Сергей Переслегин

ОКО ТАЙФУНА

Последнее десятилетие советской фантастики

ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЕЙ ЭТОЙ КНИГИ,

написанное ими совместно и по отдельности

Чертков и Ютанов хором:

Начнем с начала — или, может быть, с конца. А именно — с нескольких слов о том, что именно представляет из себя эта книга.

Первое — и, в общем, не самое важное: она представляет из себя самое что ни на есть злостное нарушение авторского права ее автора. О том, что эта книга существует как факт, что она уже подписана «в печать и в свет», автор не догадывался до самого последнего момента. Он эту книгу не готовил и, наверное, не предполагал даже, что она может быть сделана и таким вот нахальным образом издана. Впрочем, мы надеемся, что в данном конкретном случае нарушение авторского права не вызовет судебных исков, должностных расследований и выплаты гигантских компенсаций за «нарушение чести и достоинства». Во-первых, потому, что составители тоже имеют какие-то права на эти тексты, ибо возникали они не без некоторого их участия. Достаточно сказать, что один из составителей опубликовал один из ранних материалов автора этой книги еще в своем любительском, машинописном журнальчике «Оверсан», да и затем печатал его неоднократно в своих последующих изданиях, другой же стал одним из тех людей, кто заставлял автора что-то переписывать, воевал с тогда еще здравствующим Горлитом и выбрасывал из публикуемых работ милые сердцу фамилии Егора Лигачева, Нины Андреевой и иже с ними. Ну а во-вторых, книга эта не просто книга — это еще и подарок на День Рождения нашему уважаемому автору. А кроме того — тонкий намек на то, что мы ждем от него новых статей и публикаций.

Ютанов переводит дух, продолжает один Чертков:

Проницательный читатель, наверное, уже догадался, что предыдущие абзацы адресованы не столько ему, читателю, сколько господину автору. А теперь пришла пора сказать кое-что и господину читателю.

Так вот, читатель, которому выпала большая честь — держать в своих руках эту необычную книгу, должен четко осознавать одно важное обстоятельство: ее автор, Сергей Переслегин, — явление на российском литературно-критическом небосклоне поистине уникальное. Хотя бы потому, что его работы — это не просто критика или литературоведение фантастики (которых, кстати, у нас и так не слишком много) — это, одновременно, и культурология, и политология, и социология, и психология, и физика, и теория систем, и многие другие науки, гуманитарные и естественные. Познания Переслегина просто поражают, а его умение работать на «пограничье» между литературой и всеми вышеупомянутыми дисциплинами вообще не имеет аналогов ни в России, ни на гораздо более благополучном в этом плане Западе. И еще следует иметь в виду, что на мировоззрение Переслегина-критика и Переслегина-фантастоведа не могло не повлиять и то, что родом он из фэндома (был одним из отцов-основателей ленинградского КЛФ «Полгалактики»), и то, что многие годы он являлся активным участником Семинара Бориса Стругацкого.

Если же говорить конкретно о данном сборнике, то он составлен нами не из всех работ Сергея Переслегина, а лишь из тех, что посвящены отечественной фантастике последнего десятилетия. 80-е годы — это время кризиса традиционной «советской» НФ и время формирования фантастики новой — «четвертой волны». Книга дает срез этого процесса. Последняя работа, «Принцип обреченности», датированная 1992 годом, подводит черту под целой эпохой — эпохой первых публикаций последнего поколения советских фантастов — поколения, писавшего в стол.

Перебивает Ютанов:

А для меня Сережины работы — это ностальгически прекрасная весна 1989 года. Весна проснувшейся России. Весна свободного книгоиздания. Кооперативная весна. За два года до упомянутой весны вечная авантюристка Даля Трускиновская поджигает запал и знакомит Николая Ютанова из Ленинграда и Олега Михалевича из Риги. Переслегин лично лежит у истоков издательства на янтарном песке Юрмальского взморья. Как говорится, ветер свободы веет с берегов Балтийского моря. Михалевич открывает первый в СССР издательский кооператив «Слово». Выходят книжки-малышки со стихами Бориса Пастернака и Игоря Северянина с иллюстрациями Владимира Решетова — будущего художественного редактора «Новой фантастики». Личным приказом Егора Лигачева «Слово» закрывают, издательские права снова не могут быть предоставлены частным издателям. Косяком идут первые, сейчас практически неизвестные труды Переслегина, поглощаемые исключительно Семинаром Стругацкого и дружеской тусовкой. Чуть позже Переслегин предлагает и получает от Михалевича предложение, от которого, естественно, не может отказаться: сделать цикл статей по истории Великой Отечественной войны для рижского журнала «Родник». Переслегин готовит несколько работ, но публикуется только одна: Михалевич окончательно уходит из «Родника». Открывается кооператив «Рондо», во главе его становится Модрис Зиемелис. К работе снова готовы, но ни одно из ленинградских издательств не соглашается продать издательское право, кроме, разве что, Ленинградского отделения «Художественной литературы», готового уступить копирайтик за скромных 50 % стоимости тиража. Но с легкой руки директора издательства ЛГУ Людмилы Николаевны Бетехтиной буксующие кооператоры выходят на издательство МГПИ «Прометей» и его директора Валерия Букреева. Дивный триумвират Ленинград-Москва-Рига воплощает в жизнь задуманный в 1988 году — году Дракона — сериал новой фантастики. Сентиментальный толстопузый дракоша, нарисованный Яной Ашмариной, становится его знаком. Пока печатается первая книга, распадается «Рондо» и возникает Литературно-полиграфическое агентство «Астрал». По-прежнему — Рига, по-прежнему — Олег Михалевич. Невероятный и один из самых мощных романов братьев Стругацких становится вратами нового фантастического мира, а следом — обойма сильных неординарных писателей, вышедших из тени неизвестности: Столяров, Рыбаков, Лазарчук. Переслегин четко в сроки, как маленький завод, изготавливает послесловия к каждой из книг. Эти работы производят впечатление не меньшее, чем сами произведения, помещенные в книгах. Они словно задают принципиально новое социокультурное поле существования новой фантастики. После первого головокружительного успеха «Отягощенных злом» и «Изгнания беса» (суммарный тираж по 150 тысяч каждой) рынок начал склоняться к сериалам — «анжеликам» и «дрюонам». Рыбаков и Лазарчук получили уже только по 50000 экземпляров. А подготовленные книги Веллера и Штерна — уже ни одного экземпляра. Издание русской фантастики становится невыгодным для «Астрала». И в 1990 году ленинградская редакционная группа уходит из агентства, чтобы начать совсем новую жизнь уже в Петербурге. Последний подарок рижских друзей — книга Ютанова «Оборотень» с иллюстрациями Яны Ашмариной. И как эхо фантастической программы «Астрала» — уже подготовленные самими рижанами, но проиллюстрированные той же Ашмариной книги Урсулы Ле Гуин и Уолтера Миллера-младшего. Пассионарный пламень издателей угас, и Переслегин уже не работал с этими книжками. В 1991 году возникает «Terra Fantastica», начинаются суровые будни капитализма, и при помощи Сергея Рогова и его тогда еще экспортно-импортной компании «РоссКо» запускается новый проект по изданию российской фантастики. И Переслегин снова с нами. Проект достигает пика в 1992 году на сборнике «Аманжол» и умирает в начале 1994 в первой волне Великой Российской Депрессии на книге Лазарчука «Священный месяц Ринь»… Переслегин уже не пишет, то есть пишет всякую шелуху про Энн Маккэфрей и Роджеров Желязных. Ютанов уже не издает, вернее издает — таких же Хайнлайнов и Желязных. Но это уже совсем другая история… Что ж, Сережина работа по сборнику «Аманжол» расшифровывает откат литературно-бытовой ситуации: литература для русских фантастов снова перестает быть источником существования. Она снова становится хобби. Поколение дворников и сторожей возрождается в поколении менеджеров и директоров.

Ютанов смахивает патетическую слезу и гулко глотает чай, терпеливо-вежливый (как-то нехорошо перебивать начальника)

Чертков подводит итог:

Мы долго ждали тайфуна. Мы глотнули воздуха, принесенного им, испытали его чудесную силу. И вдруг — ветер снова стих, зыбь угасла, паруса обвисли… Мы — в оке тайфуна. Что дальше, капитаны?..

16 декабря 1994 года

ЧАСТЬ 1

ПЕРЕД ТАЙФУНОМ

Фантастика восьмидесятых: причины кризиса

Программная, по сути, работа Сергея Переслегина, создававшаяся в течение 1987-89 годов. Существенно сокращенный и переработанный вариант, получивший название «…Иллюзии и дорога…» и опубликованный в журнале «Сизиф» (1991, № 1), в 1992 году был удостоен премии «Бронзовая Улитка». Однако в полном виде эта статья публикуется только сейчас — в настоящем сборнике.

© Сергей Переслегин, 1994

Часть I

Организация материала

Обернулся к первому и стало иначе:

Для увидевшего вторую образину

Первый — воскресший Леонардо да Винчи.

В. Маяковский

Творчество признанных корифеев, таких как Борис Лапин, Владимир Щербаков, Юрий Медведев — подлинных мастеров, Учителей, руководящих редакциями и семинарами… Не вправе мы оставить без внимания и других, пусть менее известных, но столь же талантливых писателей — ведь «каждый год издательство „Молодая гвардия“ открывает сотни новых имен. (…) Это лучшие авторы, прошедшие через жестокую творческую конкуренцию»[1].

Имя им легион; информационные массивы разбухают, мы захлебываемся в обилии материала. Три года назад я написал: «псевдолитературу у нас в стране выпускают крупносерийно»… еще не создали ВТО. Сейчас стереотипные «Румбы» образуют очередную стопку у меня на столе. Размножение делением.

Будем выделять три уровня псевдолитературы. Верхний из них назовем халтурой, употребляя это слово без уничижительного оттенка, скорее — в значении «подхалтурить бы». К НФ халтуре относятся удачные перелицовки чужих произведений — речь идет, разумеется, не о плагиате слова: срисовывается мысль, по крупицам воссоздается эмоциональный фон, с всемерным тщанием пересаживаются на новую почву реалии — и упрощенчество, для которого характерно навязчивое стремление автора выхолостить исследуемую им проблему, часто весьма интересную.

НФ халтура должна быть талантлива хотя бы по одному критерию (новизна идей и ситуаций, стиль, сюжет, образы). Если она написана плохо, и читать ее скучно — значит, автор спустился на уровень серости. Здесь, кроме плагиата и упрощенчества, процветает безграмотность.

Наконец, самые яркие образцы псевдолитературы я отношу к патологиям. Надо сказать, что в отличие от серых книг, их читать интересно — как смотреть на уродцев в кунсткамере. Патологии совершенно непредсказуемы.

На этом уровне чаще всего встречаются книги безграмотные и слабые до беспомощности. Попадаются и идейные извращения.

Надо сказать, что в условиях политического плюрализма любое идеологическое обвинение превращается в бумеранг, опасный преимущественно для того, кто им размахивает. Но плюрализм не подразумевает агностицизма. В морали и этике существуют инварианты, выстраданные цивилизацией, неотделимые от самого факта ее существования. Равным образом, в социологии и истории, в психологии и экономике существуют надежно установленные факты, информация, не менее достоверная, чем теорема Остроградского или принцип Ле-Шателье.

Высокомерное игнорирование опыта, накопленного человечеством в сфере общественных наук, я и называю идейными извращениями.

Сразу отметим водораздел между халтурой с одной стороны и нижними структурными этажами с другой. Халтуру труднее отнести к псевдолитературе, тем более, что вряд ли найдется фантаст, который бы не отдал ей дань. В библиотеках — очереди на Стивена Кинга; Владислав Крапивин, автор знаменитой «Голубятни…», получает премию за «Детей Синего Фламинго», где явно прослеживаются мотивы «Дракона»; «Перевал» Кира Булычева ценят едва ли не выше «Льда и пламени» Рэя Брэдбери.

Я вовсе не собираюсь обвинять 98 процентов любителей фантастики в отсутствии вкуса. Развлекательная халтура — необходимая часть НФ, и в иной социальной ситуации я никогда бы не позволил себе хоть как-то осудить книги, доставляющие удовольствие, да к тому же выполняющие важную адаптивную функцию. Проблема заключается в существовании антиотбора: халтура в нашей стране начинает определять качество фантастики в целом; нижний этаж культуры становится вершиной паракультуры, и тогда уже рождаются патологии — уродливые карикатуры на небесталанное подражательство и излишнюю любовь к простоте.

В восьмидесятые годы расцвет халтуры и нашествие патологий слиты воедино. Эти два процесса и определили деградацию советской фантастики.

Глава 1

Законы дидактики рекомендуют идти от простого к сложному. Что ж, научно-технические ошибки конкретны и потому просты. Правда, патологии, обычно, носят комплексный характер: научная безграмотность, не подкрепленная «литературно» и «идеологически», встречается лишь как редкое исключение.

«Химик Вагранян был лучшим гимнастом в экипаже. „Солнце“ он крутил на турнике так, что с ним на Земле сравнились бы немногие, но тут он обжег руку, две недели не подходил к снарядам, наконец выздоровел, прибежал в спортивный зал, прыгнул с разбега на турник и… упал с криком, мускулы у него порвались на руках, не выдержав возросшей массы тела».

Специальную теорию относительности проходят в школе, каждый десятиклассник обязан знать классическую формулировку постулата Эйнштейна.

В нашем случае покоящаяся система отсчета связана с Землей, равномерно (почти) и прямолинейно относительно нее двигается корабль-астероид, так что если жуткие мучения испытывали астронавты, то как же чувствовали себя земные старики, женщины, дети?

Остается только радоваться что из всей теории относительности в память Г. Гуревичу запало лишь «увеличение» массы на субсветовых скоростях. О «сокращении» поперечных размеров он, видимо, ничего не слышал, иначе на страницах «Функции Шорина» мы бы прочли леденящий душу рассказ о том, как огромная сила медленно сплющивала космонавтов и их корабль…

Непонимание программного принципа относительности — беда не только Гуревича, но и патриарха советской фантастики А. Казанцева. В романе «Сильнее времени», литературные достоинства которого мы здесь обсуждать не будем, автор следующим образом решает знаменитый «парадокс близнецов»: «Ученым XX века было невдомек, что во всей Вселенной нет силы, способной разогнать Землю до субсветовой скорости». (Цитировано по памяти.)

Это уровень старика Хоттабыча! Александру Казанцеву невдомек, что еще учеными XVII века была открыта относительность движения — нет никакой разницы, что разгонять: Землю или корабль.

Фантастическое произведение — это, понятно, не учебник по физике. Почти все авторы используют в своем творчестве нуль-транспортировку, разную деритринитацию, плоскоту, аннигиляторы Танева и иные средства сверхсветовой навигации. Никто за это не обвинит их в безграмотности, право писателя — строить и обосновывать (или не обосновывать) свою собственную физику, в которой действуют иные, не известные сегодняшней науке законы. К «релятивистским патологиям» я отношу лишь те случаи, когда автор прямо ссылается на теорию Эйнштейна и, утверждая, что действует в ее рамках, допускает грубейшие ошибки.

«Функция Шорина» (как, впрочем, и опус А. Казанцева) — наглядный пример букета патологий: рассказ не только научно безграмотен и литературно слаб (из многочисленных его героев запоминается лишь сам Герман Шорин, обыкновенный фанатик), но и содержит идеи, мягко говоря, странные.

«В больничной палате, куда переселилась добрая треть экипажа, Аренас созвал совещание — лететь вперед или вернуться?

— Вперед! — сказал Шорин. — Мы долетим до первой планеты и сменим воду.

Но вернуться можно было за год, а лететь вперед предстояло почти четыре года, и никакой уверенности не было, что у Альфы есть планеты, что там можно достать воду, и дома ждали надежные врачи, а впереди была неизвестность и самостоятельность.

— Три солнца, десятки планет, на какой-нибудь есть разум, на какой-нибудь умеют лечить лучевую болезнь, — убеждал Шорин.

Было решено возвратиться, тридцатью двумя голосами против одного».

Обратите внимание на предложенный Г. Гуревичем способ решения спорных вопросов — голосование. То есть, если бы Шорину удалось собрать большинство, звездолет полетел бы дальше и больные погибли бы, причем голосовавшие против продолжения экспедиции рисковали бы жизнью вопреки своему желанию. Гуманно ли для людей будущего?.. Впрочем, побережем иронию: расследуя творчество Б. Лапина, мы убедимся, что мир Г. Гуревича действительно гуманен — по крайней мере, относительно.

Вернемся к более-менее чистым формам «фантастической безграмотности». Жуткая трагедия героев рассказа Г. Угарова «Кольцо земное» связана с демографической политикой. «Количество людей на Земле искусственно сдерживалось на одном уровне. Люди смирились с тем, что детей разрешалось иметь лишь после смерти кого-нибудь из близких».

Я могу понять страдания героини, но к чему шекспировские страсти? Ограничьте численность детей в нуклеарной семье двумя (это легко сделать экономическими методами, если, в чем я сильно сомневаюсь, возникнет необходимость), и прирост населения станет отрицательным. Меры, предложенные Угаровым, ведут не к стабилизации, а к сокращению количества людей на Земле, притом довольно быстрому.

В. Титов в «Кратере» обходится с теорией вероятности хуже, чем Г. Угаров с демографией. Ладно, чтобы метеорит угодил в человека — хотя такое случается не каждый день, один подобный случай за историю космонавтики, наверное, можно допустить. Но чтобы метеорит убил героя в единственной точке на поверхности Марса, в которой соприкасаются два мира: сам Марс и некий Разум, оставленный обитателями далекой звезды контролировать несостоявшееся переселение!.. Автору можно посоветовать ввести в рассказ какой-нибудь усилитель вероятности.

Впрочем, возможно, он использовал открытие А. Скрягина из того же сборника «Румбы фантастики». Оказывается, «в мире нет и не может быть таких объектов и процессов, которые были бы принципиально нереализуемы».

Любопытная мысль. Даже Господь Бог признавал пределы своего всемогущества. Так, он не мог изготовить камень, который был бы не в силах поднять. А если забыть о парадоксах, то останется вторая теорема Гёделя, три начала термодинамики.

Наша следующая тема — логические ошибки. Рассмотрим в качестве примера вторую часть рассказа М. Пухова «Монополия на разум».

Автор изобрел машину времени, не нарушающую постулат причинности. Перемещаясь на неделю в прошлое, она на семь световых дней смещается в пространстве, так что изменить прошлое нельзя[2].

А если все-таки можно? Давайте включим машину дважды: поскольку в пространстве нет выделенных направлений, перемещения будут независимыми, тогда суммарно машина меньше сместится в пространстве, нежели во времени (ведь сумма двух сторон треугольника всегда больше, чем третья сторона), и оживут классические парадоксы хронофантастики.

Ошибка, допустимая для гуманитария. Но со стороны выпускника МФТИ она означает глубокое неуважение к читателю. М. Пухов не удосужился сделать элементарную проверку идеи рассказа. Впрочем, возможно, он просто доверился французскому геологу Ф. Карсаку, который предложил данную модель машины времени лет на двадцать раньше. (Ф. Карсак. «Бегство Земли».)

Иного типа логическая ошибка, встречающаяся у Е. Сыча. Действие его рассказа «Знаки» происходит в мире, который волею правящего класса навсегда лишен письменности. Идея очень богатая: показать общество, достигшее стадии позднего средневековья, но имеющее лишь устную культуру. Увы, автор не додумал ее. И люди, не знающие письма, говорят у него на нормативном литературном языке, не отличаясь от нас ни речью, ни стилем мышления. В результате рассказ, который мог бы стать настоящим культурологическим исследованием, остался бледной копией «Мастеров» У. Ле Гуин, не дотянув даже до уровня халтуры.

Подобные ошибки я называю логической рассогласованностью мира. Они редки — название предполагает, что автору удалось создать свою собственную модель Вселенной.

Значительно чаще нарушается не логика модели — обыденный мир текста живет по обыденным законам и не представляет интереса, — а логика характеров. Сначала исчезает мотивация, затем теряется всякая последовательность в сюжете. Так возникают «мании».

Для произведений этого типа характерен воинствующий антиимпериализм, их сюжеты стандартны и могут быть пересказаны в трех предложениях: что-то открыли или построили, капиталисты хотят забрать себе или уничтожить, герои побеждают капиталистов.

Вся «антиимпериалистическая фантастика» восходит к одному первоисточнику — «Гиперболоиду инженера Гарина» А. Толстого. На мой взгляд, и эта книга не является шедевром, переложения же в лучшем случае бездарны.

Я употребил термин «мания». В психиатрии он означает навязчивое желание, обычно либо неосуществимое, либо бессмысленное.

Советские инженеры строят метро из Москвы во Владивосток. Долго строят, им упорно мешают империалистические разведки. К сожалению, остается неясным, к чему этот невероятно дорогой проект нам и чем он так досадил мировому империализму; по-моему, пытаясь уничтожить туннель на ранней стадии строительства, Запад действует из чистого альтруизма.

В реальной жизни, увы, капиталистические державы в наши грандиозные начинания не вмешиваются. Примером тому — ленинградская дамба, пришедшая со страниц печально знаменитого романа А. Казанцева.

Большинство «маниакальных» произведений было написано в тридцатые годы, но в наше время этот тип патологии не умер, что доказывает повесть В. Корчагина «Конец легенды».

Трансатлантический лайнер, на котором плывет в США советский ученый, натыкается на мину, оставшуюся со времен войны, гигантский корабль тонет почти мгновенно, не успевая даже подать сигнал бедствия, спасаются лишь четыре человека.

Так бывает? Бывает, только очень редко: последний пропавший без вести пассажирский «трансатлантик» исчез в 1854 году, ну да простим это автору, тем более, что эпизод с катастрофой он придумал не сам, а заимствовал у А. Беляева. (А. Беляев. «Чудесное око».)

Герои добираются до острова, там происходит первая ссора, в ходе которой советский ученый доказывает преимущества социализма. В дальнейшем он занимается этим регулярно — эдак раз в десять страниц.

Остров оказывается плавучим, это — огромный кусок пемзы, который без руля и ветрил болтается в океане, он уносит героев на юг… только почему на юг? Гольфстрим идет на северо-восток, преобладающие ветры дуют в том же направлении, что определяется кориолисовой силой, то есть вращением Земли.

Однако остров плывет на юг. Робинзоны ссорятся как по личным, так и по политическим вопросам.

Юрий Крымов влюбляется в прекрасную аборигенку Норму, жертву волчьих законов капитализма. Брат отца Нормы спровоцировал пари и оставил семью на острове, зная, что он блуждающий. Его дьявольский план был прост: за год убить брата радиоактивными часами, потом найти остров по сигналам радиомаяка, спасти Норму, жениться на ней и завладеть наследством. План действительно сработал, но не до конца: отец умер, и мать тоже, а вот радиомаяк сломался.

Поставим, однако, два вопроса. Во-первых, как умер отец? От лучевой болезни? Но излучающий точечный объект быстро вызывает изъязвление кожи, поэтому часы пришлось бы снять — просто от боли. Но, предположим, план удается, брат похоронен на острове. А часы? Норма взяла бы их с собой, как память об отце, и что же делать с этой радиоактивной уликой?

Опереточное злодейство на уровне пародийного фильма «Великолепный», помните? «А зубы у крысы пропитаны цианистым калием».

А теперь второй вопрос: почему остров не был запеленгован в те дни или часы, когда работал радиомаяк? Ведь действие происходит в северной Атлантике — вокруг десятки, сотни судов и самолетов, спутники, система противолодочного патрулирования.

В подобные технические тонкости В. Корчагин вдаваться не захотел, ему было важнее продемонстрировать преимущества советского образа жизни.

Выяснив тайну острова, Крымов и Норма начинают героическую борьбу против зловещих планов империалистов, мечтающих превратить это хрупкое и предельно неустойчивое образование в военную базу, и, разумеется, одерживают победу (спасая тем самым американские ракеты — надо думать, для будущей их установки на айсбергах).

Научно-технические, равно как и логические нелепости текста часто оправдывают с позиций высокой литературы. Тезис: книга написана о человеке и для человека, поэтому технические подробности автора не волнуют — он выше их, так как превыше всего подлинное искусство.

Почему-то подлинное искусство всегда отличала точность в использовании деталей.

Глава 2

«Каждые сорок лет космолетчики запирались в антианнигиляционные капсулы, переводили корабль на субсветовую скорость и там, в беззвездном и бесцветном засветовом антимире, где все наоборот, возвращали себе молодость, а тем временем корабль проскакивал очередной межгалактический вакуум, и перед глазами обновленных людей вспыхивали новые звезды, возникали новые миры, ждущие исследователей.

Сто тысяч лет прошли как один год.

Весь экипаж „Валентины“ проснулся от глубокого анабиоза, и все, кто оказался свободным от вахты, собрались в кают-компании, огромное помещение заполнилось почти до отказа, шутки, смех звучали не умолкая, люди были радостно возбуждены, как всегда бывает, когда в близкой перспективе возвращение на родную Землю.

— Теперь пойдем в трехмерном пространстве, не люблю я эти заковыристые нуль-переходы.

— Верно, то ли дело — по старинке, под фотонными парусами, правда?

— Теперь — прямым курсом к Солнечной, — слышались отовсюду голоса.

Экипаж „Валентины“ уже успел вчерне ознакомиться с окрестным пространством, изучить показания приборов, полученные, пока экипаж был погружен в глубокий сон.

— Необходимо обследовать получше эти небесные тела, — сказала Анга, старший астробиолог.

— Кажется, есть основания для высадки. Опять из графика работ вылетим. Вам только тайны подавай, а мне потом в Управлении одному отдуваться».

Понравилось?

Сейчас я должен объяснить, почему этот отрывок наглядно демонстрирует литературную беспомощность сразу трех авторов — В. Рыбина, В. Михановского, А. Шалина. Ведь шаблонность могут назвать традиционностью, неумение писать интересно — философичностью и глубиной, отсутствие характеров — типизацией, полный идиотизм сюжета и исходной посылки — оригинальностью и самостоятельностью.

Игра словами — занятие увлекательное, но в литературе презумпция невиновности не действует, произведения, о которых идет речь, безоговорочно осуждены читателями. Они осуждены даже спекулянтами, ибо представляют собой редчайший образец — фантастики, на которую в стране нет спроса.

Для тех, кому все же требуется обоснование, задам единственный вопрос: есть ли в текстах В. Михановского и В. Рыбина хотя бы один неожиданный образ, нетривиальное сравнение? Фотонные паруса? Было у М. Пухова, а ранее у Стругацких.

Достаточно, или нужно еще доказывать, что люди никогда не говорят так, как герои В. Михановского, что фраза: «Необходимо обследовать получше эти небесные тела» напоминает бородатый анекдот про вежливого, прораба, намекающего напарнику: «Разумно снять с моей ноги это бревно, которое вы на нее уронили».

Критиковать таких авторов трудно, как резать воду. Для меня остается загадкой, понимают ли они, что ничего не знают и не умеют, что неспособны писать даже на уровне требований выпускного экзамена в школе-восьмилетке. Хотя, зачем им это понимать? Печатают…

Цитированная повесть В. Михановского «Эны» удостоилась публикации в «Роман-газете», то есть миллионного тиража.

Кроме штампов, с которыми мы уже познакомились, в «литературной патологии» выделяется ненаблюдательность и гигантомания. Штампы очень скучны. Произведения авторов ненаблюдательных, напротив, прекрасно читаются.

«Бежала обезьяна неимоверно быстро, но зверь (кажется, это был саблезубый тигр) не отставал. Более того, расстояние между ними сокращалось».

Это, видимо, рекорд. Впрочем, быть может, Ходжиакбар Шайхов и критик Г. Алексеев, похваливший рассказ за грамотность и увлекательность, никогда не видели тигра?

Подобные ляпы для советской фантастики 80-х годов, в общем, не характерны. Редакторы успешно справлялись с ними, своевременно вычеркивая из текста сравнения и описания. Но нельзя вычеркнуть психологию. Невнимательность, ненаблюдательность автора проявляются сразу, как только герои начинают говорить или, не дай Бог, размышлять про себя.

«Мало того, что Киан выдал на-гора алмазы, он еще сотворил уникальные бриллианты, полагаю, они не отличаются от оригиналов, может быть, даже на атомарном уровне: цвет, структура поверхности, надписи на „Шахте“ — поистине фирма веники не вяжет!

— Ты серьезно?

— То есть серьезнее некуда!»

Так разговаривают между собой исследователи Венеры; угадать планету, правда, трудно, но не будем придираться: Спартак Ахметов, безусловно, имеет право писать для десятков миллионов читателей, не знакомых с астрономией.

Киан — биоробот, на Венере у него пробудилась генная память, и он вспомнил, как был когда-то березкой, которую срубили жестокие люди.

Генная память столь часто просыпается в героях псевдофантастики, что не представляется возможным ответить на традиционный вопрос: «Кто у кого украл?» Обезьяна, удирающая от тигра — тоже, кстати, горячечный бред ожившего прошлого.

Приведенная выше цитата является примером психологической недостоверности в словах, а вот перед нами мысли главного героя — он летит над Венерой, ожидает смертельно опасного нападения ос и, естественно, вспоминает возлюбленную: «Гражина тоже полюбила сразу, — думал Ломов другой половиной мозга, — только боялась признаться даже себе. Она вообще не собиралась выходить замуж, хотела делать науку, не понимала, что любовь помогает, а не мешает. У нас будут дети, дочку назовем Зухрой — в честь красавицы Венеры. Нет, к черту Венеру! Дочку назовем Гражиной. Она будет красивой и умной — вся в маму… хотя мои гены тоже чего-нибудь стоят. Гражина Ломова будет носительницей лучшей в мире комбинации генов! Поколения предков, как две реки, текли навстречу друг другу, любили, мучились, работали, чтобы слиться в Гражине Ломовой; какой колоссальный опыт накоплен за столетия!»

Автору, пожалуй, следовало поставить многоточие[3].

Гигантоманией я называю разительное несоответствие между замыслом автора и размахом фантастического приема: по воробьям стреляют не из пушки и даже не из боевого аннигилятора. В целях недопущения подкормки дынь селитрой прилетают инопланетные пришельцы. Чтобы доказать, что нехорошо отцу-исследователю забывать про своего сына, срочно создаются два дубля нашей Земли — в рассказе их называют казбеками. Позволю себе выразить надежду, что при должной экономии можно было обойтись всего одним — Большим дублем — как это сделал для примирения командира корабля и начальника экспедиции другой советский фантаст.

В «Фаэтоне» М. Чернолусского в сопредельное пространство попадает большая группа советских граждан, ни одного из которых мне не удалось запомнить; свою планету фаэты давно разрушили, да и сопредельную Землю они превратили в асфальтовую пустыню.

Герои попадают в город «Желтый дьявол», названный, по-видимому, в честь Алексея Максимовича Горького. Здесь автор начинает критиковать капитализм и защищать идеалы нашей собственной социалистической Родины. (В еще более шаблонной форме, нежели В. Корчагин.)

Выясняется, что книга посвящена борьбе с перебежчиками и невозвращенцами. По мнению М. Чернолусского, все они, изменившие Родине, попадают к фаэтам, которые всячески обижают их и эксплуатируют.

Что ж, для подобной критики капитализма и впрямь необходима параллельная вселенная: если автор, изучая материал, ограничился программным очерком, прочитанным по диагонали, лучше перенести действие на сопредельную Землю — подальше от реальных американцев, шведов или японцев.

Экстремум: живые ископаемые

Произведения писателей-фантастов Е. Попова и Д. Де-Спиллера выделяются даже на уровне уже рассмотренных патологий. Лет на тридцать пережившие свое время, они столь же уместны в нашей литературе, как стадо динозавров на улицах Ленинграда.

«Не улучшилось настроение у Сергея и когда он в Алма-Ате пересел в вертолет, чтобы лететь в горы, в расположение экспедиции Коровина. Не привлекали его внимания ни проплывавшие под вертолетом ярко-зеленые долины с островами еловых лесов, ни голубая гладь Иссык-Куля, ни голые бескрайние громады ребристых каменных хребтов, прорезанных горными потоками и закованных в ледники; он терзался неожиданной неисправностью прибора, хотел быстрее увидеть его своими глазами».

Мне кажется, что литературный уровень повести «Невидий» этим отрывком определяется однозначно. Штамп виден во всем, даже в структуре фраз, напоминающей стиль очерков пятидесятых годов, не говоря уже об абсолютной недостоверности психологии. Дело даже не в том, что нормальный человек не может остаться равнодушным, впервые увидев горы, — бывают исключения: Эрих Людендорф, когда адъютант обратил его внимание на красоту речки Прегель, блеснувшей в лучах заходящего солнца, бросил в ответ: «Незначительное препятствие». (Б. Такман.)

Согласитесь — короткая, точная, безжалостная характеристика будущего военного преступника.

Казалось бы, в распоряжении автора фантастической повести гораздо больше изобразительных средств, нежели у историка, но ничего кроме «он терзался неожиданной неисправностью прибора» Е. Попов написать не сумел; не знаю, с чем это связано, может быть, с талантом автора, может — с уровнем его профессиональной грамотности.

Есть еще третья возможность — с особенностями первоисточника. Ведь оригинал повести Е. Попова в свое время неоднократно переиздавался. Прибор, неисправность которого так огорчала героя, давно разработан фантастикой «ближнего прицела». Это — немцовский интравизор, который не то одну, не то две повести искали, испытывали и налаживали неразлучные Бабкин и Багрецов. Правда, тогда не удалось заставить интравизор просвечивать землю на достаточную глубину.

К концу семидесятых годов проблему, по-видимому, решили, и прибор, изобретение которого Е. Попов приписывает Сергею Бурову, используется в геологоразведке.

Расследуя причину неполадок, Буров обнаружил, что работу прибора нарушил некий ранее неизвестный минерал. Этот минерал, «невидий», и является главным персонажем повести. Судите сами: он не отражает свет, не поддается ковке, не нагревается, не плавится, не окисляется, не изнашивается, поглощает все виды излучений, сверхпроводящ до 2000 °C. Еще он повышает гемоглобин, лечит псориаз, препятствующий личному счастью героя, оказывает общее благотворное воздействие на организм: «память свежая, думается легко». Кроме того, невидий позволяет… но об этом чуть позже.

Пока что Буров ничего такого не знает, он просто держит в руках неизвестный минерал и размышляет: «Как сохранить необыкновенную находку в тайне?»

Скрывать невидий приходится даже от ближайших друзей, что не так просто — уж очень неправдоподобна версия Бурова.

«Как же это ты, друг, умудрился начисто угробить прибор, — спрашивают помощники, — хоть признайся, как ты его так?

Сергей оказался в явном затруднении. Но быстро нашелся и виновато ответил:…»

Как вы думаете, что ответил Буров товарищу, стремясь рассеять его недоумение?

«…об этом я напишу в объяснительной директору, а тебе как-нибудь после расскажу. Ты прости, но я очень спешу…»

Вот таким образом гениальный ученый пытается сохранить тайну, и это ему удается! (Пока я не обсуждаю вопрос, насколько буровская секретность вообще была необходима.)

Герой возвращается в Москву, знакомит с открытием компетентных специалистов и компетентные органы, и в награду получает под свое руководство сначала лабораторию, затем институт и, наконец, объединение.

