Адолф фон Эрнстхаузен

Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942 – 1943

Предисловие

Факты в этой книге изложены с той степенью их соответствия происходившим событиям, которой я мог достичь с целью сложить из отдельных кусочков мозаики историческую картину событий Второй мировой войны. Тем самым я хотел показать, каким образом война воздействует на людей, которые пережили ее.

Все описанное мной я наблюдал с точки зрения германского офицера-фронтовика. При этом я не старался представить себя и своих боевых товарищей не лучше и не хуже, не жестче и не мягче, не проще и не сложнее, чем мы на самом деле были. Не избежал я также ни критики командования там, где мне это представлялось оправданным, ни описания болезненно-неприятных процессов; но все же я прошу читателя не выносить на этом основании никаких окончательных приговоров.

Мне удалось воздержаться от всех попыток искусственно выстраивать действие в этой книге. Это делает Творец истории, который гораздо лучше знает человеческую природу. Я же постарался отобразить краткую главу новейшей германской истории – кампанию 1942/43 года, наступление от Северского Донца до Кавказа и отход на Кубанский плацдарм, представленную такой, какой она была: сначала «бодро-веселой» наступательной войной, вскоре утратившей весь свой запал, затем застывшей в судорожном оцепенении и потом, после обескровливания войск, трагедией неслыханных масштабов. В общественном сознании эта кампания не нашла соответствующего внимания лишь потому, что была заслонена более крупной трагедией Сталинграда. Оба этих события обозначили поворотный пункт в безнадежной для немцев войне. Но за кулисами стоял тот демонический зачинщик, который не желал видеть действительные обстоятельства, разворачивающиеся с судьбоносной логикой, и который в запутанном положении не видел никакого другого выхода, как только приказ: держаться любой ценой! Все это представляет нам в совершенно чистом виде, без каких-либо примесей, ситуацию, которую не могла бы создать никакая самая богатая поэтическая фантазия.

Рукопись этой книги была закончена уже в 1946 году, когда воспоминания еще не успели померкнуть в моей памяти. Лишь позже были сделаны незначительные дополнения (как следующая за предисловием краткая глава «Исходное положение на май 1942 года»), чтобы обрисовать стратегические рамки, в которых разворачивались описанные боевые действия, и отчетливее представить политическое закулисье. В качестве источника для подобных дополнений послужила «История Второй мировой войны» Курта фон Типпельскирха.

Адольф фон Эрнстхаузен

Исходное положение на май 1942 года

Гитлер рассчитывал в результате одной быстрой кампании летом 1941 года (операция «Барбаросса») уничтожить все русские армии до начала зимы и в результате получить свободу для развязывания войны с Англией. Он недооценил своего противника. Контрудар, нанесенный ему на русском театре военных действий зимой 1941/42 года, поставил Германию в весьма опасное положение, что обернулось для Гитлера значительным падением престижа и поколебало уверенность его противников и союзников по военным действиям в непобедимости германских вооруженных сил. Поэтому летом 1942 года он должен был попытаться осуществить на Востоке перелом военных действий в пользу Германии.

Для этого на южном участке Восточного фронта было подготовлено германское наступление с целью овладеть плодородными землями Восточной Украины (так автор именует земли Ростовской области, Краснодарского и Ставропольского краев (а также других субъектов Федерации) РСФСР в составе СССР. К началу летнего наступления почти вся Украинская ССР (в составе СССР) была немцами уже захвачена, за исключением восточной части Донбасса. – Ред.) и нефтяными месторождениями Кавказа. При этом ожидалось, что советское военное командование задействует значительную часть своей армии для обороны этого жизненно важного для России региона, а также предполагалось, что германский вермахт окажется в силах уничтожить собранные здесь вражеские силы.

Еще до того, как Крым после победы на Керченском полуострове (Керченская оборонительная операция советских войск 8—19 мая 1942 г., в которой из 249,8 тыс. чел. было безвозвратно потеряно (пленные и убитые) 162 тыс. 282 чел., 14 284 чел. было ранено. – Ред.) и взятия Севастополя (оборона Севастополя продолжалась с 30 октября 1941 по 4 июля 1942 г. – Ред.) оказался целиком в немецких руках, на пространстве между Таганрогом и Курском началось стратегическое сосредоточение и развертывание групп армий «А» и «Б».

Русские пытались опередить германское наступление, предприняв попытку окружения войск под Харьковом (12 мая 1942 г.). Попытка эта потерпела крах. Южная часть русских клещей сама оказалась в котле (23 мая) и в ходе нескольких ударов до 29 мая была уничтожена. (Из окружения вырвалось только 22 тыс. чел. Безвозвратные потери советских войск в Харьковском сражении составили 170 958 чел. – Ред.)

Это поражение пошло на пользу германским планам, поскольку значительно ослабило оборонительную мощь русских войск. Однако вермахт еще не настолько продвинулся в своей подготовке наступления, чтобы нанести удар непосредственно после этого успеха. После него прошло еще четыре недели. (Операции перед генеральным наступлением, соответственно, операции «Вильгельм» на волчанском направлении и «Фридерикус II» на купянском направлении, были проведены 10–14 июня и 22–26 июня. – Ред.)

В дороге

В самом начале войны я был прикомандирован к артиллерийскому полку, которому выпал жребий следовать за боевыми действиями, не принимая в них участия; после чего, наконец, мне пришлось служить в гарнизонной команде, что меня совершенно не устраивало. Поэтому в начале 1942 года я подал рапорт о переводе меня на Восточный театр военных действий. Вскоре после этого я был вызван в Берлин, в управление личного состава сухопутных сил, где мне сообщили, что мой рапорт поступил в самое подходящее время. Планировалась переброска нескольких легкопехотных дивизий, получивших теперь название егерских, для ведения военных действий в горной местности, при этом имелся некомплект командиров в подразделениях горной артиллерии. Поскольку из моих документов следовало, что я участвовал в Первой мировой войне, будучи именно в горной артиллерии, то мне было предложено в течение нескольких недель обновить свои познания в горноартиллерийском деле.

После этого в мае 1942 года я был направлен в 97-ю егерскую дивизию, стоявшую на реке Северский Донец.

Мы днями и ночами сидели или лежали на жестких деревянных полках вагонов третьего класса. Поезд с отпускниками, возвращающимися на фронт, медленно тянулся через всю Украину. Но гораздо больше, чем возвращающихся отпускников, в поезде ехало личного состава пополнений, которые должны были восполнить потери на фронте после кровопролитной зимней кампании и в ходе еще продолжающихся боев в районе окружения советских войск под Харьковом. Вместе со мной ехал на фронт также и мой будущий коллега Циммерман, высокий капитан с севера Германии, по многомудрому указанию вершителей судеб из управления личного состава переведенный из береговой артиллерии в артиллерию горную.

Погрузившись каждый в свои думы, мы с ним молча смотрели в сгущающиеся за вагонным окном майские сумерки. Подобно мрачно волнующемуся морю, за стеклом вагона до самого горизонта меланхолично тянулись широко раскинувшиеся черноземные степи – темная однотонная местность. Лишь кое-где иногда появлялись и тут же исчезали тусклые огни человеческих поселений, обычно скрытых в низинах.

На следующее утро наш поезд остановился в небольшом городке, который скорее был похож на большое село. Неподалеку от привокзальной станции были видны купола церкви. Поскольку поезд должен был стоять здесь более часа, мы с Циммерманом вышли из вагона, чтобы осмотреть эту церковь. Дверь в нее оказалась закрытой. Бедно одетый человек, по-видимому церковный служка, стал возиться с громадным ключом, открывая нам дверь. Внутренний вид церкви нас буквально ошеломил. Она была полностью обновлена. У стен еще стояли леса для реставраторов. Они проделали аккуратную и отличного вкуса работу. В новых окладах на стенах висели иконы тонкой работы.

Вскоре появился священник, старый, оставшийся, вероятно, еще с царских времен поп, высокорослый, с ястребиным носом, выдающимся между худыми аскетическими щеками, длинноволосый и с ниспадающей волнами внушительной бородой. Воздев длинную худую руку, он благословил нас и в немногих словах выразил свою признательность германским солдатам, которые возродили деградировавшую при большевиках до магазина церковь, а теперь еще и помогли прекрасно расписать ее.

Наш поезд сделал двухчасовую остановку в Кировограде. Здесь мы с капитаном Циммерманом должны были отметиться в местной комендатуре – чистейшая формальность; после чего нам предстояло следовать к месту расквартирования нашей дивизии. Времени для этого было, как мы посчитали, вполне достаточно. Однако это оказалось нашей ошибкой…

Писарь объяснил нам, что уже 12.30, поверка личного состава закончилась; так что нам надо дожидаться завтрашней поверки, которая состоится в 12.00, и тогда доложиться господину полковнику.

– Ну а где сейчас господин полковник? – спросил я писаря.

– Здесь, в соседней комнате.

– Тогда ступайте к нему и доложите, что майор фон Эрнстхаузен и капитан Циммерман находятся здесь по пути на фронт, просят немедленно ему доложиться, поскольку их поезд должен отправиться в четырнадцать часов.

Писарь удалился и вскоре вернулся со словами, что господин полковник сегодня больше рапортов не принимает. Нам придется задержаться до завтрашней поверки.

– Тоже мне транзитный полубог! – сказал я Циммерману. – Все точно как в Первую мировую!

Пылая от ярости, мы забрали наш багаж с поезда и понесли его в офицерскую гостиницу, «самый фешенебельный отель города», если только этот хлев вообще можно было назвать отелем: совершенно запущенное помещение, несмотря на следы попыток очистить его от грязи и пыли. В комнатах стояли только грубые столы и лавки, кровати с постельными принадлежностями и набитыми соломой матрацами, разумеется, все покрытое слоем пыли. В туалетах стульчаки были разбиты, смыв не действовал. Примитивные отхожие места во дворе, которые проживающие в «гостинице» также могли использовать, оказались неимоверно загаженными.

Сам город больше всего напоминал этот «отель». (До 1924 г. назывался Елизаветградом. Возник в 1754 г. как крепость в царствование Елизаветы Петровны – для защиты от набегов крымских татар и поддерживавших их турок. – Ред.) Облупившиеся фасады немногих домов еще помнили времена царей, на них можно было различить померкший блеск давно прошедших эпох. Но в течение десятилетий здесь явно ничего не делалось для их поддержания в былом состоянии. На того, кто, как мы, приехал сюда из тогда еще не разрушенной Германии, вид такого русского города действовал угнетающе.

Через несколько месяцев подобные города стали мне казаться даже приятными по сравнению с еще более примитивными русскими селами.

На базарной площади мы обнаружили маленькую, но на удивление чистую столовую, в которой готовили хорошие русские блюда по весьма низким ценам. Нас обслуживала пожилая, усталая и согбенная женщина в старом и поношенном платье. Я удивился, когда она бегло заговорила с нами на хорошем немецком языке. Оказалось, что она происходила из немецкой крестьянской семьи переселенцев на Украину, где они некогда благодаря своему трудолюбию приобрели значительное поместье и состояние, сохранив при этом свой немецкий и крестьянский образ жизни. Ее муж пропал четырнадцать лет назад (т. е. в 1928 г.) в ходе кампании по ликвидации крупных крестьянских хозяйств (т. н. раскулачивание. – Ред.). С тех пор она больше не получала от него никаких вестей. Эта женщина явно была много моложе, чем выглядела. Но она вела себя так, как будто ее жизнь уже прожита. Она рассказала нам все, что мы хотели у нее узнать, но каким-то безучастным голосом и с погасшим взглядом, словно дела этого мира ее уже нисколько не интересовали.

– Когда началась война с Германией, мы здесь думали: теперь Германия пропала. Мы думали, что никто не может противостоять громадной Красной армии. Ведь русские целых двадцать лет готовились к войне.

(До начала 1930-х гг. Красная армия была бледным подобием царской армии мирного времени (в первой половине 1914 г. численность русской армии достигла 1 млн 423 тыс. чел., а в Красной армии в 1928 г. было 586 тыс. чел., включая авиацию, флот, войска ОГПУ и конвойную стражу). Только в 1930-х гг. она стала превращаться в современную армию. Невероятными усилиями советское руководство сумело в десятки раз увеличить боевую мощь вооруженных сил к 1941 г., а их численность довести до более 5 млн чел. – Ред.)

– А что теперь здесь думают о нас?

– Поговаривают, что германские солдаты лучшие в мире, поскольку они могут побеждать Красную армию. Люди здесь радовались было тому, что немцы говорили, будто они хотят нас освободить. Народ верил, что они снова принесут независимость Украине. Надеялись, что они снова сделают нас свободными, что не надо будет работать в колхозах, что можно будет снова торговать. Но потом стали понимать, что Гитлер хочет сделать нашу землю германской колонией, и тогда хорошее мнение о немцах изменилось. Теперь говорят: «Германская армия – это хорошо, но те, кто следует за ней, очень плохие, немногим лучше русских комиссаров. Пусть уж лучше нас притесняли те, прежние. Они все-таки наши земляки, а не чужаки, как немцы».

– А как теперь народ относится к большевизму?

– Довольно враждебно, но все же не так враждебно, как раньше. Раньше все ненавидели колхозы. Теперь некоторые, особенно из молодых, говорят: «Это хорошая вещь, и когда система будет выстроена как следует, все будет куда лучше, чем раньше». Они напоминают о том, что Сталину пришлось многое менять в стране. При Ленине развернулся большой террор, как и в первые годы при Сталине. Но потом становилось лучше. Затем Сталин стал проводить и свои социальные программы. Для работающих построились прекрасные дома отдыха. Для их досуга создавались театры, радио и кино. А молодое поколение проводило время в коммунистических клубах. Так что все обещало быть лучше. Если бы немцы пришли сюда десятью годами позже, они бы не смогли предложить народу ничего большего.

– Но у меня не создалось такого впечатления. Мне кажется, по сравнению с Германией, здесь царит отсталость или даже упадок.

– У здешних людей совсем другие запросы, чем в Германии. У них другая культура, своя собственная. То, чего они все хотят, – это свобода. А ее-то вы сюда и не принесли.

За этим разговором мы подчистили тарелки. Женщина собрала их и удалилась на кухню.

– М-да, – пробурчал Циммерман, – мне кажется, она нас уела.

– Если бы это было сказано тому, кому надо, то было бы оправданно. Но до нужных ушей это никогда не дойдет.

Когда мы на следующий день подошли ко времени поверки, оказалось, что уже собралось около двадцати офицеров. Однако нам пришлось еще около часа ждать появления господина полковника, так что мы даже стали опасаться, не опоздаем ли снова и на следующий поезд, который должен был отправляться в 14 часов. Наконец открылась дверь в соседние помещения, но оттуда появился всего лишь адъютант. Быстро оглядев нас всех, он обратился ко мне:

– Господин майор среди всех старший по званию. Могу я просить господина майора приглашать господ офицеров по три человека, они представятся господину полковнику и затем займут места в строю справа. Каждый из господ офицеров должен будет сообщить господину полковнику следующее: свое звание, фамилию, свидетельство о производстве в чин, часть, из которой он следует, войсковую часть, в которую он следует, и будущую должность.

Затем появился сам полковник. Я отдал ему честь:

– Господа офицеры! Господин полковник, позвольте доложить! Двадцать три офицера следуют проездом на фронт!

Полковник отблагодарил меня высокомерным взглядом и приступил к заслушиванию офицерских докладов. Когда уже третий рапортовавший офицер при этом несколько сбился, полковник приступил к выговорам. Следующего представлявшегося ему офицера он упрекнул за то, что тот держит каску неуставным образом; еще на одном, по мнению господина полковника, оказалась недостаточно плотно затянута портупея; и так далее. В общем, все выглядело так, словно строгий унтер-офицер строил новобранцев-рекрутов. Раздав «всем сестрам по серьгам», господин полковник удалился при тяжелом молчании офицеров.

– И такое на третьем году войны! – пробормотал Циммерман.

Бросившись сразу после этого действа к писарю, мне удалось заставить его тут же подписать наши проездные документы, так что мы с Циммерманом успели к отходу нашего поезда. Остальным же предстояло провести в Кировограде еще целый день…

На Северском Донце

Штаб дивизиона

На следующее утро наш поезд прибыл на станцию Славянск, а оттуда, проделав долгий путь на грузовике службы снабжения, мы добрались до штаба дивизии. Там мы доложились генералу, среднего роста невзрачному человеку с обветренным лицом и добрыми голубыми глазами, а затем и нашему командиру полка, некогда гвардейскому артиллеристу, который при крупной, стройной фигуре и юношески свежей внешности воплощал собой тип бывшего прусского офицера королевской (позже кайзеровской) гвардии. Стоявший за ним его адъютант был коренастым невысоким мужчиной с бледным, но энергичным лицом и темными усиками, придававшими его лицу несколько богемное выражение. В грузовике 1-го дивизиона артиллерийского полка, командиром которого и был назначен, вскоре после обеда я добрался до своего собственного КП.

Он представлял собой бедную крестьянскую хату, которая ничем не отличалась от других таких же бедных хат деревни, лишь у входа в нее находился командирский вымпел. Рядом с ним стоял часовой из русских военнопленных, который при моем появлении встал навытяжку. Он выглядел очень ухоженным и чистым, был довольно высокого роста, стройный, с непривычно темной кожей и резкими чертами лица – мусульманин из Азербайджана, представитель одного из кавказских народов, стремление которых к независимости еще при царизме, да и в первые годы большевистской власти доставило много тяжких забот России. Здесь он выступал в роли, как, смеясь, доложил мне мой адъютант, вестового при нашем ординарце и вполне обжился в нашем штабе.

Хата была разделена на две комнаты с земляным полом. В первой, более просторной, располагался персонал КП вместе с крестьянской семьей, которая здесь жила, в другой размещались офицеры. Там же находился и пункт связи, действовавший всю ночь – каждые четверть часа производилась проверка связи. Спать приходилось на сложенной из глины большой печке или на полу. Мне были приготовлены в качестве кровати санитарные носилки. Непосредственно рядом с хатой была развернута одна из наших батарей, залпы которой время от времени сотрясали стены нашего жилища. Когда же артиллерийская стрельба не нарушала стоявшей вокруг тишины, становилась слышна «игра на нервах» русских ночных летчиков, которые постоянно кружили над нашими позициями. Но мы обращали на них внимание только тогда, когда они порой выключали свои моторы. Тогда снова воцарялась тишина, и не было слышно, где кружит самолет, пока он в совершенно неожиданном месте не сбрасывал бомбу, которая редко когда наносила ущерб нашему селению.

Когда я, проведя ночь на новом месте, на следующее утро отправился в туалет, за мной, взяв с собой лопату, последовал обер-ефрейтор Хиасль, который в нашем скромном хозяйстве был кем-то вроде дворецкого. Едва я утвердился на доске, кое-как закрепленной на краю выгребной ямы, как Хиасль принялся орудовать позади меня лопатой, присыпая содержимое ямы тонким слоем земли.

– Вы прибыли сюда прямо из Гармиша[1], господин майор?

Хиасль явно хотел использовать столь удобную возможность, чтобы развлечь себя светской беседой со мной.

– Именно так, Хиасль. Но если ты хочешь со мной пообщаться, давай-ка мы лучше выберем для этого другое время. И лопатой ты также можешь поработать попозже. А тем, чем занимаюсь сейчас, я привык заниматься в одиночестве.

– Так точно, господин майор, я отложу разговор на потом.

И, вскинув лопату на плечо, он удалился.

Несколько позже я разговаривал со своим адъютантом у входа в хату. Вдруг все мои чувства разом обострились. В воздухе послышался звук, который мне не доводилось слышать уже двадцать четыре года, но который я тем не менее сразу узнал. Это был наполовину свист, наполовину шелест – быстро усиливавшийся звук летящего к нам снаряда, голос смерти, отыскивающей свою жертву. Ты понимаешь, что она выбрала тебя и несется именно к тебе. Чувство это вызвало инстинктивную реакцию: одним броском я оказался в глубокой канаве, которая была вырыта рядом с входной дверью в качестве укрытия.

Ранг! Ранг! В саду по соседству разорвались два снаряда. Мой адъютант не сделал и шага в сторону от того места, где стоял. Нагнувшись, подал мне руку, помогая подняться из моего укрытия. При этом он был столь тактичен, что даже не улыбнулся.

– Вы можете от души посмеяться, – сказал я. – Я вел себя в самом деле как новичок. Но я уже подзабыл, как по звуку выстрела определять, куда попадет снаряд. Что ж, придется снова этому учиться.

«Украинский асфальт»

Наша передовая проходила по высокому юго-западному берегу реки Северский Донец, тогда как русские занимали значительно менее выгодные позиции на низменном и равнинном пространстве по другую сторону реки. Лишь в районе города Изюм, где образовавшаяся излучина выступала со стороны неприятеля, а река полукругом огибала расположенный на возвышенности город, у русских имелась возможность наносить удары по правому берегу реки, поскольку здесь нашего преимущества по высоте не существовало, что и побуждало врага снова и снова предпринимать в этом месте яростные атаки. Для отражения танкового наступления здесь на дороге, ведущей в Изюм, за нашей передовой располагалось несколько орудий моего дивизиона. Мне было известно, что эти орудия, несмотря на хорошее укрытие в виде высокого земляного бруствера, были обнаружены противником, который вел по ним интенсивный артиллерийский огонь. Поэтому уже на следующий день после моего прибытия в полк я решил наведаться туда, чтобы иметь возможность лично оценить, не следует ли сменить эту позицию.

Еще в рассветных сумерках на небольшом грузовике мы отправились туда. Едва миновали окраину села, как начался дождь.

– Вот свинство! – выругался мой водитель, обер-ефрейтор Хайн. – Теперь лучше всего нам будет вернуться.

– Это еще почему?

– Господин майор еще не знаком с «украинским асфальтом». Когда сухо, почва ровная и прочная, как шоссе. Но через пять минут после начала дождя на ней начинает заносить, словно ее намылили. Через десять минут колеса тонут в ней по оси и машина останавливается. У здешних дорог нет гравийной подушки, поскольку в этой проклятой стране мало камней. Ну а если мы застрянем, то не останется ничего другого, как только ждать, когда выглянет солнце и высушит этот «украинский асфальт». Тогда он снова станет прочным, и, кстати, это происходит неимоверно быстро. Но кто знает, как долго будет идти дождь.

Хайн уже сбросил скорость. Тем не менее грузовик постоянно заносило. Он не слушался руля, и водитель направил машину на полуразложившийся труп лошади, один из многих, которые здесь валялись повсюду на обочинах дорог. Переднее колесо нашего грузовика попало в какую-то яму, и мы остановились. Хайн выскочил из кабины. Я было последовал за ним.

– Господин майор вполне может оставаться на месте. Я вытяну эту коробочку, как шоколадку.

Хайн был берлинцем и на гражданке профессиональным боксером. Он соединял в себе природный ум с выдающейся телесной силой. Широко расставив ноги, он встал перед грузовиком, приподнял его двумя руками за бампер и, развернув, освободил передние колеса.

Дождь хлестал все сильнее. Мы поспешили развернуться и с большим трудом кое-как добрались до своей деревни.

– Ну и что теперь делать? – спросил я своего адъютанта. – Попробовать добраться туда на лошади?

– Я бы вам этого не советовал. Лошади тонут в этой грязи выше бабок. Если господин майор непременно желает куда-то добраться по этой погоде, то ему лучше идти пешком. Это тоже тяжело, поскольку на каждый сапог налипнет по пуду грязи, но все же вы так вернее доберетесь до цели.

Шпионаж

Итак, я отправился пешком, взяв с собой обер-вахмистра. Под дождем, выдирая из грязи ноги, мы наконец добрались до выдвинутой вперед батареи. Перед нами располагались развалины Изюма, откуда выходило широкое шоссе, ведущее к нам через две передовые линии. На этом шоссе мы увидели фигуру одинокого пешехода, спокойно приближавшегося к нам.

– Что он там ищет с этой своей фуражкой? – пробормотал вахмистр.

Эта фуражка непонятным образом держалась на голове незнакомца: с высокой тульей и серебряным шнуром, как носят офицеры гарнизона. Она никак не сочеталась с фронтовой промокшей плащ-палаткой, под которой обрисовывалась приземистая, но, очевидно, очень мощная фигура. Поравнявшись с орудиями, человек тотчас же покинул шоссе и подошел к нам. Он представился, пробормотав неразборчиво свое имя, и протянул мне свою правую руку в перчатке.

– Немыслимо мерзкая погода, камрад, – неторопливо произнес он с усмешкой, причем в его голосе мне послышался восточнопрусский акцент.

Его широкое свежее лицо с уже тронутыми сединой усиками выражало явное добродушие. Прикинув, я решил для себя, что это, вероятно, какой-нибудь провинциальный арендатор, который ныне, будучи резервистом, как и я, снова призван на военную службу. Я предложил ему сигарету.

– Что же вы бродите в такой ливень?

– Да мне тут надо немного осмотреть местность.

– Тогда надо было бы выбрать не такой опасный участок. Здесь каждую минуту могут открыть огонь.

– Что ж, такова война. Но мне надо познакомиться именно с этим участком.

– Для чего же?

– Я из штаба группы армий, контрразведывательный отдел.

– Ну, тогда вам может быть интересно, что в нашем селе сегодня ночью объявились четверо нездешних гражданских типов, которые явно пришли откуда-то и пытались настраивать крестьян против нас. Не представляю, как они смогли перебраться через передовую!

– Ну, это все мелочи. И меня они не интересуют. Начальник контрразведки наверняка этим занимается.

Он отвел меня в сторону:

– На самом деле я не из абвера, но занимаюсь активной разведкой. Однако вашему солдату этого знать не надо. Нынешней ночью я буду отсюда засылать своих людей на ту сторону.

Он задал мне еще несколько вопросов о дороге к деревне, где располагалась моя вторая батарея. Я взял у вахмистра топографическую карту и объяснил ему дорогу туда:

– Вам лучше бы добираться не по шоссе, но через ложбину. Шоссе частенько простреливается.

Я побывал еще в расположении стоявшего перед нами егерского батальона, который незадолго до нашего появления подвергся ожесточенному артобстрелу. Затем мы пустились в тяжелый обратный путь. Через некоторое время в разрыв между тучами выглянуло солнце. Но его появление нам почти ничем не помогло. К тому времени, когда почва просохла и снова стала твердой, мы уже подходили к нашему КП. Усталые, мы молча принялись обедать.

Но внезапно вахмистр положил ложку:

– Господин майор, я вот все думаю о том удивительном офицере, которого мы встретили утром. Такую фуражку не носит ни один фронтовик.

– Но он же служит в штабе группы армий, и он все же не на передовой.

– Но почему он тогда расспрашивал про село, в котором стоит наша вторая батарея, по которой русские постоянно ведут огонь? К тому же он говорил с каким-то иностранным акцентом.

– Да нет, у него просто восточнопрусский выговор. Или он может быть откуда-то из Прибалтики? Надо поговорить с контрразведчиками, да побыстрее!

Я вызвал по телефону штаб дивизии и сообщил обо всем происшедшем офицеру, который отвечал за разведывательную и контрразведывательную работу.

– Что-то весьма сомнительно, – ответил он мне. – Если бы кто-нибудь из штаба группы армий занимался подобными делами на нашем участке фронта, меня бы непременно поставили в известность. Я займусь этим делом.

Через несколько часов я получил разъяснения.

В штабе группы армий про этого человека ничего не было известно. Расследование на уровне дивизии дало ошеломляющие результаты. После разговора со мной неизвестный разыскал командира батальона. Последнему он ничего не рассказывал о своей разведывательной деятельности, преподнес лишь какую-то байку. На этот раз он так же, как и меня, спрашивал о дороге к тому селу, где якобы жила некая фрау Майер, уроженка Германии, вдова проживавшего в России немца. По распоряжению ее немецких родственников ее надо было вывезти в Германию, и этот человек подрядился найти ее в России и организовать переезд на родину. Его автомашина, однако, в тот момент завязла в грязи, и поэтому он попросил о телеге с лошадью. Таковые и были ему любезно предоставлены. Добравшись на этой телеге до указанного села, он забрал оттуда неимоверно обрадованную предстоящим возвращением на родину фрау Майер и проехал мимо позиции артиллерийской батареи, где, будучи остановлен для расспросов, преподнес ту же историю. Наконец, он остановил телегу на какой-то лесной опушке. Сказав вознице, что ему надо еще урегулировать кое-какие вопросы, он слез с телеги и велел тому возвращаться в штаб, который якобы и должен отправить фрау Майер на родину. По свистку неизвестного из леса выехал легковой автомобиль, на котором он и отбыл в противоположном направлении. С тех пор о нем больше никто не слышал и его никогда не видел. О ситуации с фрау Майер не был осведомлен ни один германский гражданский чиновник.

К вечеру этого дня русские произвели артиллерийский обстрел 2-й батареи, после чего она подверглась атаке с воздуха, однако благодаря хорошо оборудованным позициям все удары остались без тяжелых последствий. Тем не менее я в определенной мере испытывал чувство вины. Это стало моим первым «восточным опытом».

Вечером того же дня из штаба дивизии пришел приказ о том, что неизвестный офицер, появившийся на огневых позициях и задающий там вопросы, должен рассматриваться как подозрительная личность. На следующее утро я отправился с инспекцией на другой участок позиций батальона фронта. Как я и намеревался сделать, свою инспекцию я начал с осмотра позиций рот и попросил командира обозначить мне секторы обстрела из пулеметов и минометов, чтобы выявить для себя мертвые зоны, которые следовало бы перекрыть артиллерийским огнем. Однако при подобной инспекции мне следовало бы сначала представиться командиру батальона. Когда я наконец добрался до КП батальона, находившиеся там офицеры вытянулись по стойке «смирно», но приветствовали меня весьма холодно. Лишь когда я представился им в качестве нового командира 1-го дивизиона и когда они узнали сопровождавшего меня обер-вахмистра, атмосфера несколько разрядилась. Командир батальона, энергичный капитан, объяснил мне:

– О господине майоре мне уже доложили как о шпионе, и в течение получаса мы держали вас под строгим наблюдением.

Только тогда я обратил внимание на то, что с момента моего появления в расположении батальона за мной следовали солдаты с винтовками на изготовку.

Бумажная война

Во время завершившей мое вхождение в коллектив «привальной» мне также довелось услышать много хорошего о «домашнем дивизионе», которым я теперь командовал, так его называли среди других батальонов. В горнострелковых и егерских дивизиях 1-й и 2-й дивизионы артиллерийского полка почти всегда были в тактическом отношении подчинены одному из двух егерских полков и потому носили прозвище «домашний дивизион». В составе егерской дивизии, соответственно тогдашнему театру военных действий, они были вооружены легкими полевыми 105-мм гаубицами на конной тяге, однако было предусмотрено их перевооружение горными 75-мм орудиями. «Домашним полком» моего дивизиона был 204-й егерский полк. Другим егерским полком дивизии был 207-й полк.

В эти дни еще доносились заключительные аккорды большого сражения в котле под Харьковом, в ходе которого мы отразили попытку прорыва русскими войсками кольца окружения. Затем она перешла в более спокойную фазу позиционной войны с происходящими время от времени артиллерийскими перестрелками да работой снайперов. Наши батареи благодаря своим расположенным выше русских позициям и наблюдательным пунктам имели значительное преимущество перед противником. Батареи неприятельских орудий, находившиеся на плоской равнине, едва начинали вести огонь, сразу же обнаруживались нами, подавлялись сосредоточенным огнем и были вынуждены менять свои позиции. Наши же батареи, напротив, были привязаны постоянно к одному и тому же месту, что, однако, оборачивалось своей негативной стороной – их относительно малой маневренностью. «Если прежде всего развести цветник перед блиндажом, – услышал я как-то слова одного генерала от артиллерии, – то германского солдата ничто не сможет заставить сменить свою огневую позицию». Поэтому мы пребывали в относительном покое. Лишь на правом участке нашего сектора, перед Изюмом, время от времени положение обострялось. Так что на своем КП я каждую ночь спал крепким сном. На постоянные звонки полевого телефона я обращал не больше внимания, чем на беспокоящий огонь вражеской артиллерии или на доносящийся с высоты шум «кофейных мельниц» – русских ночных бипланов.

Всякий раз, когда на передовой стихали звуки боя, все ожесточеннее разгоралась бумажная война. Штабы запрашивали у офицеров все больше и больше различных данных, и мой адъютант обращал мое внимание на то, что на основании новых инструкций каждый офицер должен сообщить о своем отношении к национал-социализму. На подобные вопросы во всех документах я писал одно и то же: «Отношение к национал-социализму безупречное». Каждый мог это понимать, как ему было угодно. Примерно также же формулировки и других командиров мне довелось позднее увидеть в других документах, которые, случалось, попадались мне на глаза. Офицерский корпус, по сути, саботировал затею партии, и когда она поняла, что предпринимаемые ею меры представляют собой безрезультатную попытку, то отказалась от них.

– Сегодня подходит срок представления месячного командирского отчета, – сказал мой адъютант, кладя передо мной вопросник.

Я принялся заполнять его:

«Настроение войск: хорошее.

Состояние здоровья личного состава: хорошее.

Состояние лошадей: плохое».

– Господин майор, мы не можем так отвечать. Ваш предшественник всегда отвечал на все вопросы только «хорошо».

– Должно быть, вы не обращали внимания на лошадей. Когда я бывал на батареях, то всегда осматривал лошадей. Их состояние просто ужасное. И неудивительно – после зимней кампании да при таком скудном питании! Если мы сейчас получим команду выступать в поход, то большая часть лошадей, везя такой груз по здешним дорогам, через несколько дней просто падет.

– Господин майор совершенно прав. Но те, что наверху, просто не желают этого знать. Генералы хотят получать донесения, что у них в частях все в наилучшем порядке. Иначе их отзовут и на их место назначат других, которые будут докладывать так, как желают наверху. Если мы не будем этому соответствовать, то станем «неудобными» и вскоре почувствуем это на себе.

– Черт побери, да хоть у кого-нибудь в этой толпе остался характер? В прежнем рейхсвере от офицеров требовали достоверных донесений, даже если это звучало не слишком приятно. А теперь требуется только очковтирательство. На такое я не пойду!

– Господин майор, это нельзя так оставить.

– Пусть остается как есть!

Подъем, товарищи!

Неделя проходила за неделей, но ничего не происходило, хотя мы все ожидали приказа к наступлению. Однажды вечером я сидел с несколькими офицерами за грубо сколоченным столом нашей комнаты. Мы пили водку, комнату наполнял густой табачный дым. Говорили все разом:

– Так начнется что-нибудь на Кавказе или нет?

– Конечно, начнется. Для чего же тогда наш полк пополнили офицерами горной артиллерии? Это все для Кавказа, и мы там непременно будем. Не правда ли, господин майор?

– Вполне возможно.

– Господин майор, похоже, не особенно воодушевлен этим. Но ведь война в горах – ваша специальность.

– Именно поэтому я и представляю себе неслыханные трудности кавказской кампании.

– Однако господин майор уже побывал в боевых действиях в горах на Первой мировой войне и с честью вышел из них.

– Да, в Вогезах, Карпатах, Доломитовых Альпах[2] и на Балканах. Но нигде у нас не было столь растянутых и столь подверженных опасностям линий снабжения, как будут на Кавказе, и нигде горы не были столь высоки и неосвоены. А тут еще и состояние лошадей! Придется преодолевать неслыханные трудности.

– Что ж, справимся и с ними, как уже справлялись со всеми другими на этой войне.

– Только подумайте, что нам предстоит увидеть, господин майор! Места, в которых десятилетиями никто из иностранцев не бывал!

(Перед войной, в период налаживания отношений между СССР и Германией (а также до 1914 г. и в 1920-х гг.), германские и австрийские альпинисты активно ходили по горам Большого Кавказа, хотя в основном в высокогорной его части. – Ред.)

– И большевизм будет окончательно повержен. Это же современный крестовый поход!

– Господа, вам все видится как заманчивое приключение. Это привилегия молодости. А я предвижу смертельную опасность. Надеюсь, это возрастное.

Дверь распахнулась. С порога нас громко приветствовал обер-лейтенант Лампарт, командир штабной батареи, возвратившийся из отпуска. На его добродушном веснушчатом лице была написана радость встречи с нами.

– Ну, как там дома?

– Как дела в Мюнхене?

– Прекрасно, чудесно, как в мирные времена. По-прежнему варят отличное пиво. Но это все для меня уже в прошлом. Да и не особенно важно. В штабе я слышал интереснейшую новость: скоро двинемся вперед! Кое-что уже в пути.

Он помолчал несколько секунд, чтобы произвести впечатление. Затем разжал губы и прошептал:

– Понтоны!

Выговорил он слово так, будто хотел сказать: «Бон-боны».

– Ага!

– Стало быть – форсирование.

– Форсирова-ни-я.

– А что скажет господин майор?

– Только одно: да сохранят свой оптимизм солдаты, идущие в атаку! Смерть и чума всем трусливым тряпкам!

– Браво!

И тут из первой комнаты для солдат воодушевляюще раздалась песнь: «Подъем, друзья, по коням, по коням!»

Бой за Изюм

Переправа

На следующий день у нас появился офицер из штаба полка и передал мне запечатанный пакет с приказом «совершенно секретно»! Я должен был провести на Северском Донце, юго-восточнее Изюма, а также на стыке нашего сегодняшнего участка фронта с соседями справа, рекогносцировку для определения наблюдательных пунктов и огневых позиций в порядке подготовки к форсированию реки.

В сопровождении только своего адъютанта я направился на грузовике в определенный в приказе район. Перед выездом мы надели укороченные горные штаны, а также постарались сделать все возможное, чтобы нас нельзя было опознать в качестве офицеров. Наш транспорт мы оставили в одном из перелесков, а затем пустились в путь пешком, приняв вид праздношатающейся солдатни, внимательно осматриваясь по сторонам и запоминая все особенности местности.

Мягкий холмистый ландшафт Украины часто бывает пересечен необычными рытвинами в земле, которые здесь называют балками. Они начинаются в возвышенных местах как узкие промоины в земле с крутыми краями, расширяются и углубляются по направлению в долинам, часто, даже слишком часто, превращаясь, наконец, в густо поросшие лесом настоящие каньоны. (Здесь автор описывает овраги. Балка, конечная стадия развития оврага, имеет более сглаженные формы. – Ред.) Ближе к концу одной такой балки (оврага. – Ред.) мы заметили поднимающийся к небу дым. Подойдя поближе, мы наткнулись на целый пещерный поселок среди густых зарослей, населенный грязными и оборванными людьми – жителями одного из расположенных поблизости от нашей передовой селений, перебравшимися сюда подальше от опасности. Само это селение мы нашли совершенно опустевшим, но пока еще в относительной сохранности.

– Эти бедные люди обрадуются, когда после нашего наступления они снова смогут вернуться в свои дома.

– Так точно, господин майор. Но пока что им придется убираться и отсюда, чтобы они не могли выдать нашу исходную позицию для наступления.

С военной точки зрения это было, конечно, правильно. Но мне все же было жалко этих загнанных людей, которым придется покинуть даже эти норы. Я нашел для себя убедительное предложение:

– Возможно, подобное мероприятие в большей степени выдаст наши намерения, чем их пребывание в балке. Пускай они уж спокойно живут в своих пещерах.

Приказ о рекогносцировке мы выполнили довольно быстро и легко. Небольшие перелески на обрывистых берегах реки давали возможность организовать здесь прекрасные наблюдательные пункты с великолепным обзором с возвышенностей, а места для позиций артиллерийских батарей мы во множестве нашли в лощинах и небольших рощицах.

Следующей ночью мой дивизион занял исходную позицию в леске за разведанной местностью. С собой мы взяли также и орудия 3-й, без конной тяги, батареи, которая при форсировании реки должна была оставаться на этом берегу. Днем никто не должен был показываться из леска, всякий шум запрещался. Соблюдать эти запреты было не так-то просто личному составу, две трети которого были выходцами из Верхней Баварии. Люди из этой местности Германии ничего не могут делать без криков и ругани. Мне эта особенность тем более резала слух, поскольку я раньше командовал ротой вестфальцев. Мои верхние баварцы несколько удивительно смотрелись на фоне бранденбуржцев, также исконных пруссаков (бранденбуржцы действительно исконные, а вестфальцы – присоединенные, частично в XVIII в., а в основном после 1815 г. – Ред.), из которых и состояла оставшаяся треть моей батареи.

Разгоралась заря, обещая чудесный день. Это было 21 июня – день летнего солнцестояния. Глубокая тишина разливалась по всем лощинам – затишье перед бурей. Как никто не замечал нашего присутствия, так и мы не видели и не слышали присутствия других германских частей, которые прошлой ночью заняли свои места в соседних с нами перелесках. С наступлением темноты они вышли на исходные позиции. Война должна была начаться в предрассветных сумерках в предварительно установленное время. За несколько минут до назначенного часа я надел всю амуницию и затянул пояс.

– Противогаз нам наверняка не понадобится, господин майор, – произнес мой адъютант. – До сих пор на этой войне еще никто не применял газы, так что вряд ли кто-то решится на это сейчас и в таком месте.

– Верно. Лучше погрузить все ненужное на наш штабной грузовик.

– Да и каску господин майор вполне может здесь оставить. В егерских дивизиях ее не носят. Если кто-то ее и наденет, то на него посмотрят как на труса.

– Весьма любезно, что вы дали такой хороший совет своему командиру. Но, с вашего разрешения, я его все же проигнорирую. На Первой мировой стальной шлем дважды спас мне жизнь и сохранил мою бесценную голову для человечества. Надо сказать, тогдашние шлемы лучше сидели на голове. Кстати, каска защищает и от осколков. И я надену ее, когда появятся самолеты, даже если вам будет стыдно за своего командира.

Мы прошли на наш наблюдательный пункт. В предрассветных сумерках смутно начинал вырисовываться окружающий нас ландшафт. Дальний горизонт с зубчатыми верхушками деревьев постепенно заливал серебристый свет разгорающегося дня. Вся окрестная природа дремала в глубоком покое, нарушаемом только птичьим пением.

– Всем батареям – приготовиться к открытию огня!

Телефонист передал приказ дальше:

– Первая, вторая, третья батареи – внимание! Приготовиться к открытию огня!

– Всем батареям – залпом, цель – двести три, через три минуты – внимание – время!

Я знал, что теперь везде, не только в моей роте, уже пущены секундомеры, что командиры батарей следят за их бегущей стрелкой и что через три приказанные минуты, в одну и ту же секунду, рявкнут орудия всей дивизионной и армейской артиллерии, обрушивая на вражеские позиции шквал огня. Это станет началом получасовой артподготовки к наступлению. С ранней юности я знал все детали ремесла артиллеристов, их «черное искусство», и все же мной снова овладело захватывающее дух чувство, когда воздух над нами содрогнулся от грохота сотен орудий всех калибров, когда их рев, подобный реву урагана, разорвал утреннюю тишину, когда вслед за этим – словно в замедленных кадрах – на позиции неприятеля легла бело-серая пелена, сквозь которую пробились серые вспышки и в воздух поднялись фонтаны черной земли и крутящиеся деревянные балки, а затем, спустя несколько секунд, из разверзшегося там ада до нас донесся грохот разорвавшихся снарядов.

В ту же минуту скрытые ранее в прибрежных кустарниках надувные десантные лодки были спущены на воду и первые ударные подразделения саперов и егерей вместе с моими передовыми артиллерийскими наблюдателями и корректировщиками огня двинулись через реку. Неприятель, очевидно совершенно ошеломленный, почти не оказывал сопротивления. Что происходило в лесу перед ним, мы не могли понять; но тут внезапно командир голосовой батареи (так называется та батарея, командир которой находится на расстоянии голосовой связи со своим наблюдательным постом. – Примеч. авт.) пробасил мне:

– Смотрите – там они уже побежали!

В самом деле, на очищенном от деревьев участке за лесом, в котором располагались вражеские позиции, появились первые фигуры в униформе защитного цвета. Еще через несколько минут все свободное пространство было покрыто отступающими русскими.

– На все батареи приказ: перенести огонь вперед! Цель – отступающая вражеская пехота!

Нужно было видеть, как вся толпа беспорядочно отступающих русских бросилась на землю. Почти сразу же среди них вспухли белые облачка разорвавшихся при рикошетах снарядов[3]. Затем все снова вскочили на ноги; но некоторые так и остались лежать. Наконец, все бегущие скрылись в отдаленном лесу.

Тем временем русские артиллеристы пришли в себя и открыли ответный огонь. Однако это был отнюдь не прицельный огонь по нашим позициям, но всего лишь лишенный какой-либо планомерности обстрел пространства. Основной огонь вражеской артиллерии был сосредоточен правее нас и ближе к Изюму. По всей видимости, сопротивление врага на том участке было более сильным. Оттуда же через краткие интервалы времени доносились свистящие звуки залповых ударов «сталинских орга́нов»[4].

Справа от нас по узкой лощине протекал приток Северского Донца. На другой его стороне местность поднималась, переходя в возвышающуюся над нами безлесную гряду. Случайно мой взгляд упал в ту сторону.

– Что за безумие!

Вся возвышенность кишела германскими солдатами, которые, не рассредоточиваясь по местности, двигались по дороге, которая вела к Северскому Донцу. В глаза бросались прежде всего запряженные лошадями повозки, следовавшие одна за другой на незначительном расстоянии. На это трудно было спокойно смотреть. Через несколько минут на них обрушился ожесточенный артиллерийский огонь русских орудий, причем снарядами крупного калибра. Многие повозки были тут же уничтожены попаданиями снарядов. Но следующие за ними возницы сразу сбрасывали их с дороги и следовали дальше, как будто ничего не произошло. В их движении не было ни малейшей задержки.

– Однако ну и нервы у этих ребят!

– Так точно, господин майор, – с гордостью произнес мой адъютант. – Ведь это все наша старая гвардия, прошедшая всю восточную кампанию. Они все считают, что двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Но вы только взгляните на это безумие!

На высоту поднялась новая рота, которая плотной маршевой колонной стала пересекать зону обстрела.

– Почему они не двигаются перебежками? Им что, не понятна ситуация? Да если бы я был русским артиллеристом… Да вы только посмотрите… Тяжелые батареи русских снова открыли огонь! Берут их в вилку!

В это мгновение рота резко остановилась. Никто не бросился на землю. Мне показалось, что все они замерли в предчувствии неизбежной катастрофы. Затем прямо в эту человеческую массу ударил и разорвался тяжелый снаряд, и только одновременно с его разрывом солдаты бросились на землю. Я направил туда свой дальномер. Целую минуту этот клубок человеческих тел оставался недвижим. Затем я различил слабые, осторожные движения рук и ног раненых. Вот несколько человек, пошатываясь, поднялись, к ним присоединилось еще несколько. Все они с трудом побрели назад. Кое-кто двигался на четвереньках. Легкораненые солдаты поддерживали своих тяжелораненых товарищей. Лишь небольшая кучка уцелевших, сбившись теперь вместе, двинулась снова вперед. Большая часть роты осталась лежать на земле. Я насчитал около тридцати убитых.

Боже всемогущий! Много чего ужасного мне довелось повидать в сражениях, но никогда не приходилось видеть столь страшных последствий одного-единственного выстрела. Одним снарядом уничтожена целая рота! Надо впредь избегать такого. Если так пойдет и дальше, то мы все сгинем, еще не добравшись до Кавказа!

– Внимание! – разнесся рык командира голосовой батареи. – Вражеский контрудар! Огонь прямо по пехоте, выходящей на просеку! Налево по батарее, выдвигающейся на опушку леса! Направо по двигающимся кавалеристам!

Теперь мне уже не приходилось лично отдавать команды. Каждая из батарей, расположенных в округе, имела множество целей на выбор. Снова содрогнулся воздух над нашими головами. По всей широкой просеке поднялись фонтаны взрывов. Из лесного массива за ней пополз белый дым. В паузах между разрывами снарядов был слышен непрерывный треск очередей немецких пулеметов. Русская артиллерия также ускорила темп своей стрельбы, однако никто из нас не обращал внимания на разрывавшиеся вокруг снаряды. Управление огнем было больше невозможно. Но мы, как зачарованные, наблюдали разворачивающееся перед нами зрелище.

Это была картина, которую мне часто доводилось видеть во время Первой мировой войны: провал вражеского контрудара, отраженного сосредоточенным огнем из всех орудий.

Дальний лес снова скрыл отступающую пехоту русских. На этот раз по пятам за ней следовали германские егерские роты.

В наступление!

От Северского Донца ко мне примчался один из посланных мной к месту переправы связных:

– Паромы для переброски артиллерии уже готовы.

Переправа через реку осуществлялась в дисциплинированном спокойствии, несмотря на прицельный огонь последней русской батареи. На противоположном берегу мы миновали вражеские позиции, которые выглядели так, словно их сдали почти без боя. Двигаясь дальше, мы то и дело натыкались на мертвых русских. Я обратил внимание на то, что нигде не видно погибших немцев.

– А это всегда так, – пояснил мой адъютант. – Мы сразу же складываем наших павших на специальный грузовик и хороним их при первой же возможности. Мертвых русских должны хоронить местные жители. Их всегда заставляют это делать. Но они почти всегда стараются увильнуть от этого. И потому там, где мы сами не примем меры, всегда поле боя неимоверно смердит – русские мертвые возносятся на небо.

И в самом деле это было так, в последующих боях я всегда обращал на это внимание. Но тела мертвых русских не только отравляли воздух, они лежали во всех ручьях и речушках, иногда даже в колодцах, отравляя воду и наряду с павшими и убитыми лошадьми образуя очаги эпидемий, что с учетом наших неслыханных потерь в боях во время Кавказской кампании еще больше увеличивало потери личного состава. Сейчас мы были еще здоровыми, наши подразделения и части – полностью укомплектованы. Спустя полгода от нас осталась лишь жалкая доля того состава частей Восточного фронта, который начинал летнее наступление, причем каждый третий уцелевший солдат нес в себе ту или другую болезнь, распространяя ее между своими товарищами, пока окончательно не выходил из строя. Отсюда легко понять, что мы никак не могли избежать этой антисанитарной обстановки. Мы просто были потерянным отрядом ландскнехтов, брошенным в бушующие волны человеческого океана Азии, которые при каждом ударе оставляли после себя гекатомбы трупов. (Преувеличение и в потерях, и в численности. В начале летнего наступления вермахта немцам и их союзникам противостояли на южном участке Восточного фронта примерно равные по личному составу и танкам советские силы, уступавшие, однако, немцам в авиации и артиллерии. – Ред.) И мы были обречены на то, чтобы погребать их.

Вечером того первого дня боев за Изюм я в сопровождении нескольких офицеров моего штаба вместе с ротой егерей под проливным дождем, который тут же промочил нас до нитки, добрался до села, стоявшего у опушки лесной зоны. На расположенных далее холмах окопались русские.

Село являло собой грустную картину полного разрушения. Через него проходили отступавшие русские части с лошадьми и транспортом, а наши «штуки»[5] отменно выполнили свою работу. Можно было себе представить, какую панику навели здесь пикирующие со включенными сиренами машины. Повсюду взрывами были раскиданы мертвые русские, их тела лежали на опушке леса, в разбитых палисадниках, в трясине низкой ложбины и на улицах вперемежку с останками убитых лошадей и разбитыми автомобилями и повозками.

Несколько в стороне, у кустарников рядом с большой воронкой от бомбы, лежал мертвый комиссар. Первый раз в жизни мне пришлось видеть лицо комиссара, пусть только трупа. Вплоть до нынешнего дня, когда я слышу или читаю о советском комиссаре, в моей памяти сразу же возникает эта картина. Человек этот, в противоположность раскиданным вокруг него телам рядовых красноармейцев, был ухожен и облачен в хорошую форму. Впрочем, его, очевидно, тоже отличавшиеся своей добротностью сапоги уже нашли другого любителя хорошей обуви. Комиссар носил на ногах портянки из белого полотна. Это был крупный, атлетически сложенный, но стройный мужчина с красивой формы чистыми руками. В ходе смертельной борьбы из правой руки комиссара выскользнул пистолет; теперь он лежал рядом как символ последнего приказа комиссара, его последняя угроза. Перед смертью комиссар явно пытался пресечь панику. Особенное же впечатление на меня произвело его желтоватое лицо с иссиня-черными волосами надо лбом и молодецкими усиками: молодое, с высоким лбом, оно еще хранило черты благородного образа мужской красоты. И в то же время на нем застыло какое-то дьявольское выражение, словно Господь даже перед смертью решил подшутить над комиссаром. Эта демонически прекрасная гримаса должна была принадлежать садисту, символу той разрушительной власти, которая поработила людей, чтобы низвергнуть весь мир во власть дьявола.

Комиссары! Что ж, надо отдать им справедливость. Без них – в этом я твердо убежден – большевизм не пережил бы нашего удара, благодаря им мы были в конце концов побеждены. Тому обстоятельству, что они сыграли подобную роль, мы обязаны прежде всего глупости Гитлера. Большевизм уже достиг зрелости и шел навстречу своему крушению, когда последовал наш удар извне. Если бы мы догадались освободить от цепей все свободолюбивые силы, если бы мы принимали как друга всякого, кто шел нам навстречу, то на нашей стороне были бы и комиссары. Но первый же приказ Гитлера об их непременном уничтожении сделал этих людей душой сопротивления. Теперь им пришлось бороться не только за свою идею, но также и за свою жизнь.

Неподалеку от погибшего комиссара мы обнаружили брошенную батарею противотанковых орудий с отлично построенным блиндажом. В нем мы и нашли прибежище на ночь. Нам даже удалось установить здесь полевой телефон, связавший нас с огневой позицией нашей батареи.

Но наша штабная повозка, влекомая уставшими лошадьми, застряла в грязи где-то далеко позади. Лишившись еды и питья, мы кое-как устроились, сидя прямо в промокших до нитки наших мундирах. Поскольку заснуть в таких обстоятельствах было едва ли возможно, мы еще долго сидели, дымя трубками и обсуждая события закончившегося дня.

– Как господин майор оценивает обстановку?

– Как совершенно неясную. Насколько я знаю русских по Первой мировой войне и могу себе представить их по зимней кампании, то события сегодняшнего дня в эту картину не вписываются. Вражеское сопротивление было необычно слабым. Сразу же с началом нашей артподготовки они оставили свои позиции, так что тяжелых потерь не понесли. Но контрудар был нанесен явно с целью прикрыть отступление. Поэтому у меня нет чувства того, что одержана действительная победа. Мне скорее кажется, что они просто уклонились от серьезного боя и что рано или поздно нам еще предстоит пережить неприятную неожиданность.

– Да, мне тоже кажется что-то подобное, – произнес мой адъютант.

– Как и мне, – добавил обер-вахмистр Людвиг.

Новые бои

На следующий день (23 июня 1942 г.) в 15.55 я получил приказ поддержать огнем начинающуюся в 16.00 атаку наших егерей на позиции русских. Моя 1-я батарея как раз подъезжала к нашему КП, 2-я батарея еще только меняла свою огневую позицию. Из наблюдателей на передовой находился только один артиллерийский офицер связи с парой связистов, однако связи с ними еще не было. Терять время было нельзя. Вместе с вахмистром я направился к передовой, следуя за прокладывающей телефонную линию группой связистов. Атака уже шла полным ходом, когда я занял место рядом с артиллерийским офицером. Последний, обер-лейтенант Герд Мейер, еще издали крикнул мне:

– У меня нет связи!

– Сюда уже тянут линию!

Лицо Мейера осветилось радостью.

– Да вы просто волшебник!

Минуту спустя мы уже открыли огонь. Мы находились при этом прямо посреди пшеничного поля, так что любая случайная пулеметная очередь вполне могла зацепить нас. Однако наши снаряды легли удачно, и атака стала успешно развиваться, а затем перешла в рукопашную. Русские отступили. Их позиции оказались в наших руках. Я отправил туда в качестве передового артиллерийского наблюдателя обер-лейтенанта Мейера с радистом и телефонистом. Сам же вместе с вахмистром отправился в обратный путь на наш КП. По дороге к нам подошел офицер-сапер и предупредил о возможности появления русских танков, которые еще могли скрываться в низинах. Мы отнеслись к этому предупреждению не слишком серьезно и продолжили свой путь, куря сигареты. Внезапно позади нас разорвался снаряд, причем мы совершенно не слышали спереди звук его полета. Мой опытный слух артиллериста автоматически отметил: скорость полета снаряда больше скорости звука. Обернувшись, мы увидели русский танк. В то же мгновение еще ближе к нам разорвался второй снаряд. За этим последовало то, что можно было бы назвать бегом по чистому полю наперегонки со смертью. Никогда не мог себе представить, что человек моих лет может стать спринтером, даже если речь идет о его жизни. Инстинктивно, ожидая следующего выстрела, мы стали менять направление бега, чтобы сбить наводчику орудия прицел. Наконец, добежав до спасительной лесной опушки, мы ушли с линии огня налево и почти бездыханными добрались до нашего КП.

– Водки! – Только одно слово и смог я произнести, когда снова обрел способность дышать.

Мои ребята тут же протянули мне фляжку, а адъютант, который видел наш забег, сказал:

– Да, господин майор, должно быть, это было малоприятное ощущение.

– Теперь я представляю себе, что чувствуют зайцы, за которыми гонятся охотники. Если бы я был главным егермейстером рейха, то запретил бы загонную охоту. Геринг[6] же запретил только парфорсную охоту[7] за живой дичью, да и то, думаю, лишь потому, что из-за своего ожирения уже не мог ездить верхом.

На рассвете батареи предстояло перебросить на новые позиции, вплотную за пехотными ротами. Вечер и ночь мы еще провели в так понравившемся нам блиндаже, на этот раз снабженные одеялами и продовольствием. Погода снова изменилась, почва подсохла, воздух потеплел. Мы сидели на свежем воздухе у входа в блиндаж, куря и выпивая. Мне никогда не бывало так уютно, как тихим вечером после боя, в котором довелось спасти свою шкуру. Однако наши посиделки были прерваны приближающимся шумом самолетного мотора. Адъютант крикнул: «Сигареты прочь!» Считается, что летчик с высоты может в темноте заметить огонек горящей сигареты. Тотчас же вслед за этим он крикнул: «Внимание, бомба!» – и одним громадным прыжком бросился через открытую и глубоко уходящую в землю дверь нашего блиндажа. За ним последовали и все остальные, причем я оказался замыкающим – отнюдь не по причине особой отваги, но из-за замедленной реакции. При этом я зацепился ногами за туго натянутую проволоку полевого телефона и приземлился в узком дверном проеме на живот. Подо мной ворочались четверо моих товарищей, один на другом. Нам всем одинаково не повезло. Однако в этом положении мы все остались невредимыми, хотя бомба разорвалась совсем недалеко от блиндажа.

Атака на следующее утро развивалась невероятно быстрыми темпами. Едва рассвело, я вполне отчетливо разглядел менее чем в двух тысячах метров перед нами русских на хорошо оборудованных позициях. Спустя два часа наименьшая дальность наших выстрелов составляла уже восемь тысяч метров, хотя перед началом атаки наши батареи были подтянуты и расположены едва ли не вплотную к передовой. Было самое время снова подтянуть артиллерийские орудия к наступающей пехоте. Я распорядился поэшелонно сменить позиции батарей, а сам на вездеходе отправился вперед. Двигаясь по открытому пространству по направлению к шоссе, мы пересекли минное поле, но поняли это лишь тогда, когда оказались посередине его. Когда несколько дней спустя, снова проезжая эти места, я увидел сотни мин, обезвреженных нашими саперами, то у меня запоздало прошел мороз по коже.

Но и широкое шоссе с несколькими полосами движения также было сильно минировано. Мы ехали по крайней правой полосе очень медленно, держась след в след за другой машиной, в которой сидел командир нашего разведвзвода. Перед нами, пропуская, остановился кавалерийский взвод, принадлежавший другой дивизии. Его командир, сидевший на передовом жеребце, представлял собой на фоне остальной обстановки совершенно исключительное зрелище: светловолосый, высокий и стройный лейтенант кавалерии в безукоризненно сидящей на нем форме, в фуражке с козырьком и со стеком в руке, на чистокровном гнедом жеребце, шерсть которого блестела, как и седло с уздой. Трензеля, удила и стремена сверкали на солнце. Рядом с конем вышагивал громадный ульмский дог. Все это напоминало картинку из журнала «Элегантный мир». Я даже подумал в этот момент: он выглядит прямо как принц крови.

