не мог произнести.

Мы сшиблись на всем скаку, но конь мой, не приученный к боям, не выстоял, и мне удалось лишь отбить саблю врага, который проскакал мимо меня. Тогда мы повернули коней и, пылая яростью, снова помчались друг на друга, но мой конь опять испугался сверкающей сабли Дюброска и взял в сторону. Прежде чем я успел повернуть его, он унес меня к самому частоколу, а когда я наконец повернулся и увидел Дюброска, – нас уже разделяло несколько мулов…

Эти мулы убежали от ворот кораля и выскочили в открытое поле. Мы пробирались друг к другу, горя местью, но пули моих солдат уже засвистели из-за частокола, и Дюброск с угрожающим жестом повернул коня и поскакал за своими товарищами. Скрежеща зубами от ярости и сознания неудачи, они выехали из-под обстрела и сгруппировались на лугу.

Глава XIX. В КОРАЛЕ

Вся стычка не заняла и двух минут. Таковы обычно и бывают атаки мексиканской кавалерии: налет, дикий крик, с полдюжины пустых седел – и поспешное отступление.

Как только мы заняли надежную позицию за частоколом и пули наших вновь заряженных ружей засвистали вокруг всадников, они сейчас же отступили. Один Дюброск с обычной своей дерзкой смелостью галопировал почти у самого частокола и, только убедившись, что он совершенно один и зря подставляется под выстрелы, повернул наконец вслед за мексиканцами. Теперь вся кавалькада уже выехала из полосы обстрела. Мексиканцы собирались кучками вокруг раненых товарищей или с яростными криками носились взад и вперед по лугу.

Я въехал в кораль, где уже укрылись за частоколом почти все наши солдаты. Маленький Джек, сидя на своем Твидгете, заряжал карабин и притворялся, что не обращает никакого внимания на сыпавшиеся со всех сторон похвалы. Однако, когда ему сделал комплимент сам Линкольн, мальчик не выдержал, и на лице его появилась гордая улыбка.

– Спасибо, Джек! – сказал я, проезжая мимо него. – Я вижу, ты не напрасно носишь карабин…

Джек молчал и, казалось, погрузился в изучение ружейного затвора.

Линкольн получил в схватке царапину копьем и теперь отчаянно ругался, обещаясь отомстить за нее. Он мог, пожалуй, считать это уже сделанным, так как успел проткнуть своему противнику руку штыком, и мексиканец уехал с поля битвы одноруким. Но Линкольн не удовлетворился: войдя в кораль, он злобно оглянулся назад и, грозя кулаком, проговорил:

– У, вонючка поганая! Я тебя не забыл. Погоди, мы еще рассчитаемся!..

Несколько человек, в том числе и пруссак Гравениц, тоже были ранены. Убит был лишь один немец. Он все еще лежал на лугу, и длинное древко копья торчало из его черепа… Не далее, как в десяти шагах покоился в своем пестром и живописном костюме его убийца.

Один из гверильясов, падая на землю, запутался ногой в лассо, висевшем у него на седле, и теперь обезумевший мустанг волочил его по прерии. При каждом повороте коня мягкое, словно бескостное тело далеко отскакивало в сторону и валялось там неподвижно, пока лассо, вновь натянувшись, не швыряло его на другое место…

Несколько гверильясов бросились в погоню за конем, а другая группка, пришпоривая своих мустангов, неслась за наш кораль. Взглянув в том направлении, мы увидели высокого рыжего жеребца под пустым седлом, который во весь опор мчался по лугу. С первого же взгляда мы узнали в этом жеребце Геркулеса.

– Ах, черт возьми! Майор…

– Сидит где-нибудь, – отвечал Клейли. – Уж, верно, целехонек. Но куда же, к черту, он запропастился? Конечно, он не выведен из строя и не лежит на лугу, а то мы бы разглядели его тело и за десять километров… Ха-ха-ха! Вон, взгляните!..

И Клейли, держась за бока от хохота, взглядом показал на угол частокола.

Как ни ужасно было все, что мы только что пережили, мне еле удалось удержаться от смеха. Зацепившись поясом за высокий кол, майор висел в воздухе, отчаянно барахтаясь руками и ногами. Туго натянутый его тяжестью пояс впился в тело, разделив его на два больших шара. Лицо майора налилось кровью и было искажено страхом. Он громко звал на помощь, и солдаты уже бежали к нему, но он выворачивал шею, пытаясь заглянуть за частокол, ибо больше всего на свете боялся тех, кто находился «по ту сторону баррикады».

Дело в том, что майор при первом же приближении неприятеля поскакал за кораль и, не находя там входа, встал Геркулесу на спину, чтобы осторожно перелезть через частокол, но, увидев нескольких гверильясов, он бросил поводья и попытался перескочить в кораль.

Зацепившись поясом за острый кол, он беспомощно повис на заборе, причем у него осталось впечатление, что в тылу у него мексиканцы. Но вот его наконец сняли с кола, и он пошел по коралю, изрыгая потоки самой отборной ругани…

Мы все напряженно следили за Геркулесом. Всадники были всего метрах в пятидесяти от него и продолжали наседать, раскручивая над собою лассо. По всей видимости, майору не придется красоваться на своем коне.

Подскакав к опушке. Геркулес вдруг остановился, задрал голову кверху и громко заржал. Преследователи бросили лассо. Два из них, скользнув по голове коня, охватили его за шею.

Тогда могучий конь, как бы понимая необходимость отчаянного усилия, опустил голову к самой земле и помчался во весь опор.

Арканы натянулись струной и лопнули, как нитки; мустанги чуть не упали, а Геркулес несся по прерии, далеко оставив за собой преследователей, и длинные обрывки лассо неслись за ним по воздуху, как вымпела…

Теперь он скакал прямо на кораль. Несколько солдат подбежало к частоколу, чтобы схватить его за узду, когда он прибежит, но Геркулес, завидев в ограде старого друга – коня «дока», громко заржал и, напрягши в отчаянном усилии все свои мускулы, перескочил к нам через забор.

Крик торжества пронесся по коралю.

– Двухмесячное жалованье за вашего коня, майор! – воскликнул Клейли.

– Вот конь – так конь: на вес золота стоит заплатить! – кричал Чэйн.

Со всех сторон на Геркулеса сыпались похвалы.

А его преследователи, не смея приблизиться к частоколу, с сердитыми жестами отъехали обратно к своим товарищам.

Глава XX. ЗА ПОМОЩЬЮ

Я размышлял о нашем положении, которое казалось чрезвычайно серьезным. Мы сидели за частоколом в открытом поле, в десяти милях от лагеря, и не имели ни малейшей возможности пробиться. Я знал, что противники наши не осмелятся подскакать на выстрел, так что обороняться было не трудно. Но как же выбраться из кораля? Как миновать открытое место? Пятьдесят пехотинцев против двухсот вооруженных пиками кавалеристов – и ни одного кустика, за которым солдат мог бы хоть как-нибудь прикрыться от длинного копья и подкованных железных копыт!..

От ближайшего холма нас отделяли километра два, а от него до опушки леса

– столько же. Если бы нам удалось отчаянным напором пробиться на это возвышение, то дойти до леса мы, безусловно, могли, на холме же неприятель имел полную возможность окружить нас со всех сторон и окончательно отрезать. Сейчас гверильясы стояли примерно в четырехстах метрах от кораля. Они были, видимо, уверены, что поймали нас в западню; многие из них спешились и стреножили своих мустангов арканами. Было ясно, что они решились взять нас измором.

В довершение несчастья оказалось, что в корале не было ни капли воды. День стоял жаркий, и после боя всем так захотелось пить, что манерки наши немедленно опустели.

Взвешивая в уме всю опасность положения, я увидел Линкольна, который приблизился ко мне.

– В чем дело, сержант? – спросил я.

– Разрешите, капитан, взять двух-трех ребят и сходить за немцем. Мы доберемся до него раньше этих разбойников.

– Конечно. Но ведь это очень опасно. Труп лежит довольно далеко от частокола.

– Ну, не думаю, чтобы эти молодцы сунулись, – они и так довольно получили. Мы побежим быстро, а ребята могут прикрыть нас огнем.

– Что же, отлично. Ступайте!

Линкольн вернулся к роте и, выбрав четырех самых энергичных и смелых солдат, пошел вместе с ними к выходу.

Я приказал всем прочим собраться у частокола и в случае нападения прикрыть своих огнем. Однако нападения не последовало, Когда Линкольн с товарищами побежал к трупу, мексиканцы зашевелились, но, видя, что помешать смельчакам они все равно не могут, благоразумно предпочли не соваться под наши пули.

Тело немца было принесено в кораль и погребено со всеми воинскими почестями, хотя все мы понимали, что не пройдет и нескольких часов, как его выроют из могилы и бросят на растерзание коршунам. Но с кем из нас не могло через час-другой случиться то же самое?..

– Джентльмены! – сказал я, собрав офицеров. – Кто из вас может предложить какой-нибудь способ, чтобы вырваться отсюда?

– Наш единственный шанс – принять их здесь, – отвечал Клейли. – Четверо на одного…

– Других возможностей нет, капитан! – поддержал его Окс и покачал головой.

– Но они вовсе не собираются драться с нами. Они хотят взять нас измором. Поглядите, они треножат коней. Ведь если мы попробуем вылезть из-за частокола, они с легкостью перехватят нас.

– А не могли бы мы построиться в каре и таким образом перейти поле?

– Что за каре из пятидесяти человек? Да еще против двухсот кавалеристов с пиками и лассо! Они сметут нас первым же натиском. Единственная наша надежда

– продержаться, пока в лагере не обеспокоятся и не пошлют отряд на выручку.

– А почему бы нам не послать за этим отрядом? – спросил майор. У него никто, в сущности, не спрашивал совета, но опасность удвоила его умственные способности. – Почему бы не послать за двумя-тремя полками?

– Кого же вы пошлете, майор? – возразил Клейли, которому это предложение показалось просто смешным. – Разве у вас в кармане спрятан почтовый голубь?

– Как кого?! Да мой Геркулес зайца обгоняет на бегу! Посадите на него кого-нибудь из ребят, и я вам ручаюсь, что он через час будет в лагере.

– Вы совершенно правы, майор! – сказал я. – Благодарю вас за совет. Только бы он добрался до лесу!.. Ужасно противно, но это наш единственный шанс!

Последнюю фразу я пробормотал про себя.

– Что ж здесь противного, капитан? – осведомился майор, который подслушал мою воркотню.

– Вы все равно не поймете моих соображений, майор…

Я думал о том, как стыдно попасться в ловушку, да еще при первой же самостоятельной вылазке из лагеря.

– Кто согласен отвезти письмо в лагерь? – крикнул я солдатам.

Человек двадцать сразу выскочило вперед.

– А кто из вас хорошо запомнил дорогу? Ведь придется скакать галопом.

Француз Рауль выступил еще на один шаг и взял под козырек.

– Я, капитан, знаю дорогу короче – на Мата-Кордера.

– Ах, так! Вы знаете местность? Ну, вы и поедете.

Я вспомнил, что этот человек поступил в наш отряд на Сакрифисиосе, сейчас же после десанта. Он жил в этих местах еще до нашей высадки и отлично знал их.

– А верхом вы хорошо ездите? – спросил я.

– Я пять лет служил в кавалерии…

– Отлично! Но надеетесь ли вы проскочить мимо них? Ведь они стоят почти на вашем пути.

– Да ведь я, капитан, поеду не в ту сторону, откуда мы вышли на луг. Мне надо будет взять влево от этого холмика…

– Это, конечно, дает вам лишний козырь. Но смотрите, не останавливайтесь ни на секунду, а то они непременно перехватят вас!..

– Ну, с этим рыжим жеребцом я их не боюсь, капитан!

– Ружье оставьте здесь. Возьмите мои пистолеты. Ах, нет, в кобурах на седле уже есть пистолеты. Посмотрите, заряжены ли они. Шпоры… так! Эту тяжелую штуку снимите с седла. Плащ тоже бросьте: никакого лишнего груза вам не надо. Когда подъедете к лагерю, оставьте коня в чапаррале. А вот это передайте полковнику К.

И я написал на клочке бумаги:

«Дорогой полковник! Двухсот человек будет довольно. Нельзя ли собрать их незаметно? Если можно, то все будет хорошо, а если кто-нибудь узнает…

Ваш Г. Г.»

Передавая бумажку Раулю, я прошептал ему на ухо:

– Полковнику К. в собственные руки. Частным образом, Рауль. Понимаете? Частным образом…

Полковник К. был мой друг, и я знал, что он не откажется послать отряд на выручку, не разглашая подробностей.

– Понимаю, капитан!

– Ну, так живо! Садитесь и гоните.

Француз ловко вскочил в седло и, пришпорив коня, вылетел стрелою из ворот.

Первые метров триста он летел прямо на гверильясов, которые стояли, опершись на седла, или валялись на травке. Видя, что к ним приближается одинокий всадник, лишь немногие из них сдвинулись с места. Они думали, что это наш парламентер едет договариваться об условиях сдачи.

И вдруг француз резко свернул с пути и помчался по кривой, огибая врага.

Только теперь мексиканцы поняли хитрость и с криком вскочили в седла. Некоторые стали стрелять из мушкетов, другие, раскручивая лассо, бросились в погоню. А в это время Рауль уже повернул Геркулеса к высокой роще, где начиналась тропинка. Все дело было в том, чтобы добраться до леса: среди деревьев лассо преследователей были безопасны.

Мы, затаив дыхание, следили за скачкой. От ее исхода зависела наша жизнь. Нас отделяла от Рауля целая толпа гверильясов, так что мы видели лишь его зеленую куртку да рыжий круп Геркулеса. Потом мы заметили, как над головой Рауля завертелись лассо, услышали выстрелы… Один раз нам даже показалось, что товарищ наш вылетел из седла. Но в следующую секунду мы вновь увидели его живым и здоровым – он огибал рощицу, стоявшую среди луга. Потом он опять исчез из глаз… Наступила минута ужасного, напряженного ожидания: холм заслонял от нас и преследователей и преследуемого. Все взгляды устремлялись к той точке, где исчез наш всадник. Но вот Линкольн, взобравшийся на крышу ранчо, закричал:

– Он цел, капитан! Мексиканцы возвращаются без него!

Линкольн был прав. Не прошло и минуты, как гверильясы с самым разочарованным видом медленно вернулись из-за холма.

Глава XXI. ДАЛЬНОБОЙНОЕ РУЖЬЕ

Бегство Рауля и Геркулеса произвело на неприятеля почти магическое действие. Его неподвижность исчезла бесследно. Лагерь гверильясов зашевелился и зажужжал, как осиное гнездо. Всадники скакали по равнине во все стороны и завывали, как индейцы на тропе войны.

Я думал, что они окружат кораль, но они этого не сделали. Они знали, что убежать мы не можем, но теперь поняли и то, что продержать нас в осаде три дня и заморить голодом и жаждой не удастся. Вместо трех дней у неприятеля было теперь не больше трех часов. Чтобы доскакать до лагеря, Раулю требовалось не больше часа, а еще через два часа нам на выручку подоспеет пехотный или кавалерийский отряд.

В ту сторону, куда скрылся Рауль, поскакал патруль разведчиков, а все прочие бросились в лес по другую сторону луга. Все это было проделано с огромной быстротой…

Мы с Клейли взлезли на крышу ранчо, чтобы оттуда проследить движения врага и, если возможно, проникнуть в его намерения. Несколько времени мы стояли молча и вглядывались в маневры гверильясов. Возбужденные бегством Рауля, они скакали взад и вперед по лугу.

– Великолепно! – воскликнул лейтенант, восхищенный прекрасной посадкой и кавалерийскими достоинствами врагов. – Все эти молодцы, капитан, так и просятся…

– А? Что там такое?.. – вдруг закричал он, поворачиваясь и показывая на лес.

Я оглянулся. В том месте, где из-за деревьев выходила дорога на Меделлин, стояло облако пыли, Казалось, что его поднимал небольшой отряд. Солнце как раз садилось, а облачко пыли было от нас на западе, и сквозь его золотистый туман я смутно различал неизвестный блестящий предмет. Гверильясы натянули поводья и, оставив коней, жадно глядели в ту же сторону, что и мы.

Ветерок отнес пыль в сторону, и я заметил десять—двенадцать силуэтов вокруг какого-то крупного предмета, сверкавшего под солнечными лучами, как золото. В то же время гверильясы разразились угрожающими криками.

– Cenobio! Cenobio! Los canones! (Сенобио, Сенобио! Пушки!) – расслышал я.

Клейли вопросительно взглянул на меня.

– Совершенно верно, Клейли! Честное слово, придется понюхать и это…

– Что они там кричат?

– Глядите сами… Ну?

– Медное орудие, черт меня побери!.. Шестифунтовая каронада!

– Мы имеем дело с гверильей, Сенобио, а это настоящая маленькая армия. Теперь нам не поможет ни частокол, ни холм.

– Что же нам делать? – спросил лейтенант.

– Умереть с оружием в руках. Без боя мы не сдадимся, чем скорее наступит развязка, тем лучше.

Я соскочил с крыши и велел трубачу играть сбор.

Звонкие ноты рожка прорезали воздух, и солдаты собрались передо мной.

– Храбрые товарищи! – закричал я. – У врагов есть крупное преимущество. Они привезли пушку, и боюсь, что этот частокол окажется довольно слабым прикрытием. Если нас будут выбивать отсюда, давайте отстаивать наш кораль до последнего дыхания. А если нас разобьют то помните: каждый должен драться, пока его не убьют!..

Решительное «ура» было ответом на эту краткую речь.

– Но сначала мы еще посмотрим, каково они стреляют, – продолжал я. – Пушка у них легкая, и всех нас сразу не перебьет. При выстрелах сейчас же ложитесь! Кто лежит на земле ничком, того труднее ранить. Может быть, мы и продержимся, пока наши придут на выручку. Во всяком случае, попытаться надо…

Новое «ура» прокатилось по фронту.

– Это ужасно, капитан! – прошептал майор.

– Что тут ужасного? – спросил я. Этот трус внушал мне величайшее презрение.

– Ах, это… эта история… это такая…

– Майор! Вспомните, что вы солдат!..

– Помню! Дурак я, что не подал в отставку перед тем, как началась эта проклятая война! Ведь собирался…

– Ну, не бойтесь, – сказал я, невольно улыбаясь откровенности майора. – Через месяц вы будете пить вино в Хьюлетте. Вот, спрячьтесь за это бревно. Это единственное безопасное место во всем корале.

– Вы думаете, капитан, оно действительно выдержит снаряд?

– Хоть из тяжелого орудия. Ну, ребята, держитесь! Готовьтесь к бою!

Мексиканцы подвезли свою шестифунтовую пушку на пятьсот ярдов от частокола, и группа артиллеристов неторопливо устанавливала ее на лафет.

В это время я снова услышал голос майора.

– Боже мой, капитан! Зачем вы подпускаете их так близко?

– А как мне их не пустить? – удивился я.

– Да мое ружье бьет гораздо дальше. Я думаю, их можно бы отогнать.

– Вы бредите, майор, – отвечал я. – Пуля не долетит до них на двести метров. Вот если бы они действительно подошли на выстрел, мы бы им показали!..

– Да уверяю вас, капитан, мое ружье бьет вдвое дальше!

Я взглянул на майора. Мне казалось, что он совсем сошел с ума.

– Говорю вам, у меня игольчатое ружье, оно бьет на восемьдесят шагов.

– Быть не может! – воскликнул я, срываясь с места. Теперь я вспомнил о странной штуке, которую велел Раулю снять с седла Геркулеса. – Да почему же вы не сказали мне раньше?!

И, оглянувшись кругом, я закричал солдатам:

– Где ружье майора Блоссома?

– Вот она, майорская флинта! – отозвался сержант Линкольн. – Но такой винтовки я никогда не видывал. Она скорее похожа на пушку-недомерок!

В самом деле, в руках у Линкольна было прусское игольчатое ружье, новое по тому времени изобретение, о котором я все же кое-что уже слыхал.

– Оно заряжено, майор? – спросил я, беря у Линкольна ружье.

– Заряжено.

– Можете вы попасть вон в того молодца? – спросил я, возвращая оружие охотнику.

– Если эта штука бьет так далеко, то могу.

– Оно бьет без промаха на тысячу метров! – завопил майор.

– А вы уверены в этом, майор? – спросил я.

– Безусловно, капитан! Я купил это ружье у самого изобретателя. Мы пробовали его в Вашингтоне. Оно заряжено конической пулей… Она доску пробивает в тысяче метрах.

– Отлично! Ну, сержант, цельтесь повернее: вы можете спасти нас всех.

Линкольн, расставив ноги для упора, выбрал в заборе кол, достигавший ему как раз по плечо. Затем он тщательно обтер приклад и, поместив тяжелое дуло на кол, медленно приложился.

– Вон того, со снарядом, сержант! – сказал я.

В это время один из артиллеристов нагибался к дулу орудия, держа в руках ядро. Линкольн спустил курок. Раздался выстрел. Артиллерист вскинул руками и полетел вверх тормашками…

Гром выстрела разнесся по всему лугу. Крик изумления вырвался у гверильясов, и в ту же секунду наш кораль загремел радостным «ура».

– Ловко! – кричали солдаты.

Линкольн в одну минуту обтер и снова зарядил ружье.

– Теперь, сержант, вон того – с пальником!

Пока охотник заряжал ружье, артиллеристы несколько оправились от изумления и вкатили в пушку заряд картечи.

У казенной части орудия стоял высокий артиллерист с пальником и трубкой. Он только ждал команды: «Огонь!»

Но этой команды он не дождался… Линкольн спустил курок. Руки артиллериста резко дернулись, и дымящийся фитиль, выскользнув из его пальцев, отлетел в сторону.

Сам артиллерист повернулся кругом и, пройдя два-три шага, свалился на руки товарищей.

– А теперь, капитан, разрешите снять вон ту вонючку!

– Какую вонючку, сержант?

– А вон того поганца на вороном коньке…

Я взглянул и узнал коня и фигуру Дюброска.

– Конечно! – сказал я, и тут же мне стало как-то неловко на сердце.

Но не успел еще Линкольн зарядить ружье, как один из мексиканцев, по-видимому, начальник, схватил лежавший на земле фитиль и, подбежав к орудию, приложил его к затравке.

– Ложись! – закричал я.

Ядро с треском пробило тонкий частокол и, просвистел мимо нас, ударило в бок одного мула. Несчастное животное с вырванным бедром отчаянно задергалось и упало…

Другие мулы забегали по загородке, а потом сбились в один угол и остановились там, дрожа и припадая на задние ноги. Гверильясы разразились восторженным криком.

Дюброск, сидя на своем великолепном мустанге, глядел прямо на кораль, стараясь угадать результат выстрела.

– Эх, если б я мог достать его из своего ружья! – пробормотал Линкольн, наводя непривычное ружье майора.

Раздался выстрел; вороной конь прянул назад, встал на дыбы и свалился на спину, придавив седока…

– Промазал по вонючке! – заскрипел зубами Линкольн, увидя, что всадник выкарабкивается из-под раненого коня.

Поднявшись на ноги, Дюброск выскочил вперед и вызывающе погрозил нам кулаком…

Гверильясы поскакали назад; артиллеристы поставили пушку на передки, отвезли еще метров на триста и там принялись снова устанавливать на лафет.

Второй снаряд пробил частокол и, ударив в солдата, уложил его на месте.

– Бейте только по артиллеристам, сержант! Прочих нам бояться нечего.

Линкольн снова спустил курок. Пуля ударилась в землю перед самым жерлом орудия, но рикошетом попала в одного из канониров и, очевидно, тяжело ранила его, так как товарищи унесли его на руках.

Мексиканцы, перепуганные невиданной дальнобойностью нашей стрельбы, отвезли пушку еще метров на двести.

Третье ядро рикошетом попало в толстое бревно, за которым прятался майор, но только перепугало его своим ударом в дерево. Линкольн выстрелил еще раз.

На этот раз он не задел никого, и радостный крик гверильясов показал нам, что они почувствовали себя в безопасности.

И еще раз выстрелило игольчатое ружье, но опять безрезультатно.

– Не доносит, капитан! – сказал Линкольн, неохотно опуская приклад на землю.

– Попробуйте еще разок! Если опять не удастся, то побережем патроны к приступу. Цельтесь выше!

Но и третий выстрел пропал даром.

– Jankees bobos! Mal adelante! (Дураки янки! Немного подальше!) – донесся до нас голос какого-то мексиканца.

Новый снаряд вышиб ружье из рук одного солдата и разнес вдребезги сухой кол.

– Дайте-ка мне ружье, сержант! – сказал я. – Тут целый километр, но эта дрянь лупит нас, словно в десяти шагах. Я хочу попробовать.

И я выстрелил. Но пуля опять не долетела до неприятеля, по крайней мере, шагов на пятьдесят…

– Да, мы слишком много ждали. Это вам не двадцатичетырехфунтовое орудие… Майор, завидую двум вашим вещам – ружью и коню.

– Это Геркулесу?

– Конечно.

– Боже мой, капитан! С ружьем можете делать все, что вам угодно, а если только нам удастся улизнуть от этих чертей, то Геркулес будет…

В этот момент гверильясы опять разразились криками.

– La metralla! La metralla! (Гаубица!) – расслышал я.

Я бросился на крышу и оглядел равнину. Так и есть!.. Несколько мулов галопом вывозили из леса гаубицу. Орудие было достаточно тяжелое, чтобы разнести наш частокол в щепы.

Я с отчаянием оглянулся на товарищей. На секунду мой взгляд задержался на стаде мулов, сбившихся в углу кораля. Внезапная мысль поразила меня. Почему бы нам не сесть на них и не ускакать? Мулов нам вполне хватило бы, а уздечек и веревок в ранчо было сколько угодно. Я сейчас же соскочил с крыши и стал раздавать приказания.

– Скорее скорее! Да не шуметь! – кричал я. Солдаты поспешно уздали мулов.

Через пять минут все солдаты уже держали в поводу по мулу. Ружья они перекинули на ремнях через плечо.

Майор в полной боевой готовности стоял при коне.

– Ну, храбрые товарищи, – закричал я во весь голос, – теперь нам придется превратиться в кавалеристов на мексиканский манер. – Солдаты засмеялись. – Надо только попасть в лес, а дальше мы отступать не будем. По команде: «Садись!» – вскакивайте на мулов и скачите за лейтенантом Клейли! Я поеду сзади, не останавливайтесь для стрельбы! Гоните вовсю! Если кто упадет, пусть его подхватит сосед. Га! Ранило кого-нибудь?

В этот момент просвистело ядро.

– Пустяки, царапина, – ответили мне.

– Ну, все готовы? Лейтенант Клейли! Видите вон ту высокую рощу? Скачите прямо на нее. Открывай ворота! Садись!

В ту же минуту солдаты вскочили на мулов, и Клейли, сидевший на муле-вожаке, вылетел из кораля, а за ним кинулось и все стадо. Многие мулы брыкались и лягались, но все как один бежали за бубенчиком, звеневшим на шее у вожака.

Когда наша странная кавалькада выскочила из ворот, гверильясы подняли дикий крик. Было ясно, что они и не подозревали возможности такого маневра. С воем и гиканьем кинулись они к седлам и помчались в погоню. Гаубицу сейчас же повернули и пустили нам вслед ядро, но артиллерист второпях взял слишком высоко и снаряд просвистал над нашими головами, не причинив никому вреда.

Мустанги гверильясов были не чета нашим мулам, и расстояние между нами быстро сокращалось.

Я с десятью—двенадцатью храбрейшими и лучшими солдатами прикрывал тыл. Мы собирались встретить погоню залпом, а если кто из передовых свалится, то подобрать его. В самом деле, ни одно животное не может биться и поддавать крупом так отчаянно, как мексиканский мул. Мы еще не подъехали к роще и на пятьсот ярдов, как один из наших ирландцев свалился на траву.

Наш арьергард задержался, чтоб подобрать его. Чэйн посадил упавшего перед собою. Однако эта задержка едва не оказалась для нас роковой. Преследователи были в каких-нибудь ста метрах от нас и на скаку стреляли из мушкетов и пистолетов, хотя, впрочем, ни в кого не попадали. Многие из наших солдат поворачивались в седлах и оглядывались назад. Другие хватались за ружья и кое-как отстреливались, не целясь. Я видел, как два или три гверильяса вылетели из седел. Но их товарищи с криком наседали ближе и ближе. Длинные лассо уже начинали свистеть вокруг нас. Скользкая петля охватила мои плечи. Я быстро вытянул руки в стороны, чтобы она соскочила, но лассо резким рывком стянуло мне шею. Я вцепился обеими руками в жесткий ремень и изо всей силы стал растягивать его. Напрасно!..

Почувствовав, что я выпустил поводья, мой мул присел с коварным намерением сбросить меня со спины. Попытка его увенчалась полным успехом: через мгновение я взлетел на воздух и со всего маху треснулся оземь…

Я чувствовал, что меня волочат по земле. Напрасно цеплялся я за траву: она вырывалась с корнем и оставалась у меня в руках. Кругом шла отчаянная свалка. Раздавались дикие крики и ружейные выстрелы. Я задыхался.

Что-то светлое блеснуло у меня перед глазами. Крепкая, грубая рука схватила меня, подняла на воздух и жестоко встряхнула. Казалось, я попал в руки к великану….

Что-то больно оцарапало мне щеку. Я услышал шорох деревьев. Сучья ломались с треском, листья хлестали меня. Потом сверкнул огонь, еще раз сверкнул огонь, затрещали ружья, и при вспышках выстрелов меня снова с силой швырнули на землю.

Глава XXII. ВЫРУЧКА

– Простите за грубое обращение, капитан! Надо было торопиться.

То был голос Линкольна.

– Ага, мы в лесу! Значит, все в порядке? – воскликнул я.

– Двое-трое раненых, но все легко. Чэйну проткнули бедро, но он ссадил этого молодца наповал. Дайте-ка я сниму у вас с шеи эту мерзкую штуку. Она вас чуть не задушила, капитан…

И Боб принялся распутывать петлю лассо: грубый ремень сыромятной кожи, длиною метра в два, все еще стягивал мне шею.