Начинаются исследования, и свойства невидия раскрываются во всей полноте; параллельно нарастает завеса секретности.

Происходит взрыв, весь район окутывает невидиевая туча, непрозрачная ни в оптике, ни в инфракрасных лучах, ни в радиодиапазоне.

«Только надо немедленно гасить все кривотолки вокруг этого случая, — говорит Буров, — нельзя привлекать к нему лишнее внимание».

Интересно, как он себе это представляет? Скрыть черное пятно диаметром в несколько километров, аварию, о которой знают сотни, если не тысячи людей?

Меры, однако, приняты.

«Лаборатория в Соснах взорвалась, — тихо ответила девушка, — только ты никому, слышишь? Это и мне не положено знать».

Лет десять назад сотрудники Крымской астрофизической обсерватории написали в часы досуга прекрасную юмореску «Правда о бермудском треугольнике и летающей посуде». Пародия предвосхитила творчество Е. Попова.

«А еще вчерась на рынке бабы сказали, — Матрена Тимофеевна оглядывается и шепчет, — будто бы самого майора Коваленку послали туды… только ты, гляди, никому не сболтни — государственная тайна! Мне — и то под большим секретом рассказали».

Шпионы, конечно же, не дремлют, они пытаются захватить помощника Бурова, физика Костю, но не на того напали:

«Костя мгновенно выплеснул коньяк ему в глаза, тут же схватил пистолет и, опережая Леонида Захаровича, выстрелил сначала в него, потом в Сурена, затем вскочил на подоконник, ударом ноги выбил окно и прыгнул с двухметровой высоты.

Вслед ему раздался выстрел.

Еще в полете Костя увидел метнувшийся к нему силуэт человека и выстрелил. Упав на землю, он тотчас же вскочил на ноги и бросился изо всех сил бежать, петляя между деревьями.

Через некоторое время он услышал позади злобное рычание собаки. Оглянувшись, совсем рядом увидел свирепый оскал огромной овчарки и выстрелил в упор».

Двух профессиональных разведчиков Костя убил, одного ранил, еще одного добила шаровая молния, позаимствованная из старого рассказа Охотникова; впрочем, все эти подвиги были ни к чему — дачу окружили войска госбезопасности.

А Буров продолжает размышлять:

«Выходит, и ядерное оружие может перестать быть грозным… Если даже останется только взрывная сила, световое же и радиационное воздействие могут гаситься встречным взрывом невидиевой руды… или — вдруг ядерные, в том числе и нейтронные бомбы в этой среде вообще не могут взрываться? Как все в природе гармонично создано: на всякий яд неизбежно находится противоядие… Надо только поискать хорошенечко».

«Мысль свежая и оригинальная»: лучшая защита от снаряда — броня, от газа — противогаз. А ядерная война станет безопасной, если удастся найти невидий, или — что то же самое — создать СОИ. Сравнение правомерно: боевые лазеры СОИ, как и невидий, препятствуют взрыву боеголовок. Итак, Е. Попов солидарен с Р. Рейганом времен Московской олимпиады: вооружение — лучший путь к миру.

Повесть заканчивается апофеозом. Сергей Буров, уже академик, выступает на международной конференции:

«Да, велики возможности нашего невидия, но нам и в голову не приходит воспользоваться этим в каких-то иных целях, кроме мирных, ибо наш идеал — мирное сосуществование…

Последние слова Бурова потонули в бурной, долго не умолкавшей овации зала».

Эти строки обидно читать, они представляют собой злую пародию на советские мирные инициативы: после того, как мы засекретили невидий, скрыли от врагов и от друзей все свойства фантастического минерала, в том числе — и возможность медицинского применения, после того, как мы разобрались в военном значении открытия и создали «невидиевый зонтик», получив тем самым решающее стратегическое преимущество, — после всего этого мы с удовольствием напоминаем человечеству, что наш идеал — мирное сосуществование!

Кстати, это действительно мечта многих, что у нас, что на Западе — мирное сосуществование с позиции силы.

Возвращаясь к общей оценке повести Е. Попова, замечу, что свойства невидия противоречат не только второму, но и первому началу термодинамики, то есть закону сохранения энергии. Замечу также, что сюжет «Невидия» принадлежит Владимиру Немцову, «шпионские страсти» заимствованы у Григория Адамова, а дежурные призывы к миру взяты у Александра Казанцева.

По сравнению с повестью Е. Попова, рассказы Д. Де-Спиллера производят меньшее впечатление: в произведениях этого автора «нет злодеев, без которых не мог обойтись даже такой романтик, как Грин, да и сама вселенская природа не предстает здесь в качестве „злодея“… ни в одном из сюжетов… мы не найдем „пришельцев“, „марсиан“, столь привычных и, можно сказать, обязательных гостей из близких и далеких окрестностей Вселенной… „Сверхъестественное“ получает статус природного естества, права нового закона или органического явления материального мира».

Это — из предисловия, принадлежащего Ю. Медведеву. Продолжим цитату:

«Вместе с тем, при избытке идей фантастических нужно отметить и недочеты начинающего писателя: сюжетная монотонность, наукообразность изложения, не всегда уверенное владение литературным инструментарием… У Де-Спиллера герои в разных рассказах разные, но они настолько лишены каких-либо индивидуальных черт, настолько не персонифицированы, что читатель вряд ли отличит их друг от друга, тем паче, что все они напоминают слишком уж рациональным поведением роботов одной серии… Всматриваясь в персонажи Де-Спиллера, вспоминаешь давних пифагорейцев, а то и самого Пифагора: методы познания чудес природы этих героев безудержны, но вместе с тем и чисты.

Не сомневаюсь, что читатели встретят литературный труд ученого, кандидата физико-математических наук, доброжелательно… Занимательная для читателя старшего поколения, книга будет инициировать и увлечение наукой школьной аудитории.

С полной ответственностью рекомендую читателю эту книгу».

Плохо обстоит дело у Ю. Медведева с чувством ответственности. На протяжении двух страниц сравнить героев с роботами одной серии и с Пифагором, отметить «ошеломляющую парадоксальность и, если угодно, некоторую элегантность» рассказов, автор которых, однако, «не всегда уверенно владеет литературным инструментарием», назвать сюжеты одновременно «изящными» и «монотонными» — такое предисловие заставляет усомниться в простой человеческой порядочности его автора.

Ситуация элементарна: рассказы Дмитрия Де-Спиллера невообразимо слабы, сборник «Поющие скалы» месяцами валяется в «Старой книге», в разделе уцененных товаров, это единственное известное мне фантастическое произведение, которое продается ниже номинальной цены (65 копеек).

В анкете, проведенной ленинградским клубом любителей фантастики, сборник получил среднюю оценку 0,3 (ноль целых три десятых) по одиннадцатибалльной шкале, столько же получил Немцов, ниже фэны оценили лишь «Сильнее времени» А. Казанцева.

Ю. Медведев имел некоторое представление о художественных достоинствах сборника, но здравый смысл вступил в противоречие с групповой солидарностью.

Увлекшись анализом вступительной статьи, я еще не предоставил слово самому Де-Спиллеру.

Рассказ «Шестикрылые осы».

«Сначала братья Щелкуновы ни о чем не спрашивали Ходакова, после объятий они усадили его за стол и, пока он ел, занимались приготовлениями к отлету; необходимо было изучить гравитационную обстановку в окрестностях Юраса.

— Прости, а что случилось на „Связном-15“? — перебил Николай.

— Я исправлял курс, увидел неожиданно осу. Растерялся и забыл выключить серводвигатели».

«Он действительно забыл от растерянности вовремя выключить серводвигатели, и если теперь не задействовать безотлагательно лучевые тормоза, то через минуту „Связной-15“ врежется в Юрас и обратится в пламя».

Д. Де-Спиллер, видимо, путает звездолет с автомобилем, а планету с фонарным столбом. О квалификации водителя (пилота) и вовсе говорить не приходится.

«А что представляют собой осы? Ты знаешь это? — спросил Николай. — По-моему, они являются просто-напросто каменными морозными узорами».

Теперь другой рассказ, «Поющие скалы», по имени которого назван сборник.

«Флора и фауна Эвлимены были удушены ядовитыми межзвездными облаками четыре миллиона лет назад».

Утверждение, странное для кандидата физико-математических наук. Эвлимена описана как планета земного типа. Чтобы уничтожить ее биосферу, газ должен иметь концентрацию частиц порядка числа Лоншмидта. Плотность реальных межзвездных облаков несравненно меньше, но если бы Эвлимена и в самом деле вошла в область пространства, заполненную газом требуемой плотности, она бы сгорела подобно метеориту.

Герои рассказа теряют свой космический корабль и ведут по этому поводу спор с претензией на остроумие. Пытаясь послать лазерограмму, они теряют еще и вездеход; правда, звездолет находят. (На нем не было ни радиомаяка, ни каких-либо управляющих механизмов, он дрейфовал по морю Эвлимены под действием ветра и волн.) Далее герои решают возникающие научные загадки, долго рассказывая читателю о биогеноценозах и задавая друг другу вопросы, «свидетельствующие о дремучем невежестве».

Закончу на этом, избавив вас от цитат из «Планеты калейдоскопов» или «Удивительной Игви»[4].

Глава 3

Теперь о проблемах идеологии.

Рассматривая произведения Е. Попова, В. Корчагина, М. Чернолусского, мы коснулись этой темы, но там была скорее профанация идей, нежели сознательное их извращение.

Юрий Тупицын, волгоградский фантаст. Мне горько о нем писать.

«На восходе солнца» я включил бы в антологию лучшего советского фантастического рассказа. В «Синем море» обращает на себя внимание новая научно-фантастическая идея — явление для нашего времени уникальное.

«Поздний» Тупицын не стал писать хуже, но с годами все больше оживает в нем военный летчик, чей взгляд на мир ограничен прорезью прицела и экраном локатора.

Повесть «Красные журавли».

Не будем вдаваться в подробности хорошо закрученного сюжета, скажем лишь, что военный летчик Александр Гирин попадает на борт межзвездного корабля, которым управляет космический торговец, назвавший себя Люци — что уже любопытно: галактический капитализм мы знали до сих пор лишь по произведениям А. Азимова, Р. Шекли и Г. Гаррисона.

Гирин знакомится с коммунистической сверхцивилизацией демиургийцев, обогнавших землян на десять тысячелетий, представительница ее — милая девушка по имени Дийна — следующим образом рекламирует зеленый кристалл, который держит в руке:

«Это не игрушка, а моя опора и защита: возникни нужда, я могла бы потопить корабль или сбить самолет».

Странное сравнение для высшего разума — как-то сразу вспоминаются герои «Часа быка»: Тор Лик, Гэн Атал, Фай Родис, Тивиса Хенако предпочли погибнуть, но никто из них не подумал, что СДФ способен не только создавать силовое поле, но и убивать.

Напомню, цивилизация Дийны старше нас на сто веков. Немногие фантасты и социологи осмеливались заглянуть так далеко. Подобные временные интервалы рассматриваются обычно в рамках циклических моделей, где будущее смыкается с прошлым, и количество тысячелетий не имеет значения.

Тупицын не придерживается схемы Франса или Азимова — общество демиургийцев развивалось поступательно.

Рискованно описывать сверхцивилизацию такого уровня. Известно ведь, что «будущее не только сложнее, чем мы его воображаем, оно сложнее, чем мы можем вообразить». Лишь за одно я готов поручиться: мир, обогнавший нас хотя бы на три столетия, не будет знать слова «оружие».

Реплика Дийны не случайна. Позднее Люци говорит о демиургийцах:

«Мужественная, непреклонная раса разумных… им, черт их побери, совершенно чужда этакая вселенская, всепрощающая доброта, они карают то, что им представляется злом, не обращая внимания на моральные извивы и нюансы других цивилизаций, карают если не жестоко, то жестко».

Что к этому можно добавить?

В повести «Красные журавли» много мелких ошибок; так, автор разделяет мораль и разум, утверждая, что с помощью разума «с равным успехом можно творить и добро, и зло».

Но человечество уже сейчас пришло к пониманию того, что мораль вторична и порождается именно разумом. (Смотри, например, исследования по детской психологии, математическую теорию конфликта, разработанную Н. Моисеевым. Впрочем, еще патер Браун заметил: «Вы нападали на разум, а у священников это не принято».) Откровенным бредом является экономическая модель сверхцивилизации демиургийцев: малые рассеянные коммуны в несколько десятков человек при развитом машинном производстве. Пространные рассуждения Дийны на эту тему не убеждают. Слишком уж напоминают они сумбурные идеи Генерала из «Обитаемого острова» А. и Б. Стругацких:

«…власть богатых надобно свернуть (это от Вепря, который в представлении Максима был чем-то вроде социалиста или коммуниста), во главе государства поставить надлежит инженеров и техников (это от Кетшефа), города срыть, а самим жить в единении с природой (какой-то штабной мыслитель-буколист), и всего этого можно добиться только беспрекословным подчинением приказам вышестоящих командиров, и поменьше болтовни на отвлеченные темы».

Эти ошибки существенны для человека, дерзнувшего строить модель будущего, а в довершение — жуткий образ карающей цивилизации, увы, типичный для мировоззрения Тупицына.

Рассказ «Люди не боги».

«…вторая задача прямо противоположна первой — ограничение разума… мы даем забывшейся цивилизации крепкий подзатыльник.

— А если это не поможет?

— Тогда мы принимаем более радикальные меры… жгучий плазменный смерч новоподобной вспышки выжигает окружающие планеты, гибнут псевдоразумные существа и их творения».

Кстати, замечаете ли вы в этом будущем черты мирного сосуществования по «Невидию» Е. Попова? Хотел того Ю. Тупицын или нет, но читатель сознательно или на уровне подсознания проведет параллель между вселенной «Красных журавлей» и нашей Землей, при этом если Советский Союз оказывается аналогом демиургийцев, то что в таком случае изоморфно плазменному смерчу?

Вопросы, рассмотренные выше, достаточно сложны для штурмана ВВС. Вероятно, автор просто не сумел разобраться в собственных построениях.

А вот книга «Первый шаг» написана вполне сознательно. Смягчающих обстоятельств у Б. Лапина нет.

Существуют же какие-то пределы; ребенок, выбивший стекло в школьном кабинете, сможет сослаться на случайность, но тот, кто швыряет камни в окна проходящей электрички, совершает преступление и знает об этом.

Я не могу допустить, что советский писатель никогда не слышал, что нельзя ставить эксперименты на людях без их ведома, что подобные «научные исследования» суть атрибут фашизма, что врачи, их проводившие, предстали перед международным трибуналом.

…Вновь счастливое будущее, длительная звездная экспедиция, она продолжается уже второе поколение; люди живут, ссорятся, сходят с ума, умирают.

Только никакого полета нет, все происходит на Земле. За агонией наблюдают врачи, изучают. В конце произведения на «корабле» остаются двое ребят-подростков, эксперимент продолжается:

«Под куполом рубки, взявшись за руки и смело глядя вперед на звезды, стояли Александр и Люсьен».

Еще одна цитата:

«Жестоко? Вы говорите: жестоко было оставлять их на произвол судьбы? Вы говорите: они не виноваты в просчете с цирконием? А нарушать чистоту многолетнего и дорогостоящего медико-биологического эксперимента из жалости, из сопливого сострадания — это, по-вашему, гуманно?»

Оставлю без внимания термин «сопливое сострадание». Скажу лишь одно: гестаповец Рольф из «Семнадцати мгновений весны», оказавшись в довольно похожей ситуации, закричал: «Вы хотите остаться чистенькими, а мне предлагаете гнусность!» У него было больше совести.

Глава 4

Фантастика всегда выражала социальную позицию интеллигенции.

«Мир без страха, насилия и ненависти, общество свободных людей… слово „свобода“ понимали по-разному: не все отказались от концепции частной собственности, мало кто до конца разобрался в тонкой диалектике Энгельса… опирались на „Декларацию прав“.»

«Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах… свободный обмен мыслями и мнениями — одно из наиболее драгоценных прав человека».

И Фрето отказывает в праве на существование предрассудкам, касающимся различия в происхождении. И Конвент рукоплещет Дантону, когда он напоминает французам: слова «честь нации» придумали тираны, чтобы заставить один народ стрелять в другой.

Революцию погубила война, порожденная идеей национальной исключительности. Или это война породила ее? Сделала знаменем века, чтобы пламя не потухло, чтобы исправно подпитывалось кровью, чтобы вспыхнуло беспощадно на заре нового столетия, охватив Европу и уничтожив ее. Не в последний раз.

Социальная фантастика противостояла безумию.

Ф. Дюрренматт: «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда объявляет себя Родиной».

К. Саймак: «Нет ничего глупее нетерпимости».

И. Ефремов: «Естественно, что стремиться сохранить несовершенное могли только привилегированные классы данной системы — угнетатели, они прежде всего создавали сегрегацию своего народа под любыми предлогами — национальными, религиозными, чтобы превратить его жизнь в замкнутый круг инферно, отделить от остального мира, чтобы общение шло только через правящую группу… бесчисленные преступления против народа оправдывались интересами народа…»

Д. Толкиен: «Наша разобщенность и взаимное недоверие вызваны злодейской мудростью врага и его поистине грозным могуществом».

Любая исключительность порождает господство людей над людьми: армию, войну, фашизм. Встречается фашизм без национализма. Наоборот не бывает.

Согласитесь, что выделенная (безразлично, по какому признаку) социальная группа хуже или лучше других, и вы окажетесь на эскалаторе, ведущем только вниз — к кострам из книг, штурмовикам в серых одеждах и торжествующей лжи.

Они называют себя патриотами и интернационалистами, а может статься, и коммунистами, и уж, во всяком случае, учениками И. Ефремова. Они давно узнали, как это доходно и просто — приучать людей к самому доступному из наркотиков, произрастающему не только на афганской земле.

«Своеобразна творческая манера В. Щербакова»… правда, маскировка несколько прозрачна — или для тонких литературных изысканий недостает времени?

В романе «Чаша бурь» на нашей Земле сталкиваются две могущественные инопланетные цивилизации: этруски воюют против атлантов. Как те и другие попали в космос, сейчас не важно, хотя предложенный В. Щербаковым сюжетный прием сам по себе достоин занесения в разряд «идейных патологий».

Важно, что этруски хорошие, а атланты плохие, «у них все по-другому, в этой второй Атлантиде все еще ставят под златоверхими крышами храмов бронзоволиких идолов, олицетворяющих силу и власть.

— В новой Этрурии все по-другому?

— Конечно».

По привычке я выделил бессмысленные повторы, свидетельствующие об отсутствии у профессионального редактора элементарного чувства языка, но, как вы понимаете, не литературная беспомощность автора интересует нас в этом отрывке.

Атланты символизируют Запад, они, конечно же, эксплуататоры и вообще люди нехорошие, а оружие для них делают рабы: «Племя карликов мкоро-мкоро, переселенное с другой планеты, ютится там в небывалой тесноте, атланты верны себе: они принуждают других работать в своих интересах».

Этруски — это, понятно, мы, русские, такой вывод прямо следует из авторского текста:

«…этруски пришли на Апеннины из Приднепровья. Помню, как поразил меня перевод этрусского слова „спур“, выполненный по правилам Чиркова: заменив две буквы, он получил слово „сбор“, смысл его ясен… Вот еще несколько этрусских слов. Тит — дед (имя в значении „старейший“), зусле — сусло, ита — эта, али — или, ми — я, миня — меня, тур — дар, поя — жена (буквально: кормилица).»

Это было началом. Вскоре Чирков составил словарь, в котором насчитывалось до 400 слов, но профессор не учел, что привычные для нас созвучия совсем иначе воспринимаются теми, кто плохо знает славянские языки.

Это говорится совершенно серьезно. По мнению автора «Чаши бурь» связь между этрусками и русскими есть доказанный научный факт.

На Киевской, 1988 года, встрече представителей КЛФ В. Щербаков защищал «свои, пусть не бесспорные, но обдуманные, аргументированные идеи», ссылаясь на статью неведомого итальянского ученого. Увы, он забыл выходные данные публикации. К сожалению, они оказались неизвестными и авторскому коллективу монументальной «Истории Европы».

Зато мне удалось отыскать другую статью. Она была опубликована «МГ» за год до «Чаши бурь» в научном (то есть, не фантастическом) разделе сборника «Остров пурпурной ящерицы» и называлась просто «Русь и этруски».

«Глубокое изучение обрядов рождества и щедрого вечера на Руси было достаточно, чтобы воскликнуть, подобно А. Д. Черткову, написавшему 150 лет тому назад „этрусский — это русский“», — пишет А. Знойко, ссылаясь на Суслопарова. Тот, в свою очередь, кивает на Державина, высказывавшего в конце восемнадцатого века подобные мысли. Аргументацию не назовешь избыточной.

Тем интереснее выводы:

«Имя Русь — Рос связано с этнонимом „этруски“ — именем выдающейся древнейшей цивилизации восточного Средиземноморья».

Фашисты объясняли успехи цивилизации арийским духом.

А. Знойко и В. Щербаков объясняют их этрусским духом.

«Минойский герой Икар, взлетевший в небо на крыльях, дошел до нас с исконным именем, правила общерусского произношения дают его перевод: Игорь, то есть „горевший“».

«Этрусское искусство — пламенное искусство, лишь Франс Галье, Леонардо да Винчи и Валентин Серов создали полотна, которые сказали намного больше, чем их предшественники.

Трудно спорить о том, лучше или хуже отдельные образцы искусства этрусков, ибо их живопись, например, судя по затерянным в руинах немногочисленным осколкам, — это совсем другая живопись, чем живопись европейская, американская, греческая или японская, она так же отличается от перечисленного, как пламя от тления, водопад от стоячей воды, рвущий узду конь от сытой коровы, жующей сено. Этрусскую живопись отличает одухотворенность, секрет которой не раскрыт… лев у них, будь он из бронзы или золота, во много крат свирепее, подвижнее льва настоящего».

«Далекая Атлантида» того же автора представляет собой автоплагиат с «Чаши бурь», некоторые страницы переписаны дословно. Литературно вещь, впрочем, еще слабее. (Чего стоит хотя бы фраза: «Неведомая сила столкнула астероид с орбиты, и он упал на землю»? Или: «Проникшие на землю носители антиразума были подавлены»?) Единственное светлое пятно в этой книге — смерть Владимира Санина, главного героя предыдущей.

К творчеству В. Щербакова примыкает еще один «молодогвардеец» — Ю. Никитин. Перефразируя известную пословицу, я бы сказал: «Что у Щербакова на уме, то у Никитина на языке». Ю. Никитин не прикрывается прозрачной этрусско-русской символикой, национализм выступает у этого автора воочию.

«Она ведь из Приднепровья, центра мировой цивилизации древности». (Рассказ «По законам природы».)

«…с Рюриком выяснили… Рюрик по древнеславянски „сокол“… Западный славянский князь с острова Рюген явился в Новгород по зову своего тестя Гостомысла, новгородского посадника, на дочери которого, Умиле, был женат». (Рассказ «Моё вечное море».)

«Пеласги… мы одного корня… Еще и сейчас язык почти один, но они давно ушли от Славутича, от наших земель. Кровь у нас одна, но они уже забыли родство, нападают на наши корабли». (Оттуда же.)

Но абсолютной вершиной патологии является другой рассказ Ю. Никитина.

«Агамемнон в изумлении смотрел на спрыгнувшего с борта корабля вождя тавроскифов. Архонт россов был необычен в своей яростной мужской красе. С бритой головы свисал длинный пышный клок белокурых волос, в левом ухе блестела крупная золотая серьга, грудь у него была широка и выпукла, словно он надел под накидку свои божественные доспехи.

В суровой душе Агамемнона проснулся страх, когда вождь россов пошел к нему. Закованный в броню гигант нес шлем в руке, и ветер трепал его светлые волосы, словно бы вымытые в расплавленном золоте, ростом он был выше самого рослого из ахейцев, руки его были огромные и толстые, а ладони широки, словно корабельные весла.

Агамемнон задрал голову, чтобы смотреть в лицо князя. „Владыка Зевс, — мелькнула мысль, — неужели на земле есть еще такие люди? Или в стране гипербореев полубоги рождаются по-прежнему“.»

(Сравните это описание и пропагандистский плакат Островной Империи: «Из моря выходил, наступив одной ногой на черный берег, оранжевый красавец в незнакомой форме, очень мускулистый и с непропорционально маленькой головой, состоящей наполовину из мощной шеи. В одной руке богатырь сжимал свиток с непонятной надписью, а другой — вонзал в сушу пылающий факел».)

Да, вы угадали правильно, вождь тавроскифов — это Ахилл, величайший греческий герой; впрочем, трояне — того же корня, так что вся троянская война оказывается нашим внутренним делом:

«…трояне… Сперва они звались пеласгами, потом франкийцами. Затем тевкрами, дальше дарданами, теперь вот — трояне. У них и сейчас еще наши обряды… Могилы насыпают курганами. Серьги носят в левом ухе, оселедцы точно такие же.

…Воины добрые, наша кровь еще чуется».

Значит, хорошо воевать могут лишь те, в ком «наша кровь чуется». Эту глубокую мысль защищает и В. Щербаков.

«Позже, у цусимских островов, тридцать русских кораблей должны были по чьему-то замыслу противостоять ста двадцати одному японскому военному кораблю. Но, выступив против всей мощи Азии, должны были погибнуть и 300 спартанцев у Фермопил, и 30 русских кораблей у Цусимы. Лишь два корабля прорвалось под защиту Владивостока. В сорок первом 30 наших подводных лодок, не считая надводного флота, оберегали наши дальневосточные рубежи. Японцы не могли обеспечить, как ранее, ни семикратного, ни даже четырехкратного превосходства в силах, они топили в открытом море наши торговые суда». («Чаша бурь».)

A. С. Новиков-Прибой, участник сражения, приводит несколько другие цифры. В Цусимском бою японцы имели преимущество, но не подавляющее: в составе второй тихоокеанской эскадры насчитывалось 8 эскадренных броненосцев, а японцы имели 4 корабля этого класса, не считая захваченных у китайцев устаревших судов «Фусо» и «Чин-Иен», которые соответствовали по своим боевым возможностям трем нашим броненосцам береговой обороны. 11 тяжелым японским крейсерам противостояли 5 русских, более слабых, всего в боевой линии адмирал З. П. Рождественский имел 12 боевых кораблей — столько же, сколько командующий японским флотом адмирал Того, причем, уступая противнику в скорости, мы превосходили его в тяжелой артиллерии.

B. П. Костенко, другой участник Цусимы, подчеркнул в своем докладе морскому техническому комитету: «Гибель кораблей явилась неизбежным следствием того положения, в какое их поставил адмирал Рождественский с момента открытия огня… раз командование неспособно реализовать свои наступательные средства, то поражение в бою является неизбежным результатом».

Заканчивая военно-исторический комментарий, замечу, что обвинять победившего противника в трусости не только несправедливо, но и непорядочно.

В цитате из «Чаши бурь» я выделил слова «по чьему-то замыслу». В 1906 году в правой печати была высказана идея, что Цусимское сражение организовало мировое масонство.

Сейчас, как известно, в стране вновь появилась организация, обвиняющая во всех бедах если не сионистов, то масонов. «Память», продолжение «Союза русского народа». Думаю, я вправе считать Ю. Никитина и В. Щербакова сочувствующими ей.

Эти строки были написаны в 1987 году, когда «Память» была полуподпольной организацией. С тех пор в ее защиту выступили Ю. Бондарев, В. Распутин, И. Глазунов. Ю. Медведев в Риге назвал «Понедельник начинается в субботу» издевательством над святым русским фольклором, он же ввел в обиход понятие «истинно русский фантаст школы Ефремова».

Так что сегодня слово «сочувствующий» я заменяю на «принадлежащий».

«Эта организация, — писал С. Ю. Витте, — способна лишь произвести ужасные погромы и разрушения, но ничего, кроме отрицательного, создать не может, она представляет собой дикий нигилистический патриотизм, питаемый ложью, клеветой и обманом… она есть партия дикого и трусливого отчаяния».

Черносотенцы были всегда, черносотенная фантастика — явление новое.

Заканчиваю цитатой из рассказа «Ахилл»:

«— Аристей, что с тем воином, что глаза потерял? Его Бояном кличут вроде?

Аристей коротко вздохнул, заколебался.

— Да, Боян… Ахейцы его прозвали Омир, что по-ихнему означает слепец…»

Комментария не будет. Лишь вопрос: что сказали бы мы о зарубежном писателе, который назвал бы Александра Пушкина греком?

Экстремум: чаша терпения

«Два мира сталкивает автор… чистый мир красоты, мир Учителя (думается, все читатели без труда узнали в этом образе светлый облик И. А. Ефремова, который действительно был Учителем для Ю. М. Медведева), мир, где живет прекрасная легенда о Снежноликой, и мир зависти, корысти, преступления.

…нельзя не отметить прекрасный язык, которым написана книга. Читая ее, словно припадаешь к чистому источнику певучей и поэтичной русской речи. Не может оставить равнодушным богатство художественных образов, глубины выстраданных автором мыслей».

Глубокие мысли действительно встречаются в повести «Чаша терпения». Правда, выстраданы они не ее автором. «Жизнь — это хождение по лезвию бритвы», — кто написал? Медведев или все-таки Ефремов?

Нет, я не собираюсь осуждать обладателя «Кубка Андромеды» за плагиат мыслей и слов любимого учителя. Скорее, я сожалею, что фраз, списанных почти дословно с умной книги выдающегося философа XX столетия, так мало. Хотя, с другой стороны… Ефремов в интерпретации Медведева — это нечто вроде Евангелия от Иуды.

Подобно большинству произведений «МГ» на современную тематику, повесть «Чаша терпения» носит подчеркнуто антиимпериалистический характер.

«Поезди по Сицилии, посмотри, как живет народ, здесь веками господствует нищета! Ни одного детского сада на весь остров. В мастерских от зари до зари работают подростки, даже дети, иначе семья подохнет с голоду».

Автор, видимо, запамятовал, что детская смертность в Италии несколько ниже, чем на его Родине. Забыл о малолетних рабах из Узбекистана, копошащихся на засыпанных дефолиантами хлопковых полях. Он многое забыл.

Главный герой, Олег, весьма похожий на Владимира Санина из «Чаши бурь», встречается с Зоной, посланницей Галактического совета охраны красоты, который правомочен решать, переполнилась ли чаша терпения (выделено в тексте). Если переполнилась — видимо, будут приняты меры, предложенные Ю. Тупицыным.

Чаша терпения и обступившие ее боги с плазменными мечами, боги, которых Азимов назвал стервятниками — вот этот образ действительно выстрадан автором-молодогвардейцем. Позиция Ефремова — в словах Фай Родис, в знаменитой его фразе:

«Кораблю — взлет!»

Прямой текст, свидетельство литературной бездарности, навязчиво господствует в повести. Доходит до того, что американский военный летчик разоблачает на суде собственную армию, незаметно переходя при этом на специфический язык советского партполитработника.

«Марихуана не наркотик, она безопасна, ее можно купить на любом углу Палермо, она улучшает настроение, как вино. К тому же, я не исключение — в прошлом году у нас в армии и на флоте лечилось от наркомании 38 тысяч человек».

Примеры можно множить, но не своим литературным уровнем выделяется редактор отдела прозы журнала «Москва» среди «молодогвардейской» когорты. Даже не великорусским шовинизмом, хотя отрывок: «Но вот появилось химическое оружие — и в окопах первой мировой войны русские солдаты задыхались в ипритном смраде» — весьма оригинален. По мнению Ю. Медведева, иприт выделял на поле брани наших соотечественников, убивая и ослепляя по преимуществу их и игнорируя солдат немецких, французских, бельгийских, сербских, английских, итальянских, турецких, австрийских, чешских, португальских, венгерских, словацких, польских, американских, болгарских. (Применение глагола «задохнуться» при описании действия кожно-нарывного ОВ оставляю на совести автора.)

Уникальность «Чаши терпения» — в отношении автора к войне.

«— Больше всего уродует война — и тело, и душу…

— Полегче с такими афоризмами, Олег, — отрезал учитель, — для меня тот, кто лишился рук и ног в битве с захватчиками, никакой не урод, он герой под стать героям древнерусского эпоса».

Такое впечатление, что пред нами фантастическая повесть, созданная по заказу Министерства обороны!

А может, так оно и есть?

СИНТЕЗ

Феномен псевдолитературы

Всякое содержание получает оправдание лишь как момент целого, вне которого оно есть необоснованное утверждение или субъективная уверенность.

Гегель

Существует «товарный знак», клеймо, позволяющее образованному фэну после нескольких страниц или даже строк уверенно определить: «Это — „МГ“». Дело не только в привычно низком литературном уровне — создается впечатление, что есть некая система, есть свой, особый взгляд на жизнь и творчество, апробированный редакцией В. Щербакова.

Но в таком случае псевдофантастика должна восприниматься как социальное явление, требующее серьезного анализа.

Эстетика

Нет необходимости доказывать первичность эстетических критериев при изучении отдельных произведений и целых литературных школ. На читателя воздействует прежде всего эмоциональный фон текста, эмоции же обусловлены почти врожденным чувством прекрасного и безобразного (категории взаимопревращаемые) и, значит, напрямую зависят от эстетической позиции автора.

Надо признать, что если в сферах этики, философии или социологии претензии «молодогвардейцев» на духовное наследство И. А. Ефремова вызывают недоумение, то в области эстетики его влияние на позднейшее творчество редакции В. Щербакова несомненно.

Становление писателя Ефремова пришлось на пятидесятые годы. Советская фантастика, да и вся культура страны победившего социализма представляла собой зрелище жалкое. Соответствующей была и литературная среда.

Неудивительно, что творческие воззрения Ефремова формировались не в последнюю очередь под влиянием его научной деятельности. Это спровоцировало отношение к литературному произведению как к теореме, подлежащей краткому и четкому доказательству. Необязательные построения, описания, прямо не работающие на авторскую задачу, безжалостно вычеркиваются. Не допускается свободное развитие сюжетных линий. Поведение героев упрощается до функциональности.

Эти принципы оказались совместимыми с литературными особенностями фантастики ближнего прицела, и книги раннего Ефремова соединили в себе, надо сказать — довольно органично, новизну содержания и архаичность формы. К тому же, блестяще владея мыслью, автор «Туманности Андромеды» был далек от понимания тайн языка.

«Последователи» взяли за образец именно слабые стороны творчества мастера. Остроту и глубину социального анализа им пришлось подменить антиимпериалистической и квазикоммунистической фразеологией, горький оптимизм ученого перешел в их исполнении в слащавое самовосхваление, исчезло страстное желание изменять мир, но осталась, сделавшись достоянием псевдофантастики, форма, внешняя сторона. То, от чего Ефремов отошел в последние годы жизни — не зря лучший советский историко-фантастический роман — «Таис Афинская» — не удостоился упоминания в «молодогвардейской» критике.

Пост-ефремовскую (иначе — «медведевскую») эстетику отличает прежде всего историческая ситуационная определенность, иначе говоря — отсутствие степеней свободы. Не только социальная среда, но и характеры персонажей заданы изначально, события и поступки предсказуемы.