В этот момент раздался выстрел, и одиночный пехотинец, который неуклюже шагал впереди конного взвода, упал ничком, сраженный насмерть.

В следующее мгновение я увидел, как мой «принц», пришпорив коня, пустил его в галоп по пшеничному полю, тянувшемуся слева от шоссе, прямо на звук выстрела. Его пес такими же прыжками, вытянувшись, как конь, пустился вслед за ними. Вскоре лейтенант вернулся и сообщил мне:

– Там, совсем близко, в низине, около двухсот русских. Я своим взводом обойду их и ударю по ним с тыла.

Он отдал команду своим людям и повел их в обход, а мы залегли в придорожной канаве, изготовясь к обороне. Наши силы отнюдь не впечатляли: два штабных офицера (командир разведвзвода и я), мой адъютант и два водителя, все мы были вооружены карабинами.

Дальше события разворачивались очень быстро. Интенсивная перестрелка дала нам знать, что кавалерийский взвод пошел в атаку. Русские попытались прорваться через шоссе, но натолкнулись на наш заслон. Силы были неравные: пять карабинов против двухсот винтовок и автоматов. На наше счастье, русские, стремясь оторваться от наседающего сзади противника, рвались вперед, ведя плохо прицельный огонь. Однако они все ближе и ближе подходили к нам. Мы уже могли совершенно отчетливо различать их лица. Мой адъютант что-то произнес, но я за треском выстрелов не разобрал его слова.

– Что вы сказали?

– Что положение безнадежное, но не безвыходное.

В следующее мгновение он радостно воскликнул:

«Ура!»

Я было подумал, что он рехнулся. Но, проследив его взгляд, увидел на складке местности, которая тянулась вдоль шоссе, двух германских егерей с пулеметом. Короткая перебежка – и они уже устанавливают свое оружие на краю нашей канавы. Тут же пулеметные очереди хлестнули по плотно сбившейся толпе русских. Мы видели, как их солдаты, сраженные пулями, падали на бегу, у других лица заливались кровью от попаданий в голову, кое-кто уже поднимал простреленные руки вверх. Толпа тут же отхлынула назад, навстречу сразу же усилившемуся огню кавалерийского взвода. Затем русские сделали еще одну попытку прорваться вперед, через нас. Но их боеспособность была уже на исходе. Передние уже давали понять, что они сдаются, а потом все вместе ринулись к нам. Они торопливо пытались объяснить нам, что с ними были еще два комиссара. Нам следовало отделить от них этих комиссаров, не отправляя их в плен вместе с солдатами. Приблизившийся к нам кавалерийский взвод, узнав об этом, тотчас же начал поиск обоих комиссаров, который, однако, успехом не увенчался.

– Это был наш личный маленький котел, – сказал мой адъютант, угощая меня сигаретой из своего всегда плотно набитого портсигара.

В придорожном трактире мы нашли наших отдыхающих егерей. Они потеряли контакт с противником. Здесь же оказался командир нашего артиллерийского полка, который обозначил слева сектор, откуда он ждал подхода 1-й горнострелковой дивизии. Через некоторое время появилось несколько бронетранспортеров. Из переднего вышел не какой-нибудь лейтенант этой дивизии, но сам ее командир. Вскоре подтянулись и две мои артиллерийские батареи. Они расположились в той же деревне, где уже нашел себе место разведбатальон. Последний вскоре снова был поднят по тревоге, получив задание разведать обстановку. Как раз когда они собирались выступить в путь, подошла и моя 2-я батарея. Я спросил ее командира о состоянии лошадей – могут ли они тотчас же продолжить движение?

– Так точно, господин майор.

– Отлично. Тогда мы последуем за разведбатальоном. Я пойду с ними.

На Осколе

Ha рубеже реки Оскол наше продвижение вперед затормозилось. За рекой неприятель организовал сильную оборону с хорошо обустроенным плацдармом вокруг села на берегу. В этом месте явно предполагалось форсирование реки теми силами русских, которые, по сообщению кавалерийского эскадрона, еще располагались левее нас по эту сторону реки. Мы перекрыли им путь, и моя 2-я батарея заодно с артиллерией кавалерийского полка и разведбатальоном открыла огонь по полевым укреплениям вражеского плацдарма. Когда двумя часами позже сюда подошла дивизия, бой был в полном разгаре. Я рапортовал командиру моего егерского полка майору Нобису. Я познакомился с ним незадолго до своего назначения, когда он был еще капитаном. Когда Нобис через полгода вследствие тяжелого ранения покинул нас, он был уже полковником и кавалером Рыцарского креста с дубовыми листьями. Уже такая исключительная карьера свидетельствует о его выдающихся способностях как солдата и командира, хотя этот очкарик имел внешность скромного школьного учителя. Сейчас на его лице играло строгое выражение.

– Вы подчиняетесь мне как командиру полка или разведбатальону?

– Вам. Признаю, я действовал без приказа, но в интересах вашего полка. Враг уже выбит со своих передовых позиций.

– Против этого возразить нечего. Ладно, расскажите мне обстановку.

На большом плоском пространстве закрытого для обозрения со всех сторон котла за нами собрались воинские части всех родов войск. Многочисленные батареи дивизионной и армейской артиллерии заняли свои позиции. У передней границы котла, проходившей у Оскола, окопались наши егеря и были установлены орудия разведвзвода. Я залег между ними вместе со своим адъютантом и телефонистом, так как только отсюда можно было наблюдать за речной долиной. Мы еще окапывались, лежа на животах под огнем врага, с помощью малых саперных лопаток, как вдруг услышали чей-то крик: «Танк слева!» Незадолго до этого летчик-наблюдатель доложил о шестнадцати русских танках на нашем левом фланге. Теперь мы услышали рев танкового двигателя, который тут же был перекрыт грохотом выстрела из танкового орудия. В завязавшейся артиллерийской дуэли я уже не мог отличить грохота наших орудий от вражеских. Нам же оставалось только все плотнее и плотнее вжиматься в отрытые нами мелкие окопчики. Удар неприятеля вскоре был отражен. Лишь один-единственный танк, ведя интенсивный огонь из своего орудия, смог прорваться сквозь нашу оборону и атаковать нашу 2-ю батарею с левого фланга. Мы увидели, как разворачивается левофланговое орудие. Один выстрел из него, и танк замер на месте. В следующее мгновение из стального колосса вырвалось пламя и дым – жуткая картина. Это означало верную смерть для его отважного экипажа и Железный крест II класса для хладнокровного наводчика орудия. Добиться этого, однако, для него оказалось не так-то легко, потому что и другие противотанковые орудия и другие батареи представили донесения, что они вели огонь по этому танку и остановили его. Однако лишь выстрел орудия 2-й батареи положил конец его продвижению.

Ближе к вечеру части нашей дивизии повели наступление на русский плацдарм справа. С приходом темноты двинулись вперед и наши егеря. Я следовал за ними вместе со своим штабом и командиром 2-й батареи. Когда мы решили захватить встретившуюся на пути деревню, то тотчас же попали под сильный обстрел противника. Я понял, что отсюда никакое наблюдение невозможно и это место можно использовать только как временную позицию для егерей. Тогда мы снова вернулись в свой котел с тем, чтобы сначала поспать, а затем при дневном свете отыскать новый наблюдательный пункт.

С этой целью в предрассветных сумерках мы с обер-вахмистром Людвигом пробирались по изрезанной оврагами местности на нашем левом фланге. Были ли мы уже на ничейной земле или даже в расположении русских, которые находились слева от нас все еще по эту сторону реки? Кто мог это знать? Все наши чувства разом обострились, когда мы выбрались на верхний край заросшей кустарником очередной балки. Людвиг сделал мне предостерегающий знак. Совсем недалеко от нас и несколько ниже в густом кустарнике стояла группа русских пехотинцев. Мы взяли на изготовку наши автоматы[8]. Затем я крикнул по-русски: «Стой!», научившись этому у болгар еще на Первой мировой войне. Русские мгновенно застыли на месте и подняли на нас испуганные взоры. Мы знаками дали им понять, что они должны поодиночке подняться наверх и выйти на край обрыва. Они исчезли в зарослях кустарника на склоне балки, а через пару минут рядом с краем обрыва показалась первая голова. У каждого поднимавшегося Людвиг забирал оружие, тогда как я вытаскивал из балки следующего. В конце концов, рядом с нами собралось восемь человек. Безусловно, не все русские выполнили наши требования, часть из них затаилась внизу в кустарнике. Однако наше положение не позволяло спуститься вниз и разыскивать там остальных. И что же нам делать с пленными? Немного подумав, мы просто назначили одного из них старшим и велели двигаться в направлении наших частей. Пока мы могли их видеть, вся группа следовала строем в указанном направлении, не оглядываясь.

– Людвиг, как вы думаете, они дойдут до наших?

– Совершенно точно, господин майор. Теперь для них война закончилась. А если им что-то приказали, они выполнят приказ. И не имеет значения, кто приказал.

Найдя отличное место для наблюдательного пункта, мы вернулись к артиллерийской батарее. Мне же лично пришлось сразу же отправиться с адъютантом, чтобы показать ему место, где предстояло развернуть наш КП. На краю балки мне приспичило по-большому. Чтобы справить нужду скрытно и в покое, я спустился по крутому уступу несколько ниже по склону оврага, в то время как мой адъютант вел наблюдение за территорией противника. Я уже заканчивал свое занятие и хотел было подняться с корточек, как услышал сверху голос моего адъютанта:

– Ради бога, господин майор, продолжайте сидеть, как сидели. Вы расположились как раз между тремя минами. Отсюда сверху они хорошо просматриваются. Я сейчас спущусь и выведу вас.

И в самом деле, я расположился посреди минного поля. Эти русские мины уже довольно давно осложняли нам жизнь. Они представляли собой небольшие деревянные ящики, на которые не реагировали наши миноискатели. Однако места, где они были заложены, можно было опознать по характерным прямоугольникам выступающей земли. Их действие ужасало. За день до этого от верхового посыльного моего штаба, конь которого наступил на такую мину, остались буквально мелкие кусочки. (Мины с деревянным корпусом были разные. Те, среди которых засел автор, – противопехотные ПМД-6 или ПМД-7 (или ПМД-7Ц). В них помещались 200– или 75-граммовые тротиловые шашки, отрывавшие в случае срабатывания (давление 1—12 кг) ступню или ногу до колена. Конь же посыльного наступил на противотанковую мину ЯМ-5 (в середине 1942 г. появилась также ТМД-5, позже ТМД-44), имевшую около 6 и более кг взрывчатого вещества, усилие срабатывания – 90—260 кг. – Ред.)

Наш КП мы развернули в промоине глубиной около четырех метров, которая вливалась в балку. Там мы поставили палатку и начали расширять пространство, роя склон. При этом мы привели в замешательство с полудюжины русских, которые безмятежно поднялись из балки по склону, но тут же сдались в плен. Один из них принялся заверять нас в дружеских чувствах и даже протянул мне для пожатия свою грязную правую руку. Я проигнорировал этот дружеский жест, всю лживость которого выдавало выражение глаз этого парня. Спеша продемонстрировать свое усердие, они взяли лопаты из рук моих людей и принялись в поте лица углубляться в склон промоины. Когда кашевары доставили нам полевые термосы с горячим обедом, мы выделили и русским весьма обильные порции. Они отошли пообедать в сторонке, но не вернулись и бесследно пропали. Поскольку в балке можно было ожидать и других русских, я послал туда патруль. Тот никого не обнаружил, по крайней мере живых.

Спустя несколько относительно спокойных дней у нас побывал в гостях полковник румынского артиллерийского полка, который должен был нас здесь сменить.

– Мой дорогой друг, – на беглом немецком произнес этот полный, по-домашнему уютный господин, – вы расположили свою палатку таким образом, что ее непременно смоет при первом же ливне.

Едва он успел покинуть нас, как небо нахмурилось и облака собрались так быстро, что мы едва успели что-то предпринять. С небес хлынул такой ливень, что наша промоина в несколько минут наполнилась водой и все, что могло плавать, поплыло. Мы, стоя по колено в воде, принялись спасать наши пожитки. Ливень хлестал по палатке, которая все же выдержала его напор. Когда же, наконец, выглянуло солнце и вода медленно спала, все наши вещи, а вместе с ними и мы оказались покрыты толстым слоем грязи.

Обратно в Славянск

Ближе к концу июня нас сменили на позициях у Оскола румынские части, и наша дивизия вернулась в Славянск. Тогда мы еще не знали, что бои за Изюм были предприняты только для выравнивания линии фронта. Ликвидация мощного узла сопротивления русских должна была создать лучшие исходные условия для крупного наступления, которое слева от нас предполагала начать 28 июня группа армий «Б». (Группы армий «А» и «Б» были образованы 9 июля 1942 г. в результате разделения группы армий «Юг». – Ред.) Наша группа армий «А» согласно плану должна была принять участие в этом наступлении с 9 июля. Командование надеялось, что в результате этой операции удастся взять противника в клещи.

У нас оказалось несколько спокойных дней, и каждый проводил их на свой собственный лад. Любители карточной игры не вылезали из-за импровизированного стола, я же всегда был равнодушен к игре фортуны, поэтому объезжал своего коня, писал стихи и пил водку.

Иногда мне в голову приходили мысли о смысле и перспективах этой войны, и тогда мне вспоминался мертвый русский офицер, на труп которого мы наткнулись на берегу Оскола. В его полевой сумке оказалось собственноручно им написанное, но неотправленное письмо, которое нам прочитал вслух наш переводчик. Там были такие строки: «Эти глупые немцы мечтают о большой победе над нами, которую им вскоре предстоит одержать. Они смеются над нами, не переставая, и совершенно не думают о том, какую судьбу мы уготовили им зимой».

Преследование врага

Мытарства

Вторично мы были вынуждены форсировать Северский Донец 9 июля, на этот раз в ходе крупного наступления, неподалеку от Славянска. Были ли в самом деле вынуждены? Да – в высшей степени стратегически, без каких-либо боев, к которым мы тщательно готовились.

Когда командир нашего 4-го дивизиона хотел провести рекогносцировку огневой позиции, одна местная старушка попыталась помешать ему проехать на вездеходе через ее огород, стращая грядущей опасностью. Командир батальона, естественно, предостережению не внял и проехался по заботливо возделанным ею грядкам. Вскоре он наступил на мину и умер от осколочных ранений. Его спутники тоже кто были убиты, кто ранены. Они оказались единственными жертвами, которые мы понесли в ходе переправы.

Капитально построенные и оборудованные позиции русских на той стороне реки мы нашли пустыми. Лишь два дня спустя мы вошли в соприкосновение с противником, наступая ему на пятки, при этом огневой контакт едва ли был возможен.

Преследование врага всегда создает трудности как для преследуемого, так и для преследователя. Основная из них – постоянная смена боя и марша – magnis itineribus[9], как в свое время выразился Юлий Цезарь. При этом спать приходилось урывками.

Наша группа армий «А» состояла из 17-й армии и 1-й танковой армии. В 17-ю армию входили XXXXIV армейский корпус (97-я и 101-я легкопехотные (егерские) дивизии) и XXXXIX горнострелковый корпус (1-я и 2-я горнострелковые дивизии). Рядом с этими корпусами, которые должны были принять участие в сражениях на Кавказе, действовала 1-я танковая армия, которая должна была наступать на Майкоп.

Впереди действовали танковые соединения, наносившие удары по врагу, подавлявшие его сопротивление, проламывавшие его оборону и достигавшие поставленных на данный день целей. При этом у них в тылу оставались вполне боеспособные многочисленные русские части и масса отбившихся от своих подразделений солдат противника. Ими занимались горные и егерские дивизии, которые – так сказать, в виде второй волны – обливаясь потом и с высунутыми языками пешим ходом следовали за танками – от Северского Донца до Кавказа, – пройдя путь в 800 километров.

Само собой разумеется, что, сохраняя подобный темп продвижения вперед, мы не могли очистить от врага всю занимаемую нами территорию. Большая часть русских проскальзывала между нашими частями по лесам и полям подсолнечника, в которых могли незаметно скрыться целые вражеские полки, чтобы потом наносить удары в спину – по нашим пехотным штабам и проходящим колоннам. Уже по этой причине всем штабам было рекомендовано постоянно держаться ближе к маршевым ротам.

Во время переходов после залитых солнцем, хорошо проходимых пространств мы оказывались на участках, где увязали в песке, или в перелесках у рек, или под проливными дождями в грязи по колено, причем двигались иногда и в сумерках. Наши измученные лошади вскоре уже были не в состоянии тянуть наши орудия и повозки с боеприпасами. Несколько лучше была ситуация с 1-й батареей благодаря выдающимся способностям обер-вахмистра, который, будучи в гражданской жизни товароведом, оказался знатоком лошадей и великолепным организатором. Мне было совершенно ясно, что я не смогу долго поддерживать темп движения своего дивизиона. Но 1-я батарея могла эту боеспособность сохранять. Поэтому она всегда была обеспечена хорошими лошадьми, тягачами и достаточным количеством боеприпасов. Ситуация с двумя другими батареями была тяжелее. Тем более приятно было узнать, что при каждом сколько-нибудь серьезном огневом контакте с врагом они своевременно занимали свои позиции.

«Хиви»

Без использования русских тракторов, которые мы захватили как трофеи и использовали в качестве тягачей вместо наших изможденных лошадей, мы бы не вышли из сложившегося положения. Когда мы однажды настолько углубились на территорию, занятую русскими, что на обширной лесистой и холмистой местности перемешались наши и вражеские войска, мой адъютант счел, что наступила наиболее благоприятная возможность раздобыть тягачи. Он отправился на их поиски в компании одного лейтенанта и двух солдат и отсутствовал так долго, что я уже начал серьезно о нем беспокоиться. Наконец, по улице села, в котором мы остановились на отдых, с лязгом гусениц и грохотом моторов продефилировал тракторный караван. Головной тягач вел лично мой адъютант. На всех остальных восседали русские солдаты, расхохотавшиеся вместе с нами, когда адъютант доложил: «Тракторная колонна 1-го дивизиона в составе семнадцати тягачей прибыла».

Он обнаружил брошенную колонну в одной укромной долине и просто-напросто объяснил русским: «Вы теперь поступаете под мою команду». Затем он сел на головной тягач и дал знак заводить моторы. Все остальные без лишних слов последовали за ним.

Эта история подвела мой рассказ к одной из удивительных историй этой войны. Я имею в виду «хиви»[10], как называли добровольцев, до этого русских военнопленных, которые потом стали нести определенную вспомогательную службу при германских войсках. Их участие в войне едва ли произошло в результате официального акта. Обретение их в качестве неких эрзац-формирований также было не очень затруднительно. Когда после одного из боев русские военнопленные были приведены на батарею, некоторые из них стали расспрашивать русских, которые уже служили у нас, хороший ли у них командир. После положительного ответа они отделялись от толпы военнопленных и просили нас взять их на службу. Приток этих людей стал столь интенсивным, что он уже ни для кого не был тайной. Хотя мы несли значительные потери, благодаря «хиви» истинная численность наших подразделений оставалась всегда не меньше штатной численности вплоть до подхода к Кавказу. Мы применяли «добровольных помощников» в качестве обозных рабочих, водителей тягачей и конюхов. Они были старательны, исполнительны и даже честолюбивы. Они весьма гордились, когда за хорошие успехи получали германскую форму и даже оружие. И лишь в редких случаях кое-кто из них при возможности возвращался в расположение русских войск.

Подобное явление едва ли возможно было себе представить в других армиях, за исключением Красной армии (разбившей в конце концов немцев, в отличие от «других армий». – Ред.). Исследования того, почему подобные массы добровольцев переходили к нам, привели к интересным выводам относительно психологии большевизма. Безусловно, действовал целый ряд причин, который здесь можно только вкратце упомянуть.

В языковом отношении крайне удобно именовать «русскими» всех жителей объединенных советских республик. Но каждая из народностей, не принадлежащих к великороссам, по-разному, по крайней мере тогда, относилась к большевизму как специфической форме выражения великорусского менталитета (автор валит на русских грехи других. – Ред.). В нас же они всегда видели освободителей, по крайней мере, до тех пор, пока не осознавали истинных намерений Гитлера. Вполне возможно также, что они рассматривали нас лишь как меньшее зло.

Великороссы же сами, еще со времен монгольского владычества, привыкли слепо принадлежать своим господам, которые имели над ними неограниченную власть и заставляли нести службу для них, посредством чего они могли стать им необходимыми и улучшить свое положение. (Характерная для немцев «глубина» познаний в области русской истории и менталитета русского народа (что и привело их к закономерному разгрому, как и их предшественников). Автор путает централизацию с национальной независимостью – в борьбе за последнюю русские последовательно отразили и разгромили пытавшихся их завоевать поляков в начале XVII в., шведов Карла XII в начале XVIII в., нашествие войск Наполеона в 1812 г. При постоянной угрозе потери национальной независимости русским пришлось пойти на сверхцентрализацию государства и сильную верховную власть как наименьшее зло – этому научила трагедия XIII в., когда Русь потеряла на два с лишним века свою независимость, обрести которую удалось неимоверными усилиями и жертвами и только при упомянутой централизации, позволявшей бросить на врага все силы нации. Автор также забыл, каких усилий (и централизации) стоило объединение Германии после Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. (в ходе которой погибло две трети населения страны). Только через триста с лишним лет Германия поднялась на ноги, объединенная «железом и кровью» и мудростью Бисмарка, став в 1871 г. империей. – Ред.) Теперь, после того, как они попали в плен, власть над ними обрел новый господин. И они своей службой старались понравиться нам. Типичными для них часто были первые слова: «Гитлер – хорошо!» Все остальные самостоятельные мысли были вытеснены из них большевистским воспитанием. Они старались отстраниться теперь от этого воспитания и демонстрировали свою добрую волю новому окружению.

Привязанности, которые возникали между многими «хиви» и их германскими начальниками и сослуживцами, показывают, что «хиви» хорошо чувствовали доброе к ним отношение и испытывали благодарность за него. Вероятно, их также удивляло, что некоторые коммунистические принципы у нас осуществлялись намного лучше, чем в Красной армии. Так, например, для каждого солдата весьма важную роль играет положенное ему довольствие. У нас офицеры и рядовые получали одинаковые порции еды, в отличие от положения в большевистской армии. Там существовали особые офицерские пайки, само собой разумеется, и для комиссаров.

…и украинцы

Мои теоретические познания в тактике были получены в военном училище в 1912 году. Ныне они в значительной степени устарели. Мои тактические действия в гораздо большей степени основывались на приобретенном опыте. Так, я узнал, сколь полезно было, когда в бою у Оскола по внезапному озарению я обстрелял неприятеля батареей разведбатальона. Поэтому я взял себе за правило, что 1-я батарея с боезапасом минимум в шестьсот выстрелов всегда должна следовать впереди, что вряд ли утверждалось классическими положениями и уставом. Я сам зачастую верхом на коне в сопровождении офицеров штаба или один на вездеходе лишь в компании моего адъютанта и боксера Хайна был впереди на рекогносцировке. Это позволяло в случае любого соприкосновения с противником в кратчайший срок иметь на нашей стороне по крайней мере одну батарею, готовую к открытию огня. Подобное действовало почти каждый день.

Мое авангардное положение было ценно еще в одном отношении. Я имел возможность при этом узнавать Россию и ее народ из первых рук: осыпанную милостями природы страну и в своей основе здоровый народ. Украинцы были в большинстве голубоглазы и светловолосы, в детстве длинноголовы, но чрезвычайно округлы по формам. Мы спрашивали себя: к какой расовой категории отнесли бы это племя наши расовые исследователи. Возможно, они вынесли бы убеждение, что их светлые волосы и голубые глаза происходят от готов, которые в свое время продвинулись до Черного моря, либо же помимо нордической, фальской[11] и восточнобалтийской они открыли еще одну, четвертую расу светловолосых людей. (Украинцы (малороссы), как и другие русские (великороссы и белорусы), такие же индоевропейцы (арийцы), как германцы или балты. Если же говорить о «примесях», то восточные украинцы, пожалуй, больше арийцы, нежели большинство немцев. – Ред.) Из мужчин гражданского образа жизни мне приходилось видеть только людей преклонного возраста. Более молодые мужчины явно были солдатами. Разумеется, крестьяне часто пытались провести нас, выдавая за свои «сыновей» переодетых в штатское солдат, которые влились в их семьи, чтобы избежать плена. Мы делали вид, будто верим их надувательству. Женщины снискали нашу всеобщую любовь благодаря отличному телосложению. Их лица часто были менее привлекательными, но все же отличались определенной красотой, не говоря уже о той восхитительной девушке, которой наш батальонный врач Нитман удалил больной зуб, после чего она в виде благодарности с очаровательной улыбкой милейшим голоском сказала: «Scheiße!»[12] Это было единственное немецкое слово, которое она запомнила на слух, но значения которого не знала. В ином случае она, разумеется, его бы не употребила. Все же в целом украинки очень целомудренны, едва ли не чопорны.

Как солдат моется? Обнажившись по пояс. Так он выучился мыться еще новобранцем, и так все солдаты поступали на Украине. Им даже в голову не приходило, что этот здоровый обычай может показаться оскорбительным случайно увидевшим их женщинам. Украинки же, завидев это, в смущении отворачивались, говоря: «Германцы некультурные!»

Их семейная жизнь казалась нам образцовой. Каждый из сражавшихся на Восточном фронте был впечатлен тем, сколь чадолюбивыми были все русские. Когда какой-нибудь молодой отец семейства из наших показывал фото своих детей, его тут же окружало порой не одно украинское семейство со светящимися лицами и возгласами: «Маленькие, маленькие!» У нас никогда не появлялось чувства, что мы находимся во вражеской стране, когда мы входили в какой-нибудь крестьянский дом. Повсюду нас принимали вполне дружески.

Когда я однажды, двигаясь для рекогносцировки местности впереди войск на вездеходе вместе с моим адъютантом и Хайном, заехал в расположенное в живописном зеленом месте село, то узнал там, что русские войска оставили его час назад и мы оказались первыми немцами, которых местные жители увидели в лицо. Нам показалось нецелесообразным сразу отправиться дальше. Мы остановились в одном из крестьянских домов, намереваясь дождаться наших главных сил, на подход которых рассчитывали через полтора часа. В доме жили только две женщины, мать и дочь, одной из которых было ближе к сорока, а другой около восемнадцати лет. Они тут же принялись прихорашиваться, совершенно не стесняясь нашего присутствия. Движения их были столь красивыми, что мы буквально не могли оторвать от них взглядов, увидев и то, что нам не полагалось бы видеть. Под конец они даже набрали воду в рот и принялись прыскать ею на поднятые руки и протирать ими лицо и шею. Когда же затем они предстали перед нами в белых с вышивкой народных одеждах, мы нашли их воистину прелестными. Мы решили угостить их, они добавили и свои домашние припасы. Хайн приготовил обед из пайковых консервов, женщины выставили на стол вишни и мед, которые я по знакомому мне балканскому рецепту смешал, сделав вкусный десерт. Обедая, мы живо общались. Разумеется, женщины не знали ни слова по-немецки, да и наши познания в русском или украинском не отличались широтой. Тем не менее просто удивительно, сколь много можно выразить несколькими словами, произнося их в различных вариациях и дополняя международным языком жестов. Внес в разговор свою долю и я со своим ломаным болгарским, с которым познакомился на Первой мировой войне.

Наше живое общение было нарушено криками местных жителей, которые раздались вскоре после появления первых германских частей. Мой адъютант сказал: «Эти идиоты, конечно, снова увели не ту корову из стойла» – и вышел, чтобы навести порядок.

– Я так и думал, – объяснил он, вскоре вернувшись. – Здесь ни в коем случае нельзя уводить личный скот. У каждого крестьянина есть только одна корова, и это его самое дорогое достояние. Даже русские войска никогда не осмелятся отобрать у крестьянина его личную корову. Та небольшая собственность, которая еще есть, свята. Я приказал солдатам поставить корову обратно в стойло и взять другую, из колхозного стада. Спокойствие тотчас же было восстановлено. Что будет с колхозными коровами – крестьянам абсолютно все равно.

Села и города

Украинские деревни и села все похожи друг на друга. Избы одноэтажные и не имеют погребов. Полом в комнате служит плотно утоптанная земля. Основное жилое пространство более чем наполовину занимает громадная, сложенная из глины печь, имеющая лишь небольшую топку, но многочисленные каналы для горячего воздуха. У печи есть поверхность для готовки, пристроенная лавка, а поверх печи место для сна всей семьи. Эта в высшей степени практичная печь, беленная известкой, как и стены избы, вносит значительный вклад в уютную атмосферу дома. Немногие предметы мебели выполнены руками крестьян. В центральной комнате обязательно есть угол для икон с довольно грубо выполненными изображениями Спасителя, Богородицы и святых в окладах из серебряной или золотой фольги в рамке под стеклом. Мы часто видели цветы, украшающие такие иконы. Рядом с ними стояли фотографии мужчин – членов семьи в период их военной службы: отец семейства в форме казака царской армии и сыновья – солдаты уже Красной армии. Здесь соприкасаются два мира: мир старшего поколения, которое позволило коммунизму распространиться по этой земле, а потом в свое время сошло в могилу, и мир нового, молодого поколения, которое в клубах приобщалось к безбожию и коммунистическим идеалам и которому должно было принадлежать будущее. Совершенно особым, присутствующим в каждом доме украшением комнаты является фикус, растущий в кадке и освежающий собой воздух каждого крестьянского дома. Порой он вырастает до низкого потолка, изгибается по стенам и образует целые заросли.

В общем про все виденные мной жилища можно сказать, что они были очень простыми, но все же в хорошем деревенском стиле. Чужаком в них выглядела только кровать. Я употребил это слово в единственном числе, поскольку в каждом доме кровать была только одна. По всей видимости, она принадлежала, как и корова, к разрешенным жизненным стандартам русского крестьянства и предназначалась преимущественно для женщин и больных. Мог спать на ней и глава семейства. Повсюду кровати были одной и той же модели, с железной панцирной сеткой, периной и металлическими украшениями в стиле XIX столетия. Когда я однажды ночью должен был переговорить с адъютантом нашего артиллерийского полка, то нашел его лежащим в такой грязной, завшивленной и полной клопов кровати.

– Фу, Дойбель, – сказал я, – тебе не противно в ней валяться?

– Разумеется, однако меня это больше не беспокоит. По крайней мере, все-таки кровать. Господин майор сам сможет к этому привыкнуть.

Он рассуждал верно. Позднее, когда заболевал или чувствовал себя разбитым, мне приходилось ночевать на подобных кроватях, хотя они были полны клопов, укусы которых горели и чесались неимоверно. Ко вшам же мы привыкли давным-давно. В России они распространены столь же широко, сколь и подсолнечные семечки, которые все здесь постоянно щелкают, сплевывая на пол шелуху. (Вши для русских жилищ никогда не были характерны (распространялись только во время войн, смутных времен и разрухи), а вот немецкие солдаты (и это отмечают все фронтовики) всегда отличались завшивленностью, а немецкие блиндажи – особенно. – Ред.) Что же касается клопов, которые к ночи становятся особенно агрессивными, то летом я предпочитал ночевать не в домах, а в палатке, которую разбивал где-нибудь за домом.

Города, через которые мы проходили, были с точки зрения современного градостроения не чем иным, как просто большими деревнями. Их улицы не были заасфальтированы, вдоль них по обеим сторонам проезжей части тянулись канавы. Среди строений можно было найти жилища и получше, но по западноевропейским меркам они были довольно убогими. Из прежнего зажиточного класса никого уже не осталось. Однажды я жил на квартире старика, который делал спички. Он колол осиновые чурочки на отдельные палочки, опускал их одним концом в старую консервную банку, на дне которой находился зажигательный состав, формируя головки, а затем раскладывал спички на дощечках, которые лежали по всей комнате. Несмотря на свою бедность, он производил впечатление образованного человека и говорил по-немецки. Так я узнал, что он некогда был профессором химии. Благодаря своим прежним знаниям, он теперь мог делать спички и, продавая их, зарабатывал себе на жизнь. В другом городишке, куда я вошел с первыми немецкими солдатами, я зашел в находившуюся по пути аптеку. Посреди торгового помещения стоял большой гипсовый бюст Сталина. За прилавком работал сухощавый человечек в очках. Когда он увидел нас, то скорчил такое озадаченное выражение лица, что я не мог понять, приятно или неприятно он удивлен нашим появлением. Затем он выбежал из помещения аптеки, вернулся с топором в руках и разбил гипсового Сталина на мелкие кусочки.

Установлением большевизма была довольна только молодая интеллигенция, которая происходила совсем из других слоев общества, нежели по большей части уничтоженная старая, и с детского возраста вырастала в окружении коммунистического образа мыслей. Для такого воспитания господствующий режим делал чрезвычайно много, и нельзя было отрицать, что образование народных масс значительно повысилось. В России существует только одна единая школа, начальные классы которой обязаны посещать все, тогда как старшие классы комплектуются интеллигентными детьми. (По решению XVI съезда ВКП(б) еще в течение 1930–1933 гг. было введено всеобщее обязательное обучение (для всех народов СССР) в сельских местностях в объеме четырех лет, а в промышленных городах и рабочих поселках – в объеме семилетней школы. Всеобщее обучение в объеме семилетней школы было введено уже после войны в 1945–1952 гг. – Ред.) Но каждый ребенок получает таким образом то или иное школьное образование, и среди немногих книг, которые я видел в жилищах рабочих, имелись также по большей части и логарифмические таблицы. Здания школ в деревнях представляют собой современные строения, с первоклассными учебными пособиями. Нужно лишь иметь желание учиться, что власть предержащие с пользой для себя и поощряют, однако академическое образование ограничено преподаванием односторонних специальных дисциплин. Общее образование потрясающе ограничено. Наш старший врач Нитман спросил однажды русскую женщину-врача, которая помогала ему при перевязке раненого, когда ей лучше жилось – в царские времена или при Сталине.

– При Сталине, – был ответ.

– Но почему? Вы должны иметь основания для подобного утверждения.

– В царские времена у нас не было радио и кино.

– А как вы относитесь к Богу и религии?

– Об этом я никогда не задумывалась.

Давка на мосту

Не буду докучать читателю описаниями многочисленных, но довольно-таки однообразных боев в ходе преследования неприятеля. Нашему мощному напору в куда меньшей степени противодействовало сопротивление врага, чем многочисленные мелкие реки, мосты через которые были взорваны. Наши саперы приспособились быстро возводить переправы, тем не менее перед каждой из них всегда скапливалось громадное количество войск: танки, егеря, моторизованная и на конной тяге артиллерия – причем все перемешивались друг с другом, и, к нашему счастью, полное господство наших люфтваффе в воздухе не позволяло вражеской авиации атаковать эти скопления войск.

Перед одной из таких переправ наш генерал, командующий корпусом, когда весь корпус приближался к очередной реке, занял со своим штабом позицию на придорожном холме, чтобы провести смотр своих частей. Каждый командир при прохождении своей части должен был рапортовать. Когда подошла моя очередь рапортовать, генерал нахмурился и строго посмотрел на меня через свой монокль:

– Вы – командир, имеющий самых плохих лошадей. Все другие командиры докладывают: состояние лошадей хорошее. Только в ваших донесениях все время повторяется: состояние лошадей плохое. Как так происходит, что вы имеет самых плохих лошадей во всем корпусе?

– Состояние моих лошадей не хуже, чем в других подразделениях, господин генерал.

– Итак, они тоже в хорошем состоянии.

– Никак нет, господин генерал, у других они тоже плохи.

Начальник штаба налился краской. Генерал пробормотал нечто невразумительное и недовольным кивком велел мне удалиться.

Мой уже забеспокоившийся и несколько озабоченный адъютант, который всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда мы выглядели не лучшим образом, зашептал мне:

– Я ведь предупреждал господина майора, что не следует направлять такие донесения. И не следовало таким образом – да простит мне господин майор мою критику – так отвечать командиру корпуса. Теперь у нас с ним отношения навсегда испорчены.

– Мне только остается позавидовать его внешности. Я не раз об этом думал. Мне такой облик военного весьма импонирует: отличная выправка, монокль, вся внешность офицера бывшей австрийской армии. Подобные воины воспринимают других тоже по внешности.

– Но он будет теперь чувствовать себя в неудобном положении.

– Слава богу. Ненавижу подобных вышестоящих красавчиков.

Когда мост был готов, по нему первыми должны были пройти танки. Сразу же за ними устремился и их моторизованный обоз. Поэтому горнострелковые и егерские (легкопехотные) дивизии так долго ждали своей очереди на переправу, что им едва ли удалось бы догнать танковую армию. Для устранения этой ситуации обе стороны стали поочередно уступать друг другу приоритетное право на прохождение. Когда однажды я уже находился на мосту, пропустив вперед свои подразделения, то напрасно ждал, пока подтянутся следующие части. Поэтому я быстро дал задний ход и стал свидетелем ожесточенной перепалки между транспортниками танковой армии и ездовыми конной артиллерии. Противоборствующие стороны, танковый капитан и пожилой обер-лейтенант моей части, яростно оспаривали друг у друга право проезда по мосту. Танковый капитан, вытянувшийся передо мной, когда я приблизился к ним, недовольно пробурчал:

– Мне совершенно все равно, есть ли у вас преимущественное право проезда. Я здесь старший по званию и приказываю вам пропустить мои танки.

– Одну минуту, – возразил на это я. – Положение несколько изменилось. Теперь здесь старший по званию я и приказываю вам пропустить батарею. Вам ясно?

– Так точно, господин майор!

– Что ж, по крайней мере, в этом мы едины. Будь благословен принцип старшинства по званию!

Культура?.. Культура!

Германская военная машина, громыхая и лязгая, катилась к Дону. В ходе этого движения, рассматривая расстилающуюся перед нами местность, мы открыли для себя идиллию из далекого прошлого. Северский Донец, стремящийся к Дону, протекал, по крайней мере на довольно значительном отрезке, вдоль значительного уступа местности. Его правый берег был высоким и обрывистым, а левый – низким и плоским. Там, где мы в данный момент находились, этот уступ местности отходил от реки на некоторое расстояние. Здесь имелись небольшие многочисленные спуски, фруктовые сады и тропинки, покрытые деревьями и заросшие густым кустарником. Когда мы пересекали один такой участок, то всеми нами овладело чувство, что мы идем по давно заброшенному парку. Наконец мы остановились перед домом, какие мне в России доводилось видеть всего несколько раз. Он явно нес следы давно канувшего в Лету стиля, но имел безусловно «барскую» внешность и был построен из дерева в совершенно чуждой для нас манере, с большими окнами, верандами и балконами. Наше удивление еще более возросло, когда на расстоянии примерно ста метров справа и слева от главного здания мы обнаружили еще два строения примерно в том же стиле. Все три здания тонули в густой зелени. Лишь с их веранд вдалеке можно было различить величавое течение Дона. Все комнаты были пусты, полы покрывал толстый слой пыли. Лишь в одной из комнат, которая в былые времена явно была салоном, мы обнаружили старый красный бархатный диван с позолоченными ножками. В парке еще оставались фонтаны – Версаль в миниатюре. Чаша одного из фонтанов находилась еще в полном порядке и была до краев заполнена кристально чистой водой. Она послужила мне в качестве ванны.

К вечеру наши ординарцы организовали большой ужин, позаботившись о столе, стульях и прежде всего о водке. Я пригласил офицеров нашего дивизиона на дружескую вечеринку. Стоял идиллический теплый летний вечер. В серебристом свете луны тонули заросли парка и далекое течение Дона.

Старший врач Нитман, самый тонко чувствующий офицер из нашего круга, сказал:

– Господин майор, вы так печальны, точно вами овладела тоска по родине.

– Есть нечто такое, мой дорогой, но только не по родине, но по добрым старым временам.

Вам не кажется, что мы словно пришли в гости в былые, царские времена? И должны теперь вести себя, как подобало благородным господам в то время, прогуливаться верхом на кровных лошадях, охотиться с борзыми и общаться с прекрасными дамами в летних вечерних одеяниях? Не приходила ли вам в голову хоть однажды мысль, что раньше Россия выглядела совсем по-другому, чем теперь? Раньше, должно быть, имелось куда больше таких уютных мест, от которых ныне остались единицы. Да и они уже изменились так, что надо напрячь память, чтобы вспомнить, как они выглядели раньше. И ради чего все это было уничтожено? Неужели ради крестьян, которые после вступления в колхоз получили полгектара земли, корову и пяток овец? Угнетение их прежними владельцами земли было совершенно безобидной мерой по сравнению с террором большевиков. Что об этом думает прежнее крестьянское поколение, становится ясно только тогда, когда эти старые земледельцы при нашем появлении надевают свои папахи царских времен, которые они где-то заботливо прятали как самое ценное свое достояние. Как и этот старый парк с домами из прошлого, который неизвестно почему был пощажен и который представляется мне каким-то наследием старины. Возможно, мир и будет улучшен, но такая красота при этом исчезнет. У нас это идет не столь радикально, но мы все же медленно движемся в этом направлении.

– Хайль Гитлер! – завершил мою сентенцию Нитман и осушил свою кружку.

В ходе нашего нынешнего наступления мы в третий раз форсировали Северский Донец – на этот раз с левого на правый берег – и подошли к Дону, миновав Новочеркасск. Это место было немного ниже впадения Маныча, левого притока, который выше своим разливом образует озеро Маныч, протянувшееся с востока на запад в степях между Каспийским и Азовским морями. Русские также пересекли Дон на этом участке и бросили по эту сторону реки неслыханное количество военной техники и боеприпасов. Нам оставалось только удивляться, почему штабы нашей дивизии, которые разрабатывали наше форсирование реки, не подверглись вражескому обстрелу с противоположного берега реки. Лишь отдельные германские летчики, которые еще не вошли в курс обстановки, производили бомбометание по брошенной технике. У нас же сложилось впечатление, что враг уже успел оставить также и противоположный берег реки. Так, собственно, оно и оказалось. Мы, однако, не предвидели, что он хотел заманить нас в засаду.

Дивизия переправилась через реку на десантных понтонах и прошла некоторое расстояние от берега реки вперед. Но во время первой же ночевки мы оказались со всех сторон в воде. Русские открыли шлюзы на Маныче, и вода хлынула с расположенного на возвышенности озера в низину. Наши войска были вынуждены отступать. Это было бегство от наводнения. Когда наши части снова вернулись к Дону, колеса орудий уже были в воде по самые оси. Несмотря на это, все же удалось переправить на противоположный берег Дона на паромах и понтонах весь личный состав, лошадей и снаряжение.

Совершив несколько дневных переходов вверх по течению Дона, дивизия все же переправилась по наведенному понтонному мосту на противоположный берег Дона во второй раз.

Падение боеспособности?

Итак, мы двигались в уже ставшем нам привычном темпе к Манычу. Ефрейтор моего штаба написал своей бабушке письмо в Мюнхен:

«Где мы находимся, я не могу тебе сообщить. Но ты вполне можешь понять это, если внимательно читаешь сводки командования вермахта. Мы продолжаем двигаться вперед. Нас окружает благодатная местность. Злаки на полях вырастают метра на три в высоту. Здесь впервые понимаешь, какая же все-таки в Германии бедная почва. Но здесь измученные солдаты ничего не получают от этой плодородной земли. Нам достается только самая тяжелая доля: шагать, шагать и шагать. Между маршами мы время от времени сражаемся, но потом снова шагаем. При этом солнце так палит с небес, что порой нам кажется, будто мы попали в Африку. Мы уже давно отвыкли надевать наши гимнастерки и кители, а наши рубахи и майки не просыхают от пота. На всех дорогах лежит толстый слой пыли, так что нам постоянно приходится как можно выше поднимать ноги и все же целый день дышать этой пылью. Когда нам удается присоединиться к какой-нибудь моторизованной части, это помогает ненамного. Горло постоянно саднит от жажды, нам кажется, что мы от нее умрем все. Наши фляжки пусты. Все время мы думаем только об одном: когда же следующий привал? Когда же раздастся желанная команда: «Разобрать кофе!»? Но мы, телефонисты штаба, двигаемся далеко впереди основных подразделений, и полевые кухни постоянно отстают от нас. Тогда нам приходится бежать назад на пару километров, а когда прибегаем, то кашевар нам заявляет: «Весь кофе уже закончился!» – и нам приходится рысцой возвращаться, чтобы успеть занять свое место во главе колонны.

Мы шагаем днем и ночью. Привал иногда устраиваем только под утро, а порой и вечером. Едва мы приляжем вздремнуть, как нас снова поднимают. А там все начинается сначала: маршировать и маршировать. И это при том, что многие больны: страдают поносом или лихорадкой, а то и тем и другим. Мы все так смертельно устали, что мечтаем только об одном: упасть на дороге и так и лежать. Однако унтер-офицеры не перестают подгонять нас: «Вперед, вперед! Кто отстанет, будет расстрелян». Когда тебе уже кажется, что на сегодня более чем достаточно переходов, когда больше не чувствуешь под собой ног, вдруг начинается перестрелка, и пули свистят над нашими головами, а вахмистр орет: «Установить связь!» Тогда приходится закидывать на спину тяжеленные катушки с кабелем и бежать вперед. Правда, у нас есть конные телефонисты. Но лошадям приходится еще хуже, чем нам, и их постоянно используют в обозе.

Когда начинается перестрелка, мы постоянно несем потери. Вокруг нас более чем достаточно русских, которые ведут по нам огонь. Но немцев становится все меньше, а русских все больше. Постоянно спрашиваешь себя: сколько это будет еще так продолжаться? И еще я спрашиваю себя, доведется ли мне еще увидеть родину, или я однажды сгину где-нибудь здесь в пыли, как уже сгинуло так много моих товарищей.

Письмо вышло у меня куда как длинное. Но у нас сегодня спокойный день, я постараюсь улучить несколько минут, чтобы написать, как все обстоит на самом деле, дабы вы на далекой родине могли представить себе истинное положение дел здесь».

Это письмо было перехвачено военной цензурой и несколько недель спустя, когда мы уже подошли к Кавказу, переслано мне мюнхенским гестапо. В сопроводительном письме мне предлагалось тотчас же возбудить дело по обвинению в падении боеспособности либо дать автору письма продолжить службу, постоянно держа его под строгим наблюдением. Я, естественно, отказался возбуждать дело, поскольку автор письма был одним из самых лучших и отважных солдат моего штаба. В последующем он с преизрядным писательским талантом отразил все происходившее с нашим подразделением. Для возбуждения обвинения или дальнейшего наблюдения за ним больше не было никакого основания.

В степи

Подойдя к Манычу, нам пришлось ждать полсуток, пока саперы закончат строительство моста. Около него опять постепенно собралось целое столпотворение, и тут появилась русская авиация. Я находился как раз вместе с офицерами моего штаба и командиром батареи, когда упали и разорвались первые бомбы. Все одновременно бросились в какую-то большую канаву, на которую до этого никто не обращал никакого внимания, но которая теперь сослужила отличную службу в качестве укрытия. Когда налет миновал и я стал выбираться из канавы, то тотчас же понял, что наше укрытие оказалось туалетом и что мы все по колено, а кое-кто и на четвереньках расположились в густой массе цвета шоколада. Мы тут же со всех ног кинулись к реке, чтобы привести свои мундиры в порядок. Кто хочет избежать смерти, тому не следует быть особо разборчивым в местах, где он может спрятаться. Стоя на берегу реки, я приводил свой мундир в порядок и скалил зубы на немудреные шутки своих коллег.

По эту сторону Маныча какие-то шутники установили щит, на котором было написано, что мы теперь ступаем на землю Азии. (Действительно, географическая граница Европы и Азии проходит по Кумо-Манычской впадине. – Ред.) Таким образом, также и в этой войне мы становимся «солдатами-азиатами». Окружающее нас пространство и климат и в самом деле вполне соответствовали этому определению.

Под нашими ногами еще были черноземы, тянувшиеся от Украины вплоть до западной части перешейка между Каспийским и Черным морями. В этих краях возделывали пшеницу. Однако сейчас пшеница была уже убрана. Вместо нее мы порой многими километрами маршировали вдоль громадных полей подсолнечника, что было довольно жутко, поскольку теперь русские солдаты поодиночке или небольшими отрядами предпринимали нападения на маленькие группы проходящих немцев, а потом просто пропадали в плотных джунглях этих высоких зарослей. Точно такое же происходило и когда мы миновали кукурузные поля, так что мы только облегченно вздыхали, когда то или иное поле заканчивалось и мы выходили на степной простор. Приходилось нам видеть и многочисленные табачные поля, а также посадки каких-то удивительных растений, которые никто из нас не узнавал.

Однажды мы целый день шагали степью. Ближе к вечеру мы решили расположиться на отдых в каком-то казачьем селе. Вместе с моим адъютантом и Хайном я решил проехаться немного дальше, чтобы решить, где следует расположить на ночь караулы. В какое-то мгновение меня привлек степной пейзаж, как будто в моих жилах взыграла кровь моих далеких предков-бродяг. (Степи и лесостепи между Днепром и Алтаем – прародина всех индоевропейцев, в т. ч. германцев и славян. – Ред.)

– Хайн, проедем-ка еще в этом направлении.

– Но там ведь только одна бесконечная степь.

– Именно поэтому.

Какие-то отдаленные природные формы как бы говорили нам нечто удивительное. Они не были такими уж прекрасными – нам приходилось видеть и поинтереснее, – но, приблизившись к ним, мы словно вдыхали воздух вечности. Особое величие им придавали еще и далекие отроги могучих гор и белевших на них ледников, море – и степь. Словно мы стояли посреди морского простора, откуда нам открывался свободный взгляд на все четыре стороны горизонта. Металлически-голубым куполом над нами возвышалось небо, и на метровых колосьях ковыля, в котором тонули наши сапоги, тоже лежал стальной отблеск. Когда налетел легкий ветерок, по ковыльной степи ходили легкие волны. В остальном же царила неподвижность первозданной Вечности.

В стороне от дороги паслись примерно двадцать лошадей. По своим повадкам они напоминали не домашних лошадей, но выросших на степном приволье. Все-таки лошадь является степным животным. Они были сильны и хорошо сложены, ничем не напоминая обыкновенных хилых русских лошадей. Они вскинули головы, прянули ушами и стали с любопытством осматриваться по сторонам. Мы вышли из вездехода и стали медленно подкрадываться к ним. При этом нам пришлось испытать на себе остроту колосьев степных трав, которые своими кантами буквально резали нам руки.

– Да, не часто увидишь таких серых красавцев, – сказал я. – Великолепные скакуны. Неужели нам не удастся поймать хотя бы одного?

– По крайней мере, попытаемся.

Сначала мы решили попробовать приманить к себе этих лошадей. Но когда мы приблизились к ним метров на тридцать, их вожак поднялся на дыбы и пустился в галоп. Вся остальная группа последовала за ним. Для сердца прирожденного всадника не существует зрелища краше беззаботно несущегося по степи коня. Отдалившись от нас, они образовали полукруг с несколько большими, чем раньше, расстояниями между собой и продолжали пастись. Мы снова предприняли попытку окружить их. Надо сказать, что это довольно трудно проделать, когда загонщиков всего три человека. Лошади и на этот раз своевременно отбежали от нас. Они никогда не удалялись от нас очень далеко, но все это выглядело так, будто они надеялись получить от нас что-то лучшее. Мы уже обливались потом и, стоя совсем близко с лошадьми, спешно советовались о том, что нам предпринимать дальше, как услышали выстрел и пуля просвистела где-то невдалеке от наших голов. От звука выстрела лошади тут же пустились вскачь. Просто удивительно, как человек инстинктивно поступает в такие мгновения. Никто из нас не бросился на землю и вообще сделал вид, что он совершенно не заметил этого выстрела. Мы все трое принялись осматривать степь. Стрелка нигде не было видно.

– Да, этого парня так просто не разглядишь, – сказал мой адъютант.

– Он спрятался где-то в траве и все это время высматривал нас.

– Черт побери! Да ни у кого из нас нет при себе оружия!

– Так точно, господин майор, – подтвердил Хайн. – Все пистолеты остались в вездеходе, а карабины я оставил в лагере. Я просто не мог себе представить, что господину майору захочется пуститься в приключения.

– А если вокруг нас есть еще советские солдаты?

– Навряд ли, это, скорее всего, какой-нибудь сын степей, который пасет своих лошадей. Он просто хочет отпугнуть нас, а не устраивать за нами погоню.

– Ладно, тогда давайте достойно отступим, но так, словно мы даже не заметили его выстрела. Пусть этот сын степей не думает, что он заставил нас пуститься в бегство. Он же видит, что у нас совсем нет оружия, и мог бы перестрелять всех поодиночке. Ясно, что он не охотится на немцев, а просто стережет лошадей.

Мы невозмутимо вернулись к своему вездеходу и двинулись в село. Таким стало мое первое знакомство со степью. Воспоминание о нем навсегда останется в моей памяти, как и то впечатление из моего детства, когда я впервые увидел море.

Мы становимся горной артиллерией

Наконец-то мы оказались в плодородной Прикубанской низменности. Здесь, на одном из переходов вскоре после закончившегося боя, офицер для поручений передал нам приказ, согласно которому мы должны были свернуть к следующему, расположенному невдалеке от трассы нашего марша селению, с тем чтобы заменить там наши гаубицы на горные орудия, а наших упряжных лошадей на мулов и получить вьючные седла и прочее горное снаряжение.

– Начальство что, перегрелось на солнце? – спросил я. – Откуда возьмется вся эта ерунда? Или, может быть, все это для нас приготовили русские, чтобы мы могли их быстрее преследовать на Кавказе?

– Все это уже здесь, прибыло с колонной грузовиков под прикрытием танков.

– Черт возьми! Вот это организация!

И я лично отправился к командиру дивизии.

– Вам дается теперь совершенно новое задание – специализироваться в качестве горной артиллерии, – начал генерал. – Сколько времени вам потребуется на перевооружение?

– Включая переобучение – четырнадцать дней.

– И речи быть не может. В этом случае вы не сможете нас догнать.

– Господин генерал, но в горах темп продвижения сам по себе замедляется.

– Я не могу лишиться необходимой части. Два дня!

– В самом крайнем случае восемь дней! Необходимо подогнать все вьючные седла и прежде всего натренировать людей. Кроме нас, четырех офицеров из Гармиша, ни один человек раньше не видел гор и не имеет никакого понятия о горной артиллерии.

– Тогда четыре дня.

– Никак нет, господин генерал, это действительно совершенно невозможно. Восемь дней.

После нескольких таких этапов переговоров, проведенных в духе иудейского синедриона, мы согласовали время подготовки – шесть дней.

Если мы и были удивлены точностью обменных поставок, то, с другой стороны, их продолжительности оставалось только ужасаться. И опять здесь проявилось совершенное различие в основательности всей подготовки к Первой и Второй мировым войнам. В ходе Первой мировой войны мне приходилось осуществлять переоснащения дивизиона горной артиллерии: в январе 1915 года зимними техникой и снаряжением для боев в Карпатах (кровопролитная Карпатская наступательная операция русской армии проводилась 10 (23) января – 11 (24) апреля 1915 г. с целью вторжения в Венгрию и вывода Австро-Венгрии из войны. В итоге русские войска потеряли около 1 млн чел. убитыми, ранеными и пропавшими без вести (противник около 800 тыс. чел.), но цели не достигли. – Ред.), летом 1915 года высокогорным снаряжением для Альпийского корпуса, весной 1916 года летним снаряжением для Македонии и весной 1918 года походным снаряжением для Палестины. Каждое это переоснащение было продумано во всех мельчайших деталях. Все было предусмотрено до мельчайших подробностей, так что нам потребовались, перемещаясь в Турцию, пятьдесят семь запряженных волами упряжек, чтобы перевезти все снаряжение.

В ходе этой войны все изменилось с точностью до наоборот. Теперь солдатам приходилось воевать в простых солдатских сапогах, так называемых «берцах», без какого-либо дополнительного утепления и оснащения и в до смешного тонких плащ-палатках даже в продуваемых всеми ветрами горах Норвегии и дожидаться, трясясь от холода, сбора зимней одежды по всей Германии, в результате чего сотни здоровых молодых людей возвращались домой с отмороженными руками и ногами. И ныне мы ожидали пригодных для транспорта в горах тягловых мулов, отличных горных орудий образца 1936 года[13] и соответствующих вьючных седел для их перевозки. Но в комплекте поставки отсутствовали приспособления для закрепления отдельных орудийных элементов. Передние и задние элементы вьючных седел представляли собой конструкции чехословацкого производства и не соответствовали поставленному типу орудия. Одного этого обстоятельства хватало, чтобы снизить боеспособность нашего дивизиона. Кроме этого, были и еще многочисленные нестыковки. Так, для каждой горной батареи отсутствовал совершенно необходимый для ее установки саперный комплект, зато вместо него имелся набор из пилы, четырех кирок и некоторого числа лопат.

Нам приходилось обходиться тем, что имелось в комплектах поставки, и каким-то образом возмещать отсутствующее. Я отправил одного из офицеров в 1-ю горнострелковую дивизию, чтобы он раздобыл там опору для вьючного седла. Мы, используя ее как образец, изготовили в походной мастерской с помощью всех слесарей и кузнецов такие опоры для каждого из пятидесяти шести вьючных седел под горные орудия, а также несколько штук про запас.

Таким же образом импровизированные шорники и сапожники переделывали передние и задние элементы для вьючных седел. Здесь имелись свои сложности. Подгонка вьючных седел на мулов требовала опыта, которым, кроме меня, обладали только четыре офицера горной артиллерии. Поэтому мы все четверо целыми днями возились с различными инструментами. Остальных офицеров и унтер-офицеров я задействовал на занятиях по стрельбе в горных условиях и тактике войны в горах, в то время как имеющие опыт горной войны четыре офицера формировали команды орудий. Артиллеристы столь ревностно изучали материальную часть, что каждый вечер уходили в свои места расквартирования вместе с орудиями и там их снова разбирали и собирали.

Уже через три дня нас посетил генерал, командовавший корпусом. Он, некогда сам горный артиллерист, особо выказал восхищение учебным стендом для обучения стрельбе в горах. Хочу надеяться, что после этого он запомнил меня не только как командира с самыми плохими лошадьми.

Несмотря на напряженную работу, жили мы совсем даже неплохо. Наше гостеприимное селение тонуло в тени фруктовых садов и цветущих акаций. Хаты в нем были выстроены лучше и удобнее для жизни, чем на Украине. В них полы были из струганых досок, меблировка производила впечатление более богатой. Дом, в котором квартировал я, располагался ближе к окраине деревни. Тем не менее ночевал я не в комнате, а в палатке, перед которой стояли большой стол и стулья. Отсюда можно было наслаждаться широким видом на деревенский выгон, где местные казаки ежедневно тренировали своих лошадей. Из-за палящей жары я позволил своим людям ходить в одних только спортивных шортах и беговых туфлях – том самом одеянии, в котором мы обычно оставались на привалах во время длинных переходов. Так что теперь мы целыми днями ходили едва ли не полностью обнаженными и загорели до бронзового цвета кожи, напоминая индейцев. Среди колхозных производств была и куриная ферма. Так что яйцами и курятиной мы были обеспечены свыше меры, а кроме того, в изобилии фруктами и местной водкой.

В результате такого обжорства я схватил жестокий понос, после чего наш доктор Нитман предписал мне строжайшую диету. Уезжая на два дня в служебную командировку, он передал боксеру Хайну два мешочка – один с сухарями, а другой с овсяными хлопьями. Я не должен был ни в коем случае есть ничего другого и пить только чай. Однако Хайн все же не был чудовищем. Он и сам любил отменно поесть, а уж водки употреблял ничуть не меньше своего командира. Когда Нитман вернулся к вечеру следующего дня, я сидел за столом перед своей палаткой, уплетая уже наполовину съеденную утку, закусывая ее салатом из огурцов и запивая кружками водки. От этой картины Нитман пришел в ярость и устроил мне жестокий разнос. Я же ответил ему песней, не вполне складной, зато громкой, отбивая при этом такт кружкой:

Жизнь полна страхов, но человек отбрасывает их,

Если ничто больше не стоит его забот.