– А кто перерезал лассо? – спросил я.

– Да я же и перерезал этой самой вашей зубочисткой. Видите ли, капитан, вешать вас еще рано.

Благодаря охотника за свое спасение, я не мог не улыбнуться.

– А где же гверильясы? – спросил я, оглядываясь: в голове у меня было еще не совсем ясно.

– А вон они, держатся подальше, чтобы их нельзя было достать из майорского ружья. Вы только послушайте, как галдят!

Мексиканцы скакали по лугу взад и вперед, и оружие их сверкало под луной.

– За деревья, друзья! – закричал я, видя, что неприятель опять поставил гаубицу на лафет и собирается стрелять.

Через секунду железный дождь ударил по ветвям. Но солдаты уже успели попрятаться за деревья, и никто не пострадал.

Картечь убила лишь нескольких мулов.

Новый снаряд картечи обдал рощу, но опять безрезультатно.

Я уже собирался отступить глубже в лес и пошел было вперед на разведку, когда взгляд мой задержался на чем-то до крайности странном: то было тело очень крупного человека, лежавшее ничком. Голова его пряталась в корнях толстого дерева, руки напряженно вытягивались по швам, ноги тоже были вытянуты во всю длину. Впечатление было такое, словно человек стоял на вытяжку да так и свалился носом в землю. В этом теле я сразу узнал майора и принял его за убитого.

– Ах, черт возьми! Поглядите, Клейли! – закричал я. – Беднягу Блоссома убили.

– Повесьте меня, если меня убили! – пробурчал Блоссом, словно ящерица, поднимая одну голову и не двигаясь ни одним членом. Клейли прыснул и расхохотался. Майор снова уткнулся лицом в землю: он знал, что каждую минуту можно было ожидать нового выстрела из гаубицы.

– Майор! – закричал Клейли. – У вас правое плечо выдается по меньшей мере на десять сантиметров.

– Знаю, – дрожащим голосом отвечал майор. – Провались это дерево! За ним и белку как следует не спрячешь! – И с этими словами он еще крепче прижался к земле, еще отчаяннее притиснул руки к бокам. Вся его поза была так забавна, что Клейли так и покатился. Но в этот момент мы снова услыхали вопль гверильясов.

– Что там еще? – закричал я, выбегая вперед и оглядывая луг.

– Эти дикие кошки собираются удирать, капитан! – сказал Линкольн, подходя. – Вон они уже поворачивают!

– Совершенно верно. Но в чем дело?

Непонятное возбуждение охватило мексиканцев. Патрули скакали к выступу леса, находившемуся примерно в полумиле, артиллеристы поставили гаубицу на передки и уже запрягали в нее мулов. И вдруг рожок заиграл отбой, и все гверильясы, пришпоривая коней, поскакали к дороге на Меделлин…

Громкий боевой клич донесся до меня с противоположной стороны луга, и, взглянув в том направлении, я увидел длинный фронт всадников, галопом выезжавших из леса. Клинки их сабель сверкали, как лента светляков, и я узнал тяжелый топот американской кавалерии. Радостное «ура» моих солдат привлекло внимание всадников, и предводитель драгун, видя, что гверильясов все равно не догонишь, повернул всю колонну направо и галопом поскакал к нам.

– Неужели это полковник Роули? – воскликнул я, узнав драгунского офицера.

– Но как же, черт меня побери, – кричал он, – как вы выбрались оттуда? Нам говорили, что вы попались в ловушку! Все ли вы живы?

– У нас двое убитых, – отвечал я.

– Я думал, что вас чуть ли не всех придется хоронить. А, вот и Клейли! С нами ваш приятель Твинг. Он там в тылу.

– А, Клейли, старый друг! – закричал, подъезжая, Твинг. – Ну что, все кости целы? Выпейте-ка глоточек, это вам полезно! Только не выпивайте все, оставьте глотнуть и Галлеру. Ну, как вам нравится?

– Великолепно, клянусь честью! – отвечал Клейли, отрываясь от майорской фляжки.

– А ну, капитан, попробуйте и вы!

– Благодарю вас, – отвечал я, жадно приникая к горлышку.

– А где же старый Блос? Убит? Ранен? Пропал без вести?

– Нет, майор, должно быть, где-нибудь близко и совершенно невредим.

И я послал за майором, который вскоре явился, пыхтя и ругаясь, как целая шайка разбойников.

– Здорово, Блос! – кричал Твинг, тряся ему руку.

– Ах, черт! Как я рад видеть вас, Твинг! – отвечал Блоссом, обеими руками охватывая крохотного майора. – Но куда же, к черту, запропастилась ваша фляжка?

Оказалось, что он уже успел обшарить приятеля.

– Куджо! Давай сюда фляжку! – закричал Твинг.

– Честное слово, Твинг, я чуть не задохнулся. Мы дрались целый день. Чертовская драка! Я гнался на своем Геркулесе за эскадроном этих прохвостов и чуть не разлетелся прямо в их осиное гнездо. Мы перебили кучу народа… Но Галлер расскажет вам все. Хороший малый этот Галлер, только очень уж он скор! Это просто огонь… Здорово, Геркулес! Очень рад видеть тебя, приятель! Попал-таки ты в переделку!

– Вспомните ваше обещание, майор! – сказал я.

– Я сделаю лучше, капитан! – отвечал майор, трепля Геркулеса по шее. – Я дам вам выбрать между Геркулесом и моим чудесным вороным. Право, Герк, мне было бы жаль расставаться с тобой, но я знаю, что вороной понравится капитану больше. Это самый красивый конь во всей армии. Я купил его у бедняги Риджли, которого убили при Монтере.

– Отлично, майор! – сказал я. – Я беру вороного. Мистер Клейли! Велите роте садиться на мулов и примите ее под команду. Вы вернетесь с полковником Роули в лагерь, а я заеду к старику испанцу!..

Последнюю фразу я произнес шепотом.

– Мы вернемся не раньше, как завтра в полдень, – продолжал я. – Смотрите же, никому не говорите, куда я поехал. Завтра в полдень я явлюсь на место.

– Но, капитан… – сказал Клейли.

– Что, Клейли?

– Вы свезете мой привет прелестной…

– Кому же? Говорите скорей!

– Конечно, Марии Светлой!

– О, с удовольствием!

– И передайте его самым лучшим вашим испанским языком.

– Можете быть покойны, – отвечал я, улыбаясь откровенности лейтенанта.

Уже собираясь уезжать, я вдруг подумал, что никто не мешает отправить мне роту под командой Окса, а Клейли взять с собой.

– Между прочим, Клейли, – сказал я, отведя молодого офицера в сторону, – я не знаю, почему бы вам не передать свой привет лично? Окс отлично может отвести роту обратно. Я возьму у Роули с полдюжины драгун.

– С величайшим удовольствием! – отвечал Клейли.

– Ну, так доставайте коня и едем.

Взяв с собой Линкольна, Рауля и шесть драгун, я попрощался с друзьями.

Они отправились в лагерь по дороге на Мата-Кордера, а я со своим маленьким отрядом двинулся по краю луга, а затем поднялся на холм, от которого начиналась тропинка к дому дона Косме.

Въехав на вершину, я обернулся и взглянул на поле недавней битвы.

Холодная полная луна освещала луг Ля-Вирхен. Трупов на траве не было.

Гверильясы захватили с собой своих раненых и убитых, а наши мертвецы спали под землей в уединенном корале; но я не мог не вообразить тощих волков, крадущихся к ограде, и койотов, разрывающих когтями свежие могилы.

Глава XXIII. КОКУЙО

Ночная поездка по пышному тропическому лесу, когда луна заливает светом крупную, блестящую листву, когда ветер затихает и длинные листья безжизненно склоняются долу, когда из темных зарослей, переплетенных лианами, тропинки выводят нас на светлые цветочные лужайки, – такая поездка настолько прекрасна, что мне хотелось бы, чтобы ради нее не надо было ездить в Южную Америку.

Да, романтика наших северных лесов, романтика, осеняющая узловатые сучья дуба, клена и ясеня, вздыхающая ветром в ветвях сикоморы, ползущая по толстым сваленным стволам, гнездящаяся в темной листве, парящая над крутыми обрывами и дремлющая на серых скалах, сверкающая алмазными сталактитами льда или скользящая по белым снегам, – эта романтика навевает далеко не те грезы, которые охватывают путника в тропическом лесу…

Все эти предметы, все эти эмблемы суровой природы скал и снега напоминают о мрачных страстях, заставляют думать о диких и кровавых сценах боя, о сражениях между дикарями, о рукопашных схватках, где противники не уступают в ярости диким лесным зверям. Невольно видишь перед собой ружье, томагавк и нож, в ушах отдаются вопли и страшное гиканье. Невольно грезишь о войне…

Но не такие мысли лезут в голову, когда едешь под благоуханными ветвями южноамериканского леса и, раздвигая шелковистую листву, топчешь тень великолепных пальм.

Яркие кокуйо, жуки-светляки, освещают путь сквозь темные заросли, соловьи приветствуют путника чудесным рокотом, нега разлита по тропическому лесу и навевает тихий сон – сон любви…

Таковы были наши чувства, когда мы с Клейли молча пробирались по лесной тропинке.

Мы вступили в темный лес, где протекала речка, и переехали ее в брод. Рауль двигался впереди, служа нам проводником. После долгого молчания Клейли вдруг обернулся.

– Который час, капитан? – сказал он.

– Десять, начало одиннадцатого, – отвечал я, взглянув при лунном свете на циферблат.

– Боюсь, что наш сеньор уже спит.

– Не думаю. Он, вероятно, беспокоится: ведь он ждал нас час назад.

– Совершенно верно: пока мы не приедем, он не ляжет. Ну, тогда все отлично…

– Почему же тогда все отлично?

– А потому, что тогда ужин от нас не уйдет. Холодный паштет и стаканчик красного – как вам это понравится?

– Я не голоден.

– Ну, а я голоден, как волк. Я просто мечтаю о кладовой сеньора.

– А разве вам не больше хочется видеть…

– Только после ужина. Всему свое время и свое место. Когда у человека желудок пуст, то ни к чему, кроме еды, у него аппетита не бывает. Даю вам слово, Галлер, в настоящий момент мне было бы приятнее видеть старую, толстую повариху Пепе, чем самую очаровательную девушку в Мексике, то есть Марию Светлую.

– Безобразие!..

– То есть, это только до ужина. А затем мои чувства, конечно, переменятся…

– Ах, Клейли, вы не знаете любви!

– Почему же так, капитан?

– У вас любовь не умеряет аппетита. На любимую вы глядите так же, как на картину или на редкое украшение.

– Вы хотите сказать, что у меня «с глаз долой – из сердца вон»?

– Вот именно, слово в слово. Я думаю, что сердце ваше совершенно не затронуто, а то вы не стали бы тосковать об ужине. Вот я могу теперь жить без пищи целыми днями, могу терпеть всяческие лишения… Но нет, вы этого не поймете.

– Признаюсь, не пойму. Я слишком голоден.

– Вы можете забыть – да я не удивлюсь, если вы уже и забыли, – решительно все о вашей любимой, кроме того, что она блондинка с золотистыми волосами. Разве не так?

– Признаюсь, капитан, по памяти я бы мог набросать только очень слабый портрет…

– А вот я, будь я художником, мог бы запечатлеть на полотне ее черты так же точно, как с натуры. Эти крупные листья складываются для меня в овал ее лица, в блеске кокуйо мне горят ее темные глаза, перистые листья пальм ниспадают ее черными волосами.

– Стоп! Вы бредите, капитан! Глаза у нее вовсе не темные, волосы у нее вовсе не черные…

– Что вы говорите?! У нее глаза не темные? Как воронье крыло, как глухая ночь!

– У нее глаза голубые, как лазурь.

– Нет, черные! Да вы о ком говорите?

– О Марии Светлой…

– Ах, это совсем другое дело! – И мы от всего сердца расхохотались.

Снова воцарилось молчание. Тишина ночи нарушалась лишь топотом коней по твердой земле, позвякиванием шпор и бряцанием железных ножен, бившихся по седлам.

Мы пересекли заросшую кактусами песчаную полосу и подъезжали к опушке высокого леса, когда привычный взгляд Линкольна различил во мраке человеческий силуэт. Охотник сейчас же сказал об этом мне.

– Стой, – крикнул я вполголоса.

Отряд натянул поводья. Впереди, в кустах, был слышен шорох.

– Quien viva? (Кто идет?) – крикнул Рауль, ехавший впереди.

– Un amigo! (Друг!) – был ответ.

Я поравнялся с Раулем и закричал:

– Acercate! Acercate! (Подойдите поближе!) Человеческая фигура вынырнула из кустов и приблизилась ко мне.

– Esta el capitan? (Капитан?) Я узнал проводника, которого дал нам дон Косме…

Подойдя вплотную, мексиканец подал мне клочок бумаги. Я отъехал на открытое место и попытался прочесть записку при лунном свете. Но карандашные строки расплывались перед глазами, и я не мог разобрать ни буквы.

– Попробуйте вы, Клейли! Может быть, у вас глаза лучше моих.

– Нет, – отвечал Клейли, разглядев бумажку. – Я еле вижу строки.

– Esperate, mi amo! (Погодите!) – сказал мне проводник. Мы застыли на месте.

Мексиканец снял с головы тяжелое сомбреро и шагнул в темную глубину леса. Через секунду с кроны palma redonda слетело что-то блестящее. То был огромный тропический светляк – кокуйо. Он с тихим жужжанием закружился на высоте двух-трех метров над землей. Проводник подпрыгнул и шляпой смахнул его на траву, а потом накрыл его той же шляпой и, засунув туда руку, вытащил блестящее насекомое и подал мне.

– La! (Ну, вот!)

– No muerde! (Не кусается!) – добавил он, видя, что я колеблюсь взять в руки странное насекомое, похожее по форме на жука.

Я взял кокуйо в руку. Его большие круглые глаза сверкали зеленовато-золотым светом. Я поднес жука к бумаге, но его слабый свет еле отразился на ней.

– Да ведь, чтобы что-нибудь прочесть, нужно набрать дюжину таких светляков! – сказал я проводнику.

– No, senor, uno basti: asi! (Нет, сеньор, довольно и одного: вот так!) – И мексиканец, взяв кокуйо пальцами, легонько прижал его к поверхности бумаги. Насекомое сразу вспыхнуло ярким блеском и осветило на бумаге круг в несколько сантиметров диаметром.

Буквы сразу резко выделились на белом фоне.

– Поглядите, Клейли! – воскликнул я, удивляясь этой лампаде, вышедшей из рук самой природы. – Никогда не верьте россказням путешественников. Я слыхал, что если посадить дюжину таких насекомых в стеклянный сосуд, то при их свете можно будет читать самую мелкую печать.

И, повторив эти слова по-испански, я спросил у проводника, верно ли это.

– No, senor, ni cincuenta! (Нет, сеньор, и пятидесяти не хватит!) – отвечал мексиканец.

– А вот так хватает и одного! Но я совсем забыл о деле: надо прочесть записку.

И, наклонившись к бумажке, я прочел по-испански:

– «Я сообщил о вашем положении американскому командованию».

Никакой подписи не было.

– От дона Косме? – шепотом спросил я мексиканца.

– Да, сеньор! – был ответ.

– А как же вы надеялись пробраться в кораль?

– Asi! (Вот так!) – отвечал проводник, показывая волосатую бычью шкуру, висевшую у него на руке.

– У нас есть здесь друзья, Клейли! Возьмите, добрый человек! – и я дал проводнику золотой.

– Вперед!

И вновь забряцали манерки, зазвенели сабли и послышался топот копыт. Мы двинулись по лесу, проникая в тенистые заросли.

Глава XXIV. ЛЮПЕ И ЛЮС

Вскоре мы выехали на опушку, и потянулись владения дона Косме. Пышная, невиданная красота окружала нас, привыкших к суровым картинам северного пояса. Тропическая луна окутала все предметы газовой вуалью, смягчая их очертания. Кругом все спало, и только песня соловья нарушала тишину…

Когда-то здесь была ванильная плантация; там и сям попадались ароматные бобы, но на участке уже разрослись пита, акации и колючий кактус. Высохший резервуар и разрушенная acequia свидетельствовали о заботливости, с какою в прежнее время производилось орошение. Пальмовые и апельсинные живые изгороди, заглушаемые лианами и жасмином, разграничивали старые поля. Со склоненных ветвей свисали кисти цветов и плодов, и ночной воздух дышал ароматом душистого кустарника. Аромат этот дурманил, кружил нам голову. Гелианты склоняли свои золотистые головки, как бы оплакивая запущенность поля; колокольчики, цветы cereus наслаждались прозрачным лунным светом.

Проводник указал нам на обсаженную живыми изгородями аллею, ведшую к дому. Мы свернули на нее. Лунные лучи, прорываясь сквозь листву, заливали нашу дорогу. Дикая лань скакала перед нами, цепляясь гладкими боками за колючие шипы мескито…

Мы выехали на лужайку и, остановив коней за жасминами, спешились. Клейли и я прошли загородку.

Пробираясь между деревьями рощицы, мы услышали хриплый лай огромных дворовых собак и увидели перед ранчо несколько силуэтов. Тогда мы на секунду остановились и стали вглядываться.

– Quitate, Cario! Pompo! (Пошел вон, Карло! Помпо!) – Лай перешел в яростное рычание.

– Papa, mandalos! (Папа, прогони их!) Мы узнали голоса и кинулись вперед.

– Afuera malditos perros! Abajo! (Вон, проклятые собаки! Куш!) – кричал дон Косме, отгоняя разъяренных псов.

Слуги оттащили собак, и мы подошли поближе.

– Quien es? (Кто там?) – спросил дон Косме.

– Amigos! (Свои!) – отвечал я.

– Papa, papa, es el capitan! (Папа, это капитан!) – кричала, выбежав вперед, девушка. Я узнал в ней Гвадалупе.

– Не беспокойтесь, сеньорита, – сказал я, приближаясь.

– Ах, вы целы, вы невредимы! Папа, это он! – кричали обе девушки. Дон Косме выражал свою радость тем, что тискал в объятиях то меня, то моего друга.

И вдруг он отступил и с ужасом простер руки к небу.

– Yel senor gordo? (А толстый сеньор?)

– О, целехонек! – со смехом отвечал Клейли. – Он благополучно унес свою тушу, дон Косме, хотя, я думаю, сейчас он не отказался бы от тех туш, что жарятся у вас на кухне.

Я перевел ответ лейтенанта. Последнюю фразу дон Косме, по-видимому, понял как намек: нас немедленно повели в столовую, где донья Хоакина уже хлопотала над ужином.

За едой я изложил главнейшие события дня. Дон Косме ничего не знал об этих гверильясах, хотя и слыхал, что банды в окрестностях были. Узнав от проводника, что на нас напали, он сейчас же послал слугу в американский лагерь, и Рауль встретился с отрядом полковника Роули по дороге.

После ужина дон Косме вышел распорядиться насчет завтрашнего отъезда. Супруга его ушла приготовить нам комнату для ночлега, и мы с Клейли на некоторое время остались в прелестном обществе Люпе и Люс.

Обе они были превосходные музыкантши и одинаково хорошо играли на арфе и гитаре. Много испанских мелодий услыхали мы с другом в тот вечер. Не мудрено, что нас охватили соответствующие мысли и чувства. Но как разнообразны человеческие сердца в любви! Веселый, открытый характер моего товарища сразу нашел себе отклик. Его собеседница то смеялась, то болтала, то пела вместе с ним. Увлекшись веселой беседой, эта легкомысленная девушка совсем забыла про брата, хотя через секунду она могла бы расплакаться о нем. В ней билось нежное сердце – сердце легких радостей и легких печалей, сердце вечно сменяющихся чувств, приходящих и уходящих, как прозрачные тени облаков пробегают над залитой солнцем рекой…

Не таков был наш разговор с Люпе – он был более серьезен. Мы не смеялись: смех оскорбил бы охватившее нас чувство. В любви нет веселья. В ней есть радость, наслаждение, счастье, но смех не находит отклика в любящем сердце. Любовь есть чувство беспокойства, чувство ожидания. Арфа отложена в сторону, гитара лежит неподвижно: мы слушаем более сладкую музыку – музыку струн сердца. Разве взоры наши не прикованы друг к другу? Разве наши души не общаются в безмолвии? Да, они общаются без языка, по крайней мере без языка слов, ибо говорим мы не о любви. Нарсиссо, Нарсиссо! Мы говорим о брате девушки. Опасности, которые он переживает, омрачают нашу радость…

– О, если бы он был здесь! Как мы бы были счастливы!

– Он вернется! Не беспокойтесь, не огорчайтесь. Завтра ваш отец без труда найдет его. Я сделаю все, что можно, чтобы вернуть его сестрам!

– Благодарю вас, благодарю вас! О, мы и без того так бесконечно обязаны вам!

Чем сияют эти глаза? Любовью ли? Благодарностью ли? Тем ли и другим вместе? Нет, одна благодарность не может говорить так выразительно. О, зачем эта минута не может продлиться вечно?!

– Спокойной ночи, спокойной ночи!

– Senores, paean usted buena hoche!

– Senores, paean usted buena hoche! (Сеньоры, спите спокойно!) Они ушли.

Нас проводили по комнатам. Солдаты привязали коней под оливами и расположились на ночлег в бамбуковом ранчо. Только одинокий часовой всю ночь ходил вокруг гасиенды…

Глава XXV. ДУШНАЯ НОЧЬ

Я вошел в свою комнату. Смогу ли я уснуть? Едва ли. Передо мной было ложе, убранное дамасскими тканями. Я раздвинул занавес – белоснежные подушки словно ожидали прикосновения щеки прекрасной новобрачной. Ведь я не спал целых два месяца в настоящей постели. Тесный ящик в каюте торгового судна, гамак, открытый паукам и скорпионам Лобосак, одно-единственное одеяло в песчаных холмах, где я часто просыпался полупогребенный песками.

Таковы были мои воспоминания, но совсем иные перспективы радовали меня. Обстановка располагала к отдыху; и все же мне казалось, что я не засну. Невольно перебирал я в памяти происшествия истекшего дня. Нервы были напряжены. Мысли неслись молниеносно, одна за другой…

Сердце билось тревожно – были затронуты долго молчавшие струны: я любил!..

То было не первое увлечение в моей жизни, и мне скоро стала ясной причина моего необычного состояния: ад ревности начинает проникать в мои жилы!.. «Дон Сант-Яго», – произнес я уже ненавистное мне имя…

Я подошел к большому зеркалу; по обеим его сторонам висели на стене миниатюры.

Я наклонился, чтобы рассмотреть правую из них. С волнением узнал я ее черты. «Однако художник не польстил ей, – подумал я, – такой она будет лет через десять. Но сходство все же есть. Что за нелепый художник!..»

Я обратился к другой миниатюре. «Вероятно, ее сестра? Милосердное небо! Неужели мои глаза не обманывают меня? Нет, я узнаю эти черные вьющиеся волосы, дуги бровей, сжатые губы – Дюброск!..»

Острая боль пронзила мое сердце. Пристально, все еще недоверчиво рассматривал я портрет. И предположения перешли в уверенность. «Ошибки быть не может: это его черты!» Словно парализованный, упал я в кресло…

Что это значит? Неужели я повсюду, всегда буду встречать это лицо? Неужели это мой злой гений, созданный единственно для того, чтобы преследовать меня?..

Мне припомнились все наши встречи, начиная с первой в Новом Орлеане…

Я встал, схватил лампу и снова подошел к портрету… О, да, я не ошибаюсь: там – она, а здесь – он! И они висят рядом!.. Других портретов нет в этой комнате… Что же это? Может быть, они жених и невеста? Его зовут дон Эмилио… Тот женский голос на острове Лобосе называл его Эмилем… А она сегодня говорила об американце доне Эмилио, который учил ее и сестру английскому языку… Да, дон Эмилио и Дюброск несомненно одно и то же лицо… И он попал сюда раньше меня, он – этот красавец с демоническим характером. Это ужасно, невыносимо!..

Я снова поставил лампу на стол и бросился в кресло…

Где-то пробили часы…

За боем последовали тихие, приятные звуки. Серебристо-нежные звуки переливались стройными аккордами, успокаивая мои возбужденные нервы.

Я торопливо разделся и лег…

Я твердо решил не думать больше о ней, забыть ее – забыть во что бы то ни стало.

«Встану как можно раньше, – говорил я себе, – и отправлюсь в лагерь, ни с кем не прощаясь… Когда я снова буду в своей палатке, обязанности солдата изгладят из моей памяти встречу с… невестою Дюброска. Барабан и флейта, грохот пушек и треск ружейных выстрелов заглушат голос сердца…

Я старался направить мысли на что-нибудь другое. Напрасные усилия!

Наконец я все-таки заснул, заснул крепко, без снов…

Глава XXVI. СВЕТ ВО МРАКЕ

Когда я проснулся, вокруг меня стоял непроницаемый мрак. Я протянул руки и раздвинул занавес алькова. Ни один луч света не проникал в комнату. Я чувствовал себя свежим и бодрым, – вероятно, я спал долго.

Я пошарил на столике, ища часы. В это время кто-то постучал в дверь.

– Войдите! – крикнул я.

Вошел слуга-негр с лампой.

– Который час? – спросил я.

– Девять часов, сеньор!

Он поставил лампу и вышел. За ним появился другой, неся на подносе золотую чашку.

– Что это такое?

– Chocolate, сеньор! От доньи Хоакины.

Я выпил шоколад и поспешил одеться. Меня беспокоил вопрос, следует ли мне уехать, не простившись. Но все же на сердце стало легче. Утро всегда приносит облегчение страданию как физическому, так и нравственному. Я часто испытывал на себе этот закон природы. Утренний воздух успокаивает тревогу. Восходит солнце, и возникают новые планы, появляется новая надежда…

Я избегал зеркала, не смел подойти к нему.

«Нет, не буду смотреть на того, кого я ненавидел всей душой, на ту, которую любил всем сердцем! Скорее в лагерь!..»

– Мой друг уже встал? – спросил я негра.

– Да, сеньор, он давно встал.

– А! Где же он?

– В саду, сеньор!

– Один?

– Нет, сеньор, ninas (девушки) тоже там.

«Счастливый, беззаботный Клейли: его не мучают ревнивые мысли», – думал я, заканчивая свой туалет.

Я уже говорил, что Клейли и Мария де Люс вполне подходили друг к другу. Оба были веселы, беззаботны. Встретившись, они сразу почувствовали взаимную симпатию, поняли, что вместе они могут хохотать, танцевать и дурачиться, сколько им вздумается. Они способны дать друг другу слово и затем спокойно расстаться на целый год. Поженятся и заживут беззаботно; встретятся неодолимые препятствия – простятся и расстанутся, не разбивая друг другу сердца. Для таких людей любовь – легкая забава: они обмениваются записочками, смеются над прошедшим, не заботятся о будущем. Такова их любовь.

– Скажи моему другу, когда он возвратится из сада, что я хочу говорить с ним.

– Слушаю, сеньор!

Слуга поклонился и вышел.

Вскоре явился Клейли, веселый и беззаботный, как кузнечик.

– Однако вы, мой храбрый лейтенант, как я слышал, недурно проводите время, – сказал я.

– Я чудесно прогулялся. Этот сад – настоящий рай.

– Что же вы делали?

– Кормил лебедей, – засмеялся Клейли. – Между прочим, ваша красотка что-то не в духе сегодня. Вероятно, потому, что не было вас. Она то и дело оглядывалась на веранду…

– Клейли, потрудитесь приказать людям седлать лошадей…

– Как! Ехать так скоро? И без завтрака?..

– Через пять минут мы выступаем…

– Что случилось, капитан? – забеспокоился лейтенант. – Как же ехать без завтрака? Нет, дон Косме не захочет и слышать об этом!..

– Дон Косме…

Появление самого дона Косме помешало мне договорить фразу. И все же, по его настоянию, я решился остаться.

В столовой я раскланялся с дамами со всевозможной вежливостью, но холодно и сдержанно. Я заметил, что это не ускользнуло от Гвадалупе. Мы сели за стол. Горечь, отравляющая мое сердце, отнимала у меня аппетит, я едва притронулся к кушаньям.

– Вы ничего не едите, капитан? Надеюсь, вы здоровы? – спросил дон Косме, видимо, обеспокоенный странностью моего поведения.

– Благодарю, сеньор, я чувствую себя отлично…

Я избегал смотреть на Гвадалупе, притворяясь, что очень заинтересован сестрою, —обычная уловка обиженных влюбленных. Раза два я, впрочем, взглянул на нее украдкой и каждый раз встречал ее тревожный, вопросительный взгляд. Глаза у нее были заплаканные… Не мудрено – она беспокоилась о брате…

Но, кажется, на ее лице выражается упрек? Ведь вечером я относился к ней совсем иначе, – быть может, ей непонятна причина внезапной перемены в обращении… Неужели и она страдает, как страдаю я?

Встав из-за стола, я вызвал Линкольна и приказал готовиться в дорогу. Вслед за мной в сад вышли сестры в сопровождении Клейли. Дон Косме и его супруга остались в столовой.

Как бы повинуясь инстинкту, Гваделупе и я незаметно приблизились друг к другу. Клейли и Люс оставили нас одних.

Мне очень хотелось заговорить с Люпе, но я не решался начать, приготовившись к самому худшему. Мной овладело такое чувство, точно я стоял на краю бездонной пропасти и заглядывал в нее.

Что может быть хуже неизвестности, которая томит и гложет?

Я обернулся к Люпе. Голова ее склонилась на плечо: в руках она держала цветок апельсинного дерева, обрывая лепестки.

Как прекрасна была она в эту минуту!

– Художник не польстил вам! – заговорил наконец я.

Она с изумлением взглянула на меня.

О, эти слезы на чудных затуманенных глазах!

– Сеньор капитан, что вы хотите сказать? – тихо спросила она.

– Я говорю, что художник отнесся к вам несправедливо. Он верно передал ваши черты, но изобразил вас много старше…

– Художник? Какой художник? Я не понимаю вас!

– Я говорю о вашем портрете, который висит в моей комнате.

– А, о том, что висит у зеркала?

– Да, у зеркала, – нетерпеливо ответил я.