Герой не вправе принимать случайные решения — действия его обязаны вытекать из предшествующего сознательного поведения. Как идеальный чиновник, он свято выполняет инструкцию (то есть авторский замысел) — даже в ущерб себе.

Отсюда — пренебрежение автора к тонкой диалектике взаимодействия сознания и подсознания, эмоциональная бедность текста, которую приходится скрывать придуманными размолвками да искусственными переживаниями.

Психика героев лишена источника внутреннего движения, поэтому произведения, невзирая на потуги автора, неизбежно статичны. Даже лучшие из книг «МГ», например «Лунная радуга», представляют собой растянутые экспозиции так и не начавшегося действия.

Функциональность персонажей лишает их речевой индивидуальности. В книгах серии «Библиотека советской фантастики» невозможно различить на слух диалоги, внутренние монологи и авторский текст. Везде используются одинаково приглаженный язык, который если и услышишь, то на дипломатическом рауте. Любовные объяснения в стиле дружеской беседы Сергея Бурова («Об этом я напишу в объяснительной директору, а тебе как-нибудь потом расскажу») должны, по-моему, заканчиваться пощечиной.

Оживляют текст изредка встречающиеся вульгаризмы типа «фирма веники не вяжет» и стилизация под народную речь.

«У меня вот дочь растет, язви ее в душу, наденет сапожищи до колен, штаны американские натянет и прет по жизни гренадером. А попробуй укажи — так отбреет отца родного… Да, омужичились девки-то, и не только одёжой. В мое время куда какие скромницы, помню, были! Но и цену себе знали. Иная с виду совсем замухрышка, а идет — все в ней поет. Теперешние девки и ходить-то по-бабьи не умеют. Того и гляди, отвалится чего-нибудь. Мою гренадерку в 20 лет мать учит, как юбку носить, шнурком ей коленки подвязывает. Тьфу!..»

Этот отрывок не только иллюстрирует «внутреннюю», языковую эстетику «МГ», но и позволяет уяснить «молодогвардейские» каноны красоты — эстетику внешнюю.

«МГ», в общем, согласна с тем, что чувство прекрасного имеет эротическую основу. Поэтому для редакции В. Щербакова характерно преклонение перед женщиной-хранительницей домашнего очага, непременно красавицей — желательно в традиционной одежде, можно и нагой — но обязательно с загорелой кожей, спортивной и вместе с тем женственной фигурой и большими глазами.

Только преклонение это абстрактное, без чувства. Только эротика без намека на сексуальность. Потому не красота получается — красивость.

Слово это символизирует всю эстетику «школы Ефремова». Красивость в описаниях, в мотивации поступков, в разговорах и мыслях, в отношениях людей. Выспренность стиля — от «беззвездного и бесцветного засветового антимира» до «чистого мира прекрасной легенды о Снежноликой», от «яростной мужской красы» до «Гражины Ломовой».

«Молодогвардейская эстетика» имеет право на существование. Следование ее канонам не обрекает на неудачу. Литературный талант: новизна и глубина идей (Ефремов), владение словом (Колупаев, Ларионова), острота сюжета (Булычев), эмоциональность (Шах), — позволяет в рамках любой эстетики создавать достойные произведения.

Но обычно получается «королевство кривых зеркал» — мир, изображенный таким, каким хочет его увидеть автор, и каким он не был никогда и не будет.

Философия (религия)

Специфической «молодогвардейской» философии не существует. Есть всеобъемлющая искусственная система взглядов, созданная вне «МГ», но воспринятая и пропагандируемая ею.

Система, подчинившая себе культуру, образование и науку. «Советский марксизм» — так ее следует называть.

Термином «марксизм-ленинизм» именуется по меньшей мере четыре различных течения; словосочетание «диалектический материализм» обозначает вообще все что угодно — любой набор сомнительных правил, начинающийся с заклинания о первичности материи. В результате возникающей путаницы, точнее говоря — подмены, понятий учение не только начисто дискредитировано, но и рассыпано на обломки, допускающие произвольное манипулирование ими.

«Советский марксизм» — это оборотень, пришедший на землю в эпоху черных лет, порождение тьмы и орудие ее. Знамя самой черной реакции, для которой и Пиночет мягок, и Столыпин либерален. Он давно нуждается в исследовании со стороны марксизма подлинного — выстраданной человечеством системы взглядов, которая создавалась тысячелетиями и нашла свое воплощение в классических работах Энгельса и Маркса, в исследованиях Богданова, в фантастике Ефремова.

Творчество «МГ» представляет собой достойный материал для такого анализа.

Отметим прежде всего, что в книгах редакции В. Щербакова начисто отсутствует движение, то есть сама диалектика. (Исключение составляют заимствования у Ефремова.) Этого следовало ожидать: именно диалектическое содержание философии, постулирующей отрицание всего «раз навсегда установленного, безусловного, святого», представляло опасность для административной системы и должно было быть выхолощено, прежде чем мышление приобрело достаточно верноподданический характер.

Уничтожение диалектики скрыто назойливым употреблением ее терминологии. Низкий культурный уровень населения облегчает задачу: с конца двадцатых годов слово это воспринимается массами, как оправдание всему. Например, тезису об усилении классовой борьбы при социализме. Или борьбе с социал-демократами — злейшими врагами рабочего класса. А также доносам, предательству, провокации.

Диады, образованные парами противоположностей, порождающих саморазвитие — базовые элементы диалектического мышления — давно уже заменены механическим соединением внешне противоречивых терминов. Возникли и продолжают жить такие логические монстры, как демократический централизм[5].

Того же происхождения социалистический реализм, изобретение, имеющее прямое отношение к кризису советской культуры.

Соцреализм равным образом отрицает уход от действительности в мир мечты, грез, воображения (символизм, авангардизм, фантастика) и точное, некастрированное изображение жизни со всеми ее язвами, с кровоточащими подробностями (натурализм, существует еще термин «густопсовый реализм» — оба используются как ругательство). Единственным выходом оказывается «сделать красиво», нарисовать такую художественную реальность, которую хотят видеть заказавшие музыку, — часто, но не обязательно, управители, а иногда и действительные представители народа, взращенного на псевдокультуре.

«Школа Ефремова» имеет лишь формальное отношение к фантастике; в действительности ее адепты работают в жанре соцреализма, что подразумевает безусловный отказ от диалектики.

Однако недиалектического материализма не существует — и не только потому, что движение представляет собой атрибутивный признак материи. Более важно, что противоречие — есть неотъемлемый элемент познания, а учение Маркса — это прежде всего методология познания мира.

Но тогда философию, в рамках которой функционирует и «МГ», необходимо отнести к идеализму. Причем, субъективному: напомню, эстетика «школы Ефремова» требует изображать мир, каким его угодно видеть.

Из анекдота: «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».

Конечно, «советский марксизм» не имеет ничего общего с теми философскими школами, которые привычно обзываются субъективно идеалистическими. Позитивизм, лингвистический анализ, иные формы сциентизма, экзистенциализм… старинный принцип «держи вора» долго скрывал лик оборотня.

«Догматический агностицизм». Наши политические и хозяйственные авантюры оправдывались этой доктриной, на ней основана наша культура, в частности и в особенности — «молодогвардейская».

В. Щербаков подчеркнул на Киевской встрече: «Наука обанкротилась. Наука ничего не может. Фантастика тоже ничего не может. Нужно сверхзначение, его дают книги серии БСФ».

Их так и тянет в прошлое. И нет для «МГ», для любого догматика-агностика большей радости, чем перечеркнуть модерн идеалами старины, противопоставить научному позитивистскому познанию вековую народную мудрость. (Этрусское искусство в «Чаше бурь», Никитин; а как экстремум — «Где начало галереи знаний», «научная» статья В. Когарьянца в сборнике «Остров пурпурной ящерицы». Есть и другие примеры.)

Догматы вкупе с лозунгами нетрудно найти у Попова и Корчагина, у Тупицына, у Ю. Медведева, наконец, у А. Казанцева — «МГ» никогда не отказывалась репетовать воодушевляющие призывы.

Этика

Моральные принципы, которыми руководствуются представители «школы Ефремова» в реальной жизни, не должны нас интересовать. Начав в шестидесятые годы с компромиссов, через мелкие подлости семидесятых, через соучастие в преступлениях «оруэлловских» лет, эти люди докатились до литературных доносов, распространяемых массовым тиражом, и заведомо бесчестного использования чужого имени, не растеряв, однако, своей страсти к подкупу и обману, к анонимным внутренним рецензиям, лживым критическим обзорам и недобросовестным библиографическим указателям[6].

Важна система принципов, пропагандируемая псевдокультурой. Их, эти принципы, называют коммунистическими не только «молодогвардейцы» или доморощенные «ветераны войны и труда», полюбившие на склоне лет заполнять газетные полосы жалобами на молодежь и современную публицистику. «МГ» выполняла социальный заказ, создав такой образ светлого будущего, что мыслящие люди всего мира боятся до него дожить.

«Молодогвардейский коммунизм» основывается на безусловном (и добросовестном!) подчинении человека обществу. Причем приоритеты возрастают иерархически: семья важнее личности, друзья важнее семьи, дело важнее друзей.

Интересно, что герой такой фантастики может навсегда и с легкостью бросить возлюбленную, если вдруг понадобится отправиться в космос, под землю или в иное время («Темпоград» Г. Гуревича), но он не посмеет изменить ей с другой женщиной. Здесь «МГ» твердо стоит на страже общественной нравственности и морального облика строителя коммунизма.

А превыше всего страна, государство. Общемировые ценности игнорируются, если только Советский Союз не расширен автором до планетарных или галактических масштабов.

Столкновения между СССР и капиталистическим миром решаются в пользу СССР, противоречия между интересами нашей страны и человечества не рассматриваются.

Народ отождествляется со страной, а страна — с руководством. А поскольку у нас тем выше пост, чем человек старше и консервативнее, этика «МГ» обращена в прошлое, прославляя традиции отцов и дедов и славный наш ветеранский корпус. Симпатии авторов всегда на стороне старшего поколения.

Следствием тезиса о примате государства, гитлеровского по происхождению, является отсутствие личной свободы в светлом псевдофантастическом будущем. Чеканная энгельсовская формулировка вылилась у нас в блестящий образец военной диалектики: «свобода это демократия, демократия это порядок, порядок это власть, а власть это диктатура»… ничего подобного, разумеется, в книгах «МГ» не найдешь, там все гораздо тоньше: полная добровольность и осознание — «мол, надо, Федя». Но при необходимости — если человек плохо осознает или вообще осознает что-то не то, — можно использовать, к примеру, внушение во время сна — конечно же, с самыми добрыми намерениями. Только не надо оповещать пациента, потому как он может расстроиться, а общество такое гуманное… (Е. Хрунов, Л. Хачатурьянц. «На астероиде».)

В самом же крайнем случае придется немножечко обмануть. Скажем, посадить людей в тренажер вместо звездолета и пусть себе забавляются, а мы поучимся.

Однако тут и «молодогвардейская» критика почувствовала, что автор перешел все границы. Нельзя же, право: такое — и открытым текстом. Пришлось оправдываться: «Сложное ощущение остается после прочтения этой повести. С одной стороны — явная негуманность опыта, с другой — его очевидная необходимость». Очевидная… как знать, не подтвердятся ли при гласности слухи, что первые советские ядерные бомбы испытывались не то на заключенных, не то на военнослужащих.

«Первый шаг» неизбежен в обществе, этические принципы которого допускают манипулирование информацией, неважно — реальной или фантастической. Впрочем, деятелей «МГ» сие не пугает.

Их мораль позволяет решать за других, творя добро (добро?) над головой. Позволяет вершить судьбы рас и народов. Помните: «карают то, что им представляется злом?» Вот вам идеологическое оправдание Венгрии, Чехословакии, Афганистана. «Суверенитет личности» поныне остается для них пустым звуком, если не буржуазной пропагандой; как и принципы невмешательства, как и большинство общечеловеческих ценностей.

Этическая позиция «МГ» может быть сформулирована в одной фразе, в императивной формуле, очень простой, потому и обходящейся дорого.

Она была провозглашена на Съезде народных депутатов и вызвала бурные аплодисменты. Чему удивляться: люди, воспитанные на книгах «МГ», соответствующих кинофильмах и газетных статьях никогда не разглядят смысла, заключенного в бессмыслице, которую, впрочем, они тоже не увидят.

Между тем, первое слово в знаменитом лозунге Червонописского начисто отрицает третье, а второе, долженствующее служить логической связкой, лишь иллюстрирует тезис Ф. Дюрренматта: «когда государство начинает убивать людей…»

Они войдут в историю литературы тоже, эти слова первого секретаря Черкасского обкома ЛКСМ Украины.

«Держава, Родина, Коммунизм».

Держава!

Родина.

Коммунизм?

ЧАСТЬ II

Социология в контексте псевдокультуры

Куда ни кинь — везде клин…

Стиральный порошок закупаем у Турции, сыр и масло — в Финляндии, детское питание — в Югославии, колготки и туфли, кажется, по всему миру. Котируется лишь импорт. «Советское — значит отличное».

Недостает импортной фантастики. Валюты жалко, вот и подбираем крохи с чужого стола, множа и множа переводы разноязычных шедевров, изданных до 1973 года.

Остальное печатается контрабандой. Фэнами, большей частью слабо разбирающимися в лингвистических особенностях оригиналов: получается что-то вроде японского магнитофона с отечественным лентопротяжным механизмом — скрипит, заедает, жует ленту, но, местами, работает.

Переводы эти продаются на черном рынке, как, впрочем, и вся остальная фантастика — советская и зарубежная.

Когда не хватает жилья, воды, воздуха и продуктов, смешно жаловаться на то, что и фантастики в магазинах не купить. Но, с другой стороны, организовать выпуск книг проще, чем обеспечить страну мясом: и особых капиталовложений не требуется, и прибыль огромная, и лаг времени стремится к нулю — золотое дно, которое не торопятся разрабатывать.

Глава 1

Начнем с того, что попытаемся разобраться в назначении искусства, понять его роль в судьбе цивилизации.

Разум зародился как ответ эволюции на непрестанную изменчивость мира. Своего рода обобщенный приспособительный механизм неспецифического действия, он позволял поддерживать гомеостаз в заведомо нестабильной среде. Можно спорить, было ли появление мыслящих существ неизбежным, во всяком случае — оно представляется вероятным.

Общепринятого определения разума нет. Его зачатки можно наблюдать у всех высших животных. Особенностью вида «homo sapiens» является, по-видимому, универсальность мышления: богатство и глубина связей между различными каналами обработки информации, включенность этих каналов в микрокосм единой развивающейся системы.

Разум — прежде всего инструмент ориентирования в изначально враждебном для любого живого существа огромном мире.

Можно выделить три уровня такой ориентации. В самой глубине психики лежат древнейшие инстинкты: первичные, регулирующие функционирование организма, и вторичные, обеспечивающие сохранение вида и индивидуума. Здесь, в вечном мраке давно ушедших эпох, звучит язык, исчерпывающийся двумя понятиями. «Больно — приятно» — этими словами первый уровень описывает голод и жажду, страх, любовь к жизни, красоту и уродство, наслаждение, страдание, смерть.

Поведенческие реакции, порождаемые подсознанием, двоичны.

Выше располагается обыденное мышление, которое основано на так называемом житейском опыте, обобщенном при помощи примитивного логического анализа. Характерная формула: после этого — значит, вследствие этого.

(Издали закон о кооперации — исчезло мыло. Вывод: кооператоры его съели.)

Поведение, обусловленное обыденным мышлением, по сути своей рефлекторно и не отличается от поведения высших животных.

Исконно человеческим является третий уровень ориентации: подчинение мира через познание его.

«Воевать против закона природы — глупо. А капитулировать перед законом природы — стыдно. В конечном счете — тоже глупо. Законы природы надо изучить, а изучив, использовать. Вот единственно возможный подход», — говорит Вечеровский в повести Стругацких «За миллиард лет до конца света».

Существует два пути изучения мира. Противоположные, они образуют диалектическое единство, и новое знание рождается лишь при взаимодействии их.

Для научного метода познания характерна объективность, то есть независимость от исследователя. Вненаучный метод, напротив, исключительно субъективен: классический треугольник «Маша любит Петю, Петя любит Иру» может быть решен в литературе неисчислимым количеством способов, которые все в определенном смысле правильны.

Информацию о неживой природе мы предпочитаем научную. Внутренний мир человека исследуют преимущественно искусство и религия. Общественные отношения изучаются обоими методами.

Для всех путей познания характерно моделирование: теория, картина, книга имеют дело не с миром, а с его подобием, созданным воображением творца, но подчиняющимся логике реальности. Модели могут напоминать фотографию, представляя собой уменьшенную и упрощенную копию явления. Более плодотворным, однако, будет подход, в рамках которого связь с внешним миром осуществляется только через исследуемую проблему.

Литературу, оперирующую абстрактными моделями действительности, принято называть фантастикой.

Произведение искусства рождается в яростной борьбе реального мира с представлением художника о нем, о том, каким он должен быть или стать, и чем сильнее несоответствие, тем больше надежды на успех, но тем страшнее то, что зовется муками творчества, когда ненависть и любовь не выплеснуть на бумагу, не растеряв истинного смысла, а действительность кажется лишенной света и жизни.

Противоречия лежат в основе творчества. Вечный конфликт цивилизации и мертвой материи (энтропии и информации). Антагонизм сознания и глубинных пластов психики, вскрытый Фрейдом. Столкновение интересов человека и общества.

Мы обращаемся к весьма деликатной проблеме взаимоотношения Искусства и Власти, художника и системы управления.

Основная цель любого господства есть его сохранение. Для этого правящая группа должна подчинить общество своим интересам. Три метода позволяют добиться такого результата.

Прямое насилие, характерное для рабовладения и феодализма, и для военных держав на любой ступени исторического развития.

Экономическая эксплуатация — присвоение чужого труда за счет права собственности или игр обмена. Соответствующая социальная система (капитализм) весьма эффективна, но недостаточно устойчива.

Наконец, третий путь. Насилие информационное: убедить народ в том, что его чаяния совпадают с желаниями руководства, подменив в сознании людей реальный мир и реальные общественные отношения выдуманными, идеальными. В рамках такой системы индивидууму внушается, что он счастлив и свободен; до определенной степени это, обычно, удается, чем и достигается социальная стабильность.

Издревле пропаганда освящала любое угнетение, а в наши дни, когда информационное неравенство людей стало определять их экономические и социальные отношения, «третий путь» господствует безраздельно. Общество настолько опутано последовательным, продуманным, многоуровневым обманом, что едва ли сами сотрудники «Министерства Правды» понимают, какова же ситуация в действительности, насколько искажены хотя бы их собственные представления о происходящем.

«Правду… я сам себе не говорил правду уже столько лет, что забыл, какая она…» (Е. Шварц).

Общество уподобляется человеку, сознание которого спит. Его деятельность, выглядящая в иллюзорном мире мудрой и гуманной, на самом деле рефлекторна и направлена на насыщение аппетитов руководящей прослойки.

(В качестве примера: лет пять назад учительница географии в школе, где мне довелось проводить эрудитбой, решительно и искренне выступила против зачисления Афганистана в «горячие точки планеты».)

Основная функция искусства — познание реальности — совпадает в информационно управляемом обществе с функцией страшного сна. Разбудить, во что бы то ни стало разбудить! При этом не имеет значения, верит ли сам художник официальной доктрине: любой творец, даже если его сознание вполне лояльно, опасен для системы управления.

«Существуют люди, которые автоматически, независимо от своих желаний, трансформируют любое задание. (…) Вы прочтете эту речь и прежде всего обнаружите, что она безобразна. Стилистически безобразна, я имею в виду. Вы начинаете исправлять стиль, принимаетесь искать более точные выражения, заработает фантазия, замутит от затхлых слов, захочется сделать слова живыми, заменить казенное вранье животрепещущими фактами, и вы сами не заметите, как начнете писать правду», — говорит Зурзмансор Виктору Баневу.

Итак, искусство выполняет в классовом обществе дестабилизирующую функцию. Соответственно, чем значительнее отличия реальности от созданного пропагандой идеального образа, тем хуже взаимоотношения культуры (триада: образование, искусство, наука) и власти, тем жестче система контроля над творчеством. Надлежит понять, что единственной и вполне осознаваемой целью этого контроля является деградация культуры, уничтожение «магического зеркала» самопознания общества.

Разумеется, верно и обратное: степень деградации культуры однозначно определяет глубину пропасти между подлинными и декларируемыми целями правящего класса.

Глава 2

Среди «моделей мира» наибольший интерес представляют динамические. Рождение и уничтожение, появление новых объектов бытия — знаменитая Пригожинская дорога «от существующего к возникающему».

Динамические модели по своей природе абстрактны — мы знаем в лучшем случае основные тенденции, но никак не точные законы, управляющие движением мира.

Конструирование вымышленной Вселенной подчинено своим правилам. Она должна быть жизнеспособной и, значит, опираться на реальность: иными словами, фантаст не выдумывает будущее, но ищет его следы в настоящем. Именно следы — не тенденции, что характерно для футурологии, склонной к ошибочным и бессодержательным экстраполяциям, не ростки нового, которые высматривает прогностика, руководствуясь своими весьма произвольными представлениями — намек, эмоциональный фон, взгляд… сегодняшнее содержит в себе не только прошедшее, но и предстоящее: оно почти невидимо для ученого наших дней, но иногда приоткрывается художнику.

Откровение непереводимо на семантический уровень и позволяет увидеть лишь первооснову, схему. Дальше начинается работа аналитика, итогом которой будет фундамент придуманной вселенной, логические связи ее элементов, законы, которым она подчиняется.

Создается мир будущего. Пока мертвый. Чтобы оживить его, необходимо абстрактное «грядущее» сделать реальнее, чем «сегодня», окружающее читателя — лишь тогда он поверит. То есть, фантасту необходим талант реалиста.

Естественно: связка «настоящее — будущее» есть отражение связки «прошлое — настоящее», подвластной реалистическому искусству: литературное осмысление мира возможно лишь при взаимодействии абстрактного и конкретного — классики и фантастики.

Фантастика и реализм образуют два мира, лежащие по ту и по эту сторону зеркала познания. Уничтожить один их этих миров — значит, разбить зеркало. Тогда и второй сразу исчезнет.

В обществе стабильном, заканчивающем какой-то этап своего развития, обычно преобладает стремление к осмыслению достигнутого и господствует классическая литература. Для общества же, находящегося на переломе истории, особое значение приобретает познание сладких и страшных искушений грядущего; тяготение к созерцанию мира сменяется попытками изменить его. Возрастает интерес к фантастике.

Реализм классики кажется скучным и устаревшим. Он и будет таковым, пока маятник не качнется в обратную сторону. А тогда, в свою очередь, фантастика станет восприниматься как наивное и неглубокое развлекательное чтение.

Данные идеальные суждения имели бы место, если бы будущее не затрагивало самым непосредственным образом сильных мира сего. Ведь оно отрицает настоящее, где они есть.

Суммируем.

Первое. Структура общества может быть однозначно восстановлена по господствующей культуре; степень деградации ее пропорциональна глубине информационного неравенства.

Второе. Фантастика, как одно из направлений художественного познание мира, изучает проявления будущего в настоящем. Значение фантастики наиболее велико в критические моменты жизни общества.

Третье. Отношение социума и каждого отдельного человека к будущему совпадает с отношением к фантастике.

Летопись поражения

1917 год: «Кто — еще до сражения — не побеждает расчетом, у того шансов мало. (…) У кого шансов мало — не побеждает, особенно же тот, у кого шансов нет вообще».

Расчет существовал.

Классический марксизм XIX столетия был позитивистской научной теорией, вполне академической. Исходя из материальности, объективности сущего, он опирался на законы диалектики, позволяющие увидеть мир в движении. Социальные явления воспринимались в рамках учения как следствие определенных закономерностей, поддающихся анализу и, что важно, допускающих сознательное управление ими. Философия эта завораживала: враги отдавали ей должное, признавая привлекательность и неопровержимость ее построений. Не случайно она, преданная и многократно осмеянная, все время возрождается к жизни и под разными названиями господствует в современной фантастике.

Принципам марксизма не противоречил целый класс моделей общественного развития. Схема, принятая в классической теории, отвечала всем требованиям, предъявляемым к научной работе. Она была простой (в смысле Оккама), конкретной, проверяемой и обладала предсказательной силой. Дальнейшие события показали, что схема была правильной — в том смысле, в котором правильна, скажем, классическая электродинамика, — но, естественно, и ограниченной, поскольку, как и любая теория, она описывала некое подобие мира. Модель, предложенная Марксом, заслуживала вдумчивой и неспешной проработки, но отнюдь не превращения в политическую доктрину.

Теория, призванная подчинить политику науке, подчинилась политике — что согласуется с законами диалектики.

Марксизм стал оружием в борьбе за власть. Были созданы партии.

Среди них РСДРП — «партия нового типа», сплоченная, дисциплинированная, организованная.

Большевики не искали союзников, вступая в соглашения лишь по мере необходимости и нарушая их, если того требовала логика революционной борьбы. Они не были терпимы к свободомыслию в своей среде, непрерывно очищаясь от тех, кто, понимая неисчерпаемость марксизма, отказывался подчиняться большинству.

А самое главное: они не были властолюбцами и злодеями, сектантами и террористами. Ими владела мечта.

Власть казалась необходимым условием ее осуществления.

«Кольцо знает путь к моему сердцу, знает, что меня мучает жалость ко всем слабым и беззащитным, а с его помощью — о, как бы надежно я их защитил, чтобы превратить потом в своих рабов. Не навязывай мне его! Я не сумею стать просто хранителем, слишком оно мне нужно».

«Коренной вопрос революции — вопрос о власти».

В стране, несколькими месяцами спустя расколотой жесточайшей гражданской войной, октябрьский переворот не встретил серьезного сопротивления. Это означает, что лозунги большевиков допускали многозначное толкование, то есть, воспринимаясь по-разному, они устраивали почти всех.

И прежде всего: сложнейшие понятия типа диктатуры пролетариата, обобществления средств производства, социализма, коммунизма понимались образованной верхушкой партии иначе, чем деклассированными войной и революцией элементами, которые составляли ее социальную опору.

Ленин осознал это вскоре после начала гражданской войны, когда выяснилось — для него неожиданно, — что царскую бюрократию заменила партийная, едва ли не худшая, а страна захлебывается в насилии.

Отдать власть партия не пожелала.

Поделиться ею — тоже.

«…у Кольца Всевластия может быть только один хозяин, поэтому не надо говорить „мы“.»

Меня смешат время от времени вспыхивающие споры об альтернативе сталинизму. Иерархически организованная партия внеэкономическими методами управляла страной; эгалитаризм стал базой общественного сознания, проклятие Кольца породило нетолерантность, которую выдавали за партийную дисциплину… Пресловутый НЭП не имел корней ни в низовых звеньях ВКП(б), ни в народе, ни в среде интеллигенции и держался только авторитетом Ленина. (Простейшее доказательство: в русскоязычной литературе тех лет отсутствует положительный образ нэпмана.) А разве сейчас — после семидесяти тяжелых лет — идея новой экспроприации не найдет поддержки? Лозунг «Долой спекуляцию под видом кооперации» не выражает мнения большинства? Экстраординарные меры против преступности — для начала — не встретят всенародного одобрения?

Так мог ли он не случиться — Генеральный секретарь, коммунист Иосиф Сталин?

Впрочем, не так все просто.

Существует нелинейный эффект, не учитываемый классическим марксизмом и ярко проявляющийся в переломные моменты исторического развития — обратное влияние надстройки на базис, общественного сознания на бытие. Молодые люди, которые в середине двадцатых пришли на рабфаки и в университеты, были бесконечно и бескорыстно преданы делу революции. Они мечтали построить социализм, они учились и волей-неволей стали кое-что понимать. Партийные лозунги звучали для них так же, как для Ленина.

Эта социальная группа не преуспела в теории, но успела создать в стране «революционную фантастику». В условиях недостаточной разработанности модели социализма, фантасты двадцатых стали разведчиками, призванными предупредить общество о грозящих ему опасностях.

Попытка оказалась безуспешной. Ограничившись изображением коммунистического подобия христианского рая, увлекшись экскурсиями в беспроблемное «завтра», фантастика не сумела постичь содержание эпохи — триггерную реакцию перерождения, охватившую «революционную и преобразующую силу общества», процесс формирования в стране государственно-монополистического капитализма.

Экономические преобразования, осуществляемые организованной иерархически силой — партией большевиков, — привели к выделению административно-управленческого аппарата в особый класс, со временем сосредоточивший в своих руках всю полноту власти: информацию, орудия подавления, средства производства.

Подчинив себе прочие общественные структуры, в том числе профсоюзы, этот класс получил возможность присваивать прибавочный продукт, быстро доведя норму эксплуатации до не снившихся Марксу величин.

Третий путь подчинения социума. Построенный капитализм назван социализмом, слова-перевертыши наводнили страну.

1943 год. Распущен Коминтерн.

1949 год: «…выйдя из кино, отложив газету, выключив радио, человек видел вокруг себя совсем не то, что ему только что показали или рассказали, но это здесь, в данном месте, а там, где снимали кино, наверное, все было по-другому. (…) Потаенное ощущение реальности было, но оно не могло стать общественной силой…»[7] Надвигалась техническая отсталость, перестало действовать внушение, поскольку идеалы забылись, кратковременная эйфория победы прошла, а от долгого страха устали.

Сложились именно те условия, когда все искусство стало опасным для режима. Главной угрозой оказалась фантастика, которая могла вскрыть противоречие между подлинным и сталинским коммунизмом.

Ее требовалось превратить в псевдоискусство.

Тогда-то расцвела любовно взращиваемая с начала тридцатых годов фантастика ближнего прицела. Шпанов, Адамов, Немцов, Трублаини. Александр Казанцев.

Чтобы спрятать мертвый лист, посадили мертвый лес.

Александр Казанцев.

Да, признанный лидер «МГ» именно тогда вошел в литературу. Эпоха требовала маленьких Сталиных.

Я никогда не видел этого человека. Для меня он — просто безликое воплощение мелкой мерзости черных лет.

«Всех учили, но почему же ты оказался первым учеником, скотина?»

Глава 3

Подведем итоги. Революция 1917 года ознаменовалась появлением привилегированной социальной группы, благополучию которой угрожают не те или иные «подрывные», «политически незрелые», «антисоветские» произведения, но все подлинное искусство в целом, не потеря органами массовой информации чувства меры, патриотической сдержанности или революционного самосознания, но независимая пресса как таковая. Эта группа владеет на правах распределенной (коллективной) собственности средствами производства, то есть имеет возможность присваивать прибавочный продукт, эксплуатируя чужой труд. Сложилось классовое эксплуататорское государство, относящееся — по Энгельсу и Ленину — к ГМК-формации.

К началу пятидесятых годов крестьянство, как особая социальная группа со своими специфическими интересами, было уничтожено. Буржуазия, возрождение которой стало неизбежностью в условиях жесточайшего товарного голода, могла действовать только в экономическом подполье. Возникла мафия, тогда она откупалась от государства, позднее срослась с ним.

Система пропаганды подчинила пролетариат — не без помощи социальных транквилизаторов, таких как водка, антисемитизм, а в наше время — Кашпировский. Интеллигенция, обозванная «прослойкой», глубоко разобщенная, запуганная, в массе своей потерявшая всякое самосознание, влачила жалкое существование: обслуживала господ да лелеяла собственное угнетение.

Деградация. По любой книге или песне, фильму или зданию однозначно восстанавливается позднесталинская эпоха.

Противоречия накапливались. Теряла управление экономика. Приближался голод. В связи со смертью генерального секретаря «наверху» разгорелась жесточайшая борьба за власть — правящий класс раскололся на отдельные группы.

Единственной надеждой руководящего слоя стала политика возврата, разумеется — на словах, к идеалам подлинного коммунизма.

Нужные слова были найдены.

Не будем предаваться иллюзиям: освобождение узников лагерей без гласной реабилитации, без открытого судебного процесса над виновниками репрессий и их идеологическими вдохновителями — сугубо прагматический шаг, рассчитанный на получение кредита Доверия со стороны левой интеллигенции и образованной части рабочего класса.

О свободе речи не шло. Ее и не требовали; глотка воздуха хватило, чтобы вспыхнул факел, зажженный в двадцатые.

1957 год. «Туманность Андромеды». Книга вышла в свет, была прочитана и принята миллионами. Обратное влияние надстройки на базис: «слово… если оно доходит, это все» (Луньюй). Появилось «Возвращение», затем «Стажеры», «Хищные вещи века», «Понедельник…». Книги, сформировавшие в общественном сознании «стандартную модель коммунизма». Сейчас, по прошествии тридцати лет, я называю эту модель «наивной» и всячески критикую, но не будь ее — не было бы нас. Двух поколений, воспитанных на фантастике.

Открылась «дорога в сто парсеков».

Вторую дорогу тоже высветили — ту, что закручивает спираль в кольцо. Появляется «Час Быка». Стругацкие создают «Обитаемый остров» и «Улитку…»

1979 год. Поздно.

«Гадкие лебеди» с их важнейшей неклассической схемой преодоления инферно не успели появиться в печати.

Сражение, проигранное еще до начала. Реалии власти оставались в руках аппарата. Коммунары-интеллигенты «не знали, где сердце спрута.

И есть ли у спрута сердце».

Удар был нанесен симметрично: разгрому «Нового мира» соответствовал разгром «Молодой гвардии», где Беллу Клюеву сменил сначала Ю. Медведев, потом В. Щербаков. Псевдоискусство вернулось к своим привилегиям и прерогативам.

Ломали даже то, что невозможно сломать. Запретили «Час Быка», давно разошедшийся по стране. Запретили песни Высоцкого.

В восьмидесятые годы контрнаступление реакции переросло в общее наступление. Сложилась интеллектуальная атмосфера, сравнимая с обстановкой тридцатых или пятидесятых годов. Только общество больше не желало ничему верить, и «те, кто велят» стали эксплуатировать безверие.

Каждый решал по-своему. Убитые. Умершие от ран. Пленные. Интернированные.

Примкнувшие к победителям.

Когда теперь говорят: «время было такое», я вспоминаю переводчиков Оруэлла и Толкиена. Писателей, работающих в стол, в то время, как семьи их голодали. Вспоминаю распечатки Солженицына и Стругацких, того же Оруэлла, за которые ребята-программисты могли получить до пяти лет; везло не всем.

Марна: 1984 год

30 мая: «…четкость идейных позиций, вот что должно служить основой для плодотворной работы КЛФ.

Ясности этой у „Гелиоса“ нет. Знаете, как там определяют цель своего клуба? „Способствовать социальному прогрессу через формирование в сознании людей с помощью научной фантастики заинтересованности в активном решении социальных проблем“. Политическая наивность видна, как говорится, невооруженным глазом. Все мы хорошо знаем, что действительно способствует социальному прогрессу и что формирует наше общественное сознание — марксистско-ленинское мировоззрение. Во имя чего должны светить клубы типа „Гелиос“ — вот в чем проблема. Если его „лучи“ согревают небольшую группу тех, кто, увлекаясь фантастикой, решил просто развлечься, разогнать скуку, не стоит игра свеч. Еще хуже, когда молодежный клуб тщится создать видимость какой-то „корпорации умов“, довольно сомнительно влиять на формирование общественного мнения, вырабатывать свою „стратегию“ воспитания некого фэн-человека. Думается, у комсомольской организации должен быть четкий взгляд на эту проблему»[8].