Он дерзко несется верхом навстречу судьбе.

И то, что не встретится ему сегодня, все же встретит его завтра.

Ровно через шесть дней мы снова двинулись в путь, на этот раз в качестве подразделения горной артиллерии, и догнали нашу дивизию уже в Майкопе. Город лежит на краю громадной лесной зоны, которая покрывает сначала еще довольно невысокие северные предгорья Западного Кавказа, а потом почти без просветов и сами горы. 1-я танковая армия, для которой здесь уже не было области применения, начала отходить назад. (С 15 августа перебрасывалась на восток – на моздокское направление. – Ред.) На этом участке фронта, где был возможен прорыв к перевалам Западного Кавказа, оставались обе горнострелковые дивизии и обе егерские дивизии (последняя из которых тоже получила вооружение и оснащение горнострелковой дивизии). Они были дислоцированы по большей части здесь и были готовы бросить свои передовые части навстречу врагу.

Положение на август 1942 года

Что было достигнуто к этому времени и чего еще предстояло достигнуть?

Конкретной целью Кавказской кампании было овладение нефтяными месторождениями. Это было задачей группы армий «А». Группе армий «Б» предстояло выполнить труднейшую задачу флангового прикрытия против ударов врага со стороны Курска, Воронежа и Сталинграда и далее вплоть до Каспийского моря. Наступление наших войск было остановлено только у Сталинграда.

Группе армий «А» 8 августа удалось занять небольшую область нефтяных месторождений у Майкопа (скважины были выведены из строя. – Ред.), однако дальнейшее наступление в направлении Баку удалось осуществить только до района несколько далее Моздока, где оно окончательно и заглохло (под контрударами советских войск и ударами советской авиации. – Ред.).

Такое развитие событий вполне определенно продемонстрировало, что поставленные обеим группам армий неслыханно громадные задачи оказались им не под силу. Вероятно, вполне возможно было бы взять Сталинград еще в августе, если бы до этого группа армий «Б» не была развернута к югу.

Ныне не существует никаких сомнений в том, что за совершенную стратегическую ошибку в первую очередь ответствен сам Гитлер, главным образом потому, что он с декабря 1941 года возложил на себя руководство всеми сухопутными силами вермахта.

Благодаря своевременно предпринятому отступлению русские войска смогли избежать запланированного для них германскими войсками окружения. Цель германского руководства, заключавшаяся в уничтожении значительной части русских сухопутных сил, достигнута не была.

Столь же роковым образом, как и общее положение групп армий «А» и «Б», развивались и события на Северо-Западном Кавказе.

Оставшиеся здесь четыре горные и егерские дивизии имели задание перевалить через Кавказский хребет (горная система Большой Кавказ – это ряд хребтов, прежде всего Боковой и Главный (Водораздельный), а также многие передовые и поперечные хребты. – Ред.) и достичь побережья Черного моря и Батуми. Здесь требовалось нанести удар согласно проверенным основам горной войны.

Можно не по всем пунктам соглашаться с Клаузевицем, классическим стратегом ведения горной войны, но самые простые (и до сегодняшнего дня действительные) из них продолжают звучать именно так, как он их сформулировал. Вкратце их можно представить следующим образом:

1. Целью каждого сражения в горах является обладание перевалом, в особенности основными перевалами.

2. Речь об обладании горными вершинами может идти только в том случае, если с них осуществляется контроль над перевалами путем непосредственного обстрела или наблюдения.

3. Растянутые горные цепи с многочисленными перевалами вынуждают обороняющихся к разделению своих собственных сил. Перспектива успешной обороны в этом случае существует только тогда, когда наступающий также разделяет свои собственные силы.

4. Коль скоро наступающий с массой своих войск пробивается сквозь единственный главный перевал, то это вынуждает его противника также к сосредоточению в соответствующем районе его оборонительных позиций, поскольку он не может позволить себе в горах быть отрезанным от собственных тыловых частей.

На Западном Кавказе немцы сразу же, соблюдая упомянутые принципы и не давая противнику перевести дух, силами всей имеющейся в распоряжении техники стали готовиться к проходу через самые важные перевалы из района Майкопа на Туапсе. От Туапсе предстояло продвигаться вдоль берега моря на Батуми, имея на левом фланге охранение против ударов с гор и пресекая действия советского Черноморского флота ударами нашей авиации.

Однако вместо этих ближайших и напрямую управляемых сосредоточенных наступлений на Туапсе получилось нечто совершенно другое.

После того как противник позволил себе воспользоваться краткой передышкой, каждая дивизия получила для прохода свой собственный перевал – и даже каждый отдельный полк получил свою собственную тропу. Среди них были и такие, что название тропы для вьючных животных подошло бы им куда больше. Прямо-таки символическим стало то, что при распылении и без того слабых сил для осуществления всего мероприятия была выделена особая команда, которой предстояло водрузить флаг со свастикой на вершине Эльбруса на высоте 5600 метров. (Флаги были установлены 21 августа на обеих вершинах Эльбруса – 5642 и 5621 м. – Ред.) По иронии судьбы лишь этот чисто спортивный, но в военном отношении совершенно бессмысленный жест имел успех. (Восхождение имело не спортивный (Эльбрус – требующая выносливости, но несложная для восхождения вершина, правда, в хорошую погоду), а ритуальный характер – Эльбрус священная гора ариев. – Ред.) Все остальные предпринятые действия своих целей не достигли, хотя задействованные в них горные части сражались с неслыханной отвагой.

Лишь после того, как были подсчитаны предварительные потери, командование приняло решение осуществить прорыв к Туапсе объединенными силами. Однако время для этого было уже упущено. Войска были ослаблены тяжелыми потерями. Русские сумели организовать упорную продолжительную оборону этого важного пункта и получили новые подкрепления через Тифлис (Тбилиси. – Ред.). Вскоре начался осенний период интенсивных дождей и наводнений в горах, а затем наступила зима. Все вместе это означало крах всей операции. Ко всему сказанному я должен добавить лишь несколько строк о том, и это будет типичным для всех описываемых событий, что наша дивизия почти постоянно находилась на самых тяжелых участках сражений.

Борьба за перевал Тубы

Предварительная перестрелка

В Майкопе мы нашли отличное пристанище в одной заброшенной аптеке. Несмотря на это, над нами не переставало довлеть гнетущее чувство, что упущено нечто весьма важное. Чтобы получить более детальную картину происходящего, я решил принять предложение моего адъютанта и последовать за отправленным в сторону Туапсе передовым отрядом. Не спрашивая ничьего разрешения, я оставил вместо себя заместителя и, едва забрезжил рассвет, выехал на вездеходе вместе с Хайном. На первых порах дорога шла совершенно прямо на протяжении многих километров. Справа и слева от нее поросшие лесом горы от самых вершин до подножий образовывали непроницаемую для взгляда стену. Проехав первые двадцать километров пути, нам удалось подняться на первую цепь низких гор, которые пересекали дорогу. Уже издалека мы услышали отдельные выстрелы. Выйдя из вездехода, мы оказались в укрытии саперной роты. В двухстах метрах впереди шоссе находилось под яростным артиллерийским и минометным обстрелом. Командир роты, который со своими людьми также хотел добраться до передового отряда, предварительно выслал вперед разведывательную группу для выяснения обстановки. В то время, пока все ожидали ее возвращения, мы с моим адъютантом заметили какое-то движение в лесу в стороне от шоссе. Прислушиваясь к треску сухих сучьев в подлеске, мы заметили и захватили врасплох двух русских пулеметчиков, которые, ведя в поводу вьючную лошадь с грузом запасных лент, пробирались через лес. Пришлось взять их в плен. Нам даже не пришлось настаивать, чтобы они снабдили нас информацией: оказывается, неприятель, перекрывший нам путь, представлял собой усиленный пехотный полк с артиллерией и минометами. Большая часть полка находилась справа от шоссе, меньшая часть – слева. Каким образом двоих наших военнопленных занесло именно сюда, мы не могли себе представить. Их истощенную лошадь мы выпустили на свободу, а их самих вместе с их пулеметами посадили на два грузовика, которые вместе с частью обоза пробивались к передовому отряду, вскоре после чего положение снова изменилось. Через некоторое время с громовым ревом и лязганьем гусениц по шоссе из тыла подошла германская батарея штурмовых орудий, которая также намеревалась соединиться с передовым отрядом. На броне первого орудия сидел артиллерийский майор с Рыцарским крестом на шее, уже седой и явно в возрасте около пятидесяти лет, но с необычно беззаботным лицом. После того как командир саперной роты доложил ему обстановку, он произнес, как будто это была самая обычная в мире вещь:

– Вы расчистите мне дорогу. Велите вашим людям занять место на броне штурмовых орудий.

– Но, господин майор, мы же не направляемся в ту сторону, – позволил себе возразить мой адъютант, а Хайн уже запустил мотор нашего вездехода.

– Один момент, – вмешался и я. – Мне просто необходимо глотнуть чего-нибудь крепкого, чтобы лучше соображать. В конце концов, именно мне придется отвечать за все те выходки, которые мы здесь наворотим. Итак, ситуация такова: если нам повезет – а почему бы нам и не повезти? – то мы прорвемся вперед. Затем мы окажемся в расположении передового отряда, не зная при этом, как и когда он отправится назад. Тем временем наше собственное подразделение могут задействовать на совершенно другом направлении, а это будет значить, что его командир и адъютант еще не вернулись из частной поездки. Нет, за такое я отвечать не согласен.

– Очень жаль, – подтвердил и Хайн, который был не только боксером, но и отчаянным сорвиголовой.

Мои предчувствия сбылись прежде, чем я успел их до конца осмыслить. При нашем возвращении к месту расквартирования там уже лежал приказ о начале выдвижения в направлении перевала Тубы. Удивительное дело – в приказе было определено направление движения, однако не был указан порядок движения. Таким образом, каждый батальон и каждый дивизион могли совершенно свободно выбирать себе маршрут по мнимодружественной стране. Поначалу пока еще ровные дороги постепенно уходили все выше и выше в горы. Частично широкие пути вели в леса, где начинали плутать, а потом сплошь и рядом перемежались полянами и вырубленными участками. Там, где нам нравилось, мы могли разбивать бивак или останавливаться на ночлег. Чтобы отыскивать пригодные для этого места, я обычно со своим штабом двигался в нескольких километрах впереди.

Во время второго маршевого дня, под проливным дождем, нам удалось найти укрытие в одном селении, где уже остановился валлонский батальон под командованием Дегреля[14], который тоже входил в состав нашей дивизии. Дегрель, которого я знал по боям у Северского Донца, оказался очень приятным кавалером, обладавшим высокой культурой и обаянием. Правда, поддерживать общение с ним можно было только на французском языке. Вследствие недостаточного военного образования Дегреля командовал его батальоном не он, а офицер по особым поручениям в звании обер-лейтенанта. Но в качестве политического руководителя Дегрель был душой всего происходящего и безоглядно рвался в бой. Вместе с ним действовал приданный ему в качестве офицера связи очень умный и дипломатичный германский капитан.

Пока я дожидался в селении подхода моего подразделения, откуда-то издалека донесся шум боя. Вскоре конный вестовой доставил сообщение о том, что часть штабной батареи артиллерийского полка в ходе движения наткнулась на крупные русские силы и была уничтожена. Валлонский батальон тут же приготовился начать движение, чтобы перехватить врага. Дегрель предложил мне выделить ему в помощь по крайней мере два орудия.

Мое подразделение было пока что на отдалении четырех-пяти километров, горная артиллерия не могла еще передвигаться в одном темпе с другими частями. Однако при перевооружении нам удалось получить еще один тягач, а с его помощью своевременно моторизировать еще один взвод – два орудия и четыре зарядные повозки. Я отправил обер-лейтенанта Герда Мейера назад галопом с тем, чтобы он как можно быстрее доставил этот взвод. Он подошел как раз вовремя, когда начавшийся бой был уже в самом разгаре. Когда я услышал гул тягача, ломящегося сквозь лес, я, не выдержав, бросился ему навстречу. Однако я не стал закрывать глаза на то, что весь его личный состав состоит только из двух унтер-офицеров и нескольких артиллеристов из числа «хиви».

– Что за свинство? – бросил я старшему из двух унтер-офицеров. – Эти люди мне совершенно не нужны при ведении огня. Как такое вообще стало возможно?

– Все произошло очень быстро, господин майор. Мы остановились на отдых. Тут подлетел галопом обер-лейтенант Мейер и закричал: «Впереди будет бой! Выдвинуть моторизованный взвод! Добровольцы – вперед!» Все люди были в основном у полевой кухни. Они бросили свои котелки, побежали и попрыгали в повозку, которая уже двигалась. Лишь после я обратил внимание на то, что это были большей частью «хиви».

Мы выкатили орудия на опушку леса и с расстояния тысяча четыреста метров открыли беглый огонь. «Хиви» с большим усердием обслуживали орудия. Противник предпочел выйти из боя, углубился в лес, а затем рассеялся в горах. При этом нам еще удавалось обстрелять его, когда он появлялся на той или иной поляне. Как мы впоследствии установили из сводок о взятии пленных, оказалось, что здесь мы имели дело с усиленным пехотным полком, который я встретил двумя днями раньше до нашего выхода из Майкопа. Так как теперь дорога для противника к перевалу, ведущему к Туапсе, была перекрыта, ему оставалось подниматься только к перевалу Тубы, что было для него гораздо менее приемлемо.

На обратной дороге мы погрузили на наши повозки разбитый транспорт и погибших из штабной батареи. К полю боя я отправил небольшую команду, чтобы предать там земле, прямо на месте гибели, тела убитых.

* * *

На следующий день мы двинулись через напоминающую парк долину реки Пшеха, за которой горы резко набирали высоту. В этих горах русские оборудовали мощную оборону: наши передовые части смогли продвинуться только до начала предгорий. Основная часть дивизии группировалась теперь у входа в ущелье Пшехи, в то время как один батальон для охраны левого фланга был выдвинут в ущелье Цице, притока Пшехи.

Мои подразделения были далеко разбросаны друг от друга. 2-я батарея находилась вместе с основной частью дивизии у входа в ущелье Пшехи, в то время как 1-я батарея прикрывала фланг в ущелье Цице. Штабная батарея также была задействована при пристрелке и создании сети реперов. Я сам располагался вместе со своим штабом в небольшом селении, из которого мог почти одинаково быстро добраться до любой из батарей. Дорога от одной огневой позиции до другой занимала примерно полтора часа быстрой езды верхом. Для этой цели я и мой коновод держали двух небольших казацких лошадок, которых мы последовательно пускали в галоп и заставляли ходить шагом. Когда мы прибывали на одну из батарей, то после отъезда оставляли там уставшую лошадь и брали на обратный путь другую. Эта порода лошадей очень вынослива, но также очень добродушна и пригодна для верховой езды, даже без дрессировки ее в духе наших конных состязаний. Казаки знамениты именно как великолепные наездники, однако мы сочли их природную систему дрессировки ужасной. Они практикуют также быструю езду без седла, проделывая при этом различные акробатические приемы. Однако они не имеют никакого понятия о том, как правильно держать лошадь в рабочем состоянии, как облегчать ей перевозку всадника и, правильно используя и направляя, достигать того, что хочет всадник. Казак порабощал лошадь грубыми средствами, и она быстро с этим смирялась. Но ее поведение под всадником оставалось «несогласованным» с ним. Лошадь под казаком производила меланхолическое впечатление, подобно порабощенному человеку; ей не хватало, так сказать, душевного подъема, радости собственных действий, чем и отличались правильно выезженные лошади. (Лошади казаков – для боя, а не для конкура. И за плечами казаков многотысячелетняя преемственность в этом деле – от их предшественников, живших на этих землях, вплоть до киммерийцев и вытеснивших их скифов; и те и другие были основоположниками массового конно-стрелкового боя, в VIII–VII вв. до н. э. потрясшими Ближний Восток, в т. ч. Ассирию, Урарту и Фригию. Именно здесь, в степях между Днепром и Южным Уралом, около 4000–2500 лет до н. э. жившими здесь индоевропейцами (в т. ч. предками германцев и славян) и была приручена и объезжена лошадь. – Ред.) Наездническая помощь со стороны казаков достаточно груба: посыл шенкелями, толчок в морду, грубый оклик, размахивание руками. Меня всегда удивляло, как часто это действовало на правильно выдрессированную лошадь.

Казалось бы, теперь позиционная война могла бы прийти к обоюдоприемлемому решению. Однако фронт еще окончательно не стабилизировался. Поэтому мы в разных местах предпринимали разведку боем, и в ходе таких боестолкновений русские проявили себя мастерами эластической обороны.

Один такой бросок в ущелье Цице привел нас к прекрасно расположенному «Лесному дому I», однако после краткой перестрелки нам пришлось отойти несколько назад и занять новые позиции – примерно в километре от первоначально занятых нами.

Это на редкость красивое ущелье образовывало своего рода границу между Северо-Западным (Черноморским. – Ред.) Кавказом, который, как поросшие лесом горы средней высоты, протянулся вдоль Черного моря почти до впадения в него реки Кубань (Кубань впадает в Азовское море. – Ред.), и Главным Кавказским хребтом (хребтами Большого Кавказа – прежде всего Скалистым, Боковым и Главным, имеющим отчетливые альпийские формы рельефа. – Ред.), который, начинаясь здесь с двух тысяч метров (гора Фишт, 2867 м. – Ред.), возвышается на протяжении около ста километров к юго-востоку вплоть до Эльбруса. (От Фишта до Эльбруса по прямой 215 км, по хребту больше, причем Эльбрус расположен не в Главном, а в Боковом хребте, севернее Главного. Обычные для немцев ошибки в географии. – Ред.) Западная часть ущелья была ограничена поросшим лесом горным хребтом, в то время как на восточной стороне скальные склоны образовывали типично альпийский ландшафт.

Поскольку наши оборонительные линии достигали только скальной стены, я обеспокоился тем, чтобы русские не смогли сыграть с нами злую шутку, которую мне пришлось пережить в Доломитовых Альпах в 1915 году. Тогда в одно туманное утро целая рота итальянских альпийских стрелков спустилась по отвесной стене в наш тыл и уничтожила весь взвод, перекрывавший им дорогу, до последнего человека. Воспоминание об этой трагедии подвигло меня организовать охранение высоко на скалах. Нам, однако, казалось, что русские едва ли могли бы это осуществить. Нам также казалось, что русские обладают не столь большим опытом высокогорной войны, как задействованный здесь наш егерский батальон. Тем не менее один из моих офицеров из Гармиша поднялся по скальной стене с рацией и устроился там так высоко, что мог едва ли не смотреть русским в их суповой котел, пересчитывать противника по головам и часами корректировать огонь батареи из своего уютного гнезда.

Примерно в то же время я получил нового адъютанта. Ранее бывший со мной адъютант мало имел дела с горной артиллерией, поэтому он стал командиром тяжелой моторизованной батареи. Новый адъютант, спокойный человек, быстро освоившийся с кругом своих новых обязанностей, с которыми затем прекрасно управлялся, до этого назначения был командиром артиллерийских дальномерщиков. Правда, он был фанатом телефонной связи, обладая преувеличенной страстью к телефонному общению в бою. Но особо сильного беспокойства эта его особенность не доставляла, поскольку он благодаря ей был всегда лучше всех в курсе дел.

Удар в спину противника

В последний вечер, еще до того, как мой предыдущий адъютант нас покинул, мы оба проделали небольшую прогулку в горах, лежащих перед оборонительной линией, проходящей по долине реки. Когда мой взор упал на дальние луга, на которых лежал отблеск заходящего солнца, в их северной части я заметил необычно плотно движущиеся войска, которые приближались в непривычно быстром для гор темпе.

– Черт возьми, какой порядок!

– Так точно, господин майор, ведь это же батальон Лангензее, который должен сменить наш батальон в ущелье Цице!

Я познакомился с капитаном Лангензее еще в Донецке. Его батальон принадлежал не к нашему егерскому полку, а входил в другую дивизию. Лангензее считался, пожалуй, лучшим из всех других наших батальонных командиров, а это говорило о многом. Именно такие люди, которые частью вышли из унтер-офицеров, составляли истинную элиту офицерского корпуса. Все они являлись кавалерами Рыцарского креста, поскольку вся наша дивизия целиком принадлежала к наиболее отмеченным наградами дивизиям сухопутных сил. Правда, еще при формировании из пополнения в Гармише ее называли дивизией с наибольшим человеческим потенциалом. Каждый раз при появлении батальона Лангензее можно было предположить, что в данном районе запланировано проведение неких особенных операций.

Полученное ими задание подтвердило возможные предположения. Дивизия должна была фронтальным наступлением, а также ударом справа вынудить противника оставить свои главные позиции в горном проходе. Батальон Лангензее совместно с моей 1-й батареей за день до этого со своих нынешних позиций должен был продвинуться в ущелье Цице через горный хребет и, коль скоро наступление всей дивизии окажется удачным, ударить в тыл советским войскам, чтобы обеспечить полный разгром врага. Мое подразделение должно было оставаться в резерве и действовать по вызову. В то время как 2-я батарея нашего егерского полка непосредственно подчинялась 1-му батальону Лангензее, штабная батарея должна была уже участвовать в боевых действиях, подчиняясь приказам штаба артиллерийского полка. Сам же я вместе со своим штабом просто оказался висящим в воздухе. О нас просто-напросто забыли.

– И что нам теперь делать? – спросил мой новый адъютант.

– Да ничего, – ответствовал я, – или все, что нам будет угодно. Мы просто-напросто подкрепили предприятие Лангензее. Теперь нам предстоит пережить что-нибудь еще.

После нашего удара в рассветные часы ошарашенные русские рассыпались в разные стороны, подобно мякине на ветру. Куда быстрее, чем мы предполагали, нам удалось продолжить продвижение к укрепленному пункту I.

Сколь прекрасно было это ущелье, когда над росистыми лугами и перелесками поднималось солнце, а над рекой струились клубы тумана! Однако это был еще не настоящий восход солнца. В куда большей степени нас в ходе продвижения беспокоила опасность справа – со стороны горной местности, поросшей лесом и изрезанной небольшими ущельями, откуда каждую минуту можно было ожидать нападения врага. Мы даже выделили для обеспечения охранения нашего особо угрожаемого правого фланга усиленный взвод егерей – к ним даже присоединился командир 1-й батареи с группой радистов, поскольку оттуда у него были лучшие условия для наблюдения. Однако опасность, как оказалось, угрожала нам с другой стороны. Мы чувствовали себя довольно свободно, когда вдруг услышали поступь возвращающихся лошадей и увидели наш казачий эскадрон, возвращающийся из разведывательного дозора. Во главе скакал командир, крупный немец, капитан артиллерии, на прекрасно выезженном блестяще-черном жеребце. Он являл собой самую выдающуюся фигуру в этой толпе диких всадников, которая сразу пробуждала воспоминания о конных рыцарях. Остальные же были одеты кто во что горазд или что ухитрился раздобыть. Перемешались германская и русская униформа, традиционная одежда казаков, городская одежда. При этом ни один человек не был облачен в одежду определенного рода, наоборот, каждый щеголял по крайней мере в двух совершенно различных по стилю одеждах, причем все вместе это образовывало живописный разбойничий костюм. Командир эскадрона с помощью переводчика отдал приказ, который казаки выслушали с каменными лицами. Затем они бросили какой-то краткий клич, после чего их кони на полном галопе сорвались с места и казаки исчезли, разделившись на небольшие группы, в различных направлениях. Мы беспрепятственно проследовали дальше, как если бы военная разведка пребывала в наилучших руках. Да это и в действительности было именно так. В течение примерно часа мы опять собрали вокруг себя все казачьи патрули, и каждый из них привел с собой пленного. Мы узнали, что вокруг нас расположен примерно батальон неприятеля, который готов к действию, хотя еще окончательно не собрался.

В ходе этого предприятия мы, само собой разумеется, не взяли с собой никаких транспортных средств. В составе горной артиллерии все составные части батарей постоянно перевозятся с помощью вьючных животных. Одна единица груза весит с учетом веса вьючного седла от трех до трех с половиной центнеров. С помощью вьючных животных егеря перевозили также в упакованном виде и тяжелое вооружение. Капитан Лангензее предложил мне взять на свое попечение всех вьючных животных с их погонщиками, потому что он чувствовал себя недостаточно уверенным с этими «транспортными средствами». Я также должен был определять маршевый темп и необходимые остановки для отдыха.

Около полудня мы подошли к форту II, к последнему, теперь уже заброшенному обиталищу на краю огромного природного заповедника, который входит в состав Кавказа. Еще во времена царской России все делалось для того, чтобы сохранить эту девственную территорию в неприкосновенном состоянии. Советское государство взяло на себя сохранение этого наследия и запретило всякое строительство на этих землях. Таким образом, мы двигались на наше боевое задание среди восхитительной природы, на которую в течение десятилетий не падал взор иностранца, ощущая себя счастливыми путешественниками.

Рядом с фортом II мы устроили обеденный отдых и отправили оттуда эскадрон казаков вместе с нашими собственными верховыми лошадьми и военнопленными назад. Затем начали подъем. Подобно индейцам, двигающимся по тропе войны, мы шли длинной вереницей сквозь молчаливый лес, каждый спешенный всадник с груженым вьючным животным в затылок один другому. Мы растянулись по лесу длинной змеей. Во главе колонны вьючных животных двигался саперный взвод, который на крутых поворотах тропы с нависающими скальными участками с удивительной скоростью ухитрялся прорубать проходы в густом кустарнике и с помощью одних только топоров расчищать дорогу, когда стволы упавших деревьев преграждали нам путь.

– Здесь было бы отлично побродить в мирные времена, – заметил я своему адъютанту. – Разве путешествие по такому девственному лесу не чудесное приключение? Наши германские леса против этих дебрей – все равно что домашние звери против диких. Здесь же до сих пор царит неприкрытая конкурентная борьба за свет и солнце. И это дает свой практический результат. В наших регулярных лесных массивах все определено государством. Деревья растут все по линеечке, все они одной величины и одного возраста. Во всем царствует стандарт. Хоть здесь удалось увидеть настоящий лес.

– Мне все-таки куда ближе наши бранденбургские сосновые боры. Там не приходится так долго карабкаться и потеть.

На моего адъютанта дикая природа не производила никакого впечатления. По-другому воспринял эти места один из проводников вьючных животных, который внезапно, нарушив запрет на разговоры, приостановился и произнес: «И кто только тебя, чудный лес…»

– Да заткнись ты, тупица, – тут же прервали его несколько голосов, и все мы рассмеялись. Все прекрасно помнили, что за любое нарушение тишины, грозящее обнаружением отряда, полагается три дня строгого ареста.

Громадные стволы деревьев тянулись из подлеска вверх, образуя настоящую стену леса, а их кроны смыкались над нашими головами, словно купола соборов. Лишь очень редко деревья расступались, давая возможность окинуть взглядом окрестности. Когда такое случалось, мы собирались на выступающих под открытым небом скалах, внимательно глядя по сторонам.

Уже близился вечер. Мы заметили между широкими листьями папоротников и высохшего подлеска два удивительным образом изогнутых ствола, около двух метров высоты. Подойдя поближе, оказалось, что мы обманулись. Это были двое мужчин. Но что за мужчины это были! Подобные создания я мог бы увидеть на другой планете или в совершенно необследованном районе Центральной Азии. Они носили накидки и невероятно высокие заостренные кверху шляпы с широкими висящими полями, впрочем, все это, на мой взгляд, было сделано как будто из деревянных ободьев. Их длинные, падающие на плечи волосы, короткие неухоженные бороды и корявые, словно сделанные из древесной коры лица позволяли видеть серую краску, покрывавшую лица.

– Может быть, это далай-лама со своим адъютантом? – спросил кто-то меня.

Я было тоже так подумал. Но при ближайшем рассмотрении эти ребята мало похожи на монголов.

Это были высокорослые широкоплечие люди в возрасте, с длинными лицами и выступающими крупными носами. Представлялось несколько удивительным, что они вообще не двигались. Они стояли, выпрямившись, словно фигуры из воска, в 10 метрах от направления нашего движения – тропы как таковой здесь не было, – и только внимательные светлые глаза на непроницаемых лицах давали возможность понять, что они живы. Наш переводчик хотел было переговорить с ними, но их язык оказался совершенно чужим для него.

– Насколько я могу их понять, это какие-то горные пастухи.

– Совершенная ерунда! Где же тогда их стада? Да и в таком дремучем лесу просто нет пастбищ.

Никто из нас не мог понять, что они собой представляют, до тех пор, пока они не попытались схватить за горло русских, подошедших к нам по нашим следам. Тогда мы узнали, что эти горные племена (последние представители выселенных в 1858–1864 гг., когда горцы на Западном Кавказе были окончательно разгромлены, в Турцию или гораздо меньше на равнину близ Кубани. – Ред.) недружественны к русским и с давних времен враждуют с ними. Это противостояние продолжается еще с царских времен. Покорение кавказских народностей было завершено только с 1859 по 1864 год. И когда теперь я смотрел на две эти высокорослые фигуры, в выражениях их лиц я вспоминал все то, что мне приходилось читать в детстве о кровопролитных войнах, в которых мой двоюродный дед принимал участие в качестве русского офицера-драгуна.

И вот, словно посредством неких таинственных флюидов, мы испытали доверие к обоим этим странным людям. На их закаменевших, серьезных лицах нельзя было прочитать ни одной мысли. Тем не менее они словно бы говорили: мы хозяева этих гор, вы здесь пришельцы; но ваши цели есть также наши цели…

Когда уже начало темнеть, мы подошли к горному гребню и перевалили через перевал на высоте 1478 метров. Капитан Лангензее и обер-лейтенант Герд Мейер ускоренным шагом ушли вперед с небольшими группами, чтобы найти и оборудовать место привала. Таким образом, через некоторое время нас встретил проводник и, несмотря на полную темноту, проводил к месту привала, где все уже было готово. Мы устроились на как будто специально для этого приготовленном плато рядом с перевалом под защитой гребня хребта. Вековые деревья простирали над нами свои мощные кроны, в то время как угнетенный подлесок достигал роста взрослого человека, а лесная почва была устлана толстым слоем прошлогодних листьев. Ноги ступали по нему как по толстому ковру. Разумеется, разводить костер для готовки мы не стали. Пришлось есть всухомятку холодную пищу, но она показалась нам совершенной. К сожалению, здесь наверху не было воды, чтобы приготовить кофе, а пить холодный кофе на воде из фляг никому не хотелось. Решив последовать примеру наших мулов, которые вполне могли обходиться без воды в течение целых суток, мы устроились на ночь.

Когда нас на следующее утро разбудили часовые, то прежде всего нам на память пришли слова из одного из рассказов о Мюнхгаузене: «До чего же сладко спится в наших дежурных касках!» Проведя ночь в летних палатках, каждый из нас чувствовал себя особенно свежим и полным сил. Наше хорошее настроение было слегка испорчено, когда мы обнаружили, что в течение ночи наши находившиеся вне палаток рюкзаки несколько полегчали. И лишь мой адъютант смотрел на события философски:

– Да не смотрите вы так мрачно на все это, примите позицию старых фронтовых свиней: это сделал не кто-то из нас, стало быть, это работа конкурентов. Считайте, что эти ребята заполучили то, что им так не хватало. И они это недостающее просто «организовали». Такие уж здесь обычаи.

У меня лично пропала моя старая горная шапка, которую я узнал бы из тысяч подобных. Нитман уступил мне свою шапку, поскольку считал, что военный врач может обойтись чем попало, тогда как командир всегда должен быть в форме.

Поскольку на земле не росло никакой зелени, наши солдаты взобрались на деревья, чтобы наломать зеленых ветвей с листьями для пропитания наших мулов. Через некоторое время с вышины раздалась довольно гармонично исполняемая песня «Матросы на высоких мачтах». Ее исполнитель не обратил никакого внимания на наши протесты. Когда он спустился на землю, я сразу же оценил его исполнительское искусство в три дня нарядов вне очереди. Проштрафившийся оказался весьма прилежным обер-ефрейтором, который тут же предстал перед унтер-офицером за назначением нарядов.

К сожалению, наших мулов не удалось удержать от громких выражений протеста даже под угрозой внеочередных нарядов. Они аккуратно выстроились в линию, но, как только один из них услышал, что в его чаше плещется причитающийся ему утренний питьевой паек, ему тут же пришло в голову, что порция ему маловата. Он открыто выразил свой протест раздирающей уши какофонией. Прошлось срочно удовлетворять и всех его коллег, так что в течение четверти часа лесные окрестности оглашались тирольским пением с переливами в исполнении наших четвероногих друзей. Далекие горы подхватили это переливчатое эхо.

– Теперь про нас не знает только ленивый, – сказал я и направился в палатку капитана Лангензее, чтобы обсудить с ним сложившуюся ситуацию.

Спешно назад

Оказалось, что мы углубились на двенадцать километров в тыл за главной линией обороны русских, которая проходила поперек маршрута наступления нашей дивизии. Дорога, проходящая через перевал, была здесь единственной связью русских с их тыловыми частями, а в случае поражения – единственным путем к отступлению. По этой свободной коммуникации противник должен был сообщаться с остальными частями, и именно здесь мы решили организовать засаду на него. Уже самым ранним утром офицерский дозор егерей был отправлен для рекогносцировки местности в районе нашего вероятного боя с врагом. Я со своей стороны выделил им в помощь обер-лейтенанта Герда Мейера, одного обер-вахмистра и двух солдат, которые получили задание определить огневые позиции, с которых орудия во время отступления противника могли вести наиболее действенный обстрел. Этот разведывательный дозор пока еще не вернулся. Также посланный предыдущим днем в ущелье реки Цице для обеспечения флангового боевого охранения егерский взвод, с которым вместе пошел командир 1-й батареи, пока еще не пробился к нам. Наши попытки связаться с ним по рации также остались безрезультатными. По радиосообщениям из дивизии с началом светового дня наступление развивалось, однако, принимая во внимание неожиданно сильное сопротивление врага, говорить о захвате вражеских позиций пока еще не приходилось. Нам же не оставалось ничего другого, как только ожидать новых приказов.

– Было бы куда лучше, если бы могли выступить одновременно, – заметил Лангензее. – Если мы ничего не предпримем, то скоро сами будем атакованы. Я уже велел свернуть палатки и отдал приказ ротам занять боевые позиции.

– А я велел оседлать вьючными седлами караван мулов. После этого погрузка на них пойдет куда быстрее.

Неслыханное напряжение воцарилось в нашем лагере. Нас угнетало понимание того, что это предприятие, начавшееся как легкая прогулка под пение птиц, легко может закончиться катастрофой. Военные успехи последних месяцев явно сделали нас излишне самоуверенными. Мы недооценивали русских, ошибочно предполагали их сопротивление сломленным. Теперь они стояли здесь, вполне готовые отразить наступление нашей дивизии, которая до этого могла достать самого дьявола из ада. Но если удар нашей дивизии и в самом деле был подготовлен неверно, это значит, что мы стояли здесь на уже потерянных позициях, как сказал мой адъютант, еще переживая наши «прыжки в высоту».

Вскоре после 14.00 мы получили по радио приказ немедленно возвращаться, поскольку удар дивизии оказался неудачным.

Нашего разведывательного дозора по-прежнему не было. Да и его уже можно было не ждать, поскольку мы все слышали несколько отдельных выстрелов. Из этого следовало, что и враг уже достаточно близок. Я отдал распоряжение немедленно грузить орудия и готовить колонну вьючных животных к выступлению. Когда я снова подошел к Лангензее, чтобы сообщить ему о готовности выступления, мы заметили расположенные вокруг нас полукольцом огневые точки пулеметчиков и снайперов. Неприятель был уже здесь и пытался взять нас в окружение. Однако дорога к перевалу была еще свободна. Лангензее, не потеряв спокойствия, мгновенно оценил обстановку:

– Пожалуйста, господин майор, со всеми вьючными животными грузитесь и непременно сегодня к вечеру уходите к форту II. Я попытаюсь здесь еще какое-то время удерживать позиции, чтобы прикрыть ваш отход и дождаться разведгруппу.

– Все ясно. Колонна, марш!

Несмотря на винтовочные выстрелы и свист пуль, марш колонны начался без какой-либо поспешности. Отдельные группы колонны проследовали мимо меня в установленном походном порядке. Я назначил офицера батареи, одного из надежнейших моих подчиненных, прикрывать нас огнем, а сам поспешил встать во главе растянувшегося подразделения, поскольку отдавал себе отчет, что неприятель может сделать попытку перехватить нас где-нибудь уже на дороге. Для решения пехотных задач мы постоянно имели в своем распоряжении орудийную прислугу. Пять из них я отправил в качестве левого флангового охранения, поскольку там я мог предполагать параллельное преследование колонны под крутым откосом. Это фланговое прикрытие имело задание сопровождать колонну на таком расстоянии от нее и на такой местности, чтобы предотвратить неожиданное нападение неприятеля. Вражеское нападение во время марша на почти беззащитную колонну вьючных животных могло бы привести к полному ее уничтожению. Пятеро солдат из орудийных расчетов выполнили свое задание явно ценой своей собственной жизни. Мы слышали оживленную перестрелку, однако ни один из них не вернулся обратно. Их самопожертвование произвело на врага впечатление, преследование прекратилось. Мы могли в любом случае больше об этом не думать. О трагедии, разыгравшейся там, в густых зарослях, можно было только догадываться. Мне пришло в голову, что эти пять солдат вполне можно было бы сравнить со спартанцами у Фермопил. Они так же пали все до последнего человека, чтобы спасти куда большее число своих боевых товарищей – и выполнить приказ.

По дороге мы встретились с отправленной накануне в качестве флангового прикрытия 1-й батареей во главе с ее командиром. Ему удалось в течение часа обнаружить наши следы. Этот прирост личного состава означал теперь изрядное увеличение нашей боевой мощи. Тем не менее мне было совершенно ясно, что еще до наступления темноты мы непременно должны добраться до форта II. Он располагался на открытом месте, предоставлявшем возможность ведения обстрела. В нем находились также казаки, которые за это время, безусловно, организовали оборонительные позиции. В лесу, над которым уже сгущались сумерки, по обстреливаемой дороге, с животными, несущими груз, продолжать движение было совершенно невозможно. Если бы пришлось разбить лагерь, то следовало принимать во внимание и ситуацию с группой Лангензее. Его батальон оказался бы в темноте и в совершенно непригодной для обороны местности, а если бы он преследовался неприятелем, то был бы окружен вместе с нами и полностью уничтожен. Пять светлых часов дня мы простояли на дороге от перевала до форта II, ожидая подхода наших товарищей. Этого времени вполне могло хватить, если бы мы двигались, не сделав остановки. Однако такое было совершенно невозможно. Тяжело груженным животным надо было каждые два часа давать хотя бы полчаса для отдыха. Смогли бы наши мулы выдержать пять часов движения? А если к этому еще добавится подъем, который столь утомителен для животных? Однако пришлось идти, поскольку никакого другого выбора не было. Через три часа движения снизу пришла просьба: надо дать животным отдых! Я отказал. Спустя еще более короткое время просьба повторилась. Я не поддался и на нее. Когда мы, наконец, подошли к какому-то ручью, я разрешил, не разгружая животных, напоить их группами и тотчас же следовать дальше.

– Но хотя бы небольшой отдых, – взмолился один из солдат.

– Небольшой отдых может не только стоить всем нам жизни, но и стать катастрофой для всего батальона. Нам придется идти без отдыха.

Когда мы уже подходили к форту, было так темно, что под иголкой нельзя было бы рассмотреть черную материю, как выразился один унтер-офицер из тех времен, когда я был рекрутом. Подходя ближе, мы все-таки различили на тропе, ведущей к форту, две какие-то кучи. Оказалось, что это были два казака. Один из них спал, громко храпя, другой все-таки взглянул на нас, словно вот-вот проснется, но тут же снова закрыл глаза. И эти люди назывались часовыми!

Перед фортом я обнаружил собранное орудие, полностью готовое к открытию огня. Затем я прошел к командиру эскадрона:

– Мои люди чрезвычайно устали, а ваши казаки уже несколько отдохнули. Однако ни тем ни другим нельзя одним доверить нести охрану. Часовые спят даже на посту.

– Но не все одновременно. Кто-нибудь один наполовину бодрствует; при этом он слышит и видит куда больше, чем наши ребята, даже когда они полностью бодрствуют. О подходе вашего вьючного каравана мне доложили куда раньше, чем вы приблизились. Господин майор вполне может положиться на казаков охраны и спокойно выспаться.

Я спал столь крепко, что даже не заметил подхода батальона, который прибыл часа через два после нас. Когда я проснулся, уже вовсю сияло солнце. Позавтракав, я направился к Лангензее, которого застал еще за завтраком. Вид у него, понятное дело, был далеко не блестящим. Его батальон подвергся очень сильному обстрелу врагом, а в ходе продвижении к форту ему пришлось еще не раз вступать в перестрелку с неприятелем. Однако благодаря этому сдерживающему сопротивлению колонна вьючных животных потерь не понесла. На звуки боя вышла и соединилась с батальоном также разведгруппа обер-лейтенанта Герда Мейера.

Эта разведгруппа после бивака на перевале продвинулась на шесть километров в глубь русской тыловой зоны, незамеченной выполнила порученное ей задание, однако на обратном пути была обнаружена неприятелем. Один из двух артиллеристов, которого сопровождал Герд Мейер, был так тяжело ранен, что не мог самостоятельно идти. Атлетического сложения обер-вахмистр понес раненого, взвалив его себе на спину. Остальные члены разведгруппы ружейно-автоматным огнем сдерживали подступающего противника до тех пор, пока обер-вахмистр с раненым на спине значительно не опередил их. Затем он двигался, постоянно меняя направление, вверх и вниз по склону, снова назад. В конце концов батальону пришлось еще раз обойти наступающих русских. Несмотря на все эти трудности и полученную под Изюмом все еще не залеченную рану, Герд Мейер после нескольких часов сна снова был в состоянии, которому только оставалось позавидовать. Как мне потом убежденно рассказывали участники этого предприятия, успехом разведки и последующего спасения они были обязаны прежде всего осмотрительности и хладнокровию Герда Мейера. Последний же все происшедшее считал само собой разумеющимся делом.

Когда я услышал обо всем происшедшем, я спросил Лангензее:

– Знали ли вы, что обратная дорога через форт I свободна от врага?

– После доклада моих казаков – знал.

– Тогда я мог бы следовать верхом напрямую к дивизии. Вам я здесь больше не нужен, а там я, скорее всего, получу новое задание.

Лангензее предложил мне лично доложить генералу или начальнику штаба о ходе наших действий здесь, что дало бы повод получить новое задание ему.

Радостным галопом гнали мы с моим адъютантом и двумя конюхами наших лошадей по залитому солнечным светом ущелью Цице.

– Мы ведем себя так, словно на прогулке в берлинском Тиргартене, – заметил мой адъютант, – и при этом каждое мгновение можем наткнуться на противника. Я нахожу все наше предприятие в высшей мере легкомысленным.

– Вся эта кампания более чем легкомысленное предприятие.

Когда я ровно в 14.00 входил в кабинет начальника штаба дивизии, он удивленно уставился на меня:

– Где вы были раньше? О вас уже спрашивали, но никто не знал, где вы обретаетесь.

– В ходе этого наступления мне нет применения в рамках дивизии. Однако Лангензее нужен для его вьючного каравана опытный в горах человек.

– Подобная идея пока еще никому в голову не приходила. Но это отличная мысль. И мы ее сейчас с вами обмозгуем. Где сейчас скрывается батальон? Мы пытались выяснить это по радио, но описанное место найти на карте так и не смогли.

– Это здесь, – показал я карандашом на карте, – мы были на этой седловине.

– Что, так высоко? И так далеко в тылу врага? Немудрено, что мы вас не могли найти. Но черт возьми! Если бы вы удержали это место, то Лангензее были бы обеспечены дубовые листья к Рыцарскому кресту. Надо же, и вы вышли оттуда и добрались сюда совершенно невредимыми.

– Такое уж наше везение.

– Расскажите мне подробнее. Но сначала займитесь этой сигарой.

Дымя сигарой, я подробно поведал о наших приключениях. Начальник штаба спросил:

– У вас большие потери?

– Нет, господин подполковник. На моей батарее пятеро пропавших без вести и один тяжелораненый. О потерях в батальоне я, к сожалению, не осведомлен. По-моему, они не очень значительны.

– Слава богу. Дивизия же понесла значительные потери, к которым надо добавить также потери Лангензее.

– Согласно моему боевому опыту, господин подполковник, предприятия, на которые противник рассчитывает, сопровождаются большими потерями. Но совершенно случайные предприятия, о которых никто даже не думает, потому что они слишком рискованные, удаются совсем неплохо.

– Совершенно верно. В противном случае ваша вторая батарея понесла бы тяжелые потери. Однако отлично, что вы снова здесь и можете смотреть за порядком. Вы и ваши люди уже пообедали?

– Никак нет, господин подполковник.

В соседней комнате на обеденном столе лежало меню полевой кухни. Оказалось, что к обычному рациону полагается по большому стакану чудесного кавказского вина. Это было нечто совершенно необычное для нашего спартанского штаба дивизии, где, как правило, выпивалось куда меньше, если, конечно, вообще было что-то.

Начальник штаба, полный, с розовым лицом, был хорош и в качестве радушного хозяина. Когда с ним разговаривал кто-нибудь, то всем своим существом ощущал доброжелательность, исходящую от этого офицера. В войсках его очень любили, поскольку он в любой обстановке и в любой компании, даже среди солдат, всегда мог найти верные слова. В ходе этой войны мне пришлось иметь дело только с любезными штабными офицерами. Они представляли собой совершенно другой тип в сравнении с поколением штабных офицеров времен Мольтке и Шлиффена. Офицеры штаба былых времен были автократичными и жесткими по отношению к самим себе и окружающим. В рядах армии они образовывали особое сообщество, весьма напоминающее орден иезуитов внутри католической церкви. Их окружал некий ореол избранной касты, который был обоснован ее эффективностью и образованием. В ходе Второй мировой войны эффективность офицеров Генерального штаба и штабных офицеров в войсках была, разумеется, ничуть не ниже, однако подобного ореола над ними уже не существовало. Это больше не соответствовало духу времени. Мы все были естественными, более традиционными, «более связанными с народом» и за это время слишком много перечувствовали и пережили, чтобы позволять себе сторониться людей.

Сражение за Оплепен

На следующее утро я в сопровождении обер-вахмистра Людвига делал доклад командиру своего егерского полка майору Нобису.

Командир полка завтракал с командиром нашего IV (тяжелого) артдивизиона и военным корреспондентом. Вся компания намеревалась прорваться одним ударом к Оплепену. Эта расположенная западнее перевала Тубы конусовидная гора господствовала не только над перевалом, но также частично и над низиной под ним. Оплепен не должен был попасть в руки русским, если мы намеревались удерживать основную линию обороны. В настоящее время там вел тяжелый оборонительный бой батальон Аббта со 2-м взводом моей 2-й батареи.

Я решил присоединиться к бойцам моей батареи. Сначала мы добрались на грузовике до позиции, которая перекрывала ущелье, ведущее к перевалу. Там мы побывали у обоих орудий 1-го взвода 2-й батареи, которые поодиночке были задействованы в различных ротах. Затем мы двинулись пешком. Это был долгий путь по извилистой лесной тропе, которая привела нас к седловине Оплепена. Весь этот отрезок пути длиной около пяти километров не был занят войсками. Лишь небольшой дозор из пяти солдат патрулировал путь в качестве прикрытия. Командир дозора, юный лейтенант, с горечью пожаловался, что данное ему боевое задание невыполнимо. Нобис возразил:

– Вы должны исполнять то, что в ваших силах. Выделить вам большее количество людей совершенно невозможно. Но лучше такое прикрытие, чем вообще никакого.

На половине склона мы встретили 2-й взвод с навьюченными на мулах орудиями.

– Куда следуете? – спросил я обер-вахмистра, командующего сейчас взводом.

– Капитан Аббт приказал нам дальше в тылу оборудовать позицию, которая возьмет на себя прикрытие отхода. Он вскоре отойдет с занимаемых им сейчас позиций и иначе не сможет эвакуировать орудия. Я должен оборудовать позиции за лесным завалом. Там у нас будет хороший сектор для обстрела в ближнем бою.

– Вас понял. Какие потери во взводе?

– Двадцать три человека убитыми и ранеными.

– Да, это еще пока переносимо.

– Батарея уже направила нам пополнение. Ситуация в батальоне еще хуже. Русские нас совсем задавили. Могу я просить господина майора сообщить лейтенанту Цейтлеру, что мы вышли на указанную позицию? Она находится как раз перед батальоном. Скоро сюда проложат телефонную линию. Но вполне может быть так, что ее вскоре перережут или перебьют осколком. Тогда ее снова придется латать. На радиосвязь здесь нет никакой надежды.

Тем временем военный корреспондент, которого сопровождал кинооператор с кинокамерой, захотел было сделать несколько кадров наступающего взвода на марше. Майор Нобис высказал мнение, что эти кадры окажутся мало пригодными для Die Deutsche Wochenschau[15], поскольку на них будут видны убитые солдаты, лежащие поперек тоже убитых вьючных животных: голова и руки по одну сторону, а ноги по другую.

– Да на студии так и так вырежут все, что их не устроит, – махнул рукой военный корреспондент.

Как мне рассказали позднее вернувшиеся из отпуска наши солдаты, этот фильм, соответственно «обработанный», был показан в полевой кинохронике. Комментарий к нему гласил: «Германская горнопулеметная рота в наступлении на Кавказе». Это далеко не полностью соответствовало происходящему на экране, поскольку там было показано отступление горной артиллерии, но то, что это были немцы и именно на Кавказе, истине соответствовало.

Когда мы приблизились к полю боя, наш путь оказался под огнем русской артиллерии. К нам приблизились измотанные солдаты в пропитанных кровью мундирах. Двое легкораненых поддерживали под руки бледного как смерть старшего егеря. Майор Нобис протянул ему обе руки:

– Вы всегда были отличным солдатом. Выздоравливайте и передавайте привет родине.

Старший егерь попытался принять стойку «смирно». Гордая улыбка скользнула по его усталому лицу. Затем он снова обвис на поддерживавших его руках солдат.

– Ему уже не придется передать привет родине, – заметил обер-вахмистр Людвиг, когда мы двинулись дальше.

Мы побывали на перевязочном пункте батальона. Судя по звукам боя, неприятель должен был быть совсем недалеко отсюда. В плоской низине, где скрещивались две дороги, на увядшей листве лежали в ряд тяжелораненые, которых доставили сюда врач и санитары. Первый из увиденных нами раненых лежал прямо на животе и тяжело хрипел. На его обнаженной спине зияла кровоточащая рана размером с кулак.

– Здесь лежат, – начал свой рассказ врач, – только очень тяжелые раненые. Русские ведут огонь фугасными снарядами. Эти раненые, безусловно, нетранспортабельны. Но мы все же попытаемся их эвакуировать. Левый фланг русских расположен столь же недалеко отсюда, как и наш собственный правый фланг. Я уже затребовал носильщиков. Надеюсь, они все же прибудут и еще смогут эвакуировать самых тяжелых.

На правом фланге русских мы добрались до нашего батальона, который вповалку лежал на округлой, поросшей лесом вершине. На небольшом свободном пространстве посередине стоял в одиночестве капитан Аббт с выражением лица человека, который вряд ли рассчитывает на спасение, но готов пасть на своем посту.

– Что здесь происходит? И где ваш штаб? – довольно резко спросил его майор Нобис.

Аббт раздраженно переспросил:

– Мой штаб? У меня остался только один посыльный, да и тот удерживает сейчас левую роту на правом фланге, потому что русские пытаются там перекрыть нам пути к отходу.

Нобис хотел что-то возразить ему. Но ему не удалось этого сделать. После залпа русской артиллерии неожиданно разверзся сущий ад. Беглый огонь из минометов заставил нас броситься на землю. Не переставали рваться тяжелые снаряды русских орудий. Они падали так близко от нас, что я даже подумал, будто русские уже прорвали нашу оборону и находятся в нашем расположении. Затем я сообразил, что не слышу никаких выстрелов, лишь осколки тяжелых снарядов сбивают ветви деревьев над нами. Нобис и Аббт поспешили на правый фланг, где нашим позициям угрожала основная опасность. Мы, оставшиеся, снова были вынуждены броситься на землю. Совсем рядом со мной залег Людвиг.

– Думаю, нам лучше теперь снова встать, – крикнул он мне в ухо. – При минометном обстреле осколки мины разлетаются у земли. Если мы продолжим лежать, то заработаем по нескольку дырок. Если мы встанем, то, может быть, нам зацепит только ноги. Огонь пехоты не столь опасен. Пули пролетают слишком высоко.

Мы поднялись с земли. Людвиг оказался прав. Между русскими и нами находился несколько выпуклый косогор. К тому же мы оказались в мертвом пространстве траектории полета пуль, выпущенных из их винтовок. Они непрерывно посвистывали над нашими головами, но задеть нас не могли.

Итак, мы стояли в ожидании чего-то решительного, что теперь должно было произойти. Со стороны неприятеля ничего не было заметно. Растительность была столь густа, что мы могли видеть только наш пулемет, который непрерывно вел огонь по врагу. Военный корреспондент передернул затвор своего автомата и выпустил очередь в направлении неприятеля.

– Это только напрасный расход боеприпасов! – крикнул я ему. – Лучше поберегите их для ближнего боя. Тогда мы сможем продать жизнь как можно дороже.

Мы все думали, что приближаются наши последние часы. Обыкновенно в каждой критической ситуации у меня сохранялось чувство, будто еще как-нибудь удастся выкрутиться. Но в эти полчаса у Оплепена я уже попрощался с жизнью. Это удивительное состояние. Природный страх смерти куда-то исчезает. Остается лишь одна меланхолическая мысль: жизнь была прожита неплохо, а прощание с ней окажется тяжелее. В сознании проносились воспоминания и нереализованные желания. Когда я вытащил из кобуры свой старый испытанный «парабеллум» и для большей готовности положил в карман брюк две пистолетные обоймы, я снова испытал чувство, что этот пистолет мне предстоит использовать в бою в последний раз. Такое чувство я уже испытывал осенью 1917 года в Албании, когда мы готовились сразиться с французским батальоном из Тонкина (Северный Вьетнам во французском тогда Индокитае. – Ред.). Однако в то время наше положение было не таким определенным. И в последний момент нас выручила своим ударом болгарская резервная рота. Но на этот раз надеяться было не на что: нигде поблизости не было никаких резервов, которые могли бы прийти нам на помощь.

– Ура! Ура! Ура! – раздался победный клич.

– Теперь они уже совсем близко. Приготовиться! – скомандовал я и снял свой пистолет с предохранителя.

– Погодите, господин майор! – Рядом со мной вырос крупный артиллерийский офицер. Это был лейтенант Цейтлер, командир 2-го взвода. – Все происходит именно так с самого рассвета, сначала беглый огонь, затем крики «ура!». Но они не идут в атаку. Они делают все это только для того, чтобы потрепать нам нервы. У них просто нет необходимости атаковать нас. Еще два таких огневых налета, и от батальона так и так почти ничего не останется.

Атаки и в самом деле не последовало. Артиллерийский огонь стал постепенно затихать.

– Хочу предложить, – сказал Цейтлер, – перейти всем на мою позицию. Там чертовски необходима артиллерийская поддержка. Мои орудия – единственные, которые могут вести ближний фланговый огонь по русским, не угрожая нашим собственным войскам. Надеюсь, что они и на новых позициях будут готовы к открытию огня.

– Отличная идея. Что ж, ведите нас!

Мы двинулись вперед, перевалив через уходящий влево горный гребень. Рядом со мной шагал военный обозреватель:

– Мой чертов кинооператор куда-то пропал. Когда русские закричали «ура!», он прыгнул со всем своим хозяйством куда-то в кусты. Он определенно перебежал к русским.

– Вряд ли его можно считать намеренным перебежчиком. Скорее всего, он просто потерял голову.

– Да, я тоже в этом не вполне уверен, поскольку он не захватил с собой сумку с моим фильмом. Если бы я решил сбежать, то обязательно сначала прихватил бы фильм.

– Что ж, тогда был бы неплохой сюжет в русском фронтовом обозрении.

У нас на пути оказалась группа из пяти егерей, совсем мальчишек, явно последнего призыва. На лицах у них был написан ничем не прикрытый страх.

– Господин майор, нам можно отсюда убраться?

– Ваше задание?

– Мы должны здесь прикрывать фланг. Но мы, пятеро, не сможем ничего сделать, когда русские пойдут в атаку.

– Пять человек могут очень много сделать, когда неприятель станет перебираться через этот скальный обрыв. Когда они станут наступать, ведите по ним огонь и забросайте гранатами. А если их будет слишком много, удерживайте их до последнего. Я не могу освободить вас от выполнения вашего задания. Но если вы увидите, что батальон собирается отходить, то вместе с ним отходите и вы.

– Это будет слишком поздно. Тогда мы уже не сможем пробиться.

– Напрямую и не пробьетесь, – бросил Цейтлер и описал им обходной путь для отхода.

Там, где должен был находиться наблюдательный пункт, никого больше не было. Однако телефонная связь была туда протянута.

– Они отсюда смылись, – сказал Цейтлер.

– В таком случае следуем обратно к батальону! – предложил я командиру 4-го дивизиона, который присоединился к нам.

– Что еще мы должны там сделать? – ответит тот. – Там находятся Нобис и Аббт, два командира разбитого батальона. Нам надо прежде всего думать о порученном нам артиллерийском задании. Кроме того, Нобис такой человек, который до сих пор всегда принимал верные решения. Он увидит, что Оплепен больше удерживать невозможно. Он организует внезапный прорыв, а мы появимся, возможно, слишком поздно и попадем прямо в лапы русских.

В то же мгновение со стороны батальона мы услышали громкий боевой клич.

– Похоже, – заметил Людвиг, – они уже пошли на прорыв.

– Итак, – подвел итог командир 4-го дивизиона, – все варианты исчерпаны. Нам остается только возвращаться домой.

– Проведите нас обходным путем, – приказал я лейтенанту.

Пересекая лес по диагонали, мы отыскали путь, которым пришли сюда.

– Здесь проходит проводная связь к новому наблюдательному пункту, – сказал Цейтлер. – И я слышу артиллерийский огонь. По телефонному проводу я смогу выйти к наблюдательному пункту.

– Смотрите не попадите в руки к русским!

– Ну, я все же не новичок!

Мы добрались до огневой позиции. Оба орудия время от времени стреляли, выбрасывая на врага содержимое своих стволов. Справа и слева от них были установлены готовые к открытию огня станковые пулеметы. Здесь все было в полном порядке. Мы направились дальше к полевому телефону, где нас ждал наш вездеход. Там мы встретили майора Нобиса. Еще издалека было слышно, как он кричал:

– Связь с господином генералом!

Увидев нас, он объяснил свои действия:

– Слава богу, что вы здесь. Мы уже собирались докладывать о вас как о пропавших без вести.

С этими словами он подошел к полевому телефонному аппарату. Я слушал его доклад, стоя рядом.

– Здесь майор Нобис. Господин генерал, я вынужден оставить Оплепен. Я был здесь наверху вместе с двумя майорами артиллерии. Мы участвовали в таком бою, который мне редко когда удавалось пережить. Батальон понес тяжелые потери. Я даже думал, что нам отсюда не удастся выбраться, поскольку русские отрезали нам обратный путь. Но к нам подошла по собственной инициативе одна рота, и я пробился назад вместе с ней и остатком батальона. У меня прострелен в двух местах мундир.

– Вы эвакуировали раненых? – спросил генерал.

– К сожалению, нет, нам пришлось их оставить.

– Печально. А где сейчас батальон?

– Вместе с горноартиллерийским взводом, на позиции сбора. Я отдал приказ всем подразделениям следовать туда. Оттуда я поведу всех на основную линию обороны.

– Нам придется отойти назад со всей линией обороны. Я сейчас же выезжаю к вам. Ожидайте меня на вашем КП.

Нобис положил телефонную трубку.

– Хайн, в вашем вездеходе найдется что-нибудь выпить? – спросил я.