– Но это вовсе не мой портрет, сеньор капитан!

– Как, не ваш?!

– Это – портрет моей кузины Марии де Мерсед. Говорят, мы очень похожи друг на друга.

Мое сердце забилось от радости.

– А что это за джентльмен, портрет которого висит рядом?

– Это дон Эмилио… жених моей кузины… Они… они… huyron… (убежали).

Последние слова она проговорила, отвернувшись. Очевидно, ей было трудно говорить об этом.

– Это – комната кузины. Мы ничего не трогаем в ней, – заговорила она снова.

– А где же теперь ваша кузина?

– Никто не знает…

«Тут кроется какая-то тайна», – подумал я и не стал допытываться. Мне было довольно того, что я узнал. Я снова повеселел.

– Пройдемся дальше, Люпита, – предложил я.

Она опять взглянула на меня с выражением глубокого удивления. Ей трудно было понять такие внезапные перемены в моем обращении с нею.

Мне хотелось встать перед ней на колени, рассказать ей все, что было у меня на душе. Я снова верил и любил…

Мы шли вдоль guardaraya. Вся природа, казалось нам, говорила лишь о нашей любви. О ней пели птицы, о ней жужжали пчелы. Солнце выглянуло из-за облачка, стало еще светлей и кругом, и в наших сердцах. Все дальше шли мы по аллее. Ее рука сжимала мою руку. Мы были счастливы…

Мы подошли к группе деревьев какао. Одно из них, сломанное бурей, лежало на земле. Мы сели в тени на его толстом стволе. Я не задумывался о будущем. Расчет и колебание не вмешивались в нашу любовь. «Теперь я задам решительный вопрос, – подумал я, – пусть сейчас же решится моя судьба»!

В жизни солдата, полной перемен, нет времени для скучных формальностей, для сложных тонкостей «ухаживания», флирта…

И не задумываясь, не колеблясь, я склонился к моей спутнице и прошептал на ее языке, словно созданном быть языком любви:

– Guadalupe, tu me annas? (Гвадалупе, любишь ли ты меня?)

– Yo te amo! (Я люблю тебя!) – ответила она просто.

Разве нужно описывать то, что я испытывал в этот момент. Мое сердце было переполнено счастьем!

Мы сидели молча: тот, кто любил чистой любовью, поймет нас…

Послышался топот копыт. Это подъезжал Клейли в сопровождении нашего маленького отряда и дона Косме, сидевшего на белом муле. Последний нетерпеливо махал мне рукой, приглашая присоединиться к нему. Я понимал причину его нетерпения и вполне сочувствовал ему.

– Поезжайте вперед! Я догоню вас! – крикнул я.

– Ты скоро вернешься, Энрике?

– Я не упущу случая увидать тебя, моя дорогая! Разлука невыносимее для меня, чем для тебя!

– О, нет, нет!

– Ну, повтори мне еще раз, что ты не перестанешь любить меня, Люпита!

– Никогда, никогда! Tuya, tuya hasta la muerte! (Твоя, твоя до самой смерти!)

Глава XXVII. РАЗОЧАРОВАНИЕ И НОВЫЙ ПЛАН

Я догнал моих спутников на опушке леса.

– Грустно уезжать из такого прекрасного дома, капитан! – заговорил Клейли. – Клянусь Юпитером, я охотно поселился бы в нем навсегда!

– Послушайте, Клейли, ведь вы влюблены!

– Да! Я и не скрываю этого… О, если бы я владел испанским языком так, как вы!

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как лейтенант пытался извлечь наибольшую пользу из тех обрывков английского языка, которые имелись в запасе у Марии. Мне хотелось узнать, произошло ли у них решительное объяснение. Любопытство мое вскоре было удовлетворено.

– Знай я испанский язык, – продолжал Клейли, – я поставил бы вопрос ребром. Я старался из всех сил добиться ясного «да» или «нет», но меня не могли или не хотели понять, и я должен был уехать ни с чем…

– Почему же она не понимала вас? Ведь она знает немного по-английски!

– Я тоже так думал, но каждый раз, как я заговаривал о любви, она начинала хохотать и бить меня веером по лицу… Нет, ясное дело, я должен объясниться по-испански. Я решил серьезно приняться за дело. Вот она дала мне…

Он вытащил из седельной сумки два небольших томика, оказавшиеся испанской грамматикой и лексиконом. Я не мог удержаться от смеха.

– Дорогой друг, – сказал я, – вы скоро убедитесь, что лучший лексикон для вас – сама Мария де Ля-Люс.

– Это верно, – вздохнул Клейли. – Но что же делать? Разве скоро опять увидишься с нею! Не каждый же день будут давать нам командировки для реквизиции мулов.

Надежды на скорое свидание действительно было немного. Я сам уже думал об этом. Вырваться из лагеря нелегко.

Ранчо дона Косме находилось в десяти милях от наших аванпостов, и дорога была небезопасна для одинокого путника. Да, шансов на частые свидания было мало.

– Нельзя ли нам будет как-нибудь улизнуть из лагеря ночью? – продолжал Клейли. – Захватим полдюжины наших молодцов и отправимся. Что вы на это скажете, капитан?

– Я обещал им привезти брата, и без него ни за что не покажусь на глаза.

– Не думаю, чтоб вам скоро удалось вытащить этого молодца из осажденного города…

Предсказание оправдалось. При въезде в лагерь нас встретил адъютант главнокомандующего; от него мы узнали, что с прошлого утра прекращено всякое сообщение между городом и иностранными кораблями.

Поездка дона Косме оказалась совершенно бесполезной. Я передал ему грустную новость и предложил возвратиться домой.

– Не говорите домашним правды. Скажите им, что я все взял на себя. Будьте уверены, что я постараюсь попасть в город первым, немедленно разыщу вашего мальчика и доставлю его целым и невредимым, – утешал я старика.

– Благодарю вас, капитан! – сказал он. – Вы очень великодушны, но боюсь, что едва ли можно теперь что-нибудь сделать. Нам остается лишь ждать и надеяться, – он склонил голову в глубоком отчаянии.

Мы с Раулем проводили его назад, за наши линии; пожали ему руку и расстались. Некоторое время я следил за ним глазами. Он ехал, сгорбившись и не глядя по сторонам. Сердце мое обливалось кровью при виде несчастного отца: с тяжестью на душе вернулся я в лагерь…

Бомбардировка города еще не начиналась, но батареи были в боевой готовности. Не было ни одного дюйма стены, не находившегося под обстрелом. В городе всем угрожала гибель; не был гарантирован от нее и сын дона Косме. Неужели мне придется быть вестником его смерти? И так уж судьба вынудила меня лишить отца почти всякой надежды!

– Как нам спасти сына дона Косме? – обратился я к Раулю.

– Что прикажете, капитан? – спросил он, не расслышав моих слов.

– Ты хорошо знаешь Вера-Круц? – спросил я.

– Как свои пять пальцев, капитан!

– Куда ведут арки, выходящие к морю?.. Те, что расположены по обеим сторонам мола…

– Это галереи, капитан, для стока воды после наводнений. Они проходят под всем городом. В разных местах в них есть отверстия. В свое время я обежал их все, с начала до конца…

– Каким образом?!

– Видите ли, капитан, приходилось мне когда-то промышлять контрабандой…

– Ага! Значит, есть возможность пробраться через одну из этих галерей в город?

– Нет ничего легче, если только не расставлено там часовых; впрочем, едва ли. Никому и в голову не придет, что кто-нибудь захочет воспользоваться этим путем…

– А ты бы решился?

– Если сеньору капитану будет угодно, я возьмусь принести сюда бутылку виски из кафе Санта-Анны.

– Я сам хочу отправиться с тобой…

– Вы?! Простите, капитан, но мне кажется, что вам не следовало бы так рисковать собой. Я-то могу отправиться без всякой боязни. Вероятно, еще никто не знает, что я перешел к вам, но если попадетесь вы, то…

– Да, да, я знаю, какие могут быть последствия…

– Впрочем, – прибавил Рауль, подумав немного, – едва ли попадетесь и вы. Переоденемся мексиканцами… Вы говорите по-испански не хуже меня… Если вам угодно, капитан, я готов сопровождать вас…

– Да, это мне необходимо.

– Я готов, капитан!

Я хорошо знал Рауля. Это был один из тех дерзких смельчаков, которые больше всего на свете любят приключения. Он был баловень судьбы, она помогала ему во всех его предприятиях. Он не был богат книжными знаниями, зато приобрел большой опыт. Он напоминал мне романтических героев прежних времен. Я невольно испытывал к нему уважение и любил потолковать с ним.

Задуманное мной предприятие было рискованным и могло кончиться очень плохо. Я знал это, но как же иначе спасти молодого испанца? А спасти его было необходимо. Моя судьба была тесно связана с его судьбою.

Кроме того, и меня, как и самого Рауля, привлекала самая опасность. Я чувствовал, что прибавится еще одна глава к роману моей жизни – роману, который я имел право озаглавить «авантюрным».

Глава XXVIII. РИСКОВАННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

В тот же вечер Рауль и я, переодетые ранчеро, незаметно ускользнули из лагеря и добрались до Пуенте-Хорнос.

Мы вошли в воду по пояс. Было около десяти часов – время отлива; на наше счастье ночь была черной, как деготь. Местами вода доходила до шеи. Тогда мы пробирались дальше вплавь.

У форта Сант-Яго мы различили темные силуэты часовых и услышали их перекличку; стало немного не по себе. Но мрак скрывал нас, и мы двигались осторожно и бесшумно.

Наконец мы благополучно добрались до противоположной стороны города; укрепление вдавалось там в самое море. Из воды выделялась гряда черных камней, покрытых водорослями. Мы потихоньку вскарабкались на камни и, осторожно переступая по их скользким верхушкам, добрались до одного из отверстий водостоков. Мы сильно устали и присели на камень отдохнуть. В этом месте мы уже не подвергались опасности, хотя всего в двадцати шагах от нас были люди, которые кинулись бы на нас как ищейки, если бы только узнали о нашем присутствии. Однако настоящий риск сопряжен не с началом нашей экспедиции.

Отдохнув немного, мы вошли в галерею. Мой спутник шел по ней совершенно свободно, словно она была ярко освещена.

Через несколько времени мы увидели свет, проникавший через решетку сверху,

– Выйдем тут? – спросил я.

– Нет, капитан, – шепнул Рауль, – пойдем дальше.

Мы миновали еще два отверстия и затем остановились у четвертого, пропускавшего едва заметный луч света.

Мой спутник внимательно прислушивался. Потом, просунув руку между прутьями, он осторожно отомкнул закрывавшую выход железную решетку. Высунув голову, он осмотрелся.

Убедившись, что поблизости нет никого, Рауль вскарабкался наверх и исчез. Через минуту он возвратился и шепнул:

– Пожалуйте, капитан!

Я поднялся вслед за ним; Рауль осторожно запер решетку.

– Запомните хорошенько это место, капитан, – прошептал он, – ведь может случиться, что мы будем разлучены…

Мы находились в грязном предместье. Кругом не было ни души, за исключением своры ободранных, одичавших собак; такими всегда бывают собаки в осажденных городах. В нише противоположной стены стояла статуя, перед которой горела лампада: под ней находилась кружка для сбора на бедных. В вышине рисовался силуэт старинной колокольни.

– Что эта за церковь? – спросил я Рауля.

– Магдалины…

– Запомню… Теперь – вперед.

– Buenos noches, senor! (Доброй ночи, сеньор!) – сказал Рауль завернутому в плащ солдату, проходившему мимо нас.

– Buenos noches! – грубым голосом ответил воин.

Мы шли по самым темным и пустынным улицам, по возможности избегая встреч. Жители спали, но патрули попадались на каждом перекрестке.

Наконец пришлось вступить и на людную, ярко освещенную улицу. Едва сделали мы несколько шагов, как один из прохожих, пораженный нашим странным видом, остановился и внимательно осмотрел нас с головы до ног. Мы были одеты в кожаное платье обыкновенных ранчеро, но с нас ручьями стекала вода.

– Carajo! Caballeros!.. Почему вы не раздеваетесь перед тем, как войти в bano (ванна)? – воскликнул он, загородив нам дорогу.

– Что случилось? – осведомился проходивший мимо солдат.

Собралось еще несколько человек, нас потащили ближе к свету.

– Mil diablos! (Тысячу чертей!) – крикнул один из солдат, узнав Рауля. – Да это наш старый приятель француз! Parlez-vous francais, monsieur? (Вы говорите по-французски, сударь?)

– Это шпионы! – закричал другой.

– Арестовать их! – приказал сержант, приблизившийся во главе патруля.

Солдаты окружили нас.

Тщетно уверял Рауль, что мы только бедные рыбаки, вымокшие во время ловли.

– Вы одеты не по-рыбачьи, – заметил кто-то.

– Притом рыбаки не имеют обыкновения носить алмазы, – добавил другой, срывая у меня с пальца перстень. Внутри были выгравированы фамилия и чин!

Явилось еще несколько человек, знавших Рауля; все подтвердили, что не видели его вот уже несколько дней.

Ясное дело, он перебежал к янки…

Нас потащили в тюрьму, где подвергли самому тщательному обыску.

У Рауля не нашлось ничего, у меня же в кошельке оказалось несколько золотых монет с американскими орлами. Этого было вполне достаточно, чтобы погубить нас. Нас крепко сковали вместе и втолкнули в темную конуру; мы остались наедине с нашими горькими мыслями…

Глава XXIX. ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩЬ

– Helas, helas! – вздохнул француз, когда тяжелая дверь захлопнулась за нами. Он опустился на каменную скамью, увлекая и меня за собой.

Утешить его мне было нечем. Ясно, что нас будут судить как шпионов; следовательно, оставалось жить всего несколько часов…

Меня мучила мысль, что я вовлек в беду своего товарища. Да и самому мне не хотелось умирать так бесславно. Дня три назад я вовсе не дорожил жизнью, но теперь она стала мне вдруг так мила! Подумать только, что я никогда больше… «Я, кажется, становлюсь трусом», – прервал я самого себя.

Мы провели ночь, утешая и подбадривая друг друга. Было очень холодно, и мы дрожали в наших мокрых одеждах. Кое-как растянувшись на скамье, – насколько позволяла цепь, которой нас сковали, – мы лежали, тесно прижавшись друг к другу; это помогало нам хоть немного согреться. Так прошла эта ужасная ночь. Рано утром нас повели на допрос, после обеда – в военный суд. Мы чистосердечно рассказали все, что побудило нас пробраться в город, назвали имя мальчика и его адрес. Наши показания были проверены, но нам все-таки не поверили, думая, что Нарсиссо служил лишь предлогом. А допрошенные единодушно показали, что Рауль исчез из города как раз во время высадки американских войск. Это заставляло предполагать, что он, пользуясь своим знанием города, поступил к неприятелю в качестве шпиона. Меня же уличали перстень и американские монеты. Нас осудили как шпионов и приговорили к смертной казни через повешение. Исполнение приговора было назначено на следующее утро…

Раулю предлагали помилование, если он даст некоторые сведения о неприятельских войсках; он с негодованием отверг эту сделку. Обращались и ко мне с тем же предложением…

Нас уже собирались вывести из зала суда, когда в публике произошло движение. Граждане и солдаты с испуганными лицами бросились к выходам. Члены суда поспешно прочитали приговор и приказали увести нас обратно в тюрьму. Конвоиры тоже торопились. По дороге нам попадались толпы беспорядочно бежавших людей. Дети и женщины кричали и плакали. Некоторые из них падали на колени, колотя себя в грудь… Другие стояли неподвижно, точно окаменев от ужаса.

– Так бывает во время землетрясения, – произнес Рауль, – но землетрясения как будто нет. Что бы это могло значить, капитан?

В это время над нами со свистом пролетела граната, избавив меня от необходимости ответить моему спутнику.

– Наши стреляют! Ура! – крикнул Рауль.

Я тоже едва удержался от приветственного крика.

Сопровождавшие нас солдаты мгновенно исчезли куда-то, бросив нас одних посреди улицы. Снаряд разорвался где-то поблизости, ударившись о мостовую. Осколки прошибли окна соседнего дома; доносившиеся оттуда крики свидетельствовали, что смерть уже начала там свое дело. То был второй американский снаряд. Первый был причиной смятения, охватившего горожан и солдат. Конвоиры появились снова и грубо толкнули нас вперед. Их раздражал наш радостный вид, и они осыпали нас ругательствами. Один из наиболее озлобленных солдат даже кольнул Рауля штыком в ногу. Мы были довольны, когда опять очутились в темнице.

Мы не ели и не пили ничего с раннего утра и теперь положительно умирали с голода и жажды. Рауль бесился от полученных оскорблений и боли, причиняемой раной. Но внезапно он просиял: оказалось, что железные наручники на Рауле были плохо завинчены, и он без труда от них освободился. Через мгновение с его помощью и я снял оковы.

– Проведем хоть последние минуты нескованными и не на цепи! – воскликнул француз.

Я восхищался своим храбрым товарищем.

Мы встали возле двери и приложили к ней ухо. Слышался грохот городских батарей и отдаленные выстрелы американских пушек. Когда раздавался глухой треск рушившихся стен, Рауль подпрыгивал и орал что-то дикое, наполовину по-французски, наполовину по-индейски.

– Вот что, Рауль, – сказал я, вдохновленный новой идеей, – теперь у нас есть оружие – эта самая цепь… Берешься ты пройти прямо к подземной галерее, не сбившись с пути?

– О, конечно, капитан, берусь!.. Вероятно, к нам заглянут еще до вечера. Я понимаю вас, капитан… Лучше иметь хоть какие-нибудь шансы на спасение…

Мы взяли по обрывку тяжелой цепи и сели у самой двери, дожидаясь, когда сторож откроет ее.

Снаряды сыпались теперь настоящим градом, неся с собою смерть и разрушение. Со всех сторон доносились крики, треск, шум, плач и стоны. Над всем этим хаосом стоял, однако, грохот пушек. Мы ясно различали топот бегущих, их отчаянные вопли…

– Sacre! – вскричал Рауль. – Если бы они подарили нам еще несколько дней жизни, эти двери нам открыли бы наши товарищи! Sacr-r-re!

В этот момент снаряд с визгом пробил крышу и потолок над нами. Сверху обрушилась масса раздробленных кирпичей и штукатурки… Последовал страшный взрыв, пол ходуном заходил под нами, тысячи осколков брызнули во все стороны. Облако пыли, песку и дыма с запахом серы окутало все сверху донизу.

Я задыхался, хотел крикнуть и не мог.

– Рауль, Рауль! – прохрипел я наконец.

Голос товарища донесся до меня точно откуда-то издалека, а между тем я чувствовал прикосновение его руки. Он тоже задыхался и хрипел.

– Peste! Вы ранены, капитан?

– Нет… а ты?

– Ни одной царапины! Счастье на нашей стороне… Наверное, всю эту конуру перевернуло вверх дном.

– А лучше бы нас убило. По крайней мере мы избавились бы от виселицы…

– Ну, может быть, дело обойдется и без нее. Где вошел снаряд, там можно выйти человеку. Он, кажется, ухнул сквозь крышу?

– Да, должно быть.

Взявшись за руки, мы ощупью двинулись на середину камеры.

– Sacre! – бормотал Рауль. – Я ничего не вижу на шаг перед собой…

Со мной было то же самое. Мы стали ждать, когда уляжется пыль. Сверху забрезжил свет, и наконец мы увидели отверстие в крыше, достаточное для того, чтобы человек мог проникнуть через него. Но от пола до потолка было метров пять, а у нас ни клочка веревки, ни куска дерева.

– Как же мы туда взберемся? – воскликнул я. – Ведь мы не кошки.

Рауль поднял меня обеими руками и предложил встать на его плечи. Кое-как я вскарабкался на него и забалансировал у него на плечах, точно канатный плясун. Однако, как я ни тянулся, я не мог достать до потолка. Вдруг блестящая мысль пришла мне в голову.

– Спусти меня, – проговорил я, – я придумал. Лишь бы только нам не помешали.

– Об этом не беспокойтесь, – утешал меня Рауль. – Им теперь не до нас.

Я заметил выдававшееся в середине бреши бревно. Оно держалось как будто крепко, и я надеялся закинуть на него надежную петлю и подняться наверх.

Я сделал петлю из цепи, а Рауль разорвал на полоски свои кожаные панталоны и свил толстую веревку, которую мы прикрепили к цепи. Затем я снова взобрался к моему товарищу на плечо и попытался закинуть цепь. Я промахнулся, потерял равновесие и принужден был соскочить на пол. Вторичная моя попытка имела тот же результат.

– Sacre! – зарычал Рауль сквозь стиснутые зубы; цепь со всего размаха ударила его по голове.

– Попробуем еще раз: ведь от этого зависит наше спасение, – говорил я.

– По народной поговорке, третья попытка всегда бывает удачной.

Так оно и вышло: петля обвилась вокруг бревна; мы потянули за привязанный ремень и плотно затянули ее. Убедившись, что ремень может держать человека, я поднялся на руках до бреши и ухватился за бревно.

Уже темнело. Я дополз до края плоской крыши и заглянул вниз. Улицы были пусты. Только на бастионах возились вокруг пушек люди, выстрелы освещали спускавшийся мрак…

Я пополз назад, чтобы помочь Раулю, но он уже без меня выбрался на крышу и теперь вытягивал на всякий случай наш ремень.

Мы осторожно пробирались, перепрыгивая с одной крыши на другую, отыскивая место, удобное для спуска. Наконец мы доползли до какого-то узкого переулка, где и спустились на землю. Ужасные сцены развернулись перед нашими глазами, когда мы вышли на большую улицу. Люди бегали взад и вперед, бомбы разрывались, плач женщин смешивался со стонами раненых и грохотом бомбардировки. Мы были в нескольких шагах от старинной церкви, когда граната пробила ее купол и, разорвавшись, засыпала обломками наш путь. Но мы перебрались через них и шли все дальше. Не было нужды скрываться, держаться в тени: никто не обращал на нас внимания.

– Мы недалеко от дома, где живет мальчик. Не зайти ли? – сказал Рауль.

– Непременно, – ответил я. Мне стало стыдно, что я чуть было не забыл о главной цели нашего предприятия.

Мой спутник указал на большое здание с красивым подъездом.

– Вот этот дом, капитан…

– Отлично!.. Ты дожидайся тут… стань где-нибудь в тени, я войду один.

Я подошел к подъезду и решительно постучался.

– Quien? (Кто?) – раздался голос.

– Yo! (Я!) – ответил я.

Дверь открылась медленно и нерешительно.

– Дома ли сеньорито Нарсиссо? – спросил я привратника.

Ответ был утвердительным.

– Скажите ему, что друг желает его видеть.

Привратник не без колебания пошел исполнять мое поручение. Через минуту выбежал юноша, которого я видел в зале военного суда во время нашего допроса. Увидав меня, он задрожал от испуга.

– Шшш! – произнес я, приложив палец к губам. – Через десять минут будьте у церкви Магдалины…

– Но каким образом, сеньор, вы вышли из тюрьмы? – воскликнул он, не обращая внимания на мои слова. – Меня вызывали из-за вас к губернатору…

– Это не важно, – прервал я его. – Делайте то, что я вам говорю… Помните, что ваши родители и сестры ждут вас с нетерпением.

– Иду, сеньор! – решительно ответил мальчик.

– Hasta luego! Adios!

Я отыскал Рауля, и мы поспешили к церкви Магдалины. Нам пришлось идти той самой улицей, на которой нас арестовали накануне, однако ее едва можно было узнать: почти все дома были повреждены, вся она была завалена обломками и щебнем.

Ни часовых, ни патрулей не было.

Наконец мы дошли до церкви. Рауль тотчас же спустился в галерею, я же остался ждать мальчика. Он явился вовремя. Схватив его за руку, я спустился вслед за Раулем. Было время прилива, в водостоке стояла вода, и нам пришлось выждать отлива… Когда вода спала, мы выбрались из города тем же путем, которым вошли в него.

У Пуенте-Хорнос я окликнул наших часовых. Они беспрепятственно пропустили нас. Мы были в безопасности!..

Я возвратился в свою палатку после двадцатичетырехчасовой отлучки, и, за исключением Клейли, никто ничего не узнал о моем приключении.

Вечером на следующий день нам с Клейли удалось доставить мальчика в дом его родителей.

Трудно передать радость, с какой мы были встречены, описать сияющие взгляды и ласковые улыбки девушек…

Нам хотелось бы каждый вечер повторять наш визит, но повсюду шныряли отряды гверильясов, чуть ли не ежедневно вырезавших наши патрули. Пришлось вооружиться терпением и ждать падения Вера-Круца.

Глава XXX. ВЫСТРЕЛ ВО ТЬМЕ

Вера-Круц пал 20 марта 1847 года, и американский флаг взвился на замке Сан-Хуан-де-Уллоа. Неприятельские войска были освобождены под честное слово. Большинство солдат возвратилось домой, в далекие Анды.

Город был занят американским гарнизоном, но главные части нашей армии остались в лагере на зеленой равнине, перед городом.

Несколько дней мы ждали приказа двинуться в глубь страны. Нам было сообщено, что мексиканские силы сосредоточены в Puente Nacional, под командой знаменитого Санта-Анны, но через несколько времени донесли, что неприятель стягивает войска в проход Cerro Gordo, на полпути между Вера-Круцем и горами.

После взятия города офицерам опять стало свободнее, и мы с Клейли решились снова навестить наших друзей.

Путь был свободен, и мы смело могли ехать в гасиенду. Взяв с собой Линкольна, Чэйна и Рауля, мы поздно вечером отправились в путь. Прихватили и Маленького Джека. Всякими правдами и неправдами раздобыли лошадей. Так как майор Блоссом сдержал свое обещание, я имел удовольствие скакать на кровном арабском вороном коне.

Вышла полная луна. По мере того как мы подвигались вперед, нас все более и более поражала перемена, происшедшая в хорошо знакомой местности.

Война повсюду оставила свои ужасные следы. Ранчо были заброшены; часть из них была разрушена, часть сожжена, и на их месте виднелись только груды золы и обгорелых головешек. Некоторые развалины еще дымились…

Повсюду валялась разбитая мебель и утварь. Кое-какие предметы уцелели: очевидно, они были брошены бежавшими поджигателями и грабителями. Чего только не попадалось нам на глаза: petate, шляпы из пальмовых листьев, разбитая посуда, остатки сломанной гитары, женские украшения, платки и платья, втоптанные в пыль, и множество других предметов…

Мной овладело мрачное предчувствие. Вспомнились рассказы о сомнительных подвигах наших солдат в окрестностях Вера-Круца. По-видимому, слухи о героях из мародеров нисколько не преувеличены.

Раньше я был уверен, что мародеры не забирались так далеко, но встречавшиеся на каждом шагу картины разрушения заставили меня призадуматься.

За несколько километров от ранчо дона Косме мы наткнулись на изуродованный труп солдата. Он лежал на спине, открытые глаза смотрели прямо на луну. У него были вырваны язык и сердце и отрезана по локоть левая рука. В десяти шагах от него лежал в таком же виде другой солдат…

Мы въехали в лес; беспокойство стало невыносимым. Я видел, что Клейли тревожился не менее моего.

– Трудно допустить, чтобы мародеры проникли сюда, – сказал он. – Нужно бояться другого, – добавил он немного спустя, – негодяя Дюброска с его шайкой…

– Вперед, вперед! – крикнул я, дал шпоры коню и понесся вперед галопом.

Больше я не мог говорить. Клейли выразил мои самые тайные опасения, и сердце мое сжалось от сильной боли.

Остальные тоже пришпорили коней. Вдруг Рауль остановился и сделал нам знак тоже остановиться.

– В чем дело? – спросил я шепотом.

– В лесу кто-то есть, капитан!

– Где?

– Там, налево… Я не мог различить, кто это…

– Я видел, это мустанг, – заметил Линкольн.

– С седоком?

– Не могу вам наверное сказать, капитан! Он был слишком далеко отсюда, трудно было рассмотреть. Но что это мустанг – ручаюсь головой…

– Позвольте мне проследить его, тогда я скажу вам, с седоком он или нет,

– продолжал он.

– Пожалуй, это будет лучше… Рауль, Чэйн… сойдите с лошадей и пойдите с сержантом, а ты, Джек, держи лошадей…

– Если позволите, капитан, я лучше пойду один, – шепотом произнес Линкольн. – Рауль и Чэйн, правда, прекрасные товарищи и выручат из всякой беды, но я привык выпутываться один…

– Хорошо, сержант, делайте, как хотите. Мы будем ждать здесь вашего возвращения.

Охотник соскочил с лошади, тщательно осмотрел свой карабин и пошел в сторону, как раз противоположную той, где, по его указаниям, пробежал мустанг.

Мы ждали его с полчаса, сгорая от нетерпения. Я уже начал опасаться за Линкольна, когда до нас донесся звук выстрела со стороны как раз противоположной той, куда скрылся охотник.

– Это выстрелил сержант, – заметил Чэйн.

– Вперед! – скомандовал я.

И мы поспешили к тому месту, откуда послышался выстрел. Метров через сто мы встретили Линкольна, который шел назад с ружьем на плече.

– Ну? – произнес я.

– На мустанге в самом деле был седок, капитан, но теперь его больше нет.

– Что это значит, сержант?

– То, что на мустанге сейчас уже никто не сидит. Один из них удрал, то есть это мустанг, а седок остался на месте.

– Как! Сержант, вы убили…

– Да, капитан, и убил не зря.

– А именно?

– Во-первых, это был гверильяс, а во-вторых, конный разведчик.

– Как вы узнали это?

– Как не узнать, капитан! Я все время шел по его следам. На поляне, которую, мы перед тем пересекли, не было следов: значит, он ехал не отсюда. В одном месте, у густой заросли, была стоянка… много разных следов осталось…

– Хорошо. Дальше что?

– Я все шел по следам, пока не увидел его самого. Он почти лежал на лошади, а не сидел, как сидят обыкновенно добрые люди. Это показалось мне очень подозрительным. Вгляделся – оказывается, и ружье есть у него. «Плохо дело!» – думаю. Ну, взял и выстрелил… Проклятый мустанг удрал, но седока я обшарил и нашел вот что… С этой штучкой не выйдешь на гризли…

– Что вы сделали! – крикнул я, схватив блестящий предмет, который мне подал охотник.