Хорошо помню те дни. Было жаркое лето, я читал «Покушение» Криспа и чувствовал, что начинаю завидовать Штауфенбергу. Там есть хороший заголовок: «Люди, пожелавшие выбрать свою судьбу».

Несколькими месяцами раньше вышел закон о контроле над молодежным досугом[9]. Повсеместно уничтожались рок-клубы и театры-студии; и снова громили авангардную живопись; и все, что еще оставалось живого в советской культуре, обрекалось на исчезновение.

14 июля. Отклики.

«На сегодняшний день в стране действует около сотни КЛФ. Но они разрознены, зачастую ютятся в неприспособленных помещениях». КЛФ «Паралакс» (Черкассы).

«Чтобы оказать организационно-методическую поддержку КЛФ, нужно хорошо знать фантастику, а главное — стоять на четких идейных позициях». Д. Войцик (Омск).

«Были очень удивлены, прочитав материал „Меняю фантастику на детектив“. Мы обращаемся с просьбой получше разобраться в ситуации, ибо речь идет о чести не только КЛФ „Гелиос“, но всех любителей фантастики страны». КЛФ «Притяжение», «Лунная радуга», «Прометей» (Башкирская ССР), аналогичное письмо поступило из Астраханского «Лабиринта».

«Почему же в иных клубах появляются сомнительные нравы? Конечно, сама книга здесь не при чем. Нужно, чтобы руки, прикасающиеся к ней, были чистыми. Чтобы далекие от литературы люди не пытались под видом любви к искусству протаскивать чуждые нам взгляды». Н. Рыжикова (Брянск).

Редакционный комментарий, к сожалению, не подписанный: «…странно выглядит молчание Астраханского горкома ВЛКСМ и комсомольских комитетов Башкирии»[10].

Не берусь судить, обдуманно или инстинктивно, но к осени большинство КЛФ сумело выйти из-под удара, сохранив свои силы и даже упрочив их.

Это важно: впервые в «нашей империи» неформальное объединение, попавшее под огонь официальной критики и тем обреченное, сумело выжить. Более того, под уцелевшими знаменами любителей фантастики стали собираться и те, кто пережил разгром КСП и театров-студий.

Глава 4

Бюрократы и деятели псевдокультуры показали, что не уступают нам в понимании стратегии. Признаем, что огромные успехи перестройки иллюзорны: «Саурон сломлен, но ушел живым; Кольца он лишился, но оно сохранилось; Черный замок в Мордоре сравняли с землей, но его фундамент остался цел, и пока Кольцо Всевластия не уничтожено, пока не выкорчеваны корни зла, полная победа над Врагом невозможна».

О полной победе речь пока не идет, на повестке дня стоит вопрос, как избежать тотального поражения. Пора уяснить цели войны, иначе до самого конца мы будем лишь отбивать удары, балансируя между лагерем и эмиграцией.

Интеллигенция не может взять власть. Сделав это, она неминуемо переродится в госаппарат.

Интеллигенция не может, однако, и оставить власть в руках партийно-административной системы, которая неизбежно погубит страну; возможно, и не только ее.

Противоречие решается в рамках политики двоевластия. Информационная, политическая и экономическая власти разделяются. Руководство страной и все связанные с этим привилегии остаются за ГМК-структурой. Представители левой интеллигенции контролируют деятельность правительства, не допуская искажения или блокирования информации, последовательно разрушая анфилады иллюзорного мира, в котором продолжает жить общественное сознание.

Аппарат должен быть безусловно отстранен от руководства наукой и искусством (что само по себе абсурдно, не правда ли?), тем более — от какого бы то ни было воздействия на образование. Отделять школу от государства даже не обязательно, эта мера запоздала: школы как таковой в СССР не существует, образование уже сейчас, дают в основном «параллельные структуры» — клубы, кружки, факультативы. Книги.

Две социально-политические структуры переплетаются в стране, пытаются уничтожить друг друга. Война захватывает все стороны жизни, и каждый из нас действием или бездействием своим, желая того или не желая, объективно усиливает одну из структур, толкает общество в сторону коммунизма или пролетарского госкапитализма. Кстати, нестабильность, порожденная перестройкой, означает, что индивидуальное воздействие не обязательно является малым.

Один мир правил нами семьдесят лет и создал псевдоэкономику, псевдополитику, псевдокультуру и псевдожизнь. О другом мы смеем мечтать.

1989 год: «Декларация неполитиков»

Человек остается человеком, пока своей сознательной деятельностью он противостоит энтропийным процессам в природе и обществе. Потому свобода творчества, неотделимая от свободы самой жизни, в такой же степени право, как и обязанность гражданина. Потому обеспечение этой свободы — материальное и духовное — есть первейший долг всех существующих социальных институтов.

Повсеместное создание в первой половине XX столетия государственно-монополистических структур управления привело к обесцениванию жизни и личного достоинства человека, послужило источником гонки вооружений, поставило цивилизацию на грань экологической и интеллектуально-нравственной катастрофы.

Современное тоталитарное государство характеризуется групповой собственностью на средства производства, монополизацией информации в руках узкого руководящего слоя, стремлением к идеологической и производственной автаркии, сочетанием экономических и внеэкономических форм эксплуатации населения, умело прикрытой «научно разработанными методами пропаганды, внушения, создания пустых иллюзий».

Единственной обязанностью мыслящего человека перед таким государством является создание условий для его самоуничтожения.

После кровавых и бесплодных «пролетарских революций» пришло понимание, что переход к коммунистическим общественным отношениям может быть осуществлен только эволюционным путем.

Поскольку речь идет о создании мира, построенного по законам разума и цивилизации, призванной служить личности, ведущей силой социальных процессов XXI века должна стать либеральная интеллигенция.

Фундаментом, экономической основой этих процессов является завершающийся в развитых странах переворот в средствах производства, так называемая «компьютерная революция»: переход от ручного к машинному способу переработки информации.

Широкое распространение электронно-вычислительной техники само по себе подрывает информационную монополию государства, повышая роль людей квалифицированных и компетентных. Однако социально-экономические условия, сложившиеся в ряде регионов, и в частности — в СССР, вынуждают интеллигенцию стремиться также и к юридическим гарантиям свободы информации.

Мы считаем исторически доказанным, что человек имеет право на получение любых сведений за исключением составляющих военную, государственную, коммерческую или личную тайну, причем листинг «закрытых вопросов» с указанием мотивов и сроков засекречивания должен быть опубликован.

Мы также считаем исторически доказанным, что человек имеет право на публикацию любых продуктов своего творчества, будь то книга, картина, научная разработка или музыкальное произведение.

В том числе — и работ шовинистического и порнографического содержания, в том числе — и пропагандирующих насилие. Какие бы то ни было ограничения недопустимы, поскольку поставленные границы, неконкретные и гибкие, будут контролироваться аппаратом классового эксплуататорского государства и могут быть произвольно сужены.

Столь же необходим закон о свободе гражданства и свободе передвижения, гарантированный Организацией Объединенных Наций, равно как и международные соглашения о свободе совести, слова, собраний.

Правовые нормы, предложенные в данной декларации, подразумевают многоукладность экономики и демократическую форму правления. Они не могут существовать в рамках тоталитарной информационно-экономической системы и, следовательно, будут приняты в борьбе, результатом которой явится саморазрушение ГМК-государства и переход общества от иерархических к сетевым управленческим структурам.

Зарождающаяся раннекоммунистическая формация сделает неизбежной «четвёртую революцию» — переворот в средствах и методах воспитания человека, в практике межличностного общения.

Такого «завтра» мы добиваемся.

1 декабря 1989 года

Тихое десятилетие: перед «Тайфуном»

Данная статья, посвященная творчеству Вячеслава Рыбакова, была впервые напечатана в фэнзине «Сизиф» (1990, № 3) и в 1991 году была удостоена премии Б. Н. Стругацкого за лучшую публикацию в любительской прессе по категории «критика/публицистика» (эта премия вручалась в первый и последний раз; на следующий год была преобразована в премию «Бронзовая Улитка»). В профессиональном издании статья публикуется впервые.

© Сергей Переслегин, 1994

Ум полководца: это — умение предвидеть с самого начала, еще до того, как дело примет большой оборот, чем оно закончится: это — умение не обманываться никакой ложью, не поддаваться никакой клевете; это — умение до того, как дело примет дурной оборот, найти средство против этого; не придерживаясь раз навсегда определенных правил, выбирать как раз то, что нужно для данного момента; умение справляться с несчастьем и превращать его в счастье — вот что такое ум полководца.

Огю Сорай

На расстоянии 1000–1500 миль от центра тропического циклона появляются перистые облака в виде прозрачных полос и перьев, сходящихся к одной точке горизонта — к базе. Наблюдаются красивые восходы и закаты Солнца, ореолы вокруг светил на медно-красном небе. Начинаются радиопомехи в радиоприемниках. Погода становится удушливой. Облачность постепенно уплотняется. На расстоянии 250 миль от центра… начинаются шквалы и ливни, свежие ветры. В 100–150 милях ливень усиливается до тропического; спиральные линии ливневых облаков хорошо видны на экранах радиолокаторов… По мере приближения центра атмосферное давление падает быстрее, и ветер усиливается.

Л. З. Прох. «Словарь Ветров»

У каждого времени свои книги.

Почему мы помним «Аэлиту» Алексея Николаевича Толстого? Глубоких философских идей повесть не содержит. Сюжет даже для тех лет не мог считаться оригинальным. Характеры героев упрощены до уровня классической мелодрамы. Многие описания примитивны. События развиваются неестественно.

Тем не менее, «Аэлиту» читают и сегодня, в то время как «Красная звезда» А. А. Богданова, произведение значительно более глубокое и тонкое, практически забыто. Читают потому, что слишком хорошо передает А. Н. Толстой навсегда потерянное мироощущение поколения двадцатых годов, очень светлое и очень наивное.

Победителям Гражданской войны коммунизм казался реальностью, не только достижимой, но и близкой. «Если не мы, то наши дети…» Видение нового мира и спаяло в несокрушимую боевую силу, в неведомое ранее единство рассыпавшиеся армии Российской Империи. Разоренная, изнемогающая страна, на три четверти оккупированная, с остановившимися заводами, с бездействующим транспортом… и полет на Марс. И революция, которую организовывает там красноармеец Гусев. Тогда это казалось правдоподобным.

Потом пришли тридцатые годы, и будущее отодвинулось. В новых книгах о мировой революции уже не было наивной чистоты «Аэлиты». Осталась глупость. Адамов, Казанцев, Шпанов… одинаковые карикатурные шпионы, карикатурные капиталисты, еще более карикатурные коммунисты. «Оборонная фантастика», которая по сути являлась самым беззастенчивым бряцанием оружием. То, что эти книги читали — и с удовольствием, — лишь подтверждает серьезность до конца еще не исследованной социальной болезни, известной историкам как «сталинизм».

Пятидесятые годы ассоциируются с рядами одинаковых серых книг. Шпанова сменил Немцов.

«Принимай,

Колизей,

безропотно

эту месть

и судьбу не кори.

Постигает всегда бескровие

все, что зиждется на крови».

Помпезная и вычурная фантастика того времени напоминает современную ей архитектуру. Наверное, своей монументальной ненужностью.

Символом следующего этапа развития нашего общества навсегда останется «Туманность Андромеды», первая по-настоящему реалистичная книга о коммунизме. Значение этого романа далеко выходит за рамки литературы. Когда-то он был нравственным маяком, источником жизненной программы для целого поколения. «Нравится решительно все, — писал авиаконструктор Олег Антонов, — …ради такого будущего стоит жить и работать».

Однако модель общественного развития, предложенная И. А. Ефремовым, была весьма схематичной. Наиболее важный — начальный — период коммунизма — эпоха перестройки — вообще не рассматривался. Заслуга литературного исследования этого этапа принадлежит братьям Стругацким. «Стажеры», «Хищные вещи века», «Возвращение» и, не в последнюю очередь, лукавая сказка «Понедельник начинается в субботу» воспитали «поколение шестидесятников», последнее поколение людей, для которых слово «коммунизм» не было пустой пропагандой.

Их оптимизм оказался недолгим. В середине шестидесятых годов стала очевидной несостоятельность третьей программы партии. Общественные отношения в стране начали меняться: быстро забылись лозунги свободы творчества, открытой общественной жизни, открытой критики. Постепенно сложилась обстановка, характеризующаяся грустной и жесткой оценкой: «говорим одно, делаем другое, а думаем третье». В этом мире «шестидесятникам» не было места.

Конец десятилетия ознаменовали две книги — «Час быка» И. Ефремова и «Обитаемый остров» А. и Б. Стругацких. На первый взгляд, исследование идет в рамках прежней модели. Только теперь коммунистическая Земля оказывается на периферии произведения. Действие происходит в совершенно иной реальности.

Следует отметить, что люди, изображенные в «Туманности Андромеды» и «Возвращении», — это, по сути, те же «шестидесятники». Авторы наделили героев лучшими (а иногда и не самыми лучшими) чертами своих современников. Но мир, в котором живут эти герои, существенно отличается от нашего. Отличается прежде всего отсутствием власть имущих чиновников с их жестокостью, некомпетентностью и глупостью. В таком мире было легко жить и легко работать, в нем естественно проявлялись и развивались лучшие человеческие качества — честность, бесстрашие, умение дружить и любить. Вот почему герои этих фантастических произведений никогда не чувствуют себя одинокими.

Но слишком далекой от нас оказалась Земля «Туманности Андромеды». И не она изображается в новых книгах, а фашистское общество инфернальных планет Саракша и Торманса. Эти миры кажутся нам значительно более знакомыми.

Максим Каммерер, экипаж звездолета «Темное пламя» — вновь наши современники, лучшие из «шестидесятников». Только теперь у них нет связи с Землей, и помочь она ничем не может.

Конечно, гибель звездолета в «Обитаемом острове» может показаться случайностью, но в ранних повестях Стругацких почему-то не было таких случайностей, которые оставляли героя один на один с полностью враждебной ему жизнью. И вряд ли случайно половина экипажа «Темного пламени» гибнет на невообразимо далекой планете, населенной потомками землян.

Трудно не заметить существенного смещения акцентов в фантастике конца шестидесятых годов. Речь в ней идет уже не о борьбе за коммунизм, а о борьбе против торжествующего фашизма. В известном смысле «Час быка» ближе к «Каллокаину», чем к «Туманности Андромеды».

А потом наступило молчание, вызванное растерянностью и непониманием. Модель «Возвращения» по-прежнему казалась верной, во всяком случае, никому не удалось создать альтернативную. Но не было видно никаких признаков приближения описанного Стругацкими и Ефремовым коммунизма. И никаких путей к нему.

В новых условиях диалектический позитивизм фантастики шестидесятых годов сменяет иррационализм. Все больше и больше фантастов обращаются к «несюжетике» (Ст. Лем), к «поэтизации» (О. Ларионова, Н. Катерли), к изображению откровенной патологии (поздний Брэдбери). Расцветает новое направление, сущность которого прекрасно выражает изобретенный Ленинградским семинаром молодых фантастов термин «неочемизм». О социальной фантастике говорят, что она утратила свои корни и прекратила существование.

Однако осталась неудовлетворенность людей собой и своей жизнью и, как следствие этого, мечта о лучшем будущем — идейная основа социальной фантастики. Новый шаг был неизбежен. Прежние модели базировались на мире шестидесятых годов. Этого мира больше не было.

Поскольку любая надежда должна опираться на реальность, главной задачей современной социальной фантастики стало исследование нашего общества, поиск в нем хотя бы каких-то признаков коммунистических отношений, хотя бы каких-то черт того будущего, которое мы хотим видеть.

Это исследование должно быть честным, а потому беспощадным. «Земля рождена в час Быка (иначе демона)».

«…Скользя меж клубами зелено-золотистого тумана, по листу целеустремленно и молча бродили угрюмые люди с завязанными глазами. В правых руках они держали страшные факелы, источавшие черную копоть и рваный багровый свет, в левых прикованные к кисти шесты с наискось, вслепую, громадными ржавыми гвоздями приколоченными щитами, на щитах красовались одинаковые надписи: „Люблю. Чту. Жить не могу без. Отзовитесь!“ Окровавленные острия гвоздей торчали в стороны.

Люди были исполосованы этими остриями, исчирканы по рукам, по груди, по спине — видно, бродя в слепой тесноте, они то и дело всаживали друг в друга свои транспаранты. Одежда, изодранная в клочья, напиталась кровью. Кое-где люди уже лежали, потеряв факелы, откинув руки с шестами, — например, какая-то девушка на переднем плане, — один из слепых гуманистов встал на нее и не заметил даже.

Поодаль один стоял — не шел, стоял — и Шут сначала не понял, что в нем странного. Потом увидел — нет повязки на глазах. Волосы опалены, кожа обвисла бурыми лохмотьями, и вытек глаз, так что алая струя пересекала лицо, искаженное болью и страхом, на висках еще дотлевала яркими искрами глазная повязка — видно кто-то угодил ему факелом в лицо. Но второй глаз видел, и изуродованный стоял, озираясь, опустив транспарант, погасив факел».

Это описание взято из ранней повести Вячеслава Рыбакова, писателя, который, по-видимому, будет признан одним из создателей советской фантастики эпохи восьмидесятых годов. Его творчеству и посвящена статья.

Глава 1.

Мир «Возвращения»

Утопия (от греческого — нет и — место, т. е. место, которого нет; по другой версии от — благо и — место, т. е. благоустроенная страна) — изображение идеального общественного строя, лишенное научного обоснования.

Счастье — это когда тебя понимают.

Из кинофильма «Доживем до понедельника»

Ученому-системщику человечество представляется сложной структурной системой, динамика которой может быть описана совокупностью нелинейных дифференциальных уравнений. К сожалению, функция Гамильтона для этой системы нам неизвестна, так что уравнения имеют скорее теоретический, чем реальный интерес. Точно решить их нельзя. Но кроме точных решений, описывающих действительность, существуют приближенные. Они описывают модели.

Мы не знаем, какое будущее ожидает человечество. Мы можем только предполагать. Изучать современные тенденции, искать в них отражение узловых противоречий, определяющих структуру отношений и, следовательно, эволюцию системы. Получать решения, верные в локальной области, и продолжать их вперед, в интересующую нас эпоху.

Самыми сложными задачами являются динамические, когда исследуются не устойчивые (равновесные) состояния системы, а процесс перехода между ними. Статику изучать проще, поэтому классическая футурология описывает само будущее, но не пути к нему. Конечно, такое описание не может быть сколько-нибудь полным, да и точность его сомнительна. Модель, однако, строится не на пустом месте: пусть не все, но некоторые — наиболее общие — законы развития систем нам известны, значит, некоторые — наиболее общие — черты реального будущего модель должна отражать.

Познание мира и его переустройство — цель не только науки, но и искусства. Писатели-фантасты, как и футурологи, философы, социологи, исследуют человечество, стараясь предсказать будущее и — насколько это зависит от них — изменить его к лучшему. Литературные приемы исследования, конечно, отличаются от принятых в науке. Не всегда, впрочем, в худшую сторону: художественному мышлению свойственна синтетичность — качество, необходимое при изучении сложных систем и практически утраченное специалистами-естественниками.

Исследуя одни и те же проблемы, сегодняшние наука и искусство не становятся, однако, ближе друг к другу. Очень редко создаются синтетические модели мира, хотя именно они наиболее жизнеспособны. Быть может, секрет притягательности «Туманности Андромеды» в том и состоит, что И. А. Ефремов был больше ученым, чем писателем, и его романы представляют собой философские исследования, выполненные художественными приемами.

Наличие элементов научного подхода к решению художественных задач характерно и для творчества Вячеслава Рыбакова. Не всегда различные методы исследования сочетаются в его произведениях естественно — мы еще будем говорить об излишней заданности обстановки в повести «Доверие», — но всегда радует наличие последовательной мысли. На мой взгляд, именно логичность используемых построений выделяет В. Рыбакова из общей массы современных фантастов.

Повесть «Мотылек и свеча», о которой пойдет речь в этой главе, — первое крупное произведение молодого писателя. Пожалуй, недостатки, характерные для творчества Рыбакова, проявляются в ней особенно резко. (Например, затянутость, неестественная заданность характеров героев, наличие эпилогов типа: «Дорогой читатель, я имел в виду сказать…») Тем не менее, повесть эмоциональна, интересна и заслуживает подробного обзора.

Поначалу, впрочем, читать «Мотылька» скучно. «Приземистый, с растопыренными лапами» ракетный катер, «миллионы пряных запахов, хлынувшие» в легкие только что вернувшегося на Землю космонавта, антигравитационные средства передвижения, вакуумные синтез-установки… Сколько раз все это уже было! Когда-то — художественное открытие, затем — прилежное повторение, а в десятый раз, в сотый?.. Я читал с откровенной досадой, прикидывая, как бы повежливее обругать автора.

Потом я понял, что ранние вещи Вячеслава Рыбакова начинаются, как правило, с сороковой страницы. То, что перед этим, — необязательное введение, написанное, по-видимому, «для полноты».

Первый диалог, несущий смысловую, а не антуражную нагрузку, — разговор Коля Кречмара, уроженца XX века, и ученого Гийома, жителя Земли далекого будущего, резко меняет отношение к повести. Это — первый эпизод, в котором проявляется идея книги.

«— Девчонкам такие вещи не говорят, — пояснил Коль. — Им же до черта приятно думать, что она для кого-то единственная… Или у вас теперь как-то иначе?

— Да нет… знаешь, все так же… Ладно, тогда… — Гийом облизнул губы. — Мы… всегда все друг другу говорим.

„Что это он?“

— Нет ни секретов… ни… — он повел рукой в воздухе.

„А девчонку услал, не захотел при мне…“

— Да… — он запнулся. — Научились очень… понимать друг друга, если вдруг кто-то, — Гийом отрывисто вздохнул, — покривит душой, это теперь редко… и очень бьет по нервам, становится так неприятно… даже не только врет, но не говорит, что думает.

— Ну, это как-то… Если б я, скажем, думал все время вслух, от меня сбежали бы все, и я бы сбежал. Подумать-то всякое можно, мало ли. Скажем, вижу урода. Нет, чтобы отойти и не глядеть, так я к нему подхожу и говорю: „Ну и рыло у тебя, братец!“ Так, да?

— Да нет же! Он ведь, урод твой, знает, что он урод. То, что ты сказал сейчас ему, было сказано со злобой, но ведь ты не испытываешь злобы к нему, верно, значит, сказал не так, как чувствуешь? А доля неприязни вначале естественна, он это знает. Другое дело — побороть ее впоследствии…

Коль недоверчиво мотнул головой.

— Что-то не верится. Озвереет урод, кусаться будет».

Вскоре Коль узнает, что фактором, обеспечивающим столь полную открытость людей и общества, является телепатия. В мире, в котором он оказался, невозможно было обманывать. При общении используются мысли, а не слова, поэтому исключается всякая неискренность. Но, осознав это, Коль Кречмар, астронавт первой звездной экспедиции, человек, побывавший в аду и вернувшийся оттуда, бежит от людей. Страх открыть свои мысли оказывается сильнее жажды познания, сильнее любого чувственного влечения, сильнее даже страха перед одиночеством. Коль познал одиночество: его товарищи погибли в рейсе, весь обратный полет он был один. И все-таки он выбирает заповедник.

Его решение кажется нам естественным. Звездолетчик Коль, во всяком случае, не хуже любого из нас. Если не «маленькие подлости», то «невинные случайные обманы, веселые шутки», грязные мысли лежат на совести каждого. В этом нет даже нашей вины — жизнь, человеческие отношения строятся на основе непрерывного, узаконенного тотального обмана.

В 1901 году Жорж Клемансо, тогда журналист, опубликовал одноактную пьесу «Завеса счастья». Действие происходит в доме слепого мандарина Чжана. Окруженный нежной заботой со стороны жены, сына, друзей, Чжан чувствует себя счастливым. Неожиданно искусный врач возвращает ему зрение. Чжан осматривает свой дом и застает жену в объятиях друга, видит, как сын злобно передразнивает его, наконец, узнает, что второй друг опубликовал под своим именем его произведение. Чжан снова ослепляет себя. «Жизнь — это самая большая ложь, вот и все, — говорит он. — Сын лжет отцу… Друг лжет другу, когда они идут, взявшись за руки. Жена лжет мужу, когда он ее ласкает. Лгут заповеди, лгут законы, обряды тоже лживы. Цветы, птицы, пролетающий ветер — лгут. Свет и солнце — ложь». Пьесу обвиняют в пессимистической безнадежности. Между тем, как мне кажется, ее надо понимать чисто символически[11].

Важно понять, что ложь действительно представляет собой атрибутивное свойство нашей жизни. В следующей главе мы увидим, как естественно порождает ее пирамида власти с узаконенной моралью — набором случайных принципов, по которым людям не прожить.

Но наше утверждение имеет и обратную силу. Если уродливая система порождает ложь, то в мире, в котором нет и не может быть лжи, мораль не может быть уродливой. Равным образом, отношения власти не могут существовать без лжи, ими созданной.

Пожалуй, можно считать литературным открытием это наблюдение В. Рыбакова. Он был далеко не первым автором, описавшим мир с телепатией. Но он впервые показал, насколько глубоко телепатия должна изменить общественные отношения.

Мы вправе признать реальность, изображенную В. Рыбаковым в повести «Мотылек и свеча», принципиально новой моделью будущего. От классической модели Стругацких-Ефремова ее отличает, прежде всего, существование естественного регулятора человеческого поведения. Иными словами, мир Вячеслава Рыбакова устойчив.

Указанная особенность носит фундаментальный характер и поэтому должна быть рассмотрена особо. Коммунистические отношения подразумевают отсутствие выделенных по своему правовому или имущественному положению групп людей. Пусть такие отношения построены. Тогда проблема устойчивости формулируется следующим образом: можно ли доказать, что в процессе дальнейшей эволюции в данном обществе вновь не возникнут классы?

Модель Рыбакова, по-видимому, отвечает требованию устойчивости. Действительно, в посткапиталистическом обществе открытому неравенству людей всегда предшествует скрытое, прежде всего — неравенство в распределении информации. При наличии телепатического общения что-либо скрыть просто невозможно. Так исчезает самая основа социальной выделенности.

Можно рассуждать менее абстрактно. Абсолютная открытость общества приводит к тому, что каждый знает каждого. Знает и дурное, и хорошее. И тогда либо каждый должен быть абсолютным подлецом (именно абсолютным: любой современный негодяй предпочтет тысячу раз умереть, чем открыть окружающим — пусть таким же, как он — свои мысли и желания), либо подлецов не будет вообще. Телепатия приводит к определенному естественному отбору характеров.

С очевидным недоразумением связано слышанное мной однажды сравнение моделей Рыбакова и Ст. Лема. Определенное сходство книг действительно налицо. Впрочем, все «Возвращения» так или иначе похожи. Есть и некоторая общность главных героев, хотя постоянное чувство вины, которое испытывает Коль, заставляет вспомнить скорее Кельвина из «Соляриса», чем Эла Брегга. Во всяком случае, мир, который изобразил В. Рыбаков, принципиально отличается от мира «Возвращения со звезд». В реальности Лема люди просто не могут ненавидеть, убивать, насиловать. Они начисто лишены агрессивности. Бессмысленно оценивать их поведение, исходя из критериев добра и зла — такая оценка подразумевает свободу выбора, которой у бетризованных нет. В модели Рыбакова каждый волен выбирать свою судьбу. Другое дело, что нельзя скрыть свои мысли и поступки. Но никакого внешнего ограничения телепатия на человека не накладывает. Герои Лема напоминают Азимовских роботов с модифицированным Первым законом. (Помните? Робот не может причинить вред человеку.) Герои Рыбакова остаются людьми, способными не только любить, но и ненавидеть. «Неприязнь естественна для человека, так же, как и любовь, — подчеркивает ленинградский писатель, — стыдны не чувства — их сокрытие. Стыдно их стыдиться». Подчеркиваем еще раз главное отличие двух моделей будущего: у Лема отсутствует свобода выбора линии поведения, у Рыбакова эта свобода сохранена и умножена.

Вновь обратимся к судьбе Коля Кречмара. Одиночество его было нарушено приходом в заповедник компании ребят-студентов. Коль влюбляется в молодую художницу Симу Реброву, но это лишь углубляет его трагедию. Он чувствует себя бесконечно хуже остальных людей. Любовь почти переходит в ненависть, когда Сима показывает ему его портрет.

«На бумаге был он — не дед во сто лет, не то, чем он привык считать себя, как выглядит снаружи — там был Коль Кречмар, вывернутый наизнанку, выставленный всем на поругание вместе со своей поганой душой.

— Да не на поругание же! — отчаянно крикнула она, чуть не плача.

Он зарос неряшливой бородой, пытаясь спрятать в ней усталое насмерть, безнадежное лицо, но эта грязненькая тоска из-за того, что тебя понимают, выпирала наружу. Его глаза, когда-то быстрые, умные — там ясно чувствовалось, что они были такими — погасли, ушли внутрь, сузились, и на плесневелом взгляде застрял замасленный клок похоти. Все, что он знал о себе хорошего, было здесь. Но здесь было и все, что он знал о себе плохого и чего не мог позволить знать никому!

— Почему? — спросила она.

— Ч-что?

— Почему нельзя знать плохое, можно только хорошее?

Вот так. Ну попробуй, объясни… Или они действительно не столько улучшались, сколько учились понимать, принимать друг друга?»

Ребята уходят, и Коль заболевает от одиночества и сознания собственной ущербности.

«— Я умер, — говорит он врачу.

— Люди думают о тебе, — отвечает тот.

— Делать им нечего».

Но, по-видимому, не только плохое прикипает к душе. В конце концов Коль понимает, что «ложь не необходима для существования».

На этом заканчивается повесть «Мотылек и свеча». Мир выдержал главный экзамен на человечность — испытание чужаком с иной, устаревшей, системой ценностей. Мир сумел убедить Коля, сделать его своим. Собственно, это еще одно — главное — доказательство его устойчивости.

Так что же, модель Рыбакова совершенна? Он сумел описать нам счастливое будущее и решил основную проблему футурологии?

К сожалению, пока нет.

Дело в том, что мир повести «Мотылек и свеча» создан чудом — телепатией, возникшей ниоткуда.

Глава 2.

Перерождение

Власть исходит от народа,

Но куда она приходит,

И откуда происходит,

До чего она доходит…

Б. Брехт

Чистая правда со временем

восторжествует,

Если проделает то же, что

явная ложь.

В. Высоцкий

-1-

Эта глава — о мире, в котором чуда не произошло. Повесть называется «Доверие». Время действия — то же, что и в «Мотыльке».

«— Что говорят в Совете? — спросил Акимушкин.

Ринальдо отнял ладони от висков и сложил на коленях.

— Совет не знает, — нехотя произнес он, видя, что гигантский Чанаргван… не собирается отвечать.

— Как не знает? — глаза Акимушкина широко распахнулись.

Чанаргван не отвечал, темнел, как скала в ночном тумане.

— Мы не отчитывались перед Советом, — процедил Ринальдо. — Для Совета эвакуация проходит успешно, по плану».

«— Планета работает на меня, а не на Совет! И она будет подчиняться мне, а не Совету, потому что сейчас не до Совета, у нас нет времени объяснять этим слюнтяям и болтунам, зачем мы убили сто тысяч народу и почему мы будем убивать их и дальше!!»

Я буду использовать много цитат. Иногда сокращать их, но не для сомнительного редактирования прекрасной повести — просто для ограничения объема статьи.

Итак, время действия то же, что и в первой книге В. Рыбакова. Сначала кажется, что и реальность аналогична. Только телепатии нет.

«На пороге стояла, уперев руки в боки, девчонка: свет, бивший ей в спину, высвечивал сквозь платье ее силуэт, и Дикки стал внимательно и не скрываясь рассматривать этот силуэт, а Гжесь, судорожно обернувшись на миг, вновь уставился в темноту, облизывая внезапно пересохшие губы.

— Легка на помине! — сказал Дикки бодро.

— Ну да! — ответила девчонка. — Буки, сидят тут, да еще, оказывается, мне кости перемывают. Чего вы скрываетесь?

— Да противоречие возникло, — объяснил Дикки, начиная смотреть девчонке в лицо. — Я его зову купаться, а он никак решиться не может, не хватает ему общества для любования красотами ночного рифа. Я, говорит, для него слишком неэстетичная натура…

— Прекрати! — прошептал Гжесь, но Дикки и бровью не повел.

— За такие разговоры в мое время вызывали на дуэль, — сказала девчонка и опустила руки. — Я бы на вашем месте, сэр Ричард, согнала бы плесень с этого тюхти.

— Идея! — воскликнул жизнерадостный Дикки и вскочил, проворно цапнув стоящие у стены шпаги.

— Сударь, я и не догадался бы, но прекрасная леди Галка открыла мне глаза на вашу подлую сущность! Галь, будь моим секундантом!

— Почту за счастье, — сказала Галка и села на верхнюю ступеньку, чинно сложив руки на коленях».

«Гжесь, яростно вздрогнув, как от пощечины, попытался сесть, но она с неожиданной силой удержала его и вдруг положила его голову к себе на колени. Он замер, перестав даже дышать, впившись затылком в гладкую прохладу ее кожи, в томительно атласное беспамятство.

— Лежите, рыцарь мой, вы еще слабы, — сказала Галка чуть напряженным голосом, держа его за плечи. Он медленно поднял руки и накрыл ее ладони своими.

Стало тихо. Дремотно шумел океан.

— Как здорово, что мы вместе летим, — прошептал Гжесь…»

«…и маленькая Земля, ошалев от счастья и восторга, летела сквозь пустоту пустот, крутясь волчком на одной ножке своей оси. И когда первые лучи пурпурного солнца, торжественно всплывавшего над светозарным, радостно распахнутым океаном, выхлестнулись из-за горизонта, ударили в берег, и деревья швырнули свои длинные тени на прохладный ковер песка, двум детям показалось, что это их Солнце, Солнце Их Дня, взошедшее лишь с тем, чтобы дать им видеть друг друга, любоваться друг другом, и это теперь надолго, навсегда… И не было поэтому в истории людей Солнца добрее и щедрее, чем Солнце Этого Утра».

Гжесь, Дикки и Галка погибли. Они были в числе тех ста тысяч народу, о которых говорил Чанаргван.

Ребята собирались участвовать в освоении Терры, землеподобной планеты одной из близлежащих звезд. И в официальной информации речь идет именно о колонизации, в ходе которой человечество должно обрести вторую родину и тем самым стать галактической расой. Размах операции грандиозен: каждый корабль несет сто тысяч человек, и стартовать они должны ежедневно. Треть человечества будет участвовать в первой волне колонизации. Отбор желающих — чисто медицинский: солнце Терры отличается от земного, поэтому, пока не будет разработана специальная прививка (дело двух-трех лет), лететь могут не все. Галка и Гжесь вошли в треть, Дикки тайком проник в звездолет, не желая покидать друзей. При включении нейтронных запалов звездолет взорвался.