– Само собой разумеется. Для подобных случаев я держу свой особый резерв. – С этими словами он протянул мне фляжку с содержимым желтого цвета. – Яичный ликер из водки, по нашему семейному рецепту, собственное производство. Сейчас найду где-нибудь четыре кружки.

– Пять, вы должны отведать собственного напитка.

– Так точно, господин майор.

Несмотря на вкуснейший ликер, настроение у всех нас было подавленное.

– Это означает конец нашей экспедиции на перевал Тубы, – задумчиво протянул мой коллега из 4-го дивизиона.

– И в первый раз мы не смогли спасти раненых, – сказал Людвиг.

Только военный корреспондент не мог сдержать своей радости по поводу того, что ему удалось спасти свою шкуру, что мне приходилось уже ранее наблюдать при других обстоятельствах. После каждого глотка он не уставал повторять:

– Подумать только, что мы сделали сегодня для наших солдат!

– Так оставайтесь у нас, – наконец предложил я ему, – тогда вам еще не раз выпадет случай сделать нечто подобное.

Согласия почему-то не последовало.

Малярия

Перегруппировка в направлении Туапсе

В течение наступившей ночи мы оторвались от неприятеля и отошли подальше от гор. Егеря быстро возвели на холмистом предгорье целый ряд полевых укреплений. Артиллерийские батареи заняли позиции, расположенные далеко друг от друга, в долине Пшиша. За многочисленными группами деревьев и кустарников мы нашли укрытия от наблюдения со стороны противника. Разумеется, существовали и открытые пространства, сквозь которые хорошо просматривались горы, в особенности Оплепен. Поэтому мы расположили батареи так далеко друг от друга, чтобы врагу невозможно было достать их минометным огнем. Русские лишь следовали за нами на значительном расстоянии и не выказывали никаких намерений атаковать. Так что вся боевая активность обеих сторон ограничилась время от времени беспокоящим огнем артиллерии. Тылы наших частей располагались в Майкопе, где также находились и службы снабжения. Туда же мы со времени начала боевых действий в горах и отправили все, что сковывало нашу мобильность: тракторы и привезенные из Пскова повозки, которые поначалу использовали для облегчения вьючных животных. Теперь мы обходились тем, что могли перевозить только на вьючных седлах и переносить в собственных рюкзаках. Это было только самое необходимое, да еще продукты и боеприпасы на пару дней. Поэтому каждый раз мы со страстным желанием ожидали появление грузовика со снабжением. Причем не столько потому, что он доставлял положенный рацион и боеприпасы, сколько потому, что там же были и товары, которые можно было приобрести за наличный расчет, но прежде всего – почта. Чтобы необходимым образом организовать снабжение из Майкопа и сопровождать обоз, я отправил туда в командировку обер-лейтенанта Лампарта. Теперь он лично прибыл вместе со всем необходимым и приветствовал нас, как всегда улыбаясь:

– Я слышал от наших раненых, которые прибывают в Майкоп, что здесь предстоит довольно жаркое дело. Поэтому я и решил вернуться, чтобы поработать вместе с моими товарищами. Да и захватил сюда все, что было под руками.

И он состроил лицо Деда Мороза, который вот-вот развяжет мешок перед хорошими, послушными детьми.

– И что же это такое? Давай уж, хвастайся!

– Свежие помидоры, фрукты, шоколад, табак, сигареты, водка и отличный ликер – короче, все, что мне удалось достать в нашем военторге или свободно купить на рынке. Мы со снабженцами на этот раз решили отказаться от нашей квоты на товары в военторге. Господин майор не должен больше бесплатно командировать к снабженцам фронтовых солдат.

– Отлично придумано, – ответил я. – За это вы, несомненно, заслужили тыловой крест Pour-le-mérite[16] (так мы называли Крест за боевые заслуги I класса).

– Вы один из самых больших альтруистов, которых я знаю, – заметил на это Нитман.

– Мне думается, – сказал Лампарт, – дивизия здесь задержится ненадолго. Что-то уже приходит в движение. Во время поездки из Майкопа я все время натыкался на войска на марше. Двигались куда-то в северо-западном направлении. Я предполагаю, вскоре объединенные силы двинутся на Туапсе.

– Наконец-то! Это уже давно следовало сделать.

Был чудесный радостный вечер. Рано утром Лампарт опять уехал по своим делам. Вскоре после этого у нас раздался телефонный звонок из Майкопа. Ефрейтор из финансового отдела сообщил мне, что господин начальник финансового отдела (старший казначей) внезапно встал и покинул свое место. Он вышел из своей квартиры в рубашке и кальсонах, а после этого бесследно исчез. Уже несколько дней он производил впечатление несколько неадекватного человека. Мы уже стали подозревать самое худшее, когда под вечер снова позвонил все тот же ефрейтор:

– Господин начальник финансового отдела нашелся.

Его удалось разыскать в городе и тут же водворить в лазарет, откуда он должен был быть немедленно эвакуирован в Германию. Этот инцидент живо обсуждался в полку. Суть его состояла в том, что этот уже не очень молодой и довольно полный мужчина, который провел всю свою жизнь за письменным столом, работал куда больше и усерднее, чем позволяли его телесные и душевные силы. Должность начальника финансового отдела в ходе маневренной войны представляет собой далеко не синекуру, особенно в стране с плохим питанием и условиями проживания. Этому человеку приходилось постоянно бывать в различных местах выдачи снаряжения и продовольствия, которые требовались действующим войскам; кроме того, он всегда должен был знать наличие предметов снабжения своего подразделения, которое постоянно меняло свое расположение и порой его довольно трудно было отыскать. Помимо этого, он был ответствен за все расчеты в дивизионе.

Еще несколько дней мы оставались на наших позициях. Совершенно очевидно, что дивизия, задействованная слева, должна была сменить нас на этом участке фронта. Зная это, мы использовали несколько относительно свободных дней, чтобы как следует подружиться.

Обер-вахмистр Людвиг стал первым, кто однажды вечером слег в свою палатку с высокой температурой. За ним последовали еще несколько солдат. Затем пришла очередь моего адъютанта. Столь быстрое распространение малярии мне уже приходилось видеть во время Первой мировой войны. Тогда – летом 1916 года – из-за этой эпидемии нам едва удалось вовремя эвакуировать всех больных. Поэтому теперь голова моя была полна забот. Я не знал, что за это время медицина в борьбе с малярией добилась значительного прогресса. В Первую мировую войну нам приходилось глотать хинин. Но теперь в номенклатуре лекарств против малярии появились гораздо более действенные средства, был даже разработан лазаретный курс по борьбе с нею. Нитман поэтому постоянно занимался эвакуацией заболевших. Но мой адъютант и Людвиг категорически отказались покинуть войска.

Затем пришел приказ о выступлении. Наш отход через расположение одной из дивизий СС должен был быть осуществлен в течение ночи. Потом мы самостоятельно должны были до наступления рассвета найти место нашего первого бивака. Отвод батарей был расписан мне по времени с определенными интервалами и обеспечением постоянной готовности к открытию огня. Поэтому о скрытном передвижении подразделений не могло быть и речи. Мой штаб двигался вместе с одной из батарей. Грузовик я предоставил для перевозки больных малярией.

– А где будет господин майор? – спросил обер-лейтенант Герд Мейер.

– Я намерен соединять приятное с полезным и курсировать между вами и Нитманом. Мы подождем до той поры, когда взойдет луна. А до этого времени – последний отдых перед переходом.

Двинувшись в путь верхом, мы углубились в лес и миновали длинную маршевую колонну, которую образовали наши части. Потом двигались по залитому светом луны холмистому ландшафту. Лишь отдельные группы деревьев и пятна кустарников тонули в серебряном свете. Это была запомнившаяся мне поездка. Нитман и Мейер были «интеллектуалами» моего подразделения, но в корне различались характерами: Нитман был идеалистом чистейшей воды, приверженцем искусства; Мейер же, напротив, обладал импульсивным темпераментом и склонностью к сарказму, благодаря чему он часто занимал позицию, противоположную мнению нашего врача.

Длинными ночами, когда мы ехали верхом на наших лошадях, то вели долгие непрерывные разговоры. Обычно они все время вращались либо вокруг войны, либо вокруг политики. Прямо на ходу мы, уходя от жестокой действительности, переключались на другие темы, на фантастический мир идиллии. Мы разговаривали об Италии, о прекрасных женщинах, о различных стилях архитектуры и о живописи. В области истории искусств Нитман настолько превосходил нас, что я его в конце концов спросил:

– Но почему вы не стали изучать историю искусств? Это вполне могло бы стать вашей профессией.

– Даже не знаю. Во всяком случае, я в еще большей степени чувствую себя врачом.

– Но почему вы стали изучать юриспруденцию? – спросил я Мейера.

– Потому что я никогда не чувствовал к ней склонности, потому что я вообще не чувствовал склонности к изучению чего-либо, а также потому, что для юриспруденции не требуется склонности, но нужно только понимание.

– И в какой области вы будете потом специализироваться?

– Так далеко мои планы не простираются. Я вообще не рассчитываю пережить эту войну.

– Откуда такой пессимизм?

– Потому что я понимаю, что настоящая война сейчас только начинается. И перевал Тубы был только самым легким вариантом, предтечей настоящего сражения. Тот, кому будет дано пережить его, станет обладателем совершенно особой удачи. Но к таким везунчикам меня больше не причислят.

– Мейер, я провоевал всю Первую мировую войну, всегда верил в свою счастливую звезду, и эта вера меня не подвела. Мне приходилось драться вместе с ребятами, которые твердо верили, что они должны пасть в бою, и они так и погибли однажды с этой верой. Возможно, наша вера определяет нашу судьбу.

– Или судьба определяет нашу веру.

– Против печальных мыслей, – вмешался Нитман, – лучше всего действует здоровый моцион. Поэтому я предлагаю гонки рысью.

– Итак, рысью – вперед!

На следующий день я собрал все свои подразделения для продолжения марша. Мы достигли района Нефтегорска в месте разработки нефтяных месторождений, протяженном населенном пространстве, покрытом возвышавшимися далеко друг от друга скалами. Посреди этой населенной местности мы устроили огневые позиции и оборудовали для себя жилье. Из-за неясности обстановки мы расположили орудия таким образом, чтобы можно было вести круговой обстрел. На следующее утро мы снова обошли все позиции и жилые помещения. В темном чулане на груде старых мешков и рваных одеял лежали мой адъютант и обер-вахмистр Людвиг с крупными каплями пота на лице и остекленевшими глазами. Воздух в этом помещении был невыносимо жарким и таким спертым, что нам едва не стало плохо. Но когда я открыл было дверь, чтобы проветрить помещение, оба больных в один голос простонали: «Закройте дверь! Мы замерзаем». Нитман, сопровождавший меня, тут же поставил им градусники. У каждого из больных температура оказалась более сорока градусов. Нитман тут же принял решение эвакуировать их на главный перевязочный пункт. Возражений на это не последовало.

Дивизионный медицинский пункт

Мы с Нитманом и Гердом Мейером, который взял на себя исполнение обязанностей адъютанта, устроили наших больных в одном дружественном доме; в саду этого дома фрукты буквально сами лезли в рот. Однако уже на второй вечер у меня температура тоже подскочила до 39,7 «С, всю ночь я не мог заснуть – в голову лезли самые фантастические мысли, а через два дня я был эвакуирован на главный перевязочный пункт.

Дивизионный медицинский пункт! Под этими словами я всегда представлял себе нечто приспособленное и оборудованное на скорую руку, причем всегда переполненное страждущими. Надо признаться, я был приятно разочарован. Медицинский пункт был оборудован в здании дома отдыха, просторном, снабженном всеми необходимыми современными устройствами, возведенном в соответствии со строительными нормативами советского государства, который возвышался, разительно контрастируя, над бедными жилищами простого населения. Палаты в доме отдыха были очень просторными, хорошо проветриваемыми, и в каждой находилось лишь немного больничных коек. Сквозь большие окна можно было любоваться видом на чудесной красоты горный ландшафт. В этой местности военные действия велись без особого ожесточения, поэтому имелось относительно незначительное число раненых. Основную часть пациентов составляли больные. Основными эпидемиями, от которых страдали германские войска в России, были прежде всего сыпной тиф, паратиф, дизентерия (из-за несоблюдения гигиены; что характерно для всех западноевропейцев – от дизентерии Наполеон, двигаясь к Москве в 1812 г., потерял больше, чем в боях. – Ред.), волынская лихорадка, особый вид желтухи (также от нечистоплотности. – Ред.) и в южных районах – малярия. Диагнозы походили один на другой. Во многих случаях болезнь оставалась нераспознанной. Я, разумеется, ни в коем случае не врач, но на основании своего опыта на южных театрах боевых действий обеих мировых войн совершенно убежден, что существуют местные инфекционные заболевания, против которых лекарства, действующие на аналогичные широко распространенные заболевания, абсолютно эффективны, но эти заболевания, с которыми наши врачи частично уже сталкивались, куда опаснее, чем в Южной Европе.

Когда дежурный врач спросил меня, почему я хочу быть госпитализирован, я ответил:

– Я подхватил малярию.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я с этой болезнью уже сражался шесть лет своей жизни. И все ее симптомы мне отлично известны.

– Тогда просветите меня. И мы тогда не будем брать вашу кровь на анализ, но сразу начнем с внутривенных вливаний атебрина.

В соседней палате лежали мой адъютант и Людвиг. Спустя несколько дней к нам присоединился и Нитман, однако не с малярией, а с желтухой, сопровождавшейся высокой температурой.

При лечении малярии курс инъекций атебрина творит чудеса. В течение одной недели мы получали три раза в день инъекции этого лекарства, в результате чего периодически повышавшаяся до больших значений температура спала. Она осталась лишь незначительно повышенной и сопровождалась изрядным чувством слабости. Курс инъекций был продолжен приемом таблеток, и врач выразил уверенность, что в течение двух-трех недель мы войдем в строй. Однако из-за начавшегося сражения и, как следствие, массированного поступления раненых мы были эвакуированы в Майкоп. Там санитарный грузовик возил нас от одного лазарета к другому, но все были переполнены тяжелоранеными после боев за различные перевалы. Поэтому мы вчетвером в конце концов решили добраться до наших тыловых служб. Там удалось найти более-менее приличную комнату, в которой имелись стол и стулья. Этого нам было вполне достаточно, и Нитман, сам еще больной, стал нашим общим врачом.

В Майкопе

Однажды утром ко мне с докладом прибыл преемник нашего начальника финансового отдела (старшего казначея). Этот человек получил подготовку на каких-то ускоренных курсах с соответствующим, ничего не говорящим титулом. Тем не менее мы обращались к нему из уважения к занимаемой им должности как «господин начальник финансового отдела». Он сразу же принялся посвящать меня в свои обстоятельства:

– Я – старый боец[17].

Я постарался прикинуться глупцом:

– И где вам приходилось сражаться?

– Но, господин майор! – В голосе его звучали безграничное удивление относительно такого возмутительного незнания и в то же время оттенок укоризны. – Старый боец партии!

– Ах вот как! Но здесь это никого не интересует. Здесь прежде всего речь идет о том, могу ли я положиться на вас в обеспечении снабжения.

– Разумеется, но в ноябре я должен получить отпуск в связи с партийным съездом.

– Отпуск? Должны получить? Боюсь, вы что-то перепутали. Сейчас вы на фронте, где речь идет о том, быть или не быть, а не на партийном съезде, где перетирают старую солому. Если уж вы старый боец, у вас еще есть время научиться сражаться. Мои солдаты в среднем уже двадцать месяцев не получали отпусков, а если и получают, то не больше четырех недель. Так что об отпуске не может быть и речи.

Он попробовал зайти с другой стороны:

– У меня в Мюнхене хорошие отношения с торговцами табаком. Если бы я получил отпуск, то смог бы использовать его еще и для того, чтобы разжиться сигаретами.

– Это звучит более разумно. Сколько вы могли бы там раздобыть?

– Думаю, пятьсот!

– Что? Пятьсот пачек?

– Нет, о таком нельзя даже мечтать. Но пятьсот штук.

– Итого по одной сигарете на каждого солдата дивизиона. И для этого я должен отправить вас в отпуск. Господи! Ни слова больше! Однако начиная с сегодняшнего дня предоставляйте мне письменный отчет за каждые две недели обо всей вашей деятельности, когда я снова буду здоров.

Людвиг несколько раз посетил лазарет, чтобы найти там вновь поступивших раненых из нашего дивизиона. Их было много, однако еще больше егерей из нашего полка. Среди них был один, получивший ранение из-за близкого разрыва снаряда нашей собственной артиллерии. Озлобление из-за подобного ранения было бы с его стороны вполне понятно. Но этот человек не переставал повторять: «Это не позволило врагу продвинуться вперед. Не смейте упрекать нашу артиллерию! Наша артиллерия! (В оригинале слово из армейского жаргона – Ari. – Ред.) Как она стреляла! Просто душа радовалась! Иванам при этом здорово досталось. Без нашей артиллерии мы бы вообще ничего не могли здесь сделать».

Какая разница с Первой мировой войной, когда каждый близкий разрыв снаряда давал повод пехоте обрушить кучу обвинений в адрес артиллеристов! Ныне все было по-другому. Доверие пехоты к артиллеристам было безграничным, а взаимоотношения – превосходными. Я объяснял это тем, что образование пехотинцев было теперь куда более высоким, и они гораздо лучше понимали, что можно требовать от артиллеристов, а чего нет. Я сам должен был много раз говорить на этой войне с пехотинцами на эту тему. Пехотинцу теперь было совершенно ясно, что, когда он лежит недалеко от врага, можно ожидать недолета при огне собственной артиллерии, иначе вообще надо отказаться от артиллерийской поддержки пехоты. По большей части пехота выбирала первый вариант.

Из сообщений раненых мы получили информацию, что они опять упорно и с большими потерями, но без всякого видимого успеха вели особо ожесточенные бои за гору Гейман (1060 м). Это не давало нам покоя. Мы еще испытывали комплекс неполноценности из-за того, что пребываем в лазарете не из-за ранения, а по причине болезни. И хотя довольно часто мы чувствовали себя в самом деле больными, но продолжали утверждать, что совершенно здоровы. Когда в тыловые части вернулся наш старый грузовик, а подразделение получило новый «Фольксваген», мы все решили покинуть наш импровизированный лазарет. Я решил двигаться впереди на грузовике, сопровождаемый своим адъютантом. Людвиг должен был оставаться в Майкопе и в зависимости от развития событий руководить тыловым обеспечением, тогда как Лампарт давно уже снова был на фронте. Нитман же, все еще бледный, с желтизной после болезни, должен был быть переведен в войсковой лазарет Таганрога и оттуда уйти в давно заслуженный им отпуск.

6 октября мы отправились в путь. В течение ночи нам удалось добраться до долины, в которую выходили все опушки леса с войсковыми лагерями. Здесь была своеобразная перевалочная база, где перевозимые грузы перегружались с транспортных средств на вьючные караваны. Здесь мы встретили наконец Хайна с новым «Фольксвагеном». Он сказал:

– Мы сможем добраться лишь до КП артиллерийского полка.

Я представил себе круто поднимающуюся лесную дорогу, по которой могли ходить лишь вьючные караваны.

– Вы сможете забраться туда наверх с грузовиком?

– Смогу, господин майор. Вернее, сможет «Фольксваген». Я это проделывал уже много раз.

Мы сели в грузовик. Хайн показывал чудеса управления автомобилем, поднимаясь наверх по нависающей над бездной колее, крутясь между деревьями и вьючными мулами.

– К дьяволу, – наконец не выдержал я. – Вы хотите нас подготовить к дороге в ад?

– Никак нет, господин майор. Не единожды крутился тут, однако ни с кем не столкнулся. Все же лучше распорядиться нашими жизнями более разумным образом.

Гора мертвых

На Звездной горе

В глубоком блиндаже на гребне горной гряды я сидел вместе с командиром артиллерийского полка за расстеленной на столе картой.

– В течение двух последних недель мы вели здесь тяжелые бои, заняв не так уж много территории. Но теперь намечается нечто другое. Вы появились очень вовремя. Посмотрите сюда… – С этими словами он показал мне на карту. – Мы находимся вот в этой точке длинной горной гряды, которая тянется на северо-запад вплоть до правого берега реки Пшиш. Там также проходит шоссе Майкоп – Туапсе. Но там засели русские. Теперь можно будет фронтальным ударом осуществить наступление по шоссе с двух сторон и одновременно охватом справа и слева через горы окружить противника. Левую группу поведет майор Нобис. Она состоит из остатков его полка, который понес тяжелые потери, из разведывательного батальона и других небольших подразделений. Ваши части тоже задействованы и, как обычно, оперативно подчинены Нобису. Остальная часть нашего полка и подразделения полевой артиллерии будут оказывать помощь Нобису. Для них там найдется вполне достаточно работы. Во всех случаях держите хорошую связь с нами. Ударная группа Нобиса сейчас сосредоточена вот здесь, на последней округлой вершине этой гряды, почти непосредственно рядом с Пшишем. Вам остается только подняться вверх по этой тропе, и вы тут же должны наткнуться на Нобиса.

– Там можно проехать верхом?

– Вполне. Просто отлично, что у вас с собой верховые лошади, они, во всяком случае, передвигаются быстрее, чем пехота маршем. Но сегодня вам уже поздно выступать. Совсем скоро стемнеет. Вам лучше стать лагерем в долине и переночевать там под присмотром полкового ветеринара. Рано утром выступайте в поход, и, когда будете миновать меня, мы еще с вами перемолвимся. Ну что, по глоточку водки?

– С удовольствием!

– На здоровье!

– На здоровье, господин полковник!

Мы совершили освежающую верховую прогулку по поросшему лесом гребню горной гряды. Лучи солнца пробивались сквозь густую листву, было так жарко, как в разгар лета в Германии. Дорога представляла собой всего лишь узкую тропу для вьючных животных, так что мы были вынуждены двигаться гуськом, в затылок друг другу, не заморачиваясь соображениями служебного положения или воинского звания: впереди я, затем мой адъютант, потом оба наших вестовых. Ближе к полудню нас неожиданно окликнули сзади. В этот момент мы уже проезжали где-то рядом с огневой позицией нашей 2-й батареи, но не видели ее.

– Черт возьми, вот это маскировка! Здесь есть чему поучиться.

Маскировка была моим любимым занятием, с которым я никак не мог вдоволь наиграться. Германский солдат в этом отношении чрезвычайно небрежен, но только до тех пор, пока не оценит ее необходимость, понеся изрядный урон. Вплоть до этого он неизменно посмеивается, во всяком случае внутренне, предпринимая «трусливые» меры предосторожности, приказанные ему, отрывая глубокие окопы, оборудуя прочные блиндажи, да еще при этом тщательно их маскируя – излишние старания! Русские в этом отношении совершенно другие. Их всегда отлично оборудованные позиции в большинстве случаев крайне трудно было обнаружить, к тому же русские избегали всякого излишнего движения, которое позволило бы их увидеть.

Командир батареи предложил нам пообедать с ними. Я спросил:

– Батарея совершенно изолирована, без какого-либо прикрытия?

– В нескольких сотнях метров впереди первая батарея. Но далее на расстоянии трех километров ничего нет, вплоть до Звездной горы.

– Дайте карту. Где расположена эта Звездная гора и кто там ее занимает?

– Вот здесь, последняя выделяющаяся вершина этой гряды. Назвали ее так потому, что от нее звездообразно расходятся другие горные гряды. Там занимает позицию майор Нобис с небольшой частью своей ударной группы. Там также расположены штаб нашего дивизиона и НП батареи. Эта горная гряда тянется к северу и через две небольшие куполообразные вершины выходит к Пшишу. На ближайшем к нам куполе расположен батальон Брауна, на более северном – разведывательное подразделение. И батальон, и разведчики усилены другими подразделениями егерского полка. Самое слабое из трех подразделений занимает Звездную гору, оно же левое. Но именно их взяли на мушку русские. Если оно падет, то два остальных будут отрезаны. Русские уже захватили западный отрог Звездной горы, почти такой же высокий, как и сама Звездная гора. Оттуда они могут наступать по этому короткому горному гребню, похожему на весы. Это всего около трехсот метров до нашей позиции. Мы, однако, можем с наших позиций вести по этому месту фланкирующий огонь.

– А если русским придет в голову нанести удар по нашим позициям?

– Нет, они даже не предполагают, насколько мы здесь слабы. Мы не подпускаем их разведку, постоянно держим на подходах наши дозоры, которые они видят. Отрезок между первой батареей и Звездной горой, разумеется, очень неспокоен. Неизвестно, есть ли там боевое охранение. Я считаю, надо быть предельно осторожным.

Когда мы миновали расположение 1-й батареи, дорога стала очень неудобной. Довольно широкая тропа превратились в узкую тропку, которую то и дело преграждали скальные выступы. Мы сошли на землю и повели лошадей на поводу. В одном светлом, просматривающемся неприятелем месте нас догнал караван с ранеными. Их сопровождали германские санитары, а носильщиками были русские «хиви». Каждые два человека из их числа несли на плечах тонкий ствол дерева; между двумя такими стволами была закреплена плащ-палатка, на которой лежал раненый. Одна русская батарея опознала караван и открыла по нему прицельный огонь. Мы все бросились в укрытие за гребнем. При этом два носильщика споткнулись и упали вместе со своим грузом. Раненый застонал от боли. Два других «хиви» просто бросили своего раненого на землю, так что его голова, мотнувшись, свесилась набок. Я хотел было уложить его удобнее. Однако «хиви», жестом выразив сожаление, сказали мне: «Капут!» Присмотревшись, я увидел, что раненый уже мертв.

– Да, печально, – сказал мне санитар. – Пока мы спускаем раненых вниз, часть из них по дороге всякий раз умирает.

Прижимаясь к гребню, мы миновали простреливаемый участок. Затем вскоре мы встретили нашего командира дивизии, который с несколькими сопровождающими шел от Звездной горы. Рапортуя ему, я доложил, что уже здоров. Однако генерал задержал мою руку в своей и сказал:

– У вас все еще жар.

– Возможно. Но почти треть наших людей ходят с повышенной температурой.

– Однако они намного моложе вас.

– Возраст играет не самую важную роль. Пока еще сохраняется желание что-то делать, человек должен быть на фронте.

Несмотря на этот едва ли не грубый ответ, генерал, который был примерно одного со мной возраста, выказал теплое человеческое отношение. Он пробурчал что-то о готовности участвовать в бою. Но затем быстро перешел к делу:

– На Звездной горе в настоящее время все спокойно. Но я не верю этой якобы мирной обстановке. Русские явно концентрируют там ударные силы. И очень хорошо, что вы сейчас туда идете. Позаботьтесь о том, чтобы организовать там артиллерийское отражение возможной атаки. Это совершенно необходимо. И соблюдайте высочайшую осторожность по пути.

– Вот что, – сказал я нашим вестовым, когда генерал проследовал дальше, – вы оба садитесь теперь на лошадей и отдаете нам свои карабины. Взамен возьмете наши пистолеты. Я ухожу на двести шагов вперед и выясняю обстановку. Если обнаружу опасность, вернусь назад.

С величайшими предосторожностями я двинулся вперед. Остальные следовали за мной на указанном расстоянии. Время от времени я, останавливаясь и поворачиваясь, визуально убеждался, что у них все в порядке. Когда уже Звездная гора и занятый русскими гребень слева от нее были совсем близко, я наткнулся на подразделение истребителей танков из девяти человек под командованием лейтенанта.

– Двигайтесь осторожно, господин майор. Не показывайтесь из кустарников. Мы находимся здесь как фланговое прикрытие в районе Звездной горы. Положение довольно опасное. Некоторое время назад я видел, как там наверху, на гребне, несколько русских прорубаются сквозь кустарник. Вероятно, там их гораздо больше, чем я углядел. Если они обнаружат кого-нибудь здесь, то откроют огонь. Я предполагаю, что скоро они пойдут в атаку. Со стороны Звездной горы никто огня не открывает. Возможно, вражеское присутствие там еще не замечено. Я предполагал отправить связного к господину майору Нобису.

– Нет необходимости. Я сам иду туда.

Я воссоединился с моими спутниками и осторожно повел их сквозь заросли подлеска. Однако лошадиные головы выдали наше местопребывание, и несколько хорошо нацеленных пуль просвистело около нас. Мы укрылись правее, среди высоких деревьев, которые граничили с подлеском. Здесь мы наткнулись на небольшой лагерь, где отдыхали вьючные мулы, поднявшие сюда артиллерийские приборы наблюдения и тяжелое оружие егерей.

– Здесь не стоит останавливаться, – сказал я артиллерийскому унтер-офицеру, который командовал этим караваном. – Русские готовятся перейти в атаку и могут окружить вас. Сейчас же свертывайте лагерь и двигайтесь на Звездную гору. Возьмите с собой наших лошадей. И прежде всего соблюдайте осторожность!

Мы снова обменяли карабины наших вестовых на свои собственные пистолеты. Вестовой моего адъютанта остался с нашими лошадьми. Мы втроем поднялись на Звездную гору, нашли ее защитников и осведомились о майоре Нобисе. Вскоре мы уже разыскали его на самом опасном месте возможного наступления русских – на самой гряде. Он удобно устроился в небольшом углублении вместе со своим адъютантом и заканчивал письменное донесение.

То, что за этим последовало, произошло гораздо быстрее, чем это возможно описать.

Я обратился к Нобису. Он оторвался от своей писанины и поднял взгляд на меня. Я поднес руку к шапке, отдавая честь, и начал было докладывать ему. Но тут мимо нас пролетела ручная граната со взрывателем и в следующее мгновение взорвалась в гуще кустарника. Все это произошло в одно мгновение с адским шумом идущей в атаку русской пехоты. За нами гремели взрывы мин и гранат, перед нами – ожесточенный винтовочный огонь, вокруг нас – взрывы ручных гранат, падающих на ветви деревьев и взрывающихся на земле, и все это перекрывалось криками «ура!» из сотен глоток. Те немногие егеря, которые находились рядом с нами, совершенно потеряв голову, пробежали мимо нас. Мой адъютант и мой вестовой были увлечены этой волной бегущих. Нобис вскочил на ноги. Но он не мог сделать и шага. Его пример подействовал и на меня, я тоже замер на месте. Но, как я успел заметить, мы, стоящие, были не одиноки. Брошенный в сторону взгляд – и я рассмотрел адъютанта полка, который, продолжая сидеть в углублении, опустошил свой портфель для бумаг, облил кучу бумаги бензином и поджег ее. Тем временем Нобис крикнул мне: «Мы тоже должны кричать «ура!» – и с громким ревом разрядил свой пистолет в подбегающих русских. Я сделал было то же самое, однако уже после первого выстрела мой старый «парабеллум» отказал. Отошедший назад ствол никак не хотел возвращаться на свое место. Отчаянно, но безрезультатно я пытался устранить отказ, непрерывно крича при этом «ура!», напоминая самому себе неопытного альпиниста, который, видя сходящую лавину, кричит во все горло, надеясь громким криком отвести смертельную опасность. Тем временем пистолетный огонь Нобиса и наши с ним совместные крики «ура!» ввели русских в заблуждение и дали нам возможность найти укрытие. Нобис отругал своих егерей, которые попрятались за каменными глыбами: «Вы оказали нам честь в одиночку сражаться здесь с русскими? Вам даже не пришло в голову удерживать позицию! Так смотрите же: я все еще здесь. Вперед! В атаку! Ура!»

Все егеря вскочили и бросились вперед на врага. Крики «ура!» с обеих сторон перемешались в боевом экстазе. Снова ударили очереди наших пулеметов. Русские дрогнули и подались назад. Первый натиск был отбит. Но враг был совсем рядом, он отошел не далее своей исходной позиции перед атакой. Недалеко от нас его стрелки нашли себе укрытие за скалами и валунами. Стрельба временно стихла.

– C'est reculer pour mieux sauter[18], – сказал я Нобису. – Скоро они снова пойдут в атаку.

– Но все же мы на этот раз удержали позицию.

– Мы? Собственно, ее удержали вы один. Но я бы хотел сейчас побывать у своих артиллеристов.

– Они сидят на скалах там, наверху. По сути, это идеальная оборонительная позиция, которую они при любых обстоятельствах смогут удержать. Если здесь больше нет никаких проблем, давайте пойдем наверх вместе.

Упомянутая скала возвышалась сразу за нашими спинами, смыкаясь вверху с другой скалой, очертаниями напоминавшей церковную кафедру, вершина которой вздымалась над деревьями, откуда артиллерийские наблюдатели имели прекрасный обзор всего впереди расположенного пространства. Скала-кафедра представляла собой окончание острого скального гребня длиной около сотни метров, самой высокой части Звездной горы. Этот гребень образовывал северную часть переднего края обороны. Там я и встретился с собравшейся «интеллигенцией» моего подразделения: командиром 1-й батареи, который сейчас замещал меня, Гердом Мейером в качестве заместителя адъютанта, командиром 2-й батареи, заместителем дивизионного врача и даже нашим главным ветеринаром штаба. Здесь же были и все знакомые лица – унтер-офицер из числа передовых артиллерийских наблюдателей, телефонист и радист. Мы тепло приветствовали друг друга.

– Мы ведем огонь по русским, которые там, впереди нас, – успел доложить мне командир 1-й батареи.

Едва он закончил эту фразу, как последовала вторая атака с теми же дьявольскими эффектами, что и в ходе первой. Но на этот раз бой с меняющейся ожесточенностью длился довольно долго. После некоторого затишья последовала третья атака, сама собой затихшая с наступлением сумерек. Затем нас окутала вечерняя тишина, тишина усталости и изнеможения. Только на главном перевязочном пункте кипела работа.

Мы забрались к нашему наблюдательному пункту на гребне на том же самом месте, откуда открывался обзор обеих неприятельских позиций, вплоть до половины их высоты защищенных каменными глыбами. Когда я заполз в укрытие НП и скорчился там, то почувствовал неодолимую сонливость. В конце концов, я был всего лишь выздоравливающим. События этого дня отняли все еще остававшиеся у меня силы. Решив не сопротивляться, я тут же погрузился в глубокий сон.

Когда я снова открыл глаза, то сначала просто не мог понять, где нахожусь. Я предполагал увидеть над собой звездное небо. Однако на самом деле надо мной простирался темный полог палатки с множеством мелких отверстий, сквозь которые пробивались лучи яркого утреннего солнца. Выбравшись наружу, я узрел врача, занятого тем, что он заклеивал эти отверстия лейкопластырем.

– Вот что значит здоровый сон, – рассмеялся мой адъютант, – вы просто поставили рекорд!

– Значит, сейчас так поздно?

– Нет, еще очень рано. Но господин майор даже не заметил, что этой ночью противник еще два раза пытался нас атаковать. Что ему удалось сделать, можно понять по пологу палатки. Проделать такое может только очередь из пулемета. Но господин майор лежал прямо на земле за камнями, так что все окончилось благополучно. Собственно, я уже хотел будить господина майора. Но Мейер сказал: пусть начальник как следует выспится.

Тем временем я уже набил табаком свою трубку. Затянувшись, я почувствовал слабость и должен был опереться о дерево. Молодой врач пощупал мой пульс:

– Мне кажется, у вас не все в порядке с кровообращением.

– Нет, мой дорогой. Со вчерашнего обеда у меня не было ни крошки во рту и только эта трубка на голодный желудок. Вот и все. Поэтому давайте завтракать! А уж потом будем организовывать артиллерийскую оборону.

Сосредоточение огня

Я позволил себе через майора Нобиса вновь обрести всю полноту власти, все артиллерийские наблюдатели, которые были переподчинены ему на время моей болезни, вновь вернулись под мое командование. Кроме батарейцев моего дивизиона здесь были еще передовые наблюдатели дивизионов наших легких и тяжелых полевых гаубиц, по одному человеку на каждые три батареи, а также передовые наблюдатели батареи 150-мм гаубиц завода «Шкода», относившейся к артиллерии сухопутных войск. Эта батарея обладала отлично работающим радиопередатчиком мощностью пять ватт. Обе мои батареи горных орудий располагали только проводной связью. Остальные передовые артиллерийские наблюдатели располагали только небольшими рациями, которые были – возможно, их начальник имел другое мнение – лишь ограниченно применимы в условиях боя. Они отказывались работать на значительном удалении и в лесистой местности. Лишь очень хорошо подготовленный радист, который владел всеми хитростями своего дела, мог более-менее сносно обходиться с этими аппаратами. Но такие люди всегда редки; радист на передовой обычно был кандидатом на небеса. Даже с высоты Звездной горы всяческая радиосвязь с огневыми позициями оказывалась невозможной, поскольку из девяти имевшихся в наличии электрических батарей шесть оказались полностью разряженными. Тогда я завладел пятиваттным передатчиком батареи «Шкода» и установил связь с артиллерийским полком, имевшим подобную радиостанцию. С командованием полка я согласовал, что еще не задействованные батареи будут вести огонь согласно данным по этому передатчику, а я при необходимости сосредоточения огня буду вызывать по нему все батареи. Передовых артиллерийских наблюдателей я рассредоточил в различных местах Звездной горы и установил с собой и между ними проводную и радиосвязь, коль скоро последняя на столь малом расстоянии не отказывалась работать. Сам же я занял наблюдательный пункт на скалистом гребне и тотчас же начал с пристрелки легких и тяжелых полевых гаубиц. Когда этот этап был окончен, я заметил среди русских движение, по которому был открыт огонь. То, что снаряды легли в цель, я узнал по громким крикам раненых, которые доносились до нас в перерывах между взрывами отдельных снарядов. Внезапно со мной связался по телефону командир 1-й батареи, который занял свой наблюдательный пункт правее меня:

– Огонь задевает наши войска.

Меня охватила ярость.

– Ерунда! Все снаряды легли точно в цель. Не мели чепухи.

– Но я должен это утверждать, поскольку мой унтер-офицер-дальномерщик был ранен осколком. Неужели господин майор не заметил, что осколки долетают даже сюда? У моего унтера серьезное ранение головы. Мне только что об этом доложили.

– Мне крайне жаль. Но когда рубят лес, летят щепки. Во всяком случае, я не могу прекратить огонь. Смотрите! Русские пошли в атаку! Немедленно сосредоточить огонь всех батарей, прицел – двести один! Два боекомплекта – огонь!

Теперь эфир заполнился сплошными шумами. Вся занятая русскими гряда, по которой продвигался враг, окуталась клубами поднятого взрывами дробленого камня. Разрывы тяжелых снарядов менее чем в двухстах метрах от нас действовали на нервы. Но русские волна за волной преодолевали этот дьявольский котел. Но когда они выбирались из этих клубов, то тут же попадали под огонь наших пулеметов.

Наши раненые уходили по косогору в тыл. Один из них крикнул нам:

– Теперь здесь стало легче, когда вы, артиллеристы, так здорово нам помогли!

Со своих позиций мы видели, как растут потери русских. Однако их артиллерия не молчала, орудия и минометы вели ответный огонь. Росли и наши потери. Однако своих погибших и раненых мы тут же эвакуировали в тыл, где убитых погребали, а раненых перевязывали. Затем при первой же возможности раненые эвакуировались в глубокий тыл. При этом мы больше не хотели подвергать себя и их опасности, как это имело место при Оплепене. Обратный путь по длинной и высокой гряде всегда таил в себе опасность. Однажды средь бела дня на нем встретились два артиллериста, ведущие двух вьючных мулов с продовольствием, и четверо русских. Артиллеристы сумели обезоружить и взять в плен этих русских, тогда как мулы равнодушно взирали на все происходящее вокруг них.

Единственный доступный для нас источник воды располагался на ничейной земле и использовался также и русскими. Когда один из наших «хиви» отправился за водой для готовки, там уже стоял русский офицер-артиллерист с автоматом в руках. «Хиви» быстро спрятался за стволом дерева и, поскольку у него не было оружия, взял в руку свою трубку для табака. Затем он крикнул ошеломленному русскому офицеру, чтобы тот бросил свое оружие, что последний и сделал. «Хиви» одним прыжком появился из-за ствола дерева, схватил автомат, направил его на своего противника и взял того в плен.

Критическое положение

Весь день с короткими перерывами продолжался бой. Ближе к вечеру ветер поменял направление. Он доносил с занятого русскими гребня гряды тошнотворный сладковатый запах разлагающихся трупов.

– Как все же быстро разлагаются убитые! – сказал я, обращаясь к Герду Мейеру.

– Ничего удивительного при такой тропической жаре. Однако господин майор ничего не заметил?

– Что же?

– Я унюхал кое-что, кроме запаха разложения, – дым! Русские подожгли лес, чтобы выкурить нас. И ветер весьма способствует такой их дружеской задумке.

Я еще толком не успел ничего осмыслить, как услышал отчаянный крик кого-то из наших:

– Горит лес!

– Отвратительно, господин майор, – сказал мой адъютант. – Но здесь повторится все, что нам приходилось раньше читать в книгах про индейцев.

Вскоре уже стало не так смешно. Вдоль откоса слева от нас постепенно стала вздыматься плотная стена дыма. Из нее появлялись солдаты, задыхаясь от кашля и с посиневшими лицами. Они взбирались по нашему откосу наверх, где воздух был еще не так отравлен дымом. Но русские только этого и ждали. По этим несчастным открыли огонь пулеметы, в них полетели гранаты. Часть солдат снова скрылась в дыму.

– Теперь и в самом деле еще есть выбор, – хмыкнул мой адъютант, – задохнуться в дыму, сгореть в огне или быть расстрелянным. Что предпочтет господин майор?

Но тут произошло чудо. Ветер стих. Начался дождь. В считаных метрах от наших позиций деревья еще полыхали ярким пламенем, однако за нашими линиями огонь затронул только подлесок да еще старую опавшую листву, которые дымили в течение нескольких часов, но в конце концов погасли.

Этой ночью мы установили нашу палатку на хорошо защищенном месте склона и вместе с моим адъютантом оказались единственными хорошо выспавшимися за ночь людьми, поскольку у нас снова поднялась температура и мы просто ни на что не реагировали. Все остальные артиллеристы, включая даже погонщиков, всю ночь жались поближе к взводу пехотинцев, который оборонял склон. Однако ночь прошла спокойно. Но уже в рассветных сумерках последовала первая из восьми русских атак этого дня. Неприятель явно желал уничтожить нас, используя свое численное преимущество, и ему это едва не удалось.

Ранним утром мы с Гердом Мейером в отвратительном настроении отправились на КП майора Нобиса, чтобы обсудить с ним сложившуюся ситуацию. Майор сидел на КП с мрачным выражением лица и выглядел столь же подавленным, что и мы. При виде его наше настроение вообще опустилось ниже нуля.

– Ну и что же нам делать?

Нобис пожал плечами:

– Еще позавчера нас было здесь, на Звездной горе, около двухсот двадцати человек. С тех пор мы потеряли сто пять человек. Генерал обещал прислать мне подкрепление. Он и прислал все, что ему удалось наскрести. Но этого оказалось совсем немного.

Со стороны противника раздались усиливающийся огонь и крики «ура!». Они звучали громче, чем раньше, и гораздо триумфальнее. Или же только мои издерганные нервы воспринимали этот тон подобным образом? Я взглянул на Нобиса и подумал, что он мог бы лично повести солдат в атаку, как он всегда делал в подобной ситуации. Но он только слегка покачал головой, словно хотел сказать: «Все это уже не имеет смысла». Я подумал: теперь уже действительно конец близок. Но какой он будет?

Но тут в дверь блиндажа просунулось уверенное улыбающееся лицо, лицо, которое мне уже приходилось видеть, лицо, в котором даже при всем желании нельзя было представить упадок надежды. Такая убежденность действовала воодушевляюще.

– Ах, – вырвалось у Нобиса, просветлевшего при этом зрелище.

– Саперный батальон в качестве подкрепления прибыл.

– Вы и ваши солдаты в состоянии тотчас же атаковать?

– Так точно, господин майор.

– Тогда придется сделать это с ходу. – Нобис стал показывать по карте. – Русских следует оттеснить по этой гряде назад, вплоть до их исходных позиций перед атакой. Когда вы это сделаете, возвращайтесь назад.

– Я пойду с ними как передовой артиллерийский наблюдатель, – сказал Герд Мейер.

– А мы, – добавил я, – произведем огневой налет в качестве подготовки к вашему наступлению. Обстрел будет длиться ровно десять минут. Затем вы идете в атаку. Сверим часы.

Я направился на НП дивизиона и перенес направление артогня, установленное командиром 1-й батареи. Затем я со своим адъютантом поспешил на НП батареи орудий «Шкода», который располагался на остром скальном выступе южнее нашего оборонительного рубежа. Отсюда можно было обозревать также и южную часть занятой русскими гряды. Саперы вторглись даже в район исходных для атаки позиций русских частей. Там они и остались, заняв оборону.

– Они, безусловно, вернутся только после наступления темноты, – сказал я моему адъютанту.

– Естественно. Но все же я буду удивлен, если это у них опять получится.

– В сущности, это будет не так уж удивительно. На нашей стороне сражается совершенно свежее подразделение, а у русских, очевидно, с нервами еще хуже, чем у нас. Кроме того, они, надо полагать, понесли существенные потери.

Уже значительно стемнело, когда мы снова вернулись к нашему оборонительному рубежу. Мы наткнулись на выставленное охранение из трех человек и были пропущены после того, как сказали пароль. Эта троица из охранения выглядела настолько комично и вела себя столь неловко, что я тут же сказал себе: они ни в коем случае не могут быть обстрелянными фронтовиками.

– Откуда вас сюда перебросили? – спросил я их.

– Мы хлебопеки из полевой кухни, – ответил один из них, невысокого роста, с короткими кривыми ногами, слишком длинными руками и большими кистями.

При этом он столь восторженно смотрел на меня своими водянистыми голубыми глазами, что даже казался выше ростом, чем его товарищи. В то же время он старался, как и оба его более высоких, но столь же неуклюжих товарища, производить впечатление бывалых солдат.

– Так вас перебросили с выпечки хлеба прямо сюда, в самый центр сражения. – Я не мог сдержать своего потрясения.

– Ох, господин майор, – сказал самый маленький из них, – мы пошли сюда добровольцами. Хлеб ведь могут печь и пленные. Мы хотели быть полезнее здесь.

Я не мог найти никаких других более достойных слов и лишь со слезами умиления в голосе сказал:

– С вами все будет в порядке, ребята. Только хорошо смотрите по сторонам, чтобы здесь не пробрались русские.

– Так точно, господин майор, вы можете на нас положиться.

Вскоре после этого мне встретился командир саперного батальона, который шел к майору Нобису и вполголоса рассказал о состоявшейся атаке и возвращении его подразделения. Немного помолчав, он с осунувшимся лицом добавил:

– Такие горы убитых, как на гребне у русских, мне еще не приходилось видеть. Они лежат рядами, прямо один на другом. Тот, кто своими глазами не видел такого, никогда не сможет это себе представить.

Ночь прошла спокойно, да и утром ничего не происходило. Нобис и я лежали рядом друг с другом в траве и ожидали восхода солнца. Будучи старыми солдатами, мы чувствовали, что в сражении должен произойти перелом. Мы с майором были убеждены в этом. Кровопролитное сражение на Звездной горе, моральное поражение после тщетных трехдневных атак должно было заставить противника снова перейти к обороне. Настроение у нас улучшилось, однако мы несколько удивились, когда рядом с нами неожиданно появился командир артиллерийского полка, вооруженный только карабином.

– Как прошел сюда господин полковник? – спросил я.

– Пешком.

– Совершенно один, без сопровождения?

– Именно так.

– Однако это очень рискованно.

– Ну почему же? Один-единственный человек идет там, где он может пройти, что куда удобнее, чем двигаться целой толпой.

Он опустился в траву рядом с нами. Мы отдыхали перед сражением последнего дня.

– Большинство погибших перед нашими позициями русских – матросы Черноморского флота, – сказал Нобис. – Вероятно, они тоже не могли себе представить, что им придется сражаться в горах.

– Что ж, мы тоже бросили в бой даже хлебопеков, – заметил я.

– И в этом безобразная разница, – возразил полковник. – Русская морская пехота – это первоклассные войска из отборных людей. А против таких профессионалов мы бросаем в бой с нашей стороны обозников и мастеровых, которые практически не имеют военного опыта или образования. При этом за Новороссийском занимают позиции две или три тысячи германских морских пехотинцев. Но они не могут быть брошены в бой без приказа с самого верха.

– Вероятно, потому, что они предназначены для выполнения другой задачи.

– И что это за задача? Если мы успешно осуществляем наши задачи здесь, то те войска еще должны быть развернуты. И вообще, создаются организации для еще не захваченных областей, уже есть даже экономический штаб для Басры (на юге Ирака. – Ред.). Однако войска, которые все эти районы должны завоевывать и у которых не хватает сил, не получают необходимых средств для боевых действий. Это все же…

«Бесперспективная война», – сказал я про себя, завершая неоконченное предложение.

Воинское счастье меняется

Сначала, однако, боевая судьба даровала успехи нам. Используя временную слабость противника, дивизия снова пошла в атаку. С нашей боевой группой действовали теперь главным образом разведывательный взвод и батальон Брауна, тогда как гарнизон Звездной горы никаких действий не предпринимал. Только мы, артиллеристы, наблюдали и при необходимости поддерживали огнем наши части.

– Приказ «Орлу»! – крикнул мне радист («Орел» был позывным моего дивизиона). – В 11.55 самолеты «штука» нанесут удар по цели триста четыре. Обозначить цель дымовыми снарядами. Названное время – 11.43 – через пять секунд. Внимание, огонь!

Я сделал один выстрел из тяжелой гаубицы, чтобы проверить, ляжет ли снаряд по названной цели, или из-за действия ветра потребуется корректировка уже установленного прицела.

– Выстрел точно в цель. Дымовыми снарядами, все орудия батареи – залп в 11.55 при подлете самолетов к цели. Время удара по цели триста четыре 11.55, ровно через десять секунд – через пять секунд – внимание, огонь!

Ровно в 11.55 из темного леса над целью 304 поднялись густые облака снежно-белого дыма. Точно в то же время раздался гул приближающейся эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Затем последовал момент напряжения, от которого перехватило дыхание. Ведущий бомбардировщик резко спикировал, словно ястреб, охотящийся за своей добычей. Вой плоскости воздушного тормоза, включенного при пикировании, сулил неминуемую смерть и уничтожение. Невысоко над землей пикировщик сбросил свою тяжелую бомбу, вышел из пикирования и стал набирать высоту, предоставив цель ее судьбе. Из облаков белого дыма вверх взметнулся громадный фонтан земли, а почва содрогнулась от мощной детонации. Но представление еще продолжалось. Один за другим самолеты повторяли это завораживающее дух действо.

От пленных мы знали, что русские ничего так не боятся, как этих атак с воздуха пикирующих бомбардировщиков. Благодаря точности попаданий и психологическому эффекту воздействия на противника они действовали куда сильнее, чем бомбардировки с высоты. Таким образом, русские оказались особо восприимчивыми к действию этого оружия. Воздушные атаки пикировщиков неизменно вызывали панику в их рядах. И тогдашние атаки пикирующих бомбардировщиков значительно пошатнули стойкость нашего противника. Надо сознаться, что первый из ударов пришелся несколько мимо цели, поскольку я получил приказ об открытии огня дымовыми снарядами слишком поздно. Залп был произведен лишь через пять секунд после установленного времени. Между тем ведущий пикировщик сбросил свою бомбу несколько в стороне от цели. И хотя сразу после этого белые облака дыма ясно обозначили цель, вся эскадрилья атаковала именно то место, куда была сброшена первая бомба. Во всяком случае, это была занятая врагом территория.

Весь этот день со стороны занятого русскими хребта на нас постоянно веял легкий бриз и приносил невыносимый запах разложения человеческой плоти. Поэтому я перенес свою палатку на ту коническую часть скалы, где располагался передовой артиллерийский наблюдатель батареи орудий «Шкода». Правда, это было уже за внешним рубежом нашей обороны, поэтому по ночам одному из нас приходилось постоянно пребывать «слухачом» на посту. Но по крайней мере, мы дышали чистым воздухом. Здесь появился также начальник финансового отдела (старший казначей), чтобы, как ему было приказано, доложить о своей деятельности за период в четырнадцать дней. С ним прибыл обер-вахмистр Людвиг, которого больше ничего не держало в Майкопе. Он считал, что новый начальник-финансист (и старый боец) вполне может теперь там действовать в одиночку, поскольку неплохо вошел в курс дела. А поскольку Людвиг привез с собой водки, мы организовали и провели вполне чудесный вечер. Лишь однажды Герд Мейер, который как раз в это время был «слухачом», поднял тревогу. Перед нашей палаткой располагались совершенно непроницаемые для взора заросли кустарника. Мейер принялся уверять нас, что слышал там передвижение русских. Мы в темноте, вооружившись карабинами и автоматами, прочесали весь этот лесок, но никого не обнаружили. Когда мы, наконец, в изодранной униформе и с исцарапанными лицами и руками вернулись из этого кустарника, у палатки стоял Герд Мейер, допивая нашу водку, и объяснял, смеясь, что не видел вообще никаких русских. Меня и посейчас удивляет, как мы его тогда не избили до полусмерти.

Этой же ночью нам поступил приказ о том, что на рассвете мы должны атаковать по всей линии фронта. Для обеспечения этого Нобис перебросил разведывательный батальон с правого на левый фланг своей боевой группы, поскольку отсюда, а также со Звездной горы должен быть нанесен основной удар по занятой русскими горной гряде и развиваться дальше, в ущелье Пшиша.

Когда утренние сумерки слегка посветлели, по вражеским позициям у окончания занятого русскими гребня гряды был нанесен неожиданный удар. Он прошел вполне удачно, без всяких осложнений. Труднее было осуществить дальнейшее наступление по покрытому лесом, резко спускающемуся к Пшишу склону, на котором то и дело задерживался враг. В особенности трудно было здесь осуществлять артиллерийскую поддержку наступающих по причинам баллистики, поскольку надо было обладать немалым искусством артиллерийской стрельбы, поражая цели на круто падающем со стороны врага склоне, не нанося при этом ущерба собственным войскам. Кроме того, густой лес резко ограничивал видимость.

Наиболее удобным местом для обзора всего занятого врагом пространства была та самая гряда, откуда выбили русских. Я отдал приказ перебазировать туда мой НП и 2-ю батарею. Те часы, которые я там провел – должен был провести, поскольку вид оттуда действительно был всеобъемлющ, – принадлежали к самым страшным часам моей жизни. Командир саперов ничуть не преувеличивал. Между скальными глыбами и в различных углублениях лежали мертвые русские в таких количествах, что нельзя было сделать и шагу, чтобы не наступить на них. Порой два лежащих, одно на другом, тела оказывались еще и на третьем, скорчившемся под ними. По всей видимости, еще живые использовали уже мертвых как укрытие от свинцовой смерти. Я споткнулся об одно из тел и упал на другое, с вывалившимися из распоротого осколком живота кишками. Прямо рядом с моим лицом я увидел голову убитого без крышки черепа, а с другой стороны на меня смотрели остекленелые голубые глаза светловолосого матроса. Среди множества лиц нордического типа (на флот набирали отборных призывников, как правило, в основном русских (включая украинцев и белорусов). – Ред.) можно было увидеть также и узкоглазых калмыков или узбеков. У некоторых посмертное выражение лица было искажено ужасом, кое у кого – невыносимой болью, а порой на лицах можно было прочитать безмерное удивление, как будто своим уже потухающим взглядом они увидели иной свет. Некоторые из погибших в буквальном смысле прятали свои лица в траве, другие лежали с запрокинутыми головами, обратив лица к небу.

Разложение тел зашло уже далеко. Кожа мертвых была уже покрыта трупными пятнами или совсем почернела. Стоявший в воздухе отвратительный запах гниения можно было выносить, лишь постоянно держа во рту зажженную трубку. В зоне заградительного огня наших батарей убитых было больше всего.

– Да, натворили мы тут дел, – сказал я Людвигу. – Действие снаряда с чувствительным взрывателем против находящейся вне укрытия живой силы просто ужасно. Разрыв происходит, как только снаряд ударяется в землю. При этом на этой войне не существует полосы земли с воронками от снарядов, где можно было бы укрыться, как на Первой мировой.

Сколько здесь лежало трупов, сосчитать оказалось невозможно. Густой кустарник и скальные валуны позволяли видеть только незначительное пространство вокруг. Но если встать на какой-нибудь из валунов, то все окружающее пространство было заполнено мертвецами.

– Ничего подобного я тоже никогда в жизни не видел, – сказал Людвиг. – Теперь Звездную гору вполне возможно переименовать в Гору мертвых.

В одном месте, где, по крайней мере, окружность диаметром десять шагов была свободна от трупов, я установил свою стереотрубу. Командир 2-й батареи отыскал небольшой каменный блиндаж, который построили русские. Необходимость управления огнем и общий обзор отвлек нас от нашего ужасного окружения.

Ближе к обеду бой несколько стих. Мой ординарец нашел нас в новом месте. Одной рукой он закрывал нос и рот, а в другой нес полные котелки.

– Черт побери! Как только господин майор может выносить эту вонь! – С этими словами он поставил перед нами котелки, добавив: – Приятного аппетита!

Когда мы выбрались из блиндажа, с разбросанных повсюду трупов поднялись рои ядовито-зеленых мух, которые нацелились на принесенный нам обед. Мне уже было все равно. Так и так я не мог бы поднести ложку ко рту.

К нашему НП образовалось вскоре довольно оживленное движение из посыльных и просто никем не званных любопытствующих, что не ускользнуло от внимания вражеских артиллеристов.

Шшш-т-рэнг! – разрыв с перелетом.

Шшш-т-рэнг! – разрыв с недолетом.

Следующий снаряд упал опять с недолетом, но ближе к нам.

– Они стараются взять нас в вилку. Безошибочная тактика. Один из следующих выстрелов ляжет как раз в цель. Но не будем ждать этого. Рассредоточиться за скалами, живо!

Командир 2-й батареи со своими людьми предпочел переждать обстрел в небольшом блиндаже, где ему пришлось просидеть около получаса.

Поскольку поле боя внизу несколько сместилось, я установил свой НП снова на конусовидном обломке скалы рядом со своей палаткой, откуда мог отлично просматривать все ущелье Пшиша. Основной удар нашего наступления теперь наносился там, и именно туда я направил огонь всех батарей. Когда батальон Брауна форсировал реку и занял куполообразную гору по другую ее сторону, я отдал приказ обеим моим батареям горных орудий передислоцироваться в ущелье Пшиша. Потом я крикнул в тыловой лагерь, чтобы за нами последовали необходимые в ущелье подразделения.

– И скажите Хайну, – приказал я обер-вахмистру, – чтобы он со своим «Фольксвагеном» продвинулся как можно дальше вперед, ко мне навстречу.

– Но Хайн же с «Фольксвагеном» остался в Майкопе.

– Как так?

– Когда начальник финансового отдела вчера вечером вернулся, колонна снабжения уже снова двигалась в путь. И начальник финансового отдела сказал, что по этому случаю господин майор разрешил бы ему использовать «Фольксваген».

– Это совершенная неправда.

– Однако оба сегодня утром уехали, и Хайн просто не мог к этому времени вернуться.

– И в результате в маневренной войне я остался без подвижного КП. Что ж, если я еще хоть раз увижу господина начальника финансового отдела, то сожру его сырым на завтрак.

Мы спустились в ущелье, чтобы восстановить связь с егерями. Неподалеку от Пшиша я встретил Нобиса. Вскоре после этого появился связной из батальона Брауна с известием, что все без исключения офицеры этого батальона, а также передовой артиллерийский наблюдатель 1-й батареи погибли в результате попадания снаряда или, по крайней мере, были тяжело ранены.

– Но как это могло произойти?

– К нам пришел генерал из соседней дивизии и приказал всем офицерам собраться на совещание. Все ждали его, стоя одной толпой. Русские, естественно, это заметили. Когда генерал снова появился, русские дали один залп из нескольких орудий, и все офицеры погибли.

Майор Нобис был железным человеком, не склонным демонстрировать свои чувства. Но на этот раз я увидел его глубоко подавленным. От потрясения он долго не мог вымолвить ни слова. Затем он протянул мне руку и посмотрел прямо в глаза. Это выглядело так, словно ему было видение.