Это был стилет с серебряной ручкой, который я в прошлое свое посещение подарил молодому Нарсиссо.

– Я полагаю, ничего дурного, капитан…

– А каков собой этот мексиканец… какое у него лицо? – спрашивал я тревожно.

– Каков собой? Да не особенно красив. Похож на индейца. Не угодно ли, впрочем, вам самим посмотреть: он валяется недалеко отсюда…

Я соскочил с коня и бросился вслед за Линкольном в чащу. Шагов через двадцать я чуть-чуть не споткнулся о тело, лежавшее в тени. Оно лежало на спине, а лицо его было ярко освещено лунным светом. Я наклонился над ним. Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться, что я никогда не видел его прежде. Это был самбо с длинными волосами, похожими на шерсть. По полувоенной одежде можно было узнать в нем гверильяса. Линкольн был прав.

– Не правда ли, капитан, хорош? – сказал Линкольн, когда я кончил осмотр.

– Вы думаете, он выслеживал нас?

– Нас или еще кого, но что он выслеживал – это верно.

– Никто не знал, что мы поедем сюда. Едва ли он гнался за нами, – заметил я.

– Нет, это очень может быть, – проговорил подъехавший Клейли, – кому-то, наверно, хорошо известно все, что мы делаем. Этот «кто-то» знает, конечно, и об уводе из города Нарсиссо, и о наших визитах на гасиенду…

– Да, это верно… А мы все еще медлим… Рауль, вперед, только осторожнее, тише, как можно тише…

Мы поехали гуськом по узкой тропинке.

Глава XXXI. В ПЛЕНУ У ГВЕРИЛЬЯСОВ

В полях, окружавших ранчо, все было тихо. Дом стоял цел и невредим. Я начал успокаиваться.

– Вперед! – скомандовал я громко.

– Капитан! – окликнул меня шепотом француз, придерживая лошадь у живой изгороди,

– Ну, что такое?

– В том конце аллеи, по которой нам нужно ехать, идет кто-то, – вполголоса сообщил Рауль.

– Наверно, кто-нибудь из слуг… Бояться нечего… Вперед…

Доехав до конца аллеи, Клейли и я спешились, приказав людям дожидаться нас, и пошли к дому. В нем было тихо, и все казалось по-старому.

– Уж не легли ли они спать? – заметил Клейли.

– Нет, слишком рано… Может быть, они внизу, ужинают?..

– Вот это было бы очень кстати: я страшно голоден…

Мы подошли к веранде. По-прежнему стояла тишина.

– Где же собаки? – недоумевал я.

Мы вошли в дом.

– Странно! – бормотал я. – Никто не показывается… Но куда же девалась мебель?

Мы подошли к лестнице. Я взглянул вниз – ни света, ни звука…

Я обернулся и вопросительно взглянул на своего спутника. В это время мое внимание привлек странный шорох в тени оливковых деревьев у входа в ранчо. А в следующий момент нас окружила целая гурьба людей, и не успели мы опомниться, как уже лежали на спине со связанными руками и ногами.

В то же время послышался шум борьбы в аллее, где мы оставили наших людей. Раздались выстрелы… Через минуту толпа мексиканцев повалила оттуда, ведя в середине связанных Линкольна, Чэйна и Рауля. Нас всех уложили рядом. Лошадей привязали к деревьям.

Человек двенадцать остались караулить, остальные отправились в сад, откуда вскоре послышались смех и веселые голоса. Мы не видели, что там делалось. Нам казалось, что все происходящее – какой-то тяжелый кошмар…

Линкольн был весь опутан веревками. Он сопротивлялся ожесточенно и убил одного из мексиканцев. Спеленатый точно мумия, он скрипел зубами, на губах его от ярости выступила пена. Рауль и ирландец Чэйн относились спокойно к своему положению.

– Хотелось бы мне знать, сегодня прикончат нас или подождут до утра? Как ты думаешь, Чэйн? – посмеивался Рауль.

– Вероятно, времени терять даром не будут, – отозвался Чэйн. – Того и гляди, вздернут всех на воздух…

– А разве ты не надеешься на помощь Патрика, образок которого носишь на груди?

– Патрик вряд ли прибежит спасать меня, но мексиканцы, узнав, что я католик, быть может, смягчатся. Хорошо бы достать образок, но я и пальцем не могу пошевельнуть.

– О, это сейчас можно устроить… Hola, senor! – крикнул француз, обращаясь к одному из гверильясов.

– Quien? (Кого зовешь?) – спросил тот, приближаясь.

– Usted su mismo! (Тебя самого!)

– Que cosa? (В чем дело?)

– У этого вот джентльмена, – продолжал Рауль по-испански, указывая на Чэйна, – карманы полны серебром…

Этих слов было достаточно. Гверильясы, почему-то забывшие обыскать нас, в один миг обшарили наши карманы, К сожалению, во всех наших кошельках, вместе взятых, оказалось не больше двадцати долларов. У Чэйна же, как нарочно не было ни цента. Пострадал за это Рауль, которому обманутый им гверильяс отплатил проклятьями и пинками. При обыске разорвали ворот куртки ирландца, и мексиканцы заметили католический образок.

Гверильясы пошептались о чем-то и слегка ослабили веревки ирландца.

– Благодарю вас за любезность, сеньоры! – сказал Чэйн. – Чувствую себя теперь гораздо лучше.

– Muy bueno! (Очень хорошо!) – ухмыляясь, проговорил один из мексиканцев.

– Да, muy bueno, клянусь честью, но я вовсе не обиделся бы, если бы мне было еще лучше… Не можете ли вы ослабить еще чуть-чуть веревку на этой руке? Она режет, как бритва.

Все невольно рассмеялись. Лишь один Линкольн лежал безмолвно.

Маленький Джек был положен рядом с охотником. Считая его слабосильным ребенком, мексиканцы связали его очень небрежно. Наблюдая за ним исподтишка, я заметил, что он украдкой выделывал разные фокусы, стараясь освободиться от уз. Но, должно быть, ему не удавалось это, потому что он вдруг застыл в неподвижности.

Однако, когда гверильясы занялись Чэйном и его образками, мальчик подкатился совсем близко к Линкольну. Один из мексиканцев заметил это и, схватив его за пояс, поднял на воздух и воскликнул:

– Mira camarados, qui briboncito! (Смотрите, товарищи, вот маленький негодяй!) И при дружном хохоте гверильясов он швырнул Джека точно котенка в кусты, где он и скрылся из наших глаз.

– Ох, чтоб мне провалиться на этом месте, если это не французишка Дюброск! – заорал вдруг Чэйн.

Я поднял глаза: передо мной действительно стоял Дюброск!

– А! Капитан! – насмешливо сказал он. – Comment vous porte-vous? Вы пожаловали сюда на охоту за птичками? К сожалению, они улетели из гнездышка…

Будь я связан только ниточкой, я и то бы не пошевельнулся, до такой степени меня поразило появление Дюброска и его злорадное сообщение. Мысль о том, что Гвадалупе несчастна, парализовала меня.

«Неужели, – подумал я, – она во власти злого духа?»

– А! Какая чудная лошадь! – воскликнул креол, подходя к моей лошади. – Это – чистокровный араб. Посмотри, Яньес! Если вы ничего не имеете против, я оставлю ее себе.

– Берите, – процедил сквозь зубы гверильяс.

Это был, очевидно, начальник отряда.

– Благодарю вас… Позвольте, капитан, – обратился он ко мне, – принести и вам благодарность за прекрасный подарок. Вы возмещаете мне потерю моего доброго мустанга, которого ты, негодяй, загнал неизвестно куда, sacre!

Последние слова относились уже к Линкольну и сопровождались сильным пинком в грудь.

Этот удар вызвал эффект, которого никто не мог ожидать. Линкольн разом вскочил на ноги, а веревки упали… Схватив лежавший возле карабин, он ударил им Дюброска по голове; француз тяжело рухнул на землю…

В тот же миг охотник был окружен мексиканцами, замахивавшимися ножами и саблями.

Однако, размахивая ружьем, он проложил себе таким образом дорогу и исчез в темноте, испуская вой, как раненый зверь.

Некоторые из гверильясов с криками ярости кинулись за ним.

Послышались выстрелы и новые крики…

Дюброска отнесли в ранчо. Он был без чувств…

Мы все еще не могли понять, каким образом освободился наш товарищ, когда один из гверильясов, подняв обрывок веревки воскликнул:

– Carajo! ha cortado el briboncito! (Этот маленький негодяй перерезал веревки!) – Он побежал в кусты, куда был брошен Джек. Мы затаили дыхание, ожидая услышать вопли безжалостно убиваемого мальчика. Сердца наши замерли.

– Рог todos santos! Se fue! (Клянусь всеми святыми! Он убежал!) – донесся голос гверильяса.

– Ура! – рявкнул Чэйн. – Вот так молодчина наш Джек!

Гверильясы бросились в погоню за мальчиком, но скоро возвратились ни с чем…

Нас разъединили, так что мы не могли говорить друг с другом. К каждому был приставлен отдельный часовой.

Возвратились и те, которые гнались за Линкольном. Из их разговоров можно было заключить, что им не удалось поймать ни охотника, ни Джека.

Гверильясы совещались о чем-то около ранчо – мы чувствовали, что там решалась наша судьба. Наконец совещание окончилось. Мексиканцы начали готовиться к отъезду. Наших лошадей увели куда-то, вместо них вывели оседланных мулов. Нас посадили на них и крепко привязали к седлу. Сверху на каждого накинули серапе, глаза завязали. Труба подала сигнал к походу, послышался стук копыт, и мы почувствовали, что наши мулы тронулись в путь…

Глава XXXII. СКАЧКА ВО МРАКЕ

Ехали всю ночь. Не будь глаза наши завязаны, нам непременно выхлестало бы их ветвями, то и дело ударявшими нас по лицу. Шуршание листьев и треск сучьев, стегавших нас со всех сторон, доказывали, что мы едем посреди густого леса. Веревки глубоко врезались в тело. Руки и ноги затекли.

Под утро мы, судя по движению мулов, очутились в горах. Мы то поднимались, то опускались. Затем все поехали гуськом, – значит, попали в ущелье.

Рауль ехал впереди меня, и от времени до времени мы перекидывались несколькими фразами.

– Как ты думаешь, Рауль, куда это нас везут? – спросил я его по-французски.

– В гасиенду Сенобио. По крайней мере, я надеюсь на это…

– На что же тут надеяться?

– Потому что если мы попадем к нему, то, может статься, и не будем повешены: Сенобио – человек благородный.

– Ты знаешь его?

– Знаю, капитан! Я оказывал ему кое-какие услуги насчет контрабанды.

– Как, он контрабандист?

– Да… В этой стране контрабанда не считается особенно бесчестным делом. Ею живут сами чиновники. Надо же чем-нибудь вознаградить себя за плохое жалованье!.. А Сенобио, можно прямо сказать, – контрабандист первой руки.

– Так ты думаешь, что мы попали в руки именно отряда Сенобио?

– О, да! Попадись мы Харауте, то давно бы уже наши тела болтались в воздухе перед гасиендой дона Косме. Этот поп-разбойник не дает спуску своим врагам. А если бы ваш покорный слуга попал к нему в руки, то, смею вас уверить, что он был бы повешен вдвое скорее, чем любой другой пленник…

– А почему же ты думаешь, что нас захватила гверилья, Сенобио?

– Я знаю Яньеса. Это один из офицеров Сенобио, он командует этим отрядом. Удивляюсь только, что он увез нас, несмотря на то что с ним находился Дюброск. Быть может, кто-нибудь сумел расположить его в нашу пользу.

Это замечание заставило меня задуматься.

– Да, я не ошибаюсь, – заговорил снова Рауль, проехав несколько времени молча. – Мы едем по горе, которая находится на берегу реки Сан-Хуан.

Действительно, через несколько минут мулы вступили в воду.

Рауль заговорил снова:

– Да, это Сан-Хуан; я узнаю каменистое дно. И вода должна быть в это время года как раз такой глубины…

Брызги летели выше головы. Вода доходила до наших седел. Хотя мы находились под тропиками и солнце пекло – вода была холодна, как лед. Это происходит оттого, что река питается снегами Орисавы.

– Ну, теперь я знаю наверное, куда нас везут, – продолжал Рауль. – Сейчас мы выедем на берег. Тут очень скользко. Берегитесь, капитан!..

– Чего же беречься, Рауль? – спросил я с недоумением.

– Ох, я совсем потерял голову, капитан! – со смехом ответил он. – Говорю так, как будто вы свободны…

– Да что же может случиться?

– Можете упасть. Мы подъезжаем к пропасти. Если вашему мулу угодно будет оступиться, вы полетите в глубину по меньшей мере полутораста метров.

– Неужели?!

– Ничего, капитан, успокойтесь. Мулы идут твердо, да и тюки привязаны к ним прочно.

Рауль смеялся, но мне было вовсе не до смеха. Мысль, что я нахожусь во власти глупого мула, который может полететь кувырком вместе со мною, приводила меня в ярость. А я знал, что в горах часто бывают подобные случаи…

«Зачем он сказал мне об этом?» – думал я.

Я налег всем телом на мула, стараясь приспособиться ко всем его движениям. Внизу ревел поток, но шум его ослабевал все более по мере того, как мы поднимались вверх…

Мы поднимались все выше. Под ногами наших мулов обрывались камни и с грохотом падали вниз. Но вот мулы приняли опять горизонтальное положение, нас охватило теплым ветром – мы начали оживать. Опасное место было пройдено благополучно… Да, но что ожидало нас впереди? Не та же ли смерть?

Глава XXXIII. ВЫПИВКА A LA CHEVAL

Гверильясы остановились и спешились. Нас оставили на мулах, которых привязали к кольям длинными лассо. Животные начали щипать траву, бродя под колючими ветвями дикой локусты.

Наши мундиры превратились в лохмотья. Мы чувствовали себя совершенно разбитыми, вдобавок в наши ноги впивались ядовитые колючки кактусов. Всего хуже было то, что мы сидели на деревянных седлах. Ко всему этому присоединялась еще страшная боль от ремней и веревок, которыми мы были связаны. Вокруг нас зажгли костры. Гверильясы жарили на завтрак мясо и варили шоколад. Нам не предлагали ни пить, ни есть, а мы были голодны и томились жаждой. Стоянка продолжалась около часу.

– Тут стоит другой отряд с вьючными мулами, – шепнул мне Рауль.

– А это ты откуда узнал?

– По крикам погонщиков. Прислушайтесь-ка…

Действительно, в некотором отдалении от нас слышались громкие крики на испанском языке, оправдывавшие предположение Рауля:

– Mula! anda! vaya! levantate! cartai! rnula! mulita! anda! st! st!

Вдруг мне послышался знакомый женский голос… Неужели Гвадалупе тоже очутилась тут?!

Эта мысль была слишком мучительна, и я не мог долго останавливаться на ней…

Прозвучал рожок – и мы отправились дальше. Должно быть, мы ехали по самой вершине горы. Растительности больше не было, а жара делалась нестерпимой. Серапе, которые служили нам ночью прекрасной защитой от холода, теперь становились лишней тяжестью, неудобством. Но до этого нашим мучителям, конечно, не было дела. Лишь после я узнал, что завернули нас в них вовсе не с целью уберечь от холода…

Мы умирали от жажды, и Рауль попросил воды у одного из гверильясов.

– Carajo! – произнес тот. – Стоит ли заботиться? Скоро вас так успокоят, что вы никогда больше не захотите ни пить, ни есть…

Эта грубая шутка вызвала взрыв смеха со стороны товарищей говорившего.

Около полудня мы опять стали спускаться и различили шум воды.

– Где мы теперь, Рауль? – спросил я чуть слышно.

– Подъезжаем к реке. Это рукав Антигвы.

– Опять придется пробираться вдоль пропасти?

Увеличивавшийся рев бурливого потока и острый холодок, поднимавшийся снизу, бросали меня в дрожь.

– Да, капитан, но дорога будет широкая и удобная, – ответил Рауль. – Там даже вымощено…

– Вымощено? Значит, мы поедем не по какой-нибудь необитаемой пустыне?

– Именно по пустыне, но дорога была проложена монахами…

– Монахами?! – воскликнул я удивленно.

– Да, в долине есть монастырь… впрочем, он был там когда-то, теперь же от него остались одни развалины…

Мы все спускались. Временами казалось, что мулы идут на головах, ногами кверху. Шум потока становился оглушительным.

Рауль крикнул мне что-то, чего я не мог разобрать, но мне показалось, что это было какое-то предупреждение. Вслед за тем он точно пропал куда-то, как будто его унесло в пропасть.

Я ожидал, что кувыркнусь за ним вдогонку, когда вдруг мой мул заржал и заметался во все стороны… Падаем… падаем! Нет, мул сделал легкий прыжок

– и поскакал по ровной горизонтальной местности… Я спасен!..

Однако при каждом шаге мула веревки и ремни все глубже и глубже врезались в тело… Мул снова прыгнул, и я очутился в воде по колено.

Вдруг мул круто остановился.

Придя немного в себя, я собрал последние силы и окликнул француза.

– Я здесь, капитан! – ответил Рауль таким странным голосом, как будто набрал в рот воды.

– Ты ранен?

– Ранен? Нет капитан!

– Так в чем же дело?

– А… Я хотел предупредить вас, но было уже поздно. Потом сообразил, что животные непременно сами остановятся. Ведь они, думаю, чувствуют себя не лучше нашего. Слышите, как они громко пьют?

– Ах, я умираю от жажды! – вскрикнул я, услыхав, как мулы втягивали воду сквозь сжатые зубы.

– Капитан, следуйте моему примеру, – продолжал говорить Рауль точно из глубины колодца.

– Что же я должен делать?

– Нагнитесь и пейте прямо из реки…

Наконец-то я понял, отчего у него был такой странный голос.

– Они не хотят дать нам ни одной капли воды, – значит, надо самим добывать ее, капитан!

– Но я не могу, Рауль!

– Почему же?

– Не могу, вот и всё…

– До каких пор вы находитесь в воде?

– До седла…

– Поверните сюда, капитан, у меня глубже.

– Как же я поверну? Мул делает, что ему угодно, и я не могу заставить его двинуться, куда мне нужно….

– Parbleu! Об этом я и не подумал…

Пожелал ли мул оказать мне услугу или ему захотелось получше выкупаться – неизвестно, но он направился в более глубокое место реки.

Я нагнулся, и мне удалось окунуть голову в воду. Я ухитрился сделать несколько глотков в этом неудобном положении, но вода заливала мне нос и уши…

Клейли и Чэйн последовали моему примеру; ирландец ворчал и ругался. По его мнению, стыдно было заставлять честного католика пить прямо из реки, как лошадь…

Наконец наши мулы вышли из воды. Вдруг кто-то осторожно дотронулся до моей руки. В тот же момент чей-то голос шепнул мне на ухо:

– Мужайтесь, капитан!

Я вздрогнул: неужели женский голос! Я хотел ответить что-нибудь, но в это время маленькая, мягкая и нежная рука зажала мне рот и что-то всунула мне между зубами. Затем послышался стук копыт – таинственный всадник отъезжал от меня галопом.

Кто бы это мог быть? Джек? У Джека тоже маленькие мягкие руки, но он никак не мог попасть сюда… Но что в моих губах? Кусок бумаги, – вероятно, записка. Как же мне прочесть ее?

Наши мулы опять остановились.

– Это развалины, капитан! – проговорил Рауль. – Древний монастырь Санта-Бернардино.

– А как ты думаешь, зачем мы остановились тут?

– Вероятно, на обед. Ведь утром был лишь легкий завтрак. Мексиканцы с tierra caliente никогда не путешествуют после обеда… Очевидно, здесь мы останемся до вечера.

– Не мешало бы и нам отдохнуть, – проговорил Клейли. – Я бы отдал свое трехмесячное жалованье за то, чтобы хоть потянуться как следует…

– Они, наверное, снимут нас с мулов, заботясь, конечно, об отдыхе животных, а не о нашем.

Это последнее предположение Рауля оправдалось. Нас сняли с седел, крепко скрутили нам руки и бросили на какой-то сырой каменный пол. Захлопнулась тяжелая дверь, послышался мерный шаг часового… Мы остались одни. В сущности, положение наше не изменилось, но мы могли разговаривать свободно, и это казалось нам чуть ли не счастьем…

Глава XXXIV. КАК ПРОЧЕСТЬ ПИСЬМО?

– Ну, что вы слышали по дороге о Дюброске? – обратился я к товарищам. С момента бегства Линкольна никто ничего о нем не слышал.

– Я думаю, капитан, – заговорил ирландец, – что он больше не доставит нам никаких неприятностей. Сержант здорово угостил его…

– Ну, не так-то просто убить человека одним ударом приклада! – заметил Клейли. – Меня интересует вот что: каким образом добился он так скоро положения среди мексиканцев?

– Мне кажется, лейтенант, – ответил Рауль, – что Дюброск бывал здесь и раньше. В Вера-Круце я слышал о каком-то креоле, похитившем девушку из богатой семьи и женившемся на ней. И я почти уверен, что фамилия этого креола была именно Дюброск. Кроме того, я припоминаю, что этот парень был шулером или чем-то в этом роде. Разговоров об этом тогда было достаточно.

Я с беспокойством вслушивался в слова француза. Его рассказ вполне соответствовал тому, что я знал раньше. Меня мучила мысль, что это чудовище может иметь какое-нибудь отношение к Гвадалупе!.. Я не стал дальше расспрашивать Рауля: мне было слишком тяжело слушать его рассказы.

Наш разговор был прерван скрипом двери. С наших глаз сняли повязку. Свет проникал в нашу камеру лишь через маленькое окошечко, но и этот слабый луч света показался нам сиянием полуденного солнца! Два мексиканца внесли глиняные тарелки, наполненные бобами, и поставили на пол, рядом с нами.

– Очень любезные джентльмены! – сказал Чэйн. – Но скажите на милость, как мы будем поглощать наш обед?

– Черт возьми! – воскликнул Клейли. – Они не принесли нам ни ножей, ни вилок. И, кажется, не собираются развязать нам руки…

– Вы позволите есть нам хотя бы руками? – спросил Рауль одного из гверильясов.

– Нет! – ответил грубо мексиканец.

– Что же нам делать?

– Жрите как собаки!..

– Благодарю вас, сэр, вы очень любезны.

– А если не нравится, не ешьте совсем! – заключил мексиканец, выходя со своим товарищем.

Тяжелая дверь закрылась за ними.

– Благодарю вас, джентльмены! – закричал им вслед Рауль. – Как-нибудь обойдемся… Все же мы должны быть благодарны и за это, – обратился он к нам. – Признаться, я не ожидал от Яньеса и такой милости.

С этими словами Рауль подкатился к тарелке с бобами и принялся за них с аппетитом.

– Ах, проклятые! Заставить порядочных людей лакать, как животных! – воскликнул Чэйн.

Тем не менее и он последовал примеру француза.

– А как вы, капитан? – спросил Клейли. – Надо питаться.

– Начинайте без меня, – ответил я.

Я решил попробовать прочитать записку. Подкатившись к двери, я после некоторых усилий встал на ноги. Окошечко приходилось как раз против моего подбородка. Оно было пробито в толстой двери и, таким образом, имело довольно широкий подоконник. На этом подоконнике мне и удалось наконец расстелить мою бумажку.

– Какого черта вы там толчетесь, капитан? – спросил Клейли, удивленно наблюдавший за моими маневрами.

Рауль и ирландец оторвались от своих бобов.

– Тише, продолжайте ваш обед и не мешайте мне.

Я прочел следующее:

«Сегодня ночью ваши веревки будут перерезаны, и вы получите возможность бежать. Не бегите назад – именно в этом направлении вас будут преследовать. Кроме того, там вы подвергнетесь риску встретиться с другими отрядами гверильясов. Берите направление на Сан-Хуан или Манга-де-Клаво. Ваши передовые посты уже достигли этой линии. Проводником будет француз, он хорошо знает эти места. Мужайтесь, капитан! Прощайте!

P.S. Они ждали вас. Был послан человек предупредить вас, но он оказался предателем или сбился с дороги. Прощайте, прощайте!»

– Это тот самый человек, – воскликнул я невольно, – которого убил Линкольн!

Из предосторожности я снова схватил бумагу губами, сжевал и проглотил ее.

«Кто же был моим спасителем? Терпение! Ночь раскроет мне эту тайну… »

Глава XXXV. КОБРА ДИ-КАПЕЛЛО

До этого момента все мое внимание было поглощено запиской – я и не думал о том, что творилось за стенами нашей темницы. Но теперь, когда записка была прочтена и уничтожена, мне захотелось выглянуть наружу. Я встал на цыпочки и просунул голову в амбразуру окна.

Солнечные лучи проникали сквозь широкие листья пальмы. Их обвивал дикий виноград. Дальше сверкали белоснежные цветы магнолии, ветви померанцевых деревьев склонялись под тяжестью золотых плодов. Ближе стояла купа пальм коросо. Их голые стволы были обвиты лианами. Под пальмами я заметил три гамака. Один из них был пуст, в двух остальных лежали две женщины. Я не видел их лиц. Они лежали неподвижно, – вероятно, спали…

Вдруг одна из женщин оглянулась, приподнялась в гамаке, что-то прошептала и заснула снова. Теперь ее лицо было обращено ко мне. Я вздрогнул. Мое сердце забилось. Я узнал черты Гвадалупе Розалес.

Во сне она спустила ножку с гамака. Маленькая шелковая туфля упала и лежала на траве… Ее головка покоилась на шелковой подушке. Черные волосы распустились…

Мое сердце было полно самыми противоположными чувствами. В нем смешивались удивление, радость, любовь и горечь.

Да, горечь! Как могла она спать так спокойно и сладко, в то время как я в нескольких шагах от нее, связанный, измученный, лежал в темнице!..

Вдруг мое внимание привлек неизвестный странный предмет. Я заметил среди лиан какую-то длинную черную ленту. Сначала я принял ее за разновидность ползучего растения, но, присмотревшись внимательно, я обнаружил, к своему ужасу, что лента шевелится. Это была змея! Она спускалась вниз по лианам в гамак… Я всматривался все пристальнее и заметил на ее голове выступы вроде рогов. Сомнений быть не могло: это была ужасная рептилия Америки – макаурель, или кобра ди-капелло!

Змея осторожно вытягивала шею. Теперь она была всего в каком-нибудь полуметре от спящей девушки…

Вот она начала раскачивать головой с пронзительным свистом, ее челюсти раскрылись, раздвоенный язык сверкал на солнце, как рубин!..

Она пристально смотрела на свою жертву, будто хотела зачаровать ее. И мне показалось, что губы девушки зашевелились, и голова ее начала раскачиваться взад и вперед, следуя движениям головы кобры.

Я следил за происходящим, не будучи в состоянии шелохнуться. Я никак не мог помочь девушке!.. Единственное спасение было в спокойствии. Если она не пошевелится, то змея может уползти, не укусив ее…

– Неужели она просыпается?.. – шептал я. – Нет, нет, она еще спит… Она проснулась! Она встает!..

В это время раздался выстрел. Змея свернулась кольцами и упала на землю, извиваясь от боли.

Девушки вскрикнули, вскочили с гамаков и исчезли.

Прибежало несколько мексиканцев. Они добили змею саблями. Один из них нагнулся, рассматривая мертвую гадину.

Вдруг он воскликнул:

– Carajo! Голова прострелена.

Минуту спустя полдюжины гверильясов ворвались в нашу дверь с криками:

– Quien tira? (Кто стрелял?)

– В чем дело? – сердито спросил Рауль. Он был в дурном настроении и не подозревал о происходившем снаружи.

– Я спрашиваю, кто стрелял? – повторил мексиканец.

– Кто стрелял? – спросил Рауль. – Разве мы похожи на стрелков? Если бы я только имел возможность, мой милый друг, стрельнуть хоть один раз, то поверь мне, что моя пуля была бы предназначена для твоего дурацкого черепа…

– Это не они, – воскликнул мексиканец, – ведь они связаны!

И мексиканцы снова оставили нас одних.

Глава XXXVI. ШТАБ ГВЕРИЛЬЯСОВ

Мои мысли были не из приятных.

«Одна ли она здесь или со своей сестрой? Как они попали в руки бандитов? Где их родители?»

Я не получал ответа на эти вопросы.

– Уверяю вас, это было ружье сержанта, – говорил Чэйн.

Я прислушался к разговору товарищей.

– У него совсем особый звук, – продолжал ирландец, – совсем не похожий на мексиканские ружья…

– Странно! – пробормотал я.

– А я видел мальчика, капитан, – обратился ко мне Рауль, – когда они открывали дверь, он как раз проходил мимо.

– Мальчика, какого мальчика?!

– Да того самого, которого мы выудили из города.

– А, Нарсиссо! Вы его видели?

– Да, его самого, а кроме того, белого мула, на котором старый джентльмен ездил в лагерь. Я уверен, что вся семья здесь. Может быть, только благодаря этому мы до сих пор и живы…

За последние двадцать часов я ни разу не подумал о Нарсиссо. Теперь мне все стало ясно. Самбо, которого убил Линкольн, был послан предупредить нас об опасности. Кинжал был передан ему Нарсиссо для того, чтобы мы поверили посланцу. Женский голос, маленькие мягкие руки – и то, и другое принадлежали Нарсиссо. Значит, она знает, что я здесь, и она спит спокойно в двух шагах от меня, а я страдаю, со мной обращаются, как со зверем…

Мои горькие размышления были прерваны несколькими гверильясами, вошедшими в нашу темницу. Нам завязали глаза, вывели и посадили на мулов.

Заиграл рожок. Мы снова тронулись в путь.

– Я хорошо знаю эту дорогу, – проговорил Рауль, – мы приближаемся к гасиенде Сенобио. Когда-то я возил этим путем контрабандный табак. Все это проделывалось по ночам…

– А я думал, что контрабандистам не приходится прибегать к таким предосторожностям…

– Как когда. Иногда правительство вдруг проявляет бдительность, и тогда контрабанда становится опасным занятием. Я никогда не забуду этих холмов. Однажды в здешних местах я чуть не отправился на тот свет.