Последний факт уже не относился к информации, известной всем. Сто тысяч человек, погибших в следующем, втором звездолете, не знали о взрыве первого.

Кстати, не первого. Еще раньше погиб корабль с запасами продовольствия и оборудования. И с экипажем в двести семь человек.

Но есть и другой уровень компетентности. Тот, который занимают Чанаргван, Ринальдо, Акимушкин. Уровень, где действительно знают все.

Знают, что сейчас не до гордой мечты о Человеке Галактическом. Знают, что непродуманные эксперименты с нейтринным просвечиванием привели Солнце в стадию Предновой и через три года оно вспыхнет. Так что две трети, оставшиеся на Земле, неизбежно погибнут.

И якобы неподходящая биохимия крови — просто выдумка, позволяющая выделить треть. Реально отбор идет по генетическому признаку. «В шутку мы называем здесь это геноцидом», — говорит Ринальдо.

Итак, эвакуация, которую называют колонизацией. Геноцид, который в шутку называют геноцидом. А в итоге фашизм, который называют коммунизмом?

Очень быстро Ринальдо узнает причину катастрофы — к взрывам нейтринных запалов привели опыты физиков по созданию сверхсветовых средств связи. Собственно, ничьей вины тут не было. Только если бы Мэлор Юрьевич Саранцев и сотрудники Ганнимедской лаборатории узнали о гибели первого корабля, второй трагедии не случилось бы.

Но Чанаргван кричал: «Железная воля! Корабль за кораблем!»

И они взорвались. Корабль за кораблем.

Что делать? Признать, что люди погибли зря, по глупости адмирала Чанаргвана.

Нет.

«— Мы не можем позволить себе роскошь говорить сейчас правду».

Почему?

«— Если что-то всплывет, — а это дело дней, в лучшем случае, недель, — все мы будем заслуженно наказаны. Я принял бы наказание с чувством облегчения, но лишать Землю оперативного правительства — преступление».

Оправдание найдено. Для того, чтобы скрыть прошлое вранье, необходимо придумать новое. Во имя спасения человечества.

По приказу Ринальдо его секретарь Чжуэр, сотрудник Службы Спокойствия, убивает Чанаргвана. Убийство приписывают изоляционистам — тем, кто на «комедии всепланетного референдума» голосовал против колонизации. Их же объявляют ответственными за взрывы звездолетов. Всех изоляционистов изгоняют из Совета. Проводятся аресты, «…радио с неумолимым постоянством продолжало сообщать о новых раскрытых группах, о новых попытках что-нибудь взорвать, о кошмарных перестрелках…»

А поскольку никаких вооруженных террористов не существовало, пришлось разыграть инсценировку:

«Транслируемые порты оцеплены, там бегают и прыгают сотрудники Службы Спокойствия, и за тех, и за других».

Зачем понадобился этот дешевый спектакль? Ринальдо откровенно отвечает: «…чтобы родственники погибших имели в кого кидать камнями, и эти кто-то не были бы ни вы, ни мы».

Мэлор Саранцев предлагает Ринальдо простой способ стабилизации Солнца. Взрыв может быть предотвращен, миллиарды людей, бесценные произведения искусства — Земля, Родина человечества — все будет спасено. Но…

«Выйти и сказать на Совете: мы убили двести тысяч народу, мы отравили планету, взяли под арест невиновных, обманули человечество… все по ошибке?»

Приходится отправить Саранцева на Терру под наблюдением Чжуэра. «…мне теперь нельзя без взрыва, без его неудержимого наползания, без постоянной угрозы, без страха, — признается себе Ринальдо. — Главное — сохранить доверие. Пусть даже крохи его — но сохранить. Не подвергать риску эти жалкие огрызки, без них станет еще хуже. Пока они есть — есть надежда, машина будет функционировать, а сколько в ней винтиков — пятьдесят миллиардов или пятнадцать — это не суть важно».

-2-

Попробуем теперь ответить на два вопроса, неизбежно возникающих при чтении «Доверия». Первый: может ли существовать социальный строй, описанный В. Рыбаковым, или подобные общественные отношения — лишь мрачная фантазия автора? И второй: если да, то что это за социальный строй?

Ответы связаны с проблемой устойчивости, упоминавшейся в предыдущей главе. Они естественным образом вытекают из фундаментальной теоремы перерождения. К сожалению, доказательство теоремы, опирающееся на обширный аппарат истмата и общей теории систем, привести здесь невозможно.

Изберем другой способ решения: исходя из текста повести, выделим главные особенности рассматриваемой В. Рыбаковым реальности. При этом, однако, трудно полностью избежать использования формальных диалектико-логических приемов социального исследования.

Отметим в первую очередь, что в мире «Доверия» существует блокада информации, организованная иерархически. Реальное положение дел полностью знают лишь сотрудники Координационного Центра и Комиссии по переселению. Некоторые элементы истины доступны членам выборного Совета планеты. Остальные осведомлены ровно настолько, насколько это считают необходимым руководители. Иллюзия всеобщей информированности создается органами пропаганды.

Земляне «Доверия» живут в мире, созданном средствами массовой информации и имеющим с реальностью очень мало точек пересечения. Для построения этого иллюзорного бытия используется метод подмены понятий, в частности — применяется коммунистическая символика. (Например, в повести упоминается Академия Чести и Права, заимствованная из «Туманности Андромеды».)

Бросается в глаза несоответствие между официальными декларациями и реальной общественной практикой. Право на информацию гарантировано конституцией, однако даже члены Совета не могут воспользоваться им в полной мере. Высшей ценностью объявляется человеческая жизнь, а Ринальдо готов тридцать пять миллиардов человек сжечь в пламени Новой, лишь бы сохранить остатки доверия. Трудно не согласиться с тем, что истинной целью функционирования изображенного Рыбаковым правительства является сохранение в неизменной форме системы управления. Громкие слова о долге, ответственности, бремени власти, о работе на будущие поколения «как и подобает коммунистам» говорятся лишь для оправдания этой цели.

Но в таком случае мы с неизбежностью приходим к выводу, что в повести «Доверие» изображено общество, находящееся на стадии развитого государственно-монополистического капитализма. Налицо два главных его признака: существование выделенной группы людей, управляющих обществом, то есть — представляющих собой Власть, и скрытый характер этой власти, осуществление ее исключительно посредством контроля над информацией.

Одной из форм государственно-монополистического капитализма является фашизм. Трудно дать точное определение этого социального явления, но его важнейшее, атрибутивное свойство — тотальность идеологии — хорошо известно. В фашистском государстве сомнение в господствующей системе взглядов, даже пассивное, неприемлемо и строго наказывается.

Изоляционисты в «Доверии» были совершенно пассивными противниками Проекта. Иногда и не противниками даже — Мэлор Саранцев отказался подать заявление на отлет по чисто личным причинам. И при первом же удобном случае эти люди объявляются врагами общества. Как, однако, удачно (для руководителей) все сложилось! Вероятно, Ринальдо мог бы сказать: «Если бы изоляционистов не было, я бы их выдумал сам».

Но и до разыгранной истории с перестрелками и массовыми арестами отношение к изоляционистам было весьма натянутым. «…факт такой социальной индифферентности, прямо скажем… Я хочу обратить внимание всех, и особенно твое, Владимир Антоныч, как руководителя нашей ячейки». Так реагирует на поступок Саранцева его коллега. Причем разговор происходит за праздничным столом.

Так что, похоже, не прав Ринальдо относительно «осколков доверия». Возглавляемый им мир близок к консенсусу — инакомыслящим в нем не сладко.

Значит, действительно фашизм?

Да, его ранняя неявная стадия. Дальнейшая эволюция такой социальной системы прозрачна. Вспомним: «…мне теперь нельзя без постоянной угрозы, без страха». Поэтому будет страх. И Служба Спокойствия оправдает свою памятную человечеству аббревиатуру.

Насколько мне известно, В. Рыбаков первым обратил внимание на возможность фашизма под коммунистическими лозунгами. В самом деле, ведь лозунги в ГМК-обществе рассчитаны на внешнее потребление. Значит, когда националистическая фразеология перестанет пользоваться популярностью, аппарат управления может заменить ее коммунистической.

Идеи Рыбакова приводят к серьезной переоценке целого ряда позитивных концепций развития человечества. Например, в поздних произведениях А. и Б. Стругацких отчетливо видны черты реальности «Доверия». Можно, пожалуй, сказать, что разница между этими моделями носит количественный характер. Просто КОМКОН-2 еще только начал злоупотреблять своими возможностями. Но Тойво Глумов уже предлагал перебить люденов, которых он не понимает. А Рудольф Сикорски уже начал вести себя на Земле, как на оккупированной планете. И все для счастья человечества. Ринальдо тоже с этого начинал.

«Потом наступает апатия. И чтобы избежать ее, не говорим тем, кто верит, о необходимости отступать и переделывать, а начинаем, с неизбежностью начинаем лгать, выдавая отступление за наступление, переделывание за исправление уже созданного, скрываемся за словами, за демагогией, и, раз начав, уже не в состоянии остановиться, идем на ложь, на преступление, связывая себе руки, постоянно боимся, как бы чего не всплыло, думаем, что все это в интересах дела, а на самом деле заботимся уже не так о деле, как о конспирации».

Координационный Центр из повести «Доверие» — таков неизбежный результат эволюции КОМКОНа-2. Процесс перерождения объективен, так что личность человека, которому доверена власть, не имеет принципиального значения. Мы еще будем говорить о судьбе Мэлора Саранцева. А пока лишь отметим, что демагог и убийца Ринальдо в личной своей жизни — по-настоящему хороший человек, верный в дружбе, постоянный в любви, добрый и искренний. Но, став частью пирамиды власти, человек перестает принадлежать себе. «Раньше или позже — позже, если он сильный и добрый, — но… ему суждено превратиться в прислужника Темных Сил, над которыми царит Черный Властелин»[12].

-3-

Процесс перерождения социальной системы в «Доверии» не показан. Только результат. Госмонополитическая структура управления уже создана и функционирует вполне исправно; человек, попадающий в ее рамки, неизбежно становится ее частью.

Точно и беспощадно ленинградский писатель показывает перерождение личности. Эта динамическая задача решена образно, логично, убедительно. Может быть, даже слишком. Дидактичность, свойственную молодому Рыбакову, трудно отнести к сильным сторонам его творчества.

Мэлор Саранцев сталкивается с обратной стороной мира, в котором он живет, совершенно случайно. Он знает все о слабых и сверхслабых взаимодействиях, о свойствах пространства-времени, о сверхсветовых средствах связи. И ничего о том, что творится вокруг. Мэлор верит всей официальной пропаганде. Позиция весьма удобная: можно спокойно сидеть на Ганнимеде, «взрывать науку», любить Бекки и все человечество, и ни о чем, что не относится к твоей профессиональной области, не задумываться.

Мэлор — фигура интернациональная и вневременная. Развитой, тренированный ум сочетается в таких людях с готовностью, даже с желанием «надеть шоры». И все их хорошие качества оборачиваются противоположностью. Добрые, честные, гуманные — они делают ядерные бомбы, исследуют — разумеется, в целях спасения человечества — новые отравляющие вещества, ищут средства воздействия на человеческую психику, дают рекомендации по наивыгоднейшим способам фальсификации пищи. Они просто исследователи. Но наука — способ удовлетворения собственного любопытства за государственный счет, а кто платит, тот и заказывает музыку.

Эти люди — профессионалы и более никто, и во многих отношениях они просто недоразвиты. Бекки любила Мэлора. А он? В общем, тоже. Но его отношение к любви, каким бы прекрасным оно ни казалось поначалу, по сути своей — чисто потребительское. Все время создается впечатление, что на месте Бекки могла оказаться другая, и с этой другой Мэлор был бы таким же.

Следует, однако, признать, что в начале повести Мэлор вызывает только симпатию и сочувствие. Мир, в котором он живет — мир без оружия, без национальной вражды, без ненависти и почти без страха. Мэлор увлеченно работает: он — настоящий ученый, и понедельник у него начинается в субботу.

И вот Саранцева вызывают на Землю. В разговоре с Ринальдо он узнает о взрывах кораблей и тотальном обмане. Мэлор ошеломлен. «Он кричал страшные ругательства, перебирал вкупе с ними всех тиранов истории, каких только мог припомнить, от Цинь-Ши-Хуанди до Пиночета». Чжуэр выворачивает ему руки. Мэлор плюет ему в лицо.

«— …что мне с вами делать? — произнес Ринальдо.

— Расстрелять, — сипло ответил Мэлор, вспоминая исторические фильмы. — Удавить в газкамере. У вас „Циклон-Б“ применяют, или что поновее? — голос его очень сел от крика, в горле першило. — Гады…

— Ну-ну-ну, — улыбнулся Ринальдо половиной рта. — Не надо. Вы же ученый… Вы же знаете, что необходимо идти к сути процесса».

Мэлор придумывает способ предотвратить взрыв Солнца и оказывается на Терре. Под наблюдением Чжуэра и Мэрион.

«Мэрион Камински, двадцать восемь лет. Красива, чрезвычайно темпераментна и в то же время совершенно лишена высших эмоций». Она должна была лететь тем рейсом, в котором погибли Галка, Дикки и Гжесь. Она выжила и вполне преуспела. Так проявляется закон самопроизвольного возрастания зла в неустроенном обществе — ефремовская «стрела Аримана».

Мэлор попадает на Терру. Но Солнце можно стабилизировать и оттуда. Нужна только энергия, много энергии, нужно, чтобы вся Терра подчинилась Мэлору Саранцеву. Тогда и только тогда он спасет всех.

«Я хочу цели. Моя цель светла. Я добьюсь ее. Я вернусь к Бекки, к друзьям, к работе, все вернется, и все забудется, как кошмар».

Мэлор захватывает власть. Тот, кто способен остановить процесс, тем более способен инициировать его. Он угрожает взорвать солнце Терры, если его требования не будут выполнены.

«— Слушайте меня внимательно, сволочи… Мне нужна энергия, и вы мне ее дадите. Я подсчитал, вы три года будете строить мне энергостанции по всей планете, спать под дождем и жить впроголодь, ясно? И строить мне энергостанции.

— Он сошел с ума, — прошептала Мэрион. Чжуэр качнул головой. Нет, это было не сумасшествие. Он узнавал интонации, и тело уже просилось в подтянутую позу, и поправить ремень, перечеркивающий грудь…

Там, в экспериментальном зале, залитом холодными огнями светильников, с режуще-отблескивающими гранями пультов, с зеркальным полом, пребывала Власть. Она повелевала. Проклятая сталь на двери мешала прийти, дать ей кофе и укрыть ноги пледом… Служба Спокойствия всегда была с теми, за кем будущее».

Дальнейшее шло быстро. Я приведу несколько цитат, даже без комментариев.

«— На планете, в районе станции, наводнение. Поля и аппаратура затоплены, там голод, почти тысяча человек погибли, и еще умрут от голода, потому что склады пострадали. Синтезаторы не работают, для них нет энергии, могут начаться эпидемии, среди пострадавших женщины и дети… Нужны медикаменты, пища, нужно, чтобы новые станции хотя бы трое суток работали для местных синтезаторов, хотя бы трое суток!

— Даю вам пять часов».

«— Среди людей, просящихся на Терру после отмены Геноцида, наш работник встретил имя, которое показалось ему знакомым по вашему делу, товарищ Руководитель. Имя вашей Бекки.

— Это совершенно немыслимо, — тихо выговорил Мэлор, и на миг показался Чжуэру удивительно похожим на молодого Мэлора, который корчился с завернутыми руками, нерешительного и слабого, совершенно не подходившего к обстановке восьми разнонаправленных селекторов (один — прямая связь с Землей, с Координационным Центром), готового на все секретаря в черном мундире (недавно получившего звание подполковника Службы Спокойствия), и ослепительной женщины, покорно ковыряющейся с медицинской пакостью ради него, изможденного, бессильного и всевластного… — Пускать эту девочку в ад моей Терры… Даже услышать о том, что я жив, и мало жив — управляю, руковожу… Придумайте что-нибудь, голубчик, пусть останется на Земле. Нельзя, чтобы кто-то из прежней жизни меня видел, это… — он глубоко вздохнул, задумался.

— Будет мне мешать, — легко сказал он».

«Года через три разработали превентивную прививку, и те, кто раньше был отбракован, получили возможность принять участие в колонизации Терры. Бекки подала заявку, думая забыться среди борьбы и лишений, но ей снова не повезло. „Уникальный случай…“ — перешептывались врачи. Прививка вызвала у нее ужасную и, очевидно, неизлечимую экзему. Фактически искалеченная, она вновь была принуждена остаться, чтобы работать в четверть прежней силы и лечиться всю жизнь…»

Куда мягкому и доброму Ринальдо до теперешнего Мэлора Саранцева? Перерождение прошло до конца, бывший ученый стал Руководителем и полностью вписался в характерную для ГМК пирамиду власти.

Единственное, что следует поставить в вину В. Рыбакову — это некоторую неестественность перерождения Мэлора. По воле автора Саранцев три года не спал, используя стимуляторы. Так что трудно понять: то ли он действительно переродился, то ли просто сошел с ума. Процесс перерождения связан с самой сущностью власти и ничего, кроме власти, не требует. Собственно, именно это и вытекает из текста В. Рыбакова.

Глава 3.

Обреченные

Пройдя сквозь лес, мы вышли у черты,

Где третий пояс лег внутри второго

И гневный суд вершится с высоты.

Данте

Продолжим обзор «моделей мира», созданных В. Рыбаковым. Пусть «Доверие» — это ад под маской рая, но даже такое будущее может оказаться несбыточной мечтой. В повести «Первый день спасения» и фильме «Письма мертвого человека» изображен крайний, последний вариант социальной эволюции. Термоядерная война.

Фильм, на мой взгляд, и идейно слабее повести, и эмоционально беднее ее, поэтому основное внимание здесь будет уделено «Первому дню спасения».

Действие обоих произведений происходит в одной и той же обстановке. Закончилась война. То есть, никакого официального перемирия не было, но обмен ядерными ударами прекратился. История человечества завершилась, лишь осколки его еще существуют в подземных бункерах, принадлежащих правительству и армии, в уцелевших городских убежищах, в случайно сохранившихся маленьких деревнях. Конец этой жизни близок: занесенная снегом земля не родит. Радиация. Выйти на поверхность можно только в защитном костюме с противогазом. Многие месяцы стоит ядерная зима.

Термин «ядерная зима», придуманный американским астрономом К. Саганом, обозначает резкое падение средней температуры земной поверхности, вызванное термоядерными ударами. По расчетам Сагана, частицы пыли, поднятые в атмосферу взрывами и пожарами, на три четверти сократят количество солнечной энергии, попадающей на Землю. Наступит тьма: в полдень будет темнее, чем сейчас в полнолуние. И так — от нескольких месяцев до двух-трех лет.

В мире повести зима длится целый год. Пока еще есть продовольствие, есть ионообменные смолы для очистки воды и запасные фильтры для противогазов. Пока еще продолжается жизнь. И в неизменном виде функционирует машина управления.

Пожалуй, эта деталь — самое существенное отличие повести «Первый день спасения» от других книг, посвященных ядерному апокалипсису. Государственно-монополистический капитализм обладает свойством импликации: любые элементы данной социальной структуры порождают всю структуру. Ядерная война не принесла никаких общественных изменений.

По-прежнему собирается кабинет министров, издаются приказы, выступает перед остатками народа руководитель государства. Работает контрразведка, вылавливая скрывающихся больных и — по привычке — выдуманных недовольных. Как и раньше, репрессии производятся скрыто, под видом медицинской помощи.

Разумеется, все руководящие должности заняты людьми некомпетентными — опять-таки, как раньше. Обитатели бункера пытаются найти под землей гидротермальные источники. Квалифицированный геолог вместе с крупнейшим математиком оказываются чернорабочими в шахте, а возглавляет проходку скважины чиновник, не знающий даже геологической карты района.

Все еще занимается военным планированием комитет начальников штабов. Впрочем, здесь произошли определенные изменения. Поскольку противника нет, не вполне ясно, с кем сражаться. Но военные не могут не воевать. Даже после термоядерной катастрофы. И вражеским государством командующий объявляет правительственный бункер. Быстро придумывается идеологическое оправдание будущего завоевания — так называемая «программа военного феодализма», в которую, как мне кажется, не верят даже сами ее авторы. Однако операция разрабатывается. Изыскиваются средства — ведь людей в распоряжении правительства осталось больше, чем у военных.

А между тем в обоих бункерах свирепствует странная и страшная болезнь. Никто не знает ее причину. Может, собственное биологическое оружие вышло из-под контроля. Может, невероятная встряска ядерной войны вывела из строя иммунную систему. «Это не болезнь, это все болезни сразу», — говорит врач.

Ненависть, породившая войну, пережила ее. Она переживет и людей, и весь этот мир обреченных. Все ненавидят и боятся всех. Плач ребенка может послужить для соседей поводом вызвать психогруппу — в сущности, ту же контрразведку.

Повесть абстрактна, аллегорична. Поэтому в ней почти нет имен. Премьер-министр, Десятник, Начальник артиллерии, Врач. Не названа страна, не названа планета. К концу повести мы узнаем, что действие происходит не на Земле. Впрочем, какая разница, если наблюдается такое сходство?

Единственный герой, не принадлежащий этому миру, — Мальчик — тоже абстрактный образ, символ. Может быть, В. Рыбаков и зря раскрывает его тайну. Так ли нам важно узнать, что чудотворец, способный открывать любые двери, читать секретные шифры, дышать радиоактивным воздухом, является инопланетянином? Для жителей планеты он — Мутант, он — последняя исступленная надежда на чудо, на Спасение.

Но нельзя спасти людей друг от друга. Война продолжается. Мутанта пытаются использовать и военные, и члены правительства. Обе стороны нуждаются в уцелевшем военном спутнике, оснащенном лазерным оружием. Тот, кто завладеет им, добьется победы. Совершенно бессмысленной, но все-таки победы.

Связаться со спутником можно лишь с отдаленной радиолокационной станции. Для Мальчика эта станция — единственная возможность вызвать помощь со своей планеты.

Между солдатами из разных бункеров происходит схватка. В узком замкнутом пространстве станции автоматные очереди разорвали противников в клочья. Смертельно раненный профессор успевает отдать спутнику команду уйти от планеты. Мальчик остается один. Правда, свободный от своих конвоиров.

Но что толку от свободы на опустошенной, обреченной планете, где, кажется, уже не осталось людей? Пусть даже прилетят корабли с лекарствами, продовольствием и оборудованием — что это изменит?

Так рассуждает Мальчик. Так рассуждают герои фильма «Письма мертвого человека». Собственно, большая часть картины состоит из подобных монологов и их критики. Разговоры ведут выжившие в городском убежище ученые.

Сходство между книгой и фильмом достаточно велико. Повторяются отдельные эпизоды, похожи характеры. Только Мальчика, нравственного эталона, человека, не принадлежащего к этому миру и имеющего право судить его, нет в фильме.

В кинокартине человечество судят ученые. Перед лицом неизбежной смерти эти люди ведут себя достойно. Все они в большей или меньшей степени сумели остаться учеными, интеллигентами. У них хватает бесстрашия мечтать, думать, решать.

Это может показаться бессмысленным, смешным и глупым — ведь проку от их деятельности не больше, чем от выступлений премьер-министра. Но все-таки есть разница между безнадежной борьбой за человека и столь же безнадежной борьбой против человека. Разница в их пользу.

Только где они были раньше, эти прекрасные люди?

Работали на войну, стараясь обогнать друг друга.

«…Я дрался! Я маневрировал, да! Мой лучший друг уже двенадцать лет не подает мне руки! А мы служили вместе! В одном артрасчете карабкались через Хинган в сорок пятом! Другой мой друг, когда я приехал его проводить, плюнул мне в лицо. Теперь, между прочим, он работает у того Маккензи, о чьей бороде вы говорили столь умильно. И бомбардирует конгресс штата письмами, согласно которым, по его сведениям, биоспектральные исследования в России ориентированы на создание лучевого оружия! И средств подавления инакомыслящих! И намекает, что эти сведения он получает от меня! И уже я плюнул бы ему в лицо — всей слюной, какая во мне осталась! — он немощно ударил себя в узкую грудь несколько раз. — Но он далеко! Но я выиграл! Я нашел вас! И выучил вас! Мы с вами обгоняем их на пять лет!»

Этот отрывок взят из другого произведения В. Рыбакова. Биоспектралистика, о которой идет речь, — раздел медицины, не имеющий никакого военного применения. Эта наука призвана лечить. Лечить всех людей без разбора. И материалы по ней не засекречены, и международные конференции проводятся. Только на них почему-то скрывают, а не демонстрируют достижения. Только не о больных, ждущих помощи, вспоминает ученый, хотя неизлечимо болен он сам и сын одного из сотрудников его лаборатории.

«Мы с вами обгоняем их на пять лет!» Зачем? Во имя чего?

«Нас мало, и нас все меньше.

Но самое страшное, что все мы врозь…»

«Мы с вами обгоняем их на пять лет!» Вот почему Ларсен пишет теперь письма мертвому сыну. А врач отправляет на смерть детей. В рецензиях этого врача справедливо называли подонком. Но в фильме, который в отличие от повести замкнут на среду ученых, не показаны силы, стоящие над этим врачом. А эти силы: правительство, армия, контрразведка — приказывали ему еще до войны: «Обогнать их на пять лет!»

Разобщенность правительств была на Земле всегда, но лишь XX век создал разобщенность ученых. В 1918 году Резерфорд сказал чиновнику, пригласившему его на какое-то заседание: «То, что я сейчас делаю, важнее вашей войны». А в 1946 году Курчатов кричал Изотову: «Иди ты со своими угрызениями знаешь куда… Думать стал! Вот и думай — какое мы имеем право ехать в комфорте, за чей счет все это? И ковыряешься в душе своей за чей счет? Ты мне все это говоришь почему? Потому что знаешь, что я себе такого позволить не могу. Я сомневаться не имею права. Да. Знаю — найдутся люди, которые будут считать, что мы и этот Оппенгеймер одним мирром мазаны. Осудят нас… Я это не беру в расчет. И даже тех не беру в расчет, кто еще через годы поймет всю разницу между американцами и нами. Мне себя не жалко. Каким я буду выглядеть? Плевать мне на то, как меня будут расценивать в будущем! Я делаю дело не в расчете на место в истории. Мне важен суд моих соотечественников, моего народа, а в будущем… Если будущее будет, и будут жить в нем потомки наши, самое главное, что они будут жить! Что хочешь мне говори, а я буду думать одно: успеть, успеть! Мы успеть должны!.. Вот вся моя нравственность! Они там, эти американцы, создали себе эти проблемы, пусть и расхлебывают. А для меня нет этих проблем. Нет! Понятно? И для тебя нет, мир не обеспечишь призывами даже самых лучших людей, таких как Бор. Это все слова! А вот когда у нас бомба будет — вот тогда можно будет и разговаривать, и договариваться!..»

А если не договоримся теперь, когда бомба есть и у нас, и у них? Что тогда будет?

«Письма мертвого человека».

А как договориться, если даже пережившие войну не в состоянии найти общий язык? Тогда, может быть, именно в этом и есть главная задача ученых, писателей, художников? Договориться! Найти способ договориться. Поначалу хотя бы друг с другом!

Мы вновь возвращаемся к повести. Измученные, потерявшие всякую надежду жители планеты ждут от Мальчика чуда. Они верят, что он уведет их из бункеров в незатронутую войной страну. Даже премьер-министр верит, хотя ему доподлинно известно, что таких стран нет. И не может быть.

Они встречаются. Все люди и Мальчик. Но тот, кто в военной форме, в чудесах не нуждается. Девочка, единственный человек на этой умирающей планете, который попытался что-то понять, прикрывает Мальчика своим телом и падает раненная. Тогда толпа убивает военных. И опять льется кровь.

«Видите, — отчаянно кричит Мальчик. — А ведь мы еще не спасение. Мы просто не врем! Когда спасение придет — вам снова захочется стрелять… Это ведь так легко! Повзрывать все мосты через пропасть, а потом развести руками — пропасть, некуда идти!»

…Повесть называется «Первый день спасения».

Глава 4.

Безвременье

— У кого поднимется рука на красоту? Разве люди могут обидеть дитя, растоптать цветок оскорбить женщину?

— И дитя, и цветок, и женщину?

И. Ефремов

— …мы все проклятые. От проклятья-то не уйдешь, как вы понять не можете, это же всякий знает.

А. и Б. Стругацкие

До сих пор мы рассматривали произведения, посвященные будущему. Коммунизм «Мотылька и свечи», тайный фашизм «Доверия», гибель человечества в «Первом дне спасения» — это лишь варианты, более или менее правдоподобные. Статическое описание общества неисторично, а потому абстрактно. Правда, экстраполируя, пусть даже и произвольно, современные тенденции в будущее, мы, по крайней мере, видим, чего бояться и на что надеяться… Но сколь убедительными ни казались бы результаты подобных мысленных экспериментов, их легко обесценить. Достаточно обвинить автора в несистемном подходе: откуда он взял, что рассматриваемые им факторы будут преобладать? Почему не противоположные? А разум человечества, его добрая воля? Такие рассуждения успокаивают, и фашизм «Доверия» становится моделью. Точной, самосогласованной, но не имеющей к нам прямого отношения.

Вот почему главной задачей литературы является исследование современности. Только оно способно стать фундаментом футурологических концепций, превратить их из произвольной игры умов в прогнозы, которые нельзя ни замолчать, ни опровергнуть.

О нашем времени повесть Вячеслава Рыбакова «Дерни за веревочку» и роман «Очаг на башне».

Произведения эти трудно сопоставимы, потому что роман написан более умелым и опытным автором. Почти начисто исчезли в нем недостатки, свойственные ранним книгам В. Рыбакова. Нет ни бессодержательных первых глав, ни чужеродных эпилогов, вроде совершенно неуместного в реалистическом повествовании выступления делегата Земного Восточно-Азиатского Исторического Центра на II конгрессе хроновариантистов, которым заканчивается «Дерни за веревочку».

Тем не менее, две книги, разные по жанру, объему, уровню литературного мастерства, оказывают почти одинаковое психологическое воздействие. Вот почему я буду рассматривать роман «Очаг на башне» и повесть «Дерни за веревочку» совместно.

Я говорил уже, что главной заслугой Вячеслава Рыбакова считаю честное и беспощадное изображение реальности восьмидесятых годов. Портрет мира — это всегда триптих: общество, отношения, люди. Глава «Безвременье» посвящена обществу.

Законы общественного развития столь же точны и незыблемы, как и законы природы. Любая физическая система стремится прийти в состояние с минимальной собственной энергией. Так же ведет себя система социальная. Каждый шаг к нормальной организации общества, к человечности и любви требует огромных усилий. А обратное движение осуществляется само собой.

Мы говорили уже о ростках фашизма в таком благополучном на первый взгляд обществе «Доверия». Теперь речь пойдет о фашизации нашего мира.

Я прошу понимать меня буквально. Я знаю, сколь опасна терминологическая путаница и злоупотребление понятиями. Слово «фашизация» употребляется в данной статье в своем обычном значении.

Впервые вопрос о социальной опоре фашизма и его характерных особенностях — мнимо революционной теории и террористической практике — был поставлен в июне 1923 года в докладе Клары Цеткин на третьем пленуме ИККИ. Но даже спустя десятилетие не было выработано марксистского определения этого социального явления. К очень узкому пониманию термина «фашизм» приводила формулировка И. В. Сталина: «Фашизм у власти есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала». Несколько расширил трактовку этого понятия Седьмой Конгресс Коминтерна: «Наряду с интересами реакционнейших групп монополистического капитала, фашизм также представляет интересы реакционных помещичьих кругов, военной или монархической верхушки, а в отдельных случаях — даже купечества». Конгресс подчеркнул также, что сердцевину фашистской идеологии составляет воинствующий национализм, шовинизм и расизм, что эта идеология способна влиять на широкие массы трудящихся, превращая их в свое слепое и послушное оружие. Коммунисты-ИККовцы понимали, что фашизм — сочетание средневековой реакции, шовинизма и человеконенавистничества — явление не случайное. Подчеркивалась опасность фашистского тезиса о «примате государства». Указывалось (Георгием Димитровым) на необходимость идеологической борьбы с фашизмом.

С того времени прошло более пятидесяти лет. Германский фашизм был разгромлен. А ставший привычным на страницах газет термин «фашизм» приобрел какое-то странное, не страшное содержание. Но само явление не исчезло.

Я упоминал уже главное, неотъемлемое свойство любых фашистских режимов — тотальность идеологии. Чтобы ни критики, ни сомнений, ни изучения! (Совсем как в средние века: «…воспрещаем… всем мирянам открыто и тайно рассуждать и спорить о Святом Писании, особенно в вопросах сомнительных и необъяснимых, а также читать, учить и объяснять Писание за исключением тех, кто имеет аттестат от университетов». Указ от 25 сентября 1550 года о преследовании еретиков в Нидерландах.)

Тотальная идеология неизбежно приводит к жесткой цензуре печати и последующему запрещению и уничтожению книг.

Другим принципиальным свойством фашизма является «примат государства», то есть безусловное подчинение личности системе управления. Более того, подчинение должно выглядеть добровольным и охотным.

«Примат государства» естественным образом порождает шовинизм и национализм.

Экономически фашизм неразрывно связан с огосударствлением экономики. Характерно, что в условиях формально общественной, а фактически государственной, экономики тотальная политическая власть сама по себе становится крупной экономической силой. Обобществление может быть и социалистическим, и государственно-монополистическим. Неизвестно только, могут ли в определенных условиях эти формы переходить друг в друга? Ведь разница между двумя способами производства лишь в том, кто получает прибавочный продукт — весь народ или выделенный класс.

Итак, фашизм — это государственно-монополистическая экономика при тотальной идеологической системе. И еще — определенная социальная психология.

Мы часто упускаем из виду, что фашизация Германии была связана не только с идеями государственного регулирования производства, не только со страхом буржуазии перед революционным движением, но и с недовольством трудящихся масс, с их желанием найти выход из экономического, политического, идеологического кризиса, в котором оказалась Веймарская республика. И не только промышленники и генералы требовали твердой власти и порядка. Средние слои тоже требовали.

Три линии фашизации — социально-психологическая, идеологическая и экономическая — развиваются совместно, и трудно сказать, где раньше была построена фашистская система — в общественном бытие или общественном сознании.

Рассматривая и анализируя общественные отношения восьмидесятых годов, Вячеслав Рыбаков показывает, что социально-психологические явления фашизации уже начали проявляться в нашей стране.

«— Гляди, ревет, — бросил один из темных другому. — Несолидно, — и он вдруг легко хлестнул Юрика ребром ладони снизу по носу.

Нос врезался в глаза, в переносье что-то взорвалось, Юрик, ослепнув от боли, хрюкнул, кинул голову назад. Хлынули слезы.

— Студент? — спросили его дружелюбно. Голос еле донесся сквозь гул испуганно бурлившей крови.

— Д-да… — всхлипнул Юрик, растирая кулаком глаза. Тогда один из мучителей взял его правую руку и ловко отогнул указательный палец чуть дальше положенного природой предела. Юрик дернулся.