– Я думаю, – сказал он, – что один из нас не доберется до Туапсе.

– Я твердо убежден в том, – был мой ответ, двусмысленности которого Нобис в этот момент не мог заметить, – что мы оба не доберемся до Туапсе.

Шаумян

Окружение

Типичная картина ситуации, когда в горах одержана победа: командование еще не восстановило руководство своими войсками, все рвутся вперед по речной долине в стремлении преследовать неприятеля. Так происходит, по крайней мере, у нас, немцев. Русские имеют привычку в подобных обстоятельствах ожидать дальнейших приказов, что всегда облегчало нам отвод войск. Германский унтер-офицер в таких случаях брал инициативу на себя, руководствуясь старой прусской максимой: в сомнительном положении лучше делать что угодно, чем вообще ничего не делать[19]. При этом порой возникала неразбериха, поскольку командование должно было прежде всего восстановить управление; тогда как на пятки наседал враг.

По этой причине войска в течение ночи совершали всяческие передвижения вверх по течению.

– Тут оказались и наши матросы! – крикнул мне мой адъютант, указав на патруль рядом с шоссе. – Они наконец-то добрались до этих мест.

Что касается продвижения вперед, то мы прошли довольно небольшое расстояние. Затем нашему наступлению положила предел темнота, и каждая часть разбила лагерь прямо по дороге там, где ее застала ночь.

Неприятель теперь перекрыл дорогу через Елисаветпольский[20] перевал севернее Шаумяна. Ранним утром началось наше решительное продвижение. Основные силы наших войск должны были наступать по обе стороны шоссе, для чего они, придерживаясь общего направления, занимали разбросанные в стороне от шоссе населенные пункты. Наш егерский полк совместно с моим дивизионом получил задание обходом слева преодолеть горы, выйти с запада к городу Шаумян и оттуда нанести врагу удар в тыл. Справа от нас действовал высокогорный батальон элитных горных стрелков, получивший аналогичное задание.

Мы перевалили через довольно высокую горную гряду по широкой просеке, через которую проходил нефтепровод от нефтяных промыслов на Туапсе. Подъем и спуск по другую сторону гряды были крутыми – довольно значительное препятствие для тяжело нагруженных мулов, особенно для тех, кто тащил на себе разобранные орудия. Наши горные орудия образца 1936 года в баллистическом отношении были превосходны, но в отношении их транспортировки менее выгодно сконструированы, чем горные орудия Круппа и «Шкоды» времен Первой мировой войны. Орудие разбиралось для перевозки на семи мулах, некоторые его части были настолько тяжелы, что их следовало перевозить точно в центре сверху седла, причем они легко соскальзывали, меняя центровку. Намного лучше, чем одно тяжелое грузовое место, было перевозить два одинаковых по весу боковых грузовых места, такие, например, как орудийные колеса, на которые можно было приторочить еще одно средней тяжести грузовое место. Далее, во время перехода по горам с вьючными животными надо было следить за тем, что последним, в отличие от людей, спуск давался значительно труднее, чем подъем. Вверх по склону вьючное животное поднималось благодаря своей природе очень быстро, так что человек вполне мог приноровиться к его темпу. Однако на спуске, когда человек непроизвольно ускоряет свои шаги, вьючное животное двигается медленнее, и поэтому человек обязательно должен присматривать за своим четвероногим товарищем.

Чтобы дать передышку мулам, мы устроили привал в солнечном ущелье Пшиша. Река здесь широкой дугой поворачивает на восток, огибая горный массив, а шоссе Майкоп – Туапсе, в свою очередь, уходит на северо-запад, пересекая Елисаветпольский перевал. Ведущая в Туапсе железная дорога следует здесь, в виде исключения, не вдоль шоссе, но вдоль течения Пшиша. Во время привала нас догнал офицер по особым поручениям дивизии, который наряду с тактическими распоряжениями привез также приказ о производстве майора Нобиса в подполковники. Нобис пробыл майором едва четыре месяца. С его производством становилось более нормальным и мое подчиненное ему положение, поскольку теперь Нобис не был, как до этого, равным мне по званию (будучи значительно моложе).

Ночь застигла нас еще в ущелье Пшиша. Но от Шаумяна нас отделяла горная гряда шириной не более трех километров. Там, наверху, мы расположили два батальона в качестве охранения. Остальные же встали лагерем у подножия гор, где заняли огневые позиции и мои батареи. Когда рано утром мы с Нобисом поднялись наверх, то нашим глазам предстала следующая диспозиция.

Северная окраина Шаумяна была занята одним из наших батальонов. Слева от нее, на высотах восточнее и юго-восточнее города, располагался сначала батальон горных стрелков, а затем снова один из наших егерских батальонов. Такое расположение образовывало клин, который с востока был направлен в спину противнику. Севернее нас по Елисаветпольскому перевалу пролегла основная линия обороны русских, которым теперь нужно было сражаться на два фронта: на севере против основных германских сил и на юге – против нас. В любом случае нам приходилось не только действовать против основной линии обороны русских на севере, которые едва могли ее удерживать да время от времени делать попытки прорваться через Шаумян, но и сражаться против новых сил противника, которые подходили с запада-северо-запада и которым мы преграждали дорогу. Кроме того, с юга по нам наносили удары сильные резервы русских, старавшиеся освободить дорогу для отступления их еще находящихся впереди частей. Таким образом, мы были вынуждены обороняться с трех сторон.

– Думали взять врага в котел, а в результате сами оказались в котле, – сказал я Нобису.

К тому же высокогорный батальон горных стрелков уже получил приказ отойти для выполнения другой задачи. Нобис и я направились на занятый им участок, чтобы командовать отходом. В одном ущелье мы встретили командира батальона майора Райзингера с его штабом. Он оказался, как и Нобис, бывшим австрийским офицером. Признаться, я был изрядно удивлен, увидев в качестве командира этого отборного горного подразделения солдат, которые сами присвоили себе звание выдающихся альпинистов, столь дородного господина. Тогда я еще не мог знать, что нам позднее придется целый год сражаться в горах Хорватии и что мне представятся неограниченные возможности убедиться в исключительных способностях бойцов этого подразделения.

В этом ущелье только Нобис и я оборудовали наши собственные командные пункты. Лучшее местоположение для них вряд ли можно было выбрать: в центре нашего участка фронта, непосредственно за главной линией обороны, с расположенными совсем неподалеку отличными наблюдательными пунктами, с непросматривающимися маршрутами наступления и – как мы думали – с замечательными укрытиями при обстреле. В последнем обстоятельстве мы, во всяком случае, ошибались. Поскольку направление ущелья совпадало с направлением траектории снарядов русской артиллерии, которая имела возможность простреливать его на всем протяжении, что происходило достаточно часто, то у меня сложилось впечатление, что неприятель получил данные о расположении германского командного пункта. Шпионаж для русских при имеющихся обстоятельствах не представлял никакого труда, поскольку наш тыл, где были собраны все «хиви», никем не охранялся и любому шпиону проникнуть туда не составляло никакого труда. Или же сами «хиви» могли перебежать обратно к русским и рассказать им все, что они знали. В имеющихся обстоятельствах вражеские дозоры также могли подойти с севера непосредственно к нашему каньону. У нас просто не было достаточно солдат, чтобы выставить охранение со всех сторон. (В описываемый период (середина октября) наступавшие немцы и их союзники (например, 1-я словацкая моторизованная дивизия) имели на туапсинском направлении превосходство в живой силе и технике. Только к концу октября соотношение сил и средств стало меняться в пользу советских войск. – Ред.) Поэтому нельзя было исключить того обстоятельства, что имевшиеся у врага разведданные послужили их хорошо управляемому артиллерийскому огню, причинявшего нам значительные потери. От взрыва одного снаряда погибало не менее пяти человек.

«Сталинский орга́н»

Именно здесь я в первый раз познакомился со «сталинским органом». Во время нашего продвижения вперед я увидел подобное устройство лежащим на обочине дороги. Оно представляло собой не что иное, как грузовой автомобиль с подъемной стойкой, напоминавшей больше всего стеллаж для вина. Однако это примитивное устройство могло за один пуск выстрелить тридцать шесть ракетных снарядов.

Один такой удар и обрушился совершенно неожиданно на наше ущелье. Каждый находившийся в ущелье человек инстинктивно бросился на землю, буквально вжимаясь в нее и стараясь сделаться как можно более плоским. В течение четверти минуты, за которую стены ущелья многократно отразили эхо тридцати шести разрывов – испытание на прочность для барабанных перепонок, – разразился сценарий конца света. Когда все завершилось, я не мог понять, жив ли еще. Подняв голову, я увидел, что и другие, лежащие вокруг меня, также подняли головы. Я встал на ноги, и моему примеру последовали все остальные, все были живы, никто не был даже ранен.

– Кажется, эта штука не такая буйная, как представляется, – заметил Герд Мейер.

– Но моральное воздействие неслыханно! – процитировал я остроту времен Первой мировой войны.

Когда получасом позже второй залп нанес столь же малый урон, как и первый, моральное воздействие сошло на нет. Тонкостенные реактивные снаряды разрывались по большей части лишь на незначительное число осколков. Последние разлетались с ужасным воем и треском, но такого осколочного действия, как у артиллерийских или минометных боеприпасов, совершенно не наблюдалось. В тот день «сталинский орга́н» обстреливал нас еще несколько раз, но один-единственный раз он убил восемь вьючных мулов и ранил нескольких человек, когда его залп пришелся во время выгрузки продовольственного снабжения. (Очевидно, эффективность гвардейских реактивных минометов была снижена из-за условий местности. В обычных же условиях равнинной местности немцы несли от их залпов большие потери. Многие из оставшихся в живых (о чем свидетельствуют фронтовики) сходили с ума. – Ред.)

Наш опыт общения со «сталинским органом» подтолкнул меня к устройству глупой шутки. Мое успешное общение с передовыми артиллерийскими наблюдателями на Звездной горе стало широко известно, так что все имеющиеся на нашем участке фронта наблюдатели, в том числе и из армейской артиллерии, получили приказ доложиться мне на предмет получения инструктажа. Такой приказ получил и лейтенант армейской артиллерии, в отношении которого мы, старые фронтовики, сразу же поняли, что он в определенном смысле новичок на переднем крае. Когда я ему давал пояснения по артиллерийскому огневому планшету, то услышал еще издали, что в нашу сторону несется уже проверенный на глупость реактивный снаряд.

– Только что по нам открыл огонь «сталинский орга́н», – сказал я. – Но его снаряды летят довольно долго. Мы еще успеем поговорить. Итак, смотрите сюда: прицел двести семь. Это особенно важно…

Я заметил, что лейтенант совершенно не слушает моих объяснений, но прилагает видимые усилия для того, чтобы сохранить самообладание. Лишь в последний момент я крикнул: «Ложись!»

Когда мы снова поднялись на ноги, я сказал все еще не пришедшему в себя ошеломленному лейтенанту:

– Как видите, эта штука далеко не так уж опасна.

– Но моральное воздействие не-слы-хан-но, – добавил к этому мой адъютант. – Полагаю, господин майор теперь должен побаловать нас шнапсом.

– Само собой разумеется.

Обстрел не произвел на подполковника Нобиса особо сильного впечатления. Поэтому, когда начался сильный дождь, который не могла выдержать крыша нашего блиндажа, он заявил:

– Я здесь не останусь. В Шаумяне еще остались целые дома. Там мы точно найдем укрытие.

– Только без меня, – отверг я эту идею. – Уж лучше я буду сидеть здесь в луже воды, чем лежать в луже крови. Здесь, конечно, нет никакой гарантии остаться в живых, но Шаумян полностью просматривается артиллерийскими наблюдателями русских. Они ведут огонь даже по отдельным людям. Мои наблюдатели делают изрядный крюк, обходя этот городишко, только бы не идти через него напрямик. Я не собираюсь преподнести там им себя как на блюдечке.

Нобис не придал моим доводам значения и отправился в город. Я со своим штабом остался в ущелье.

Размышления об отваге

На следующее утро я в сопровождении моего адъютанта посетил подполковника в его новом пристанище. Уже во время нашего перехода по городку русская артиллерия не упустила шанса нас обстрелять. Домик, в котором квартировал теперь Нобис, привольно расположился на небольшом пригорке, так что любой человек мог видеть, кто в него входит или выходит. Вражеские артиллерийские наблюдатели сидели на горе Индюк. Так называлась высокая крутая скалистая вершина, которая возвышалась восточнее одноименных поселка и железнодорожной станции на круче водораздела. Индюк находился примерно в девяти километрах южнее Шаумяна и вне досягаемости наших орудий. Это обстоятельство позволяло русским не скрываться. Они передвигались по своему незамаскированному наблюдательному пункту без каких-либо предосторожностей, что мы прекрасно видели в наши бинокли. Еще удобнее было русским со своего возвышенного наблюдательного пункта просматривать все улицы и площади Шаумяна.

Едва мы расположились в комнате подполковника у окна, как точно над домом прошелестел крупный артиллерийский снаряд и разорвался примерно в ста метрах в саду за домом. Следующий снаряд взорвался перед домом.

– Ну все, нас взяли в классическую вилку, – сказал я. – Следующий снаряд сметет этот домишко. Рекомендую всем перейти в блиндаж.

Похожее на подобное сооружение я уже заметил рядом с домом. Первоначально, вероятно, это был вырытый в земле погреб, поверх которого егеря уложили еще два наката из бревен и слоев земли. Нобис отмел мое предложение равнодушным жестом руки и продолжил разговор о сложившемся положении с картой в руке. Через несколько секунд раздался сильный взрыв, домик буквально подбросило, осколки изрешетили наружные стены. Часть выбитой оконной рамы вывалилась на стол. Комната заполнилась пылью и дымом, мы все оказались засыпанными штукатуркой и осколками стекла.

– Пойдемте, – сказал я своему адъютанту. – Спустимся в бункер. Я могу также предложить господину подполковнику последовать нашему примеру.

Нобис не спеша последовал за нами. Русские, на удивление, прекратили обстрел нашего домика. Скорее всего, они переоценили результаты попадания своего снаряда.

– Вы не хотите сюда перебраться? – спросил Нобис.

– Благодарю покорно. Одного приключения мне уже вполне достаточно. Кроме того, погода снова наладилась. В нашем каньоне, по сравнению с ситуацией здесь, гораздо уютнее.

За то, что Нобис в конце концов не оказался погребенным под развалинами своего домика, он должен быть благодарен обер-лейтенанту Герду Мейеру, который не уступал ему в хладнокровии.

На одном пригорке неподалеку от центра Шаумяна располагалась строительная площадка, на которой стояла наполовину возведенная школа. У нее имелись только наружные стены, крыша и две внутренних стены, которые образовывали три внутренних помещения. Повсюду вокруг возвышались горы строительного материала и отдельные блоки. Герд Мейер обнаружил, что отсюда открывается превосходный вид на окрестности, и организовал наблюдательный пункт во внутреннем, обращенном на юг, к вражеской артиллерии, помещении. Как только Елисаветпольский перевал был отбит у русских нашими наступавшими с севера войсками, тут же появилась – в качестве первого подкрепления – батарея 88-мм орудий противовоздушной обороны люфтваффе. Герд Мейер тут же взял их в оборот. По его распоряжению батарея была развернута и обстреляла вражеский наблюдательный пункт на Индюке[21]. Через краткое время вражеская артиллерия ослепла. Само собой разумеется, русские организовали новый наблюдательный пункт, на этот раз с такими предосторожностями, что мы никак не могли его обнаружить. Теперь положение поменялось. Неприятель вычислил НП Мейера и стал все свое внимание уделять ему, начисто забыв о домике подполковника.

Сначала русские открыли огонь по батарее зенитных орудий, которая после этого перебралась на закрытую позицию. Затем настала очередь Герда Мейера. Передовой наблюдатель, которого я выставил на краю ущелья, докладывал мне, когда я снова забрался в свою палатку: «Школа снова под огнем артиллерии!» – и вскоре после этого: «Южная стена школы обвалилась!»

Вслед за этим зазвонил телефон, и я обрадовался, узнав голос Мейера:

– Ничего не получается. Я переношу НП во внутренние помещения.

Обстрел продолжился. Через некоторое время передовой наблюдатель сообщил:

– Опять прямое попадание в школу.

Телефонная связь с Гердом Мейером оказалась нарушенной.

– Я схожу туда сам, чтобы посмотреть, что там творится, – сказал я своему адъютанту.

За недостроенным зданием школы я наткнулся на телефонный узел связи Мейера. Он уже снова был приведен в порядок. В последнем еще целом внутреннем помещении школы я нашел Мейера, занятого тем, что он ломом проделывал в стене смотровое окошко. Он был весь покрыт строительной пылью и смеялся при этом:

– Я не позволю им меня здесь достать.

– Это будет только вопросом времени, пока они уничтожат вас вместе с вашими людьми. Я не могу взять на себя ответственность за это.

– Пока что моим людям ничего не грозит. Они еще защищены одной из двух стен. Здесь на НП останусь я один. А что касается ответственности, то пусть господин майор разрешит мне самому отвечать за свою бесценную персону.

– Мейер, если бы я хотел быть только деловым человеком, я бы сказал следующее: из нас только пять человек имеют понятие и опыт в действиях артиллерии в горах, причем один уже выбыл из строя. Тем более я должен заботиться о сохранности всех остальных. Нет никаких убедительных причин сохранять здесь наблюдательный пункт. С южной окраины ущелья наблюдать можно почти то же самое. Там, кстати, лучше маскировка и укрытие. Но я хочу говорить, опираясь не только на деловые доводы. Я хочу говорить еще и как более старший по возрасту. Все-таки с возрастом люди не только глупеют, но и становятся более благоразумными. С возрастом начинаешь больше ценить убежденность, что осторожность является наилучшей составляющей отваги.

– Но…

– Никаких но! Ваша отвага уже граничит с извращенностью. Не могу отделаться от впечатления, что вы постоянно хотите убеждать всех нас и себя самого в том, что вы не трус. Но это совершенно лишнее. И без того мы все знаем, что вы самый отважный офицер всего дивизиона. И вовсе не надо делать из мужества некоего идола. Я как-то при случае сказал своему отцу во время разговора: «Ты один из самых отважных людей». Он ответил: «Совсем наоборот. Всю свою жизнь я был отчаянным трусом. Просто я никому не давал этого заметить». Думаю, в этих словах ключ к проблеме мужества. И состоит он в том, чтобы никому не позволять заметить твой природный страх. Офицеру легко быть более отважным, чем простому солдату, поскольку на него все время смотрит гораздо больше глаз. Таким образом, он становится симулянтом. Но ему не требуется быть более отважным, чем это необходимо для достижения поставленных перед ним целей, и никто не настаивает на том, чтобы мы подставляли себя под пули без необходимости. Вы понимаете, что я имею в виду?

Упрямец Мейер, похоже, раздумывал теперь над тем, каким образом ему, против своей собственной воли, согласиться со мной: либо не по-военному кивнуть, либо сделать это согласно воинскому уставу. Наконец, он решил выбрать военный вариант. Приложив руку к каске, он щелкнул каблуками и проворчал: «Слушаюсь, господин майор».

– Приказываю: оставить НП, следовать за мной!

Обстрел опустевшей школы продолжился, однако Мейер на этот раз был спасен. Но когда я снова вернулся в свою палатку, то нашел там донесение о том, что только что офицер-наблюдатель 2-й батареи был убит попаданием снаряда в НП, расположенный на вершине скалы над нашим каньоном. Весь вечер я провел над листом бумаги, составляя письмо его вдовой матери, которое далось мне с большим трудом.

На Пшише

Где находится неприятель?

В течение того дня, когда мы обороняли Шаумян, положение медленно менялось. Теперь мы уже не образовывали ударный клин в спину противника, но занимали участок протяженного фронта. Этот участок, однако, должен был быть занят другой дивизией, соседом справа, мы же должны были отойти еще левее, чтобы сменить там другие части нашей дивизии, которым затем предстояло примкнуть к нам слева. Фронт, таким образом, вытягивался от Шаумяна вдоль небольшой речушки, которая в трех километрах юго-восточнее городка впадала в Пшиш. Еще на этой же речушке, примыкая своим левым флангом к Пшишу, располагался наш разведывательный батальон. Пшиш, принимая впадающие в него притоки, образует острую дугу; он течет сначала с юго-востока на северо-запад, а затем поворачивает на северо-восток. В его верхнем течении проходила главная линия обороны русских, ниже излучины реки она пересекалась с нашей линией обороны и проходила по ущелью, в котором сначала были развернуты только позиции наших батарей, а затем сосредоточены вьючные мулы и артиллерийские передки. В излучине Пшиша поднималась, возвышаясь над его берегом сотни на три метров, вершина, с которой можно было контролировать верхнее течение реки. Вершина эта была занята нашим егерским полком и батальоном валлонцев, которые вместе с разведывательным батальоном образовывали боевую группу Нобиса. В качестве артиллерии в нее входили также мой дивизион и еще несколько подразделений, в том числе подчиненных Нобису, среди которых была и батарея 210-мм мортир, а также моя батарея 88-мм зениток люфтваффе.

Свой командный пункт я организовал поблизости от узла телефонной связи в небольшом каньоне у северного подножия вышеупомянутой вершины, неподалеку от излучины Пшиша. Здесь обосновался и мой адъютант, здесь проводил ночи и я сам. В течение же дня я вместе с обер-вахмистром Людвигом находился на наблюдательном пункте, который мой дивизион делил вместе с 1-й батареей. Этот НП располагался на главной линии обороны, проходящей через вершину у излучины, несколько левее, на участке валлонского батальона.

Неприятель сумел создать укрепленные полевые позиции. Когда наши батареи открыли по ним огонь, то под изматывающе однообразные разрывы снарядов эти позиции исчезли за стеной дыма и выброшенной вверх земли. Тем не менее я был убежден, что русские в своих хорошо оборудованных блиндажах потерь не понесли, поскольку на всех без исключения батареях снаряды были с чувствительными взрывателями мгновенного действия. Они весьма эффективно действовали против открыто наступающего противника – как мы это наблюдали на Звездной горе, – но их ни в коем случае нельзя было применять с целью разрушения блиндажей. Для этой задачи взрыватели должны были быть установлены «с задержкой». При такой установке снаряд сначала пробивает перекрытие и лишь затем взрывается внутри помещения. Однако при стрельбе такими снарядами их попадания трудно наблюдать, и поэтому артиллеристы всех армий на этой войне предпочитали всегда вести огонь с чувствительными взрывателями мгновенного действия, даже против целей в укрытиях. Против таких выстрелов достаточно действенную преграду представлял даже накат не особо толстых бревен со слоем земли поверх. В ходе Первой мировой войны, когда чувствительные взрыватели мгновенного действия применялись еще весьма редко, любой, даже относительно легкий снаряд полевого орудия гарантированно пробил бы подобную преграду. Поэтому на Первой мировой войне даже полевые укрепления возводились как солидные блиндажи – искусство, совершенно утраченное войсками в ходе последней войны.

Чтобы предотвратить излишний расход боеприпасов и повысить их эффективность, не снижая при этом возможности наблюдения, я отдал приказ устанавливать взрыватели на пониженную чувствительность с задержкой действия. Тотчас же после этого картина на стороне врага кардинально изменилась. Там, где снаряд попадал в блиндаж, можно было видеть, как его команда перебиралась в другой, еще не поврежденный блиндаж или вытаскивала из разбитого укрытия раненых.

Однако направление главного удара приходилось не на наш участок фронта, а несколько левее. Там германские части уже форсировали Пшиш и сражались за водораздельную горную гряду перед Туапсе, которая проходила восточнее шоссе от перевала близ поселка Индюк, а также станции на железной дороге и горы с тем же названием. Эта гора была целью атаки частей нашей дивизии, которые образовывали правую половину ударного клина. Расположенные напротив нас части русских развернули частично свой фронт правее, чтобы этот ударный клин охватить своим правым флангом, подставив при этом свой левый фланг под огонь моих батарей. Со своего НП передо мной разворачивалась панорама всего происходящего, пока поле зрения не перекрыл лес. Это произошло прямо на склоне, где развернулось наиболее ожесточенное сражение. Там мы могли бы фланкирующим огнем поддержать наших егерей, если бы только знали, где проходит линия фронта. Перед боем было оговорено, что егеря должны обозначить эту линию, выпустив несколько ракет. Но они этого не сделали, поскольку опасались вызвать этим перенос огня вражеских орудий на себя – предосторожность, которой можно было избежать, поскольку этот огонь давно уже велся; при этом русские минометы так интенсивно обрабатывали наши передовые позиции, что продвижение едва ли было возможно.

Начальник штаба нашей дивизии – новый человек, недавно назначенный, – появился на нашем НП:

– Как я понимаю, вы единственный командир, который имеет всеохватный взгляд на поле боя. Можете меня сориентировать?

Я сообщил ему все, что знал и понимал сам.

– Но что происходит в лесу на восточном склоне Индюка, – добавил я при этом, – я совершенно не могу понять. Во всяком случае…

– Ничего не понимаю! Тогда для чего же здесь стоит телефон?

– Но мы все пребываем здесь под прицельным огнем неприятеля…

Шшшт-ранг!

С ощущением того, что у меня лопнули барабанные перепонки, я упал, полностью покрывшись грязью, в неглубокую, едва по колено, канаву. Телефонная проволока оказалась плотно обмотанной вокруг аппарата. Когда обер-вахмистр Людвиг устранил повреждение, командир артиллерийского полка сообщил следующее:

– Дивизия и мы, артиллеристы, должны непременно знать, где проходит передовая в лесу на склоне Индюка. Егеря не пускают ракеты, с передовым артиллерийским наблюдателем нет связи, а основной НП это место не просматривает. Нет ли у вас особо сообразительного офицера, которого можно было бы послать туда, чтобы он прояснил ситуацию?

– Так точно – лейтенант Лееб.

– Вы совершенно уверены, что это именно тот человек, который может во всем разобраться?

– Так точно, господин полковник.

– Ну что ж, хорошо. Тогда отдайте соответствующее распоряжение.

У названного мной лейтенанта имелись определенные обстоятельства. Он был племянником впавшего в немилость у Гитлера фельдмаршала Вильгельма фон Лееба. (Отправлен в отставку в начале 1942 г. из-за провала наступления под Ленинградом. – Ред.) Он и сам вызвал немилость всего своего начальства в артиллерийском полку. Когда я в мае появился на Северском Донце, этот лейтенант был представлен мне в качестве заблудшей овцы офицерского корпуса. В мое подразделение он был переведен из какого-то другого – так сказать, своеобразным штрафником. В чем его упрекали, я в деталях так и не узнал. Да, собственно, и не хотел узнавать, предпочитая сложить о нем свое собственное впечатление. Делая это, я вспоминал свою собственную юность, когда мне также приходилось играть роль «черной овцы» и трудновоспитуемого подчиненного, что, однако, полностью изменилось, когда я достиг руководящего положения.

Когда я в первый раз увидел пресловутого лейтенанта, он, заспанный, выбирался из своей палатки. Это произвело на меня – в одиннадцать часов утра – не особо выгодное впечатление. Не вызывали благоприятного расположения также и его ворчливые ответы и недовольное выражение лица. И я подумал: с этим молодым человеком до сих пор неправильно обходились. Я сказал ему, что мне известно, какое о нем сложилось мнение, но что мне это совершенно безразлично. Я буду ставить перед ним задачи и ждать от него их выполнения.

Ожидать постановки перед ним задач пришлось не слишком долго, равно как и хороших результатов. Затюканная «черная овца» оказалась выдающимся офицером и желанным товарищем. Я не стал распространять свое мнение среди офицеров полка, но постепенно все как-то изменилось само собой.

Боевое задание, которое я поручил этому лейтенанту, было опаснейшим и оказалось для него последним. Выполнил его он блестящим образом, подойдя к нему как артиллерист, и в той форме, до которой может додуматься лишь человек, воистину обладающий «чувством артиллериста».

Прежде всего он установил с передовой надежную телефонную и радиосвязь. Затем он произвел артиллерийский выстрел по вражеской территории и рассчитал удаление от места попадания, повторив все это несколько раз вплоть до разрыва снаряда едва ли не у собственной передовой. Затем он сместился на двести метров дальше и повторил все от начала и до конца. Таким образом он собрал данные по каждой батарее от края правого фланга ударного клина вплоть до его вершины. При этом сделанные им от руки кроки и графическая таблица с нанесенными данными траекторий и временем полета были полностью подтверждены затем картой обстановки.

Бог войны дал ему возможность довести эту опаснейшую и тяжелейшую работу до конца. Однако близкий разрыв снаряда вывел его из строя. Когда тяжелораненого на носилках доставили в лагерь, командир артиллерийского полка лично возложил ему на грудь Железный крест I класса и по телефону сообщил мне, что он полностью изменил свое мнение об этом офицере. Но состояние раненого внушало серьезные опасения. Спустя год я искренне обрадовался, встретив его следующим летом в Гармише. Одна рука лейтенанта, почти лишенная пальцев, бессильно висела на перевязи, раны на спине еще не до конца зажили. Но теперь это был не разочарованный в жизни человек, напротив, с бокалом вина в руке он пребывал в весьма приподнятом настроении.

На НП тоже бывает жарко!

Если мы не хотели, чтобы нас на НП всех методично перестреляли, то должны были возвести какое-нибудь укрытие. Сделать это при наличии скального грунта было очень тяжело и в течение дня просто невозможно, поскольку враг открывал огонь по каждому замеченному движению. Это возможно было осуществить только ночью, когда вражеские артиллеристы спали. Один из командиров моих батарей предложил свою помощь. Среди его «хиви» был один особо умелый «зодчий» полевых укреплений, который из своих товарищей создал строительную бригаду. Этому высокорослому и солидно выглядевшему умельцу было поручено в темное время суток перестроить наш наблюдательный пункт. Работа была закончена в течение одной ночи. Когда я наутро пришел на НП со своего командного пункта, то по глубокому проходу вошел в перекрытый мощным накатом из бревен и земли блиндаж, имевший смотровую амбразуру, через которую можно было вести обзор всего поля боя. Причем весь НП был безукоризненно замаскирован. Этот маленький шедевр был полностью готов, однако самого «зодчего» нигде не было. Как рассказали его товарищи, он решил вернуться к русским.

– Ну, теперь нам, собственно, блиндаж не будет нужен, – обратился я к Людвигу. – Поскольку наш друг, естественно, расскажет русским артиллеристам, что самый важный НП расположен на этом участке. И мы на своей шкуре узнаем все мастерство русской артиллерии.

Однако все произошло с точностью до наоборот. Прицельный огонь артиллерии прекратился, поскольку благодаря отличной маскировке противник не мог наблюдать у нас никакого движения. «Зодчий» ничего не рассказал своим, возможно из благодарности за сигареты и водку, которыми я снабдил его и его людей для стимулирования ночных работ.

Лейтенант Лееб как-то сказал мне, что он хотел бы из одного определенного места за обломком скалы в ущелье Пшиша у подножия нашего холма просмотреть поле боя. Обзор оттуда, по его предположению, был отличный. Это его сообщение не давало мне покоя. Мы знали почти наверняка или, по крайней мере, могли догадываться, что неприятель перед нами и ниже нас также занял этот берег Пшиша, но из-за высоких дугообразных обрывов не могли просматривать этот берег реки.

– Нам надо искать новый НП, – сказал я как-то Людвигу, – откуда мы могли бы наблюдать все ущелье.

– Но такого места нет на всей главной линии обороны. Я уже прошел ее всю в подобных поисках.

– Тогда придется что-то искать за передовой.

Людвиг ошеломленно посмотрел на меня, но затем понимающе ухмыльнулся:

– Можно было бы само поле боя передвинуть вперед, но в данном случае этот вариант более приемлем.

– Конечно, это проще и совершенно неопасно, поскольку нас никто даже не заподозрит. Нужно только все делать с умом. Нам придется туда прокрасться незаметно. Ну, да мы, собственно, уже стали в этом специалистами. Ладно, берем автоматы, бинокли и вперед!

Мы прошли участок передовой налево и затем стали пробираться по крутому и делавшемуся все круче по мере приближения к Пшишу склону. Древостой в этом месте был редким, так что мы местами должны были передвигаться с опаской, чтобы противник нас не заметил. Мы перемещались перебежками, порой ползли от одного ствола дерева к другому, от одной группы кустарников к другой, от одного валуна к другому. Наконец, мы нашли такое место, откуда по обе стороны открывался далеко простиравшийся обзор реки, всего его противоположного берега и части прилегающего к нам берега. Повсюду виднелись русские блиндажи, царило оживленное движение, какое только может быть поблизости от врага в твердом убеждении, что этот враг не в состоянии его наблюдать. Сквозь окуляры наших биноклей мы могли разглядеть даже лица русских. Не просматривалось лишь то, что происходило непосредственно у подножия нашей высоты, поскольку этому мешали округлые обрывы. Однако было слышно, что там происходит какая-то оживленная деятельность. До нас доносился треск падающих деревьев, слышались крики и удары топоров, макушки деревьев, находившиеся на одной высоте с нами, шатались, клонились, и, наконец, мы слышали глухие удары, с которыми стволы деревьев обрушивались на землю.

– Дальше нам ходу нет, – сказал я Людвигу. – Там нас могут заметить. Но и здесь нам видно вполне достаточно. Завтра утром, когда начнет рассветать, мы вдвоем заляжем здесь с телефоном и окопаемся.

Новый наблюдательный пункт дивизиона имел много преимуществ, и не в последнюю очередь то, что меня при посещениях со стороны высокого начальства и праздношатающихся любопытных всех рангов оставляли в покое. Подобные посетители своими визитами, сами того не желая, могли по беспечности выдать местоположение НП. Однажды штабной офицер из соседней дивизии появился на нашем КП и задал моему адъютанту вопрос:

– Где я могу найти вашего командира?

– Он сейчас на НП дивизиона.

– А где расположен НП?

– Точно посередине между нашей и русской передовой.

– Вы смеетесь надо мной?

– Никак нет. Я могу вам показать это место на карте. Вот оно.

– Что? Там НП дивизиона? Совершенный бред.

Посетитель отправился восвояси, так меня и не повидав.

Единственным человеком, который однажды рискнул добраться до нас, стал офицер связи валлонского батальона. Несмотря на свои впечатляющие размеры, он пробрался по крутому склону и поэтому был не слишком любезно встречен мной.

Еще одним преимуществом было то, что неприятель даже не догадывался о расположении нашего НП в этом месте. Поэтому он нас не обстреливал. Лишь однажды мы по недосмотру едва не оказались на грани обнаружения. Адъютант артиллерийского полка сообщил мне по телефону, что через несколько минут будет произведена воздушная атака на позиции русских, расположенные перед нами в ущелье Пшиша. Я должен был наблюдать ее ход и сообщить результаты. Вскоре после этого мы услышали сзади сильный гул моторов, а затем они загудели над нашей передовой. Несколько снарядов и крупнокалиберных пуль угодили и в наш НП, при этом был ранен молодой лейтенант, который в этот день сопровождал меня вместо верного Людвига. Я тотчас же крикнул в трубку адъютанту полка:

– Совершенное свинство! Летчики атаковали не врага, а нашу собственную передовую. Ранен сопровождающий меня офицер.

– Вы ошиблись, господин майор. Наш удар опередила воздушная атака русских. Все развивается как намечено.

– Как намечено? Да вы там с ума посходили!

Но третье и самое значимое преимущество нашего НП состояло в том, что он открывал совершенно новые возможности для нашей артиллерии. Вдоль Пшиша проходила основная транспортная артерия неприятеля, который сдерживал ударный клин наших войск у горы Индюк на фланге. Это я сразу же увидел еще в то первое утро, когда отыскивал позицию для пулеметного гнезда, которого нам так недоставало. Пулемет там так и не появился, но зато на транспорты противника обрушились наши снаряды.

– Нашим егерям там теперь делать нечего, – прокомментировал Людвиг, раскуривая свою трубку.

Мы с ним выдвинулись вперед как передовые артиллерийские наблюдатели цели на стрельбище. Примерно в километре позади нас располагались ведущие огонь батареи. В нескольких сотнях метров перед нами залег обстреливаемый враг. Наши собственные снаряды с шипением пролетали у нас над головой и рвались у реки. Однако не всем батареям удавалось поражать указанные им цели, поскольку те для большинства выстрелов оказывались в мертвом пространстве. Чаще всего это происходило из-за крутых склонов Кавказских гор. Лишь два типа наших орудий были пригодны для ведения огня в таких случаях, поскольку могли вести стрельбу с возвышением ствола более 45 градусов: 210-мм мортира (если точнее, 211-мм мортира «18». – Ред.) и 75-мм горная пушка образца 1936 года. Оба этих типа орудия находились здесь в моем распоряжении. Моя 2-я батарея имела возможность вести огонь даже по настильной траектории, поскольку обстреливала неприятеля с фланга. Поэтому я начал планомерно разрушать тяжелыми мортирными снарядами русские блиндажи. Во время ведения этого разрушительного огня легкие орудия, «проворные псы сражения», пребывали в засаде, чтобы в тот момент, когда неприятель покидал разбитые укрытия, открывать по нему огонь на уничтожение.

Хотя каждый день происходили те или иные боевые эпизоды, мне становилось все яснее и яснее, что мы, пребывая в этом отдаленном углу земли, еще только находимся на грани крупных событий. В нашем регионе название этому крупному событию можно сформулировать так: борьба за овладение водоразделом у Туапсе. Крупным это событие для нас, немцев, было, во всяком случае, только в отрицательном смысле. Мы давно уже запутались в происходящем и не имели никаких перспектив с нашими недостаточными силами повернуть ситуацию в свою сторону. (В начале Туапсинской оборонительной операции (25 сентября – 20 декабря 1942 г.) советские войска (Черноморская группа в составе 18, 47 и 56-й армий) значительно уступали противнику (17-я немецкая армия) в живой силе и технике: в личном составе – в 1,5 раза (109 134 чел. против 162 396 чел. у немцев), в орудиях – в 2,6 раза (515 против 1316 у немцев), в минометах – в 1,5 раза (637 против 950), в самолетах – в 5 раз (71 против 350 у немцев). У немцев также было 147 танков и штурмовых орудий, у советских войск их не было. В дальнейшем, к концу октября 1942 г., соотношение сил стало меняться в пользу советских войск. – Ред.) Это понимал каждый, кто давал себе труд подумать над происходящим, от генерала до последнего солдата. И лишь один человек не желал понимать этого, человек совершенно необучаемый, но в душе считающий себя непогрешимым. Конечно, если мы не сможем преодолеть водораздел у Туапсе, то вся кавказская кампания безусловно потерпит неудачу. В случае, если нам удалось бы это осуществить, то для нас это стало бы еще одним незначительным этапом на пути к достижению утопической цели этой кампании – утопической, потому что сил для ее осуществления явно было недостаточно.

– Фюрер обещал наградить Рыцарскими крестами тех двух, кто первым поднимется на водораздел, – сказал мой адъютант однажды вечером, когда я вошел в нашу палатку.

– Я нахожу это отвратительным, – возразил я. – Такое потворство тщеславию может привести только к бессмысленному кровопролитию. Это разрушит также боевой дух войск, которые могут подумать, что они идут в атаку только ради того, чтобы два человека получили Рыцарские кресты.

То, что этот пряник не вызывал никакого вдохновения также и у более высокого командования, показывает следующий пример.

Капитан егерей нашей дивизии, который со своим батальоном был временно подчинен 1-й горнострелковой дивизии, отличился в сражении за водораздельную гряду. Он уже был кавалером Рыцарского креста, но до дубовых листьев к нему еще не дотягивал. Поэтому командир 1-й горнострелковой дивизии получил приказ передать означенному капитану признательность фюрера. Он сделал это буквально следующими словами: «Я не могу понять, почему батальон кавалера Рыцарского креста так долго возился с несколькими жалкими блиндажами русских. В остальном же я обязан выразить вам признательность фюрера».

Саперы обороняются по-другому

Наш участок фронта был сокращен по протяженности, чтобы сконцентрировать силы на борьбе за водораздельную горную гряду или чтобы закрывать образующиеся там прорывы. По той же причине исчез и Нобис с той частью егерского полка, которая еще принадлежала нам. Его место занял незнакомый нам саперный батальон, которым командовал молодой офицер, совсем недавно получивший звание капитана.

– Саперному батальону уже приходилось удерживать здесь позиции, когда русские атаковали, – сказал я ему.

– Что ж, удержим и мы, хотя в действительности мы не более чем боеспособный взвод.

Место за крутым обрывом, где располагался наш КП, было похоже на мирный остров в бушующем море. Над ним постоянно свистели и завывали артиллерийские снаряды и минометные мины. Но все они попадали либо в гору, которая господствовала над нами, либо рвались на противоположном обрыве каньона, при этом до нас долетала только весьма небольшая часть осколков. Поскольку мы находились у выхода из каньона к Пшишу, мы также ежедневно «наслаждались» зрелищем артобстрела близкорасположенных к нам мостков, лишь только пара-другая наших солдат решалась окунуться в реку. Большая часть снарядов при этих обстрелах попадала в воду, и редко когда воющие осколки от них долетали до нас. За шесть недель нашего пребывания там лишь одна минометная мина разорвалась прямо в расположении нашего КП. Она попала как раз в нашу кухню, ранив при этом трех солдат. Мы посчитали это попадание несчастливой случайностью. В остальном же мы чувствовали себя в этом месте как у Христа за пазухой. Несмотря на это, однажды мой адъютант сказал:

– Самый цирк начнется здесь, когда мы перейдем к позиционной войне и будем полностью здесь зажаты. Поэтому есть смысл, пока еще позволяет время, перебазировать КП ближе к огневым позициям наших батарей.

– Для чего же?

– Я знаю, как дело пойдет дальше. Когда русские заметят, сколь плохи наши позиции здесь, они пойдут в атаку. Тогда нам придется все перебрасывать вперед и перетаскивать к позициям наших батарей. В такой обстановке, когда у нас есть всего лишь пара человек, с нами в этой дыре быстро разделаются. Все другие штабы подразделений расположены как раз за нами.

– А раз так, то и все другие подразделения будут вынуждены вести огонь, не имея никаких корректив от своих штабов. Это вполне понятно. Если мы окажемся позади, то не сможем достаточно быстро пробиться вперед.

– Поэтому мы должны, по крайней мере, перебраться в соседний каньон. Туда всего лишь около километра. Там, кстати, уже стоит штаб разведывательного батальона. Располагаться перед ними как-то не очень здорово.

– И все же мне кажется, что мы здесь очень хорошо устроились.

– У меня другое мнение. Господин майор знает основную линию обороны только влево от хребта. Однако слабое ее место именно здесь, непосредственно рядом с нами. Я могу господина майора как-нибудь туда проводить и показать.

– Ладно, пойдем сходим.

Мы выбрались из каньона, стараясь, чтобы на открытом пространстве горного луга нас не заметили враги, и двинулись пешком вдоль гор по опушке леса. Через несколько сотен метров мой адъютант остановился:

– Дальше нам нельзя, иначе мы либо наткнемся на русских, либо попадем на минное поле.

– Но ведь сначала нам придется миновать передовую.

– Здесь ее нет. Она обрывается там, по ту сторону Пшиша, и не продолжается здесь.

Мы стали подниматься по крутому склону. Вскоре тишина леса окутала нас. Лишь минут через пять мы наткнулись на первое место, откуда открывался хороший обзор на ущелье Пшиша, здесь стоял одиночный постовой, за спиной которого имелось укрытие.

– Вы находитесь здесь примерно на правом фланге передовой по эту сторону Пшиша?

– Так точно, господин майор.

– А как прикрыт отрезок передовой от реки до этого места?

– Пулеметной точкой с другого берега реки. Кроме того, пространство заминировано.

– А где ваш левый сосед?

– В пяти минутах выше.

Следующий пост состоял даже из двух человек: унтер-офицера и обер-ефрейтора. Затем довольно долго тянулось пустое, никем не контролируемое пространство. Наконец, поднявшись на самый верх, за гребнем хребта мы обнаружили беспечное, занятое игрой в карты общество из шестнадцати саперов. Здесь же был и командир батальона, молодой капитан. Я приветствовал его:

– Да у вас здесь совершенная идиллия. Однако что касается так называемой передовой, то я совершенно потрясен. На ней от течения реки до этого места всего лишь три человека.

– Да, мы обороняемся как саперы, господин майор, а не как пехотинцы. Мой участок фронта уходит еще дальше влево. Я могу выставить на нем лишь очень тонкую линию обороняющихся. Но мы заминировали всю полосу перед передовой. И она будет каждую ночь все усиливаться. Русские почти каждую ночь пытаются проделать в ней проход. Но мы постоянно начеку. Им не удастся так просто сделать это. На всякий случай у меня здесь есть резерв для нанесения контрудара из шестнадцати человек. Это все, кого удалось найти. С ними я смогу какое-то время продержаться.

Пока мы разговаривали, появился и стал приближаться к нам обер-вахмистр нашего дивизиона, который по моему приказу должен был наведаться на НП разведывательного подразделения на том берегу Пшиша. Он явно искал меня.

– Что вам угодно?

– Я хотел бы просить господина майора разрешить перенести мой НП с передовой линии на вершину горы, вон туда. Оттуда можно увидеть гораздо больше.

– Вдали – да. Но не у передовой. А здесь как раз и нужен хороший обзор.

– Но лежа на передовой мы длительно пребываем под обстрелом. А когда русские пойдут в атаку, нам все равно придется тут же отходить.

В наш разговор вмешался саперный капитан:

– Кто здесь говорит об отступлении? Будем держаться здесь!

Ему явно было неприятно, что подобные обескураживающие слова были произнесены в присутствии его людей. Он умоляюще посмотрел на меня. Поняв, я громко произнес, обращаясь к обер-вахмистру:

– Я не могу не согласиться со словами господина капитана. Ваш НП останется там, где он есть.

Затем я обратился к капитану так, чтобы это слышали его солдаты:

– Если вам будет грозить опасность, тотчас же сообщите мне ваше решение. Мой КП расположен несколько ниже по склону. Я тотчас же распоряжусь, чтобы к вам протянули телефонную линию.

Мы попрощались и стали возвращаться на наш КП.

– Думаю, – сказал я по дороге моему адъютанту, – что теперь вопрос нашего перебазирования рассматривать не стоит.

– Да уж, господин майор, все это получилось из-за бестактности обер-вахмистра. Теперь мы должны оставаться на месте, хотя бы для моральной поддержки капитана. Принесло же этого дурака вахмистра! Умудрился осрамить всех артиллеристов!

– Теперь придется строить какие-нибудь хижины. В палатках мы уж точно не перезимуем.

– Но у нас нет ни пилы, ни гвоздя, ничего для крыши.

– Думаю, что мы сможем позаимствовать у саперов их мотопилу. Тогда за один день сможем заготовить достаточно деревьев, чтобы сделать блиндаж для всего штаба. Мне приходилось строить во время Первой мировой блокгаузы без гвоздей. Там, где надо будет, скрепим бревна телефонным проводом. А крышу перекроем нашими плащ-палатками.

– Вряд ли они долго продержатся.

– Со временем что-нибудь придумаем. Надо только лишь начать.

Вовсю закипели строительные работы. Каждые три-четыре человека строили для себя на склоне небольшой блиндаж. Для моего адъютанта и меня должен был появиться блиндаж на двоих, еще один такой же – для врача нашего дивизиона Нитмана, который, так и не получив отпуск домой, вернулся к нам из лазарета, и для Людвига. Герд Мейер не был больше членом штаба, поскольку стал командиром штабной батареи, сменив на этом посту Лампарта, который был назначен командиром 1-й батареи – ее прежний командир лежал в госпитале в Шаумяне с дизентерией.

Когда мы торжественно отмечали окончание постройки первого из двух запланированных блиндажей на два человека каждый, мой адъютант объяснил мне, что строить второй нет необходимости. Я с Нитманом могу занять первый блиндаж, а он с Людвигом останется в палатке НП. Надо признать – спартанские условия. У моего адъютанта были только одни кальсоны. Когда они попадали в стирку (через довольно большие промежутки времени (лишнее подтверждение высказанного о соблюдении правил гигиены немцами. – Ред.), то ему приходилось обходиться только форменными брюками, которые сильно износились и изорвались так, что сквозь них было видно голое тело. В такие дни адъютант мерз и был в плохом настроении. Столь же непритязателен был он и в отношении пищи духовной. Лишь музыка интересовала его. Я же в этом отношении был совершенным невеждой. Когда они однажды с Нитманом заспорили о каком-то аспекте музыки Бетховена, я заметил:

– Мои музыкальные познания ограничиваются лишь опереттами да парадными маршами. Бетховена я не воспринимаю.

– И это совершенно нормально, – возразил мой адъютант. – Бетховена воспринимают лишь немногие чудаки.

Поскольку я тоже не разделял духовную страсть моего адъютанта, у нас с ним, вне круга служебных вопросов, оказалось очень мало других точек соприкосновения, в то время как с Нитманом мы постоянно находили темы для обмена мнениями. Таким образом, пожалуй, мой адъютант при урегулировании наших общежитейских дел проявил мудрость, изолировав Нитмана и меня в интеллектуальную клетку с тем, чтобы мы не мешали при его телефонных разговорах или во время карточных игр со столь же высокоинтеллектуальными компаниями. Мне это только было на руку.

Наш блиндаж, или бункер – как стали называть подобные строения в нынешнюю войну, – представлял собой наполовину вкопанный в землю крошечный блокгауз, прилепленный на склоне подобно ласточкину гнезду. Задняя стенка была снабжена двумя расположенными одни над другими спальными нарами и амбразурой. Перед окном, у которого имелись даже ставни, стоял стол для карт, который использовался также и как письменный, и как обеденный. В качестве стульев стояли различного размера ящики из-под боеприпасов, в которых размещались наши пожитки, а также «тревожный багаж» Нитмана. Это была небольшая библиотека, которая приводила моего адъютанта в неописуемую ярость:

– Господин майор располагает, как каждый офицер, только личными вещами, которые умещаются в одном рюкзаке. Но доктор таскает с собой книги, которые составляют половину вьючного груза одного мула, да еще и в санитарной повозке у него их целый ящик.

– Но это же наш духовный «тревожный багаж», которым может воспользоваться каждый.

– Да его не читает ни один человек, кроме Нитмана, да еще, может, господина майора.

– О чем я весьма сожалею. И не забывайте одного: военный врач в медицинском отношении может помочь человеку не больше простого санитара. Однако он в большей степени является духовным блюстителем подразделения, поскольку всегда на месте, когда имеются умирающие и раненые. А потому, как духовный врачеватель, он и сам всегда должен быть в соответствующей духовной форме. Кстати, некоторым тоже нужна душеспасительная литература. Так что оставьте свои упреки.

Моему адъютанту оставалось лишь укоризненно качать головой, страдая от несоответствия своим командирам.

Позиционная война

Теперь я проводил очень мало времени на своем НП на ничейной полосе, поскольку там для меня было очень мало дел, тогда как положение на участке саперного батальона беспокоило меня гораздо больше.

У меня забрали батареи армейской артиллерии, а 1-й батарее было приказано сменить позиции ближе к водоразделу.

Командир артиллерийского полка связался со мной по телефону:

– Мне очень жаль, господин майор, что вас так здорово обобрали.

– Что вы имеете в виду?

– У вас же осталась теперь только одна батарея.

– Никак нет, господин полковник, три с половиной.

– Каким же образом?

– Моя собственная вторая, две батареи легких пехотных орудий и половина батареи тяжелых.

– Как вам такое удалось?

– Шутя, господин полковник.

– А именно?

– Егерский полк и разведывательный батальон сняли расчеты своих орудий, чтобы пополнить стрелковые роты. Прознав об этом, я сторговался с их командирами. Договорились, что мои люди будут обслуживать орудия, но при условии, что командовать ими буду я.

– А откуда вы возьмете людей для этого?

– Переброшу для работы с орудиями отделение погонщиков вьючных животных. У них есть кое-какой опыт работы с орудиями. А с мулами и лошадьми пока управятся и «хиви».

– И про все это я узнаю только сейчас.

– Прошу прощения, господин полковник. Как продавец промышленного оборудования, я привык всегда иметь что-то про запас, о чем не знают мои партнеры.

– И где находятся эти батареи?

– Здесь, рядом с моим КП, в ущелье Пшиша. Но, господин полковник, у этих орудий есть один-единственный шанс задержать врага, если он пойдет на прорыв. Пехотная передовая присутствует здесь, так сказать, только символически.

– Ну, в таком случае вы получите еще одно важное задание.

– И оно будет самым важным из тех, что мне до сих пор поручались.

– Я тут было подумал, как вас можно использовать другим образом. Но теперь я понимаю, что вас лучше оставить там, где вы есть.

– Я прошу этого.

Наш прилежный дворецкий Хиасль давно уже где-то пропадал. В его обязанности входило теперь использовать моего денщика, которого я привез с собой из Гармиша, и нашего переводчика, молодого крестьянского сына с Украины. Эти двое отличались, скажем так, невысокими стандартами чистоты. Однажды я застал их за чисткой наших столовых приборов. Они облизывали наши ложки и вилки, потом плевали на них для пущей чистоты и вытирали полами своих мундиров. Это побудило меня приставить к ним Хиасля для практического обучения.

Спустя два дня я застал обоих за сооружением в палатке нашего НП некоего подобия походного алтаря.

– И для чего это надо?

– Для завтрашней свадьбы.

– Какой свадьбы?

– Именно свадьбы, – вставил мой адъютант, выходя из палатки. – Господину майору предстоит завтра заочно обвенчать троих солдат.

– Мне? А для чего тогда у нас существует дивизионный пастор?

– Да кто знает, где его искать? И сколько он сюда будет добираться? А ребята хотят провернуть все как можно быстрее, потому что их невесты беспокоятся – а вдруг солдаты погибнут? Кроме того, командир как представитель государственного органа уполномочен совершать венчания. Потом командир может сказать парочку подходящих слов. После этого мы пригласили офицеров по случаю свадьбы на кофе, пирог и водку, а потом ребята будут отмечать событие со своими товарищами. Все уже организовано наилучшим образом.

Лучи солнца сквозь кроны деревьев ласкали украшенный алтарь, на котором я совершал церемонию. Передо мной стояли трое отлично выглядевших парней, безупречно чистых, выбритых и причесанных. Все они были облачены в новую чистую форму, с ярко начищенными эмблемами артиллеристов. На кителях бросались в глаза новенькие ленточки Железных крестов II класса и «медали мороженого мяса»[22], как мы называли медали, которыми солдаты награждались за последнюю зимнюю кампанию. Сапоги были начищены до зеркального глянца. Даже мы, рядовые участники этого действа, постарались выглядеть настолько торжественно, насколько это удавалось в наших обстоятельствах.

Свадьба без невест – также достижение военного времени! Естественно, женихи предпочли бы с гораздо большим удовольствием обвенчаться на родине. Однако они уже в течение полутора лет ждали отпусков, которые ввиду больших потерь и хронического некомплекта личного состава все откладывались и откладывались. Теперь эти солдаты, наконец, хотели обрести уверенность в том, что девушки, которых они любят, будут ждать их на родине уже как законные подруги жизни. В случае, если моим подчиненным доведется пасть в бою, их избранницы будут, по крайней мере, получать скромное вспомоществование как жены павших фронтовиков. Подобные свадьбы отнюдь не становились веселым праздником, но серьезным и трогательным событием.

Я не произносил никакой христианской проповеди и, само собой разумеется, не держал никакой национал-социалистической речи. Я просто говорил как человек с людьми, как товарищ с товарищами о смысле брака. И хотя в подобной роли я оказался довольно случайно и чувствовал себя не в своей тарелке, мне все же, думаю, удалось найти правильный тон этого разговора. Свежеиспеченные женихи слушали меня внимательно, а у одного из них, красивого голубоглазого блондина, по горячо покрасневшим щекам даже под конец потекли слезы.

Во время последующего отмечания этого события в палатке, несмотря на выпитый шнапс, царило отнюдь не буйное веселье, но торжественно-праздничное настроение. По правую руку от меня сидел блондин, который не смог сдержать во время моей речи слезы. Теперь он сидел с сияющим лицом человека, начинающего новый, счастливый отрезок своей жизни. Несколько дней спустя его фамилия оказалась в списке безвозвратных потерь.

Примерно в это же время завершилась и солдатская судьба моего отличного водителя Хайна. Он со своей машиной расположился неподалеку от нашей оружейной мастерской в ущелье Пшиша. Обнаружив его, русская артиллерия открыла огонь по этому месту. В голове у Хайна сидела только одна мысль: как бы вывести свой любимый «Фольксваген» из-под обстрела в безопасное место. Близким разрывом снаряда ему оторвало одну руку и разорвало весь бок. Ранение это было столь тяжелым, что нормальный человек тут же бы умер или по меньшей мере потерял сознание. Но атлетическое тело профессионального боксера обладало сверхчеловеческой силой. Несмотря на отсутствующую руку, Хайн смог взобраться на водительское место и принять нужное положение. Лишь добравшись в машине до главного перевязочного пункта, он потерял сознание.

Когда мне доложили об этом происшествии, я тотчас же бросился отыскивать Хайна, но безуспешно. Наконец, один санитар главного перевязочного пункта вспомнил, что один особенно атлетически сложенный, очень тяжело раненный и в бессознательном состоянии солдат умер сразу же после поступления и был похоронен. На этом человеке была только рубашка и штаны, но никаких опознавательных жетонов и ничего, что позволило бы установить его личность или принадлежность к той или иной части.

Мой НП на ничейной земле был оставлен. Но ближе к тылу, сразу за передовой, располагался теперь НП 2-й батареи. Там однажды появились два сапера с русским перебежчиком, который хотел показать нашей артиллерии важные цели. Он точно описал место, где располагался КП его батальона. Командир батареи отдал команду выпустить один снаряд, который разорвался довольно далеко от цели.

– Плохо, плохо, – сказал русский.

После следующего выстрела он понял, что снаряд лег уже ближе к КП.

Третий выстрел, который точно поразил цель, привел его в совершенный восторг.

– Хорошо, хорошо, – произнес перебежчик, воодушевленно потирая руки.

– Удивительный народ, – прокомментировал командир 2-й батареи, когда докладывал мне об этом происшествии.

Удивительный народ! – думал я, направляясь верхом в тыл, чтобы проверить лесной лагерь наших вьючных животных. Там, в паре километров за огневыми позициями батарей, кишели солдаты, которые заботились о снабжении всего фронта, ухаживали за лошадьми, жарили на открытом огне мясо павших лошадей или вообще ничего не делали. Почти все эти солдаты были русскими. Число их измерялось тысячами. Впечатление было такое, словно в тылу у нас находится русский, а не германский фронт.

– Все обстоит как в Древнем Риме, – сказал Людвиг, который меня сопровождал. – Здесь, в тылу, намного больше русских, чем впереди немцев. (Автор сильно преувеличивает. Количество «хиви» обычно не превышало 10–15 % общей численности немецких частей и соединений и крайне редко (в случае больших потерь в боевом составе) достигало 25 % и даже более общей численности конкретной дивизии. – Ред.) Через какую-нибудь брешь во фронте сюда может просочиться целый русский полк, причем никто этого даже не заметит. Им надо будет лишь получше припрятать свое оружие, а это совсем нетрудно. Затем они могли бы одновременно с атакой с фронта взломать наш фронт изнутри. Да, если бы эти «хиви» осознавали свою силу и захотели взбунтоваться, нам пришлось бы ох как трудно.

– Но они об этом даже не помышляют. И вполне довольны своей службой. За ними даже почти не приходится приглядывать.

Железнодорожная ветка, которая использовалась также для целей снабжения, похоже, какое-то время назад попала под краткий артналет. Рядом с полотном дороги лежала убитая лошадь. Какой-то монголоид с растрепанной бородой (у монголоидов борода растет очень плохо. Очевидно, здесь описан предатель из Туркестанского батальона. – Ред.), который шел вдоль этой ветки, отрезал большой кусок истекающего кровью мяса, причем глаза его светились жадностью.