– Каким образом? – заинтересовался я.

– Сенобио закупил большую партию товара у одного купца в Оахаке. В устье Меделлина стоял корабль, на борт которого мы должны были доставить эту партию. Сенобио отобрал самых надежных ребят: товар был ценный. Мы были вооружены до зубов и получили от патрона приказ защищаться до последней капли крови. Правительство как-то пронюхало об этом деле, из Вера-Круц был послан отряд нам наперерез. И вот на этом самом холме мы повстречались.

– Ну, и что же дальше?

– Сражение продолжалось около часу. Мы потеряли троих лучших людей, зато и мы перебили пол-отряда, а вторую половину заставили бежать обратно в Вера-Круц.

– А что же сталось с вами?

– Благополучно сдали товар. Трое из нас остались лежать у подножия холма, едва не лег и я рядом с ними. У меня насквозь было пробито бедро. Шрам виден до сих пор. По временам болит невыносимо.

Нашу беседу прервал лай собак. Лошади заржали, им ответили мустанги, пасшиеся где-то поблизости.

– Мне думается, Рауль, дело близится к вечеру, – заметил я.

– Да, как будто стало посвежее, – ответил он.

Собаки умолкли. Кто-то здоровался с нашими провожатыми. Копыта лошадей и мулов гулко застучали по каменным плитам. По звукам мы догадались, что едем под каменными сводами. Остановились. Нас сняли с седел и бросили на плиты, точно тюки с товарами…

Мы прислушались к раздававшимся вокруг нас звукам. Ржали лошади, выли и лаяли собаки, мычали быки и коровы, бряцали сабли и шпоры, визжали женщины, кричали и ругались мужчины.

Кто-то возле нас говорил:

– Они из того самого отряда, который ускользнул от нас в Ля-Вирхене. Между ними – два офицера…

– Каррамба! У них были какие-то заколдованные пули! Надо надеяться, что патрон повесит всех этих янки.

– Quien sabe! (Кто знает!) – произнес другой голос. – Пинсон захвачен сегодня утром в Пуенте-Морено. Наскочили драгуны. Наши ничего не могли поделать. Вы знаете, как старик любит Пинсона: он скорее лишится жены, чем его….

– Так вы думаете, что он предложит обмен?

– Очень может быть…

– О нас с вами он не стал бы беспокоиться. Изруби нас в куски на его глазах, он и пальцем бы не пошевельнул…

– Всегда так бывает. Чем больше стараешься, тем меньше тобой дорожат…

– Верно! Мне порядком надоело возиться со стариком. Право, Хозе, я, того и гляди, удеру к падре.

– К Харауте?

– Ну да. Он сейчас со своим харочо где-то у Puente National. Между ними – несколько человек моих товарищей с Рио-Гранде. Живут они в палатках и ведут превеселую жизнь, как я слышал. Если бы эти молодчики попались вчера падре Харауте, их сегодня не было бы уже на свете…

– Это верно. Однако надо развязать их и дать им поесть, – может быть, они и ужинают-то в последний раз…

С этими утешительными для нас словами тот, которого звали Хозе, снял с нас повязку. Вечерний свет так ослепил нас, что мы не сразу могли различить, что творилось вокруг нас.

Мы лежали в углу patio – широкого двора, окруженного домами с плоскими крышами и толстыми стенами. За исключением первого дома, все здания были одноэтажные.

Украшенный балюстрадами портик главного дома был уставлен громадными вазами с растениями и цветами и защищен от солнца пестрой шелковой драпировкой.

Посредине патио помещался обширный каменный бассейн с фонтаном, окруженный померанцевыми деревьями, ветви которых свешивались над водою. На самом видном месте стояли две небольшие пушки. С одной стороны двора тянулись большие ясли, насыпанные маисом. К ним подводили проголодавшихся дорогой лошадей и мулов.

Громадные собаки, лежавшие на раскаленных плитах мостовой, ожесточенно лаяли, когда появлялся какой-нибудь новый всадник. Это были знаменитые испанские ищейки из породы тех, которыми Кортес травил когда-то ацтеков.

Гверильясы расположились вокруг разведенных огней, поджаривая на кончиках сабель куски вяленого мяса.

Некоторые чинили сбрую или чистили оружие, другие прогуливались взад и вперед, гордо драпируясь в роскошные manga или живописные серапе. Тут же ходили женщины в цветных рубашках.

Служанки приносили большие кувшины с водой или, стоя на коленях перед каменными очагами, скатывали тесто для тортилий и жарили бобы.

Все весело смеялись, шутили и болтали. Никому не было грустно, кроме нас, злополучных пленников, которых, быть может, ожидала в ближайшем будущем ужасная смерть…

Из вестибюля главного дома выходили офицеры, отдавали распоряжения и снова скрывались.

В одном углу двора лежали нагроможденные друг на друга тюки товара. Вблизи них расположились арриеро – погонщики мулов в живописных кожаных костюмах. Через крыши низких зданий – мы находились на возвышении – мы могли видеть зелень лугов и лесов. Вдали обрисовывались снежные вершины Анд. Выше всех вздымался к небу, как снежная пирамида, пик Орисавы.

Солнце уже скрылось за горами; последние лучи озарили конус Орисавы, заливая его расплавленным золотом. Облака, отливавшие пурпуром, окутывали вершины более низких Кордильер. Только самый высокий пик – Сверкающая Звезда

– одиноко вздымался из тумана…

Это была живописная, величественная картина – на один момент я забыл, где я и что со мной… Но грубый голос Хозе вернул меня к действительности. Он вошел с двумя пеонами, несшими наш ужин на большом глиняном блюде.

Ужин состоял из черных бобов и полдюжины тортилий. Так как мы успели изрядно проголодаться, то не подвергли его сильной критике. Нам развязали руки – в первый раз за все время нашего пленения блюдо поставили перед нами. Но опять у нас не было ни ножей, ни ложек, ни вилок. Рауль показал нам мексиканский способ есть бобы, зачерпывая их куском тортильи, и мы принялись за ужин…

Глава XXXVII. ЧЭЙН УХАЖИВАЕТ

Поставленное посреди нас громадное блюдо с бобами было опорожнено в один миг.

– Превкусная штука, хотя и неказистая, – со вздохом говорил Чэйн, грустно смотря на пустое блюдо. – Милый сеньор, не можете ли вы дать нам еще немного бобов или тортилий? – обратился он к стоявшему возле нас Хозе.

– No entiende (не понимаю), – ответил тот, отрицательно качая головою.

– No in ten days! (Не раньше десяти дней!) – воскликнул Чэйн, принимая испанское «nо entiende» за дурно произнесенное английское «no in ten days».

– Ох, как жестоко вы изволите шутить! Через десять дней Муртааг Чэйн будет ужинать на том свете, где дадут чего-нибудь получше ваших бобов!

– No entiende, – повторил мексиканец.

– No in ten days, да мы до тех пор успеем умереть с голоду! Мы сейчас хотим бобов!..

– Que guiere? (Чего он хочет?) – обратился мексиканец к Раулю, хохотавшему до слез.

– Что он там лопочет? – горячился Чэйн.

– Говорит, что не понимает тебя…

– Так скажи ты ему, что мы просим дать нам еще бобов и лепешек.

Рауль перевел слова Чэйна.

– No hay (нету), – сказал Хозе, водя перед носом взад и вперед пальцем.

– No I (не я), – повторил по-своему Чэйн. – Вы не желаете постараться для нас сами?.. Так сделайте милость, пошлите кого-нибудь! Мы на это нисколько не обидимся, только бы прибавили нам порцию…

– No entiende, – еще раз проговорил мексиканец, продолжая мотать головою.

– Да что ты все толкуешь мне о десяти днях! – кричал Чэйн, окончательно выходя из себя. – Ты ведь отлично понимаешь, о чем я тебя прошу, только делаешь вид, что не понимаешь!.. Жаль горсточки дрянных бобов!..

– Да он все время толкует тебе, что нет больше, – сказал Рауль.

– Нет больше? Врет, прохвост. На пятьсот человек приготовлен ужин, и вдруг – нет больше… Не может быть!..

– Frijoles – no hay (бобов нет), – сказал Хозе, догадавшись, о чем говорит Чэйн.

– Fray hobys (от святых), – продолжал коверкать Чэйн испанские слова. – Что ты тут еще толкуешь о святых, когда у вас дьявольские порядки!

Все мы так и покатывались от смеха, слушая эту интересную беседу.

– Рауль, попроси ты у него хоть воды! – злился Чэйн. – Уж в ней-то он отказать не может, раз под носом чуть не целое море…

Рауль исполнил его желание. Кстати сказать, и всем нам очень хотелось пить. Хозе сделал знак одной из служанок; девушка принесла нам полный кувшин воды.

– Потрудитесь, моя красавица, сперва напоить нашего капитана, – сказал Чэйн, указывая на меня. – Надо давать не только поровну, но и по чину.

Служанка поняла его и поднесла мне кувшин. Напившись, я передал воду Клейли, который в свою очередь передал ее Раулю.

Наконец, кувшин дошел до неугомонного ирландца. Однако, вместо того чтобы напиться, этот чудак поставил кувшин между колен, прищурил глаз и вкрадчиво прошептал:

– Скажи-ка, моя милая мучача… ведь так их зовут, Рауль, а?

– Muchacha, да, да…

– Так вот, красавица-мучача, не можешь ли ты достать нам одну капельку… ты уж знаешь, что нам нужно… Рауль растолкуйте!

– No entiende, – проговорила женщина, улыбаясь.

– Черт возьми! И эта тоже твердит о каких-то десяти днях! Да что они, сговорились, что ли!.. Рауль, внуши ты ей, пожалуйста, чего я прошу… Скажи ей, что денег у меня нет, потому что ее милые земляки обобрали меня, но есть два серебряных образка и крестик. Пусть она достанет мне хоть каплю водки, а я за то дам ей на выбор любой образок или крестик…

С этими словами он достал из-за пазухи ремень с реликвиями. Увидав их, женщина вскрикнула от восторга и наклонилась, чтобы рассмотреть лучше. Потом она опустилась на колени и пробормотала молитву – половину по-испански, половину по-ацтекски.

Поднявшись снова на ноги, она ласково взглянула на Чэйна и, сказав: «Bueno catolico!» (Добрый католик!), – торопливо убежала.

– Как ты думаешь, Рауль, принесет она мне водки? – спрашивал Чэйн.

– Наверное принесет. Я уверен, в этом…

Действительно, минут через пять служанка возвратилась и сунула Чэйну маленькую бутылочку с какой-то жидкостью.

Ирландец начал развязывать ремень, висевший у него на шее.

– Что вам больше нравится, миссис? Впрочем, можете взять и то и другое – Чэйну не жалко.

– No, senor! Suproteccion necesita usted! (Нет, сеньор, вам самим нужна эта защита!) – произнесла служанка, отводя руку Чэйна.

– Что такое она говорит, Рауль?

Француз перевел.

– Да, она права! – воскликнул ирландец. – Защита мне нужна, ох, как нужна… Но вот уже десять лет, как я ношу эти образки, и, кроме этой бутылочки, они мне ничего не дали… Капитан, отведайте-ка глоточек!..

Я взял бутылку и отпил из нее глотка два. Это был жгучий, как огонь, chingarito, самый плохой сорт aguardiente, алкогольного напитка, выделываемого из дикого алоэ.

Клейли выпил больше моего. Рауль тоже отхлебнул и возвратил бутылку ирландцу.

– За твое здоровье, дорогая! – крикнул Чэйн, кивая служанке. – Желаю вам прожить до самой смерти!

– No entiende, – повторила она со смехом.

– Ну, ладно, десять дней, так десять… Не будем спорить из-за этого… Ты добрая и милая женщина, право! Жаль только, что одета неказисто. Юбка чересчур коротка и чулки худые… Но зато ноги у тебя – красота!

– Que dice? (Что он говорит?) – обратилась мексиканка к Раулю.

– Он говорит, что у тебя очень маленькие ножки, – сказал Рауль.

Этот комплимент доставил видимое удовольствие служанке. Ноги у нее действительно были маленькие и очень милая походка, несмотря на сбитые задки туфель.

– Скажи-ка мне, ты замужняя? – продолжал Чэйн.

– Que dice? – снова спросила женщина.

– Он спрашивает, замужем ли вы?

Она улыбнулась и помахала пальцем перед носом.

Рауль объяснил, что это движение означает у мексиканцев отрицание.

– А! В таком случае я охотно женюсь на тебе, моя прелесть, если только меня не повесят… Рауль, переведи ей это слово в слово.

Рауль перевел с буквальной точностью. Служанка засмеялась, но ничего не ответила.

– Молчание – знак согласия… А теперь, Рауль скажи ей, что я не намерен покупать поросенка в мешке… Пусть дадут мне удостоверение, что я не буду повешен, и я сейчас же женюсь на ней.

– Fl senor esta muy alegre! (Это очень веселый сеньор!) – сказала женщина, смеясь, когда Рауль перевел и последние слова ирландца. Она схватила кувшин и убежала.

– Что же, Рауль, согласна она? – спросил Чэйн, делая донельзя комическую мину.

– Она еще не решилась ни на отказ, ни на согласие.

– Гм! Плохо дело! Значит, песенка Чэйна спета. Выпьем, Рауль, по этому случаю…

Глава XXXVIII. ТАНЕЦ ТАГАРОТА

Наступила ночь. Костры бросали красноватые отблески на стены зданий. Вокруг расположились живописными группами гверильясы в своих широких, украшенных перьями шляпах, с длинными развевающимися волосами, острыми бородами, черными блестящими глазами, белыми сверкающими зубами.

Мулы, мустанги, собаки, пеоны, девушки с распущенными косами, низкие крыши домов, окна, защищенные железными решетками, померанцевые деревья у фонтана, пальмы, простирающие из-за стены широкие ветви, летающие вокруг огненные мухи (cocuyos) – все это составляло странную и чудесную картину.

Раздававшаяся вокруг нас грубая гортанная речь – смесь испанского языка с ацтекским – была нам непонятна. Эта речь, прерываемая взрывами смеха, вой и визг ищеек, ржание мустангов и мулов, стук сабель, бряцание громадных шпор, полуиндейские песни poblanas (крестьянских девушек), аккомпанировавших себе на бандолинах, – все эти звуки сливались в нестройный хор.

Перед одним из костров несколько мексиканцев танцевали род фанданго, называемый здесь tagarota.

К двум игравшим на бандолинах присоединился третий, с гитарой, выкрикивая нечто донельзя дикое…

Танцующие были расположены рядами, образуя квадрат, так что каждый стоял, или, вернее сказать, двигался, глядя в лицо своей партнерше. Они ни одной секунды не оставались в покое, отбивая такт ногами, руками и головой, ударяя себя по щекам и по бедрам, по временам хлопая в ладоши.

Один из гверильясов выскочил на середину и, изображая горбатого, принялся выделывать всевозможные шутки перед своей подружкой. Та присоединилась к нему и начала вместе с ним ломаться и кривляться. Затем эта пара уступила место другой, имитировавшей безруких. За этими появились двое, двигавшиеся на коленях, а затем еще двое, скользившие прямо на спинах, точно у них не было ног… Один танцевал, запрятав голову под мышку; другой выплясывал на одной ноге, закинув другую за шею. Эти двое вызвали всего более смеха и одобрений…

Перед нашими глазами прошел целый ряд всевозможных калек, в подражании которым в сущности и состоит tagarota.

Неприятно было глядеть на это кривлянье. Один танцор бросился во всю свою длину на каменные плиты и начал перекатываться с боку на бок, во всех направлениях, не двигая ни руками, ни ногами. Его осыпали шумными овациями, нахохотавшись предварительно над ним до слез.

Глядя на него, мы невольно вспомнили, что сами накануне проделывали нечто подобное, очутившись в монастырской тюрьме.

– Ну, в этой игре мы, кажется, перещеголяли вчера нашего артиста! – воскликнул Чэйн, с видимым удовольствием следивший за танцами, комментируя насмешливыми замечаниями каждую фигуру.

Мне же надоело смотреть на это отвратительное кривлянье. Я отвернулся и с напряженным вниманием стал всматриваться в полускрытый за шелковой драпировкой вестибюль.

«Почему ни одна из них не показывается? – думал я. – Может, они поехали другою дорогою?.. Нет, они должны быть здесь. Недаром же Нарсиссо обещал освободить нас… Он-то, наверное, находится здесь… А где же она? Сидит там, в гостиной этого дома, веселится, смеется, позабыв обо мне!»

Сердце мое опять сжалось безотчетной тоской.

Вдруг шелковая драпировка раздвинулась…

За вестибюлем виднелась роскошно убранная, ярко освещенная зала. Среди множества офицеров в блестящих мундирах был и Дюброск, элегантный, как всегда. А между богато одетыми дамами я заметил донью Хоакину с обеими дочерьми. Дамы шуршали шелками, сверкали бриллиантами. Несколько молодых людей были в живописных костюмах гверильясов.

Начинались танцы.

– Посмотрите-ка, капитан, ведь это дон Косме с женою и дочерьми! – воскликнул Клейли. – Что это значит, как вы думаете?

– Отстаньте! Не трогайте меня. Клейли! – прошептал я раздраженно.

Мне казалось, что мое сердце перестало биться. В горле пересохло, на лбу выступил холодный пот.

Он приближается к ней… предлагает ей танцевать… Она отказалась! Она вышла в вестибюль, опирается на балюстраду… Неужели она вздохнула? А! Он опять приближается к ней, говорит ей что-то… она улыбается… Он берет ее за руку!

– Дьявол! Коварная женщина! – крикнул я изо всех сил, поднимаясь на связанные ноги.

Я хочу броситься туда, хочу вырвать ее из рук злодея… делаю несколько шагов и тяжело падаю ничком на каменные плиты!

Подбежавшие сторожа схватили меня и снова скрутили мне руки. Моих товарищей тоже связали… Потом нас снесли в подвал и заперли за нами дверь…

Мы снова остались одни..

Глава XXXIX. ПОЦЕЛУЙ ВО МРАКЕ

Я не берусь описывать всех чувств, волновавших меня в новом месте моего заключения. Было холодно, сыро, грязно, но не на это я обращал внимание. Я терзался горем, отчаянием и ревностью и почти не чувствовал физических страданий. Ведь она могла спать, улыбаться, танцевать, танцевать над моей темницей, с моим палачом!..

Мне хотелось умереть, чтобы разом покончить свои мучения, но и не менее страстно я желал жить, чтобы отомстить за себя!

А вдруг это новое заключение в темницу помешает Нарсиссо сдержать свое обещание? Как он проникнет к нам? Дверь заперта двойным замком, к ней приставлен часовой…

После долгих и тщетных усилий я кое-как поднялся опять на ноги и оперся спиною о стену. Я увидел маленькое узкое окно, вроде бойницы. Двигаясь вдоль стены, я добрался до окна и прислушался. Откуда-то доносился волчий вой. Сначала я не обратил на него внимания, но он все усиливался и приближался и казался таким странным, что я, наконец, подозвал Рауля.

Он подполз ко мне.

– В чем дело, капитан?

– Ты слышишь вой? Разве здесь водятся степные волки?

– Но откуда же им взяться?

– Я тоже не понимаю, и мне кажется, что за этим воем что-нибудь скрывается… Знаешь что, ведь это – Линкольн!..

Вой прекратился на время, но затем возобновился в другом месте.

– Что делать, Рауль? – спрашиваю я. – Если ответить ему, обратит внимание часовой… Подождем, когда он подойдет поближе…

Но Линкольн вдруг замолк.

Мои товарищи тоже поднялись и стояли, прислонившись к стене. Надежда на близость спасения оживила и ободрила их…

Прошло около получаса. Мы не произнесли ни слова и не шевелились. Вдруг послышался легкий стук. Приятный, точно женский, голос прошептал под окном:

– Hola, capitan!

Я приложил ухо к отверстию. Возглас повторился. Мне было ясно, что говорил не Линкольн. Вероятно, это Нарсиссо.

– Quien? – спросил я.

– Jo, capitan!

Да, это был голос, который я слышал утром. Значит, под окном был Нарсиссо.

– Можете вы просунуть руку в отверстие? – продолжал голос.

– Нет, у меня руки связаны за спиной…

– А не можете ли вы поднести их к окну, повернувшись спиною?

– И этого не могу.

– Ваши товарищи тоже связаны?

– Да, все до одного.

– Ну так вот что: станьте на плечи двух из них.

Я попросил Чэйна и Рауля поддержать меня, удивляясь смелости молодого испанца.

Взобравшись на плечи товарищей, я повернулся спиною к окну.

Маленькая нежная рука прикоснулась к моим связанным рукам и мгновенно перерезала чем-то острым веревки.

– Держите! – шепнул голос, когда я обернулся.

Вслед за тем у меня в руке очутился кинжал.

– Держите и это.

Протянув другую руку, я почувствовал в ней какую-то бумагу, которая казалась светящейся.

– А теперь, капитан, прошу вас о милости, – продолжал голос.

– Какую милость могу я вам оказать?

– Позвольте мне на прощание поцеловать вас.

– О, милый юноша! – воскликнул я.

– Юноша?! Я не юноша, я – женщина, женщина, любящая вас всею силою своего сердца!..

– Так неужели ты… ты, моя дорогая Гвадалупе?

– А… Я так и думала… Я больше не хочу… Но нет, я все-таки сдержу слово!

Я был в таком волнении, что не придал особого значения этим загадочным словам. Лишь впоследствии я вспомнил о них и понял их смысл.

– Вашу руку, вашу руку! – воскликнул я в свою очередь.

– Вы хотите мою руку? Извольте!

В узкое окно просунулась маленькая ручка, на которой в лучах луны сверкали драгоценные камни. Я схватил ее и покрыл поцелуями. Мне казалось, что рука сама прижимается к моим губам…

– О, зачем, нам разлучаться? – бормотал я в порыве горячей любви. – Бежим вместе… И я мог подозревать тебя, дорогая Гвадалупе!..

Послышалось легкое, как бы болезненное восклицание, рука живо отдернулась, а один из перстней случайно соскользнул на мою ладонь.

– Прощайте, капитан, прощайте! – произнес голос. – В этом мире люди не знают; кто действительно любит их…

Пораженный, изумленный донельзя, я стал звать говорившую.

Ответа не последовало. Я прислушивался до тех пор, пока мои товарищи не устали наконец держать меня. Я спустился на пол, разрезал ремни на ногах, освободил Рауля от уз и передал ему кинжал, чтобы он мог освободить Клейли и Чэйна, а сам занялся чтением записки, в которой был завернут светляк. Слегка сдавив светящуюся муху пальцами, я стал держать ее над бумагою, которая таким образом совершенно осветилась, и прочитал следующее:

«Стены из adobe. У вас есть кинжал. Окно выходит в поле, за которым начинается лес. Остальное зависит от вас. Другим способом помочь вам не могу. Carissirno cabale adios! (Прощайте, дорогой кавалер!)»

«Какой сжатый, деловой слог», – невольно подумал я.

Но задумываться над этим было некогда. Я бросил муху, спрятал записку у себя на груди и принялся расшатывать кинжалом кирпичи, которые легко поддавались.

Однако вскоре снаружи раздались голоса мужчины и женщины.

Я бросил работу и начал прислушиваться. Мужской голос принадлежал, несомненно, Линкольну.

– А, проклятая баба! – рычал он. – Ты хотела видеть капитана повешенным? Ну, нет, этому не бывать… Если ты не укажешь мне, в которой из этих голубятен он сидит и не поможешь вытащить его оттуда, то я вмиг раздавлю тебя!

– Я вам говорю, сеньор Линкольн, что я предоставила капитану возможность вырваться из его заточения, – протестовал знакомый женский голос.

– Какое средство?

– Кинжал.

– А… Ну, вот, погоди, мы это сейчас узнаем… Иди со мною… Я не выпущу тебя до тех пор, пока не удостоверюсь, что ты не лжешь…

Тяжелые шаги охотника приближались. Он подошел к окну и прошептал:

– Вы тут, капитан?

– Тише! – шепнул я в ответ. – Всё в порядке.

Часовой у двери подозрительно зашевелился.

– Ага! Хорошо… Ну, теперь ты можешь убираться отсюда, – обратился он к женщине, которой мне так хотелось бы сказать еще несколько слов. – Впрочем,

– добавил он мягче, – можешь и не уходить. Ты все-таки славная бабенка. Беги с нами: капитан охотно возьмет тебя под свое покровительство.

– Сеньор Линкольн, я не могу бежать с вами. Пустите меня!..

– Как хочешь. Но если тебе когда-нибудь понадобится услуга, то смело можешь рассчитывать на Боба Линкольна. Помни это!

– Благодарю, благодарю вас!

Прежде чем я мог сказать хоть слово, она ушла, и лишь издали донеслось до меня ее прощальное печальное:

– Adios!

Мне некогда было вдумываться во все происходившее. Нужно было действовать.

– Капитан! – снова осторожно позвал Линкольн.

– Как же вы выйдете отсюда?

– Разберем кирпичи и выйдем.

– А… Укажите мне место, я помогу вам.

Я смерил обрывком веревки расстояние от нашего подкопа до отверстия и передал веревку Линкольну. И мы с обеих сторон принялись молча работать, пока через стену не проник луч света, и старый охотник не пробормотал:

– Тише, Рауль, ты отхватишь мне пальцы.

Через несколько минут мы могли свободно пролезть через проделанную нами брешь.

Мы снова очутились на свободе!..

Глава XL. МАРИЯ ДЕ МЕРСЕД

Под стеной находился ров, наполненный кактусами и высокой травою. Мы легли в него, чтобы перевести дух и расправить затекшие члены.

– Этот ров тянется довольно далеко, – прошептал Линкольн. – Мы им и проберемся.

– Конечно, – подтвердил Рауль, – это самый безопасный путь.

– Вперед! – скомандовал я шепотом.

И мы поползли на четвереньках. На краю рва возвышалось здание. Во всех окнах было темно, и из дому не доносилось ни малейшего звука. Только последнее по счету окно было ярко освещено. Несмотря на опасность нашего положения, мне во что бы то ни стало захотелось заглянуть в окно. Оно было довольно высоко и забрано железной решеткой. Я ухватился за нее и подтянулся на руках. Мои товарищи притаились в кактусах.

Моим глазам представилась комната, убранная с комфортом и даже с некоторою роскошью. Но не на обстановку было обращено мое внимание – я заметил ее только мельком, – взор мой приковался к человеку, сидевшему в этой комнате перед столом. Этот человек был Дюброск!

Я вздрогнул столько же от неожиданности, сколько и от ненависти. Будь у меня в руках огнестрельное оружие, я убил бы его тут же, на месте. Не будь железной решетки, я пробрался бы в окно и задушил его голыми руками! В ту минуту я не владел собой…

В комнату вошел молодой человек, одетый не то воином, не то ранчеро. Грацией его фигуры и осанки невольно можно было залюбоваться. Грусть омрачала красивое лицо юноши.

Он подошел к столу и положил на него руку, на которой сверкало несколько дорогих колец. Он был бледен, его рука дрожала.

Лицо показалось мне знакомым. Это был не Нарсиссо, которого я узнал бы сразу, но он был похож на него, а также и на Гвадалупе. Я вгляделся пристальнее, пораженный этим открытием. Да, сходство было разительное.

«Неужели это она? В этом костюме? Нет, нет! Но эти глаза! А, теперь понял! Это она, Мария де Мерсед!»

Я видел ее только на портрете, но сейчас узнал в ней того юношу, который постоянно сопровождал Дюброска и поражал всех нас странностью своего поведения.

Вместе с тем я вдруг понял, что это именно она утром сунула мне записку и шепнула: «Мужайтесь!» Она же перерезала веревки, дала мне кинжал и… говорила о любви. Все, что казалось мне таинственным и загадочным, теперь сразу сделалось ясным как день. Значит, Гвадалупе и не подозревает о моем присутствии здесь!

Эта мысль обрадовала и успокоила меня…

Происходило какое-то объяснение… Я укрепился ногами на большом камне, прижался к железной решетке и заглянул в самое окно. Дюброск в сильном возбуждении шагал из угла в угол.

– Ты, должно быть, вздумала возбудить во мне ревность? – кричал он, окидывая ее злым взглядом. – Напрасно! Ревновать не в моих привычках!.. Я давно знаю, что ты любишь этого проклятого янки, давно заметил все твои проделки. Можешь сопутствовать ему в предстоящем ему воздушном путешествии, я тебе не препятствую! Ревновать же мне нечего… Твои прелестные кузины сильно подросли с тех пор, как я видел их в последний раз…

Кровь бросилась мне в лицо.

Мария де Мерсед вскочила с своего места, подошла к Дюброску и проговорила вне себя:

– О, если ты осмелишься приблизиться к ним с дурным намерением, я сумею защитить их!.. Довольно одной твоей жертвы… довольно того, что ты погубил меня… Хотя сейчас и нет законов, но я знаю, как наказать такого негодяя, как ты!..

– Жертва! – насмешливо произнес Дюброск. – В чем же состоит твоя жертва, Мария? Ведь ты, конечно, говоришь о себе? Ты – супруга первого красавца во всей Мексике. Разве это – жертва?

Слово «супруга» он проговорил особенно едко.

– Да, хорошую комедию ты разыграл с этим фальшивым священником! – воскликнула молодая женщина. – До чего он довел меня! Опозорил, втоптал в грязь, лишил всякого человеческого достоинства… Неужели я могла полюбить такого низкого негодяя?.. Нет, это была не любовь, это было лишь ослепление, безумие!

Последние фразы она говорила как будто самой себе.

– Мне совершенно безразлично, любила ты меня или нет, – ответил Дюброск, очевидно, задетый ее словами. – Речь не о том. Любовь твоя никому не нужна; мне нужно, чтобы ты заставила своего богатого дядюшку признать тебя и выдать тебе то, что старик противозаконно захватил в свои цепкие руки. Это ты сделаешь завтра же!

– Я никогда этого не сделаю!

– Сделаешь, а не то…

Мария круто повернулась на каблуках и пошла к двери.