— Рыпнешься — отломаю, писать будет нечем, — предупредил тот».

Всего лишь хулиганы? Но парни из штурмовых отрядов были именно хулиганами, и первые фашистские мятежи назывались «пивными путчами», и никому до них не было дела. В. Рыбаков называет вещи своими именами: «Фашисты по молодости лет не знали, как поступить. Это были неопытные фашисты».

Что ж, опыт — дело наживное.

Может показаться, что социально-психологические корни фашизма наименее опасны. Действительно, ведь общественное бытие определяет общественное сознание, а не наоборот. Но, как указывает Фридрих Энгельс: «В том обстоятельстве, что эти объекты находятся во взаимной связи, уже заключается то, что они воздействуют друг на друга, и это их взаимное воздействие… и есть именно движение».

Но дело уже не в этом. Слишком незначительной может оказаться разница между базисами. И слишком много тревожных явлений наблюдаем мы в сфере идеологии. Так, средневековый по сути своей, Индекс запрещенных книг существует и сегодня. В затхлой атмосфере последних десятилетий марксизм-ленинизм все больше приобретает черты застывшей идеологии, а не революционного учения пролетариата. Формальный характер преподавания общественных наук признан уже с трибуны Съезда. А ведь такой формализм — явление неслучайное. Как не случайны коррупция, взяточничество, самоуспокоенность, «бурные аплодисменты, переходящие в овацию», — все негативные явления семидесятых годов, о которых столько говорилось в последнее время.

Эгоизм, властолюбие, стремление унизить того, кто послабее, таится в каждом человеке. Это — наследие тысячелетий животного существования, глубинные инстинкты, не признающие ничего, кроме «хочу». Сознательно цивилизованный человек не может даже помыслить о той бездне зла, которую он заключает в себе.

«Любой разум — технологический ли, или руссоистский, или даже геронический — в процессе эволюции первого порядка проходит путь от состояния максимального разъединения (дикость, взаимная озлобленность, убогость эмоций, недоверие) к состоянию максимально возможного при сохранении индивидуальностей объединения (дружелюбие, высокая культура отношений, альтруизм, пренебрежение достижимым). Этот процесс управляется законами биологическими, биосоциальными и специфически социальными»[13].

Но состояние дикости живет в глубине памяти. А поскольку каждый индивидуум в своем развитии повторяет развитие человечества (закон Богданова[14]), каждый проходит через период беспредельного эгоизма и жестокости. Скрытой, конечно, ведь тиранить можно лишь тех, кто слабее, а ребенок и сам слаб. Так что обычно низменные желания скрываются от окружающих. Помните Коля Кречмара, астронавта первой звездной экспедиции?

«А с Владом мы были большими друзьями, и он никогда не подозревал, что это я на заре нашей дружбы все передавал про него Еве из параллельного класса, заляпывал ему тетради, врал ему и врал про него, прятал листки с домашним заданием, и ему нечего было сдавать, и он получал квадраты при всех его способностях. Но ведь он был такой смешной, просто создан для этого. Господи, ну какая это была хохма, когда он вставал и, насупясь под своими огромными очками, пунцовея, огорошенно тянул: „А я тест дома забыл…“ А когда он начинал мне жаловаться на каких-то подлецов, регулярно информирующих Еву о движениях его души, или негодовал и меня приглашал по поводу поисков преступных элементов, мажущих его тетрадки, — тут вообще с ума можно было сойти! О, как я негодовал! Как я сочувствовал! Потом, уже в девятом классе, стало вдруг противно унижение ближнего, я поклялся перестать и перестал, и еще много чего перестал, но и дьявол не заставил бы меня признаться хоть кому-нибудь, тем более Владу… сам-то старался не вспоминать об этом. Даже тогда никому не рассказывал, как в детстве впятером-вшестером избивали одиноко гуляющих гогочек… Подойти сзади и приложить хабарик к шее прямо под аккуратно подстриженными волосиками. — Парень, трюндель есть? — Не-ет… Что вы… — А если поискать? — Вот, мелочь только… — Щелк! — Лежит. Ждешь, пока очухается, встанет, еще раз щелк! — опять лежит, плюясь кровью, суча тощими ножками в новых брючках с четкой стрелочкой, наведенной ласковой маминой рукой, и в глазах — восхитительный страх, покорность, а ты — властелин, ты вершитель… Но ведь перестал, сам перестал, опротивело!»

С возрастом стремление следовать инстинктам сменяется своим отрицанием. Появляется сублимация — самые страшные, самые низменные желания оказываются основой душевного взлета. В измененном до неузнаваемости, до непознаваемости самой личностью виде, они выполняются в процессе любой творческой деятельности. Собственно, с этого когда-то и начиналось восхождение человечества — с расслоения сознания, расслоения, которое поставило глубинные инстинкты на службу социуму.

Однако подняться вверх значительно сложнее, чем упасть. Иногда складываются такие отношения, что общество начинает поощрять инстинктивную деятельность. Так возникает фашизм.

Меня можно упрекнуть в противоречии. С одной стороны, фашизм — это тотальность, абсолютная подчиненность людей внешней организации — государству. С другой, он, оказывается, поощряет инстинктивные желания, по сути своей индивидуалистические.

Такое противоречие действительно существует, но оно носит диалектический характер: фашизм создает максимальную дисциплину именно из максимальной разобщенности. Фашизму страшны личности, но не индивидуалисты. Кроме того — и это важно — желание унизить неотделимо от комплекса неполноценности, желание властвовать подразумевает и существование власти над собой, которая возьмет на себя все бремя ответственности. Классическая пирамида не противоречит инстинктивным взаимоотношениям, принятым у животных.

Вероятно, система воспитания будет главным отличием коммунистического общества от других формаций. Там она будет направлена не на приобретение обрывочных, конкретных, специальных знаний, не на то, чтобы сделать человека одним из миллиардов винтиков производства, а в первую очередь — на создание человеческой личности. Наверное, так и следует охарактеризовать мир будущего: не расплывчатый лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям», а система образования, сохраняющая все лучшее, что есть в каждом человеке, которой под силу научить (а не заставить!) любить, дружить и работать.

Наше образование не отвечает коммунистическим требованиям. Доказывать это нет необходимости. В. Крапивин написал о последствиях бесконтрольности власти педагогов. Р. Быков и В. Железняков показали результаты своеобразной индукции фашистских отношений в детский коллектив. И бесконечные статьи в газетах… Наконец, хрестоматийный пример: продажа игрушечного оружия и детская игра в войну. С конца шестидесятых годов они организованы в общегосударственном масштабе. «Зарничка» (для детей до 10 лет), «Зарница», «Орленок». Хотелось бы узнать, чему разумному и доброму учат эти игры?

Итак, наша система образования не только не способна защитить общество от фашизации, но и, как указывают факты, способствует данному процессу. Другим негативным явлением, столь же, если не более важным, является глубокий идеологический кризис, охвативший на рубеже семидесятых годов советское общество.

Мы уже говорили о причинах кризиса. В известной мере он был реакцией на необоснованный оптимизм «эпохи шестидесятых». Как всегда, замыслы, опирающиеся лишь на блаженную уверенность, что «люди способны сами по себе стать добрыми, умными, свободными, умеренными, великодушными»[15], оказались неосуществленными. Надежда сменилась отчаянием, когда выяснилось, что коммунистические лозунги используются в нашей стране в основном как прикрытие деятельности чиновников и бюрократов. Тех, кого мне хочется по аналогии со временем Великой Французской Революции назвать «людьми термидора».

«И нет звезды тусклее, чем у них.

Уверенно дотянут до кончины,

Скрываясь за отчаянных и злых,

Последний ряд оставив для других,

Умеренные люди середины».

Манфред писал о Сиейесе: «…Он входил во все высшие представительные органы — был членом Учредительного собрания, Конвента, Совета пятисот. Он пережил все режимы — старый режим, господство фельянов, власть жиронды, якобинскую диктатуру, термидорианскую реакцию, Директорию. Из тех, кто начинал вместе с ним политический путь в 1789 году, из настоящих людей с горячей кровью, а не с водой в жилах, никто не сохранился; кто раньше, кто позже — все сложили головы. А осторожный, молчаливый, бесшумно ступавший Сиейес всех пережил; он прошел через кипящий поток, не замочив ног, без единого ушиба, без одной царапины… Он молчал и при фельянах, и при жирондистах, и при якобинцах… В конце концов, Сиейес всех перемолчал, всех перехитрил. Он стал богатым, сановным, важным; обрел академические чины. Незадолго до смерти Сиейес встревоженно повторял: „Если придет господин де Робеспьер, скажите, что меня нет дома“.»

История повторяется.

В начале шестидесятых Евгений Евтушенко и его поколение судили советских термидорианцев. («Про Тыко Вылку», «Прохиндей», «Страхи», «Все как прежде», «Злость».) А что он пишет сейчас, лауреат многих премий, народный поэт Евгений Евтушенко? «Фуку». Андрей Вознесенский начинал «Мастерами». Последние его вещи под стать «времени термидора».

«Жизнь дает человеку три радости. Друга, любовь и работу», — знаменитая фраза братьев Стругацких была девизом «шестидесятников». Они пытались работать, любить, дружить. Они хотели… Только работу никто не собирался предоставлять. Сановные термидорианцы отнюдь не стремились дать молодым возможность делать дело. Ведь на фоне чужой работы трудно скрывать свою бездеятельность.

«…до чего же обидное это состояние — чувствовать, что ты гору можешь своротить, а вместо того приставлен к серьезной работе по переносу дерьма из угла в угол, притом не более фунта за раз…» — говорил в 1914 году лейтенант Российского Императорского Флота Николай Ливитин своему брату. Цикличность, как известно, закон развития.

Потом им надоело биться головами о стены. Одни спились, другие выдохлись и сами пошли в Руководители, вливаясь в систему термидора и укрепляя ее. И тогда идеалы коммунизма вместе с марксистско-ленинским мировоззрением оказались в монопольном владении «людей середины».

«Если культуру сводят к иллюстрированию конкретных задач, общественное сознание теряет перспективу… Если… вечные ценности в виде набора штампов используются как словесная вата для набивки чучел, изображающих решение конкретных задач, — не обессудьте! Каждый видит, что они — разменная монета, пошлый набор инструментов, которые каждый волен употреблять по своему разумению. Не поднимать до них свой интерес, а опускать их до своего интереса. А уж тогда индивидуальный интерес обязательно превратится в индивидуалистический. И любое новое средство будет использоваться в старых целях». (В. Рыбаков. «Очаг на башне».)

Люди «обманутого поколения» верили всему. «Семидесятники», их сменившие, во всем сомневались. Началось идеологическое похмелье. Система ломала и интегрировала в себя и верящих, и сомневающихся. Одни эмигрировали, другие начали говорить: «Мы честны, мы суровы и рационалистичны в наш суровый и реалистический век, мы перестали навевать сон. Даже лучшие из нас — грешники, и худшие — святые. Кто? Моэм. Мы обнажили в доброте — трусость, в мужестве — жестокость, в верности — леность, в преданности — назойливость, в доверии — перекладывание ответственности, в помощи — утонченное издевательство. Да, но тогда исчезает наш смысл, и мы остаемся в пустоте, когда обнаруживаем, что нуждаются в нас не потому, что мы сеем Доброе, а потому, что Доброе мы вспороли, открыв на посмешище его дурнотное, осклизлое нутро; нуждаются в нас не те, кто нуждается в Добром, а те, кто нуждается в его четвертовании, то есть наши же собственные, вековечные, заклятые враги!

И тогда, бросаемся в другую крайность — уже потерянные, растоптанные — придумываем новый смысл и сами объявляем себя винтиками организованного мира. Делая то, чего веками не могли добиться короли, султаны, эмиры. Никто не мог. Только мы сами». (В. Рыбаков. «Очаг на башне».)

«А ведь эта дрянь иногда пишет приличные стихи. Уму непостижимо — дрянь пишет приличные стихи! Несправедливо! Ну да, как же, гений и злодейство — вещи несовместные, слыхивали. Очень даже совместные, представьте! Представьте, и рукописи горят — очень даже весело, с хрусточкой!»

Это было только началом. Прошло еще десять лет, и в жизнь вступило новое поколение — «восьмидесятники».

«И я, с главою, ужасом стесненной,

„Чей это крик? — едва сказать посмел.—

Какой толпы, страданьем побежденной?“

И вождь в ответ: „То горестный удел

Тех жалких душ, что прожили, не зная

Ни славы, ни позора смертных дел…

Их свергло небо, не терпя пятна;

И пропасть ада их не принимает,

Иначе возгордилась бы вина“.

И понял я, что здесь вопят от боли

Ничтожные, которых не возьмут

Ни Бог, ни супостаты Божьей воли».

Действие двух повестей В. Рыбакова — «Очаг на башне» и «Дерни за веревочку» — отнесено чуть-чуть в будущее. В самое начало девяностых годов. В мир «восьмидесятников». В безвременье. В десятилетие духоты.

«Шестидесятники» пытались разбить стены формализма и бюрократии. Они жили, верили, творили. Иногда добивались своего. «Восьмидесятники» создали в стране атмосферу склепа. Они не фашисты, они никто. Они те, кто образует идеологический вакуум.

Послушайте монолог Сашеньки Роткина:

«Кто-то должен заполнять словесное пространство? Кто-то должен создавать шумовую завесу. Почему не я? Я умею писать. Я умен. Я молод. Имею я право не быть дураком и не прошибать лбом стенку? Имею право на неунижение?»

Так работает принцип индукции. Сперва общественные отношения порождают Сашенек. А те включаются в процесс и укрепляют то, что их сломало. Искалеченные, они калечат сами. И чем большим был природный талант, тем страшнее оказывается результат перерождения. Мы еще будем говорить о Валерии Вербицком, одном из главных героев «Очага на башне». «Когда человеку жизнь предлагает: откажись от совести, он может огорчиться, а может и обрадоваться». Сашка (Роткин) обрадовался. Вербицкий огорчился. Но что толку от его огорчения, если потом он совершает поступок, обрекающий его по Данте уже не на первый, на девятый круг ада. Вы помните, кого казнили в девятом круге?

«Проморгали бесповоротно момент, когда подростки в подворотнях перестали бренчать „Корнет Оболенский, налейте вина“ и стали бренчать „А я съем бутылочку, взгромоздюсь на милочку“.» (В. Рыбаков. «Очаг на башне».) Великой заслугой Вячеслава Рыбакова является изображение поколения этих «переставших». Очень трудно описать атмосферу «тихого времени». Гораздо проще рассказать о будущей буре.

Безжалостно и точно ленинградский писатель сумел передать в своих произведениях ощущение нашего мира.

«Ах да, еще война… Там все просто — ложись костьми. Куда стрелять — знаешь, а коль не знаешь — скоро узнаешь… Но сейчас кто враг, кто друг, есть ли вообще теперь такие…» («Дерни за веревочку».)

«Слезы стояли у глаз. Жгли изнутри переносье, но наружу не выплескивались — наверное, за долгие годы там появился какой-то экран, мешающий им выползти на свет божий. И не только им — всему. Злобе. Любви. Доброте. Ненависти. Страданию. Восхищению. Презрению. Зазорно было выпускать их наружу, недостойно. Стыдно.

Ирония стала нормой. Будто за ней нет ничего. Унизительно слишком не любить — близко к сердцу, мол, все принимаешь, барышня кисейная… Неэтично проявлять свои отрицательные порывы, некультурно. Можно все, что угодно, говорить за глаза, — но в лицо ни в коем случае. Это уступка врагу. Унизительно слишком любить — потому что любовь и доброту принимают за слабость и глупость. Потому что рады использовать доброго дурака, ничего не давая взамен, дико даже помыслить об ответе, о благодарности. Потому что равнодушие сильнее и злобы, и любви. И остается смех. Чтобы сделать вид, что равнодушен. Смех, как универсальный способ общения.

Но равнодушны лишь мертвецы, и потому в душе горит такое… Все в себе. Все наоборот. И заглушаешь, живешь больше внутри, чем вовне — ведь себя не стыдно.

Для нас это было нормой — делать вид, будто не трогает тебя ничего. Так легче. Не даешь оружия врагам, и не могут они топтать душу твою. И маска прикипает к коже…» («Мотылек и свеча».)

В. Рыбаков изображает и последствия «эпохи безвременья».

Атмосфера сгустилась настолько, что то в одном месте, то в другом спонтанно возникают очаги фашистских отношений. Все чаще возникают и все реже исчезают.

«Постигает всегда бескровие все, что зиждется на крови». Но верно и обратное. «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные»[16].

«— Эт что?! — заорал он, остервенело вращая глазами и потрясая шестом. — Я спрашиваю, эт что? Или я не говорил, чтоб заменили эту деревяху на алюминий! Стыдно такое в генеральской приемной, стыдно! Или я, мать вашу, не говорил?! Почему все повторять миллион раз?!

И он, кавалерийски размахнувшись, изо всех сил хрястнул шестом по столу. Женечка отшатнулась, чуть вскрикнув. С ужасающим костяным звуком шест разломился, взорвался, кусок его, вертясь бумерангом, брызнул в сторону, задев Женечкину руку, и угодил в низ живота начальнику строевого отдела. Полковник Хворбин, не нарушая стойки смирно, которую принял, стоило маршалу зарычать, шумно втянул воздух сквозь стиснутые от боли зубы.

— Во так… тудыть вашу, — тяжко дыша и мотаясь взглядом с обломка на полу и обратно, прохрипел маршал. — Впредь напоминать не буду!!! Айда, товарищи офицеры, дело не ждет.

Товарищи офицеры созерцали, стараясь, чтобы пальцы не стискивались в кулаки». («Дерни за веревочку».)

В повести В. Рыбакова изображены разные формы фашизма. Они еще не сложились в единую систему — видны только очаги, только отдельные элементы. Но как их уже много!

Маршал Чернов — это, как говорится, клинический случай. Но вот еще одна цитата. Севка, школьный друг главного героя повести, — всего лишь лейтенант. Нет у него ни машины, ни денег, ни власти. Есть работа — трудная и опасная. Севка — военный моряк, охраняющий счастье и покой страны. Он оскорбился бы, назови его кто-нибудь фашистом.

«Значит, — говорит Дима, — каждый художник, каждый, кто себя таковым считает, имеет право творить свободно, согласно своему идеалу, независимо ни от чего. Чьи это такие речи, как по-твоему?

Севка нахмурился. Он чувствовал подвох, но распознать его не мог.

— Чьи… — пробормотал он. — Слова такие, в общем… эстетские. Как его… за кордон дерганул зимой…

— Холодно, — ответил Дима. (…) — Ленин.

— Не заливай, эстет! — вспылил Севка. — Не мог он такого!

— Сам не слышал, но читал.

— Нам такой работы не давали!

— Это не работа. Это из Цеткин, „Воспоминания о Ленине“.

Некоторое время шли молча.

— Убивать надо таких эрудитов, — решил Севка. — Или к нам, реакторы чинить в рабочем положении. Чтоб хоть какая-то польза была».

Страх, ненависть и злость — современная замена знаменитой триады «дружба, любовь и работа». Впрочем, Севка считает, что он предан своей работе, своему святому делу.

Это ведь многим кажется естественным: видеть фашизм в других странах (предпочтительней, в чужих странах) и не замечать его в себе.

«А если что не так не наше дело.

Как говорится: „Родина велела“.

Как славно быть ни в чем не виноватым,

Совсем простым солдатом».

(Б. Окуджава)

Хулиганы-штурмовики, маршалы и лейтенанты, антисемиты, уже ставшие антиинтеллигентами, писатели, ненавидящие всех и вся, мещанки, когда-то бывшие солдатками… Самая обычная семья. И везде фашизм в отношениях. И везде он калечит и убивает.

Калечит душу и убивает мысль.

«Человеческие души, любезный, очень живучи. Разрубишь тело пополам — человек околеет. А душу разорвешь — станет послушней и только. Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моем городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души. Знаешь, почему бургомистр притворяется душевнобольным? Чтобы скрыть, что у него и вовсе нет души. Дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души». (Е. Шварц. «Дракон».)

От классического фашизма тридцатых-сороковых годов современный фашизм отличается большей замаскированностью и, пожалуй, большей рассеянностью в обществе. Он везде, и потому кажется, что он нигде. По-видимому, Вячеслав Рыбаков стал первым писателем, рассказавшим в своих произведениях о фашизме «новой волны».

Но «зло не царит над миром безраздельно»[17]. Книги В. Рыбакова были бы не нужны, изображай он только плохое. В конце концов, любая чисто негативная критика усугубляет идеологический кризис, тем самым объективно способствуя процессу фашизации.

Наши следующие главы — об основном содержании книг ленинградского писателя.

О том, что фашизации противостоит.

Глава 5.

Любовь

— Ах, разве знают в вашем несчастном народе, как можно любить друг друга? Страх, усталость, недоверие сгорят в тебе, исчезнут навеки, вот как я буду любить тебя. А ты, засыпая, будешь улыбаться и, просыпаясь, будешь улыбаться и звать меня — вот как ты меня будешь любить. И себя полюбишь тоже. Ты будешь ходить спокойная и гордая. Ты поймешь, что уж раз я тебя такую целую, значит, ты хороша. И деревья в лесу будут ласково разговаривать с нами, и птицы, и звери, потому что настоящие влюбленные все понимают и заодно со всем миром. И все будут рады нам, потому что настоящие влюбленные приносят счастье.

ДРАКОН: Что он ей там напевает?

ГЕНРИХ: Проповедует. Ученье — свет, а неученье — тьма. Мойте руки перед едой. И тому подобное.

Е. Шварц

Непривычно видеть в любви реальную силу, способную противостоять фашизации. Только ничего другого в распоряжении человечества нет.

Индукция фашистских отношений тем и страшна, что любую организованную силу включает в свою систему. Ребята, объединяющиеся в «группы действия» для борьбы с панками, неизбежно превращаются в панков под другими названиями. Так же неизбежно приводят к усилению власти и влияния руководящего аппарата любые административные меры, направленные на сокращение этого аппарата. Так же… впрочем, мы достаточно поговорили о перерождении.

Любовь и дружба — единственные человеческие отношения, не всегда подпадающие под условия теоремы. Дело здесь в глубине и устойчивости связей, существующих между близкими людьми. Связи эти могут оказаться даже прочнее, чем возникающие при индукции; так друзья или влюбленные образуют систему относительно более устойчивую, чем фашистское общество. Недаром высокопоставленный тормансианин говорит: «Нам нужен прибор для распознавания и последующего вылущивания возвратных ассоциаций, неизбежно повторяющихся у всех без исключения людей. У многих они настолько сильны, что создают устойчивое сопротивление внедрению мудрости и воспитанию любви к Великому». Недаром любой фашистский режим пытается внушить своим гражданам, что их главный долг — пожертвовать во имя государства всем. В особенности — любовью.

Но если индукция не может пойти в одну сторону, она неизбежно пойдет в другую. Или фашизация, или индукция коммунистических отношений любви и дружбы. И желания учиться и трудиться. Опять — классическая триада «шестидесятников».

Конечно, поверить в силу фашизма легче, чем в силу любви. Вообще в дурное верится легче, «потому что повседневный опыт количественно набирает больше плохого… зло убедительнее, зримее, больше действует на воображение. Фильмы, книги и стихи Торманса несравненно больше говорят о жестокостях, убийствах, насилиях, чем о добре и красоте, которые к тому же труднее описывать из-за бедности слов, касающихся любви и прекрасного».

Теме любви посвящены сотни книг. Но вспоминаются немногие, и те преимущественно написаны в прошлые века. Отсутствие хороших современных книг о любви объяснить нетрудно. Можно ограничиться лежащими на поверхности рассуждениями. Во-первых, за прошедшие тысячелетия тема практически исчерпалась, поэтому и перестала привлекать внимание крупных писателей. Во-вторых, виновата общая дегуманизация и деромантизация общества. Какая в наше время любовь? «А я съем бутылочку, взгромоздюсь на милочку».

Но попробуем взглянуть с другой стороны. Большинство моральных запретов, действующих в обществе, так или иначе связаны с сексуальными отношениями. Религия была призвана найти, объяснить и защитить своим авторитетом эти запреты, а также — обосновать возможность изредка обходить их. Последнее важно: не будь сексуальные ограничения тверды и незыблемы, общество развалилось бы, но будь они абсолютно незыблемы, общество развалилось бы еще быстрее. Поэтому амбивалентность, двойственность этических норм изначально присуща любому человеческому мировоззрению.

Итак, любовь всегда была связана в общественном сознании с религией. Наиболее естественно сочетались они в античном мире. Эрос почитался в древней Греции, как «могучая сила, все оживляющая», как первоначальная сущность, более древняя, чем мир и бессмертные боги. Служение Эросу воспринималось как праздник. Любящие выполняли не только свои желания, но и священный долг служения Афродите.

Христианство, объявив эротику греховной, разорвало античный симбиоз любви и веры. Подчеркнем: ортодоксальная церковь считает грехом любые сексуальные отношения. Амбивалентность проявляется лишь в утверждении, что избегающий любого греха неизбежно впадает в грех гордыни. Но для того, чтобы воспринять подобное разрешение, требовалась определенная доля свободомыслия, не характерного для средневековья. Вероятно, недиалектичность, прямолинейность, закостенелость церковной морали были одной из главных причин массового распространения психических заболеваний, многие из которых были явно связаны с сексуальными комплексами. (Классический пример — процессы ведьм. Инквизиторы Шпренгер и Инститорис в «Молоте ведьм» утверждают: «Речь идет о ереси ведьм, а не колдунов: последнее не имеет особого значения».)

Новое время и, особенно, XX век подорвали корни христианской религии, оставил в силе христианскую мораль. Этические нормы, восходящие к Христу, если не к Моисею, попали в конституции почти всех европейских стран, превратившись тем самым в юридические законы. Даже «моральный кодекс строителя коммунизма», даже отношения между людьми будущего в большинстве советских фантастических романов — христианские по сути своей. (Исключение составляют книги И. Ефремова.)

Обратите внимание: классическое христианство по крайней мере как-то пыталось объяснить свои несуразные запреты. Сейчас те же запреты остались в силе, причем никто не пытается их объяснить. Сложилась совершенно неестественная ситуация, чреватая гораздо более болезненными общественными явлениями, чем в средневековые времена: религия перестала играть роль регулятора сексуальных отношений, в то время как все ограничения, ею созданные, действуют.

В этой обстановке возникло два противоположных общественных течения, проявляющихся в искусстве, науке, в повседневной жизни.

Первое сохранило и упрочило запрет на сексуальность, объявив общепринятые нормы поведения вечными и незыблемыми, а любое отклонение от них — извращением. Это течение характерно, например, для нашей страны.

Другое, альтернативное направление — полный и демонстративный отказ от всяких сексуальных запретов, отрицание даже теоретической возможности существования каких-либо моральных критериев в этой области — возобладало в странах северной Европы. «В Швеции с основами сексуальных отношений знакомят уже в средней школе: изображение полового акта в различных вариациях можно увидеть и в витрине стокгольмского магазина, и в кабинете делового человека, и в кино»[18].

А. Гулыга называет это «деградацией и извращением секса». Каких-либо доказательств он не приводит. С этой точкой зрения можно согласиться, а можно и спорить. Однако оставим скандинавам их проблемы. У нас вполне хватает своих.

Понятно, что какое бы течение не закрепилось в официальной культуре, в обществе продолжают существовать оба. Принятый в нашей стране строгий запрет на всякое изображение эротики, на распространение любой информации, касающейся взаимоотношений полов, все равно, научной ли, художественной ли, привел лишь к вытеснению этой информации в общественное подсознание. Так, наряду с официальной культурой возникает — и со временем приобретает определяющее значение — «культура подворотни». Поведение подавляющего большинства людей опирается на более всеобъемлющую «культуру подворотни». (Хотя бы потому, что большинство вопросов, связанных с сексуальной тематикой, официальные средства массовой информации просто игнорируют, а свято место, как известно, пусто не бывает.) Соответственно, появляется и нарастает разрыв между реальными общественными отношениями и изображением их в официальной культуре.

Один из героев «Очага на башне» детский писатель Ляпишев говорит Вербицкому: «Долдоны эти, думаешь, читают меня? Зря думаешь. Даже слыхом не слыхивали. Они либо вообще не читают, хватает им плейера в ухо да видика в глаз. Либо вылизывают Кафку, Борхеса, Гессе… а ведь чтобы их читать, нужно быть мудрым! Они организуют опыт, а если опыта нет, получается лишь презрение к тем, кто во что-то верит. Мне приятель говорил, учитель: шмакозявки с седьмого класса сосать приучаются. Понимаешь? Ее спрашивают: зачем? Скучно, говорит, очень: уроки, собрания… Ей говорят, ну любили бы друг-дружку по-человечески, уж на крайний-то случай. Он что, настаивал? Нет, я предложила сама. Вы что, не понимаете? До брака надо хранить чистоту, это же капитал. А одна добавила: так надежнее, не будет последствий. Четырнадцать лет, Валериан! А я пишу, как гуляли ученики ПТУ Надя и Сережа, ему нравилось, какая она красивая, какая у нее чистая, нежная кожа, и он наломал ей сирени, и она покраснела, а он, преодолевая застенчивость, взял ее за руку, и она не отняла руки и спросила: тебе нравится твоя работа? А он ответил: да, я горжусь своей работой, только мастер у нас немно-ожечко консерватор. И мне говорят: все очень неплохо, но есть сексуальные передержки. Например, кожа. При чем тут кожа?!! Пусть ему нравятся ее глаза».

Справка: по данным медицинского обследования до 80 % ленинградских школьниц-старшеклассниц живут половой жизнью.

Итак, официальная культура изображает, по ее мнению, романтическую, возвышенную, неземную, а на деле — ханжескую любовь. «Культура подворотни» термин «любовь» вовсе не применяет. Сексуальные отношения, и ничего более.

«— Знал одну такую. Приехала к нашему, а его чего-то не было. Ну, покатил с ней таун осматривать, впервые в Питере… Знаешь, такая цыпа, ходит по ниточке, и ничего ей не смей… А ведь знаю, что сучка, видно же… Вечером зашли поужинать, я ее упоил чуть, так она как полезет!

…Жизнь пошла, мать-перемать… То сопромат грызешь, то двигатели, то закон божий… Многие, конечно, херят это дело, так ведь олухи нигде не нужны, потом локти искусаешь… Свободная минутка выдастся — что делать? С чтива рвать тянет, книжки все, дай волю, пожег бы, надоело читать… Телик врубишь — или воспитание какое, или дурак с микрофоном прыгает, дурацкими шутками дураков веселит — молодежная программа… Идешь, встретишь такую вот, выпили… сунул, вынул и пошел… опять за работу, очухался, человеком стал, а не буквоедом каким… У девок — то же…»

Та любовь, которая изображается в официальной культуре, давно уже не существует. Таким образом, официальная культура создает и распространяет миф. В наше время это понимают почти все. Зато почти никто не желает понять, что «культура подворотни» тоже описывает несуществующие взаимоотношения и, следовательно тоже распространяет миф. Только другой. Причем оба мифа сходятся в одном: настоящую земную любовь они отрицают.

Вполне естественный результат: разбив античный синтез духовного и телесного в любви, человечество разложило прекрасное на две уродливые составляющие. И не имеет значения, что превалирует в официальной культуре — ханжество или цинизм, — если и то и другое отрицает любовь.

Все мы привыкли к термину «сексуальная революция». А если попытаться понять его по-другому? Не как уродливое существующее, а как светлое желаемое? Что это будет?

Любовь без цинизма и ханжества.

Открытая, чистая и честная.

И спокойная, без постоянного страха.

Полная и открытая информация даст сексуальную грамотность. Знание психоанализа приведет к пониманию комплексов и умению справляться с ними.

Тогда будут возможны и школьные «дни посвящения». Они существуют и сейчас — в извращенной форме, в той же подворотне, а станут праздником любви и красоты. Может быть, тогда и не понадобится пятнадцатилетним использовать противозачаточные средства гормонального воздействия. Может быть, тогда и произойдет четкое разграничение эротики — сексуальной любви и любви ради рождения ребенка. Наступит понимание того, что обе формы существуют и обе они необходимы человеку и человечеству.

Творчество В. Рыбакова — одна из попыток создать новый синтез, показать настоящую любовь, единственную силу, противостоящую фашизации.

В сущности, и «Дерни за веревочку», и «Очаг на башне» — книги о любви. Рыбаков признает существование циничной «культуры подворотни». Немало страниц его книг отданы изображению этой культуры, пересказу ее мифов, под влиянием которых в большей или меньшей степени находятся все его герои за исключением, быть может, Андрея Симагина. Любой другой вариант был бы ложью.

«Она всего боялась, ожидая лишь зла. Лишь себя видела доброй, наивной и чистой. Не верила ни словам, ни поступкам. Можно было биться головой о стену — смотрела насмешливо». Это про Асю, главную героиню «Очага на башне». А вот Шут и Лидка из «Дерни за веревочку»:

«— Ты к ней как к замечательному чуду природы, она к тебе как к лопуху и мямле. Ты к ней: лебедь моя белая, красавица ласковая… она к тебе: когда ж ты меня опрокинешь, лохарь, скучно ж! Никто, кроме мазохистов, никого не любят. Лидка вот никого кроме себя не любит. Потому и со мной. Я ее тщетными разговорами о сопереживании не утомляю, за жисть беседовать не лезу и ей не даю — ей и хорошо… Каждый сам по себе, на досуге совокупляемся…»

Во власти другого мифа Дима, главный герой повести:

«Сегодня я Ее увижу… и будет две недели, прекрасных, осиянных ее присутствием две недели, ослепительные и мгновенные, как вспышки молний… две недели с человеком, чье каждое слово пьешь, словно нектар, захлебываясь от восхищения и благодарности, пьянея лучшим из богов и людьми придуманных способов, когда абсолютно уверен — Ей тоже хорошо, она не посматривает украдкой на часы, не посмеивается про себя…»

Не посмеивается. А вот ее мысли: «Слизень… а Она еще звала его к себе, пыталась растормошить, позволяла притрагиваться к себе этому кастрату». Мы ничего не узнаем из повести о Ней. Человек без души, предавший Диму? Может быть, да.

А если нет? Если Она просто из тех, сломанных «мифом подворотни»?

Идея нового синтеза, отрицающего обе псевдокультуры, впервые появляется в повести «Дерни за веревочку». В «Очаге на башне» она звучит в полную силу.

Я не буду цитировать. Невозможно переписать в критическую статью десятки страниц. А отрывки… они неизбежно покажутся либо слащавыми, либо неуместно развязными. О любви невозможно рассказать в одном маленьком эпизоде. Чтобы почувствовать рыбаковский синтез, нужно полностью прочесть «Очаг на башне».

И в романе, и в повести любовь гибнет.

Смерть Инги заставляет вспомнить крапивинский образ молний. Случайность, глупая случайность. Ингу сбивает машина. Машину бабка Юрика вызывает к своей дочери, которую сама же довела до сердечного приступа. Сам Юрик после встречи с фашиствующими молодчиками не мог добраться домой. А на краю города он оказался, потому что Лариса выгнала его. Случайности. Которые группируются в закономерности.

Инферно.