Навстречу нам скакал довольно странный всадник. Он болтался в седле своей лошади, словно сделанная из дерева кукла, но с совершенно прямой спиной. Лицо его тоже словно было сделано из дерева, но особенно поражали его цвета: белая кожа с красными щеками, ни малейшего следа загара, темные глаза и черные усики. Он приветствовал нас, приложив руку к шапке, но при этом выражение его лица не изменилось ни на йоту. Все это выглядело едва ли не комично, несмотря на все впечатление властности, исходящее от всадника.

– Кем бы мог быть этот странный парень? – спросил я Людвига.

– Это офицер из азербайджанского батальона.

– Кто знает народы, считает имена…

Докладные записки

Относительное спокойствие на командном пункте я использовал для того, чтобы написать докладную записку, в которой описывал ошибки, допущенные нами в ходе этих военных действий в горах, и в первую очередь совершенно недостаточные приготовления к ожидаемому периоду дождей и надвигающейся зиме. Я подчеркивал, что мы ввиду отсутствия инструментов, гвоздей и рубероида в стране с избытком дерева неоднократно оказывались в положении, когда было необходимо строить защищенные от воды блиндажи, не говоря уже о стойлах для лошадей, и что, если бы не удалось устранить затруднения, вся масса наших вьючных животных была бы вынуждена мокнуть под дождем в соответствующий период. Эту докладную записку я направил в артиллерийский полк с просьбой передать ее по команде в «высшие инстанции». Полковое начальство на основании этой моей записки разработало анкету, с помощью которой опросило мнение остальных трех командиров дивизионов. Опять же на основании их мнений и моей докладной штаб полка составил «Обобщение опыта», в котором мои предложения большей частью поддерживались, но вся моя критика исчезла.

Поэтому мне пришлось написать вторую, еще более острую докладную записку, которую командование полка в оригинальном виде передало командиру дивизии. Генерал в личной беседе выразил согласие со мной и сказал, что он хотел бы направить мою докладную еще выше. Как высоко она поднялась, я так и не узнал. Во всяком случае, имеющиеся там предложения были проигнорированы, результатом чего стала высокая смертность лошадей и мулов, а выжившие долгое время были слишком слабы, чтобы перевозить грузы.

Третья докладная записка имела заглавие «Командир НП»; позднее она появилась в «Артиллерийском обозрении». Основная мысль ее заключалась в следующем: в ходе этой войны передовой артиллерийский наблюдатель приобретает гораздо большее значение, чем в Первой мировой войне, причем благодаря имеющимся у него средствам связи. Однако требования передовых наблюдателей, нуждавшихся в облегченных аппаратах, поддерживающих стойкую связь на значительных удалениях в горной и лесистой местности, не были учтены. Без таких же аппаратов наладить эффективное огневое взаимодействие из передовых порядков едва ли было возможным. Поэтому я предлагал, с учетом действующих обстоятельств, в рамках дивизии основной фигурой боя сделать командира-наблюдателя. Таковой должен был вместе с небольшим штабом, но с хорошими средствами наблюдения и связи, среди которых обязательно должен был быть пятиваттный радиопередатчик, находиться в районе передовых позиций, поддерживать постоянную телефонную и радиосвязь с батареями в качестве передового наблюдателя и брать на себя координацию огня артиллерийского полка. Таким образом, именно на передовой линии обороны, где возникающая опасность должна быть ликвидирована в первую очередь, стало бы возможно быстрое сосредоточение огня в нужном месте. В докладной записке обобщалась практика, которая была применена на Звездной горе. Мне было ясно, что при ближайшей возможности я сам, в качестве подопытного кролика, буду сделан командиром-наблюдателем. Между тем прошло еще несколько недель, пока дело дошло до этого. И благодарить за это я должен был внезапно наступивший период дождей.

Дожди на Кавказе

Набежавшие дождевые облака преобразили окружавший нас ландшафт с обескураживающей быстротой. По всем ущельям понеслись бушующие горные потоки, перебраться через которые можно было только по переброшенным через них стволам деревьев. Сам Пшиш в одночасье вздулся, намного выйдя из тех берегов, в которых он ранее протекал. Все ущелье реки стало, по существу, громадным озером. Все это произошло столь быстро, что мы даже не успели вывести из нашего лесного лагеря вьючных животных и орудийные передки и не смогли перебросить в безопасные места стоявшие в низине у реки орудия. Полевые орудия нам затем удалось частично перекатить с помощью их обслуги на небольшие возвышенности, так что они стояли там только по оси колес в воде. Но занимавшие позиции за ними тяжелые полевые гаубицы вода накрыла выше стволов.

Возвышенность, на которой мы находились, оказалась со всех сторон окружена водой. Мы жили практически на острове. Сразу стало гораздо труднее осуществлять снабжение продовольствием и боеприпасами. Поначалу еще выручали вьючные животные, которые пробирались по живот в разлившейся воде. Потом доставлять грузы стало возможно только тягачами. Поскольку «хиви» остались вне пределов нашего острова, пришлось задействовать наших артиллеристов на переноске снарядов и прочих боеприпасов в рюкзаках. Двое из них утонули при переправе через залитое водой ущелье.

При осуществлении этих снабженческих операций один унтер-офицер проявил себя как особенно прилежный и надежный младший командир, который, впрочем, вопреки его желаниям при проведении занятий и освоении различной техники и снаряжения мог использоваться как передовой наблюдатель. Однажды этот человек обратился ко мне:

– Господин майор, я прошу перевести меня в егеря.

– Почему?

– Я получаю только сокращенный паек.

Этому предшествовали следующие обстоятельства. Из-за трудностей со снабжением и все ухудшающегося положения с продовольствием на родине объемы и ассортимент войсковых пайков были значительно сокращены. Командир нашей дивизии ввел ранжирование пайков: первый, самый большой по объему и ассортименту, включавший в себя даже сигареты и алкоголь, предназначался для участников боев – пехотинцев или артиллерийских наблюдателей; второй – для остального боевого персонала; а третий для тыловиков и – штаба дивизии!

Ответ унтер-офицера заставил меня задуматься.

– Вы совершенно правы. В сложившихся условиях это явная несправедливость, когда вы и ваши люди, делающие тяжелейшую работу, получают меньше, чем части на передовой, у которых сейчас наступило затишье. Я позабочусь о том, чтобы этот порядок был изменен.

– Здесь дело не в жратве, господин майор. Но когда на военной службе человек получает неполный паек, то это значит, что он лишь наполовину солдат. Но я не хочу быть наполовину солдатом. Такого я не заслужил. Я всегда был хорошим солдатом. О том, чтобы быть наполовину солдатом, для меня речи нет.

Все мои уговоры на этого человека не действовали. Он оставался при своем мнении.

– Кто не заслуживает полного пайка, тот всего лишь наполовину солдат. Я не хочу быть половинным солдатом. Я прошу перевести меня в егеря.

Я доложил о его желании вышестоящим командирам вплоть до дивизии. Уже на следующий день этот унтер-офицер сражался вместе с егерями, которые вели тяжелейшие бои за гору Индюк. Для людей, которые добровольно настаивают на своем переводе в ряды практически смертников потому, что не желают быть наполовину солдатами, там было самое место.

Наша собственная мобильность в результате наводнения была изрядно ограничена. Тем не менее я решил, чтобы хоть как-то нарушить навязанное природой однообразие нашего бытия, нанести давно обещанный ответный визит командиру разведывательного батальона. К этому времени он стал уже командиром боевой группы нашего участка фронта; хотя я не был ему подчинен, но мы должны были «совместно осуществлять боевые действия». Чтобы добраться до его расположенного примерно в километре за нами командного пункта, нам пришлось брести по ущелью Пшиша по колено в воде. Над сверкающей поверхностью воды поднимался невысокий куполообразный земляной холм, примерно метров шести в диаметре, и на этом природном пьедестале стоял, одинокий и неподвижный, как отлитый из бронзы памятник, один из тех двугорбых азиатских верблюдов, которые использовались для перевозки тяжелых грузов. Это была внушающая уважение, почти величественная картина одного из тех углубленных в самого себя существ, на которого природная катастрофа не произвела никакого впечатления, не говоря уже о том, чтобы как-то реагировать на двух забавных человечков, бредущих, понося все на свете, по колено в воде. Животное не повело и глазом. Оно буквально не удостоило нас и взгляда.

– Как может выглядеть система мировоззрения такого существа? – спросил я. – Оно возносится над бренностью бытия куда выше, чем мы.

– Естественно, – ответил мой адъютант. – Оно к тому же и гораздо больше нас. А что есть мировоззрение? Сплошная тупость.

Только подойдя поближе, мы заметили рядом с верблюдом какие-то неопределенные очертания, внезапно пришедшие в движение, и разглядели желто-коричневую монгольскую рожу, которая приветствовала нас широкой, до ушей, улыбкой и оскалом белоснежных зубов. Рожа была окаймлена засаленным тюрбаном и клочковатой черной бородой. Парень, которому принадлежало это лицо и который предстал перед нами, выпрямившись во весь рост, был небольшой, коренастый, очень сильный и немыслимо грязный. Он был плотно и тепло одет в разнообразные лохмотья, серые от грязи, которые прекрасно маскировали его на местности.

– Он вместе со своим верблюдом приписан к разведывательному батальону, – сказал мой адъютант. – Оба пережидают непогоду на свой собственный лад.

Я отдал этому сыну природы половину пачки сигарет. Он благодарно улыбнулся, но тут же знаками дал нам понять, что у него нет спичек. Мой адъютант подарил ему свою зажигалку.

– Пусть это будет мой подарок. Иначе ему пришлось бы скурить все сигареты подряд, одну за другой. А у меня в рюкзаке есть еще две зажигалки.

Удивительно, как монгол (очевидно, из среднеазиатских или калмыцких формирований, созданных немцами из числа предателей. – Ред.), не произнеся ни одного слова, которые мы все равно бы не поняли, исключительно выражением лица смог выразить свою безграничную благодарность. Раздобыть несколько сигарет и зажигалку в его положении было бы весьма затруднительно.

Командир разведывательного батальона приветствовал нас полной чашей вина. Он оказался большим жизнелюбом.

– А сколько вам, собственно, лет? – спросил я его.

– Пятьдесят.

– Черт побери! Вы на год старше генерала и меня. А я-то думал, что мы самые старые в этой такой молодой дивизии. Мне порой кажется, наши более юные товарищи считают, что нас пора уже отправить на покой, чтобы освободить им место.

– Но сначала им придется у нас кое-чему научиться. Да и какое там – на покой! Вы что, считаете, что я уже все получил со своей фабрики, что после войны мне там нечего делать? Нет, я собираюсь еще кое-что заработать на ней.

По своей гражданской специальности он был производителем текстиля из Силезии.

– И все же, – продолжал он, – пока что нам все еще приходится играть роль солдат. Сегодня меня опять чертовски разозлили. Я представил всех своих пулеметчиков, которые с самого начала участвовали в русской кампании и отражали буквально каждую атаку, к награждению Железным крестом II класса, – тех, которые его еще не имели. Дивизия завернула мне представления о награждении обратно с пометкой: «Где описания проявленного при этом мужества?» Как в этом случае еще лучше можно обосновать их мужество? Когда летчик совершает определенное число боевых вылетов, он автоматически получает Рыцарский крест. А пулеметчик, который отбил несколько дюжин вражеских атак, еще должен доказывать, что он достоин Железного креста II класса!

Жалобы на отвергнутые военными инстанциями представления звучат в армии как «аминь» в церкви. Мы поведали по очереди друг другу наши мелкие сердечные обиды, позабыв при этом о крупных. Мы прекрасно провели этот чудесный вечер.

Довольно трудно нам пришлось при свете полной луны преодолевать обратный, столь же мокрый путь. Я как раз было затянул довольно грубую песню, как был прерван криком моего адъютанта:

– Внимание, «сталинский орга́н»!

Свист и шелест в воздухе над нашими головами, затем разрывы. Инстинктивно мы «сделались плоскими» – как на армейском жаргоне именовалось выполнение команды «Ложись!», – не думая о том, что рухнули прямо в грязь глубиной по колено. Когда в конце концов мы добрались до нашего КП, то были столь же грязны, как и монгольский (калмык или среднеазиат. – Ред.) погонщик верблюдов, да к тому же еще и промокли до нитки.

Наши дни протекали все спокойнее. Мы почти что не выходили из нашего блиндажа. Мне это шло только на пользу, поскольку я перенес несколько повторных приступов малярии. Когда я, трясясь от озноба, лежал на своих нарах, Нитман читал мне вслух отрывки из своего любимого Рильке, «Пир» Платона, стихотворения Гете и современные рассказы.

Ближе к вечеру в один из таких дней я решил было позвонить адъютанту артиллерийского полка, чтобы сообщить ему, что мы, пресытившись прекраснодушной литературой, соскучились по служебной деятельности. К сожалению, связь установить не удалось. Тогда я открыл дверь нашего блиндажа и крикнул в направлении палатки, где жили два моих боевых товарища:

– Что происходит с этим проклятым телефоном?

Ответ на это был дан медленным торжественным тоном:

Спят телефонные линии,

На свои вопросы ты вряд ли услышишь ответ.

Тревожная группа уже проверяет связь.

Подожди немного,

Скоро исправят и твою[23].

Слова эти оказались пророческими. Пять минут спустя раздался зуммер моего аппарата. Адъютант полка передал сообщение:

– Господин майор приказом по дивизии назначен командиром-наблюдателем в районе боев за гору Индюк. Когда господин майор сможет приступить к своим обязанностям?

– Завтра во второй половине дня.

Проигранные сражения

Бросок в горячую точку

Лучи утреннего солнца уже разгоняли ночной туман, а заиндевевшая почва хрустела под нашими сапогами и подковами мулов, когда наш небольшой, собранный в течение ночи для нашей новой миссии штаб двигался по покрытому инеем лесу. Это было 6 декабря. Период дождей закончился. О случившемся наводнении напоминали только вздувшиеся, однако текущие в своих берегах реки да замерзшие лужи воды на заливных лугах. По ночам изрядно подмораживало, но в течение дня полуденное солнце поддерживало оттепель. Вода от растаявшего снега проникала через не лучшим образом смазанные сапоги, так что все постоянно ходили с мокрыми ногами.

Цель нашего перехода находилась по прямой всего лишь в пяти или шести километрах от нынешнего командного пункта. Но чтобы добраться до нее, нам пришлось идти большим и утомительным кружным путем. На огневой позиции моей 1-й батареи, которая располагалась по эту сторону Пшиша, на горной гряде как раз напротив эпицентра жаркого боя, остался Нитман, чтобы осуществлять там медицинское обслуживание и оборудовать промежуточный склад для нашего снабжения. От этого места нас дальше сопровождал проводник. Перед спуском к реке он предупредил:

– Вскоре мы подойдем к конскому могильнику. Это место постоянно обстреливает русская артиллерия. Нам придется приложить все силы, чтобы как можно быстрее миновать его.

– Конский могильник?

– Так точно, мы называем это место так потому, что там лежат дюжины убитых лошадей и мулов.

Воистину отвратительное зрелище! На обычно равномерно ведущей вниз дороге вдруг откуда-то появились бугорчатые возвышения около метра в высоту. Это были втоптанные в землю, утонувшие в грязи и подмерзшие трупы лошадей, не оставлявшие идущему ни малейшего пространства, по которому можно было бы миновать их, так что приходилось идти по этим ужасным неровностям, ощущая под подошвами сапог тела мертвых животных. Глядя на эти трупы лошадей и мулов, я спрашивал себя, удастся ли нам провести сейчас наших вьючных животных по этому участку дороги. Но наши бравые мулы уже приобрели повадки старых, обстрелянных солдат. Без промедления они прошли по телам своих соплеменников и стали немедленно спускаться к реке. Война смогла изменить даже психику животных.

Место переправы через стремительно несущуюся здесь реку, которую обслуживал один-единственный надувной паром, пребывало под артиллерийским обстрелом. Я спешил, поскольку до наступления темноты хотел осмотреться в районе своей новой деятельности, и переправился первым вместе с моим адъютантом, обер-вахмистром Людвигом и двумя телефонистами. Я доверял опыту фуражира моего штаба, который вьючных животных уже где-то переправил через реку. Чтобы осуществить это, он груз, перевозившийся животными, и их седла погрузил на надувной паром, а потом повел разгруженных животных на берег. Их погонщики поплыли в лодке, а отважные мулы на длинных поводках вошли в ледяную воду и форсировали реку где вброд, а где и вплавь.

Тем временем я с немногими оставшимися сопровождающими, оказавшись на левом берегу, продолжили свой путь. Совсем близко мы слышали разрывы снарядов и пришли на луг в лесу, куда германские летчики сбрасывали упаковки с продовольствием и пехотными боеприпасами. Снабжение войск западнее реки Пшиш частично осуществлялось по воздуху, поскольку надувной паром не обеспечивал необходимую пропускную способность, да и переброска грузов к месту переправы была чревата потерями от вражеского огня. Ощущение того, что ты принадлежишь к войскам, снабжение которых осуществляется самолетами, вселяло давящее чувство покинутости. Создавалось впечатление, что мы сражаемся за уже оставленные позиции. К тому же мы тотчас же узнали, что снабжение по воздуху немедленно приводит к соразмерному сокращению поставок продовольствия. Русская артиллерия, которая могла наблюдать приближение самолетов, обстреливала точку сброса. На краю луга в ожидании стояли ротные тягачи. Один из телефонистов моего штаба, невзирая на обстрел, выбежал вперед, с полным самообладанием отыскал мешок с продовольствием и, улыбаясь во весь рот, вернулся назад.

– Этот мешок предназначен не для нас, – заметил я.

– Но, господин майор, он предназначен для того, у кого хватит смелости его притащить. Роты, которые направили сюда всяких трусов, просто идиоты. Война – это не детские игрушки. Те, у кого не хватает смелости, приходят к шапочному разбору. Вы только взгляните, господин майор!

Решив последовать примеру нашего телефониста, кое-кто из егерей вытащил мешки с продовольствием прямо из-под огня. Через минуту на лугу не осталось ни одного мешка. Трусы только облизывались.

Мы добрались до перевязочного пункта. Это был довольно просторный, но низкий, построенный из бревен и земли блиндаж. Врач и санитары перевязывали здесь недавно раненных бойцов. На слое настеленного лапника лежали нетранспортабельные раненые, германские егеря и военнослужащие туркестанских подразделений, подчиненных нашей дивизии. В воздухе висел тяжелый запах загнивающих ран и человеческих испражнений. В глаза бросались пропитанные кровью повязки и восково-желтые лица – гнетущая взор картина. Мы поспешили побыстрее покинуть это место человеческих страданий, не желая без необходимости угнетать свои нервы. Они нам еще понадобятся в том случае, если нас, быть может, через несколько дней тоже доставят сюда.

Но и на дальнейшем пути нам не удалось избежать гнетущих душу впечатлений. Через каждую сотню шагов нам навстречу попадались туркестанцы, которые попарно несли на плечах шесты с привязанными к ним плащ-палатками, в которых болтались раненые. Эти дети азиатских степей были невысокими парнями с желто-коричневой, словно намазанной маслом блестящей кожей и круглыми головами, которые почти без шеи торчали между плотными плечами. Их безбородые лица со щелевидным разрезом глаз, казалось, не были способны выдать движения их души.

Наконец мы добрались до одного каньона с несколькими небольшими блиндажами. Здесь обитал командир нашего егерского полка, который в то же время был и командиром боевой группы, сражавшейся на этом самом ответственном участке. Однако им больше не был мой друг Нобис. Последний за два дня до этого, в ходе классической контратаки, в результате которой были отброшены вклинившиеся было в наши позиции русские, получил дубовые листья к Рыцарскому кресту, досрочное производство в полковники и тяжелое ранение. Сейчас он находился в полевом лазарете в критическом состоянии. В дальнейшем он умудрился подхватить еще и свирепствовавший там паратиф. После выздоровления он, как инвалид войны, не был направлен на фронт, но был отправлен на родину в качестве организатора лекций для претендентов на офицерское звание. Мне больше не пришлось с ним встретиться. Его преемником стал майор Малтер из другого егерского полка нашей дивизии, с которым я быстро нашел общий язык.

Начинало темнеть, сквозь кроны деревьев сыпался холодный дождь, еще больше увлажняя и так пропитанную талой водой почву леса, когда мы стали разбивать палаточный лагерь для ночевки. Каждую из палаток при этом пришлось окапывать, чтобы дать сток воде. Потом мы обустраивали палатку для наблюдательного пункта. Рядом с ней установили две небольшие палатки для личного состава. Там, где в первый вечер возник этот палаточный лагерь, он оставался в течение всех десяти дней нашего тогдашнего там пребывания. Для строительства блиндажей у нас не было ни сил, ни времени, ни инструментов, ни материалов. Ко множеству боевых ран, которые вынесла палатка нашего наблюдательного пункта со Звездной горы, добавилось изрядное количество новых. Каждое утро нам приходилось заделывать новые отверстия, проделанные осколками снарядов во время ночных обстрелов, с помощью лейкопластыря. Достойно удивления, но ни один из обитателей этой палатки не был ранен.

На следующее утро нашего пребывания в этом лесистом каньоне лучи солнца победно пробились сквозь туман и растопили выпавший за ночь снег. Мы с майором Малтером выбрались из наших палаток, чтобы, начиная с левого фланга, пройти по передовой нашего участка фронта.

Посреди тропинки, которая вела наверх, к гребню горной гряды, а сейчас превратилась в клокочущий поток воды, лежал мертвый германский солдат. Это был симпатичный молодой человек с на удивление живым цветом лица и русыми волосами. Вид одного-единственного мертвеца порой трогает душу больше, чем целая их груда, потому что у тебя перед глазами проходит до конца целая человеческая судьба.

Я заметил, что и Малтер был тронут этой смертью, хотя он сразу же постарался скрыть это за деловитым замечанием:

– Невероятно! Этот человек лежит здесь уже двое суток. До сих пор делом чести каждого подразделения было захоронение своих убитых. Но люди становятся все безразличнее. Они беспокоятся еще разве что о своей собственной безопасности. Они слишком устали и равнодушны даже к тому, чтобы как следует окапываться самим. А о погребении убитых они уже даже и не думают, приходится в каждом случае приказывать. Этот человек, мне кажется, был в 1-м батальоне. Я сейчас прикажу им похоронить его.

И Малтер в самом деле отдал такой приказ. Но когда я через три дня проходил снова этим местом, убитый по-прежнему лежал там. Поэтому я велел похоронить его моим людям.

В одной глубокой котловине непосредственно за передовой мы наткнулись на два небольших блиндажа, больше напоминавшие блокгаузы. В одном из них располагался командный пункт капитана Аббта, а в другом – перевязочный пункт его батальона, где обрабатывали раны только что получившим их бойцам. Я только восхитился врачом, который здесь, совсем рядом с врагом, работал так спокойно и уверенно, словно все это происходило в тыловом госпитале.

Мы поднялись по короткому, но крутому склону и оказались на самой дальней точке, до которой продвинулся и на которой замер германский ударный клин. Мы стояли на горной водораздельной гряде, чей юго-западный склон круто спускался к побережью у Туапсе. Здесь за невысокими скальными выступами залегла рота, в которой еще оставалось пять человек. Это были совсем молодые люди, которые, несмотря на пережитые тяжелые бои, сохраняли хорошее самообладание. Когда я хотел получше рассмотреть лежащую впереди местность, они придержали меня, сказав:

– Осторожно! Работают русские снайперы! Кто хочет отсюда смотреть вниз, обязательно бывает убит. Вообще это ужасное место. Каждые полчаса русские обстреливают его из минометов. Очередной обстрел будет уже скоро.

В следующем батальонном блиндаже я встретил обер-лейтенанта Лампарта, который, будучи командиром 1-й батареи, уже какое-то время выступал и в качестве передового артиллерийского наблюдателя.

– Но это, собственно, не ваше дело, – сказал ему я.

– От этого зависит наилучшая работа батареи, господин майор, которую я, скажу без лишней скромности, и обеспечиваю.

– Ну да, с этим я совершенно согласен, хотя командир полка уже ворчал, что вы не уделяете должного внимания тыловым службам. Но и за это он тоже упрекал меня. Ведь мы же не можем всюду поспеть. Здесь происходит сейчас самое важное. Но и в тылу у нас тоже все должно быть в порядке. Вы, кстати, вполне заслужили замену.

– Об этом не может быть и речи. Пока мы держимся, я останусь.

Едва он успел произнести эти слова, как наши позиции подверглись сильнейшему минометному обстрелу. Укрытие, в котором мы находились, было сделано из толстых бревен, но крепеж все же был недостаточно прочным, чтобы выдержать такой сильный обстрел. Блиндаж, к сожалению, был построен с применением подручных материалов.

Сколько людей в ходе этой войны прошло испытание нервов, когда им в неприспособленных укрытиях пришлось пережидать обстрел, все же надеясь избежать смерти! Только тот, на чью долю выпало подобное испытание, знаком с тем ощущением безмерно счастливого облегчения, когда прозвучит последний разрыв, обозначая собой окончание обстрела. Когда и на этот раз произошло подобное, в блиндаж вошел один из егерей, принесший тяжелую весть: вся та рота численностью пять человек, в которой мы недавно побывали, погибла во время обстрела.

– Снова придется вычеркивать еще одну роту из списка, – произнес молодой командир батальона.

Никто ему на это не ответил.

Здесь артиллерист должен решительно помочь

Когда мы вышли из палатки, нас тут же предупредили, что лучше отказаться от намерения пройти вдоль всей передовой. Минометные обстрелы теперь стали производиться через неравные промежутки времени, и, если мы попадем под такой удар, с нами будет покончено. Нам посоветовали вернуться обратно тем же путем, которым мы пришли. Майор Малтер обещал последовать этому совету. Но когда мы отошли чуть подальше, он сказал мне:

– Я считаю, что мы все-таки должны пройти вдоль передовой.

– Я бы сделал это так или иначе; я должен подробно изучить весь наш участок и увидеть его слабые места.

– Тогда пошли!

Наш фронт представлял собой очень тонкую линию бойцов. Каждый командир роты – чаще всего это были унтер-офицеры – докладывал о численности своей роты: шесть человек – четырнадцать человек – девятнадцать человек.

Согласно «Журналу боевых действий» 3-го батальона 204-го егерского полка боевая численность этого батальона на 13 декабря 1942 г. составляла:

У туркестанцев – их оставалось около сорока человек – дела обстояли не намного лучше. Здесь никто нам не рапортовал. Просто не существовало такой возможности, поскольку единственный переводчик был убит в бою. Солдаты знали только свой монгольский (так в тексте. – Пер.) язык, который никто из нас не понимал. Малтер рассказал мне, что каждый день к нему подходили по нескольку туркестанцев, которые показывали на себя и произносили при этом одно-единственное слово: «Шофер».

Как он предполагал, они хотели дать ему понять, что могут выполнять обязанности водителей грузовиков и воспринимают как несправедливость то, что им приходится воевать в качестве пехотинцев. Тем не менее сражались они геройски и поддерживали дружеские отношения с нами, насколько это было возможно при наличии языкового и культурного барьеров между нами.

В правой части нашего участка фронта мы побывали в расположении батальона 207-го егерского полка. Его командир, гамбуржец, произвел на нас такое впечатление своим холеным видом, что мне даже стало несколько стыдно за свою небритость. Он даже, как мне стало известно позднее, в своем маленьком блиндаже спал не иначе как в ночной пижаме. Я же лишь снимал на ночь сапоги, в то время как мой сосед по блиндажу не рисковал делать даже этого. Командир батальона, на которого, по всей видимости, ничто не могло произвести впечатление, угостил нас великолепным ликером. Потягивая этот напиток, мы провели военный совет. Опасная при обстреле зона располагалась за нами. Непосредственно на этом участке было пока спокойно. Но и здесь после предшествующих боев личный состав рот был минимален для необходимого уровня ведения боевых действий. Майор Малтер попросил меня проанализировать ситуацию, на что я сразу же согласился, поскольку был вынужден при этом высказать свои мысли, не боясь осрамиться:

– Правая сторона ударного клина, которым мы продвигаемся вперед через Пшиш, удерживается первой горной стрелковой дивизией, которая располагается правее нашей дивизии. Если мы обозначим направление на Туапсе как передовое, то первая горнострелковая дивизия обращена лицом вперед, мы же – по диагонали вбок. Именно поэтому русские направляют свои основные удары против нас; если они проломят нашу оборону, то ударят в тыл первой горной стрелковой дивизии, а затем здесь падет весь фронт. Пехотные части нашего участка фронта измотаны в боях и, прежде всего, слишком слабы.

– Совершенно верно, – подтвердил Малтер. – Без сильной артиллерийской поддержки мы ничего не можем сделать. А о ней порой остается только втайне мечтать. Я говорю это не в упрек. Я же знаю, как трудно приходится артиллерии на этой пересеченной и лесистой местности.

– Чтобы справиться со всеми этими трудностями, меня и послали сюда. Что я на самом деле должен здесь сделать – так это переработать план ведения артиллерийского огня, который был очень подробным и точным, но теперь требует корректировок. В нем предусмотрено около ста целей, вернее, точек обстрела, которые в определенное время могут быть накрыты огнем определенной батареи. Я должен разработать новый план огня, который, вероятно, будет предусматривать лишь небольшое число целей, а именно опасные направления, на которых вероятны атаки русских. На них я предполагаю сосредоточить огонь всех батарей. В моем распоряжении шестнадцать батарей всех калибров: мортиры, тяжелые и легкие полевые орудия, 88-мм зенитки и горные орудия. Это означает при сосредоточенном огне около тысячи ста выстрелов по узко ограниченному пространству. Если вовремя открыть такой огонь, то мы сможем остановить любую атаку еще на стадии исходного сосредоточения. У меня есть телефонная и радиосвязь с каждым передовым артиллерийским наблюдателем. С артиллерийским полком – пять каналов связи. По первому же слову: «Освободить канал для командира-наблюдателя!» – все разговоры других командиров должны быть прекращены. Для экстренных случаев есть еще пятиваттный передатчик, который перекрывает все остальные. Кроме того, у меня есть две линии прямой связи с ближайшими горными батареями, которые всегда можно сразу же задействовать. Все остальные батареи расположены в ущелье Пшиша ниже нашего уровня. Траектории их снарядов проходят точно параллельно основной линии обороны. Это очень благоприятно, поскольку исключает недолеты, которые могут представлять опасность для наших войск. Если мне удастся выкрутиться в этой ситуации, то это будет самая благодарная артиллерийская задача, которая когда-либо была передо мной поставлена.

– Если все так на самом деле, – задумчиво произнес Малтер, – то это может придать новых сил. В этом случае мы сможем как-то противодействовать минометным обстрелам русских.

– Да, русские их великолепно отработали, тогда как у нас им, к сожалению, не уделяется достаточно внимания. Потому они и в состоянии так успешно применять их даже в горах. Но артиллерия туда, артиллерия сюда; однако без усиления пехотных сил у нас дело не пойдет.

– Из этой ситуации нет выхода. Генерал выцарапал последних солдат из обоза и перебросил нам самых захудалых бойцов. Но это все подобно каплям на горячем камне. У меня нет никакого резерва для контрудара.

– Но неподалеку от нашего КП находится батальон «Бранденбург»[24].

– Да, но, хотя это элитные войска, их численность только пятьдесят человек, да и использоваться они могут только с согласия высшего командования вермахта. На них нам тоже не стоит рассчитывать.

– Я тоже так думаю, разве что только в самом крайнем случае. Иначе для чего их здесь расположили? Но пятьдесят человек – это совсем немного.

– В нашем положении хоть что-то.

– Я все же теперь больше надеюсь на Бога, чем на обстрел нашими батареями русских сил.

– И как долго это будет продолжаться?

– Две ночи.

– Ночи?

– Именно. Днем русские будут выцеливать моих наблюдателей. А ночью наблюдатели могут работать без всяких помех. Они производят выстрел по территории противника и затем по результатам замеров прохождения звука и наблюдению точки разрыва переносят огонь на минимальное расстояние к нашей собственной передовой. Такой метод мне тоже в новинку, однако здешние передовые наблюдатели уже его опробовали и говорят, что он себя блестяще оправдывает.

Грозный бог войны услышал мою мольбу. Русские оставались на месте, выдерживая наш обстрел, до второго утреннего рассвета, когда мы как раз прекратили обстрел. Затем они стали готовиться к атаке.

– Немедленно сосредоточить огонь всех батарей на выступе фронта. Три боекомплекта – беглый огонь!

Неприятель сразу почувствовал, что наше артиллерийское сопротивление перешло на новую стадию. Уже в самом начале своего наступления части врага понесли тяжелые потери. С этого дня подобное повторялось ежедневно от одного до двух раз. Лично у меня при этом почти не было работы. Однажды созданный аппарат работал сам по себе. Передовые артиллерийские наблюдатели докладывали об изготовке русских к наступлению. Мой адъютант освобождал линии связи и отдавал приказ о сосредоточении огня. Здесь он был в своей стихии. Лишь крайне редко радист садился в седло пятиваттного радиопередатчика и начинал крутить педали. Успехи нашей работы поднимали не только наше собственное настроение, но и настроение каждого егеря. Новая уверенность воскресила надежду в покинутых и забытых войсках.

…до полного изнеможения

В остальном жизнь наша была довольно суровой. Снабжение продовольствием никак не налаживалось. Доставка боеприпасов и продовольствия по воздуху испытывала значительные трудности ввиду продолжительных обстрелов мест сброса грузов. Поэтому все, что нам было необходимо, приходилось доставлять носильщикам. Объемы поставок все уменьшались, так что мы получали только девять полноценных пайков на двадцать три артиллериста, число которых, правда, тоже постоянно уменьшалось. И хотя егеря по-братски поддерживали нас, жили мы все же впроголодь. Однажды до нас добралась маркитантская повозка. Каждый солдат должен был получить по бутылке вина. Однако нашему КП досталось лишь пара бутылок. Все остальные, заверили нас ездовые, разбились по дороге, хотя сами они едва могли ворочать языком. Я распорядился наложить на них взыскание. И все же это было исключение из правил. Обычно носильщики самоотверженно выполняли свою работу, порой до полного изнеможения.

В один из дней пропал один из солдат-носильщиков, тогда как все остальные, артиллеристы моего дивизиона, до места добрались. Их проводник, унтер-офицер, считал, что парень просто подался в бега, поскольку и в обычной жизни был не очень надежным человеком слабого телосложения. Я не разделял его мнения и отдал приказ начать поиски. На следующий день тело носильщика было найдено в зарослях кустарника совсем недалеко от пешеходной тропы, которую использовали для доставки грузов. Он отошел в сторону, чтобы справить естественную нужду. В этот момент он упал и лежал теперь весь в своих нечистотах. Врач установил несомненную причину смерти – полное истощение сил. Таким образом, оказалось, что парень не был ни лодырем, ни дезертиром.

Мне вспомнились слова Энвер-паши[25], сказанные им в Первую мировую войну: «Даже тот, кто ранен, – умри как герой!» (9 (22) декабря 1914 г. – 5 (18) января 1915 г. Энвер-паша руководил Сарыкамышской операцией на Кавказе (начальником штаба у него был немец генерал Ф. Бронзарт фон Шеллендорф). Отразив под Сарыкамышем атаки многократно превосходящих сил турок, русские при подходе резервов, уступая в численности туркам, перешли в контрнаступление и разгромили врага. Турки потеряли около 90 тыс. чел., в т. ч. 30 тыс. замерзшими насмерть, русские около 26 тыс. убитыми, ранеными и обмороженными. – Ред.) Вот и на этой войне солдат, даже и недоедая, как вот теперь эти носильщики на Кавказе – были ли они германскими солдатами или «хиви», – стремились выполнить свой долг, причем этот солдат умер просто от истощения или от внезапного приступа слабости, став жертвой опасностей гор. Также солдаты умирали на «поле чести», отдав свои последние силы. К этому относились также и также из случаев героизма, порой неявного, когда солдат погибал от случайной пули.

В течение дня палатку обогревала наша маленькая полевая печь, от которой распространялось удивительное тепло. Мы сидели вокруг нее на своих рюкзаках, плотно прижавшись друг к другу. В обеденное время на ней же поджаривался хлеб, равные порции которого распределялись между присутствующими. Устраиваясь на ночь, нам приходилось выставлять печь из палатки, чтобы обрести место для сна. После этого температура внутри палатки за несколько минут сравнивалась с наружной, где порой царил мороз до минус десяти градусов. Еще через несколько минут мы начинали трястись от холода под нашими изношенными одеялами. Из страха перед холодом мы выносили печь наружу только после полуночи. Часа через два мы вносили ее обратно, предпочитая сидеть в полусне вокруг нее, чем замерзать лежа. Разбитые после такого сна, мы просыпались от зуммера полевого телефона:

– Русские готовятся к атаке!

Начинался наш новый рабочий день.

Сердца их отважны!

Утром 14 декабря русские, несмотря на наш заградительный огонь, смогли вклиниться в основную линию нашей обороны. Батальона Аббта был полностью уничтожен. Сам капитан Аббт с несколькими оставшимися людьми смог пробиться к 1-й горнострелковой дивизии. В возникшую брешь неприятель нанес удар силами до батальона, проник в котловину, в которой располагался КП Аббта, и закрепился на ее окраинах. Но далее неприятель вклинился в наши позиции и правее. Между этими двумя местами прорывов, будучи к тому же под угрозой удара в тыл прорвавшимся русским батальоном, еще держалась «боевая группа Видмера», кучка егерей численностью около сорока человек под командованием обер-лейтенанта Видмера. Как единственный передовой артиллерийский наблюдатель, там находился также обер-лейтенант Лампарт, но он был ранен в колено. По счастью и удивительным образом сохранилась телефонная связь с Видмером, проходившая по центру правого прорыва русских сил.

Такое положение сохранялось в течение всей последующей ночи, которую мы провели не смыкая глаз. Мы вполне ясно понимали, что наших сил недостаточно, чтобы отбросить прорвавшийся русский батальон и ликвидировать левую брешь на фронте. Но мы, по крайней мере, должны были воссоединиться с «боевой группой Видмера», если не хотели потерять этот отважный отряд. Это стало нашим боевым заданием на следующий день. Мы также приняли меры по восстановлению потерь наших передовых артиллерийских наблюдателей. Мало-мальски пригодных в этом смысле людей мне было получить нереально. На мой срочный запрос ближе к вечеру пришел всего только один вахмистр.

В течение ночи я велел перенацелить батареи на правую брешь на фронте, а утром пришел к Малтеру. Он не мог скрыть своей уверенности:

– Батальон «Бранденбург» подчинен мне для нанесения контрудара – желанное усиление. Я сам возглавлю атаку. Девятую точку я займу без артиллерийской подготовки. Мы находимся так близко от неприятеля, что сможем, ошеломив неожиданностью, прорвать его позиции. Артиллерии нужно будет только во время нашего наступления вести огонь вдоль нашей старой передовой, чтобы не дать русским подбросить подкрепление.

Атака имела хороший частичный успех, хотя и стоила нам тяжелых потерь, однако соединение с «боевой группой Видмера» так и не было восстановлено.

Майор Малтер просил меня прибыть для обсуждения ситуации на КП гамбуржца. Я взял с собой в качестве сопровождающего обер-вахмистра Людвига. Измотанный, бледный, потный, но совершенно спокойный, Малтер сел напротив меня:

– Мы должны снова атаковать, но на этот раз с артиллерийской подготовкой. Бранденбуржцы просто великолепны в бою. Я попросил их командира также прийти сюда.

Вскоре появился и их командир, высокий, широкоплечий, с невозмутимым выражением лица, подобно ландскнехту былых времен.

– Вы сможете с вашим батальоном снова пойти в атаку?

– Так точно, господин майор. Правда…

– Что же?

– У нас осталось двенадцать боеспособных солдат.

Наступило молчание. Затем Малтер продолжил деловым тоном:

– Егеря также еще здесь. Если мы остальную передовую разделим на отдельные участки для удара, то у нас должно получиться, особенно при хорошей артиллерийской поддержке.

– Я должен обратить ваше внимание на то, – заметил я, – что недолеты могут представлять угрозу нашим собственным войскам. Они расположены слишком близко к неприятелю.

– Мы заляжем в укрытия, а в случае необходимости немного отойдем назад. Так или иначе, но мы примем во внимание эту опасность.

– Тогда я задействую для поддержки в основном горные орудия. Они могут работать по зонам прорыва, не угрожая нашим собственным войскам. Что же касается тяжелых орудий, то будут применены только те, огнем которых сможет уверенно управлять передовой наблюдатель. Мне нужно полчаса, чтобы перепроверить контрольными выстрелами точки попадания.

– Понятно.

В это мгновение шум боя достиг такой интенсивности, которого мы в этом дьявольском котле еще не переживали.

– Русские пошли в атаку, – сказал бранденбуржец. – Я отправляюсь к своим людям.

С этими словами он покинул командный пункт.

Малтер взглянул через амбразуру блиндажа на тропу, которая отходила от него:

– Вот уже наш первый беглец. Пожалуйста, отошлите все же обер-вахмистра Людвига на передовую. Он должен всех, кто ушел с передовой, остановить и собрать здесь.

– Вы поняли, Людвиг?

– Так точно, господин майор.

– Тогда вперед!

Внезапно мы услышали русское «ура!». Мы все еще сидели за маленьким столиком друг напротив друга. Малтер со всей серьезностью взглянул мне в глаза:

– Вот про такое и говорят: сердца их отважны!

Я только кивнул. Мы еще несколько минут сидели все так же, не шевелясь, в молчаливом ожидании. Наконец, его нарушил зуммер полевого телефона. Я взял трубку.

– Русская атака отбита, – повторил я телефонное донесение для Малтера.

– Слава богу! – ответил он. – А теперь наша очередь наступать.

Мы вышли из блиндажа. Там Людвиг уже собрал девятнадцать беглецов с передовой, которые, преграждая путь, стояли вокруг него. Совсем молодой лейтенант, шедший к передовой, воззрился на эту толпу.

– Что здесь происходит? – с любопытством спросил он.

– Вы подошли как раз вовремя, – ответствовал Малтер. – Ведите этих людей обратно к передовой на их места. Сейчас мы пойдем в атаку. Нам будет нужен каждый человек.

– Итак, стройся! Рассчитаться!

Лейтенант говорил в таком доверительном тоне, с улыбающимся лицом, что его внутренняя уверенность тут же передалась солдатам. В одно мгновение все они снова явили отличное солдатское самообладание. Все, кроме одного. Это был самый старший из них, в отличие от всех своих истощенных товарищей еще довольно упитанный солдат с окладистой черной бородой и беспокойными темными глазами. Живо жестикулируя, он отчаянно запротестовал:

– Я не могу идти туда. У меня температура – тридцать девять с половиной градусов.

– Но вы же не можете так точно это знать.

– Могу, мне только что измерил санитар.

Такая ситуация в боевой обстановке представлялась совершенно невероятной.

– Вам надо продержаться еще совсем немного, – сказал Малтер. – Во время атаки нам будет нужен каждый человек.

– Но я не могу, я действительно не могу. У меня жар – тридцать девять с половиной градусов.

Он горячился все больше и больше. Его глаза налились злобой, голос звучал угрожающе. В нем говорило обнаженное чувство самосохранения, непреодолимое желание выбраться из этого ада. Всякие воззвания к его чувству солдатского долга были бы бесполезны.

– Довольно разговоров. Вы идет со всеми, – сказал Малтер.

– Нет, я не могу и не стану этого делать.

Это было откровенное неповиновение приказу в боевой обстановке, принимая во внимание, что этот человек отнюдь не был так болен, как утверждал. Я напряженно ждал, что будет делать Малтер в этой трудной ситуации. Он сделал самое разумное, а именно ничего.

Он просто повернулся к еще бубнящему что-то солдату спиной и отдал приказ лейтенанту вместе с остальными следовать к передовой. Больной или симулянт – кто может знать, какое определение было бы здесь вернее? – на удивление твердыми шагами направился в сторону тыла.

– От него все равно не было бы толку, – сказал я Людвигу.

– Это точно, господин майор. Но я уверен, что этот негодяй симулирует. С каким бы удовольствием я съездил ему по заднице.

Мы вернулись в блиндаж. Малтер сказал:

– Но я здорово проголодался.

Он сел к столу и принялся хлебать еще теплый суп из котелка. Он делал это медленно и с видимым наслаждением, словно мы с ним сидели в самой мирной обстановке. Затем он надел каску, которая у егерей была в почете, и взял в руки свой автомат:

– В какое время вы сможете начать артподготовку к нашей атаке?

– В тринадцать часов.

– И сколько времени она будет продолжаться?

– Четверть часа.

– Итак, ровно в 13.15 я начинаю атаку.

Когда мы с Людвигом возвращались на наш командный пункт, я сказал:

– То, что делают здесь наши солдаты, превыше всех человеческих сил.

– Офицеры, – возразил мне Людвиг, – офицеры! Они расставляют каждого человека на его место, где он делает то, что у него получается лучше всего; и они всегда на месте, вплоть до командира полка. Если бы это было не так, здесь все бы пошло наперекосяк.

– Ну, без хорошей команды самый лучший офицер не сможет сделать ничего выдающегося.

Офицер пел дифирамбы солдатам, а солдат отвечал такими же дифирамбами офицерам. И обе наши песни были верными.

Борьба против бессмыслицы

На этот раз атака увенчалась полным успехом. Соединение с «боевой группой Видмера» было восстановлено. Увы, обошлось это нам дорого, потери оказались тяжелыми. Мало кто из солдат, еще остававшихся в батальоне «Бранденбург», вернулся из боя. Майор Малтер лежал раненый на своем командном пункте. Я заглянул к нему. Он трясся на своих нарах от раневой лихорадки, голова его была перебинтована, сквозь бинты проступала кровь. Осколок минометной мины попал ему в слуховой проход.

– Вам надо отправиться в лазарет, – сказал я.

– Нет, я останусь здесь. Долго все это будет так продолжаться? Как вы расцениваете положение?

– Довольно шаткое, если только мы не получим достаточные подкрепления, чтобы уничтожить русский батальон в тылу за нашей передовой и быть в состоянии закрыть левую брешь.

– О подкреплении нечего и думать. Те несколько человек на замену, которых нам время от времени присылает генерал, даже не покрывают текущие потери. Сегодня он снова отправил к нам маршем двадцать шесть человек. Что это должно значить?

– Все выглядит таким образом, что нужно из сложившегося положения извлекать тактические преимущества, причем немедленно, чтобы избежать катастрофы. У нас имеется брешь во фронте, через которую неприятель может просочиться куда и когда ему угодно, а русский батальон стоит уже между нашей линией обороны и командным пунктом. Просто невозможно себе представить, что русские не продвинутся еще немного вперед, чтобы уничтожить еще какое-то количество наших солдат. Еще труднее представить себе, что они не сделают попытку взломать нашу линию обороны с тыла. Любой немецкий офицер после удавшегося прорыва тотчас же попытался бы это сделать. Но русские другие. Если они достигли поставленных перед ними целей, они останавливаются там и замирают. Я знаю это еще по Первой мировой войне. Храни Господь их неспособных младших офицеров. Но их высшее командование совсем не плохое. И поэтому мы не можем успокаивать себя тем, что русские не попытаются использовать свои преимущества, как только разберутся в ситуации. А это может произойти уже завтра рано утром. И тогда у нас не останется ничего другого, как только продолжать жертвовать солдатскими жизнями. Но что нужно сделать, исходя из разумных предпосылок, я сообразить не могу. На сегодня все равно уже все закончилось. И нечего больше нам, двум стреляным воробьям, обсуждать, как жертвовать жизнями молодых парней.

– Я полностью разделяю ваше мнение, а поэтому у меня есть просьба к вам. Позвоните сейчас генералу. Возможно, вас он послушает. Я ему уже несколько раньше все выложил и обрисовал ему наше положение во всех подробностях. Но ничего этим не достиг.

– Хорошо, я ему позвоню.

Малтер приподнялся на своих нарах:

– И вот что я еще хотел сказать вам: я бы хотел идти в атаку только с бранденбуржцами.

Обессилев и дрожа в ознобе от жара, он снова прилег на свое ложе.

Дорогого стоило услышать такие слова от уроженца Верхней Баварии! Мое сердце старого пруссака даже чаще забилось от гордости.

Тогда мы оба еще не знали, что этот батальон, как и вся дивизия «Бранденбург», состояла не только исключительно из бранденбуржцев, но получила свое наименование по месту своего расквартирования. Набиралась же она из уроженцев всех областей рейха.

По телефону, установленному в моей палатке, я связался с командиром дивизии:

– Господин генерал, я считаю своим долгом высказать следующее. О сложившемся здесь положении господин генерал уже во всех подробностях информирован господином майором Малтером.

– Так точно.

– Тому, что это положение довольно непрочно, доказательств не требуется. Мы должны получить значительное подкрепление.

– Исключено.

– В таком случае существует только одно разумное решение: отвести фронт за Пшиш.

– Не может быть и речи.

– Господин генерал! Мне пришлось здесь довольно долго находиться, и на моих глазах егеря истекали кровью. Некоторые роты больше не существуют. Батальон Аббта уничтожен целиком, как и батальон «Бранденбург». Передовую удерживает до смешного малое число защитников. Резервов для контрударов у нас больше нет. Майор Малтер ранен, но остается на своем посту; как и обер-лейтенант Лампарт, мой последний квалифицированный передовой наблюдатель. Сегодня у егерей появились первые признаки дезорганизации. Войска совершенно измотаны в боях. И они уже не в силах удерживать наши позиции, когда неприятель стоит в тылу главной линии обороны. Если мы сейчас оставим эти позиции, а в начале года со свежими силами отобьем их, будет гораздо меньше потерь, чем если мы будем тупо их удерживать. К тому же бесконечно удерживать что-то невозможно, тогда…

– Эрнстхаузен, – прервал меня генерал тоном, в котором мне послышалось волнение, – вы совершенно правы. Все, что вы мне тут наговорили, я уже высказал командиру корпуса, а тот доложил выше по команде и потребовал отвода фронта за Пшиш. Однако верховное командование потребовало удерживать водораздел у Туапсе до последнего человека.

– Господин генерал! Понимает ли верховное командование, что после того, как падет последний защитник этих позиций, они все равно будут потеряны и все жертвы окажутся напрасными?

– Я ничем не могу вам помочь. – Голос генерала снова стал холодным и деловым. – Позиции должны удерживаться.

– Слушаюсь, господин генерал.

Разговор был окончен.

– Ну что ж, тогда наши кости, пожалуй, останутся здесь, на Кавказе, – подвел итог мой адъютант.

Малтер также воспринял известие с ожесточенным спокойствием.

– Как вообще можно отдавать такие приказы, – сказал он. – «Позиции необходимо удерживать до последнего человека!» Это же разлагает людей. Они, по сути дела, выслушали свой смертный приговор. Раньше просто говорили: позиции нужно удержать. И каждый солдат знал, что ему следует делать. Но у людей не отнимали последнюю надежду.

Около полуночи, в совсем необычное время, без обычных предупреждений от наших передовых артиллерийских наблюдателей, последовала ошеломляющая русская атака, а именно разразился бой снова на прежнем участке правого прорыва. Мы немедленно ответили сосредоточенным огнем всех батарей. Когда стих гром наших орудий, мы снова услышали русское «ура!» и несколько выстрелов из стрелкового оружия пехоты. Затем наступила полная, давящая на слух тишина. Попытки связаться по телефонной и радиосвязи с передовыми артиллерийскими наблюдателями ни к чему не привели – аппараты молчали.

– Мне думается, задание выполнено, – сказал мой адъютант. – Погибли все до последнего человека.

– Как так до последнего? – возразил я. – Мы же еще здесь. Со штабом майора Малтера нас еще около пятнадцати человек.

– Ну да, но это уж мы точно последние. Однако, может быть, те умники, что сидят в наших штабах, ждут от нас еще чего-то.

– Зря вы так думаете. Интеллект нынче совсем обесценился.

В этот момент прозвучал зуммер полевого телефона.

– Слава богу, что вы еще живы, – ответил мой адъютант, который не выпускал телефонный аппарат из рук. – Господин майор, с вами хочет говорить господин лейтенант Зайнемайер.

(Лейтенант принял на себя командование боевой группой после ранения обер-лейтенанта Видмера.)

– Господин майор, – услышал я бодрый голос, – русские численностью до восьмидесяти человек снова устроились на участке прорыва, откуда мы их сегодня во второй половине дня выбили. Я снова отрезан от остальных. У меня просьба: дайте еще разок беглым огнем по участку прорыва. Тогда мы окончательно справимся с этими парнями.

– У вас хватит для этого сил?

– О да, моя боевая группа еще насчитывает тридцать пять человек.

– Против восьмидесяти русских?

– Ну, это еще не самое плохое соотношение.

– Но сначала я должен пристреляться. Иначе и вам может достаться.

– Нужно лишь стрелять так, как во время последней атаки сегодня во второй половине дня. Тогда все снаряды легли в цель. Ну а если парочка из наших драпанет, ничего страшного не будет. А мы пока найдем укрытие.

– Тем не менее я сделаю пару пристрелочных выстрелов – могло измениться направление ветра. Как там Лампарт с его ногой – он может корректировать огонь?

– Так точно.

– Тогда пусть наблюдает за пристрелочными выстрелами. В 0.05 начинаю беглый огнь. Ровно пять минут. В 0.10 можете наступать. А я перенесу огонь ближе к передовой. Все ясно?

– Так точно, господин майор.

В последующем события развивались так, как и было предусмотрено. В 0.18 поступило телефонное донесение от Зайнемайера:

– Русские отброшены. Позиции снова в наших руках.

– Вы молодчина. Поздравляю!

Отход в последнее мгновение

На наше счастье, это оказалась последняя атака русских. Бездействие неприятеля на следующий день мы могли объяснить только тем, что он тоже оказался на грани изнеможения и понес неслыханные для него потери. Во всяком случае, с этого времени он ограничивался лишь обстрелами наших позиций из минометов. Осколки мин то и дело перебивали телефонные провода, поэтому нашим телефонистам часто приходилось выбираться из блиндажей, чтобы восстановить связь. Один из них попал под минометный обстрел и был доставлен к нам с раздробленными ногами. Его уложили на носилки, и он там страдал от сильных болей. На его поношенной форме я заметил нашивку за ранение и покрытую грязью «медаль мороженого мяса».

– Он еще не был награжден Железным крестом II класса? – спросил я своего адъютанта.

– Никак нет. Но заслужил его уже давным-давно. И он давно уже обер-ефрейтор, на войне с самого начала, но дальнейшее производство затормозилось после его первого ранения.

– Я буду представлять вас к награждению Железным крестом II класса, – сказал я раненому. – Только опишите мне, как все это произошло. Иначе у меня снова выйдет осечка.

По обрадованному выражению его лица я понял, что он высоко почитает этот вид награды. Несколько позднее я получил от него весточку из лазарета его родного города – он сообщал, что мое представление было успешным. Но за некоторое время до этого его навестил его племянник, четырнадцатилетний член гитлерюгенда, который с гордостью продемонстрировал Железный крест II класса, полученный им как членом расчета зенитного орудия у себя на родине. «Есть определенная горечь в том, – писал обер-ефрейтор, – что одному из нас для получения такой награды пришлось пройти всю русскую кампанию и дважды быть раненым».

Половина солдат двух наших расположенных в каньоне командных пунктов находилась теперь на наружных постах, обеспечивая безопасность от внезапного нападения противника. Поскольку бранденбуржцев больше не было, мы утратили всякую защиту от возможного таранного удара русского батальона, который все еще упрямо стоял между нами и основной линией обороны. Ситуация, насколько можно было судить, так и замерла в этом тактически нестабильном положении. Это было понятно по поведению русских, когда они снова было попытались прийти в движение. Законы войны сейчас были на их стороне, хотя ранее они не находили им никакого применения. Однако было ясно, что обескровленные русские войска также довольны, как и мы, что им не поступают новые приказы от их высшего командования о новых атаках.

После моего вчерашнего телефонного разговора с генералом мы были просто обескуражены, когда 16 декабря нам поступил приказ о том, что мы должны отступить со своих позиций западнее реки Пшиш на восточный берег реки. Ближайшей ночью нам предстояло совершить отход по спешно наведенной переправе, эвакуировав при этом все принадлежащее нам имущество и снаряжение. Ни один патрон не должен был попасть в руки врага.

Я облегченно сказал своему адъютанту:

– Наконец-то до самого высокого командования дошло, что было бы совершенным безумием продолжать удерживать эти практически потерянные позиции.

Мы даже не представляли себе, что речь при этом шла не об ограниченном тактическом мероприятии, но что этот день, 16 декабря 1942 года, ознаменует собой поворотный пункт во всей Второй мировой войне. По настоянию начальника Генерального штаба Цейтцлера[26] Гитлер принял решение уже в ноябре в связи с событиями на Сталинградском фронте прекратить тяжело развивающиеся военные действия на кавказском направлении, где немецкие войска (группа армий «А») после второго прорыва русских войск на Дону оказались под серьезной угрозой лишиться последней возможности отступления. (16 декабря началась Среднедонская наступательная операция советских войск (16–30 декабря 1942 г.). В результате ее было уничтожено 5 итальянских дивизий и 3 бригады, разгромлены 5 румынских и 1 немецкая дивизии, нанесено поражение 6 немецким дивизиям. Немцы были вынуждены отказаться от попыток деблокады окруженных под Сталинградом войск и сворачивать фронт на Кавказе перед лицом угрозы нового страшного окружения, теперь войск группы армий «А». – Ред.)

Поскольку мы представляли собой передовой отряд западнокавказских войск, мы стали первыми отступающими. Получилось так, что крупные и столь значимые для судеб всей нашей родины события обернулись в этом случае нашим личным спасением.

Поскольку мы все же должны были отходить раздельно, я зашел к майору Малтеру, чтобы попрощаться с ним. У него теперь была лишь небольшая повязка на голове, но выглядел он по-прежнему совершенно измотанным. Когда два офицера, занимающие ответственные посты, совместно сражаются в критических положениях, определяющих, быть или не быть им и их подчиненным, то между ними возникает чувство глубокой привязанности. Поэтому я очень обрадовался словам, произнесенным Малтером при прощании:

– Мы славно поработали вместе с вами. И я должен совершенно определенно сказать вам: без вашей артиллерийской поддержки мы бы здесь не продержались.

Для переброски нашей техники и снаряжения вьючных животных у нас в этот момент не было. Они были отведены довольно далеко в тыл, так что мы просто не успевали своевременно доставить их оттуда. К тому же вода в реке поднялась, а по наведенной переправе можно было передвигаться только пешим ходом. Поэтому нам пришлось нагрузить своих артиллеристов всем, что мы имели, и переправлять это на собственных спинах: телефонное оборудование и запасы провода, рацию вместе с пятиваттным передатчиком, палатки и наш собственный самый легкий багаж. Мы нагрузились до пределов возможного.

И вот настала эта полная тайны ночь. Луна довольно ярко освещала местность, но из-за тысяч сломанных ветвей и сучьев в этом лишенном листвы лесу тяжело нагруженные люди передвигались цепочкой в затылок друг другу. Все звуки были приглушены: осторожно ступали ноги солдат в горных ботинках по мокрой листве, устилавшей землю леса, еле слышно звучали голоса, когда идущие обменивались парой слов, лишь иногда негромко звякали какие-то части упакованного оборудования. Все это делалось для того, чтобы наше передвижение не могли услышать русские. Вообще-то скрытный переход, который должен остаться незамеченным для противника, относится к труднейшим тактическим задачам, и я убедился, что в подобных случаях заботы командования инстинктивно перекладываются на подчиненных. Последние, однако, едва ли нуждались в том, чтобы напоминать им об осторожности.

Мостки для переправы, переброшенные с одного на другой крутой берег разлившейся реки, больше всего напоминали качающийся мост из лиан в тропическом лесу, который мне приходилось видеть только на картинках. Подобно легкой паутинке парил он над бушующей рекой, пропадая по берегам между толстыми стволами деревьев и в густом кустарнике: только два натянутых троса, между которыми были настелены с промежутками и закреплены поперечные планки, где одновременно мог передвигаться только один человек. Еще два троса образовывали по двум сторонам поручни. Под ногами идущих по этому мосту людей конструкция начинала раскачиваться, так что было нелегко сохранять равновесие с тяжелым грузом за плечами. Эта переправа, как и все наше предприятие, было ночным кошмаром, возникшим в вечерних сумерках и исчезнувшим при первых лучах солнца, – шедевр наших саперов. Когда мост должен был быть обрушен, появился старший врач дивизии, чтобы проверить, все ли раненые были эвакуированы из нашего бывшего расположения. Когда он услышал, что двое тяжелораненых были оставлены на милость неприятеля, он выругался, а затем сам отправился туда за ними в сопровождении четырех солдат с двумя носилками. Лишь когда ему удалось переправить этих двоих обратно по мосту, он дал команду к обрушению переправы.