– Ну, да это мы еще успеем! – сказал Дюброск, грубо схватив ее за руку. – Сегодня я тебя отсюда не выпущу. Я видел, что ты утром подъезжала к этому проклятому янки и что-то шептала ему. Ты, чего доброго, еще вздумаешь помочь убежать. Нет, оставайся-ка здесь, моя милая! Утром я выпущу тебя, чтобы ты могла полюбоваться, как он будет болтаться в воздухе! Ха, ха, ха!

С этими словами креол вышел из комнаты и запер за собой дверь.

Лицо молодой женщины выражало странную смесь торжества и беспокойства. Она подбежала к окну и прижалась к нему, стараясь проникнуть сквозь стоявший снаружи мрак.

Я снял с пальца ее алмазное кольцо и нацарапал на стене слово «Gracias! (Благодарю!)».

Увидав меня, она задрожала и отступила назад…

Нельзя было более медлить: товарищи давно уже ворчали на задержку. Я спустился вниз, и мы поспешили дальше…

С опушки леса еще было видно то окно, за которым стояла женщина. Она теперь держала в руке лампу и читала то, что я вырезал на стекле. Я никогда не забуду выражения ее лица!..

Еще минуту – и мы были в чаще леса…

Глава XLI. ПРЕДИСЛОВИЕ

Некоторое время я колебался, не зная, на что решиться. Быть может, Гвадалупе находилась во власти Дюброска, взятая им в плен под каким-нибудь предлогом. Нам следовало попытаться спасти ее, но как это сделать? Нас было всего пятеро безоружных, едва живых людей – не нам было спасать других.

Меня утешала мысль, что Мария де Мерсед сумеет защитить своих родственников лучше нас. Остаться было бы безумием, и я решился на бегство. Мы мало опасались неудачи. Рауль знал окрестности, как свои пять пальцев, и мы смело могли на него положиться. Мы приостановились, чтобы окончательно выбрать направление. В этот самый момент раздался протяжный звук сигнального рожка. Вслед за тем грянул пушечный выстрел, повторенный тысячью отголосков.

– Ого! – воскликнул Рауль. – Это означает, что наше бегство замечено.

– Почему ты так думаешь? – спросил Линкольн.

– Да ведь это сигнальный выстрел, которым призываются ко вниманию все их аванпосты, расположенные тут, в горах… Теперь нам надо держаться настороже!

– Этот лес слишком редок, сквозь него все видно. Надо выбраться отсюда как можно скорее, – пробормотал Линкольн.

– Да, – подтвердил Рауль, – в лесу не укрыться, но километрах в пятнадцати отсюда есть кустарник, который настолько густ, что в нем едва можно двигаться. Если мы доберемся туда до наступления утра, то будем спасены.

– Идем!

Мы шли как можно осторожнее. Треск сухих ветвей, шорох раздвигаемых нами кустов могли выдать нас. Со всех сторон раздавались сигналы; слышно было, как с гасиенды отправились несколько отрядов в погоню за нами. Наконец мы достигли неглубокого ручья, о котором упоминал Линкольн. Мы вошли в воду и пошли прямо по дну, чтобы скрыть свои следы…

Приближался топот лошадей. Ясно слышалось бряцание оружия, и даже можно было различить голоса людей, говоривших между собой.

– Как они могли удрать? – недоумевал один. – Кто им помог проломить стену? Ведь сами они не могли этого сделать…

– Это невозможно. Кто-то помог им…

– Это, верно, Хозе! – заговорил другой голос. – И я уверен, что их выручил великан, который удрал из ранчо. Он же убил и змею. Мы обыскали все норки вокруг гасиенды, но не нашли его… Наверное, он все время шел по нашим следам, чтоб ему провалиться!

– А хорошо стреляет, – сказал третий. – Говорят, его винтовка бьет на целый километр. Змее он угодил прямо между глаз. Клянусь, у этой змеи был недурной вкус, она облюбовала самую красивую дочку старого испанца. Да, если бы не пуля этого янки…

Больше нельзя было ничего расслышать: гул голосов постепенно замер в отдалении.

– Да, если бы этот янки не вздумал стрельнуть в змею, не было бы теперь в живых одного из вас, – пробормотал Линкольн.

– Так это действительно вы убили змею, Линкольн? – спросил я.

– Да, капитан, я. Не будь этой отвратительной гадины, я покончил бы с изменником Дюброском. Только я наметился в него, как вдруг увидел змею. Делать нечего, пришлось потратить заряд для спасения испанки…

– А не знаете, что сталось с Джеком? Жив он?

– Жив и здоров. Что ему сделается! Я послал его с поручением к полковнику.

– А! Значит, мы можем ожидать помощи из лагеря?

– Да… но нас будут искать на ранчо, так что надо больше рассчитывать не на эту помощь, а на Рауля.

– Это верно. Вперед, Рауль!

Мы двинулись дальше, соблюдая величайшую осторожность.

Вскоре после полуночи мы достигли густого кустарника. С трудом продолжая подвигаться вперед, мы дошли наконец до маленькой прогалины, покрытой высокой травою; там мы легли отдохнуть. Разбитые, измученные, все мы вскоре уснули так, что нас не мог бы разбудить даже грохот пушек…

Глава XLII. НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Солнце стояло высоко, когда я проснулся. Мои спутники возились вокруг небольшого костра, для которого Рауль выбрал какое-то особое, известное только ему дерево, почти не дававшее дыма. Клейли еще спал. На сучке ближайшего дерева висела убитая игуана, напоминавшая труп повешенного человека. Рауль точил нож, готовясь снять с нее шкуру. Чэйн поджаривал бананы. Линкольн чистил свою винтовку.

Игуану поджарили и разделили на пять равных частей. Голод мучил нас, и мы ели с аппетитом.

– Фу, какая гадость! – воскликнул Чэйн, доев последний кусок. – Не думал я, когда гулял в родных лесах, что мне когда-нибудь придется стать каннибалом!

– Не понравилось? – засмеялся Рауль.

– Что-то не очень. Я предпочел бы кусочек ветчины всему этому зеленому мылу. Но все же лучше и это, чем пустое брюхо.

– Шшшш! – остановил его Линкольн и прислушался.

– Что такое? – спросил я.

– Погодите, капитан, сейчас скажу…

Он махнул нам рукой и пополз на четвереньках к краю прогалины. Там он приложил ухо к земле, прислушался минуты с две и затем разом вскочил на ноги.

– На нас выпущены ищейки!

На его лице выражался такой испуг и такое отчаяние, что мы и без слов догадались бы о приближении новой беды.

Мы отошли от костра, треск которого мешал слушать, и приложились ухом к земле. До нас донесся смешанный гул, который все приближался и рос. Потом стали прорываться какие-то резкие, пронзительные крики и завывания. Действительно, приближалась целая свора кровожадных испанских ищеек!

Мы поднялись и растерянно взглянули друг на друга. Все наше оружие состояло из одной винтовки и двух ножей.

– Что делать? – спросил я.

Глаза всех обратились на Линкольна.

Охотник стоял неподвижно, опираясь на ружье.

– Далеко отсюда до воды, Рауль? – осведомился он наконец.

– Метров двести, если идти вот по этой тропинке…

– Ну, так надо идти по ней. Мы перейдем ручей вброд, и тогда собаки потеряют след, – уверенно заявил Линкольн.

– Да, это, по-видимому, самое лучшее, – подтвердил я.

– Будь у каждого из нас по хорошему ружью, – заметил Чэйн, – мы сладили бы с собаками…

– Здесь, во всяком случае, оставаться не следует. Веди нас, Рауль! – И мы углубились в чащу, предводительствуемые французом.

Вскоре мы очутились на берегу ручья или, вернее, горного потока, образовавшего местами небольшие водопады. Мы перешли его вброд и направились по противоположному берегу.

Лай, слышавшийся очень близко, внезапно умолк.

– Вероятно, они добежали до воды, – заметил Клейли.

– Нет, они нашли наш бивуак и доедают игуану, – пояснил охотник.

Через минуту поднялся опять лай и вой.

– Потеряли след! – проговорил Линкольн.

Мы прошли километра три совершенно спокойно, думая, что погоня за нами прекратилась, когда Линкольн, шедший сзади, вдруг бросился на траву и приложил ухо к земле. Мы все остановились как вкопанные, тревожно наблюдая за охотником.

Поднявшись опять на ноги, он крикнул, стукнув ружьем о землю:

– Напали-таки на наш след.

Не дожидаясь дальнейших пояснений, мы дружно кинулись снова к потоку. Перекарабкавшись через скалу, преграждавшую нам путь, мы вошли в воду.

Рауль, который был впереди, испустил проклятие.

Мы скоро поняли причину его недовольства. Мы подходили к каньону. С обеих сторон ручья поднялись отвесными стенами скалы. Сжатый ими поток несся так стремительно, что при всякой попытке пуститься вплавь мы неминуемо разбились бы о камни. Идти в обход до того места, где поток снова выходил из каньона, было слишком далеко. Это значило неминуемо попасться собакам.

Мы смотрели друг на друга, как загнанные звери.

– Попались наконец! – пробормотал Линкольн, стиснув зубы.

– Нет еще! – воскликнул я, вглядевшись в окружающую нас местность. – Нет, еще не совсем попались… За мной, товарищи! Мы дадим тут собакам такой отпор, что они долго не забудут!

Я указал на высившуюся над нами площадку скалы.

Линкольн одобрительно зарычал.

– Ура! – закричал он, бросаясь вперед. – Блестящая идея, капитан! Ура! За мной, ребята!

Мы взобрались по уступам скалы на площадку, покрытую короткой травой, и, заняв позицию, приготовились к борьбе.

Глава XLIII. БИТВА С ИЩЕЙКАМИ

Я взглянул вниз. Поток шумел и бурлил на глубине семидесяти метров, кое-где образуя воронки, в которых крутилась снежно-белая пена. Если сорваться, ничто не задержит падения. На гладкой стене не было ни деревца, ни выступа – только острые камни и белая пена внизу.

Лай раздавался совсем близко. Собаки напали на свежий след. Затрещали кусты, сквозь листву сверкнули белые пятна. Вскоре из-за кустов выскочило штук двенадцать псов. Передняя, очевидно самая опытная, сразу нашла место, где мы перебирались через поток. С воем бросилась она по каменным глыбам по нашему следу. Остальные летели за нею, свирепо щелкая зубами и сверкая налитыми кровью глазами.

Линкольн прицелился в вожака и выстрелил: собака взвыла и стремглав слетела в поток, который унес ее по течению.

– Одной гадиной меньше! – воскликнул охотник.

Однако, пока он заряжал свой тяжелый карабин, собаки уже очутились под скалою, на которой мы стояли, и начали взбираться. Второй выстрел Линкольна уложил еще одну собаку, но остальные в один миг взобрались наверх и окружили нас со всех сторон.

Началась отчаянная битва между собаками и людьми – битва не на живот, а на смерть.

Не знаю, сколько времени продолжалось это сражение; помню только, что оно было ужасно. Одна из собак вцепилась мне зубами в горло. Напрягая все свои силы, я, в свою очередь, сдавил ей горло руками, задушил ее и швырнул в пропасть. Очевидно, отчаяние удесятеряет силы. Другая ищейка чуть было не столкнула меня самого в пропасть, куда я толкал ее. Наконец, окровавленный, обессиленный, я упал без чувств на траву.

Очнувшись, я огляделся вокруг, стараясь понять, что со мною было. Клейли и Рауль лежали в таком же положении, покрытые ранами, из которых струилась кровь. Чэйн и Линкольн вдвоем душили собаку, которая хрипела и отбивалась.

– Ну-ка, голубчик Чэйн, – кричал охотник, – поднимем-ка ее… Вот так!.. Раз, два, три. Гоп-ля!..

Описав в воздухе дугу, собака грузно шлепнулась в поток.

Это была последняя из ищеек осадившей нас своры…

Глава XLIV. ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ

Со стороны покинутого нами леса послышались дикие крики. Обернувшись, мы увидели выезжавших из-за деревьев мексиканцев. На берегу потока они остановились и разом испустили какой-то особенно громкий крик.

– Рауль, не знаешь ли ты, что означает этот крик? – спросил я.

– Он означает досаду, капитан! Они видят, что на лошадях нельзя перебраться через воду: мешают камни…

– А жаль, что нет у каждого из нас по винтовке!..

Гверильясы сошли с лошадей, привязали их к деревьям и стали пешком перебираться через поток. Один из них, судя по мундиру и плюмажу на шляпе, начальник отряда, выхватил саблю и начал ловко перепрыгивать с камня на камень.

– А что, сержант, – сказал я, – нельзя ли остановить его на полпути?

Охотник только что зарядил ружье и измерял глазами расстояние между нами и мексиканцем.

– Далеконек он еще, капитан! Я дал бы свое полугодовое жалованье, если бы мог в эту минуту заполучить в руки немецкое ружье майора Блоссома! Мой карабин не бьет так далеко… Эй, ты, Чэйн, встань-ка впереди меня, чтобы он не видал, что я делаю, а не то он нырнет в воду, как утка!

Чэйн загородил собою Линкольна, который прицелился через его плечо. Тем не менее мексиканец хорошо уловил маневр сержанта и прыгнул в воду. Но было поздно; выстрел уже раздался… Мексиканец раскинул руки, и поток завертел его между острыми камнями. Шляпа свалилась с головы убитого и поплыла за ним…

Его товарищи с воплями ужаса и отчаяния кинулись назад на берег.

– Carajo! quardaos! esta el rifle del diablo! (Берегитесь! Это карабин дьявола!) – кричал один, вообразивший, что выстрел был сделан из знаменитого карабина майора Блоссома.

Оказалось, что на этот раз старому охотнику удалось уложить Яньеса. Ошеломленные гибелью своего предводителя, мексиканцы попрятались за камнями. Ближайшие к нам выстрелили. Но пули либо ударялись о скалу, либо пролетали над нашими головами. Клейли, Чэйн, Рауль и я, не имея огнестрельного оружия, тоже спрятались за уступ скалы. Один Линкольн смело оставался все время на виду, подзадоривая неприятеля.

Не только мы, но и наши враги были поражены хладнокровием и отвагою гиганта. Это было заметно по их восклицаниям.

Выпустив заряд, он преспокойно вложил новый и прицелился, но через секунду опустил карабин. Затем он снова прицелился – и снова опустил ружье.

– Трусливые гадины! – проворчал охотник. – Прячутся так, что и целиться не во что…

Действительно, как только он вскидывал ружье, все мексиканцы разом исчезали, точно проваливались сквозь землю.

– Видно, только собаки их храбры, – продолжал он, подходя к нам.

Среди мексиканцев началось движение. Половина из них снова села на лошадей и галопом понеслась вдоль потока,

– Ага! – сказал Рауль. – Они хотят объехать кругом… Через полчаса они будут здесь.

«Что делать? – подумал я. – Спрятаться некуда, защиты никакой. Поблизости нет ни леса, ни кустарника, который мог бы служить нам хотя бы слабым прикрытием… За нами тянулась широкая равнина, на которой лишь кое-где возвышалась одинокая пальма или жиденькая группа так называемых „испанских штыков“. Милях в пяти начинался лес. Добраться до него, не будучи настигнутым конной погоней, было немыслимо!..»

Если бы все гверильясы отправились в обход, мы бы, конечно, переправились снова через реку, но так как половина их осталась, то и этого сделать было нельзя. Представлялся лишь один исход – постараться попасть в лес.

Но для этого нужно было, прежде всего, обмануть оставшихся: в противном случае они все равно догнали бы нас; мы знали, что мексиканцы бегают, как зайцы. Мы вспомнили маневр, заимствованный нами у индейцев и уже не раз применявшийся с успехом. Техасца мы не поймали бы на эту удочку, но мексиканцев обмануть было легко.

Мы легли на землю так, что неприятелю, продолжавшему в нас стрелять, были видны одни наши фуражки. Затем мы стали потихоньку подвигаться ползком, высвободив головы из фуражек, которые остались на виду.

Проползши таким образом некоторое расстояние на четвереньках, мы вскочили и бросились бежать изо всех сил по направлению к лесу.

Хитрость наша удалась вполне: мексиканцы еще долго стреляли по нашим фуражкам.

Глава XLV. УДАР МОЛНИИ

На бегу мы не раз оборачивались с беспокойством, ожидая погони. Мы напрягали последние силы, а их оставалось очень немного – так нас измучила борьба с собаками, истощила потеря крови.

К довершению беды разразилась тропическая гроза с бурей и страшным ливнем. Крупный, тяжелый дождь хлестал нам в лицо, ноги скользили, молнии слепили глаза, буря валила с ног, не давала дышать. Задыхаясь, кашляя, захлебываясь, шатаясь из стороны в сторону, мы шли вперед, поддерживаемые энергией отчаяния, помня, что сзади нас – смерть…

Я и теперь не забыл этой ужасной гонки. Мне казалось, что мы никогда не достигнем цели. Я могу сравнить мое состояние в те минуты лишь с кошмаром, когда во сне стараешься уйти от ужасного чудовища и чувствуешь какую-то странную беспомощность и слабость. Я до сих пор помню все до самых мельчайших подробностей. Мне часто снится это бегство, и я просыпаюсь, охваченный ужасом…

До леса оставалось всего метров пятьсот. Такое расстояние ничего не значит для людей со свежими силами. Но для нас – разбитых, измученных, еле двигавшихся – оно казалось неодолимым. От леса нас отделяла прерия, перерезанная небольшою рекою и покрытая лишь густою травою, без малейшего признака другой растительности…

Рауль был впереди. Линкольн – позади. Восклицание охотника заставило нас обернуться. Мы так устали, нас охватила такая апатия, что никакая новая опасность не в состоянии была испугать нас, и потому вид догонявшей нас кавалерии уже не мог произвести прежнего впечатления.

– Ну, товарищи, еще последнее усилие! – крикнул Линкольн, больше других сохранивший бодрость. – Не падайте духом. Я всажу пулю в первого, который приблизится к нам. Бегите!..

На минуту мы действительно ободрились было и попробовали бежать, но силы изменяли… Рауль кое-как успел добраться до опушки леса, но, увидев, что мы отстали, опять пошел к нам навстречу, чтобы разделить нашу участь.

Пули свистали вокруг, срезая траву под ногами.

Неприятель догонял нас…

– Спасайся хоть ты, Рауль! – крикнул я французу.

Но он продолжал подвигаться нам навстречу. Я слышал за собою восклицания, свист пуль, топот лошадей, звуки выхватываемых из ножен сабель…

Слышал я и выстрелы Линкольна, и его дикие завывания.

Вдруг страшный удар грома покрыл весь этот шум. Небо точно загорелось – с одного конца до другого. Затем наступил мрак… Я задыхался от серного смрада и чувствовал, как что-то обожгло меня, кто-то ударил в грудь…

Я упал на землю…

Ощущение холода привело меня в сознание. Это была вода.

Я открыл глаза и увидел Рауля, наклонившегося надо мною и брызгавшего мне в лицо.

– Что такое? – едва слышно пробормотал я.

– Невдалеке ударила молния, капитан! – сказал он.

– Молния?!

– Да, капитан! Вас оглушило. Да и не вас одного; только я остался невредимым.

Клейли, Линкольн и Чэйн лежали недалеко от меня. Они казались мертвыми… На синевато-бледных лицах выступили темные пятна…

– Они умерли? – спросил я.

– Надеюсь, что нет… Сейчас узнаем, – сказал Рауль.

Он влил несколько капель из находившейся у него в руках бутылки в рот Клейли. Лейтенант глубоко вздохнул и зашевелился.

Рауль перешел к Линкольну. Наш гигант при первом прикосновении воды вскочил на ноги, схватил Рауля за горло и, тряся его изо всех сил, заорал:

– А, мерзавец! Ты что же это задумал, а? Повесить меня хочешь?

Разглядев, однако, с кем имеет дело, он выпустил француза из рук и обвел вокруг себя изумленным взглядом. Увидав валявшуюся на земле винтовку, он быстро поднял ее и начал заряжать.

Пока Рауль возился с Клейли и Чэйном, я занялся осмотром местности.

Ливень все еще продолжался; молнии бороздили небо во всех направлениях. Шагах в пятидесяти от нас чернела неподвижная масса рухнувших друг на друга лошадей и людей: все были убиты наповал ударом молнии. Немного дальше человек тридцать всадников тщетно старались успокоить испуганных лошадей и направить их на нас. Это были товарищи убитых, пощаженные молнией, подобно Раулю.

– Вставайте, вставайте! – кричал Рауль, тряся за плечи то Клейли, то Чэйна. – Нельзя терять ни минуты! Мустанги не вечно будут брыкаться, и, если мы не попадем раньше их в лес, мы погибли!..

Предостережение подействовало. Прежде чем гверильясы справились со своими лошадьми, мы достигли леса и уже пробирались по чаще, среди мокрых кустов и веток…

Глава XLVI. ОБЕЗЬЯНИЙ МОСТ

Рауль надеялся, что испуганные мексиканцы не решатся преследовать нас дальше. Но мы не очень доверяли этому предположению и потому продолжали подвигаться вперед по густой заросли, стараясь запутать наши следы, чтобы неприятель не нашел нас.

Положение было ужасное: голодные, промокшие до костей, истерзанные собаками, еле живые от усталости, мы едва брели. Даже Линкольн, этот железный человек, поддерживавший нас до сих пор своей энергией, и тот ослаб и приуныл. Он все оглядывался с растерянным видом и бормотал что-то сквозь зубы.

– Да что же это такое?! – воскликнул он наконец, потрясая крепко сжатым кулаком. – От этой молнии, чуть не отправившей нас на тот свет, мне все кажется желтым.

– Успокойся, Линкольн, это пройдет, – говорил Рауль, – а пока уж я буду смотреть за тебя. Если встретится что подозрительное, возьму у тебя ружье да и…

– Так я тебе и дал его! – проворчал Линкольн, крепко сжимая карабин обеими руками. – Нет, милейший, пока я жив, никому стрелять из моего ружья не дам!

Километров семь протащились мы по лесу, пока не встретили небольшую реку, на берегу которой решили разбить лагерь.

Рауль развел костер и набрал орехов с пальмы corozo, под тенью которой мы укрылись. Мы сняли с себя промокшие лохмотья, и Линкольн принял на себя обязанности санитара. Он обмыл и перевязал наши раны; при этом сильно пострадали наши рубашки, послужившие перевязочными средствами, но зато боль утихла, и после обильного ужина, состоявшего из пальмовых орехов, мы растянулись на траве и быстро заснули…

Не знаю, сколько времени я проспал, как вдруг был разбужен шумом детских голосов… Подняв голову, я увидал, что и Линкольн не спал; он прислушивался, вытянув шею.

– Что случилось, Боб? – спросил я. – Кто это кричит?

– Сам не пойму, капитан! Надо спросить Рауля… Рауль, на каком это языке там болтают?

– Это araguatoes, – пробормотал сонный француз.

– Что такое?! Говори толком, Рауль, что это за племя? – кричал Линкольн, тряся Рауля за плечо.

– Ну, чего ты пристал ко мне? Я спать хочу… Это такая порода обезьян, понял?

– А! Ну, обезьяны – народ неопасный, можно опять заснуть, – сказал успокоенный охотник, собираясь повернуться на другой бок.

– Они хотят перебраться через реку, – продолжал совсем проснувшийся Рауль.

– Вплавь? – спросил я. – При таком быстром течении?

– Да, как же! Обезьяны скорее бросятся в огонь, чем в воду. Они устроят мост.

– Мост? Как так!

– А вот подождите немного, капитан, – увидите сами.

На противоположном берегу показалось стадо обезьян под предводительством седобородого самца, которому все повиновались, как солдаты – начальнику.

Это были araguatoes (Simia ursina) из породы обезьян-ревунов. Они принадлежат к виду, известному под названием monos colorados (красных обезьян). Величиной они с гончую собаку, какими пользуются для травли лисиц. Самки немного меньше самцов. Они несли детенышей у себя на плечах или же нежно прижимали их к груди. Но и самки и самцы были темно-красного цвета, имели длинные бороды и огромные, в метр длиною, хвосты. Их голые, с толстой загрубевшей кожей концы служили, по-видимому, очень удобным орудием для цепляния. Даже детеныши цеплялись за своих матерей не руками и ногами, а хвостами.

Когда все стадо остановилось на берегу, один из самцов – нечто вроде адъютанта или главного разведчика – подбежал к самому краю скалы, выдававшейся над рекой, измерил взглядом расстояние до другого берега, внимательно вгляделся в склоненные над водой деревья и возвратился с докладом к начальнику. Последний выслушал его и что-то крикнул. Из середины стада выделились несколько обезьян, ответили таким же криком и дали остальным знак следовать за собой. Поднялся шум и гвалт. Штук двадцать или тридцать ловко вскарабкались на вершину дерева и выбрали крепкий сучок. Затем одна из них обмотала вокруг него конец хвоста и повисла головою вниз. Другая зацепилась хвостом за голову и плечи первой и тоже повисла. Третья зацепилась хвостом за вторую, четвертая – за третью, и таким образом в конце концов составилась длинная цепь, последнее звено которой касалось земли.

Эта живая цепь начала раскачиваться взад и вперед с регулярностью маятника, постепенно все усиливая и ускоряя движение, причем обезьяна, висевшая ниже всех, каждый раз отталкивалась руками от земли. Дерево, выбранное для этих маневров, был виргинский тополь, у которого мало выдающихся сучков, и потому оно не стесняло свободы движений.

Раскачивание продолжалось до тех пор, пока последняя в цепи обезьяна не перекинулась через реку и не уцепилась за стоявшее там дерево. Маневр этот должен был быть исполнен так искусно, чтобы средние звенья цепи не пострадали от сильного толчка. Для этого передняя обезьяна должна стараться уцепиться за противоположное дерево на наивысшей точке кривой, описываемой животными в воздухе. Таким образом над водой повис мост, по которому с завидной быстротой перешло все стадо, состоявшее, по крайней мере, из четырехсот голов…

Это было одно из самых любопытных зрелищ, какие мне приходилось видеть в жизни. Трудно описать уморительные гримасы обезьян, бежавших через мост, более крупных самцов, самок с детенышами, вцепившимися в спины матерей. Обезьяны, изображавшие собой мост, что-то беспрерывно болтали и кусали за ноги перебиравшихся по ним товарищей, словно подгоняя их…

Наконец все стадо очутилось на противоположном берегу. Но как теперь переправится сам «мост»? Этот вопрос очень занимал меня. Очевидно, придется отделиться от тополя той обезьяне, которая является номером первым, но тогда переместится сразу точка опоры: ведь конец «моста» на том берегу был подвешен ниже, а от толчка номер первый с полдюжиной товарищей может шлепнуться в воду…

Мы с нетерпением ожидали решения этой интересной задачи.

Но вот одна из переправившихся на ту сторону обезьян зацепилась хвостом за последнее звено моста. За нее уцепилась другая, за ту третья, и мост удлинился, таким образом, на дюжину здоровых обезьян. Последняя взбежала на высокую ветку и подтянула за собой весь мост, принявший горизонтальное положение.

Затем последовал крик, вероятно, обозначавший, что все в порядке, обезьяны, составлявшие конец моста на нашем берегу, отцепились от ветки и разом перемахнули на ту сторону…

Это совершилось так быстро, что мы не в состоянии были проследить всех подробностей процедуры. После этого все обезьяны исчезли в чаще леса…

– Ну, ну! – воскликнул Чэйн, разводя руками. – В этой стране животные куда умнее людей, честное слово! Как они ловко все это проделали, бестии, просто завидно делается!..

Все громко рассмеялись…

Однако нам пора было в путь. Сон освежил нас. Гроза ушла, и длинные лучи солнца, близкого к закату, проникали сквозь широкие листья пальм; пели птицы. Над нашими головами мелькали пестрые попугаи, кардиналы и трогоны. На ветках сидели с глупым видом туканы с огромными горбатыми носами.

Мы перешли реку – вода уже спала после дождя, – и углубились в чащу леса.

Глава XLVII. СНОВА В ПЛЕНУ

Мы направились к Пуенте-Насиональ. На полдороге жил приятель Рауля, на которого, по его словам, можно было рассчитывать, как на него самого. Ранчо этого человека расположено в уединенном месте, невдалеке от дороги, ведущей в монастырь Сан-Мартина.

– Там поужинаем и переночуем, – говорил француз. – Надоело уже валяться в лесу на мокрой траве…

Мы достигли ранчо около полуночи, но ни сам Хозе Антонио, ни его семья, состоявшая из жены и дочери, еще не спали. Они сидели за столом при свете толстой восковой свечи.

Сначала хозяин очень неласково встретил пятерых оборванцев, но, узнав Рауля, превратился в любезнейшего человека.

Хозе Антонио был уже старик, седой и худощавый, с проницательными глазами, в кожаной куртке и брюках. Он сразу понял, кто мы такие.

Но, несмотря на радушный прием, Рауль был чем-то обеспокоен; я заметил, как внимательно осматривал он единственную комнату ранчо.

– No han cenado, caballеros? (Вы не ужинали, сеньоры?) – спросил Хозе Антонио, оглядывая нас.

– Ni comido, ni almorzado (не завтракали и не обедали), – сказал Рауль.

– Carambo! Рафаэла! Хесусита! – воскликнул хозяин, делая один из тех знаков, которые у мексиканцев заменяют целую речь.

Эффект этого знака был просто волшебный. Хесусита, восемнадцатилетняя дочь хозяина, побежала к очагу, а Рафаэла, жена его, схватила связку хвороста и бросила в очаг. Раздуваемый пальмовою ветвью, огонь весело затрещал, вода начала закипать, мясо поджаривалось, черные бобы весело плясали в горшке, пенился шоколад, и мы уже предвкушали вкусный ужин.

Между тем Рауль все что-то поеживался и косился.

В темном углу хижины сидел маленький, худенький человечек в одежде католического монаха. Я знал, что Рауль терпеть не может мексиканских монахов, и потому приписывал его смущение присутствию одного из них и не ошибся.

– Откуда он? – тихо осведомился Рауль у хозяина.

– Это священник из Сан-Мартина.

– Новый, должно быть?..

– Hombre de bien! (Хороший человек!) – сказал Хозе Антонио, утвердительно кивнув головой.