Опять альтернатива: либо одна индукция, либо другая. Если любовь не сможет изменить общественные отношения, общественные отношения уничтожат любовь.

Любовь Аси и Симагина в романе «Очаг на башне» умирает медленно и мучительно. Но тоже неестественно. Валерий Вербицкий, воспользовавшись результатами работы Симагина, меняет сознание Аси, заставляя ее разлюбить.

Рыбаков показывает последний всплеск умирающей любви. Читать это трудно, цитировать невозможно.

Потом быстро углубляется «воронка» — необратимая ситуация, где каждый шаг ведет в пропасть. «Ну вот и все. Вот и пропал для меня Симагин», — говорит Ася. Начинается переоценка ценностей, такая, которая сама по себе — уже предательство. Его и себя. Приходит одиночество. И как будто освобождение.

Ася кажется себе умнее, лучше, естественнее. Прежние отношения даже не вспоминаются как счастье. Ведь их «не может быть». Значит, была не любовь — глупость. Опять миф! Люди двадцатого века все время путают разум с рационализмом.

Ася идет до конца. Она прерывает беременность. Отдается Вербицкому. Даже брошенная всеми, она отказывается вернуться, хотя бы выслушать Симагина. Дает ему пощечину за предложение помочь, используя тот самый метод, который — без спросу — применил Вербицкий.

Симагин говорит: «Человек ломается, чуть надави. Не сломанный человек — это ребенок, он еще не боится каждую ситуацию решать творчески, вкладывая всю душу, как совершенно неизвестную и жизненно важную, а у взрослых — внеэмоциональный инструментарий, технический набор стереотипов». О ком это он? О себе? Об Асе? Наверное, обо всех.

Рыбаков не желает навевать иллюзии. Настоящая любовь не только редка. Она хоть и всесильна, но абсолютно беззащитна. И раз нет ничего вечного в этом мире, она обречена на смерть.

Тогда, значит, лучше не любить?

Проще.

«— Одно дело, — полуобернувшись сказала Ася, — зная, что угасание неизбежно, раздувать огонь. Другое дело — сложить руки. Раз все уйдет — пусть уйдет безболезненно и дешево! А как обесценить? Да не вкладывать себя. И не вбирать в себя. Это, собственно, одно и то же. Значит, будет вкладывать лишь тот, кто с вами, а вы соблаговолите попользоваться. А когда начнется угасание, с полным правом закричите: Эгоисты, плохо старались! Не сумели! Это удел очень слабых людей, Валерий».

Для Рыбакова любовь — это всегда созидание. Другого. «Но ведь не только он ее создал. И она создала его. И когда он распоряжается собой — тем самым и ею. Всем, что в нем от нее. Без ее ведома нечестно этим распоряжаться».

Любовь — это и созидание других. Например, других общественных отношений. «Женщина всегда больше вкладывает в мужчину. А мужчина — в мир». Любовь и Вселенная. «Древнее земли и неба, древнее бессмертных богов».

Дымок и Симагин любят даже тогда, когда все уже кончено. Я в третий раз в этой главе повторяю свою мысль: индукция идет обязательно. В одном направлении или в другом. Дымок спасает любовь Лиды и Шута. Это, оказывается, тоже была настоящая любовь — под маской мифа. Случается и так. Повесть «Дерни за веревочку» заканчивается словами: «Колька и Лидка Шутихины назвали сына Димой». В эпилоге Дмитрий Николаевич Шутихин спасает человечество от эпидемии каллистянского энцефалита. Прием довольно дешевый, характерный для молодого Рыбакова. Авторскую мысль, однако, он выражает. Мир спасла любовь.

В романе «Очаг на башне» автор обходится без подобной примитивной символики. Ниточка, протянутая от нашего времени к коммунистической реальности «Мотылька», там едва заметна. Но она есть.

Глава 6.

Андрей Симагин

— …Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, — прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, — тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда — все они добрые люди?

— Да, — ответил арестант.

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

-1-

Литературное произведение непременно содержит в себе драматический конфликт, который является источником движения всего повествования. В сущности, он сводится к древнему, еще дохристианскому мифу о Боге и Сатане: сталкиваются две силы, олицетворяющие Добро и Зло. Борьба этих сил образует сюжет.

В наши дни появляется все больше книг, в которых экспозиция не только определяет особенности конфликта, но и активно влияет на его внутреннюю структуру, превращаясь из нейтрального «места действия», фона повествования, в сюжетообразующий элемент. В одну из сил зла.

Это явление можно связать с глубоким социальным размежеванием. «Молчаливое большинство» в обстановке острой борьбы индукции фашизма и противоиндукции коммунизма начинает объективно способствовать фашизации. И чем дальше, тем более явно, активно и осознанно. «Не бойся врага. В худшем случае он может тебя убить. Не бойся друга. В худшем случае он может тебя предать. Бойся равнодушных. Они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия совершаются на Земле предательства и убийства». (Бруно Ясенский.)

«Молчаливое большинство» — всегда часть экспозиции, социальный фон, на котором происходит конфликт. Вот почему в произведениях, описывающих мир «второй волны», нет надобности специально изображать фашистские отношения. Раз они везде, они проникают в книгу еще на уровне экспозиции.

Вот почему из современной литературы начало исчезать олицетворение Зла. Кто служит силам Сатаны в железняковском «Чучеле»? Никто! И все. Весь класс, в котором учится героиня. В известной мере, все общество.

Но Бог и Сатана образуют неразрывное единство. Если Зло рассеяно в мире, то, значит, и светлые силы должны быть или везде, или нигде. Поверить в первое трудно. И появляются книги, в которых нет драматического конфликта, потому что начисто отсутствует Добро.

Еще чаще автор выдумывает Добро, а заодно и Зло. Таков Сашенька Роткин. Помните: «Кто-то должен создавать шумовую завесу»? Именно так она и создается: сюжетообразующий конфликт опирается на борьбу вымышленного добра с вымышленным злом. В Сашенькиной поэме «Хорошо у нас на БАМе» силы Сатаны олицетворяет молодой прораб. «Он неопытен и строг. Еле держит молоток».

Однако оставим в покое псевдокультуру и ее творцов. Будем говорить о тех, кто изображает реальную, а не придуманную жизнь. Если силы Зла задаются экспозицией, то нравственная позиция автора, его видение мира, его концепция исторического развития проявляется прежде всего в том, как он описывает Добро.

«Можете ли Вы представить себе разбор „Идиота“ Ф. М. Достоевского без анализа образа князя Мышкина? Какую оценку поставили бы Вы ученице, если, разбирая пьесу А. Н. Островского „Гроза“, она не коснулась бы образа Катерины? Как можно разбирать „Ромео и Джульетту“ В. Шекспира, коснувшись основных героев лишь слегка?»[19]

Настало время поговорить о главных героях книг В. Рыбакова. Дымок из «Дерни за веревочку», Мальчик и Девочка из «Первого дня спасения», Андрей Симагин из «Очага на башне»…

Кто они, эти люди?

Спасение?

-2-

«Ему казалось, если приласкать мир, мир станет ласковым. Но это он придумал только потому, что любил ласкать — так же, как любил дышать».

«Любил ласкать — так же, как любил дышать». Мне кажется, что это лучшая характеристика Андрея Симагина. У каждого своя доминантная черта характера, определяющая личность. Симагин безгранично добр.

В одной из последних глав к нему приходит девятилетний Антон. Ася была матерью-одиночкой, Симагин, полюбив ее, сумел стать для Антона отцом и другом. Когда любовь умерла, вернее, была убита, Ася сказала сыну, что Симагин предал их: уехал и не желает встречаться.

«— Мама меня обманула?

Симагин глядел ему в спину. Антошка стоял неподвижно и ждал ответа.

— Нет, — сказал Симагин. Антошка молчал… — Нет, Антон, она не обманула тебя. Она сама верит в то, что говорит. Она больна».

Надеюсь, что человеку далекого будущего такое поведение покажется единственно возможным. У нас оно вызывает недоумение.

Нет, мы не можем отрицать, что герой ведет себя естественно: Андрей Симагин, каким на протяжении всего романа рисует его автор, ответить иначе не мог. И удивляет нас не изображение поступка, а сам поступок. Может быть, правильнее сказать — сам Симагин.

Образ этот неоднозначен. Мы увидим еще, что абсолютная доброта не есть абсолютное добро. Но эталоном человечности Симагин остается всегда.

Как и Мальчик в «Первом дне спасения». Разница в том, что Мальчик пришел извне, а Симагин рожден в нашем мире. Возможно, именно поэтому «Письма мертвого человека» все еще остаются предупреждением.

К сожалению, чем более недосягаемой кажется нам нравственная высота человека, тем сильнее мы стараемся его унизить. И читатели называют Симагина дураком, юродивым, блаженным. Человеком с инфантильной психикой. Достается и автору, которого обвиняют в нечеткости морально-эстетической концепции или — что гораздо больнее — в отсутствии таланта.

Здесь достаточно сказать, что неправдоподобен созданный автором литературный образ. «Я не верю» — в науке не аргумент. А в искусстве? Если читатель не верит, значит, виноват автор, не сумел убедить? Так?

Но почему читатель не верит именно Симагину, в то время как образы Роткина, Вербицкого, Ляпишева воспринимаются как вполне правдоподобные? И почему неприятие столь активно?

«Может быть, вам бросится в глаза, что даже странно вести себя так резко, когда ведь речь идет только о чисто теоретическом исследовании», — говорит о подобной реакции З. Фрейд.

Так что слишком категоричное отрицание образа Андрея Симагина отнюдь не служит доказательством неудачи автора. Скорее — наоборот.

Другой важный аргумент в пользу Рыбакова — литературная традиция. Абсолютной новизны не бывает. Самая революционная научная теория опирается на классическое наследие и без него теряет смысл. Точно так же самое новаторское произведение искусства неразрывно связано с шедеврами прошлого. В этом сущность творчества: художник балансирует по лезвию, с одной стороны которого — застой, повторение пройденного, регресс, а с другой — разрыв с историей, потеря смысла работы, утрата каких-либо разумных критериев ее оценки — и тоже неизбежный регресс. Развитие заключено в диалектическом единстве новизны и традиции.

Новизна образа Симагина заключена уже в том, что герой, олицетворяющий Добро, показан в условиях «душного десятилетия». При всей своей метафизичности формула «Бытие определяет сознание» является приближенно верной. Никто не может быть свободен от мира, в котором живет. Поэтому, если в литературном произведении изображается новый этап развития общества, то по-новому изображается и герой, пусть он и кажется тысячу раз узнаваемым.

Что же касается традиционности… Трудно отрицать, на мой взгляд, существование глубокой связи между Андреем Симагиным и Иешуа Га-Ноцри. А от Иешуа ниточка уходит в прошлое: к князю Мышкину, к Прометею, единственному абсолютно доброму богу, придуманному человечеством, к евангелистам.

Не нашему поколению решать вопрос: можно ли сравнивать В. Рыбакова и М. Булгакова. Я лишь указываю на определенную общность героев, корни которой — в литературной традиции изображения Добра.

Близость этических концепций, между которыми лежат столетия исторического развития, не должна нас удивлять. Ведь миф, даже очень древний, продолжает жить в общественном сознании, пока не исчезли условия, некогда его породившие. Меняется лишь форма, обрамление. А содержание, отражающее структуру конфликта, иллюзорным разрешением которого стал миф, остается неизменным.

Идея общества, в котором отношения между людьми строились бы на основе разума и доброты, возникли очень давно. Тысячелетиями не удавалось построить такой мир. Поэтому мечта о нем в почти неизменном виде передавалась из поколения в поколение. Так продолжали и продолжают жить древние образы Христа, Иуды, Марии Магдалины. Прежней осталась их символика: Доброта, означающая Спасение, Предательство, Любовь.

Почему-то, читая Евангелие, мало кто обращает внимание на существенную деталь — Иуда Искариот не только предатель, но и апостол, ученик Христа, познавший Добро. Их ведь было всего тринадцать на всю планету. «Истинно говорю, один из вас предаст меня». Мне кажется, именно в этих словах заключена сущность евангельской легенды. Иисус был предан, осужден и казнен теми, кто понимал, что он принес Спасение. Так отразилось в мифе древнее, уже тогда древнее, противоречие: человечество смогло сформулировать этический принцип всеобщего добра, но оказалось не в силах ему следовать.

«Непосвященным странна

эта изменчивость ветра:

снова в герои страна

нас выбирает посмертно.

Истина, вроде, проста.

Но обернешься — повсюду

то распинают Христа,

то поощряют Иуду».

(И. Вакели)

-3-

Мы не указали еще, в чем же проявляется реальная общность таких совершенно разных на первый взгляд людей, как Христос, князь Мышкин, Андрей Симагин. Вопрос очень трудный. На ум приходят одни общие слова: умение любить, умение прощать, человечность. Быть может, доказательство — в сравнении ответа Симагина Антону и разговора между Иешуа и Понтием Пилатом, который взят в качестве эпиграфа к этой главе.

«Все они добрые люди».

Индукция добра! Наверное, это ключ к образу Симагина, как и к образу Иешуа. Умение и желание видеть в других прежде всего хорошее. Очень редкое человеческое качество. Вячеслав Рыбаков пытается объяснить:

«Пока есть обратные связи, и сознание развивается, доминируют эмоции типа „верю“, „интересно“, „люблю“, которые отражают стремление сознания к расширению деятельности. Когда конструктивная область отвергается, развитие прекращается и личность разом теряет двуединую способность усваивать новое из мира и привносить новое в мир… Доминировать начинает „не люблю“, „не верю“… Тот, кто развивается, увидит, скажем, в бестактной назойливости преданность, в злой издевке — дружескую иронию… а тот, чье конструктивное взаимодействие с миром прервано, наоборот, в преданности — назойливость, в шутке — издевку… именно тут и расцветают всякие комплексы и мании».

По Рыбакову, «способность усваивать новое из мира и привносить новое в мир» изначально присуща человеку. Общество, однако, подавляет ее. Возникает Синдром Длительного Унижения (СДУ), «профессиональная болезнь чиновников» (добавим — ученых, писателей, учителей — словом, людей). Если человека унижать слишком долго, он теряет способность к развитию. Исчезают обратные связи. И Творец превращается в подонка.

Именно так. Ведь предает «один из вас».

Предает Валерий Вербицкий, старый, еще школьный, друг Симагина. Талантливый писатель. Во всяком случае, когда-то талантливый.

«Где золотое время, когда душа кипела, а начальная страница столистовой тетради в клетку, чистая, девственная, молила: возьми, вспаши! И обещала новое и неизведанное — то, чего никто, кроме меня, не знает, и не узнает никогда, если я не увижу и не расскажу; вспыхивали миры, оживали люди, копеечная ручка была мостом в иную Вселенную… Белая бумага! Как вы не слышите, она же кричит: вот я! Укрась меня самым чудесным, самым нужным узором: словами. Драгоценными, звенящими, летящими словами. Побеждающими смерть, убивающими боль, знающими мудрость!..»

Я искусственно разорвал цитату, не приведя ее заключительных слов. Вспомнив себя молодого, Вербицкий восклицает: «Боже, какой кретин!»

А ведь мысли были окрашены в светлые тона. Творчество всегда приносит радость, и, несомненно, Вербицкий был счастлив тогда. И вдруг такое безоговорочное отрицание.

«Логика ренегата: „Я тебя покинул, следовательно, ненавижу“[20].»

Вербицкий добивался признания долгие годы. Ходил по издательствам, выслушивал критику безграмотных редакторов, унижался. Становился профессионалом, то есть человеком, пишущим не то, что хочется, а то, что надо, и тогда, когда надо. Стал им. Был принят в писательскую среду. Сделался, наконец, модным и известным.

Пришло умение, «внеэмоциональный инструментарий, технический набор стереотипов». Зато ушло естественное, неотъемлемое свойство каждого писателя — способность понять и полюбить людей.

СДУ — Синдром Длительного Унижения.

«Его не любили, и он это знал. То ли потому, что он был здесь, за исключением Ляпишева, единственным профессионалом. То ли потому, что за пять лет он сумел сделать и продать три повести и десяток рассказов.

То ли потому, что он презирал их».

А чтобы ненависть и презрение не привели к полному творческому бессилию, Вербицкий находит удобную замену необходимой писателю любви к окружающим людям. Он начинает абстрактно любить все человечество сразу.

«— Я человек человечества. Не семьи. Не профсоюза. Не расы. Я — член вида, и этот вид — мой дом. Только такой подход дает возможность не делить людей на своих и чужих, а значит — понимать всех, сочувствовать всем, любить всех…

— Чихать на всех, — сказала Ася».

Вроде бы неплохие слова. «Не делить на своих и чужих, понимать всех…» Только почему-то вспоминается Ринальдо. «Мы спасаем не людей, а человечество».

И вспоминается, вновь вспоминается вечная гуманистическая традиция мировой литературы: Булгаков, Толкиен, Дюрренматт. Нельзя остаться верным обществу, предав человека. Нельзя любить человечество и презирать людей.

Сюжетообразующий конфликт «Очага на башне» — это столкновение Вербицкого и Симагина. Симагин — воплощение Добра. А Вербицкий? Почему-то никак не поворачивается язык назвать его олицетворением Зла. Даже зная его предательство.

Слишком много светлого в Вербицком. Слишком много в нем от Симагина. Слишком он сильнее и выше «восьмидесятников», таких, как отъявленный приспособленец Роткин или вечно пьяный Ляпишев.

«Истинно говорю, один из вас предаст меня».

Но сначала он предаст себя. Многократно.

Встреча Симагина и Вербицкого произошла в известной мере случайно. Вайсброд, научный руководитель Андрея, написав повесть, вышел на Вербицкого. В разговоре он упоминает имя Симагина в связи с работами по биоспектралистике.

Я уже упоминал этот термин, изобретенный В. Рыбаковым. В романе описанию новой науки посвящены многие страницы. Собственно, и СДУ, и обратные связи, и конструктивная область сознания — все это ее рабочие термины. Сущность биоспектралистики — в изучении спектров электромагнитного слабого и сверхслабого излучения мозга. Излучение, конечно, строго индивидуально, но подчиняется определенным закономерностям. Так, у больных оно иное, чем у здоровых людей. Отсюда — метод лечения: подсадить больному «здоровый спектр», скорректировать излучение. Тогда — по принципу саморегуляции гомеостаза — должна исчезнуть болезнь, вызвавшая отклонение. Вайсброд и его сотрудники пытаются лечить рак.

Но область возможных применений намного шире. Любовь и дружбу можно рассматривать как случай резонанса эмоциональных спектров. Значит, можно предсказать устойчивость брака и помочь, сблизив спектры. Можно излечивать комплексы. Можно расширять до предела конструктивную область сознания, подавляя и уничтожая СДУ.

И еще шире! Симагин теоретически предсказывает «латентный спектр», открывающий новые, нереализованные человеческие возможности. Какие? Неизвестно. Может быть, умение летать. Или телекинез.

Или телепатия. Вот и ниточка к «Мотыльку и свече».

Одна из глав романа целиком посвящена работе Симагина. Она прекрасно передает ощущение радости творчества. Андрей много думает о смысле своей деятельности. Доминирует: «люблю», «интересно». «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным»[21].

Возможных негативных последствий биоспектралистики Симагин просто не желает замечать. Вербицкий, напротив, начинает именно с них. Доминирует: «не верю», «не люблю». Даже не уяснив толком содержание работы Симагина и Вайсброда, он делает обобщающий вывод: «Их совершенно не заботит, выдержит ли человек искушение техникой, искушение ростом искусственных возможностей, которые они измышляют наперебой. Ведь кто хватается за искусственные возможности? В первую очередь тот, кто уже не может сам. Тот, кто не в силах создавать и потому хочет заставлять».

Вербицкий едет к Симагину, чтобы высказать ненависть, презрение к этой науке. Но Симагин не воспринимает его эмоции. Для него Вербицкий — старый друг, желанный гость. Испорченный телефон. Они не понимают друг друга.

Дискуссии о вреде биоспектралистики в романе нет. Доказательствами становятся поступки. Симагин приглашает Вербицкого в лабораторию, записывает его спектр. Видит огромный пик СДУ и тогда от неловкости (копался в душе друга!) дарит ему кассету.

Вербицкий продолжает приходить в гости к Асе и Симагину. Зачем? Он и сам себе этого объяснить не в состоянии.

«…Но вдруг словно вновь ощутил щекой горячее дуновение проносящегося рядом солнечного сгустка — и вновь зазвенела проклятая струна».

Индукция доброты — наверное, это именно она. Ведь если способность усваивать новое из мира и привносить новое в мир естественна, если доброта — естественное и неотъемлемое свойство человека, то каждый, пусть подсознательно, будет стремиться к источнику индукции. К Симагину.

Вербицкий интерпретирует свое состояние, как внезапно вспыхнувшую любовь. И в ремесленнике просыпается прежний мечтательный творец. «За три дня он сделал два больших рассказа».

Здесь наступает сюжетная развилка. События могли бы пойти по другому пути. Если бы у Аси хватило мудрости ответить на чувство по-человечески. Индукция пошла бы дальше.

Она не прочитала принесенные ей рукописи. Вербицкий уничтожает их. «Было очень больно». Дважды повторяется Рыбаковым эта фраза. Второй раз, когда Ася прерывает беременность. Это — важный параллелизм. И герой и героиня сами уничтожают то, что несли в мир. Ася вступает на дорогу, проложенную Вербицким.

Валерий интерпретирует биоспектралистику по-своему. Он подсаживает Асе свой спектр, используя кассету, которую ему подарил Симагин. Правильно указывал Сашенька Роткин: «Любое новое средство будет использовано в старых целях».

Вербицкий добился своего. Но Ася не была ему нужна. Он не любил ее, и не ее добивался. Света. Теплоты. И предал все это. Утонченно, издевательски убил при помощи изобретения Андрея Симагина.

Спору нет, в мире, состоящем из Симагиных, биоспектралистика — панацея для человечества. Чем она стала в мире Вербицких, мы видели.

Но ведь Вербицкий — вершина той кучи хлама, которую представляют собой «восьмидесятники». Интересно, чем может стать биоспектралистика в мире Роткиных?

У Р. Шекли в «Паломничестве на Землю» нечто подобное используется для утонченной проституции. Думается, это еще далеко не худшее возможное применение.

Собственно, нельзя сказать, чтобы Симагин этого не понимал. Но он — профессионал. Главное — работа. И Симагин говорит Кашинскому, одному из сотрудников лаборатории: «…тут решит статистика: если из десяти трое будут ломать, пятеро сидеть сложа руки и только двое делать, мир рухнет обязательно. Обязательно. Но я дам шанс делать».

Странная позиция! Во-первых, «если» тут решительно не при чем. Во все времена ломало в социальном смысле намного больше народу, чем строило. Чтобы понять это, достаточно ответить на один-единственный вопрос. К какой реальности мы ближе, к «Мотыльку и свече» или к «Первому дню спасения»? Во-вторых, непонятно, почему Симагин считает свою арифметику априорной. Ведь он сам только и делает, что старается (не всегда осознанно, правда) ее изменить. Сделать Людьми всех, кто его окружает. Асю, Антона, Кашинского (который, кстати, его ненавидит). Вербицкого.

Иногда это ему удается.

Тогда, быть может, не работа Симагина — Спасение, а сам Симагин? К сожалению, тоже нет.

-4-

«Те, в ком детство укоренилось прочно, всю жизнь стараются сделать все вокруг таким же чудесным, каким оно им казалось. Из этого — и подвиги, и ошибки. А остальные — им не о чем мечтать, понимаешь?» (В. Рыбаков. «Первый день спасения».)

Наверное, эти слова выражают нравственную концепцию Вячеслава Рыбакова. Во всяком случае, их повторяют все его положительные герои — Мальчик, Дымок, Андрей Симагин. «Сделать все вокруг таким же чудесным, каким кажется детство».

Как сделать? Собственно, мы уже пытались ответить на этот вопрос, говоря об индукции добра.

История человечества — сложный динамический процесс. Как и в физике, в социологии движение определяется силами. И сил только две, «хотя превращений этих сил и исчислить невозможно». Стремление системы сохранить свою структуру порождает процессы Ле Шателье, то есть явление противоиндукции. Стремление системы внедрить свою структуру в окружающий мир, сделать его таким, каким хочется, вызывает индукцию. Силы эти тем больше, чем больше энергия связи системы.

Анализ исторического процесса — это, по сути, изучение лишь двух вопросов: какова структура общества, и какова энергия связи входящих в него подсистем. Знать это — значит знать все. Ведь энергия связей определяет характер взаимодействия, а взаимодействие систем порождает развитие. То есть, ответив на эти два вопроса, мы сможем предсказать будущее.

Теперь изменим постановку задачи. Мы обнаружили в обществе две противоположные тенденции — фашизация и антифашизация. Зная энергии связей систем, порождающих индукцию и противоиндукцию, мы предскажем будущее. Значит, изменяя энергию связи систем, мы будущее изменим.

А менять можно только одним путем — опять-таки индукцией — ведь других сил нет. Поэтому каждый человек любым своим действием или бездействием объективно способствует одному из процессов — либо фашизации, распространяя злобу, ненависть, равнодушие, — либо антифашизации, распространяя доброту, любовь, человечность.

Так, значит, Симагин — решение?

Во всяком случае, он близок к нему. Ближе всех.

Но «светлый круг Добра», созданный Симагиным, разваливается. Индукция гаснет. Почти. Остается девятилетний Антон. И Симагин говорит себе:

«Когда-нибудь это станет привычным… Я очерствею, оглохну. Я перестану видеть, как сияет и зовет в сияние морской прибой. А если меня почему-либо полюбит женщина, я и этого не увижу? Так? Неужели так?»

Наверное, нет. У него хватит силы выдержать самому. А на другого хватит ли сил?

В столкновении Симагин — Вербицкий Андрей одержал моральную победу. Но сделать Вербицкого таким, как он, Симагин не смог. Поэтому и сработала противоиндукция. И развалился на куски ласковый мир.

Почему так случилось? Я повторяю уже высказанную мысль — абсолютная доброта не есть абсолютное добро.

Вербицкий видит в людях только плохое. Симагин — только хорошее. И то, и другое — ошибка. Симагин ошибается в лучшую сторону, чем Вербицкий. Но нельзя строить свою жизнь на неправильных оценках.

Человек должен разбираться в мире, в котором живет. Не строить розовых иллюзий, но и не надевать черные очки. И, определяя свое поведение на основе разумного анализа ситуации, человек должен стремиться сделать мир лучше, чем он есть, как подсказывают чувства и совесть.

Абсолютная терпимость, безграничная доброта Иешуа, князя Мышкина, Андрея Симагина могут быть лишь примером. В какой-то мере — прекрасным. Но если вдруг борьба, нужно уметь драться. Даже если ненавидишь это. Особенно — если ненавидишь.

Будда спросил ученика: «Умеешь ли ты лгать?» «Нет, учитель», — возмущенно вскричал тот. «Тогда иди и научись, ибо всякое неумение не достоинство, а слабость».

Но как удержаться, чтобы не стать сначала Вайсбродом, потом Вербицким, а потом, быть может, и Роткиным? Любое направление действия — компромисс с совестью, а борьба — всегда отрицание доброты. Я могу предложить лишь один принцип, древний, известный в физике с XVII века. Принцип относительности. Примененный к этическим проблемам, он звучит следующим образом:

Не существует априори выделенной системы взглядов.

Данный принцип полностью симметричен относительно «своего» и «чужого». Нельзя считать свои мысли, свои взгляды, свои убеждения лучше чужих. Но не нужно также считать их хуже. Нельзя без предварительного изучения отвергать чужие взгляды, но если без изучения отвергаются ваши, постулат относительности тоже будет нарушен. Поэтому наш принцип требует диалектической терпимости, которая в отличие, например, от терпимости в христианском понимании этого слова, подразумевающем смирение, непротивление злу насилием, покорность, включает в себя требование обоснованно защищать свои убеждения, что приводит к нетерпимости по отношению к нетерпимым взглядам.

Иными словами: преступно видеть в друге врага и глупо видеть во враге друга. Право и долг — бороться с врагом, позволяя себе то же, что и он, не больше, но и не меньше. И целью является не победа, не уничтожение врага. Иногда это неизбежно. Но индукция пойдет в нужном направлении, только если результатом борьбы станет превращение врага в друга.

Глава 7.

Продолжение

Помиритесь, кто ссорится,

Позабудьте про мелочи,

Рюкзаки бросьте в сторону —

Нам они не нужны.

Расскажите про главное,

Кто сказать не успел еще,—

Нам дорогой оставлено

Пять минут тишины.

От грозы темно-синие,

Злыми ливнями полные,

Над высокими травами

Поднялись облака.

Кровеносными жилами

Набухают в них молнии.

Но гроза не придвинулась

К нам вплотную пока.

В. Крапивин

Мы подошли к концу нашего литературно-социологического исследования. Эта глава посвящена проблеме, которая, собственно, уже выходит за рамки рассматриваемых произведений. Однако мне кажется, что анализ романа «Очаг на башне» и повести «Дерни за веревочку» останется поверхностным и неполным, если не попытаться ответить еще на один вопрос. Вопрос, который явно не ставится Вячеславом Рыбаковым, но вытекает из его гражданской позиции.

В. Рыбаков начинал с изучения статических моделей будущего. Если повесть «Мотылек и свеча» считать тезисом, то «Доверие» и «Первый день спасения» образуют антитезис. Классическое рассуждение, разумеется, должно включать в себя еще один элемент — синтез. Именно на уровне синтеза преодолевается диалектическое противоречие тезы и антитезы и создается новая сущность — доказательство.

Первой попыткой добиться синтеза стала ранняя повесть «Дерни за веревочку», но окончательное доказательство было построено только в романе «Очаг на башне». Появление этого произведения ознаменовало завершение определенного этапа творчества Вячеслава Рыбакова. «Очаг на башне» как бы замкнул круг, начатый повестью «Мотылек и свеча». С его выходом в свет все пять произведений ленинградского писателя сложились в единую логическую последовательность.

Синтез всегда значительно сложнее своих составляющих. Поэтому так трудно анализировать «Дерни за веревочку» и «Очаг на башне» — произведения, в которых рассматриваются уже не статистические построения, но динамика общественного развития. В. Рыбаков исследует основные социальные силы и их наблюдаемые, надстроечные проявления, складывающееся в две противоречивые тенденции — фашизации и антифашизации. Этим тенденциям: их истокам, особенностям взаимодействия — посвящена статья. Возможно, достаточно вольно интерпретируя намерения В. Рыбакова, я попытался проанализировать сюжетообразующий конфликт романа «Очаг на башне», исходя из законов диалектики.

Представляет интерес, однако, и другой возможный путь. Ничто не мешает нам применить к исследованию реальности, задаваемой «Очагом на башне» и «Дерни за веревочку», основную схему логического рассуждения. Пусть тезу образует явление индукции коммунистических отношений, антитезу — процесс фашизации. Обе тенденции существуют параллельно, обе со временем развиваются и усиливаются. Противоречие между ними, очевидно, антагонистическое и неразрешимое.

В книгах В. Рыбакова изучается «душное десятилетие» — историческая эпоха, в которой борьба процессов фашизации и антифашизации лишь начинается. Разумно поставить вопрос: каким окажется логический синтез, результат исторического развития и усиления двух всепроникающих и взаимоисключающих социальных тенденций? Чтобы решить эту проблему, попробуем продолжить реальность «Очага на башне» в будущее, выходя тем самым за очерченные автором границы.

Снова применим физические аналогии. Нарастание двух противонаправленных процессов мы вправе интерпретировать как быстрое и значительное увеличение потенциальной энергии и, следовательно, — уменьшение устойчивости системы. На определенном этапе ситуация становится нестабильной: в системе возникают быстрые, случайные, непредсказуемые изменения, — происходит так называемая «раскачка». Второй закон диалектики указывает, что дальнейшее усиление взаимоисключающих тенденций в условиях продолжающегося падения уровня стабильности неизбежно приведет к качественному скачку.

Предшествующий скачку период раскачки продлится недолго, поскольку нарастание колебаний в системе всегда представляет собой процесс с положительной обратной связью. Значение этого периода — лишь в возможности определить момент начала перехода к новому качеству.

Конкретизируем наши рассуждения. Что может означать термин «новое качество» в применении к процессу взаимодействия общественных тенденций фашизации и антифашизации? По-видимому, только одно: переход к явной и открытой борьбе.

Таким образом на смену «душному десятилетию» придет эпоха «Тайфуна». Это название представляется мне удачным. Оно не только подчеркивает особенности нового исторического этапа, но и заставляет вспомнить решающее сражение Великой Отечественной войны.

Трудно предсказать, сколько времени продлится «Тайфун» Во всяком случае, вряд ли кто-нибудь из нас доживет до его конца.

Столетняя гражданская война выглядит, конечно, полным абсурдом. Любому социологу, экономисту, историку очевидна абсолютная невозможность столь длительного вооруженного конфликта на современной стадии развития общества. Попробую внести ясность. Гражданская война — это крайняя, предельная, отличающаяся наибольшей ожесточенностью форма борьбы социальных классов. Предметом этой борьбы всегда была собственность. Характер владения собственностью определяет политическая власть, поэтому сущностью гражданской войны всегда являлась открытая борьба классов за политическую власть.

«Тайфун», разумеется, тоже эпоха открытой классовой борьбы. Но коренным вопросом теперь оказывается не собственность и не власть, а мировоззрение. Понятно, что этот вопрос не может быть решен вооруженным путем. Мы уже говорили, что, хотя во второй мировой войне были разбиты вооруженные силы фашистских держав, сломлена их экономика, идеология фашизма осталась, по существу, не тронутой.

Итак, особенности эпохи «Тайфуна» определяются тем, что основное содержание борьбы лежит в сфере идеологии, и тем, что противоборствующие тенденции всепроникающи, то есть — конфликт пронизывает все социальные слои, проходит через каждого человека. Отметим, что последнее обстоятельство чрезвычайно затрудняет, а может быть, даже делает невозможным социальный анализ, основанный на классическом определении классов. В такой войне вооруженные столкновения составляют лишь малую, незначительную часть. Потеряет смысл понятие фронта. Он будет везде. Поскольку борьба за власть ни в коей мере не является содержанием «Тайфуна», сложится, вероятно, довольно парадоксальная ситуация: при абсолютной нестабильности социума государственная система останется вполне устойчивой. То есть борьба будет проходить внутри нее. Это, кстати, еще одно основание считать будущие события весьма размытой, странной войной, войной без войны. Если уж противодействующим силам приходится действовать в рамках, обусловленных суверенитетом государства, то тем самым устанавливаются определенные «правила игры», не допускающие, по крайней мере, крупномасштабных боевых действий.

Итак, медленная, вялая война. Вооруженные схватки редки и замаскированы. Они — лишь надстроечные проявления «Тайфуна». А в глубине идет ожесточенная борьба идеологий. Предвестники ее уже видны. Это, например, все углубляющийся и вовлекающий в свою орбиту новых и новых людей конфликт между издательствами, публикующими НФ. Характерно, что точно такой же конфликт имеет место в изобразительном искусстве, в музыке. Аналогичная ситуация складывается в медицине. Продолжает возрастать напряженность в отношениях между разными лагерями педагогов. И так далее.