Погода помогала нам. Стояла на редкость тихая и ясная ночь. Однако в заключение нашего предприятия размякшая, скользящая под ногами почва значительно затруднила наше продвижение вперед. К тому же подъем на высокий восточный обрывистый берег реки, который вел через «кладбище лошадей», был очень крутой. Я слышал учащенное, судорожное дыхание своих солдат и вскоре заметил, что значительно переоценил свои возможности как переносчика тяжестей. Сердце билось уже где-то в районе горла, в глазах темнело, меня стало мотать из стороны в сторону.

– Господин майор, – сказал мой адъютант, – мне кажется, что ваши силы уже на исходе. Прошу вас, снимите груз. Потом я распоряжусь, чтобы его доставили на место.

– Так не пойдет. Солдаты тоже еле держатся. Если я покажу им, что выдохся, то кое-кто из них сделает то же самое, и половина нашего груза останется лежать здесь. Я должен дойти!

И мы двинулись дальше. Но когда мы добрались до палатки Нитмана, мы были уже на пределе сил. Тем не менее мы испытали ощущение счастья, которое, наверное, испытывает приговоренный к смерти, когда он, уже стоя на эшафоте под виселицей, узнает о помиловании. В течение многих дней до этого мы ожидали наступления тех неотвратимых для нас мрачных часов, в течение которых мы должны были пасть до последнего человека. Это было повторяющееся изо дня в день прощание с жизнью, еще больше отягощенное мыслями о любимых на родине и будущем отчизны. Конечно, мы не теряли самообладания и пытались укрепить друг у друга мужество дерзкими речами. Только не размякать душой! Это была первейшая и в трудных ситуациях самая необходимая заповедь для солдат-фронтовиков. Но, наблюдая перед собой разных людей каждый такой день, я под внешней маской стоицизма видел, что творилось у них на душе. Создавалось впечатление, что каждый молится по-своему. Мне удивительным образом вспоминались статьи воинских уставов и военной присяги, которые я в бытность мою юным рекрутом должен был заучивать наизусть и которые, когда я оказывался в безнадежном положении, всегда утверждали, что солдат должен сохранять внешнее и внутреннее достоинство. В конце концов, я вспоминал только положение о том, что я должен встретить свой последний час как «истинный и уважающий себя солдат».

А ныне все страхи – мы можем спокойно употребить это невоенное, но тем не менее человеческое слово – покинули нас. Мы чувствовали, что нам возвращена жизнь. А жизнь все же прекрасна! Особенно когда в заснеженных горах Кавказа под тонким пологом палатки пьешь водку из алюминиевой кружки.

Отступление

Еще в ту же ночь я получил – на этот раз снова в своем качестве командира дивизиона – приказ на следующее утро развернуть орудийные батареи на их позициях и собрать свой дивизион в том месте, где река Гунайка впадает в Пшиш, с тем чтобы там организовать промежуточный оборонительный рубеж.

Это означало отступление. Но почему? И куда?

Не удалось ничего более подробно узнать и у командира артиллерийского полка, которому я утром согласно субординации доложил о полученном приказе. Он тоже знал только то, что позиции в верхнем течении Пшиша должны быть оставлены, что уже и начало осуществляться.

Согласно приказу № 1 фюрера в ходе этой войны каждый офицер должен был знать только ту часть намерений командования, которая была ему необходима, чтобы он мог выполнить поставленную перед ним задачу. Для такого приказа, разумеется, имелись достаточно веские основания. В ходе Первой мировой войны было слишком много ненужных разговоров. Планы всех крупных операций в ходе военных действий еще до начала их осуществления просачивались вплоть до самых младших офицеров. Новый подход имел тот недостаток, что средний командный состав не мог понять сущность всей операции.

Несколько выше того места, где сливались Гунайка и Пшиш, с юга в Гунайку впадал довольно крупный ручей, протекавший по дну идиллического ущелья. При выходе из этого ущелья я наткнулся на маленький лагерь. Здесь располагались сумевшие выжить в бою остатки нашего егерского полка – печальное зрелище. В нескольких сотнях метров выше по ущелью я приказал занять огневые позиции моим батареям и поставить палатки моего штаба. Здесь у нас было замечательное укрытие в случае атаки, а поскольку со всех сторон мы были окружены крутыми откосами, то могли вести из своих горных орудий навесную стрельбу сквозь любой просвет.

Стояла мягкая солнечная погода. Снег полностью стаял. Я уже почти две недели не снимал своего обмундирования и за все это время ни разу как следует не мылся. Поэтому ввиду непредставимого сейчас похода я решил основательно помыться и сменить совершенно завшивевшее белье. Но когда я голым уселся в холодный ручей, меня буквально за руку вытащил Нитман и нещадно отругал, заявив, что он еще накануне вечером установил, что я все еще продолжаю температурить, а поэтому холодная ванна абсолютно исключена.

Рождественским вечером я снова лежал с высокой температурой, а Нитман запретил мне подниматься с моего ложа. Но когда из палаток личного состава до меня донеслось пение рождественского гимна[27], я не мог больше лежать в моем старом грязном спальном мешке, который сопровождал меня на двух мировых войнах. Я посетил одну палатку за другой, чтобы принять участие в празднованиях моих солдат. Мы своевременно получили по полевой почте наши рождественские посылки, а к тому же и хорошо отоварились в маркитантском магазине. Так что импровизированные столы ломились от избытка всего, о чем только может мечтать солдат на Рождество: хорошей еды, сладостей, шнапса, вина и курева. В такие часы солдат забывает все пережитые им опасности и трудности, отступает даже страх смерти. Человек просто радуется жизни, пока еще светит его собственная лампада. Вернувшись в свою палатку, я еще долго лежал в лихорадочном полузабытьи, слушая доносящиеся до меня из палаток рядовых громкие песни. Но это уже были не рождественские песнопения, но просто веселые напевы.

Сразу после праздника наша дивизия получила приказ отойти в тыл и собраться в Майкопе. Там мы должны были получить – более чем поздно – замечательное зимнее обмундирование, в частности множество тяжелых меховых тулупов. Кроме того, нас должны были снабдить провизией на несколько недель. Это дало мне пищу для размышлений, и я направился в штаб дивизии, чтобы разжиться там из-под полы доверительной информацией. Я узнал, что нам предстоит марш-бросок через заснеженные степи Калмыкии, чтобы усилить группировку под Сталинградом.

Несколько дней спустя нам пришлось большую часть провианта и тулупов вернуть обратно на склады. Что может значить этот новый поворот событий? Я снова отправился в штаб дивизии, где отловил заместителя начальника штаба по личному составу. На мой вопрос, что, собственно, происходит, он ответил вполголоса:

– Сталинград должен быть сдан.

– Что ж, это было бы вполне разумно.

– Вы неправильно меня поняли. Вся армия, которая ведет сражение в Сталинграде, будет принесена в жертву.

– Неужели они не могут оттуда прорваться?

– Теперь для этого упущено время.

– И мы ничем не можем им помочь?

– К сожалению, теперь и для этого время тоже упущено. В любом случае мы ничего не можем предпринять.

– Это же просто ужасно.

– Вполне правильная оценка ситуации.

– И как планируется в дальнейшем наше применение?

– Пока что нас перебрасывают на нижнюю Кубань через Краснодар. Больше мне ничего не известно.

Мы возвращались из штаба ясным зимним утром. Мой адъютант был в наилучшем расположении духа:

– Господин майор, господин майор! Взгляните – велосипедист-посыльный катит снова.

– Они что там, совершенно сошли с ума? Ведь посыльный катит назад.

– Это абсолютно все равно, только бы мы выскользнули из этой проклятой позиционной войны.

– Я считаю, что это вовсе не все равно, двигаться вперед или назад.

– Но, господин майор, это все же никак не отступление. Это просто стратегическая операция. И она вполне может повлечь за собой нечто ошеломительное.

– Я тоже этого опасаюсь.

– Да чего же здесь опасаться? Наше командование знает точно, чего оно хочет.

– Может быть. Но в любом случае не знает, что оно может.

Кубанский плацдарм

Наш многотрудный марш ни в чем не был похож на отступление. Он протекал вполне мирно – организованная переброска войск далеко от фронта, не отягощенная воздушными атаками врага. Однако это было только безобидное начало многонедельного движения вспять. Последний «укус собаки» противника сделала 4-я горнострелковая дивизия.

Типичным для снабжения был следующий процесс. Мы получили приказ непременно взять с собой все грузовики и должны были сообщить, сколько горючего нам необходимо для преодоления предполагавшегося расстояния. Мы все точно рассчитали для наших семнадцати грузовиков, но получили только половину требуемого количества. На мое предположение, что мы в таком случае можем взять с собой тоже только половину транспортных средств, мне было сказано, что об этом не может быть и речи и что мы должны сами выходить из положения. Я передал это соломоново решение командирам своих батарей, которые знали, как надо выходить из такого положения. Они отправились в куда большие, чем у нас, автопарки летчиков и танкистов и там за сигареты выменяли у тамошних водителей необходимое нам горючее – недостойное, коррупционное решение, благодаря которому отданный приказ был выполнен.

Через Краснодар на Кубани мы проследовали еще километров пятнадцать до расположенной юго-западнее его очень большой станицы Северской, которая располагалась между железнодорожной линией Краснодар-Новороссийск и шоссе, которое, проходя через станицу Крымскую[28], образовывало маршрут нашего отступления к Керченскому проливу. Этот маршрут отступления в настоящее время не мог быть использован, поскольку Керченский пролив был забит дрейфующим льдом. Станица Крымская стала своеобразным перевалочным пунктом с колесного на воздушный транспорт. Поэтому у нас появилось чувство, что мы должны следовать в некую мышеловку, из которой мы, когда она захлопнется, в обозримое время выбраться сможем только одним-единственным образом – будучи раненными на транспортном самолете. Во всяком случае, прошло некоторое время, пока мы эту ситуацию ясно поняли. А тем временем мы занимались тем, что обустраивались в квартирах и наслаждались покоем. Между тем фронт, который смещался от Новороссийска на северо-восток, приблизился на угрожающее расстояние – на нашем участке его отделяло от упоминавшегося мной шоссе для отступления расстояние от восьми до десяти километров. Этот фронт удерживался здесь румынской кавалерийской дивизией. До сих пор он считался одним из самых тихих участков фронта. Но незадолго до нашего прибытия все изменилось. Русские со своих позиций в горах именно здесь перешли в наступление. При этом распространился слух, что они решили наступать только потому, что из-за трудностей в снабжении в горах жили почти что впроголодь. Слух этот на самом деле вряд ли соответствовал истинной причине русской наступательной стратегии. Она основывалась, безусловно, на правильной оценке положения: русские узнали, что мы отказались от операции на Кавказе, и хотели отрезать нам пути отступления.

Среди союзников

Уже на следующий день после нашего прибытия в Северскую моя 2-я батарея была откомандирована, чтобы осуществлять поддержку румын, обороняющих Лабину[29]. Окрестности представляли собой невысокую горную гряду, которая проходила примерно в восьми километрах южнее села и ограничивала собой кубанскую равнину от медленно поднимающегося низкогорья. Здесь начинается Кавказ, пока имеющий вид скромного низкогорья. 1-й батарее я велел на всякий случай занять позицию на южной окраине Северской, откуда она в случае необходимости могла достать своим огнем до главной линии обороны. Поскольку дивизион как таковой боевого задания еще не получил, я использовал свободное время для того, чтобы закончить начатую два дня назад переписку. Затем ясным морозным утром мы с моим адъютантом сели в наш «Фольксваген», чтобы побывать на 2-й батарее. Она уже повзводно была задействована в боевых действиях. Находившийся в тылу взвод расположил свои орудия на южной окраине нового поселка Свободный (у автора Konssulow. – Ред.). Во дворах этого поселка были также размещены старший погонщик вьючных животных батареи со своими мулами. Километра на два ближе к врагу, но все еще в трех километрах за главной линией обороны на Лабине находились огневые позиции передового взвода, которым командовал Людвиг. Несколько дней назад ему было присвоено звание лейтенанта, после чего он был назначен на освободившуюся офицерскую должность во 2-й батарее. Он доложил мне:

– В первом взводе второй батареи ничего нового.

– А теперь, после того как вы отбарабанили этот предписанный кем-то текст, пожалуйста, расскажите мне, что на самом деле у вас нового.

– На сей раз этот предписанный текст точно соответствует истинному положению дел, господин майор. Все совершенно спокойно. Час назад русские предприняли было слабенькую попытку атаки. Нам пришлось пострелять. Но после этого они сидят очень смирно.

– А что докладывает передовой наблюдатель на Лабине?

– С начала атаки связь с ним потеряна. Вероятно, повреждена линия, а рация снова не действует. Но связисты уже в пути, пошли искать повреждение по линии. Собственно, она уже должна быть восстановлена, но на такой местности для этого требуется время.

Местность и в самом деле была весьма пересеченной, частично заросла буковыми деревьями, которые значительно ограничивали обзор.

– И все это, – сказал я, – вы называете «ничего нового». Конечно, мы привыкли к опасностям. Но мне все же до конца положение неясно.

– Хочу надеяться, что все кончилось. Если бы атака не была полностью отбита, мы слышали бы сейчас шум боя.

– Возможно, вы правы.

Достав сигареты, мы с Людвигом сели перекурить в сторонку.

– Как вам нравится служба в новом качестве?

– Все хорошо, господин майор. Но куда лучше было, когда мы с вами ползали рядом с врагом и направляли огонь батарей. Тогда можно было и видеть результаты. В те времена мы с вами были как вольные звери на лесной тропе. А на огневой позиции я чувствую себя как собака на цепи.

– Да, мой дорогой, чего только нам не пришлось пережить вместе! Когда мы станем стариками, то будем об этом рассказывать. Будем подносить трясущимися руками к беззубым ртам наши поилки и говорить: какими же отчаянными парнями мы тогда были! А слушатели будут про себя думать: какие же брехуны! Хотя мы будем рассказывать им чистую правду. Ну а для нас самих это навсегда останется гордым воспоминанием.

– Так точно, господин майор. За это нам надо непременно чокнуться.

– Ну, мой нынешний адъютант не из таких, которые всегда носят с собой полную фляжку. А у тебя найдется что-нибудь?

– Так точно, господин майор, у меня всегда есть.

Я не мог представить себе, что в последний раз пью с товарищем моих самых тяжелых боевых дней.

Через пять минут я входил в расположенный в километре по направлению к тылу штаб румынского кавалерийского полковника, командира обороняющих этот участок войск. Весь состав штаба я застал в совершенном волнении. Полковник сам говорил по телефону, при этом яростно жестикулируя. Когда он наконец положил телефонную трубку, я отрапортовал ему.

– Отлично, что вы здесь, – ответил он на беглом немецком. – Русские на позициях вашего передового взвода.

– Но это совершенно невозможно. Я только что оттуда. Там стояло полное спокойствие.

– Это произошло только что. Русские предприняли внезапную атаку и захватили взвод врасплох. Однако в результате ближнего боя они были отброшены. Взводом командует толковый лейтенант. Но русские закрепились по окраинам низины, в которой стоят орудия.

– Каким образом господин полковник получил эти сведения?

– От командира моих тяжелых минометов, которые стоят позади этого взвода.

– Могу ли я от вас переговорить со своей второй батареей?

– Да, конечно.

Командир батареи в Свободном уже был в курсе дела:

– Людвиг уже ведет огонь из орудий двух взводов. Русские отходят на исходные позиции. Людвиг оценивает ситуацию как благоприятную. Он считает, что русские получили такой отпор, что больше не полезут.

– Об этом нельзя судить. Немедленно направьте одного наблюдателя к Людвигу, чтобы ему не приходилось вести огонь одновременно двумя взводами.

– Он уже следует туда.

– Отлично. Я остаюсь в штабе румынского полка.

Я немедленно продиктовал адъютанту соответствующий приказ своему штабу, еще один 1-й батарее, на которой передовой наблюдатель должен был заменить Людвига, и донесение о ситуации в штаб артиллерийского полка. «Фольксваген» отправился с ними обратно в Северскую.

– Я все слышал, – сказал румынский полковник. – Просто отлично, что вы остались с нами. Само собой разумеется, что здесь вы – мой гость.

Во второй половине дня прибыл уже мой КП, который как раз при поступлении телефонного сообщения из Северской направлялся сюда. Им руководил Герд Мейер.

– Зачем вы прибыли? – спросил я. – Вам не следовало сюда приходить. Вы командир штабной батареи, у вас есть прямая связь с Северской, и вы могли организовывать снабжение.

– Ах вот как – командир штабной батареи! Разумеется, повинуясь приказу, я возьму на себя и эту обязанность, но не везде. Прошу вас использовать при себе или лучше всего в качестве артиллерийского офицера связи, или передового наблюдателя, или как офицера сопровождения. В штабе нет другой офицерской должности, кроме как адъютанта, а поскольку Людвиг получил вторую батарею, то она пустует. Или господину майору я не угоден?

– Наоборот, еще как. Итак, оставайтесь.

Так как в нашем домишке, кроме меня и моего адъютанта, было больше никому не поместиться, Герду Мейеру со штабом пришлось разместиться в соседнем доме, где, помимо них, квартировали еще несколько румынских солдат.

Оба взвода 2-й батареи продолжали держать под огнем прорывающегося врага, а вскоре их начала поддерживать и 1-я батарея. Кроме того, мне была временно подчинена батарея 100-мм орудий из состава армейской артиллерии. Румынская конная артиллерия, орудия которой стояли перед нашим домом, тоже присоединилась к этой небольшой артиллерийской группе. Мне не на что было жаловаться. Всегда, когда приходилось туго, я получал поддержку.

В это время я обратил внимание на то, что не слышно звуков выстрелов взводов Людвига. Вероятно, низина, в которой они располагались, поглощала звук. Согласно поступающим оттуда донесениям, ничто не предвещало новых атак русских. Тем больше мы были ошеломлены, когда ближе к вечеру командир 2-й батареи сообщил по телефону, что в Свободном встретил двоих из взводов Людвига, которые сообщили следующее.

Русские снова предприняли атаку взводов Людвига, на этот раз намного превосходящими силами. Поскольку атака началась со значительно удаленного от взводов рубежа, Людвиг попытался отразить ее артиллерийским огнем. Артиллеристы 1 и 2, которые в составе артиллерийского расчета были наводчиком и заряжающим, были быстро выведены из строя огнем русских (необходимо заметить, что наше горное орудие образца 1936 г. для экономии веса не было оснащено защитным щитком). Нескольких попытавшихся их заменить солдат постигла та же участь. Вокруг орудия лежали только убитые и раненые. Наконец, Людвиг в качестве наводчика вместе с еще одним солдатом заняли места двух номеров расчета и открыли огонь по наступающим русским. Однако это продолжалось недолго, оба вскоре были убиты, Людвигу пуля попала в голову. Два выживших артиллериста, раненные, сначала подавали снаряды Людвигу, а потом отстреливались из карабинов. Когда русские заняли огневые позиции взводов, раненым артиллеристам пришлось отступить, поскольку они ничего не могли больше сделать. Спасся ли еще кто-нибудь из личного состава, они не смогли рассказать. Русским также удалось захватить тяжелый румынский миномет, уничтожив его расчет.

Напряженное положение не оставляло мне времени для того, чтобы отдаться переживаниям, когда я получил это известие. Только поздним вечером этого тяжелого дня я смог найти время и силы для того, чтобы при неверном свете керосиновой лампы написать письмо вдове Людвига. Мне было совершенно ясно, что означает потеря этого человека. У него, уроженца и жителя Бранденбурга, ветерана – унтер-офицера, более чем обоснованно произведенного в офицеры, в крови были врожденные прусские традиции и солдатский кодекс чести. В былые времена было принято, что капитан погибал вместе со своем кораблем, а артиллерист – со своим орудием, если ему грозила опасность попасть в руки врага. Но уже в Первую мировую войну этот основной закон был признан не соответствующим наступившим временам. Несмотря на это, даже и теперь истинные артиллеристы относились к потере своего орудия, как гренадер времен Фридриха Великого – к потере знамени. Я был совершенно убежден, что и Людвиг думал точно так же, и был бы безмерно удивлен, если бы он поступил не так, как поступил. Кому-то это может показаться бессмысленным. Но я считаю: человек не может более достойно завершить свою жизнь, если при этом придерживается тех убеждений и законов, по которым он ее прожил, будь его убеждения внутренне глубоко выношенными или нет. Глядя на поведение своего командира, его артиллеристы не смогут забыть старые законы рыцарства и не последовать в небытие за своим офицером. Солдатское братство не связано с чинами.

Когда я закончил письмо, то почувствовал себя очень плохо и попросил румынского старшего врача штаба, крупного и полного флегматичного человека, дать мне термометр. Оказалось, что термометра у него нет. Врач, который тоже хорошо говорил по-немецки, благодушно объяснил мне, что я не должен особо беспокоиться, поскольку у большинства людей температура тела к вечеру бывает несколько выше, чем днем. Это оказалось слишком даже для полковника. Он по-немецки сказал врачу:

– Если вы до утра не раздобудете термометр, я наложу на вас взыскание.

На следующее утро термометр нашелся.

Наше положение становилось все более и более критическим. Несмотря на то что оба наших штаба, будучи без достаточного прикрытия, находились всего лишь в километре от прорвавшегося врага, русские все же смогли просочиться через больше не закрываемую брешь силами до дивизии и теперь маневрировали – слава богу, лишь отдельными подразделениями и достаточно бессистемно – в тылу нашей главной линии обороны. В этом же районе действовали также германские и румынские боевые группы, сражавшиеся с прорвавшимся неприятелем. Мы то и дело получали требования артиллерийской поддержки в самых невероятных точках за нашим фронтом и вели огонь по площадям направо и налево. Эта ужасная неразбериха приводила иногда к достойным сожаления накладкам.

Румынский батальон в боевом порядке приближался к некоей деревне, о которой не было известно, находится ли она в наших руках или в руках противника. Немецкие части, расположенные в деревне, приняли румын, на головах у которых были меховые шапки, за русских и открыли огонь. Румыны поэтому сочли, что перед ними русские, и пошли в атаку. Лишь с большим запозданием и после значительных потерь каждой из сторон ошибка была установлена.

Немногие выжившие солдаты из туркестанских подразделений, которые так храбро сражались вместе с нами на водоразделе под Туапсе, заняли небольшую покинутую деревню, где они должны были пару дней отдохнуть. К этому мероприятию они подошли основательно и улеглись на ночь в опустевшие кровати, не выставив часовых. Когда наутро германский дозор зашел в подозрительно тихую деревню, то обнаружил всех туркестанцев лежащих в кроватях с перерезанным горлом. Ночью русские пробрались в деревню и устроили предателям кровавую месть.

Однажды румынский патруль привел на наш КП взятого ими в плен русского командира батальона, крупного, атлетически сложенного мужчину. На его круглом черепе торчком стояли коротко остриженные белокурые волосы, что еще больше усиливало впечатление облика каторжанина, которое вызывало его простое и грубое лицо. Все же этот человек явно был сильной личностью. Так как я случайно сел напротив висящего на стене зеркала, у меня появилась возможность сравнить фигуру стоящего в полный рост русского со своим отражением. В зеркале я видел изможденное, больное и небритое лицо и болтающийся на костлявых плечах полевой китель. Мне пришла в голову мысль, что если русский, со своей стороны, сравнивает нас, то для него, как и для меня, сидящий перед ним румынский полковник мог бы быть представителем того упаднического, идущего к своему закату мира, который следовало бы подчинить его собственному, полному жизненных сил народу. В то время как полковник, который также хорошо говорил и по-русски, в очень вежливой форме допрашивал его, русский достал из кармана табак и бумагу и скрутил самокрутку. Зажав ее в углу губ, он сунул руки в карманы брюк и отвечал на все вопросы только недовольным ворчаньем. Я попытался было сбить его с такого хамского тона, но потом последовал примеру полковника, который сделал вид, будто он ничего другого и не ждал от этого урожденного пролетария.

Этот полковник был примерно моих лет и относился еще к тому поколению румынских офицеров, которое по большей части получило свое военное образование в Германии еще до Первой мировой войны. Их симпатии также были на стороне Германии, хотя они впоследствии и сражались против нас. Вместо адъютанта при каждом румынском командире полка состоял немецкий штабной офицер. В нашем случае это был светло-русый жилистый ротмистр, которому как нельзя лучше соответствовало выражение «лихой» и который мне своим поведением и своим немецким выговором напоминал офицера k. и k.[30] армии. Несколько позднее мне стало известно, что его отец и был таковым. Ротмистр оказался уроженцем Трансильвании[31].

Тогда как с полковником, ротмистром и старшим врачом я мог бегло общаться на немецком языке, другие офицеры, разделявшие наше пристанище, немецким не владели. Это были два офицера-порученца и офицеры конной артиллерии. Все они оставляли хорошее впечатление своей манерой общения и поведения в обществе, поскольку принадлежали к офицерскому корпусу румынской королевской армии. По их поведению можно было понять, что в этот офицерский корпус отбиралась элита нации. Даже в русской грязи эти офицеры еще умудрялись сохранять особый стиль жизни. В то время как я, случалось, в своей среде порой хлебал немытой ложкой похлебку из полевого котелка, то теперь я ел вкуснейшие блюда на покрытом чистой скатертью столе из безупречно чистой посуды сверкающими столовыми приборами! Блюда, разумеется, подавал, как и в большинстве армий, но не в немецкой, особый офицерский официант. В военное время я воспринимал это едва ли не как извращение, но, будучи не в состоянии ничего изменить, мог только сидеть и с удовольствием поглощать замечательные блюда. Денщики сервировали приготовленные блюда с опытностью хорошо вышколенных служителей казино. Перед каждым офицером ставилась тарелка с уже сервированным кушаньем. Но если мой адъютант и я съедали предложенные нам порции без остатка, то у румынских офицеров уносили тарелки с ясно видимыми остатками еды. Наконец, я как-то поинтересовался причиной этого и узнал, что остатки предназначались для денщиков. Понятно, что нас, немцев, за несоблюдение этого удивительного обычая обслуга не очень-то жаловала.

Тон разговоров при общении в этом штабе можно было назвать образцовым. Каждый начальник обращался к своему подчиненному – будь то офицер или рядовой – дружественно и доброжелательно. Подчиненные при общении со своими начальниками являли собой пример дисциплины в разговоре и поведении. Ни разу я не заметил здесь малейшего нарушения дисциплины. Что все-таки резко отличало этот штаб от подобного немецкого, так это южный темперамент, который прорывался при каждом подходящем случае. Принимая во внимание всю серьезность положения, полковник отправлял многочисленные дозоры и разведывательные группы. Когда раздавался зуммер полевого телефона, он каждый раз неизменно сам подходил к аппарату и повторял полученное сообщение, сопровождая все это оживленными жестами. Если донесения были благоприятными, то все присутствующие при этом румыны начинали обмениваться громкими возгласами радости. Если известия были плохими, то ситуация напоминала мне реакцию, которую мне приходилось видеть во время похорон на Балканах – жалобы, стенания, едва ли не плач. Порой мне начинало казаться, что вокруг меня отнюдь не солдаты.

Одним особенно впечатляющим персонажем был толстый вахмистр, который заведовал всем внутренним хозяйством штаба, пожилой человек с круглым красным лицом и добродушным взглядом, большой любитель выпить. На груди у него красовался широкий набор орденских планок с наградами за обе мировые войны. Офицеры на полном серьезе говорили, что он был «героем». Однако я при всем желании никак не мог представить себе этого плотного, уютного шуцмана из былых времен в роли героя двух войн.

Насколько хороши были дни в румынском штабе, настолько ужасны были там ночи. В штабном помещении были двое нар без матрацев. Спать можно было только на голой панцирной сетке. На одних нарах спали полковник и ротмистр, другие должен был делить я со старшим врачом. Этот грузный человек устраивал два центнера своего веса всегда точно по центру, так что мне оставалось только ютиться на самом краешке спального места. Поэтому я выразил было желание лучше спать на полу. Но полковник не мог допустить подобного нарушения этикета: я был офицером штаба, и поэтому мне было положено спальное место на кровати. Поэтому я, как жертва этикета, должен был доблестно переносить все страдания еще и в этой роли. Впрочем, место для сна на полу я себе вряд ли нашел бы. Там спали офицеры и унтер-офицеры штаба и конной артиллерии. Денщики ухитрялись спать скрючившись под нарами. Мой адъютант с выключенными наушниками укладывался спать на столе.

Особенно мешала спать работа пункта телефонной связи, который располагался в соседней комнате. Для проверки исправности телефонных линий в германских частях применяли проверку связи один раз в четверть часа. Румыны же использовали другой метод. Дежурный телефонист непрерывно повторял в трубку одно и то же условное слово, пока не получал ответа. Если же он не получал ответа сразу, то знал, что линия связи повреждена. Лежа без сна в поту малярийного жара долгими бессонными ночами, я наизусть запомнил слова, повторяемые монотонным голосом, которые до сих пор иногда звучат в моих ушах: «Алло, алло, алло! Карачи ди карпац!» Что означают эти слова и правильно ли я их написал, я не знаю до сих пор.

Поскольку из-за сильных морозов окно на ночь оставалось закрытым, воздух в этой тесной комнате, в которой ночевали по крайней мере двадцать человек, не имевших возможности мыться неделями и питавшихся солдатскими галетами, был непереносим. Эти душные и вонючие ночи были и останутся моими самыми отвратительными воспоминаниями о военных буднях.

Большая неразбериха

Ко всему этому добавилась новая проблема – нехватка боеприпасов! Мы получили сообщение, что необходимо как можно экономнее обходиться с артиллерийскими боеприпасами, поскольку Керченский пролив непроходим, а снабжение наземным транспортом более не представляется возможным, так что речь теперь может идти только о доставке по воздуху. (В конце января – начале февраля наступающие советские войска из района Армавира продвинулись к Таганрогскому заливу Азовского моря и отрезали немцев на нижней Кубани на все более сокращавшемся плацдарме. – Ред.) Я с ужасом думал о том времени, когда мы не сможем поддерживать артиллерийским огнем сильно потрепанных в боях союзников. Поэтому я со своим адъютантом отправился в Северскую, чтобы попробовать лично раздобыть там что-нибудь в артиллерийском полку, а в крайнем случае – и в дивизии. По счастью, мне способствовал успех. Я со своим адъютантом намеревался остаться на ночь в Северской, чтобы там как следует выспаться в нашей тамошней штаб-квартире, где обитал Нитман. Это казалось мне тогда подарком небес, почти что отпуском на родину. Я также получил согласие командира полка, заверив его, что управление огнем артиллерии находится в надежных руках Герда Мейера и командира 2-й батареи. Нитман проявил заботу о моем здоровье и измерил мне температуру. Когда я вернул ему термометр, позвонил командир полка и сообщил, что предполагается новая атака русских. Поэтому он полагал необходимым, чтобы я тотчас же отправился ближе к передовой для управления огнем. Это совершенно меня не устраивало, поскольку я уже полностью расслабился.

– У меня температура тридцать девять с половиной градусов, господин полковник!

Еще не успев закончить это предложение, меня охватило чувство стыда. Разве не точно теми же самыми словами отговаривался тот самый подлец, который не хотел возвращаться в бой у горы Индюк?

– Тем не менее, – услышал я в трубке голос командира полка, – я хотел бы просить вас тотчас же отправиться к передовой, если у вас есть хоть какие-нибудь силы. При сложившемся положении для меня весьма важно, чтобы передовым наблюдателем быт германский офицер.

– Так точно, господин полковник, отправляюсь немедленно.

Нитман слышал наш разговор и был возмущен таким безрассудным отношением командира полка.

– Зачем вы поддались на уговоры, господин майор? Я надеялся, что вы проявите твердость.

– Что вы понимаете под «проявите твердость»? Думаю, что я именно теперь должен проявить твердость. А тогда я оказался в положении, когда надо было проявить слабость.

Нитман, в чьих жилах текла кровь старых солдат, вытянулся по стойке «смирно»:

– Господин майор прав. Я прошу о разрешении утром самому отправиться на передовую. Все дела здесь я передам санитару-фельдфебелю.

– Согласен.

На своем «Фольксвагене» мы проехали до Консулова (Свободный. – Ред.) и переговорили там с солдатами из 2-й батареи. Нам посоветовали девятьсот метров до нашего КП пройти пешком и обязательно с оглядкой по сторонам. На этом отрезке совсем недавно был замечен русский патруль. Если бы мы и дальше двигались на автомобиле, то непременно попали бы под его огонь. Мы последовали этому совету. На ночном небе ярко светила полная луна. На середине пути мы пошли неглубоким оврагом через буковый лес. Через несколько минут я услышал слева от нас на небольшом удалении русскую речь. Я схватил своего адъютанта за руку:

– Что это такое?

– Наверное, «хиви», – прошептал он мне в ответ, – которые собирают здесь хворост. Они тоже должны нас слышать – ведь мы же разговаривали довольно громко. Если бы это не были «хиви», вряд ли бы они стали так беззаботно болтать, но просто тихо покончили бы с нами.

Когда через пять минут мы добрались до нашего командного пункта, то услышали позади себя в буковом лесу интенсивную перестрелку. Немедленно отправленный туда дозор обнаружил точно на том месте, где мы чуть ранее услышали русскую речь, несколько румынских санитарных повозок, которые должны были вывезти раненых и которые следовали за нами с пятиминутным интервалом. Русские разграбили повозки и увели с собой лошадей. Рядом с повозками лежали расстрелянные сопровождающие, возчики и санитары.

Над несколькими небольшими крестьянскими домишками, в которых размещались штабы и конная артиллерия, царило напряженное молчание. Этот опорный пункт – если только его можно было так называть – располагался на полого поднимавшемся к Лабине склоне и несколько правее линии, по которой проходили леса, покрывавшие левый склон. Там на опушке леса стояли рейтары – как некогда в Германии называли артиллеристов конной артиллерийской батареи – с карабинами на изготовку. Когда мы с адъютантом, переговариваясь, приблизились к ним, один из них, крупный мужчина, подошел к нам и сказал:

– Пожалуйста, говорите потише, господин майор. Как раз здесь в лесу появились русские. Они, по-видимому, еще не заметили, что мы залегли здесь наверху.

– Откуда вы так хорошо говорите по-немецки?

– Да я немец из Трансильвании. На нашей батарее нас таких несколько человек.

– Ах да, вы же теперь относитесь к Румынии[32], а не к Венгрии. Об этом я как-то не подумал.

– Так точно, и, к сожалению, не к Германии. Но под румынами все же лучше, чем под венграми.

Из всего случившегося и виденного нами можно сделать вывод, что мы, вероятно, окружены противником уже с трех сторон. Оставался еще открытым лишь наш правый фланг. Я доложил об этой ситуации в штаб дивизии. Несмотря ни на что, мы улеглись привычным нам уже образом и тут же провалились в сон от усталости. Я проснулся от зуммера в наушниках, которые мой адъютант надел на голову. Сам он продолжал спать, ничего не замечая. Мне пришлось растолкать его. Еще сонным голосом он пробормотал в микрофон что-то неразборчивое.

– Черт побери! – крикнул я ему. – Проснитесь же, наконец! Что там происходит?

Только теперь он по-настоящему проснулся и попросил повторить сказанное. Затем обратился ко мне:

– Хорошо, что господин майор взял меня с собой в этот поход. Это был начальник штаба дивизии. Дивизия завтра рано утром идет с сильным подкреплением в атаку, чтобы расчистить нам дорогу.

– Надеюсь, они появятся не слишком поздно, – вздохнул я.

Но мой адъютант этих слов уже не услышал. Он снова захрапел.

Когда мы наконец проснулись, сквозь маленькое окошко светило яркое солнце. Едва мы встали с наших нар, как из Консулова (Свободного) до нас донеслись звуки ожесточенного боя. Выбежав из блиндажа, мы поняли, что русские наступают из низины слева от нас на Консулов (Свободный) и что там теперь они предприняли атаку на стоявший на окраине деревни взвод 2-й батареи. Несмотря на то что мы находились на возвышенности, из-за плотного букового леса разобраться в ситуации было нелегко. Мы видели только непрерывные вспышки выстрелов обоих орудий, которые наверняка вели огонь едва ли не в упор. Поскольку враг находился почти перед дулами орудий, поддержка с нашей стороны ружейно-пулеметным огнем тоже была невозможна, так что разыгравшаяся драма завершилась за несколько минут. Сначала мы услышали мощное русское «ура!», затем наши орудия замолчали. Враг теперь штурмовал непосредственно огневые позиции. Вскоре после этого мы увидели, что русские уводят нескольких взятых в плен артиллеристов в низину, из которой они наступали. От ярости и бессилия я закусил губу.

– Организовывать атаку для их освобождения слишком поздно!

– Смотрите, вон подходят! – крикнул мой адъютант.

С другой стороны Консулова (Свободного) внезапно появилась батарея штурмовых орудий. Но что это? Батарея остановилась на почтительном расстоянии от села, не делая никаких попыток вступить в бой.

– Да командира этой батареи надо отдать под трибунал! – пробормотал мой адъютант. – Прошу господина майора направить донесение об этом в штаб.

Несколько позже в своем донесении о ходе боя в штаб артиллерийского полка я сообщил и об этом инциденте. Прежде чем дать дальнейший ход этому документу, командир полка навел справки о командире батареи штурмовых орудий. Затем он позвонил мне и сказал следующее:

– Я разобрался в инциденте с батареей штурмовых орудий. Она находится в составе авиаполевой[33] дивизии люфтваффе и не имеет никакого боевого опыта. Это было ее первое столкновение с противником. Должны ли мы настаивать на том, чтобы ее командир, который, возможно, был отважным летчиком, был отправлен в военный трибунал и приговорен по меньшей мере к лишению звания и пребыванию в штрафном батальоне? Не лучше ли дать ему возможность проявить себя или вернуть обратно в авиацию? Я буду говорить с его командиром, хода вашему донесению не дам. Согласны?

– Так точно, господин полковник.

Но вернемся к сражению за Консулов (Свободный). Пока мы еще злились на поведение батареи штурмовых орудий, стоявший рядом с нами румынский полковник неожиданно произнес:

– Слава богу! В бой вступила германская пехота!

Позади батареи штурмовых орудий внезапно появились цепи германских пехотинцев, побудив тем самым и батарею прийти в движение. Но еще до того, как те и другие достигли деревни, орудия моей 2-й батареи снова открыли интенсивный огонь. Что же там произошло? Естественно, я узнал об этом только позже, но сообщу здесь об этом тотчас же.

Когда русские штурмовали огневые позиции батареи, дело дошло до рукопашной. Почти все орудийные расчеты один за другим пали в бою или получили тяжелые ранения. Пять артиллеристов, получивших только легкие ранения или вообще невредимых, были взяты русскими в плен. Лишь один человек избежал этой бойни, унтер-офицер, получивший пулевое ранение в плечо навылет. Ему удалось добраться до погонщиков вьючных животных, которые скрывались в дальней части деревни, и собрать их для контрудара. Ему удалось сделать это главным образом потому, что русские были заняты грабежом – они рылись в вещах артиллеристов, находившихся в блиндаже рядом с огневой позицией. Позднее было точно установлено, что русские растаскивали только продукты и письма, пришедшие по полевой почте, которые они использовали как заменитель сигаретной бумаги. Наш офицер привел мародерствующего противника в полное замешательство, штурмом отбил батарею и тотчас же открыл из орудий огонь по отступающему противнику. Но все это представляло собой только часть боя. Другие силы русских действовали, уже оставив деревню далеко у себя за спиной, и здесь нарвались на посланных на помощь артиллеристам германских солдат. Вскоре мы поняли, что и здесь бой клонится в нашу пользу. Поэтому мы вернулись в хату, чтобы по телефону поставить штаб дивизии в известность о новом изменившемся положении. Из соседнего двора, где расположился Герд Мейер со своим штабом и где находился также пункт связи с нашими передовыми наблюдателями, мне удалось установить необходимое соединение. Когда телефонист во время моего разговора со штабом случайно бросил взгляд в окно, он заметил на удалении ста пятидесяти метров от нас русских пехотинцев, во все большем количестве прибывавших из расположенной справа от нас низины и приближавшихся к дому. Схватив стоящий посреди комнаты пулемет, телефонист открыт дверь и длинной очередью сразил первых русских, уже почти подошедших к дому. Эта неожиданность сработала, и вся масса пехотинцев, кроме оставшихся неподвижно лежать на земле, немедленно скрылась обратно в низине. Но оттуда тотчас же по нам был открыт огонь, и враг, явно почувствовавший наши слабые места, пошел в организованное наступление. Похоже, приближались наши последние часы.

Но тут мне было дано узнать, что старый толстый румынский вахмистр, в котором я увидел столь мало героического, на самом деле, как и считали все его офицеры, является подлинным героем.

Отдавая команды резким, непреклонным тоном, он собрал человек тридцать из команды своего штаба – денщиков, поваров и телефонистов. Став сам во главе этого воинства, он быстро повел их на прорвавшихся русских.

Герд Мейер растерял бы свои лавры смельчака, если бы ему не удалось отбить удар противника со своими немногими людьми. Я думал, дело дойдет до рукопашной, но неприятель, несмотря на свое преобладание, снова отошел в низину. Наши люди стали преследовать отступающих и исчезли из вида. По звукам боя мы решили, что противник теперь оказался между двух огней. Ожесточенная перестрелка продолжалась около десяти минут. Затем наступила полная тишина. Я напряженно вслушивался некоторое время и тут заметил полковника, который, стоя рядом со мной перед нашим домом, вопросительно глядел на меня. Затем он показал пальцем на устеленный телами павших луг, на котором появилась плотная фигура нашего вахмистра. Тяжелыми шагами вахмистр приблизился к нам. Его китель был пропитан кровью. Остановившись перед полковником, он щелкнул каблуками и отрапортовал словами, которые я здесь непременно должен привести:

– Около ста пятидесяти русских немецкой контратакой были выбиты с позиций и попытались прорваться через нас. Нашим контрударом они были отброшены в низину навстречу их преследователям. Произошла ожесточенная схватка, в ходе которой русские немцами и нами были уничтожены полностью, лишь двое были взяты в плен.

(Автор подробно и с удовольствием описывает местечковую победу над прорвавшейся советской ротой – слабое утешение в обстановке перманентного разгрома немцев в этот период. – Ред.)

Произнося этот рапорт, вахмистр становился все бледнее и бледнее. Закончив его с видимым напряжением, он снял карабин с плеча, взял его в положение «к ноге» и доложил сначала громким, а потом прерывающимся голосом: «Ранен!» Не успели мы поддержать его, как он рухнул ничком, словно подрубленное дерево.

Но вся необычность этого происшествия на этом не закончилась, но только еще больше возросла. Обычно на редкость флегматичный старший врач проявил необычайную энергию и быстроту, обследуя и перевязывая раненого. Оказалось, что вахмистр, во время перестрелки лежа на животе, получил огнестрельное ранение, причем пуля вошла в районе затылка, а вышла из правого подреберья. Трудно было понять, как после такого тяжелого ранения он мог так долго продержаться. Он не только продолжал командовать контрударом до самого конца, но и смог найти в себе силы сделать ясный и четкий доклад. Теперь он, надежно перебинтованный, лежал на носилках, совершенно бледный, и, не в силах произнести ни единого слова, только смотрел на своего полковника. Тот снял свою элегантную и дорогую, подбитую мехом шинель и заботливо укутал ею раненого. Все мы, не говоря ни слова, еще раз пожали герою руку. Затем его унесли санитары. Трое суток спустя полковник получил свою шинель обратно. Она вся была пропитана кровью. Мне не было необходимости задавать вопросы о судьбе вахмистра. Скорбные лица офицеров говорили сами за себя.

В описанном мной происшествии было нечто театральное. Германский вахмистр, окажись он в такой ситуации, вряд ли стал бы проделывать ружейные приемы, а германский полковник вместо своей шинели укрыл бы раненого войлочной накидкой, которая с успехом выполнила бы ту же роль. Но то, что произошло здесь, имело, без всякого сомнения, символическое значение, которое так любят разыгрывать южные народы: со стороны вахмистра – последняя дань воинскому долгу, со стороны полковника – демонстрация уважения к старому солдату.

Сразу после того, как вахмистра унесли, вернулись его люди с обоими пленными, которых они, изрыгая проклятия, подгоняли ударами прикладов. Это мне тут же напомнило балканский обычай обращения с пленными, на который я сверх меры насмотрелся в годы Первой мировой войны. Пленный считался опозорившим себя солдатом, который должен работать как раб и, если он ничего больше не может, жить впроголодь. На той войне сербы ничуть не лучше обходились с австро-венгерскими и германскими, а болгары – с румынскими пленными. При этом проявлялись племенная ненависть и унаследованная враждебность, которых мы совершенно не понимали. Но с началом Второй мировой войны эти нечеловеческие методы получили свое распространение также и среди народов западных культурных наций. Le progrès, quelle blague![34]

Мы вернулись в дом. Пленных доставили для допроса к полковнику. Оба были еще довольно молодыми людьми, один среднего роста, человек чисто нордического типа, великоросс, с беспокойным взглядом, полным страха смерти. Второй – богатырского сложения узбек с бесстрастным монгольским лицом. Оба вели себя более чем достойно. Многого сообщить они не могли, поскольку не знали или притворились глупыми. Снабжали их из рук вон плохо, они не ели уже в течение сорока восьми часов. Услышав это, полковник, который, в отличие от своих людей, разговаривал с пленными доброжелательно и даже по-отечески, велел прежде всего накормить их. Лицо великоросса отразило при этом целый ряд испытанных им чувств, от сомнения до радости жизни. Черты лица узбека не изменились ни в малейшей степени.

…и ее прояснение

А теперь представьте себе германского майора, который провел удачную контратаку и которому мы, без всякого сомнения, были обязаны нашим спасением. Это был начальник отдела личного состава штаба нашей дивизии.

Он кратко поздоровался со всеми присутствующими и затем обратился ко мне:

– Я со своим штабом должен перебазироваться сюда.

– Но это технически невозможно. Помещение и так уже переполнено. Кроме того, здесь хозяин дома не я, а господин полковник.

– Да я и не буду у него спрашивать, – пробормотал штабист.

Он, понятное дело, считал, что полковник не понимает по-немецки. Однако последний все же понял.

– Вы уже слышали, – ответил он, – что это место переполнено. Однако я освобожу от моих людей соседний дом. Вы сможете занять его вместе с вашим артиллерийским штабом.

На том и порешили.

Боевая группа нашего штабиста состояла из остатков нашего сильно потрепанного в боях саперного батальона, роты пополнения из молодых призывников и «сборной солянки» из хлебопеков и прочих обозников, которых в подобных случаях дивизия выгребала из всех своих уголков и бросала в бой, причем к большинству из них вряд ли можно было применить определение «боеспособен».

Как только наш штабист удалился, тут же возник майор Малтер, который обогнал свой посланный для дальнейшей поддержки егерский полк – или, точнее говоря, его жалкие остатки. Он тотчас же обратился к полковнику:

– Вы здесь командуете боевой группой?

И затем принялся расспрашивать его, словно это он, а не полковник был старшим по званию. После чего удалился, чтобы встретить свою часть.

Полковник тут же связался по телефону с командиром румынской дивизии и пожаловался ему на обоих немецких майоров. Он упомянул нечто о престиже румынской армии. Я же злился на своих в остальном высоко ценимых товарищей – и объяснял румынам дело так – мне уже неоднократно приходилось делать это еще в Первую мировую войну, – что германские офицеры часто имеют мало опыта в обхождении со своими союзниками.

После того как солдаты румынской конной артиллерии, которые до того ночевали совместно с моим штабом в соседнем доме, согласно приказу полковника вынесли оттуда свои вещи, в доме оказалось вполне достаточно места для размещения как моих людей, как и начальника отдела личного состава штаба дивизии. Поэтому я попросил у полковника согласия на мое переселение туда же, что было целесообразно и в интересах службы. При этом я от всего сердца поблагодарил его за дружеское гостеприимство.

– Я надеюсь, – ответил на это полковник, – еще не раз видеть вас у себя. Мы всегда будем рады принять вас нашим гостем.

Выделяя слово «вас», он отпустил явную шпильку в адрес двух других моих сослуживцев.

На той стороне я встретил Нитмана, который принял участие в контрударе, чтобы как можно скорее добраться до нас. Но мне едва ли пришелся по душе приказ, отданный нашему штабисту и мне: переговорить с румынским полковником. Присутствовать при этом должен был и уже подошедший майор Малтер.

Хотелось сразу использовать достигнутый успех. Егерский полк должен был пробиться к главной линии обороны, которая проходила по Лабине. Боевая группа штабиста должна была прикрывать продвижение егерей с флангов и после этого занять нашу группу строений, превратив ее в опорный пункт. Сам полковник хотел примкнуть к майору Малтеру и пока что оставаться на основной линии обороны. Поскольку егерский полк еще не был введен в бой и должен был сначала отдохнуть и пообедать, атака должна была начаться только через два часа. Я же должен был со своим штабом оставаться при боевой группе штабиста, но откомандировать при этом передового наблюдателя в егерский полк. В конце разговора полковник произнес:

– Полагаю, все ясно. Благодарю вас, господа.

Это было явное приглашение к прощанию. Я поднялся вместе со своими однополчанами.

– А с вами, господин майор фон Эрнстхаузен, – продолжал полковник, – я бы хотел поточнее обсудить артиллерийскую поддержку.

Когда остальные мои товарищи удалились, я спросил:

– Какие приказы господин полковник хочет отдать мне?

– Никаких, мой дорогой, совершенно никаких. Я же знаю, что вы все проделаете отличнейшим образом. Я бы хотел вам только кое-что предложить. Угодно бокал вина или жареного цыпленка?

– С вашего позволения – и того и другого, господин полковник.

– Превосходно. Цыпленок должен еще немного подрумяниться. Ну а с вина мы можем начать сразу же. – Он разлил вино по стаканам и поднял свой: – За победу союзных сил!

Перед тем как я собрался переговорить с Гердом Мейером о поддержке атаки, ко мне подошел командир 2-й батареи:

– Господин майор, я хотел бы использовать благоприятную возможность и отбить оба захваченных орудия взвода Людвига.

– Вы надеетесь сделать это с парой человек?

– Я переговорил с командиром роты саперов. У него осталось еще тринадцать человек, и он хочет мне помочь. Силы русских там малочисленны, и их бойцы сидят целыми днями в хате, готовя там пищу. В случае неожиданного нападения нам может улыбнуться удача.

– Ну, тогда с Богом и действуйте поумнее! А каковы общие потери в вашей батарее?

– Двадцать убитых, тринадцать раненых и двое пропавших без вести.

– Что ж, тогда вы будете в состоянии обслуживать эти орудия.

– Если мне удастся отбить все четыре орудия, то на них людей не хватит. Поэтому я хотел бы просить вас, господин майор, если мне придется тяжко, поделить людей между батареями поровну.

– Естественно, это будет сделано.

– Похоже на то, что и дивизии в целом приходится тяжело. Те, кого они прислали нам в помощь, наполовину детей из учебной роты и стариков из обоза, – это последнее, что они смогли наскрести.

В ходе точно в срок начавшейся атаки я с Гердом Мейером продвинулся так далеко вперед, насколько это позволило яростное сопротивление врага. Слева от нас сквозь артиллерийский и минометный огонь противника рвался вперед наш егерский полк. Когда мне удалось связаться по рации с действующим там передовым артиллерийским наблюдателем, я узнал, что только что погиб капитан Аббт. Он был серьезным, иногда угрюмым человеком и поэтому не пользовался особым расположением наших передовых наблюдателей. Но я знал, что он всегда нес тяжелый груз ответственности за своих людей.

Герд Мейер прервал наступившее молчание:

– У отважного офицера жизнь всегда коротка.

– Вы произнесли это как неопровержимую сентенцию. Если бы это в самом деле было так, то мы должны были бы стыдиться того, что хотим вернуться домой живыми и здоровыми. А мы все же на это надеемся.

– Надеемся? Да я уверен, что не переживу эту войну.

– Вы это уже однажды говорили, тогда, во время нашего броска на Пшехе. И я тогда вам возразил, сказав, что надо надеяться на свою счастливую звезду.

– А если человек не может надеяться?

– Осторожно!

Разрыв снаряда в непосредственной близости от нас прервал наш разговор и заставил вернуться к суровой действительности.

Активная и пассивная отвага

Вечером того же дня мы сидели в более просторной комнате дома, который теперь мой штаб делил с начальником отдела личного состава штаба дивизии. Кроме нас, присутствовали также оба майора, мой адъютант, Герд Мейер, Нитман, командир 2-й батареи и однорукий адъютант начальника отдела штаба дивизии. Все мы находились в приподнятом настроении, поскольку все поставленные на сегодня цели были достигнуты нашими подразделениями. Непосредственный доступ к основной линии обороны по Лабине был опять возможен, захваченные было орудия взвода Людвига были отбиты у неприятеля. (Еще одна местечковая победа перед взятием Красной армией Краснодара 12 февраля и бегством немцев и румын на Тамань. – Ред.)

Начальник отдела личного состава штаба дивизии отправил дозорную группу, которая должна была прояснить ситуацию на правой части нашего участка фронта, где в тылу нашей линии обороны еще появлялись, по крайней мере время от времени, русские разведгруппы. Кроме того, дозорной группе было поручено проложить линию связи к линии обороны и при необходимости по дороге доложить о прокладке этой линии. Эту проделанную ими работу командир группы, унтер-офицер, постарался преподнести во всех деталях, сделав себе рекламу. Почти десять минут он расписывал совершенный ими подвиг. Когда он, наконец, сообщил о взятии в плен русской разведгруппы, начальник отдела личного состава сказал:

– Это просто выдающийся унтер-офицер. Надо будет представить его к Железному кресту I класса.

Эта реплика стала прелюдией к теме орденов, тем более что этот начальник отдела лично оформлял представления о награждении того или иного военнослужащего дивизии.

– Я желал бы, – возразил я, – этому человеку получить Железный крест I класса, если бы я не знал наверняка, что все мои люди заслужили точно такую же награду. Все, о чем доложил этот унтер-офицер, не более чем повседневная рутина. По собственному опыту я знаю, как легко взять в плен пару русских, когда за ними не присматривают комиссары. (Автор опять увлекся фантазией о «смирных» и «управляемых» русских. Видимо, впечатления от общения с предателями-«хиви» он переносит на весь народ, который и сломил мощь Германии (как до этого Франции в 1812–1814 гг., Швеции в 1700–1721 гг., Польши в XVII в., Османской империи в XVIII–XIX вв. и т. д.). – Ред.) И когда я вижу, что ныне все больше и больше входит в моду переполнять боевые сводки самовосхвалениями, я задаю себе вопрос: что нынче происходит с принципом – больше быть, чем казаться! Больше делать и меньше выставлять это напоказ! Партийные методы поощрения, к сожалению, теперь все больше и больше становятся похожими на армейские обычаи. Когда кто-то добросовестно выполняет свой долг, он в конце концов представляется к ордену. Но когда я представил командира батареи к награждению Железным крестом I класса, потому что он своей выдающейся по точности и действенности стрельбой обеспечил успех боя, тут же задается вопрос: а где свидетельства его отваги?

– Конечно, – отвечал начальник отдела личного состава дивизии, – Железный крест I класса должен даваться только за проявленную отвагу и доблесть, и я строго слежу за тем, чтобы им награждали только за по-настоящему активную отвагу. Артиллерист же в основном может проявлять лишь пассивную отвагу.

– А артиллерист орудия, когда батарея ведет артиллерийскую дуэль? – бросил я ему. – А водитель или погонщик мулов, которые доставляют боеприпасы сквозь вражеский огонь? И наконец, артиллерийские наблюдатели на передовой?

– Все это пассивная отвага, даже в случае наблюдателей. В то время, когда пехотинцы активно сражаются с противником, наблюдатель работает с таблицей стрельбы.

При этих его словах разразилась буря негодования. Герд Мейер в знак протеста вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Командир 2-й батареи ограничился саркастическим замечанием.

Можно смеяться над тем, что люди, ежедневно глядящие в лицо смерти, принимают вопрос о наградах столь близко к сердцу; можно приводить доводы, что справедливое распределение наград просто невозможно, что оно иногда пробуждает патологическое честолюбие и многое другое, но для солдата-фронтовика орден означает память о боевых действиях, когда он рисковал жизнью, о деяниях, которые нельзя вознаградить чем-то материальным. Каждое сословие имеет свой кодекс чести, и каждый член этого сословия жаждет признания, признания того, что он во исполнение сословных законов чести совершил особо выдающиеся деяния. В этом смысле орден для солдата есть «знак чести». Если кто-либо отнимает у него этот знак или запрещает носить его – не стоит удивляться, что солдат этого никогда не забудет.

Наша дискуссия о наградах была прервана появлением молодого лейтенанта. Он оказался командиром учебной роты и имел задание обеспечить со своими людьми безопасность нашего опорного пункта в течение ночи. После того как он доложил о выполнении этого задания, начальник отдела личного состава сказал:

– Покажите на карте, где и сколько вы расположили своих людей для обеспечения безопасности.

– Показать по карте я не могу. Я просто поставил по широкому кругу вокруг опорного пункта по одному человеку через каждые сто шагов.

– Боже! Чему же вас учили в вашем гитлерюгенде? – спросил начальник отдела личного состава с оправданной резкостью.

В этот момент со своего места поднялся его однорукий адъютант:

– Я приведу все в порядок. Пойдемте со мной!

Он вышел в ночь вместе со смущенным лейтенантом и долго не возвращался.

После выпитой водки нас всех наконец-то потянуло в сон. Мы стали устраиваться на ночь на широких деревянных нарах, которые почти полностью занимали одну стену комнаты.

Если прошедший день требовал на нашем участке обороны выравнивания линии фронта, то ситуация на нашем левом стыке с соседями была еще более угрожающей. Там противник, двигаясь по долине реки Афипс и поднявшись по ее юго-восточному склону, значительно углубился в наши позиции ударным клином, который мы вместе с нашими соседями и должны были оттеснить назад, насколько это возможно, и перекрыть русским путь (на Краснодар. – Ред.). Это была уже задача наступающего дня.

Боевая группа начальника отдела личного состава штаба дивизии, к которой я был прикомандирован для «совместного выполнения боевой задачи», нанесла вражескому ударному клину удар во фланг. Однако неистовый контрудар русских заставил нас перейти к обороне. Столкновение пехотных сил происходило у подножия горы, на склоне которой я занял место в качестве артиллерийского наблюдателя для моей батареи. Но из-за волнообразного профиля склона я не мог видеть этого столкновения. Однако другие передовые наблюдатели управляли оборонительным огнем с хорошими результатами. Русская атака захлебнулась. Неприятель отошел на исходный рубеж. Теперь мы полностью видели нашу цель на пространстве долины и на противоположном склоне и смогли приступить к планомерному обстрелу вражеских позиций.

Тем временем у нас появился начальник отдела личного состава штаба дивизии со своими подчиненными, тут же к нему подошел командир саперного батальона, чтобы доложить обстановку.

– Каково воздействие артиллерии? – спросил штабист.

– Выдающееся. Там, куда она не может достать, я работаю пулеметами и огнем пехоты.

– Этого, естественно, не происходит до тех пор, пока мы обрабатываем массовые цели сосредоточенным огнем. Для точечных обстрелов один наблюдатель должен был бы работать с одним отдельным орудием. Но для больших сражений это очень неудобно, поскольку наблюдатель в этом случае действует совсем иначе. Для подобных задач и существует тяжелое оружие пехоты. Слева от нас находится одна-единственная полевая пушка. И подобные задачи она решает превосходно. Некоторое время назад я наблюдал ее работу.