Рауль замолчал.

Я стал наблюдать за этим hombre de bien и вскоре заметил, что он явился сюда вовсе не с целью поучения и спасения душ, но единственно ради черных глазок прелестной Хесуситы.

Было что-то плотоядное в его улыбке, когда он следил за движениями молодой девушки, но взгляд его сделался положительно страшен, когда ирландец Чэйн с галантностью принялся вертеться вокруг Хесуситы, оказывая ей разные мелкие услуги.

– Откуда явился padre? – шепотом спросил Рауль Хозе Антонио, сообразив что-то.

– Сегодня утром был в ringonada.

– В ringonada? – повторил Рауль, привскакивая со своего места.

– Да. Они направились к мосту. Эта шайка имела стычку с вашими и потеряла несколько человек.

– И он утром был в ringonada? Ого! В таком случае нам надо быть настороже, – бормотал француз как бы про себя.

– Пойдете от нас, держитесь стороной, авось, не встретитесь. Ваши уже дошли до Эль-Плана и готовятся атаковать Cerro Gordo; там сам Санта-Анна во главе двадцати тысяч человек…

Во время этой беседы монах беспокойно ерзал на стуле.

Вдруг он встал, пробормотав «buenas noches» и направился к выходу. В то же мгновение Линкольн, исподтишка наблюдавший за ним, вскочил и загородил дверь.

– Не угодно ли вам остаться? – спокойно, но решительно сказал он.

– Que cosa? (В чем дело?) – с видимой тревогой спросил священник.

– Вы не выйдете отсюда, пока мы здесь… Рауль, попроси у своего приятеля хорошей веревки, слышишь?

Падре лишь молча взглянул на хозяина не то с упреком, не то с угрозою. Бедный мексиканец растерялся. С одной стороны, он не хотел оскорбить священника, а с другой, боялся противоречить охотнику.

– Боб Линкольн никогда не нарушает обычаев гостеприимства, – снова заговорил охотник. – Но это случай исключительный. Глаза этого попа мне что-то не нравятся.

Рауль старался убедить охотника, что это мирный священник из соседнего села и друг Хозе Антонино. Боб все еще стоял в дверях в нерешительности. Только заметив, что я отношусь совершенно безучастно к происходившему в эту минуту вокруг меня (я задумался о чем-то), Линкольн выпустил священника.

– Смотри, Рауль, как бы худа не было! – проговорил он, снова садясь на свое место. – Советую не оставаться здесь ночевать. Как вы думаете, капитан?

– В чем дело, сержант?

– Да вот Рауль заставил меня выпустить этого монаха, а я уверен, что он натравит на нас своих. По-моему, надо скорее убраться отсюда.

Мы поужинали, выпили по чашке шоколада и уже хотели было проститься с нашими добрыми хозяевами, когда Хозе Антонио предложил нам выкурить по сигаре.

Это был большой соблазн, так как мы давно не курили.

Но не успели мы усесться вокруг огня и закурить наши puros, как Хесусита, выходившая за дверь, вбежала с криком:

– Papa, papa, hay gente fuera! (Папа, на дворе люди!) Действительно, за сквозными стенами хижины обрисовывались чьи-то фигуры.

Линкольн схватил ружье и подбежал к двери, крича:

– Говорил я вам, что быть беде!

Не давая себе труда отворить дверь, он всей своей тяжестью налег на легкую бамбуковую стену, которая с треском проломилась.

Мы хотели последовать за ним, когда вся хижина рухнула, засыпая нас досками, пальмовыми листьями и тростником… Мы слышали выстрел Линкольна, стон умирающего, залп из пистолетов и ружей, какие-то выкрики… Затем нас вытащили из-под развалин ранчо, поволокли в лес, привязали к деревьям и принялись осыпать пинками ног и ударами кулаков. Нас окружала толпа озверевших людей. Они кричали и дико хохотали, издеваясь над нашей беспомощностью. Среди них был и знакомый нам падре. Не подлежало никакому сомнению, что это он натравил на нас эту дикую шайку. Негодяй внимательно рассматривал каждого из нас; очевидно, он искал Линкольна, но охотника не было: он исчез к великому разочарованию падре.

Глава XLVIII. ПАДРЕ ХАРАУТА

Из разговора разбойников можно было заключить, что мы попали в руки jarochos, шайки знаменитого бандита-священника Харауты.

– Черт возьми! – стонал Рауль. – Зачем я помешал Линкольну удержать этого монаха? Теперь не миновать нам петли. Должно быть, еще нет самого – только ждут его…

В это время послышался топот скачущей лошади. Вскоре показался мчавшийся во всю прыть всадник, направлявшийся прямо к нам.

– Вот и сам Хараута! – шепнул Рауль. – Если он меня узнает… Впрочем, не все ли равно теперь! Повесят нас всех, хуже ничего не будет…

– Где янки? – крикнул подъехавший, соскакивая на землю.

– Вот они, капитан! – ответил один из харочо, отвратительный старик в красном мундире, по-видимому, помощник начальника шайки.

– Сколько их?

– Четверо, капитан!

– Хорошо. А чего вы тут ждете?

– Приказа повесить их или расстрелять.

– Расстрелять, расстрелять. Carambo! Некогда нам заниматься петлями…

– Тут прекрасные деревья, капитан! – заметил другой, обводя вокруг рукой.

Очевидно, ему очень хотелось насладиться зрелищем повешения.

– Madre de Dios! Я говорю, что нам некогда забавляться… Санчо! Габриэль! Карлос! Прошибите скорее черепа этим тупоголовым!..

Трое названных сошли с седел, взяли винтовки, осмотрели их и выступили вперед.

– Отлично! – философствовал вслух Рауль. – Хуже смерти ничего не будет. Давай-ка потолкую на прощание с достопочтенным padre. Я скажу ему такое словечко, от которого он проворочается всю ночь без сна. Эй, padre! – крикнул он с иронией. – Нашли вы, наконец, прекрасную Маргариту?

При слабом свете луны было видно, как Хараута побледнел и пошатнулся, точно получил сильный удар.

– Стойте! – обратился он к прицеливавшимся людям. – Ведите этих оборванцев сюда. Огня! Зажгите этот хлам! Vaya! – добавил он, указывая на развалины хижины.

Сухой тростник, доски и листья мгновенно вспыхнули ярким пламенем, освещая красноватым светом всю сцену.

«О! Они хотят поджарить нас!» – подумал я, когда нас отвязали и потащили к костру, перед которым стоял наш судья и палач.

Вокруг нас сгруппировались все харочо. Я никогда не видал – ни раньше, ни после – людей, до такой степени походивших на сумасшедших. Большая часть их состояла из самбо и метисов, но было немало и чистокровных, совершенно черных негров с Антильских островов и острова Кубы. У многих выражение свирепости усиливалось татуировкой, покрывавшей их лица. Среди них были пинтосы: пятнистые люди из лесов Акапулько. Я впервые видел людей из этого племени. Во мне вызывали отвращение их лица, покрытые красными, черными и белыми пятнами…

Одного взгляда на это нелепое сборище было бы достаточно, чтобы понять предстоявшую нам участь. Все глядели на нас с кровожадностью зверей, схвативших добычу; ни в одном взгляде не мелькало и луча сострадания или жалости…

Появление вождя этой шайки не могло изменить нашего убеждения, что мы доживаем последние минуты своей жизни. Его отталкивающая физиономия дышала ненавистью и злобой; тонкие губы подергивались отвратительной улыбкой; маленькие черные глаза отливали металлическим блеском, а кривой, как у попугая, нос с рубцом посередине придавал ему еще более мрачный вид…

На нем была пурпурного цвета manga, покрывавшая его с головы до пят; ноги были обуты в грубые сапоги из красной кожи, на которых бряцали громадные серебряные шпоры, а на голове красовалась большая черная шляпа-сомбреро с золотыми галунами. У него не было ни бороды, ни усов; длинные волосы ниспадали на бархатный воротник его манги…

Таков был падре Хараута.

Перед ним лежал связанный Рауль; оба молча измеряли друг друга взглядами. Все лицо достопочтенного padre подергивалось точно под влиянием электрического тока, а пальцы судорожно шевелились.

И все же Рауль сумел потрясти железные нервы этого человека, казавшегося недоступным никаким влияниям и воздействиям. На губах француза играла торжествующая усмешка.

Мы ожидали, что первым словом отца Харауты будет приказ швырнуть нас в огонь. Но, к счастью, он думал не об этом.

– A, monsieur! – воскликнул он, подходя к Раулю. – Я так и знал, что мы когда-нибудь встретимся еще раз. Я даже мечтал об этом… Ха-ха-ха! И мечта эта была удивительно приятная, но действительность оказывается еще более приятной. Ха-ха-ха!.. Не правда ли? А? Разве вы не находите? – продолжал он, хлеща нашего товарища бичом по лицу. – Разве вы не находите?!

– А о встрече с Маргаритой вы тоже мечтали? – спросил Рауль с резким хохотом, казавшимся положительно неуместным при данных условиях.

Трудно описать, что сделалось в это мгновение с Хараутой. Его желтое лицо почернело, губы побелели, глаза засверкали. Стиснув зубы, он с криком бешенства ткнул Рауля в лицо носком сапога. На ушибленном месте показалась кровь…

Эта выходка была так груба и мерзка, что я вышел из себя, глядя на нее. С силою отчаяния я порвал связывавшие меня узы, отчего у меня образовались глубокие рубцы на руках, одним прыжком очутился возле чудовищного падре и схватил его за горло.

Он отскочил назад, и я, не будучи в состоянии удержаться на опутанных веревкою ногах, упал перед ним как пласт.

– Это что еще за птица? – воскликнул он. – Ба! Да это, кажется, офицер?.. Да будет вам кланяться мне в землю!.. Дайте мне разглядеть вас получше… Да, это капитан!.. А там, кажется, лейтенант? Верно!.. Ну, сеньоры, вы в таких чинах, что неудобно убивать вас, как собак, и оставлять на добычу волкам… Нет, нет! Этого мы не сделаем… Ха-ха-ха! Мы понимаем тонкое обращение… А это кто такой? – продолжал он, обернувшись к Чэйну. – Soldado raso-lrlandes, carajo! (Простой солдат, ирландец!) Кто заставил тебя сражаться против твоей собственной религии, а? Подлый предатель!

И он нанес Чэйну несколько сильных ударов ногами в грудь.

– Благодарю вашу честь за расположение и милость! – зарычал Чэйн. – Вы очень добры!!

– Эй, Лопес, сюда! – крикнул разбойник.

«Сейчас нас, конечно, расстреляют», – мелькнуло в моем мозгу.

– Эй, Лопес, Лопес! – продолжал Хараута.

– Аса, аса (здесь)! – ответил чей-то голос.

Из толпы выступил вперед один из харочо, размахивая на ходу длинными складками своей красной manga.

– Лопес, эти сеньоры, насколько я вижу, джентльмены высшего ранга, и потому мы обязаны поступать с ними сообразно их положению, – сказал Хараута.

– Да, капитан! – хладнокровно ответил Лопес.

– Нужно отвести им место на краю пропасти, Лопес! Ты знаешь, что это значит?

– Да, капитан, – проговорил снова Лопес, шевеля одними губами.

– Отведи их в шесть часов утра в Орлиное Гнездо. В шесть часов утра!

– Да, капитан!

– Если ускользнет хоть один, то… Тебе известно, что тогда будет с тобою?

– Да, капитан!

– Тогда его место в балете займешь ты… В балете! Ха-ха-ха! Понимаешь это, Лопес? А?

– Да, капитан!

– То-то. Молодец, Лопес! Умник, Лопес! Люблю тебя за сообразительность… Пока, покойной ночи, Лопес!..

Хараута хлестнул Рауля еще несколько раз по окровавленному лицу, вскочил на своего мустанга и с быстротой вихря скрылся из глаз…

Очевидно, Лопес вовсе не имел желания заместить кого-нибудь из нас в таинственном «балете», который нам предстояло изобразить в каком-то Орлином Гнезде. Это было заметно по его обращению с нами.

Тщательно осмотрев ремни, которыми мы были связаны, он потащил нас в лесную чащу. Там он положил каждого поодиночке между четырьмя деревьями, составлявшими параллелограмм. Вытянув наши руки и ноги, он крепко привязал их к деревьям. В этом виде мы напоминали растянутые для просушки шкуры. Пошевельнуться было немыслимо. Вдобавок к каждому из нас приставили по часовому. В таком положении мы и провели всю ночь.

Глава XLIX. КРИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Эта ночь показалась нам бесконечной. Трудно описать наше состояние! Наши часовые забавлялись тем, что садились на распростертые затекшие тела своих пленников и, спокойно покуривая, издевались над нашими стонами.

Наши лица были обращены к луне, то прятавшейся за облаками, то появлявшейся вновь. Ветер шелестел листьями, и этот унылый шум казался нам заупокойным пением. Несколько раз где-то вдали начинал выть степной волк. Я знал, что это был Линкольн, но охотник не смел подойти к нам ближе и только давал знать о своем присутствии.

Наконец наступило утро. Нас привязали к спинам мулов и повезли куда-то лесом. Мы долго поднимались вверх по крутой тропинке, пока не очутились на вершине скалы, над бездонной пропастью…

Там нас сняли с мулов и бросили на траву. Нас окружили человек тридцать харочо, и мы теперь свободно могли рассмотреть их при свете дня. Впрочем, они не выглядели красивее, чем накануне, когда их освещало пламя горевшего ранчо.

Командовал этим отрядом Лопес, изо всех сил старавшийся угодить своему начальнику. Очевидно, энергичный падре был тверд в своем слове. Лопес ежеминутно осматривал нас, желая удостовериться, целы ли наши узы.

Прошло около получаса, когда мы услыхали топот лошадей. Из-за выступа скалы показался Хараута. Его сопровождали человек пятьдесят харочо.

– Buenos dias, caballeros! (Добрый день!) – крикнул Хараута, подъехав к нам и соскакивая на землю. – Хорошо ли провели ночь? Надеюсь, что Лопес устроил вам прекрасные, удобные постели.

– Да, капитан! – лаконически подтвердил Лопес.

– Так эти сеньоры хорошо спали, Лопес?

– Да, капитан!

– Никто их не тревожил?

– Нет, капитан!

– Ну, значит, выспались как следует. Так и нужно; ведь им предстоит очень длинный путь. Так ведь, Лопес?

– Да, капитан!

– В таком случае они могут отправляться… Вы готовы, сеньоры? – обратился он к нам.

Конечно, никто из нас ему не ответил. Да он и не ожидал ответа, а продолжал сыпать вопросами и замечаниями, на которые неизменно следовали односложные ответы Лопеса.

Мы все еще не знали, что именно хотят с нами сделать. Что нам предстоит смерть, в этом не было никакого сомнения, но какая – этого мы никак не могли понять. Я думал, что достопочтенному падре угодно будет приказать столкнуть нас в пропасть.

Оказалось, что Хараута придумал другое…

На краю росло несколько крупных сосен; харочо прикрепили к ним четыре лассо…

Мы поняли, что нас хотят повесить над пропастью…

– Отлично, – сказал он, когда все нужные приготовления были кончены. – Ставь их теперь на позицию, Лопес, только, смотри, по чинам! Начинай с капитана…

– Да, капитан! – ответил невозмутимый разбойник, наблюдавший за операцией.

– Вас, сударь, оставляю напоследок, – объявил падре Раулю. – Вы будете в арьергарде при вашем шествии на тот свет. Ха-ха-ха! А хорошо они прогуляются, не правда ли, Лопес, а?

– Да, капитан!

– Не угодно ли кому-нибудь из вас исповедаться, сеньоры? Я к вашим услугам. Пожалуйста, не стесняйтесь, сеньоры! – продолжал он. – Я не раз имел случай выслушивать исповеди, не так ли, Лопес?

– Да, капитан!

Разбойники разразились хохотом…

– Так что же, Лопес? Никто не желает воспользоваться моими услугами?

– Нет, капитан!

– Спроси-ка ирландца. Он, должно быть, добрый католик…

– Не желаете ли исповедаться? – спросил Лопес у Чэйна. Тот ответил одним взглядом, но таким выразительным, что он заменил целую речь.

Хохот раздался еще сильнее.

– Что же, Лопес? Да или нет?

– Нет, капитан!

Новый взрыв оглушительного хохота…

Лопес подошел ко мне и накинул на мою шею петлю лассо, другой конец которого был прикреплен к дереву.

– Готово, Лопес? – спросил вождь.

– Да, капитан!..

– Ну, так вздерни его… Нет, погоди… пусть капитан сначала полюбуется на паркет, приготовленный для его танцевальных упражнений. Ха-ха-ха!

Один из разбойников повлек меня к самому краю бездны и заставил заглянуть вниз. Странное дело! В другое время вид пропасти внушил бы мне, вероятно, ужас, но в эту минуту я, доведенный испытанными мною мучениями почти до полного отупения, глядел в нее совершенно спокойно.

Бездна, в которую уже свешивались мои ноги, принадлежала к числу тех бездонных пропастей, которые так часто встречаются в испанской Америке и называются барранкос. Скала казалась в этом месте разрезанною пополам и раздвинутою метров на двести в ширину. Внизу, на глубине шестисот метров, шумел поток…

Это место походило на каньон, где мы сражались с собаками, но было еще более мрачно.

Когда я смотрел вниз, вылетел и задел меня своими громадными распростертыми крыльями большой орел. Стая мелких птиц, сидевших на одном из выступов скалы, с испугом шарахнулась в сторону…

– Ну, что, капитан? – насмешливо проговорил Хараута, обращаясь ко мне. – Нравится вам этот паркет, а?.. Как ты думаешь, Лопес, нравится он ему?

– Да, капитан!

– Ха-ха-ха… Я думаю! Все готово?.. Нет, еще не все… У нас нет музыки, а без нее танцевать неудобно… Эй, Санчо, где твой рог?

– Здесь, капитан!

– Сыграй что-нибудь повеселее… Или вот что: дуди громче «Янки Дудль»! Ха-ха-ха! Валяй «Янки Дудль…»

– Слушаю, капитан!

Через секунду раздались звуки американской национальной песни. Можно представить себе, какое они произвели на нас впечатление!..

– Ну, Лопес, действуй, – крикнул падре.

Я ждал что вот-вот повисну в воздухе, но в это мгновение падре снова крикнул:

– Стой!

Музыка прекратилась.

– Ах, Лопес, я забыл одну вещь… Жаль, что не вспомнил раньше… Ну, да время еще не ушло… Ха-ха-ха! Не лучше ли заставить их плясать на голове? Это будет оригинально! Верно, Лопес?

– Да, капитан!

Разбойники захлопали в ладоши от восторга.

Падре подозвал к себе Лопеса и шепнул ему что-то на ухо. Тот в свою очередь сказал несколько слов стоявшему рядом с ним бандиту, который подошел ко мне, снял петлю лассо с моей шеи и стянул мне ею ноги…

Мне предстояло быть повешенным вниз головою!

– Это будет гораздо интереснее, Лопес, а? – говорил Хараута, злорадно улыбаясь.

– Да, капитан!

– Джентльмен будет иметь достаточно времени для покаяния. Верно, Лопес?

– Да, капитан!

– Развяжи ему руки, Лопес! – продолжал командовать Хараута. – Надо же дать ему возможность отгонять надоедливых птиц, а?

– Да, капитан!

Лопес перерезал ремни, скручивавшие мне руки, и повернул меня так, чтобы по данному знаку можно было сразу вздернуть меня на воздух, то есть опустить головою в бездну.

– А теперь давайте музыку! – закричал своим пронзительным голосом Хараута. – Не пропусти, Лопес, знака, который я подам тебе!..

Я закрыл глаза, ожидая рокового момента. Наступила страшная, томительная тишина, та тишина, которая всегда предшествует катастрофам.

Но вот Санчо заиграл… В то же мгновение грянул выстрел.

Кто-то застонал и полетел через мою голову в бездну… Я почувствовал на своем лице брызги теплой крови…

Вслед за тем меня схватили за ноги и столкнули в пропасть… Конец!.. А!.. Я зацепился за что-то и повис… Меня удержали толстые сучья какого-то дерева… Я обхватил ствол дерева руками, осторожно перевернулся и взглянул вниз.

Подо мною висел на другом конце лассо Лопес. Я узнал его по красной manga. Он висел лицом вниз, и из его головы ручьем лилась кровь. Очевидно, он был мертв…

Ремень врезался в мои ноги. Под нашей двойной тяжестью дерево трещало…

Промелькнула мысль: вдруг оно обломится!..

Держась одной рукой, я вынул другой из кармана перочинный нож: к счастью, мне его оставили. Я открыл его зубами и с трудом перерезал ремень лассо. Внизу послышался плеск воды, и красное пятно – тело харочо исчезло в волнах.

Глава L. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Наверху между тем шла отчаянная пальба. Раздавались крики ярости, перемежавшиеся с возгласами жертв. Слышались ржание и фырканье лошадей, бряцание сабель, предсмертные вопли и хрипение умирающих. Очевидно, к нам подоспела помощь.

К сожалению, я не мог видеть, что делалось наверху скалы, так как находился ниже ее уровня. Напряженно прислушиваясь, я висел неподвижно. Одно резкое движение – ствол спасительного дерева обломится и увлечет меня за собой в пропасть… Я притаился, как раненая белка.

Выстрелы раздавались все реже и реже, топот лошадей замирал в отдалении… Вдруг надо мной раздался хорошо знакомый голос Линкольна:

– Да вот же он!.. Мужайтесь, капитан! А вы держите меня за ноги… крепче… вот так! Ура!

Сильная рука схватила меня за шиворот, и в следующий момент я уже сидел на краю пропасти. Я оглянулся, чтобы рассмотреть своих спасителей.

Линкольн прыгал вокруг меня, как сумасшедший. Человек двенадцать кавалеристов в зеленых мундирах от души смеялись, глядя на него. Немного в стороне стоял другой отряд нашей кавалерии, охраняя пленных разбойников. Дальше на равнине, под скалою, мчалось около сотни стрелков, преследуя бегущих гверильясов…

В ближайших к нам всадниках я узнал Твинга, Геннесси Гилиса и других наших офицеров. Они подъехали ко мне и осыпали меня поздравлениями по случаю моего спасения…

Тут же был и Маленький Джек, их проводник.

Я заметил, что, пока я рассказывал майору о нашем последнем приключении, Линкольн внимательно рассматривал обрывок лассо, который держал в руках. Он уже пришел в себя, и к нему вернулось обычное спокойствие.

– В чем дело, Боб? – подошел я к нему.

– Ничего не понимаю, капитан! Я представляю себе, что они хотели один конец привязать к дереву, а вас повесить над пропастью на другом конце; я видел, как вы зацепились над самой бездной… Но кто же перерезал лассо?

Я рассеял недоумение охотника и, кажется, с этого дня сильно вырос в его глазах.

Он подошел к краю пропасти, посмотрел на дерево и на обрывок лассо, снова на дерево, бросил вниз несколько камешков, прислушиваясь к плеску воды внизу, и, покачав головой, отошел, по-видимому, удовлетворенный.

– Пейте скорее, капитан, это вас подкрепит, – говорил майор Твинг, протягивая мне свою знаменитую фляжку.

Я отпил два-три глотка и действительно почувствовал себя сразу окрепшим.

– Ну? Теперь очередь Клейли! – сказал майор, передавая фляжку моему товарищу.

– Но как вы нашли нас, майор? – спрашивал я.

– Да вот этот маленький солдатик, мистер Джек, провел нас туда, где вас забрали в плен… Оттуда мы проследили вас до большой гасиенды…

– До большой гасиенды? Значит, у вас там была стычка?..

– С кем?

– С гверильясами.

– Никаких гверильясов мы там не видали. Кроме работниц и пеонов, никого там не было… Ах, впрочем, у нас там действительно произошла схватка, но с неприятелем особого рода. Торнли и Гиллис были тяжело ранены…

Я взглянул на названных офицеров, которые улыбались, перемигиваясь друг с другом.

– И даже Геннесси, – продолжал майор, – получил рану в грудь.

– Правда, правда! – воскликнул Геннесси.

– Да в чем же, наконец, дело? – нетерпеливо спросил я, раздраженный этими намеками, таинственный смысл которых был отчасти мне непонятен.

– А в том, – сказал Геннесси, – что мы откопали в гасиенде двух таких красоток, каких вам никогда и во сне не снилось!.. А если бы вы видели, капитан, как они встретили вашего Маленького Джека! Они чуть не замучили его расспросами!..

Я решил, что не услышу ничего путного и что лучше будет выведать подробности у Джека.

– Ну, ладно, – вымолвил я, меняя тему. – Расскажите-ка мне, куда вы направились, когда вышли из гасиенды?

– Поскакали опять по вашим следам, – ответил майор. – Добравшись до каньона, мы увидели там следы крови и сбились с дороги. Там нам встретился красивый, изящный мальчик, который откуда-то знал нашего Джека. Он указал нам путь и таинственно исчез. По следам подков мы прошли через голую равнину, к опушке леса. Почва была там странно изрыта. Следы копыт поворачивали обратно. Мы опять сбились с толку…

– Так как же вы попали сюда?

– Случайно, капитан! Мы продолжали путь по направлению к Пуенте-Насиональ, как вдруг наш громадный сержант свалился нам, как снег на голову!..

Поговорив еще немного со своими сослуживцами, я обратился к Джеку.

– Кого ты видел, Джек? – шепотом спросил я мальчика.

– Видел всех, капитан!

– Ну?..

– Они спрашивали меня, где вы, и когда я сказал им…

– Ну, ну?..

– Удивлялись и…

– Ну?..

– Барышни…

– Что барышни?

– Плакали, ломали руки, кричали…

Джек был для меня вестником мира.

– Они не говорили тебе, куда едут? – продолжал я нетерпеливо.

– Говорили, что переселяются в… Я забыл название города, такое странное…

– Орисава? Кордова? Пуэбла? Мексике? Халайа!..

– Да, кажется, что-то в этом роде…

– Капитан Галлер, взгляните, пожалуйста! – крикнул в эту минуту майор. – Не узнаете ли вы среди этих людей тех, которые собирались вас повесить?

Я взглянул на пятерых пленных харочо.

– Да, кажется, но наверное сказать не могу…

– Ну, а я могу, – вмешался Чэйн. – Всех их узнаю, потому что хорошо всматривался в них, когда они награждали меня пинками и ударами… Ах, вы, канальи! Попробуйте теперь поиздеваться надо мною!.. Что? Присмирели!..

– Так ты можешь подтвердить, что эти люди именно из тех, которые мучили вас? – спрашивал майор. – Подведите их поближе.

Чэйн клятвенно подтвердил свои слова.

– Отлично! – сказал Твинг. – Лейтенант Клейборн, – обратился он к младшему по чину офицеру, – что следует, по вашему мнению, сделать с этими негодяями?

– Повесить их.

– Лейтенант Гиллис?

– Повесить.

– Лейтенант Клейли?

– Повесить.

– Капитан Геннесси?

– Повесить.

– Капитан Галлер?

– Вы решили непременно казнить их? – спросил я, желая смягчить страшный приговор.

– Решил, – сказал майор. – Нам некогда возиться с ними. Наша армия находится в настоящую минуту на Рио-дель-План, чтобы атаковать проход. Если мы опоздаем хоть на час, мы не поспеем к сражению. Полагаю, что вам, как и мне, хотелось бы участвовать в нем…

Зная характер Твинга, я не возражал больше. Харочо были приговорены к смертной казни через повешение…

Вот отрывок из рапорта майора:

«Пять человек убито, столько же взято в плен. Главарю удалось ускользнуть. Пленные были допрошены и приговорены к смертной казни. Приговор был немедленно приведен в исполнение…»

Глава LI. ВЗГЛЯД НА БИТВУ С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

Час спустя мы отъезжали от Орлиного Гнезда. Проехав немного, я повернулся на седле и взглянул назад. Пять повешенных резко выделялись на фоне неба…

Они висели неподвижно в своих живописных костюмах. Стая хищных птиц вилась над ними, спускаясь все ниже и ниже…

Прежде чем мы совсем потеряли из виду Орлиное Гнездо, я обернулся еще раз. Скала казалась черной от покрывших ее птиц; хищные птицы уже набросились на свою, еще теплую, добычу…

Мы ехали несколько часов, держа направление на запад.

Около полудня мы подъехали к arrvyo – светлому, холодному ручью, журчавшему в тени пальмы redonda. Это место мы выбрали для привала и с удовольствием растянулись на густой зеленой траве.

Вечером мы вступили в деревню, где остались на ночлег. Поужинав, мы расположились вокруг костров и заснули как убитые…

С рассветом мы снова двинулись в путь по тропинке, которая вела к реке План. Когда мы наконец въехали на возвышенность, километрах в семи от моста, нашим глазам представилось зрелище, от которого дрогнули наши сердца.

Прямо перед нами, на расстоянии каких-нибудь двух километров, находилась совершенно круглая гора, на вершине которой стояла маленькая башня. На этой башне развевался мексиканский флаг, а вокруг расположились тройным рядом войска. Всадники в блестящих мундирах мчались вверх и вниз по горе. Жерла мортир сверкали на солнце. Трещали барабаны и гудели трубы…

– Да ведь это сигнал к атаке! – вскрикнул майор Твинг, осаживая назад лошадь. – Куда мы попали? Ведь это неприятельские войска. Эй, проводник! Что это значит? – грозно продолжал он, обнажив до половины саблю, когда к нему подъехал Рауль.

– Это «El Telegrafo» («Телеграфный холм»), майор, – спокойно доложил Рауль. – Тут сосредоточен главный штаб мексиканцев.

– Зачем же ты привел нас сюда? Ведь мы чуть-чуть не наскочили на них.

– О нет, майор! Мы от них ровно в двадцати километрах.

– В двадцати километрах! Какие тут к черту двадцать километров, когда я различаю даже орла на флаге? Тут нет и двух километров.

– С птичьего полета, действительно, не более двух километров, майор, но по земле – ровно двадцать километров. Расстояние кажется таким оттого, что мы находимся очень высоко.

Это было верно. До неприятеля было не менее двадцати километров. Между ними и нами была широкая пропасть, и мы поскакали направо так быстро, как это позволяла каменистая почва.