– Я вовсе не хотел привередничать, – сказал саперный капитан, обращаясь ко мне. – Господину майору надо было бы в самом деле взглянуть, как работают его снаряды. Там внизу, в долине, мертвые русские лежат.

– Предпочитаю обойтись без этого зрелища. Думаю, вы тоже.

Саперный капитан удалился. Начальник строевого отдела продолжал стоять с сотрудниками штаба за моей наблюдательной позицией и осматривал поле боя.

– Эта ситуация прекрасно иллюстрирует мои высказывания вчера вечером, – произнес он. – Там, внизу, пехота ведет тяжелый бой, а ваши артиллеристы сидят здесь, наверху, совершенно недоступные врагу, и управляют огнем по таблицам стрельбы.

– Все очень скоро изменится, если вы еще дольше простоите здесь со своим штабом.

Едва я успел произнести эти слова, как недалеко от нас разорвались два русских снаряда. Противник явно пытался поразить группу людей, собравшихся в одном месте.

Начальник отдела тут же скрылся вместе со своим окружением в одном из оставленных блиндажей, который находился непосредственно за нашей наблюдательной позицией. Это было весьма благоразумно, и я бы поступил точно так же, если бы не был должен управлять огнем своих орудий. Однако я не смог удержаться от того, чтобы не бросить им вслед ехидное замечание:

– О, пассивная отвага!

Когда в ходе боя наступил перерыв, я со своим адъютантом тоже зашел в блиндаж, чтобы спокойно позавтракать. Внезапно наша батарея открыла беглый огонь.

– Что у них случилось? – спросил меня начальник отдела личного состава.

– Понятия не имею.

– Разве вы не хотите пойти и посмотреть?

– Нет. Там есть свой командир, так что мне не о чем беспокоиться.

Когда огонь прекратился, в наш блиндаж зашел командир 2-й батареи и доложил:

– Я разнес огнем русскую вьючную колонну, которая пыталась доставить наверх боеприпасы.

– И какие потери у врага? – спросил начальник строевого отдела.

Командир 2-й батареи развернулся к нему всем корпусом, встал по стойке «смирно» и отрапортовал:

– Пятеро убитых, семеро тяжелораненых, четверо легкораненых и двое контуженных, так что они больше не смогут участвовать в сражениях.

– Вы немыслимый нахал, молодой человек.

– Никак нет, господин майор. Но всего лишь артиллерийский офицер. А потому только пассивно отважен, но достаточно интеллигентен.

Тут уже рассмеялся и начальник отдела личного состава:

– Ну что ж, отлично. Давайте по глоточку из бутылки за здоровье артиллеристов!

– И по второму глотку, – добавил к этому я, – за благородного командира нашей боевой группы, который вчера вытащил нас из полного дерьма!

Дружеские отношения между братскими родами войск были восстановлены.

Боевая задача, поставленная на этот день, была достигнута до такой степени, что русский ударный клин в значительной степени был оттеснен назад и изолирован. Поэтому на данном участке фронта боевые действия снова перешли к позиционной войне (всего на несколько дней. – Ред.). В сводках о ходе боев без конца повторялось: ничего нового.

Поскольку я теперь мог собрать всех солдат своего подразделения и поговорить с ними, мне пришлось с удивлением узнать, что ни один из них не говорит по-немецки. Из Донецка мы выступили, полностью укомплектованные германским личным составом, за исключением украинских добровольцев, которые составляли примерно десять процентов от нас. Теперь же немцы были в меньшинстве. До плановой численности мы были укомплектованы за счет «хиви» из всех народов советских республик, бывших в основном водителями и погонщиками, да наскоро обученными фольксдойче[35], не понимавшими ни слова по-немецки и говорившими только по-польски. В противоположность прочему смешению народов в нашем подразделении, между которыми установились хорошие товарищеские отношения, эти фольксдойче оказались довольно плохими солдатами, поскольку явно не хотели проявлять доброй воли.

Герд Мейер счел необходимым поговорить с ними совершенно откровенно и ввел официально «командирский час» для фольксдойче своей штабной батареи. С помощью переводчика он объяснил им, что весьма удивлен тем, как плохо, с неудовольствием они несут свою службу. Для этого должны быть определенные основания. Он попросил их высказаться совершенно откровенно.

В этой команде нашелся вполне интеллигентный человек. Получив заверения, что он может высказать все абсолютно искренне без всяких нежелательных последствий для себя и своих товарищей, он выложил следующее:

– Мы никакие не фольксдойче, а поляки. В наше село пришла команда войск СС. Нас, молодых мужчин, собрали вместе и спросили, кто мы такие – фольксдойче или поляки. Мы испугались, что нас могут повесить или отправить в концлагерь, если скажем, что мы поляки. И поэтому мы сказали, что были немцами. Мы думали, что после этого нас отпустят на все четыре стороны. Но нам объявили, что поскольку мы являемся фольксдойче, то должны сражаться за Германию. Вот так нас сделали германскими солдатами. Но мы не хотим сражаться за Германию.

– Вы сражаетесь здесь прежде всего против большевизма. И много людей других национальностей делают это вместе с нами, немцами. Вы же сами можете видеть: в наших рядах румыны, бельгийцы из валлонского батальона, взвод казаков, а также украинцы, туркестанцы и азербайджанцы. Вы все знаете, почему сюда попали. Или вы все же предпочитаете быть рабами Советов?

– Никак нет, господин обер-лейтенант. Но мы не хотим быть и рабами СС. Мы всего лишь крестьяне. И мы хотим вернуться домой в свои деревни.

Этим и закончилось сообщение Герда Мейера о проведенном им «командирском часе».

– А как развивались события дальше? – спросил Нитман.

– Вообще-то никак, – бессильно развел руками Мейер. – Я больше не проводил «командирский час», поскольку понял, что этот раскол никак нельзя урегулировать. Мы же не можем распустить этих людей по домам. Такое закончится плохо даже для них самих. Будут существовать так же, как и до этого разговора. Обижаться на них за это я тоже не могу.

Отпуск по болезни

Относительно спокойная ситуация на фронте дала мне возможность снова уделять больше внимания своему здоровью. Меня ежедневно осматривал Нитман, который также ежедневно задавал мне вопрос, не испытываю ли я болей в больших берцовых костях. Наконец я задал ему встречный вопрос:

– Но почему это я должен испытывать боли в этих костях?

– Тогда можно было бы считать, что у вас окопная лихорадка[36].

– Однако же я не могу родить вам эти боли, чтобы ваш диагноз оказался верным.

– Ну, я подхожу уже к концу моих познаний в латыни и хотел бы только посоветовать господину майору отправиться со мной в Краснодар. Я имею в виду, только для обследования. Тамошний главврач – известный специалист по внутренним болезням.

Итак, верхом на лошадях мы отправились в Краснодар. Главный врач, человек с резкими чертами умного лица, весьма тщательно меня исследовал.

– Я считаю, что у вас паратиф, – вынес он свое заключение. – Теперь надо подумать, каким образом вас следует отправить домой. Вы же этого хотите?

Слова эти были произнесены не слишком дружественным тоном.

– Совсем наоборот, – отвечал я. – У меня такое чувство, что мы здесь стоим перед лицом скорой катастрофы на фронте. В такой ситуации как командир я не могу бросить своих людей, только если это не будет совершенно необходимо. Я бы хотел только, чтобы вы мне сказали, что со мной и что я должен делать, чтобы выздороветь.

Лицо главврача прояснилось.

– Ах вот как! – произнес он гораздо более любезным тоном. – Ну что ж, болезнь ваша постепенно проходит. Основная стадия болезни для вас уже позади, но температура все еще возвращается. Если бы вы могли провести десять дней в абсолютном покое и в постели, то затем чувствовали бы себя нормально. Для этого вам надо было бы устроиться где-нибудь, чтобы вас не беспокоили служебные дела. Здесь об этом речь не идет. Лазарет переполнен.

– Я позабочусь обо всем, – заверил его Нитман.

Он разместил меня в небольшой комнате в квартире нашего начальника финансового отдела, который находился при службе снабжения в Краснодаре. Для русских условий это был весьма приличный флигель в глубине двора, куда не долетал уличный шум. Таким образом, я выпал из внешнего мира, хотя по разговорам в комнате нашего финансиста я был в курсе того, что в нем происходит. Он часто навещал меня в течение дня и каждый раз не упускал случая пожаловаться на что-нибудь:

– Фронт все ближе и ближе к нам. Скоро мы будем торчать посередине передовой. Вот только что пришел обоз четвертой горнострелковой дивизии. Она осталась последней, и ей предстоят тяжелые бои.

И часом позже:

– Они уже начинают взрывать склады. Вот только что подняли в воздух триста пятьдесят совершенно новых мотоциклов. Да при этом не уберегли коробки с наградами. Теперь на улицах можно собирать Железные кресты.

На следующий день:

– Только что мы отбили атаку русских на город. К нему подходил целый русский пехотный полк (около 3 тыс. чел. – Ред.) в боевом порядке. Откуда он взялся, черт его знает. Все, у кого есть ноги, бросились отбивать атаку русских. Перемешались солдаты всех снабженческих служб. Командования не было никакого, но стреляли все. Русские получили по полной. Они опять отброшены от города.

И снова несколько часов спустя:

– Господин майор, не нужно ли вам вина?

– Разумеется. И сколько можно достать?

– Я думаю, литров десять. Сейчас опять уничтожают склад. Вино и мармелад раздают населению.

– Они что, с ума посходили? Вино вполне могут распить и наши солдаты. Так что тотчас же идите туда и конфискуйте пятьсот литров для нашего подразделения.

Финансист вернулся только под вечер:

– Я смог раздобыть для нас только триста литров. Там объявились еще двое моих коллег из боевых частей, а на складе оставалось только девятьсот литров. Ну, мы их и разделили по-братски.

– Ладно, все отлично.

На следующее утро меня разбудил Нитман:

– Я перевожу господина майора в Северскую. Краснодар будет сдан. (Краснодар был взят Красной армией 12 февраля – после ожесточенных боев в ходе наступления, развернувшегося 9 февраля (после 5 дней подготовки, у автора «позиционная война») в тяжелейших условиях распутицы. – Ред.) Лошадь под седлом стоит во дворе.

Да, верховые лошади снова были в чести, поскольку в Кавказской армии царил такой дефицит горючего, что при отступлении приходилось уничтожать все больше и больше снаряжения и материалов, чтобы они не достались врагу – для их вывоза не было горючего.

Итак, мы сели на наших лошадей и двинулись верхом по тротуарам города, чтобы избежать водоворота отступления. Перед домишками стояли небольшие группки местных жителей. На лицах их были написаны печаль и укоризна. Их мечтам о свободе пришел конец. Со страхом и опасением они ожидали возвращения большевиков. (Обычная судьба коллаборационистов. Абсолютное же большинство местного населения не стояло по-собачьи перед уходящими временными хозяевами, а ждало прихода своих и, что греха таить, желало разобраться с предателями, которые чуть позже получили свое – лагерь, пулю или виселицу (в зависимости от степени заслуг перед оккупантами). – Ред.) Мне было совершенно ясно, какую тяжелую ответственность принимает на себя государство, когда оно хочет играть роль освободителя. Если же оно не выдерживает этой роли, тогда последствия для ранее освобожденного народа становятся еще более ужасными, и «освободитель» теряет его доверие на долгий срок.

При выезде из города нам пришлось влиться в общую колонну отступающих. Бесконечная река грузовиков и повозок тянулась на запад. На обочине шоссе стоял офицер-егерь и, глядя на эту картину, только качал головой.

– Обозы, обозы, обозы! – только и сказал он, когда мы мельком приветствовали его. – Из-за этих обозов мы и проиграли еще одну войну. Они никак не были связаны с боевыми частями.

Он был прав. Мы смогли кое-как втиснуться между километровой длины обозами и прибивались то к одному, то к другому отступающему батальону, которые после боев сократились до численности роты или даже взвода. Можно было с легкостью заметить, что на одного фронтовика приходилось несколько человек, которые должны были заботиться о его снабжении боеприпасами и пропитанием.

Из Северской я связался по телефону со своим артиллерийским полком и доложил, что я примерно через неделю снова приступлю к выполнению своих служебных обязанностей. После этого улегся на деревянные нары и уснул. Под вечер адъютант полка позвонил Нитману: полковник обсуждал с командиром дивизии состояние моего здоровья. После этого генерал отдал приказ: на следующее утро я должен предстать перед старшим врачом дивизии для обследования.

Итак, на следующее утро мы с Нитманом снова тряслись в седлах по дороге в соседнее село, где располагались штаб дивизии и медицинская служба. Новый старший врач дивизии, пожилой господин, внимательно осмотрел меня и вынес диагноз: я находился в таком состоянии изнурения, что требовалась моя госпитализация в лазарет на родине. Никаких моих возражений он не принимал. Он выдал мне письменное предписание, в котором всем медицинским службам предлагалось обеспечить мое препровождение в тыловой госпиталь.

Генерал был в отъезде, так что мне не пришлось предстать перед ним с врачебным заключением. Мы снова сели в седла, и мне потребовалось некоторое время, чтобы полностью осознать свое новое положение. После этого меня заполнило счастливое чувство: для меня эта война закончилась! И эту мировую войну мне удалось пережить! Но тотчас же вслед за этим на сердце у меня начали скрести кошки. Неужели я уже в последний раз ношу на своих плечах поношенную форму командира одного из фронтовых подразделений? И уже в последний раз ощущаю под собой конскую спину?

Наши хорошо ухоженные лошади двигались вперед мощной рысью. Я еще раз ощутил радость быть конным воином; как я тогда думал – в последний раз. Разумеется, я не мог тогда предвидеть, что мне еще предстоят самые интересные сражения в моей жизни – в Хорватии и что мне во время их представятся богатейшие возможности погарцевать верхом.

Так мы добрались до командного пункта артиллерийского полка. Полковник и адъютант дружески попрощались со мной и пожелали мне скорейшего выздоровления.

Вечером они снова собрались проводить меня, все те офицеры, с которыми я делил фронтовые бои и будни: Герд Мейер, Лампарт, мой адъютант и Нитман. Не смог присутствовать только командир 2-й батареи, поскольку он должен был удерживать передовые позиции. Соленый юмор, который обычно царил на наших совместных сборищах, остро приправляя разговоры, на этот раз как-то никак не проявлялся. Воспоминания о совместных тяжких испытаниях перемежались с разговорами о будущем родины, и в конце концов возник большой вопрос: почему?

Пока мы обсуждали этот вопрос, я еще раз обвел взглядом присутствующих, запечатлевая в памяти лица ставших мне столь близкими людей. При этом я прекрасно понимал, сколь различны по своему происхождению и характеру эти люди, с которыми свели меня превратности войны и с которыми вместе мы тащили одну и ту же лямку: Нитман, на редкость чувствительный человек атлетического телосложения из Нижней Саксонии, с лучистыми голубыми глазами, врач, поэт и солдат, сочетающий в себе все эти призвания; Герд Мейер, сын вюрцбургского профессора и юрист с острым очкастым лицом интеллектуала, противоречивая натура, холодно-высокомерная, саркастическая и вспыльчивая, несдержанная, но всегда готовая к бою; мой незатейливый адъютант с невозмутимым выражением лица и рассудочной душой своей бранденбургской родины; и Лампарт, жилистый, веснушчатый, всегда добродушно настроенный и альтруистичный житель Верхней Баварии.

С прощальным напутствием выступил Герд Мейер как самый старший из присутствовавших офицеров. Он сумел найти такие хорошие слова, что они уменьшили еще жившую во мне горечь расставания.

Свою ответную речь я завершил следующими словами:

– Когда я обвожу взглядом наш тесный дружеский круг, то должен сказать, что на фоне потерь, понесенных дивизией и нашим подразделением, мы еще оказались счастливчиками. Но потеря одного человека, который обязательно должен бы сегодня быть в нашем кругу, наносит мне глубокую сердечную боль: это лейтенант Людвиг. Вы, Мейер, во время боя за Изюм и вы, Лампарт, в аду сражения за Индюк были ранены, но вы оба смогли остаться в строю. То, что вы сделали, демонстрирует силу духа, которым мы проникнуты. Я надеюсь, что этим наша тесная община уплатила кровавую дань судьбе. И, лелея эту надежду, я испытываю еще одно страстное желание: чтобы мы все в том же тесном кругу могли собраться и после окончания войны, чтобы отпраздновать нашу встречу.

Увы, этому не суждено было сбыться; и я больше не увидел ни одного из моих верных друзей и сослуживцев. Никому из них не дано будет прочитать эти строки, которыми я хотел бы воздать дань им и их солдатам. Герд Мейер и Лампарт пали в боях вскоре после моего отъезда, Нитман погиб несколькими месяцами позже, а моего адъютанта убили почти в самом конце войны.

Хождение по мукам

Через плацдарм на Кубани

От Северской до места погрузки на воздушный транспорт в Крымской еще действовал отрезок железнодорожного пути протяженностью около пятидесяти километров, который следовало преодолеть как можно быстрее, поскольку запасы горючего для транспортных самолетов на кубанском плацдарме сокращались с огромной быстротой. Мы были переброшены в этот регион, чтобы захватить нефтяные месторождения Кавказа. И поистине насмешкой судьбы выглядела ситуация, когда мы, находясь так близко к нефтяным промыслам, были вынуждены отступать при катастрофическом недостатке горючего.

Я отправился в путь на товарном поезде, груженном орудиями и прочим вооружением, два первых крытых вагона которого были набиты ранеными. Носилки стояли впритык друг к другу. На них лежали тяжелораненые. На краях носилок кое-как пристроились, скрючившись, легкораненые. Я же, единственный офицер и единственный не раненый, а больной в этом транспорте, сидел на своем рюкзаке у двери, страдая от того, что моим негнущимся ногам почти не было свободного места.

Легкораненые надеялись на перспективу вернуться на родину, поэтому их лица светились, несмотря на боли и трудности, которые они испытывали. Тяжелораненые по большей части лежали в забытьи, многие из них с восково-желтыми лицами, уже отмеченными печатью скорой смерти. Время от времени из их груди вырывались душераздирающие стоны боли. Передо мной лежал на животе одетый в вязаную кофту коренастый молодой человек. Обеими руками он держался за свою коротко стриженную голову. Разрывом снаряда ему оторвало обе ягодицы. Он должен был испытывать безумные боли, поэтому он непрестанно стонал сквозь зубы. Некий фельдфебель, сам раненный, обратился к нему:

– Наш бедный Иван! Тяжко же тебе приходится. Но не плачь, Иван. Умереть ты не умрешь. Тебе пока что больно. Но скоро ты уже будешь в лазарете, на настоящей постели. Тебе вколют что-нибудь такое, что больно не будет, а там и выздоровеешь. Мы позаботимся о том, чтобы с тобой обращались как следует. Ты же храбрый солдат и всегда был хорошим товарищем. Мужайся, Иван, мужайся!

«Хиви» – лишь по словам фельдфебеля я понял, кем был этот раненый, – слегка повернул голову набок и бросил на фельдфебеля благодарный взгляд. Он даже улыбнулся. Хотя он, скорее всего, не понял всех сказанных ему слов, общий благожелательный смысл был вполне понятен (как верной собаке. – Ред.). Он снова уткнул лицо в ладони, но уже не стонал.

Другой раненый неподалеку от меня простонал: «Воды!» Я протянул ему свою фляжку с холодным кофе.

Время в медленно тянущемся составе проходило среди стонов, хороших советов и помощи друг другу.

Внезапно поезд остановился. Дверь вагона распахнулась. Единственный санитар, который сопровождал эшелон и ехал в другом вагоне с ранеными, просунул в наш вагон голову и крикнул:

– Все наружу! Воздушный налет! Все, кто может ходить, прочь из вагонов! Все на поле и там ложитесь!

В одну минуту все легкораненые пронеслись мимо меня на волю. Опустела даже часть носилок. Поначалу и мне не приходила в голову другая идея, кроме бегства из вагона. Мне лишь не хотелось покидать его первым. Однако когда я последним из способных ходить уже начал было спускаться из вагона, я перехватил исполненный зависти взгляд одного из тяжелораненых, который не мог подняться со своих носилок. И тут в голову мне пришла мысль.

– Вот дерьмо! – сказал я громко. – Еще бегать из-за них!

Я привалил свой рюкзак к стене рядом с открытой дверью, сел на него и стал набивать свою трубку, демонстрируя спокойствие, которого я, видит Бог, совершенно не ощущал. Уголком глаза я следил, как стали успокаиваться тревожные лица тяжелораненых, следивших за мной. До начала катастрофы теперь могли оставаться секунды, но для меня они протекали как долгие часы.

Мы услышали рев самолетных моторов. Рядом с поездом упало несколько бомб. Затем разрывы, от которых едва не лопнули барабанные перепонки, треск пробиваемых осколками досок, крики боли и смерти. Одна из бомб попала и взорвалась в середине другого вагона для раненых, устроив там кровавую баню. Ее осколки пробили и соседнюю стену нашего вагона, еще раз ранив троих лежавших около нее раненых.

Я еще не успел перебороть в себе секунды этого ужаса, как суматошные крики внутри вагона сменились треском пулеметных очередей и тявканьем бортовых самолетных пушек. Громкий треск, от которого снова болезненно прогнулись мои барабанные перепонки, раздался совсем рядом с моей головой. Мелкокалиберный снаряд русского штурмовика пробил отверстие в стенке вагона лишь в нескольких сантиметрах над моей головой. Но я не чувствовал ничего, кроме тупого шума в ушах. Лишь под вечер этого дня я почувствовал колкую боль на голове ближе к затылку и, протянув туда руку, нащупал пальцами большую мягкую шишку. Тогда я решил, что в суматохе приложился обо что-то головой. Но позднее из воспалившейся шишки вместе с гноем вышел маленький осколок мелкокалиберного снаряда авиационной автоматической пушки.

Вражеские самолеты скрылись за горизонтом. Однако по опыту этой войны мы знали, что следует ждать нового налета. Поэтому в соседнем вагоне, в котором после взрыва бомбы оказалось трое погибших и девять снова раненых, был быстро наведен какой-никакой порядок, и можно было отправляться в путь. Слава богу, что хотя бы вагон остался на ходу. Мы заняли свои места и стали ждать отправления. Но тут ко мне примчался санитар в неистовом возбуждении:

– Господин майор! Пойдемте быстрее! Машинисты хотят отцепить паровоз и уехать на нем!

Я побежал к локомотиву и успел предотвратить его отъезд. Старший машинист утверждал, что в тендере мало воды, чтобы доставить весь поезд до места, и поэтому он должен довести до Крымской только паровоз, чтобы там заправиться водой. Я потребовал, чтобы он отцепил платформы с вооружением, но довез до Крымской оба вагона с ранеными. Но это тоже невозможно, настаивал машинист враждебным тоном, всем своим видом выражая неповиновение. Я тоже сменил тон и заявил, что это приказ и в случае неповиновения я применю силу. Это подействовало. Успокоенный, я вернулся на свое место. Вскоре после этого поезд тронулся и, больше уже не останавливаясь, на гораздо большей скорости вскоре прибыл к вокзалу Крымской. Каково же было мое удивление, когда, выйдя на перрон, я увидел, что от состава не были отцеплены даже платформы с вооружением.

– Вот же негодяй машинист! – выругался один из раненых. – Они хотели бросить нас как цели для русских самолетов, чтобы самим безопасно добраться до места. Наше счастье, что вмешались вы, господин майор.

Задержка в Керчи

Мы переночевали в каком-то барачном лагере и должны были на следующее утро отправляться самолетом в Керчь, расположенную в Крыму. На аэродроме погрузкой руководил главный врач. Он высказал неудовольствие в отношении того, что у меня на груди на пуговице мундира не висело сопроводительное предписание, на котором должно было быть описано ранение или болезнь. Я предъявил ему заключение нашего дивизионного врача.

– Это заключение меня не интересует. Вы должны иметь сопроводиловку. Без нее я не могу позволить вам эвакуироваться.

– Тогда я прошу вас выписать мне такую сопроводиловку.

– У меня здесь нет бланков. Вам следует получить ее в другом лазарете.

– Где он находится?

– Вниз по улице, в восьми километрах.

– Можно здесь найти автомашину?

– Нет.

– Как же мне тогда туда добираться? Я в таком состоянии не могу пройти шестнадцать километров пешком.

– Встаньте на обочине. Все время туда идут грузовики. Вас подбросят.

– Но тогда я не успею к отлету самолета.

– Отправим вас следующим.

Мне не оставалось ничего другого, как только голосовать на обочине, и один из водителей грузовиков согласился меня подбросить. В лазарете меня только спросили, какую болезнь им следует проставить в сопроводиловке. Я сказал:

– Паратиф.

Когда я вернулся на аэродром, самолет с ранеными давно уже улетел. Следующий должен был вылетать в одиннадцать часов, то есть через час. Когда я предъявил полученную сопроводиловку главному врачу, он стал воплощенной любезностью и сказал, что настаивал на этой бумаге только в моих собственных интересах, чтобы у меня в дальнейшем не возникало никаких трудностей и я бы скорейшим образом добрался до родины. Его любезности я проигнорировал.

На транспортном «Юнкерсе» мы пролетели над болотистым, местами затопленным и покрытым льдом устьем реки Кубань и морским Керченским проливом. Вскоре приземлились в Керчи. Там нас пересадили в автобус и довезли до устроенного в бывшей школе лазарета. Прием в нем нельзя было назвать дружественным.

– Офицеры на первом этаже, первая дверь налево, – крикнул фельдфебель санитарной службы.

Я первым вошел в просторную классную комнату, пол в которой был покрыт слоем сена. На сене плечом к плечу лежали раненые офицеры, напоминая уложенные в консервную банку сардины. Ужаснувшись, я остановился при входе.

– Заходите в наши апартаменты, господин майор, – крикнул мне молодой обер-лейтенант, над которым возвышалась на опоре заключенная в шины перебинтованная рука. – Мы еще немного потеснимся. Так и так неуютнее уже не станет.

– Но вас же и так много.

– Ничего не поделаешь. Где-нибудь в другом месте вам не нашлось бы даже кусочка пола.

После меня в комнату проковылял капитан с ранением в ногу, который, как и я, сам нес свой рюкзак. Затем принесли какого-то раненого офицера на носилках.

– А где вещи этого господина? – спросил обер-лейтенант с рукой на опоре принесших носилки пожилых солдат тыловых служб.

– Сейчас принесем и их, – пробурчал один из них.

– Но побыстрее, пожалуйста.

Когда носильщики вышли, он сказал:

– Здесь царит милый обычай порыться в личных вещах раненых. Посматривайте за ними, чтобы у вас ничего не свистнули.

Когда через полчаса вещевой мешок вновь прибывшего раненого был принесен, его владелец тут же обнаружил изрядную пропажу личных вещей. Один из призванных для ответа солдат ответил на обвинение:

– Да у нас тут просто нет времени копаться в ваших вещах.

С обиженными лицами переносчики носилок вышли из классной комнаты.

– Боже мой, да это просто какой-то бардак! – выругался я. – Эти мужики не иначе как старые революционеры 1918 года и явно почуяли здесь поживу. На фронт они не попадут, поэтому ошиваются здесь. Когда появится врач, я с ним об этом поговорю.

Но врач не появился. Вместо него часа через два пришел санитар, который объявил, что капитан с ранением в ногу и я должны следовать дальше самолетом в Запорожье.

Перед небольшим самолетом, в грузовой отсек которого можно было забраться только через люк, столпилась кучка искромсанных и наскоро заштопанных людей. Легкораненые заставляли себя помогать своим тяжелораненым товарищам забираться в самолет. Среди последних потрясал своим ранением буквально живой обрубок маленького артиллериста, который, как представляется, совсем недавно прибыл из Германии с последним призывом и в одном из своих первых боев получил ужасное ранение: разрывом снаряда у него выбило оба глаза и оторвало обе руки. Глядя на его длинные белокурые волосы и совсем детское лицо, на котором не было и признака растительности, ему можно было дать не более пятнадцати лет. Сильный легкораненый товарищ опекал этого безрукого слепца. Он взял на руки эту половину человека и поднялся вместе с ним в самолет.

В отсеке царил полумрак. Лишь в верхней части фюзеляжа был небольшой световой люк, через который мы могли во время полета видеть только кусочек затянутого тучами неба, все больше темневшего с приближением ночи. Рядом со мной забился в угол маленький артиллерист, который к тому же страдал сильной простудой, из-за чего у него из носа все время стекали обильные сопли, которые его заботливый товарищ время от времени вытирал. В течение всего полета он не произнес ни единого слова. Бывают ситуации, в которых неимоверно тяжелая по сравнению с нашей беда переносится столь достойно, что любое слово утешения прозвучало бы фальшиво. Я так и не нашел в себе мужества заговорить с моим искалеченным соседом. Время от времени в темноте отсека звучали только сдавленные стоны.

В лазарете

При свете прожекторов мы приземлились на аэродроме Запорожья. Автобус отвез нас в очередной лазарет. Там принимали только раненых, но не больных. Тем не менее меня, как единственного больного во всей партии раненых, приняли в лазарет, поскольку уже следующим утром нас должны были отправить самолетом в Германию. Это меня весьма обрадовало; однако оказалось, что моя радость была преждевременной. Часом позже, когда я уже лежал на койке, оказалось, что меня следует немедленно перевезти в инфекционный госпиталь. Так что мне пришлось выбираться из нагретой постели и забираться в санитарный грузовик, в котором кроме меня сидели только совсем юный солдат в качестве санитара и более старший, лет двадцати пяти, подопечный этого санитара. Подопечный, атлетически сложенный мужчина с мощными руками, дюжий малый с грубым лицом, оказался психически ненормальным человеком, сидевшим тупо уставившись перед собой. Во время довольно долгой поездки он вдруг вскочил на ноги и бросился ко мне с искаженным лицом, схватив меня за плечи своими могучими руками. Я был совершенно ошарашен и не мог понять, то ли это нападение недоброжелателя, то ли выражение глубочайшего отчаяния. Молодой санитар тут же оторвал силача от меня и водворил обратно на место, где он и продолжал сидеть, все так же тупо глядя перед собой. Санитар прошептал мне на ухо:

– Он не должен прикасаться к вам. Сыпной тиф.

Когда мы добрались до инфекционного госпиталя, санитар увел тифозного больного, а мне предложил явиться к главврачу, который оказался дружески расположенным к пациентам человеком, к которому я сразу проникся доверием. Он сказал, что мне придется разместиться в бараке для рядовых, поскольку офицерские палаты переполнены. Я сразу же согласился. Куда меньше мне пришлось по душе открытие, что я, как больной сыпным тифом, не могу быть сразу же эвакуирован на родину, но должен провести здесь шесть недель в карантине. На основании заключения моего дивизионного врача этого можно было бы избежать, но в сопроводительной на пуговице моего мундира ясно было проставлено: паратиф. Тогда я рассказал главврачу всю историю обретения мной этой сопроводительной и тотчас нашел его понимание:

– Ладно, посмотрим, что здесь можно сделать. Пока что я задержу вас здесь недолго для обследования.

Я вошел в барак для рядовых, в комнате находилось уже человек тридцать. На соседней кровати оказался мнимый тифозный больной, который приехал сюда на том же грузовике, что и я. Никто не знал, откуда он прибыл; может быть, был отправлен с одной из групп раненых и попал в тот же лазарет, что первоначально и я, а потом, так же как и я, был переправлен сюда. Почему его отправили сюда как якобы тифозного больного, было ясно без всяких вопросов. У него не было предписанной сопроводиловки на пуговице мундира и вообще никаких документов, не было даже личного знака. На все расспросы он реагировал только резким бурчанием. Поэтому его на этот вечер оставили в покое.

В остальном в этой больничной палате царила атмосфера хорошего настроения, хотя некоторые пациенты оставляли тяжелое чувство. Источником этого хорошего настроения были обихаживающие нас медицинские сестры.

– Чем дольше война, тем красивее прачки! – утверждается в одной из соленых солдатских поговорок, которые возникают в ходе каждой войны.

Когда человек провел три четверти года исключительно в мужском обществе и затем в первый раз снова видит женщину, которая относится к его культурному слою – примитивные женщины различных областей Кавказа, лица которых мы изредка видели, таковыми не считаются, – то он внезапно осознает, чего он так долго был лишен. При этом я говорю даже не о греховных побуждениях. В гораздо большей мере человек ощущает благодать материнства, духовное равенство, которое мужчины могут ощутить только в окружении женщин. Именно из-за этого случаются те чересчур поспешные послевоенные свадьбы, когда, проведя столько времени вне женского общества, человек видит в первой же встреченной им представительнице другого пола свой идеал. Солдат в таком положении видит «вечно женственное» через особо розовые очки. Наши больничные сестры к таким типам, однако, не относились. Они появлялись по трезвом рассмотрении только для того, чтобы выполнить свои профессиональные обязанности и исчезнуть.

Юная, пухленькая, с розовыми щечками хорошенького личика, ядреная уроженка народной глубинки, она разговаривала с простыми солдатами на их языке, оказывала каждому личное участие и находила для каждого доброе слово. Для этого ей приходилось присаживаться на краешек кровати, так чтобы раненый почувствовал свежее дыхание ее здоровой женственности, и не была особо чопорна, когда кто-нибудь пытался приобнять ее или погладить по щеке. Присела она как-то и на краешек моей койки.

– Откуда вы к нам поступили?

– С Кавказа.

– Да, вам здорово досталось. А ведь вы уже не юноша. Сколько же вам лет?

– Сорок девять.

– Что ж, тогда вы и в самом деле выполнили свой долг. Теперь вы с чистой совестью сможете вернуться домой.

– Я предпочел бы остаться со своими солдатами.

– Вряд ли это вам удастся. С первого же взгляда видно, что вы находитесь на пределе своих сил. Ну, мы вас сначала приведем в порядок, а потом отправим на родину, чтобы вы там как следует отдохнули. А затем вы останетесь дома. Дайте теперь поработать тем, кто помоложе. Они и завершат войну.

Ее слова прозвучали так, словно она знала, чем можно согреть мою душу.

Живые разговоры мы вели и с моими товарищами по палате. В этом обществе рядовых пехотинцев и артиллеристов, а также ефрейторов я был интересным для них новым явлением. Когда лежишь больным в серой больничной солдатской рубахе, как и все вокруг, то стираются все незримые преграды, которые в действующей армии, несмотря на хорошие товарищеские отношения, все же отделяют офицеров от солдатской массы, да и требования дисциплины также разделяют их. Теперь же все мы были просто товарищами по несчастью, и я отличался от прочих лишь, как более старший, большим жизненным опытом и более широким кругозором, чьи взгляды было интересно выслушать и понять. Поэтому я не успевал отвечать на вопросы, высказывать свои взгляды на мировые события, а мои сопалатники делились со мной своими личными обстоятельствами и своими заботами, которых у каждого за время войны накопилось вагон и маленькая тележка. К следующей среде я знал уже всех. Это были простые люди: огородник из Мекленбурга, сельскохозяйственный рабочий из Силезии, рабочий-станочник из промышленного района Рейн-Вестфалии. Только мой сосед справа, симпатичный юноша, очень любознательный и с хорошим выговором, присущим образованному человеку, показался мне интеллектуалом.

– Вы, по всей видимости, студент? – спросил я его.

– Нет, горняк, – возразил он, смеясь, – из угольной шахты.

Совершенно безучастным к нашим разговорам оставался только предполагаемый больной сыпным тифом. Врач, унтер-офицер-санитар, сестра и, наконец, мы все пытались вытянуть из него хоть какие-то сведения о его личности. Мы разговаривали с ним по-доброму, убедительно уговаривали его, наконец, пытались грубо надавить на него. Ничто не давало результатов. Когда он вообще что-то отвечал, то лишь издавал какие-то звуки раздражения. Удалось лишь точно установить, что у него никогда не повышалась температура. По установившимся взглядам военных врачей, солдат без повышенной температуры не считался больным, по крайней мере, не настолько больным, чтобы вообще говорить об этом. Поэтому человек этот подпал под подозрение в симуляции с достойной зависти настойчивостью. Мой отец перед началом моей военной службы дал мне среди прочих добрых советов один такой: никогда не считать человека симулянтом. Едва ли найдется солдат, который настолько бестактен, чтобы, ссылаясь на болезнь, отлынивать от службы или не участвовать в бою. Это в военных условиях так легко приходящее на ум подозрение по большей части оказывается несправедливым – и значительная доля истины заключена в солдатской шутке, правильнее сказать, в черном юморе, звучащем так: «В лазарете ничего нового. Только симулянт из семнадцатой палаты ночью умер». Доверие к людям моего отца делает ему честь, думал я; но этот случай выглядел довольно ясным, по крайней мере, в значительной степени подозрительным. Мы больше не беспокоились о «симулянте», который время от времени лишь испускал нечленораздельное рычание. Хотя однажды я услышал произнесенное им женское имя.

Спустя два часа после окончания завтрака меня спросила сестра:

– Чего бы вам хотелось сейчас перекусить? Может, я приготовлю вам омлет или вы хотите компота?

– Большое спасибо за щедрое предложение. Но я не хочу никаких привилегий.

– Да это же никакие не привилегии, – сказал горняк. – Наша сестричка целый день жарит для нас на слабом огне, и можно попросить у нее что-нибудь перекусить. А если очень хорошо попросить, то она может побаловать даже шнапсом или вином.

– О, это мне особенно по вкусу. И я очень вас попрошу.

– Ах, эти мужчины! – рассмеялась сестра. – Они все как один: когда кто-нибудь проголодается, то просит чего-нибудь перекусить или шнапса, а потом продолжает только шнапсом. Ну так и быть, принесу.

Сталинград, или Это было заслуженно?

На второй вечер моего пребывания, когда я уже погружался в полудрему, мои сопалатники перешли к обсуждению темы, которая тогда волновала все умы: Сталинград. За две недели до этого там пал последний германский опорный пункт, а теперь до нас каждый день доходили все новые и новые подробности о трагедии, которая там разыгралась. Я не принимал участия в разговоре, делая вид, что сплю, поскольку хотел услышать совершенно непредвзятое мнение рядовых солдат, на которое ничто бы не повлияло. И таким образом я услышал один диалог, каждое слово которого запало мне в душу.

– Как вообще могло такое произойти? Чем мы это заслужили?

– Это Божья кара. Ведь мы вели себя как большевики, но только не как христиане.

– Что ты имеешь в виду, говоря, как мы вели себя?

– Ну, все эти жестокости в Польше, и что мы сделали с евреями, да и много чего еще. Разве это по-христиански?

– Нет, вовсе не по-христиански. Но мы же этого не делали. Это творили СС и гестапо. Вот они-то и не христиане.

– Но они же немцы. И поэтому все Германия обречена искупать за это свою вину.

– Но где здесь справедливость? Мы же этого не хотели, и наши бедные парни в Сталинграде тоже не хотели. А сейчас они расплатились за это там по полной. Почему же именно они?

Этот вопрос остался без ответа, но он заставил меня задуматься. И во мне зародилось сомнение относительно Божеской справедливости, когда мне пришло в голову, что весь народ, совершенно невинный, должен быть наказан за грехи небольшой банды преступников, присвоившей себе власть. Выражение «коллективная вина» нам тогда еще не было неизвестно. Но нелепость подобного хода мыслей была совершенно ясна сознанию простого солдата. Впрочем, я тогда еще достаточно скептически относился к сообщениям о жестокостях СС. Хотя мне претили циничные меры партии по отношению к евреям, известные еще по довоенному времени. Но то, что рассказывали на фронте о бойне в тылу, представлялось мне столь невозможным для немцев, что я считал их скорее злыми фантастическими выдумками устной антипартийной пропаганды – не более серьезными, чем слухи о германских уланах, отрубающих руки детям, распространявшиеся в 1914 году в Бельгии и Франции.

Из услышанного разговора меня все же больше всего впечатлило высказанное сельскохозяйственным рабочим и охотно воспринятое остальными признание в приверженности христианским ценностям. Антихристианские идеи национал-социализма не обрели в этих солдатах, несмотря на весь гитлерюгенд, плодоносной почвы.

Меня совершенно не обрадовало, когда уже через два дня меня перевели в отдельную палату. Формально мое положение улучшилось, но на самом деле это было не так. Эта отдельная палата находилась в том же самом бараке, но войти в нее можно было только через другую наружную дверь, да и была она не палатой в полном смысле, а скорее каморкой, даже тамбуром, через который только и можно было пройти в расположенную за ним палату, в которой стояли четыре койки. На этих койках лежали четверо тифозных больных, подкладные судна которых через краткие промежутки времени проносили через мою каморку, из-за чего ведущая в эту палату дверь постоянно стояла открытой. Воздух в моем тесном закутке, вмещавшем только койку и умывальник, благоухал соответственно. Вообще все в этом отбитом у русских барачном лазарете было до предела примитивным. Постельное белье имело грязный серый цвет и было все в пятнах. Как нам рассказали сестры, оно в таком виде досталось им после русских и, несмотря на все многочисленные стирки в примитивных стиральных машинах, чище не стало. Туалет располагался во дворе, так что не питавшие расположения к подкладным суднам больные были вынуждены бегом пересекать двор и, трясясь от холода, наскоро справлять нужду.

С четырьмя моими соседями из смежной палаты я очень скоро познакомился и завел дружбу. Это были три опытных и видавших виды обер-ефрейтора и совсем юный паренек, который часто плакал, как ребенок, а остальные его утешали самым умилительным образом. Через краткое время я чувствовал себя в их окружении столь же хорошо, как и в прежней палате.

Этому в значительной степени способствовала медицинская сестра, приставленная к нам. Она была женщиной совершенно другого типа, чем предыдущая, но тоже в своем роде «жемчужиной»: стройная, образованная, сдержанная, дама в полном смысле. Но чтобы раздобыть через нее алкоголь, нам приходилось разыгрывать маленькие представления.

– Господин майор, – обратился ко мне один из обер-ефрейторов, когда сестра была в палате. – Нам снова нужен весомый повод для праздничной выпивки. Иначе наша сестра нас не побалует. Разве у вас день рождения не сегодня?

– Ах да, – соврал я. – Об этом я совсем позабыл.

– Итак, сестричка, день рождения господина майора мы обязательно должны отметить.

Сестра понимающе рассмеялась:

– И что это должно быть, господин майор?

– У вас найдутся яйца, сахар и водка?

– Да.

– Вы знаете, как из этого можно состряпать нечто вроде яичного ликера? Растереть яичные желтки с сахаром, пока они не поднимутся. Охладить белки в снегу. Затем смешать то и другое и добавить водки.

Пока тянул драгоценный напиток, я с грустью подумал о моем водителе грузовика, могучем боксере Хайне, который подобный бальзам всегда готовил для укрепления духа в особо критических ситуациях, а ныне лежал погребенным на Пшише.

На третий день после моего перевода в «отдельный закуток» ко мне зашел один из моих прежних сопалатников:

– Господин майор, тот человек, которого мы считали симулянтом, сегодня умер. Мы несправедливо думали о нем.

Итак, грубая солдатская шутка об умершем симулянте обернулась печальной действительностью. И эта действительность, видит Бог, была отнюдь не комической сама по себе, но скрывала в себе глубокую трагедию – и упрек. Я подумал о словах моего отца и, стыдясь самого себя, спросил:

– Но кто-нибудь, по крайней мере, знает, как его звали?

– Никто не знает. Он ничего так и не сказал.

– Возможно, он был женат. И его вдова ничего не узнает про его смерть. Она, может быть, еще много лет будет надеяться на его возвращение домой.

– Но возможно, была и его доля вины в том, что мы с ним так обращались?

– Нет. Мы не можем ни в чем упрекнуть себя.

В соседней палате на четверых установили радио. Однажды вечером транслировалась речь Геббельса по поводу сталинградских событий. Пожалуй, речь эта побила собой все рекорды гнусности. Но великий пустомеля на этот раз переоценил действие своей демагогии. Он говорил, что теперь нет времени выяснять, кто виноват в этой катастрофе, но что в некий день эти виновники будут призваны к ответу (что и было сделано высокими властями, но другими, нежели те, которых имел в виду Геббельс). После этого он вообще ничего больше не говорил о Сталинграде, но пытался играть на чувствах пролетарской солидарности, разжигая вражду к высшим слоям общества, – дешевый отвлекающий маневр.

– Какое отношение эта чушь имеет к Сталинграду? – пришел в негодование один из обер-ефрейторов. – К черту! Выключить его!

Радио тут же было выключено.

В спешном порядке домой

Примерно через десять дней меня снова перевели, но на этот раз на освободившуюся койку офицерского отделения. Тамошняя атмосфера была скучной, в отличие от ситуации в отделении для рядовых. Причина этого, однако, заключалась не в моих товарищах по палате, но в ответственной за нас медсестре, которая, явно уже давно бывшая по ту сторону добра и зла, не находила ничего привлекательного, обихаживая массу мужчин. Она выполняла все, что предписывал ей долг, но на этом и все! Мы получали положенного объема порции, но ни о каких «добавках» и тем более алкоголе речи не могло и быть. Что касается еды, то я был не очень разборчив. Но без алкоголя весь уют обстановки для меня пропадал. Поэтому я как-то спросил сестру:

– Разве нам не положено здесь вино или шнапс?

– Нет.

– Ну почему же нет?

– У нас ничего этого нет.

– А вот в бараке для рядовых откуда-то находится.

– Но не у нас.

– Тогда разрешите мне еще один вопрос. Я полагаю, что вы, врачи и сестры, тоже питаетесь в этом же бараке. Неужели вы совсем не употребляете вина?

Медсестра не произнесла в ответ на мой вопрос ни единого слова и вышла из палаты с обиженным лицом.

Но вечером мы получили красное вино. Лица товарищей по палате просветлели, и отблеск этого просветления появился также на лике почтенной матроны. Атмосфера перестала быть скучной…

На следующий день нас как бомбой поразило известие, что русские стоят у ворот города. Это прорвалась танковая дивизия русских. (18 февраля 1943 г. передовые танковые части советских войск (25-го танкового корпуса) прорвались почти к Запорожью. Но немцам тогда удалось отбиться и даже перейти в контрнаступление, снова захватив Харьков. Город Запорожье был освобожден только в октябре 1943 г. в ходе беспримерного штурма в ночь с 13 на 14 октября с участием более 200 танков и САУ 23-го танкового и 1-го гв. механизированного корпусов, ошеломивших немцев, не ожидавших такого после напряженного и кровавого дневного боя. – Ред.)

Меры были приняты срочные и целенаправленные. Поступил приказ: раненых и больных тотчас же вывезти по воздуху.

Мы быстро собрали свои вещмешки и автобусами были доставлены на аэродром. Там уже стояли бесконечные ряды носилок с тяжелоранеными, в бараке и под открытым небом сидели сотни легкораненых и больных. Воздух дрожал от рева самолетных моторов. Непрерывно садились самолеты всех возможных типов, принимали на борт человеческий груз и поднимались в воздух. Картина нежданно навалившейся беды, но и готовности помочь и отличной организации. Люфтваффе снова оказалось на высоте! Тем не менее должно было пройти по крайней мере двадцать четыре часа, пока этот лагерь раненых и больных будет эвакуирован.

– Господин майор, – обратился ко мне пожилой вахмистр, одна нога которого была загипсована, – нами не будут заниматься, пока здесь остаются тяжелораненые. А не провести ли нам эту ночь в бараке?

Так мы и поступили. Во второй половине следующего дня поле аэродрома опустело. Капитан «Юнкерса» пробурчал:

– Я могу принять еще пятнадцать человек.

Поднялись только вахмистр и я – мы были последними. Через несколько минут «Юнкерс» был в воздухе.

С высоты птичьего полета мы смотрели на бесконечные русские просторы – леса, леса, леса с редкими дорогами и редкими селениями. Я осознал, какие неслыханные труды проделали наши войска, когда они пешим маршем и с боями прошли этот путь. И еще мне стало ясно, что именно в этих просторах, где иссякнут силы любого нападающего, и заключена оборонительная мощь этой страны. (Прежде всего в силе сопротивления и степени жертвенности народа, населяющего эти просторы. – Ред.)

Мы провели ночь на аэродроме в Галиции. Затем снова поднялись в воздух и под ослепительными лучами солнца над белым морем облаков, совершив промежуточную посадку в Бреслау[37], во второй половине дня приземлились в Берлине, цели нашего путешествия. Автобусами нас стали развозить по госпиталям. Все они были переполнены. Наконец, меня приняли в госпитале им. Гинденбурга в Целендорфе[38]. Выйдя из автобуса, нам пришлось пройти между двумя рядами гражданских жителей, которые смотрели на нас частью с любопытством, а частью с сочувствием. После проведенной дезинфекции нас ждало нечто непредставимо прекрасное.

После десяти месяцев, проведенных в грязи, я, одетый в свежую рубаху, лежал на белоснежных простынях просторной кровати в неимоверно чистой и светлой комнате, которую я делил только с еще одним товарищем по палате, который был доставлен вместе со мной. На покрытом белым лаком ночном столике стоял изысканный ужин и бокал красного вина, который постоянно пополняла дружелюбная пожилая медсестра. В первый раз с начала моего похода на Восток я чувствовал себя совершенно расслабленным, свободным от всех долгов и забот. Я снова был дома – в Германии. В сознании этого я заснул и проснулся только поздним утром следующего дня.

Как автор и упоминал, ему еще предстояло после выздоровления провести год боев. Он участвовал в качестве командира-артиллериста и боевого командира при формировании и в последующих боевых действиях 392-й пехотной дивизии (хорватской) – одной из трех дивизий, сформированных из хорватского личного состава с германским офицерским корпусом и участвовавших в военных действиях в Хорватии.

Примечания

1

Гармиш – населенный пункт, ярмарочный и административный центр одноименного округа в Баварии, Германия. Горнолыжный курорт. При численности населения 26 тыс. чел. (2005 г.) после слияния с другим населенным пунктом Гармиш-Партенкирхеном не имеет формального статуса города.

2

Доломитовые Альпы – часть Восточных Альп между реками Адидже и Изарко на западе и Пьяве на востоке. Находятся в северо-восточной части Италии (а до 1919 г. в основном в составе Австро-Венгрии). С мая 1915 г. в ходе Первой мировой войны на территории Доломитовых Альп проходили бои между итальянской и австро-венгерской армиями. (24 октября – 9 ноября 1917 г. в ходе сражения при Капоретто итальянцы были разгромлены и отступили отсюда. – Ред.)

3

Для получения рикошета взрыватель снаряда ставится на замедление, а угол встречи с поверхностью земли должен быть до 20° (если по надводным целям, то 10°). Снаряд взрывается не при ударе о землю, но рикошетирует от нее и взрывается в нескольких метрах над ней. При этом повышается эффективность поражения осколками лежащих на земле целей.

4

«Сталинские орга́ны» – германское фронтовое прозвище советских реактивных минометов «катюш».

5

«Штука» – немецкое фронтовое прозвище германских пикирующих бомбардировщиков (от Sturzkampfbomber) Ю-87. Соответствующее советское прозвище – «лаптежник» (из-за обтекателей не убирающегося в полете шасси).

6

Одним из назначений, которое Геринг получил, когда нацисты пришли к власти, и которое доставляло ему огромное удовольствие, была должность главного егеря Германии, к которой в 1940 г. добавилась еще и должность главного лесничего Германии. Кроме других ограничений в охоте, он запретил верховую охоту и охоту из автомобиля.

7

Парфорсная охота – конная охота с гончими собаками, в которой задачей охотников было взять затравленного собаками зверя, не допустив его растерзания (выхватить зверя у собак). Для парфорсной охоты специально тренировали сильных, выносливых лошадей, способных к быстрой езде без дорог за гончими.

8

В оригинале использован термин «Maschinenpistolen» – «пистолет-пулемет».

9

Большой марш (лат.).

10

От нем. Hilfswfflige («добровольные помощники»).

11

Фальская раса – малая раса (антропологический тип) в составе европеоидной расы.

12

Дерьмо! (нем.)

13

Калибра 75 мм.

14

Леон Дегрель (фр. Léon Degrelle) (1906, Буйон, Бельгия – 1994, Малага, Испания) – бельгийский военный и политический деятель ультраправого толка. Один из основателей и лидер Рексистской партии Бельгии, в конце войны командир 55-й добровольческой штурмовой бригады СС «Валлония» (февраль 1944 – февраль 1945) и 28-й добровольческой дивизии СС «Валлония» (февраль – май 1945).

15

«Еженедельное военное обозрение», полевая кинохроника вермахта.

16

Pour-le-mérite (фр. «За заслуги») – высший военный орден кайзеровского рейхсвера, называвшийся в обиходе среди военных «Голубой Макс».

17

Старый боец (нем. Alter Kämpfer) – обозначение старейших членов НСДАП, вступивших в партию до выборов в рейхстаг в сентябре 1930 г. Вступившие в партию после сентября 1930 г. получили прозвище «сентября» (Septemberlinge), а вступившие после прихода партии к власти в январе 1933 г. – «мартовских фиалок» (нем. Maerzgefallene) (в феврале – апреле 1933 г. начался активный приток новых членов, в связи с чем уже в мае 1933 г. прием в партию был приостановлен).

Для выделения «старой гвардии», доказавшей верность движению в «период борьбы» (нем. Kampfzeit) (1919–1933), среди множества пришедших в партию позднее, в том числе по оппортунистическим мотивам, был введен ряд знаков отличия: вступившие в партию или родственные организации до 30 января 1933 г. получили «Шеврон старого бойца».

100 000 первых членов партии получили Золотой партийный знак НСДАП; для старейших членов, участвовавших в неудавшемся «Пивном путче» 1923 г., была учреждена медаль Ордена крови.

После прихода нацистов к власти «старые бойцы» получили преимущества в трудоустройстве и продвижении по службе.

18

Отступили, чтобы иметь возможность развернуться для удара (в оригинале по-французски).

19

«Таким образом, решительные действия остаются первой необходимостью на войне. Каждый руководитель в данных обстоятельствах, вплоть до рядового, всегда должен сознавать, что колебания и неиспользование предоставившегося шанса всегда утяжеляют его вину в большей степени, чем ошибочно принятое решение при выборе средств для осуществления цели» (Полевой устав HDV 300/1). (Примеч. авт.)

20

Елисаветполь до 1804 г. – Ганджа, в 1935–1989 гг. – Кировабад, с 1989 г. – г. Гянджа в Азербайджане.

21

Зенитные 88-мм орудия часто использовались вермахтом в качестве противотанковых и даже полевых орудий.

22

«Медаль мороженого мяса» (нем. Gefrierfleischorden) – саркастическое фронтовое немецкое прозвище медали «За зимнюю кампанию на Востоке 1941/42».

23

В немецком оригинале – шутливый парафраз «Ночной песни странника»: «Горные вершины спят во тьме ночной…»

24

800-й полк особого назначения (с октября 1943 г. – дивизия) «Бранденбург» – специальная часть, затем соединение германских вооруженных сил, созданное в 1940 г. на основе батальона особого назначения по инициативе гауптмана Теодора фон Хиппеля, при активном участии руководителя абвера адмирала Вильгельма Канариса. С 13 апреля по 15 сентября 1944 г. командиром дивизии «Бранденбург» был генерал Фриц Кюльвейн.

Свое название подразделение получило по месту дислокации – г. Бранденбургу на р. Хафель к западу от Берлина. На завершающем этапе Второй мировой войны, весной 1945 г., «Бранденбург» вошел в состав танкового корпуса «Великая Германия».

Спецгруппы из состава «Бранденбурга» действовали весьма эффективно на ключевых этапах практически всех крупных операций вермахта.

25

Исмаил Энвер, известный также как Энвер-паша, или Энвер-бей (1881–1922), – османский военный и политический деятель и один из руководителей басмаческого движения в советской Средней Азии; идеолог и практик пантюркизма, военный, поэт, художник. Активный участник Младотурецкой революции 1908 г., один из лидеров младотурецкой партии «Единение и прогресс». Военный преступник, один из участников и идеологов геноцида армян в 1915 г. Убит в стычке с отрядом Красной армии в Средней Азии.

26

Курт Цейтцлер (нем. Kurt Zeitzler; 1895–1963) – немецкий генерал-полковник, участник Второй мировой войны. В 1942–1944 гг. начальник Генерального штаба сухопутных войск (ОКХ), сменил на этом посту в сентябре 1942 г. Франца Гальдера.

27

«Тихая ночь» (нем. Stffle Nacht, «Ночь тиха») – рождественский христианский гимн, создан в 1818 г. Одно из самых известных и широко распространенных по всему миру рождественских песнопений.

28

С 1958 г. станица Крымская получила статус города и название Крымск.

29

На карте-схеме у автора под таким названием показана возвышенность к югу от Северской.

30

k. и k. – принятое в Австро-Венгерской империи сокращение «королевский и кайзеровский (императорский)» применительно к различным общественным институтам, в т. ч. армии.

31

Трансильвания – историческая область на северо-западе Румынии (вошедшая в ее состав после Первой мировой войны), в прошлом часть Австро-Венгрии и Венгерского королевства, где также издавна жили и немецкие колонисты. (Примеч. ред.)

32

Одним из условий вступления Румынии в Первую мировую войну было присоединение австро-венгерской Трансильвании к территории Румынии. После Первой мировой Трансильвания перешла Румынии.

По решению второго Венского арбитража, проведенного Германией и Италией 30 августа 1940 г., Румыния передала Венгрии Северную Трансильванию. У Румынии осталась Южная Трансильвания.

По условиям мирного договора, подписанного 10 февраля 1947 г., решения Венского арбитража 1940 г. аннулировались и признавалось присоединение к Румынии севера Трансильвании.

33

Авиаполевые дивизии люфтваффе были обычными пехотными дивизиями, сформированными из наземного персонала люфтваффе после перелома в войне и возникновения острой нехватки живой силы. Изначально они были соединениями люфтваффе, но затем были переподчинены сухопутным войскам вермахта.

34

Прогресс? Какое вранье! (фр.)

35

Фольксдойче – в Третьем рейхе категория населения: этнические немцы, не проживавшие на территории Германии.

36

Окопная лихорадка – заболевание, одно из разновидностей риккетсиоза – группы преимущественно трансмиссивных острых лихорадочных болезней, вызываемых особыми микроорганизмами – риккетсиями. Может возникать как осложнение после тифа.

37

Ныне г. Вроцлав, Польша.

38

Це́лендорф (нем. Zehlendorf) – район в шестом (после реформы 2001 г.) административном округе Берлина Штеглиц-Целендорф. Район находится в центре округа. До реформы имелся самостоятельный округ Целендорф, включающий также сегодняшние районы Николасзе, Ванзе и Далем. Целендорф считается одним из самых престижных районов Берлина.

Content

Адолф фон Эрнстхаузен
Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942 – 1943

Предисловие

Исходное положение на май 1942 года

В дороге

На Северском Донце

Штаб дивизиона

«Украинский асфальт»

Шпионаж

Бумажная война

Подъем, товарищи!

Бой за Изюм

Переправа

В наступление!

Новые бои

На Осколе

Обратно в Славянск

Преследование врага

Мытарства

«Хиви»

…и украинцы

Села и города

Давка на мосту

Культура?.. Культура!

Падение боеспособности?

В степи

Мы становимся горной артиллерией

Положение на август 1942 года

Борьба за перевал Тубы

Предварительная перестрелка

Удар в спину противника

Спешно назад

Сражение за Оплепен

Малярия

Перегруппировка в направлении Туапсе

Дивизионный медицинский пункт

В Майкопе

Гора мертвых

На Звездной горе

Сосредоточение огня

Критическое положение

Воинское счастье меняется

Шаумян

Окружение

«Сталинский орга́н»

Размышления об отваге

На Пшише

Где находится неприятель?

На НП тоже бывает жарко!

Саперы обороняются по-другому

Позиционная война

Докладные записки

Дожди на Кавказе

Проигранные сражения

Бросок в горячую точку

Здесь артиллерист должен решительно помочь

…до полного изнеможения

Сердца их отважны!

Борьба против бессмыслицы

Отход в последнее мгновение

Отступление

Кубанский плацдарм

Среди союзников

Большая неразбериха

…и ее прояснение

Активная и пассивная отвага

Отпуск по болезни

Хождение по мукам

Через плацдарм на Кубани

Задержка в Керчи

В лазарете

Сталинград, или Это было заслуженно?

В спешном порядке домой

Примечания