– Скорее, скорее! – кричал майор. – Мы опоздаем!

Мы помчались во всю прыть. Наконец мы увидали наш лагерь.

– Да там нет никого! Что же это значит? – кричал майор, вглядываясь в бесчисленные ряды белых палаток. – Смотрите, Галлер, ведь лагерь пуст!

Действительно, посреди палаток двигалось лишь несколько фигур; очевидно, это были больные и раненые.

– А, вот где наши! Взгляните-ка налево, Галлер!

Я посмотрел налево и увидал всю нашу армию, выстроенную в ряды и готовую к бою. Сверкание десятков тысяч штыков ослепляло глаза.

Вдруг вся эта масса дрогнула при звуках труб и барабанов, колыхнулась и двинулась в направлении «Телеграфного холма».

Грянул пушечный выстрел… другой… третий. Затрещали ружья, все загудело, застонало…

– Сражение начинается. Мы опоздали! – воскликнул майор. – Сколько еще осталось километров, Рауль?

– Восемь, майор!

– Ну, конечно, мы не поспеем!

И мы замерли на месте, проклиная нашу неудачу,

– Вот это работают мушкеты, а это – наши карабины, – говорил Рауль, отличавшийся тонкостью слуха. – Вот палят из мексиканских мортир… наши пушки отвечают…

В течение некоторого времени нельзя было различить ничего сквозь густое облако дыма, нависшее над местом сражения. Но вот грянул оглушительный крик торжества…

– Смотрите, смотрите, – закричал кто-то, – мексиканский флаг исчез! Поднимается наше знамя.

Дым медленно рассеивался, открывая взору звездное знамя, заменившее на башне мексиканского орла. Сражение было выиграно американцами. Неприятель бежал в полном беспорядке…

Глава LII. СВОЕОБРАЗНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Мы сидели на лошадях, любуясь американским флагом, весело развевавшимся на неприятельской крепости, так быстро взятой.

– Взгляните, что такое там, внизу! – воскликнул один из офицеров, нагнувшись вперед.

Мы взглянули по указанному направлению. По ту сторону реки двигалась какая-то белая линия.

– Назад, назад! – крикнул майор Твинг, вглядевшись в эту линию. – Прячьтесь под гору! Скорее, скорее!..

Мы припустили коней и галопом помчались вниз, в густо заросший овраг. Там Твинг, я и несколько других офицеров спешились, легли в траву и стали наблюдать, что делается на противоположной стороне реки. Прямо перед нами, на расстоянии двух километров, возвышалась крутая базальтовая гора, по уступам которой росли чахлые пальмы, кедры, безобразные кактусы и агавы.

Сверху этой стены, следуя по всем ее изгибам, что-то сползало широкой лентой, точно гигантская змея. Это было бежавшее мексиканское войско. Наверху появлялись все новые и новые массы, постепенно приступавшие к спуску. Очевидно, они уже скрылись с глаз преследовавших и находились теперь в безопасности.

Майор Твинг совершенно спокойно и хладнокровно смотрел на мексиканцев… У нас же чесались руки от страстного желания схватиться с ними.

– Что нам делать, майор? – спросили мы.

– Ничего.

– Как… ничего?!

– Что же делать, по-вашему?

– Забрать всех этих трусов в плен…

– Как же мы их заберем? Их несколько тысяч человек, а нас не наберется и двухсот…

– Это пустяки, майор! – заметил я. – Половина войска безоружна. Уверяю вас, что мы переловили бы их всех!..

– Нет, нет, это вам только так кажется, капитан! Умерьте ваш пыл. Ваши силы нам еще понадобятся. А теперь пора в путь…

Нам было очень досадно на майора, но ослушаться было нельзя.

Клейли и мне в особенности хотелось совершить какой-нибудь подвиг, чтобы загладить свою вину перед штабом. Ведь мы тогда улизнули из лагеря без спроса. Это не могло пройти нам даром.

– Дайте мне, пожалуйста, пятьдесят человек, майор! – просил я. – Вы знаете, что мне надо еще свести кое-какие счеты с мексиканцами…

– Не могу, капитан, положительно не могу… Вперед, сеньоры!

Я повесил голову и печально поплелся рысью вслед за товарищами по направлению к Эль-План, в первый раз в жизни злясь на майора Твинга. Как я жалел, что со мною не было отряда моих славных вольных стрелков!..

Мечты мои были прерваны звуком выстрела, свистом пули и криком майора: «Стой!»

Приподнявшись на седле, я заметил что-то зеленое, мгновенно скрывшееся за выступом горы. Это был часовой, поспешивший спрятаться после выстрела.

– Линкольн, да это, кажется, наши? – спросил я.

– Наши, капитан! Я отлично разглядел его…

Твинг послал небольшой отряд на разведку. Я присоединился к этому отряду и полетел впереди всех. Метров через сто я увидел направленную на нас с холма мортиру, окруженную ротой артиллеристов и легкой пехоты. Эта картина была бы не очень приятна для нас, если бы над мортирою не развевалось наше знамя. Мы поднялись на холм и приветствовали его громким «ура».

Артиллеристы остановились в недоумении, все еще не узнавая нас. Я дал знак рукою, приказывая нашему знаменосцу выехать вперед и развернуть знамя…

Через мгновение нас окружили со всех сторон, пожимая руки и осыпая вопросами. Оказалось, что весь мой отряд находился тут же под командой лейтенанта. Нас встречали как выходцев с того света. Никто уже не надеялся увидеть нас живыми. Я с удовольствием смотрел на бравых стрелков, столпившихся с расспросами вокруг Линкольна и его товарищей…

Глава LIII. ПЛЕННЫЕ ОПТОМ

Соединившись снова со своим отрядом, я решил идти напролом. Никто не имел права удержать меня: майор Твинг поехал дальше со своим эскадроном. Клейли также был на моей стороне.

– Вам не нужны больше мои люди? – осведомился я у капитана Риппли, молодого офицера, командовавшего батареей.

– Могу обойтись и без них, капитан! – ответил он. – У меня есть еще тридцать человек своих. Этого более чем достаточно для того, чтобы охранять пушки от мексиканцев…

Он указал рукой на видневшихся в отдалении беглецов…

– А мне хотелось бы переловить сотню-другую этих «героев». Может быть, вы не откажетесь отправиться со мною?

– Я бы с величайшим удовольствием сопутствовал вам, Галлер, да вы ведь знаете, что значит нарушение приказа… Я должен стоять здесь, пока меня не отведут.

– Это правда… До свидания же, товарищ! Терять времени нельзя!

– До свидания! В случае беды смело рассчитывайте на меня. Я буду издали следить за вами и помогу, когда понадобится.

Скомандовав: «Беглым шагом марш», я во главе роты отправился вдогонку за беглецами; так как половина мексиканцев еще не успела даже спуститься в барранкос, я решился пойти наперерез именно этим отставшим…

Риппли дал мне маленькую подзорную трубу, благодаря которой я издалека мог обозреть всю местность, где двигалась отступавшая армия. Большая часть мексиканцев была безоружна, но зато несла большие свертки, должно быть, какое-то имущество…

Я обратил внимание на темный предмет, выделявшийся на фоне группы пальмовых деревьев. В свою трубу я рассмотрел оседланного мула, стоявшего в тени пальм под охраной нескольких солдат…

«Вероятно, ждут кого-нибудь из начальства», – подумал я, обводя трубой вереницу беглецов. В глаза бросилась блестящая офицерская форма. Один из офицеров нес на спине раненого человека, который не мог быть никем иным, как Санта-Анной…

Трудно описать мои чувства в этот момент. Их можно сравнить лишь с переживаниями молодого охотника, впервые встретившего крупную дичь – медведя, буйвола или пантеру. Я ненавидел Санта-Анну; каждый человек должен был ненавидеть этого деспота. Я достаточно наслышался рассказов об его низости и жестокости; как хотел бы я захватить его! В подзорную трубу я мог рассмотреть черты его преступного лица. В том, что это был он, не могло быть никаких сомнений…

Пора было действовать. Рауль объяснил, что темная полоса, тянувшаяся вдали, была каньоном, заросшим густым лесом. Через узкий проход, образованный каньоном, вел единственный путь к Рио-дель-План. В моей голове мгновенно созрел план действий. Я объяснил его в двух словах товарищам, и быстрым шагом мы отправились в путь. До прохода было около десяти километров, но расстояние не смущало нас, и спустя полчаса мы уже подходили к каньону. Моих стрелков, увлеченных, как и я, заманчивой дичью, не нужно было подбадривать. Ведь многие из них потеряли кто товарища, кто брата в Голиадской долине, в лесах Аламо…

Мы шли наперерез, а отступавшие мексиканцы еще не достигли каньона. Тщательный осмотр местности убедил нас в том, что другого пути для отступающих нет, – лучшее место для засады выбрать было трудно.

Каньон шел зигзагообразно, так что шедшие впереди скоро скрывались за поворотом из глаз идущих сзади.

Мексиканцы отступали группами, и я представлял себе, что передняя группа, скрывшаяся за поворотом, может дать о себе знать следующей за ней задней только выстрелом или тревожным сигналом. Именно это и было нужно. Мы не собирались вступать в открытый бой с неприятелем, нашим намерением было забрать как можно больше мексиканцев в плен без единого выстрела.

Я быстро разместил людей в устье прохода, в зарослях густого кустарника чапарраля. Мы с Оксом заняли позицию, откуда могли отдавать команду всему отряду; впереди всех были Рауль и Клейли – лейтенант с белым флагом должен был вести переговоры о капитуляции, француз служить ему переводчиком.

Передовые группы мексиканцев еще не дошли до каньона. Тишина нарушалась только журчанием ручья; лишь изредка ветер доносил издалека одиночные выстрелы, сигналы горниста, – очевидно, еще не все кончилось на дороге, ведущей к Энсерро и Халапе. Никто из нас не произносил ни слова. Стояло напряженное молчание. Мне уже казалось, что враг нашел иной путь, когда раздался странный звук, напоминавший жужжание пчел. Он становился все громче, и я уже различал голоса людей. Мы слышали, как осыпались камешки и песок под ногами, разбирали отдельные слова.

– Guardaos, hombres! (Осторожнее, товарищи!) – кричал кто-то.

– Carrajo! – воскликнул другой. – После того как мы удрали от пуль янки, здесь нам не страшно.

– Эй, Антонио! Ты уверен, что эта дорога ведет к Орисаве?

– Вполне уверен, camarado. Derecho, derecho (прямо, прямо)!

– Скорее бы дойти. Я так голоден!..

– Vaya! Койоты долго не будут голодать в этих местах.

– Интересно, убили они нашего el Cojo (Хромого)?

– Ну да! Ручаюсь, что удрал вовремя.

El que mate un ladron Tiene cien anos de pardon.

(«Кто убьет разбойника, получит отпущение грехов на сто лет!») Послышался грубый хохот. Это смеялись люди, еще недавно кричавшие: «Viva el general! Viva Santa Anna!»

В этот момент раздался голос Рауля:

– Alto! Abajo las armas! (Стой! Бросай оружие!) К пораженным мексиканцам приближался Клейли с белым флагом, за ним поблескивали из чащи темные стволы ружей. Выбора не было, и через минуту весь отряд исчез в густом кустарнике…

Послышались голоса следующего отряда. Так же мирно, не подозревая ничего, мексиканцы рассуждали о том, что надо подумать о новом президенте на тот случай, если янки заберут в плен Хромого…

Повторилась та же самая сцена; за второй группой была взята в плен без единого выстрела третья, четвертая, пятая… Наконец, я стал уже опасаться, что пленных наберется так много, что они сами, в свою очередь, попытаются забрать нас в плен… Но главная добыча все еще не появлялась, и я решил выждать…

Из-за поворота появилась группа офицеров, человек в десять-пятнадцать. Мы еще раз услышали «Alto!» Рауля. Но эта более смелая группа, вместо того чтобы швырнуть оружие по примеру товарищей, выхватила пистолеты и сабли и бросилась вперед. Из чащи раздался залп, остановивший мексиканцев; одни из них упали, другие повернули обратно. Преследовать их было небезопасно – нужно было подумать о своих пленных. Оставаться же на месте было бесполезно

– следующие партии мексиканцев слышали выстрелы, бежавшие офицеры предупредят о засаде. Так Санта-Анна избежал нашего плена…

Мы связали попарно наших пленных – получился батальон в сто пятнадцать пар, двести тридцать человек, и с триумфом отвели их в американский лагерь.

Глава LIV. НЕУДАВШАЯСЯ ДУЭЛЬ

После битвы при Сьерро-Гордо наши войска преследовали врага до самой Халапы. После взятия города движение армии было приостановлено для подготовки окончательного наступления на столицу Мексики.

На второй же день нашего пребывания в Халапе мы были положительно засыпаны приглашениями на обеды, балы и dias de campo (пикники).

Женщинами я не увлекался, предоставляя это своим товарищам. Ведь я не знал, где она, моя невеста. Передавали, будто она со своими родителями направилась к Кордове или Орисаве, но ничего положительного никто сказать не мог…

Клейли тоже грустил. Жгучие взгляды, серебристый смех красавиц Халапы не производили на него никакого впечатления…

Портили настроение и дурные отношения, установившиеся между кадровыми и вновь сформированными полками. Начались раздоры, обычные в тылу и забывающиеся на фронте.

Между кичившимися старшинством по службе был молодой пехотный капитан Рансом, сам по себе хороший малый, прекрасный солдат, отчаянный рубака, но спесивый донельзя. Он любил бахвалиться как тем, что недавно находится в полку, так и своим происхождением… Однако, разбирая как-то свои бумаги, я случайно наткнулся среди них на старый счет на кожаные брюки, адресованный моему дедушке. Счет был от дедушки Рансома и неопровержимо доказывал, что дед заносчивого капитана-аристократа служил когда-то у моего деда…

Раздраженный хвастовством Рансома, я показал этот документ кое-кому из товарищей. Со счета было снято несколько копий, и одна из них дошла в конце концов до капитана Рансома…

Дело должно было увенчаться дуэлью, назначенной на следующее утро на берегу реки Сцедены, по дороге к Пероте.

На рассвете я и Рансом с секундантами выехали за город. По дороге нас нагнал экипаж с приглашенными нами врачами. На козлах восседал, рядом с кучером, наш Маленький Джек, без которого не могло обойтись ни одно важное событие в моей жизни.

На опушке небольшой рощи мы остановились, сошли с лошадей и направились в самую рощу. Там нашлась прекрасная полянка, как раз пригодная для нашей цели…

Секунданты, отмерив десять шагов, поставили нас с Рансомом спиной друг к другу. Мы должны были обернуться при слове «готово» и стрелять, когда отсчитают: «раз, два, три…»

В томительном молчании ожидали мы условленного сигнала, вдруг подбежал Джек, остававшийся у экипажей, и крикнул:

– Капитан, капитан!.. Мексиканцы едут!.. Мексиканцы!..

Действительно, к лесу мчалось верхом человек двадцать гверильясов. Очевидно, они ехали вслед за нами с целью захватить нас врасплох.

Рансом, стоявший впереди, выстрелил в того, который находился во главе кавалькады, но промахнулся. Тот привскочил на седле, выхватил саблю и налетел на капитана.

В свою очередь, выстрелил и я. Всадник слетел на землю…

– Благодарю, Галлер! – крикнул мой противник.

Секунданты, хирурги и дуэлянты встали в ряд, наведя дула пистолетов на всадников. Из их середины выехал вперед один на чудесной черной лошади. Я задрожал, узнав во всаднике Дюброска. Он тоже узнал меня. Дав шпоры коню, он подлетел ко мне, оглашая окрестность воплем ярости. Глаза его сверкали, как молнии, красивое лицо передергивалось судорогами. Нагнувшись с седла, он размахнулся саблей, описав ею блестящую дугу по воздуху… Я выстрелил, но в тот же миг упал от толчка навалившегося на меня тела и лишился чувств…

Очнулся я очень быстро. Открыв глаза, я увидел темную линию всадников, скакавших обратно по той дороге, по которой они выехали к нам. Их преследовал отряд американских драгун…

Я был весь в крови, поперек меня лежало чье-то тяжелое тело. Джек употреблял все силы, чтобы высвободить меня из-под него, но это ему не удавалось.

Приподнявшись, я сбросил с себя труп, затем перевернул его и заглянул в лицо мертвеца: это был Дюброск!..

– Убит! – воскликнул я. – Дюброск убит?..

Да, Дюброск был мертв. Красивое лицо его посинело, рот болезненно искривился, черные глаза потускнели…

Драгуны, преследовавшие гверильясов, возвращались обратно. Я нашел среди них Рансома, секундантов и врачей.

Клейли был ранен в руку и морщился от боли, пока хирург перевязывал ему рану.

Заметив полковника Гардинга, начальника отряда, я подошел к нему.

– Здравствуйте, капитан Галлер! – произнес он, отвечая на мое приветствие. – Не явись на сцену гверильясы, мне пришлось бы выполнить крайне неприятное поручение, возложенное на меня главнокомандующим, а именно: арестовать вас и капитана Рансома. Но теперь, – продолжал он с улыбкой, – надеюсь, что пыл ваш поостыл, и вы не прочь помириться. Я позволю себе, в первый раз в моей жизни, ослушаться приказания начальства и оставить вас на свободе…

– Я готов помириться! – воскликнул я, взглянув на Рансома, который дружелюбно улыбался.

– Я тоже, – сказал он, подходя с протянутой рукою. – Простите, дорогой Галлер, мое глупое поведение. Я признаю, что вполне заслужил… быть проученным! Будем друзьями!..

Я от души пожал ему руку и сказал:

– Хорошо, предадим забвению то, о чем не стоит помнить. Закурим, как делают индейцы, трубку мира… вернее говоря, по сигаретке и сожжем совместно ту… ту бумажку, которая совершенно напрасно попала в мои руки…

Дружеский союз, заключенный мною таким образом с Рансомом, остался до сих пор ненарушенным.

При обыске тела Дюброска нашли документ, доказывавший, что Дюброск состоял шпионом на службе у Санта-Анны. Он вступил в Нью-Орлеане в ряды нашего войска только для того, чтобы выведать все, что было интересно знать мексиканскому правительству. Сделайся он начальником отряда вольных стрелков, как того добивался, он, наверное предал бы его неприятелю…

Глава LV. СВИДАНИЕ

Клейли скоро выздоровел, и мы опять стали неразлучными.

Оба мы изнывали от тоски, не имея никаких сведений о судьбе дона Косме и его семейства.

Однажды, когда мы сидели в Fonda de Diligenciac, главном ресторане города, вошел Джек и шепнул мне на ухо:

– Капитан, вас желает видеть какой-то молодой мексиканец.

– Мексиканец? – с недоумением повторил я. – Что ему нужно? Ты не знаешь его?

– Это, кажется, брат…

– Чей брат?

– А тех молодых девушек, капитан…

Я вскочил со стула с такой стремительностью, что повалил его и опрокинул стоявшие на столе бутылки и стаканы.

– Галлер, что с вами? – воскликнули товарищи, с удивлением глядя на меня.

– Меня вызывают на минутку… Я сейчас возвращусь к вам! – закричал я на ходу, спеша в приемную.

Там я увидел Нарсиссо. Мы бросились друг к другу, крепко обнялись и расцеловались.

– Как вы попали сюда, мой милый Нарсиссо? Давно ли вы в городе? Один вы или с вашими родными? – сыпал я вопросами.

– Мы еще вчера приехали в город. Ведь у нас тут свой дом… Узнав, что вы здесь, папа послал меня разыскать вас. Он просит вас прийти к нам сегодня вечером вместе с сеньором Клейли и тем толстым сеньором, с которым вы были у нас на гасиенде…

– Это майор Блоссом… Хорошо, приведем и его. Но скажите, пожалуйста, где же вы были со времени нашей последней встречи?

– В Орисаве. У папы там большая табачная плантация…

– А каким же образом вы попали в общество гверильясов? Мы видели вас в монастыре и в гасиенде Сенобио…

– А мы и не подозревали, что те пленники, которых везли с нами, были именно вы… Это нам стало известно только позднее… О, если бы я знал, что это вы! Мы сами ехали просто под охраною того отряда. Ведь одним ехать было очень опасно в то время…

– Ну, теперь я понял все. А где же ваш дом? – осведомился я.

– Близ церкви Спасителя. Вам укажут… Белый дом, с большим садом…

– Хорошо. Кланяйтесь, пожалуйста, всем вашим, милый Нарсиссо, и скажите, что вечером мы непременно придем и захватим с собой el senor gordo (толстого сеньора).

Простившись с молодым человеком, я возвратился к компании.

– Кто это был? – шепотом спросил Клейли.

– Нарсиссо Розалес…

– Неужели! – воскликнул он, весь так и просияв. – Значит, они здесь? Мы их увидим?..

– Да, и не позже сегодняшнего вечера…

Я передал ему все, что узнал от Нарсиссо, и этим привел его в такой же восторг, в каком находился и сам.

Мы уже садились вечером на лошадей, когда я вспомнил об обещании привести с собой майора. Клейли не хотелось заезжать за ним, но, когда я указал ему, что толстяк может быть нам весьма полезен, «отвлекая» дона Косме и донью Хоакину, мой лейтенант первым вскочил в седло и понесся к квартире майора.

Е1 senor gordo не заставил себя упрашивать – он не мог забыть про ужин у дона Косме, – и вот мы уже втроем подъезжали к дому наших друзей.

Мы опять попали как раз к ужину – майор не прогадал, поехав с нами. Он уже научился кое-как объясняться по-испански и после ужина вступил с доном Косме в длинный разговор за бутылкой вина. Мы были от всей души признательны товарищу: он дал нам возможность удалиться с Люпе и Люс сначала на веранду – полюбоваться светом луны, а потом незаметно углубиться и в самые темные аллеи сада.

Мы гуляли dos у dos (двое и двое) в тени апельсинных деревьев, любовались луной, слушали пение тропических птиц…

Все прошлые невзгоды были позабыты, а будущие заботы… о них мы не думали…

Было поздно, когда мы наконец пожелали «buenas noches» друг другу и разошлись со словами «hasta la manana» (до завтра)…

Стоит ли говорить о том, что наши свидания повторялись ежедневно до того дня, когда горнист еще раз затрубил «поход».

Подробности этих дней не интересны для читателя. Но для нас же это были самые счастливые дни в нашей жизни. Они были похожи один на другой, но нам с Клейли хотелось, чтобы это однообразие длилось всю жизнь…

Накануне дня, назначенного для выступления в поход, Клейли и я формально посватались за дочерей дона Косме.

Старик сначала слегка поморщился. Ему не хотелось, чтобы его дочери слишком быстро превратились во вдов… Но, видя, с каким страхом мы ожидаем его решения, старик сказал:

– Подождем до окончания войны…

И нам снова пришлось расстаться с дорогим для нас семейством, снова подвергнуться всем опасностям и случайностям войны…

Мы пересекали залитые солнцем равнины Пэротэ, карабкались на вершины Анд, переплывали холодные струи Rio Frio, ползали по снежным шпицам Попокатепетля, и, наконец, после продолжительного и утомительного перехода наши штыки заблестели на берегу озера Тезкоко…

Там мы дрались как львы, зная, что мы должны или победить, или умереть…

И мы победили… Над древним городом ацтеков взвилось наше знамя!

Мы оба – Клейли и я – были ранены, но не опасно. Искусство хирургов скоро поставило нас снова на ноги…

И наконец наступил день, когда мы бодро подъехали к воротам так хорошо знакомого нам дома. Мы передали свои визитные карточки и были приняты сейчас же. Это был незабываемый день!..

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Монастырь Екатерины – самый богатый во всей Мексике и чуть ли не во всем мире… В эту обитель и вступила прекрасная Мария де Марсед, так жестоко испытанная судьбою. Я видел ее там в белом одеянии монахини; она показалась мне еще прекраснее…

В Новый Орлеан я вернулся в конце 1848 года. Как-то раз я прогуливался с женой по Леве, как вдруг услыхал возле себя хорошо знакомый голос:

– Съешь меня волк, Рауль, если это не капитан Галлер!

Обернувшись, я увидел гигантскую фигуру Линкольна в сопровождении Рауля.

Они бросили службу и теперь отправлялись вместе промышлять охотой в Скалистые горы. От них я узнал, что Чэйн вступил в регулярные войска и уже получил чин сержанта.

Жена моя сняла на прощание два кольца со своей руки и предложила их Раулю и Линкольну – «на память». Рауль, поблагодарив, тотчас же надел подарок на палец, Линкольн попробовал сделать то же самое, но безуспешно: его огромные лапы были слишком велики для женского кольца. Сконфуженному охотнику пришлось спрятать подарок в патронташ…

Старые друзья проводили меня до дома, где я нашел для них более подходящие подарки. Раулю я подарил мой револьвер, надеясь, что мне не придется больше им пользоваться. Охотник получил то, о чем он мечтал давно: немецкое ружье майора…

Вероятно, не один гризли убит в глухих уголках Скалистых гор из страшной «флинты» майора…

Любезный читатель! Я уже собирался сказать тебе «прощай», когда Маленький Джек подал мне только что полученное письмо. На почтовом штемпеле стоит «Вера-Круц». Датировано письмо первым ноября 1849 года, а кончается оно так:

«Вы очень глупо сделали, что уехали из Мексики. Я никогда и нигде не был так счастлив, как здесь. Вы не узнаете ранчо и полей вокруг него. Я вычистил все сорные травы и думаю, что мой хлопок превзойдет по качеству луизианский. Есть у меня и маленькая ванильная плантация. Мне бы хотелось, чтобы вы оценили все мои нововведения. Моя маленькая Люс очень интересуется хозяйством. Галлер, я – счастливейший человек на свете!..

Вчера у нас обедал наш старый приятель Сенобио. Он – хороший малый, несмотря на большую склонность к контрабанде. Между прочим, вы, вероятно, уже слышали, что другой наш приятель – падре – расстрелян? Он устроил восстание против правительства. У Керетаро его схватили со всей его бандой…

А теперь, дорогой Галлер, самое главное. Нам очень хочется, чтобы вы приехали к нам. Дом в Халапе готов для вас, и донья Хоакина просит передать, что она весьма надеется, что вы вернетесь. Дону Косме тоже очень хочется, чтобы вы вернулись: ведь Люпе – его любимица. Старому Сенобио тоже очень хочется, чтобы вы вернулись.

Люс скучает по сестре, и она также мечтает, что вы вернетесь. И наконец, мне тоже очень хочется, чтобы вы вернулись. Одним словом, приезжайте как можно скорее!

Ваш навсегда Эдуард Клейли».

…А тебе, читатель, хочется, чтобы я вернулся?..

Content

Майн Рид
Волные стрелки

Глава I. ЗЕМЛЯ АНАГУАКА

Глава II. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С НЬЮ-ОРЛЕАНСКИМИ КРЕОЛАМИ

Глава III. СБОРНЫЙ ПУНКТ ДОБРОВОЛЬЦЕВ

Глава IV. НА ОСТРОВЕ ЛОБОС

Глава V. ВСТРЕЧА СО СКЕЛЕТОМ

Глава VI. ДЕСАНТ

Глава VII. ВЕРА-КРУЦ

Глава VIII. МАЙОР БЛОССОМ

Глава IX. РАЗВЕДКА В ЧАПАРРАЛЕ

Глава Х. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С КАЙМАНОМ

Глава XI. ДОН КОСМЕ РОЗАЛЕС

Глава XII. МЕКСИКАНСКИЙ ОБЕД

Глава XIII. ПОДЗЕМНЫЙ САЛОН

Глава XIV. СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

Глава XV. ОПЯТЬ ХОРОШАЯ ПОГОДА

Глава XVI. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ И РАЗНООБРАЗНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Глава XVII. КАК ЛОВЯТ БЫКОВ

Глава XVIII. СТЫЧКА С ГВЕРИЛЬЯСАМИ

Глава XIX. В КОРАЛЕ

Глава XX. ЗА ПОМОЩЬЮ

Глава XXI. ДАЛЬНОБОЙНОЕ РУЖЬЕ

Глава XXII. ВЫРУЧКА

Глава XXIII. КОКУЙО

Глава XXIV. ЛЮПЕ И ЛЮС

Глава XXV. ДУШНАЯ НОЧЬ

Глава XXVI. СВЕТ ВО МРАКЕ

Глава XXVII. РАЗОЧАРОВАНИЕ И НОВЫЙ ПЛАН

Глава XXVIII. РИСКОВАННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Глава XXIX. ЧУДЕСНАЯ ПОМОЩЬ

Глава XXX. ВЫСТРЕЛ ВО ТЬМЕ

Глава XXXI. В ПЛЕНУ У ГВЕРИЛЬЯСОВ

Глава XXXII. СКАЧКА ВО МРАКЕ

Глава XXXIII. ВЫПИВКА A LA CHEVAL

Глава XXXIV. КАК ПРОЧЕСТЬ ПИСЬМО?

Глава XXXV. КОБРА ДИ-КАПЕЛЛО

Глава XXXVI. ШТАБ ГВЕРИЛЬЯСОВ

Глава XXXVII. ЧЭЙН УХАЖИВАЕТ

Глава XXXVIII. ТАНЕЦ ТАГАРОТА

Глава XXXIX. ПОЦЕЛУЙ ВО МРАКЕ

Глава XL. МАРИЯ ДЕ МЕРСЕД

Глава XLI. ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава XLII. НОВАЯ ОПАСНОСТЬ

Глава XLIII. БИТВА С ИЩЕЙКАМИ

Глава XLIV. ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ

Глава XLV. УДАР МОЛНИИ

Глава XLVI. ОБЕЗЬЯНИЙ МОСТ

Глава XLVII. СНОВА В ПЛЕНУ

Глава XLVIII. ПАДРЕ ХАРАУТА

Глава XLIX. КРИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Глава L. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава LI. ВЗГЛЯД НА БИТВУ С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

Глава LII. СВОЕОБРАЗНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Глава LIII. ПЛЕННЫЕ ОПТОМ

Глава LIV. НЕУДАВШАЯСЯ ДУЭЛЬ

Глава LV. СВИДАНИЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