В каждом из этих конфликтов нетрудно проследить исходные тенденции индукции фашизма и противоиндукции коммунистических отношений. Какова же в условиях приближающегося «Тайфуна» задача тех, кто считает себя коммунистом? Ясно одно — не коммунистам нужны вооруженные столкновения, кровь на улицах, хаос в стране, разливающийся в обществе страх, чреватый исступленными криками: «Порядка! Дисциплины! Вождя!» Но и к такому повороту следует быть готовыми.

Кажется, что фашизм многочисленнее, организованнее, во многом — сильнее. Тем не менее, его шансы на окончательную победу в «Тайфуне» ничтожны. Просто коммунизму есть за что драться. За мечту, принадлежащую всему человечеству. За то лучшее, что есть в каждом. Есть уже потому, что сама структура психики делает людей существами социальными. Однако неподготовленность, ошибки антифашистов, обыкновенная глупость могут затянуть «Тайфун» на сотни лет, привести к миллионам и миллионам жертв, оставить потомкам разоренную, искалеченную планету.

Наша стратегия проста. Индукция.

«— Что вы предлагаете делать? Только конкретно, пожалуйста, конкретно!…

— Конкретно… — повторил я. — Конкретно я предлагаю план распространения и развития человеческого мировоззрения в этой стране…»

Но для этого нужно создавать «круги света» — союзы единомышленников везде: в школах, в творческих группах, в университетах и научных лабораториях. Союзы, внутри которых сопротивление процессу индукции стремилось бы к нулю, и каждый новый человек оказывался бы под влиянием коммунистической идеологии.

Вторая и главная задача — создание системы образования и воспитания: ведь именно «высокий уровень воспитания творит чудеса в душах людей». Реализация этой программы представляет собой создание «новой педагогики», распространяющей коммунистическое образование, а вместе с ним и коммунистические отношения. Это потребует многих десятилетий. Так что не будет ни переворота, ни революции. Ни быстрых и громких побед. Но нет иного пути вперед. Общественная практика и литература доказали это вполне убедительно.

«Завидовал кто-то птицам,

Но был не из рода Дедалов,—

Чтоб медленно вверх возноситься,

Он лестницу вырубил в скалах.

Ступени — замена полета,

Ступени — замена паденья,

Ступени — работа, работа,

Терпенье, терпенье, терпенье».

(В. Шефнер)

«Тайфун», если коммунисты смогут выполнить предложенную программу, закончится переходом к раннему коммунизму. Это еще не время «Туманности Андромеды» и даже не «Хищных вещей века» или «Стажеров», поэтому третья задача — создать теорию общественного развития, имеющую какую-то реально предсказательную силу. В конце концов, сейчас мы в состоянии делать лишь самые общие прогнозы, почти бессодержательные в силу своей абстрактности.

Создать — чтобы поднять уровень аргументации за коммунизм. Чтобы убеждать своих, доказывать союзникам. Чтобы врагов превращать в друзей. И если не научимся — грош нам всем цена.

«— Экий ты инакомыслящий, — проговорила она негромко…

— Нет, — устало сказал Дима… — Просто-то мыслящих немного, а уж инако… Ежели ты мыслящий, так будь добр, сядь и напиши „Капитал“ про двадцатый век…» (В. Рыбаков. «Дерни за веревочку».)

Ленинград, 1986 год

ЧАСТЬ 2

ТАЙФУН

Скованные одной цепью

Послесловие к роману Аркадия и Бориса Стругацких «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя» — первой книге в серии «Новая фантастика» (М.: Прометей, 1989). Это первая статья Сергея Переслегина, опубликованная в профессиональной печати.

© Сергей Переслегин, 1989

— …Скажи, ты все еще любишь человека?

— Я опять сделал бы для него то, что однажды сделал.

— Это уклончивый ответ, Прометей. Вижу, ты выучился у них дипломатии.

Л. Мештерхази

«Они ведь все равно называют тебя диктатором… Так стань им! Стань!.. Моисей сорок лет водил свой народ по пустыне, старое поколение пало, но это были развращенные люди… зато народились новые, чистые! Достойные земли обетованной!..»[22](1)

А если не просто диктатором?

Если всемогущим?

Понимаете, не всевластие, начинающееся кровью и непрерывно порождающее ее, — настоящее всемогущество: «…пребывать сразу во всех восьмидесяти с гаком измерениях нашего пространства, во всех четырнадцати параллельных мирах, во всех девяти извергателях судеб!»(2)

1789, 1917, 1945, 1956.

Мы усвоили урок.

«…у гностиков ДЕМИУРГ — творческое начало, производящее материю, отягощенную злом»(2).

Год 1985-й.

1

«Отягощенные злом, или Сорок лет спустя».

Книгу такого уровня сложности можно комментировать бесконечно, создавать целые тома с анализом, описаниями и толкованиями, и эта работа будет осмысленна. Известная «Summa Teologia» во много раз превосходила по объему Библию, хотя все, что составляло «Сумму», содержалось в Библии. Труд Фомы Аквинского не пропал даром — святому отцу удалось сделать нечто большее, чем даже создать новую философию, — он сформулировал мироощущение эпохи средневековья, и десятки поколений видели Вселенную и Бога глазами Фомы.

Кстати, обратили ли вы внимание на бросающееся в глаза противоречие: мироощущение Темных Веков не могло отразиться в священной книге времен расцвета Римской империи. Реалии Ветхого Завета относятся частью к восточным деспотиям, частью — к патриархальным временам. Евангелие погружено в обстановку античного рабства. Каким же образом Книга книг могла сохранять свое значение тысячелетиями, пережив Возрождение, Просвещение, Новое Время, пережив даже собственное господство, обернувшееся ужасом инквизиции?

Не то чтобы этот вопрос никогда не ставился. Теологи говорят, что вечная значимость Книги — лучшее доказательство ее боговдохновленности. Но даже если текст Библии действительно был продиктован Богом, записывался он людьми и, следовательно, отражал меру их разумения.

Атеисты настаивают на произвольности и противоречивости толкований Писания, подчеркивая, что они слабо связаны с исходным текстом.

Это очевидное утверждение не решает задачи. Никаким толкованием, даже анагогическим[23], вы не сможете объяснить корпускулярно-волновой дуализм квантовой механики, исходя из текста, скажем, «Логики» Аристотеля. Равным образом, из «Войны и мира» не извлечь даже намека на лагерные крематории или ядерное оружие. Между тем атомная война очень точно описана в скандинавской мифологии, да и соответствующее толкование Апокалипсиса не выглядит искусственным. Бэкон находил в Библии свои летающие машины, Чернобыль (с украинского: полынь обыкновенная) заставил нас вновь цитировать Откровения Иоанна:

«Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.

Имя сей звезде „Полынь“; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки»(3).

Данная информация, казалось бы, не содержится в Писании, пусть его и создали боги, мудрецы или инопланетяне. Но она там есть, раз «Звезда Полынь» используется сегодня для эпиграфов и названий.

Загадка оказалась довольно сложной. Парадокс избыточной информации завязывается на математическую логику, теорию вероятностей, второе начало термодинамики, на свойства времени в контексте преобразований знаковой культуры, на семантику и семиотику. Решение же выглядит простым.

Психика человека неразрывно связана с миром, в котором он живет, составляя с этим миром так называемую Динамическую Целостность(5). Иными словами, как человек содержится во Вселенной, так и Вселенная — в виде своей проекции, измененной, упрощенной, искаженной масштабным преобразованием, — содержится в человеке. Тогда Писателем будет тот, кто окажется в силах перенести Динамическую Целостность на бумагу, записав Вселенную в виде конечного набора знаков, в котором она будет вся — «вширь — на много стран и вглубь — на много веков», все ее прошлое и будущее, содержащиеся в настоящем, далекое, заключенное в близком. Конечно, точность невелика, Книга включает в себя не Мир — образ Мира, но образ бесконечный.

Сверхзнание Агасфера! Лингвистическое удушье — Писатель не может объяснить смысл своей книги иначе, чем повторив ее от начала до конца. Воистину: «О чем нельзя теоретизировать, о том следует повествовать»(6). Слово оказывается многозначным символом. Отсюда все толкования.

Книга становится информационным усилителем, каждый читатель, каждое поколение извлекает из нее новое, свое[24]. Но нельзя исчерпать Вселенную раз и навсегда. Образ мира неизбежно различен у разных людей, тем более — у разных эпох. Каждая Динамическая Целостность — лишь грань Истины. И каждое поколение пытается написать свою Книгу. Иногда отрицая старые, иногда дополняя их.

Дополнение плодотворно, ибо, правильно используя классические символы, автор включает свое видение мира, свою ДЦ в тома толкований, в работающий тысячелетиями интеллектуальный накопитель.

Этим и объясняется интерес, который мы испытываем к современной фантастике, насквозь пронизанной традиционной символикой и символикой, которая станет таковой, поскольку заключает в себе видение мира людьми эпохи, спрессовавшей всю предшествующую историю.

Этим объясняется и участившееся обращение к языческой, христианской и восточной мифологиям, к фольклору Вечных Книг.

Джойс, Апдайк, Булгаков.

Сомнительный эксперимент Орлова.

Неудача Айтматова и Тендрякова.

«Отягощенные злом».

2

Взятая отдельно, первая линия романа действительно проста. Перед нами конспективное изложение событий, случившихся в 2033 году в городе Ташлинске и положивших конец определенной исторической эпохе.

Поводом для перехода сил реакции в наступление оказалась Флора, «массовая неформальная организация, никаких преступных целей не преследующая»(2), в которой при желании можно усмотреть некий аналог сегодняшней Системы.

Тихие «неедяки» вызвали всеобщую ненависть ташлинцев: «Давно пора с этой чумой кончать… триста тридцать три вопля отчаяния, горя, боли, ненависти, мести… Каленым железом!..»(2)

«Общественное движение, которое стремится стереть эту Флору с лица земли, — волеизъявление большинства, причем подавляющего большинства», — подчеркивает начальник гор-милиции майор Кроманов и добавляет: «…того самого большинства, которому мы с вами, милый вы мой учитель, обязаны служить»(2).

Первая загадка. Она двуедина. Почему Флора вообще вызывает ненависть в благополучном Ташлинске, сытом, одетом, приобщенном к достижениям мировой культуры, привыкшем за десятилетия гласности к свободе выбора образа жизни? И почему эта ненависть всеобща, почему она поразила город целиком, объединив совершенно разных людей?

Противником готовящейся акции выступает лишь учитель Ташлинского лицея Георгий Анатольевич Носов, причем позиция Г.А. не до конца принимается даже его учениками. А действительно, «почему Г.А. так рьяно болеет за Флору»?

«Ты хорошо представила себе, как это будет?.. Этих мальчишек и девчонок будут волочить за ноги и за что попало и швырять в грузовики, их будут избивать, они будут в крови. Потом их перешвыряют на платформы, как дрова…»(2)

Значит, милосердие?

«Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх.

Но Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны»(7).

Милосердие — основа педагогики лицеев, «этическая позиция учителя в отношении к объекту его работы, способ восприятия» (Игорь К. Мытарин). «Через милосердие происходит воспитание Человека»(2).

Здесь впервые пересекаются две основные линии романа.

«— …А теперь расскажите мне, пожалуйста, если можно, конечно, какова цель вашего пребывания здесь. (…)

— Я ищу Человека»(2).

Значит, Г.А. пытается воспитать Человека, Демиург стремится Человека найти. При его всемогуществе нет большой разницы между «отыскать» и «создать» — по сути, Ткач занят тем же, что и ташлинский учитель. Они повторяют и как бы продолжают друг друга. Расходящиеся линии романа оказываются гранями многомерного единства.

Оно не описано в романе и, видимо, вообще не может быть непосредственно описано. Динамическую Целостность порождает интерференция линий в нашем сознании, подобно тому, как в стереоскопе объемное изображение создается смешением плоских картин.

Мы привыкли к классической симметрии линий. Здесь же совсем иная — асимметричная геометрия. На тех, кто не сумел выйти «из плоскости обыденных размышлений»(2), она производит впечатление разобщенности.

Для структуры «Отягощенных злом» характерен «параллелизм сдвига». Эпизоды, образующие смысловую пару, связаны не зеркальным отражением, а, скорее, преобразованием текстового пространства-времени. На символическом уровне ситуации повторяются, на уровне непосредственного восприятия роман демонстрирует нам последовательно развертывающиеся грани реальности.

Вот делит человечество на козлищ и агнцев Колпаков, автор идеи организовать Страшный суд при помощи ядерного оружия. А вот позиция Аскольда:

«Перед нами выбор: либо мир труда, либо мир разложения. Поэтому у каждого тунеядца не может быть образа жизни, у него может быть только образ неотвратимой гибели, и только в выборе этого образа гибели мы можем позволить себе некоторое милосердие»(2).

Очень важно то, что Аскольд — ученик Г. А. Ведь «Демиург — творческое начало, производящее материю, отягощенную злом».

И постоянно повторяется центральный символ креста.

Идет на смерть Рабби. «Это же был для Него единственный шанс высказаться так, чтобы Его услышали многие! (…) Не оставалось Ему иной трибуны, кроме креста»(2).

Обречен Г.А. Оказалось, что в социалистическом Ташлинске крест — это единственная возможность заставить задуматься хотя бы десять человек.

Круг замыкается.

«И как эпилог — все та же любовь,

И как пролог — все та же смерть!»

«Вы предали его, — сказал я. — Он так на вас надеялся, он до последней минуты на вас надеялся, ему в этом городе больше ни на кого не оставалось надеяться, а вы его предали. (Щеголь в фотохронных очках, кажется, пытался остановить меня: „Не забывай, с кем ты разговариваешь!“ И я тогда сказал ему: „Молчите и слушайте!“)…Вы сейчас послали его на крест. Вы замарали свою совесть на всю оставшуюся жизнь. Наступит время, и вы волосы будете на себе рвать, вспоминая этот день, — как вы оставили его одного в кабинете, раздавленного и одинокого, а сами нырнули в эту толпу, где все вам подхалимски улыбаются и молодцевато отдают честь…»(2)

Все повторяется и для учеников.

«…именно он. Иоанн, единственный из всех, встал с мечом в руке у входа и рубился со стражниками, не отступая ни на шаг, весь окровавленный, с отрубленным ухом, оскальзываясь в крови, хлещущей из него и из поверженных врагов, пока Учитель, сорвав голос, не подбежал к нему сзади и не вырвал у него меч»(2).

Странно выглядит параллель между Иоанном, Агасфером Лукичом, Игорем Мытариным. Здесь опять проявляется асимметрия масштабного преобразования. Символ образует не пара, как обычно, а триада. «Мытарин» — это ведь очевидный намек на мытаря, то есть на апостола Петра. «В традиции Петр представляет экзотерическую, всенародную сторону христианства… Иоанн же — эзотерическую сторону, то есть мистический опыт, открытый лишь избранным, немногим»(2). Фигура Игоря объединяет в себе эти противоположности.

Образ Агасфера, дополнительно дуалистичный, превращает триаду в гексограмму. Ученик Рабби, сотрудник Демиурга, он скупает жемчужины человеческих душ — занимается делом, всегда бывшим прерогативой Сатаны, по учению гностиков — равноправного партнера могущественного Демиурга.

Так, многократно пересекаясь, усложняется древняя система символов.

3

Однако, углубившись в изучение запутанной многосвязной структуры романа, неевклидовой сети его повествовательной ткани, гностической символики, мы так и не ответили на три исходных «почему».

Почему Флору ненавидят?

Почему эта ненависть носит всеобщий характер?

Почему Флору защищает Г.А.?

Собственно, на последний вопрос ответ был дан, но лишь на наиболее общем, символическом уровне анализа. Напомню: на этом уровне проявляется триединство образов Рабби, Демиурга и Г.А., причем точкой пересечения оказывается милосердие, рассматриваемое как ключ к воспитанию Человека. Проповедь добра и мира, попытка заставить людей задуматься и смерть во имя этого. С точки зрения символики не суть важно, что такое Флора и справедливо ли отношение к ней. Г.А. защищает ее именно потому, что ее ненавидят, потому, что защита Флоры — дорога на крест.

Но кроме общего и абстрактного, есть еще частное и конкретное, кроме вечного — злободневное. В предыдущей главе мы пытались взглянуть на «ОЗ» отстраненным взглядом Демиурга. Теперь пора вернуться из вневременья ради следующей грани ДЦ.

Повторяю еще раз — элементы Динамической Целостности возникают лишь при взаимодействии Книги и читателя, вернее, могут возникнуть. Критика, анализ, толкования — все это суть упрощения Книги, облегчающие ее понимание, адаптирующие ее к условиям и задачам определенной эпохи.

«Они не бегут во Флору, они образуют Флору. Вообще они бегут не „куда“, а „откуда“. От нас они бегут, из нашего мира… Может быть, на наших глазах как бы стихийно возникает совершенно новая компонента человеческой цивилизации, новый образ жизни, новая самодовлеющая культура?»(2)

Новая культура? Со своими, непостижимыми для нас ценностями? Тогда все становится понятным. В «Улитке на склоне» уничтожали непознаваемый Лес, чтобы сделать на его месте ровную асфальтовую площадку.

«За поворотом в глубине лесного лога

Готово будущее нам, верней залога…»

— эпиграф делает Лес символом будущего, и искоренение также оказывается символом. Страшным.

«…всячески препятствовать будущему запускать свои щупальца в наше время, обрубать эти щупальца, прижигать каленым железом!»(8)

Значит, Флору надо истребить, обрубить, выкорчевать… И только в выборе методов ее уничтожения общество может позволить себе некоторое милосердие.

(Собственно, потому и погиб Г.А., что назвал ташлинцам подлинную причину их ненависти. Причину, которую никто из них не желал осознать. Такое не прощают.)

Флора никому не мешает. Нуси — очень важно то, что он сын Г.А. и тоже Учитель — говорит: «Флора знает только один закон: не мешай. Никогда не желай многого… Хотеть можно только то, что тебе хотят дать»(2). Но Флора существует, и тем уже опасна для общества, и потому уже ненавистна ему.

Известно, что зародыши новой структуры уничтожаются Системой во всех случаях, когда они не подчиняют Систему себе.

Понятна ненависть к Лесу гротескной бюрократии Управления, но в Ташлинске-то кому понадобилось искоренять будущее?

Да все тем же:

«Кто больше всех кричит в нашем городе? Оглянитесь вокруг себя, присмотритесь, прислушайтесь, задумайтесь!

Очень громко, оглушительно кричат те (как водится), кто больше всего виноват в происходящем, те, кто не сумел воспитать, не сумел увлечь и отвлечь, не сумел привязать к себе, и в первую очередь те, кто был обязан все это делать, числился специалистом, получал за это деньги и премии: плохие педагоги в школах, равнодушные наставники на предприятиях, бездарные культмассовые работники. Они заходятся в крике, чтобы заглушить собственную совесть и оглушить тех, кто рядом с ними пытается разобраться, где же виновные.

Зычно взревывают ответственные лица, те, кто определял на место, выдвигал, пестовал упомянутых кое-какеров; теперь они пытаются свалить вину на своих подопечных, на объективные обстоятельства, на мифических соблазнителей и, уже как водится, на тлетворное влияние извне. А рядом не менее зычно ревут пока еще полуответственные, быстро сообразившие, что вот-вот начнут освобождаться места и что сейчас самое время сколотить политический капиталец, продемонстрировав свою объективность, деловитость и готовность решительно исправить положение»(2).

Что ж, причина недовольства ответственных и полуответственных вполне понятна. Флора либо угрожает их привилегиям, либо является поводом привилегии раздобыть. С социальной точки зрения здесь нет загадки.

Значительно интереснее позиция остальных.

4

Эти составляют абсолютное большинство. Нейтралы, «умеренные люди середины», не левые и не правые, не прогрессисты и не реакционеры. Никто. Большинство, далекое от политики.

Их игнорируют, когда считают соотношение сил. Ведь они — ни с кем, они — ни на чьей стороне. Напрасно игнорируют.

Нет, дело даже не в том, что «с их молчаливого согласия совершаются на земле предательства и убийства» (Б. Ясенский). Все обстоит значительно хуже.

В периоды перестроек и революций, когда ломается уклад жизни и меняется всё, когда «политические формулы, которым вначале громко аплодировали, превращаются в мишень для критических стрел»(8), когда идет борьба за будущее и определяется Путь, реакционерами, естественно, оказываются те, кому необходимо защитить свои личные интересы, положение, гарантирующее безбедную жизнь, свое «вполне переводимое на деньги влияние»(10). Молчаливое большинство ничто не связывает с прошлым, кроме тягучей силы привычки, порождающей страх перед будущим[25]. Ведь потому они и молчаливы, что привыкли к установившимся отношениям и признанным авторитетам. Они любят слегка фрондировать, критикуют руководство за неполадки с продовольствием и бытовые неурядицы, но подсознательно они сторонники Порядка с его претензиями на абсолютную духовную власть, на тотальность идеологии, как бы ни называлась эта идеология. Осуждая в кулуарных беседах непосредственного начальника, на демократических выборах они обязательно проголосуют за него: знакомого и привычного, своего, от которого, конечно, нельзя ждать ничего хорошего, но зато и ничего нового ждать нельзя. Они добьются «своего» — ведь, привыкнув молчать при диктатуре, при демократии они быстро усваивают, что составляют правящее большинство.

Тихое сопротивление тем сильнее, чем быстрее меняется мир. Страх перед новым придает «молчаливым» смелость, порождает необычную политическую активность.

(В 1964 году «молчаливое большинство» ЦК шло на огромный риск. Еще не забылась судьба антипартийных группировок, да и время репрессий не выветрилось из памяти. И вот Суслов, Брежнев и иже с ними, политики без политики, более всего на свете страшащиеся определенности и ответственности, готовят заговор против Первого секретаря и находят поддержку. «Все, кроме Микояна, выступили единым фронтом», — вспоминает Сергей Хрущев.)

Так «молчаливое» до поры большинство на мгновение становится осознающей себя политической силой, обычно крайне реакционной. Равновесие между «правыми» и «левыми» сразу же нарушается, и общество устремляется назад[26].

В «Отягощенных злом» Стругацкие показывают нам именно момент перелома: «…на переломе истории ужасно неуютно: сквозит, пахнет, тревожно, страшно, ненадежно…»(2). «И уже заболботали, зачуфыкали, закашляли наши родимые хрипуны, ревнители доброй старины нашей, спесивые свидетели времен очаковских и покоренья Крыма (…), старые драбанты перестройки.(…) Вперед, развернувши старинные знамена, на которых еще можно разобрать полустертые лозунги: „Тяжелому року — бой! Не нашей культуре — бой! Цветоволосы — с корнем!“»(2)

Тяжелому року — бой! Даже осуждение сталинщины не вызвало протеста столь решительного и всеобщего[27].

Причины те же, что и в городе Ташлинске. Рок — это основа современной молодежной субкультуры и, значит, необходимая часть культуры будущего.

5

Большинство, которое умеет предотвращать Будущее, увы, бессильно против призраков прошлого — от обыкновенных убийц до рафинированных теоретиков убийства.

Клиенты Демиурга, «спасители человечества»… имя им — легион.

«Имею проект полного и окончательного решения национального вопроса в пределах Великой России. Учитывая угрожающее размножение инородцев… учитывая, что великоросс не составляет уже более абсолютного большинства… На новейшем уровне культуры и технологии… Без лишней жестокости, не характерной для широкой русской души, но и без послаблений, вытекающих из того же замечательного русского свойства… Особое внимание уделяется проблеме еврейского племени. Не повторять ошибок святого Адольфа! Никаких „нутциге юде“…»(2)

И наконец, жутковатое свойство людей всегда желать себе зла и молчаливо выбирать худшее.

«И не веря ни сердцу, ни разуму —

Для надежности спрятав глаза,

Сколько раз мы молчали по-разному,

Но не „против“, конечно, а „за“!

Где теперь крикуны и печальники?

Отшумели и сгинули смолоду!

А молчальники вышли в начальники,

Потому что молчание — золото. (…)

Пусть другие кричат от отчаянья,

От обиды, от горя, от голода,

Вы-mo знали — доходней молчание.

Потому что молчание — золото!»

…Они молчали все. Мэр. Заведующая гороно. Начальник горотдела милиции. Первый секретарь обкома. Щеголь в фотохронных очках…

Иногда мне хочется спросить Демиурга: как изменилась бы жизнь, если бы люди, не сделавшись добрыми, умными, свободными, великодушными(11), стали бы чуть порядочнее? Ровно настолько, чтобы не совершать постыдных поступков, хотя бы тогда, когда, следуя велению своей совести, ничем особенным не рискуешь?

Но если и это слишком много, пусть люди хотя бы отучатся представлять самые позорные страницы своей жизни как самые героические. Только кто их отучит?

Отправной точкой, фундаментом статьи стал для меня символ Круга.

Ограниченность!

Динамическую Целостность Мира укладывают в привычный круг представлений, закрывается внутренняя Вселенная, и человек «разом утрачивает двуединую способность усваивать новое из мира и привносить новое в мир» (В. Рыбаков, автор сценария к кинофильму «Письма мертвого человека»).

«Когда замыкается Путь, возникает Кольцо Событий» (Н. Ютанов). Это по-настоящему страшно. Потому что так бывает всегда. В Круге, устремляясь в будущее, неизменно приходишь в прошлое. К тем же кострам.

Этот закон всё время пытается нарушить Демиург, но даже он не властен над ним. Рабби тоже пытался, и потерпел неудачу, к тогда превратился в Демиурга. Вот почему в бреду Иоанну является не Назаретянин, «кто-то равный Ему, но не внушающий любви и не дарящий радости»(2).

Радость и любовь кончились.

«Я не люблю их сейчас. Я не желаю с ними разговаривать»(2).

«— Тогда оставь нас и дай нам идти своей дорогой.

— Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать»(12).

Осталось милосердие. Перестроить Вселенную ради каприза избалованного теоретика, вплотную подойти «к той границе, за которой начинается абсолютное небытие», для того лишь, чтобы избавить С. Манохина от страха и ощущения собственного ничтожества.

Осталось желание спасти. В бессвязном бормотании клиентов Демиург исступленно ищет не открывшийся ему выход. Но безнадежен поиск: «все они хирурги или костоправы. Нет из них ни одного терапевта»(2).

6

Нам остался последний, внешний смысловой слой. Здесь нет символики, и вещи называются своими именами. Апокалипсис, рассматриваемый как политический памфлет, — самая простая грань текста. В известном смысле, самая важная. Этой гранью ДЦ романа соприкасается с нашей эпохой, и на этом уровне восприятия мы можем найти конкретные ответы на конкретные вопросы.

Действие ташлинской линии «ОЗ» связано с системой лицеев. Если Флора — символический образ непознаваемого «Завтра», то Лицей представляет собой реальный очаг того будущего, которое можно «потрогать руками». Увидеть главное — новые отношения, иную, не ташлинскую реакцию на мир: предельную открытость, милосердие, терпимость. Внутренняя свобода лицеиста рождает не только уверенность и понимание, но и то спокойно-ироничное отношение к себе, которое Стругацкие считают главным признаком человека коммунистического мира.

Это пока еще скорее теория, чем практика. Не случаен Аскольд, и закономерно, что в финале почти все ученики покидают Г. А. Однако и оставшиеся не случайны.

Уясним, наконец, что коммунистический мир отличается от нашего именно характером взаимоотношений. Доминирует: «люблю», «доверяю», «интересно» (В. Рыбаков). Если этого нет, если в обществе начинает преобладать: «не верю», «не люблю», обобществление производства порождает фашизм. Так было уже не раз, и я вновь напомню цифры.

1928, 1948, 1964…

Но неизбежно должно быть верным и обратное: отношения понимания и поддержки, распространяясь, уничтожают фашизм и выводят мир из Круга.

Лицеи готовят педагогические кадры, значит, чем дальше, тем больше будут проникать в школы и далее в общество коммунистические отношения. Без войн и революций, без каких-либо потрясений рождается новый мир, понятный и желанный.

«Глухая подспудная борьба, имевшая целью уничтожение системы лицеев, шла с конца двадцатых годов. Основное обвинение против лицеев: они противоречат социалистической демократии, ибо готовят преподавательскую элиту. По сути дела, антидемократичным объявлялся сам принцип зачисления в лицеи — принцип отбора детей с достаточно ярко выраженными задатками, обещающими — с известной долей вероятности — развернуться в педагогический талант»(2).

И это тоже знакомо.

В годы застоя Академия педнаук вместе с Минпросом приложили немало усилий к тому, чтобы закрыть специализированные школы, прообразы лицеев. Это было чуть ли не единственное, в чем тогдашнее руководство преуспело. Похоже, что именно борьба с «элитарным» образованием породила два самых позорных акта прошедшей эпохи: школьную реформу и призыв студентов в армию. В результате в школах и вузах была создана система подавления личности[28].

Говорят, что система образования — самый консервативный элемент социума, если не считать армии и церкви. К нашей стране это, во всяком случае, относится. Прошло три года перестройки, а ситуация в школе не изменилась ни на йоту. Во всяком случае, к лучшему. И будем честны, это означает безусловный и скорый конец перестройки.

(«Приговор мне и моему делу читаю я на лице твоем», — говорит Г. А. Ревекке Самойловне из городского управления народного образования.)(2)

Управления, конечно, возьмут свое, но, в общем-то, в происходящем уже нет их вины. Деградация зашла за критическую отметку, и остановить ее не представляется возможным. И, значит, мы опять вернемся в Круг.

1985-й —?..

Только истина эта бесплодна, даже если она истинна. Другой надежды нет. Поражение кажется неизбежным, но нам придется вступить в бой за возрождение школы, за педагогику XXI века.

«Помиритесь, кто ссорится…»

Бой есть бой, там всегда можно изыскать определенные возможности, по крайней мере, если выйти из плоскости обыденных представлений. Хотя, конечно, «у кого шансов мало — не побеждает, особенно же тот, у кого шансов нет вообще»(13).

Нас мало, и мы разобщены, и разучились доверять друг другу, да и себе. Но недаром говорится: «В местности смерти — сражайся!»(13) Отступать уже некуда, и бояться поздно. Тогда, быть может, не поздно не бояться?

Мы должны.

Мы должны создать сеть лицеев и при любых обстоятельствах сохранить ее.

Должны понять культуру тринадцатилетних, написать книги, музыку, картины для них, тем самым изыскав «способ превращать безразличных и ленивых молодых людей в искренне заинтересованных»(2).

Равновесия нет. Если движение не пойдет в одну сторону, оно пойдет в другую. Третий год стрелка авиагоризонта чудом удерживается на нулевой отметке: между подъемом и окончательным падением.

«ДЕМИУРГ — творческое начало, производящее материю, отягощенную злом».

Мы должны «сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать»(1)(4).

ЛИТЕРАТУРА

1. Буравский А. Второй год свободы. — «Юность», 1988, № 6.

2. Стругацкий А., Стругацкий Б. Отягощенные злом, или Сорок лет спустя. — М.: Прометей, 1989.

3. Новый Завет. Откровения. Гл.8.

4. Эко У. Имя розы. — «Иностранная литература», 1988, №№ 8-10.

5. Келасьев В. Системные принципы порождения психической деятельности. — «Вестник ЛГУ», 1988, сер.6, вып.2.

6. Эко У. Заметки на полях к «Имени розы». — «Иностранная литература», 1988, № 10.

7. Новый Завет. От Иоанна. Гл. 18.

8. Стругацкий А., Стругацкий Б. Время дождя. — «Даугава», 1987, №№ 1–7.

9. Манфред А. Наполеон Бонапарт. — М.: Прогресс, 1972.

10. Мештерхази Л. Загадка Прометея. — «Иностранная литература», 1976, №№ 4–5.

11. Франс А. Собр. соч. — Гослитиздат, 1958, т.2.

12. Стругацкий А., Стругацкий Б. Трудно быть богом. — М.: Мол. гвардия, 1966.— Б-ка соврем, фантастики, т.7.

13. Сунь-цзы. Трактат по военному искусству. — В кн.: Конрад Н. Синология. Изд-во Ленингр. ун-та, 1977.

14. Уоррен Р. Вся королевская рать. — Кишинев: Картя молдовеняска, 1978.

Размышления о языке

Послесловие к сборнику Андрея Столярова «Изгнание беса» — второй книге в серии «Новая фантастика» (М.: Прометей, 1989)

© Сергей Переслегин, 1989

Нам не нужен Контакт. Мы не хотим его. Мы его боимся.

…Черный круг Арены. Чужое небо. И безжалостные вопросы, на которые приходится отвечать.

Звезд не существует.

Солнца не существует.

Земли не существует.

В безвременье, в безмирье Контакта ждет тебя Человек без лица, ждет, чтобы спросить.

«Мое имя — Осборн… Камни, падите на меня и сокройте меня от лица Сидящего на престоле… Ибо пришел великий день гнева его; и кто может устоять?»(1)

Книга эта для тех, кто решится ответить.

«Болихат умер, Синельников покончил самоубийством, Зарьян не поверил, Мусиенко поверил и проклял меня. Это пустыня. Кости, ветер, песок. Я выжег все вокруг себя. Благодеяние обратилось в злобу, и ладони мои полны горького праха. Ангел Смерти. Отступать уже поздно. Надо сделать еще один шаг. Последний. Войны не будет. Я хочу абсолютного знания»(1).

1.

Семиотика

Человек воспринимает Вселенную как информационную структуру. Бессодержателен спор, присущ ли порядок миру изначально (то есть природа сообразна разуму, в основе ее лежит разумное начало)(2), или же структурирование осуществляется в процессе получения информации, являясь его неотъемлемым свойством, атрибутивным признаком. Раз мы не можем ориентироваться во Вселенной иначе, чем объявив ее знаковой системой, она для нас является знаковой системой.

Но язык, любой человеческий язык, также является знаковой системой. Структура его чрезвычайно сложна, поскольку, видимо, обладает бесконечной связью.

Свойства языка совпадают со свойствами Вселенной, эти сущности равновелики и равнопознаваемы. Или — равно непознаваемы. И единственная задача, стоящая перед Человечеством, перед наукой, перед каждым из нас в каждый момент нашей жизни — задача Перевода. С языка Природы или с языка, присущего иной нации, или с языка, на котором говорят окружающие — ведь нет такого слова, которое бы двое поняли одинаково, и даже влюбленные, даже прожившие рядом жизнь нуждаются при общении в переводе — наконец, с собственного своего языка, ибо кто сказал, что мы понимаем сами себя, что говорим с собой на одном языке?

Наукой наук становится не физика, не история — семиотика, наука о знаковых системах.

Боюсь, что уже непонятно. Впрочем, не важно. «Если хочешь, чтобы тебе хорошо платили, занимайся тем, чего никто не понимает. То есть, опять же семиотикой»(1).

А, кстати, почему никто не понимает? Этот вопрос важен. Мы вспомним его, когда окажемся в Лабиринте.

2.

Отправная точка

Определения семиотики тяготеют к тавтологиям, которые не суть тавтологии. «Имя именует вещь и одновременно выражает понятие о вещи. (…) Если имя имеет детонат, то этот детонат есть функция смысла имени…»(2). Что ж, поскольку мы следуем за семиотиками… — определения.

Литература есть информация о Контакте, изложенная в доступной восприятию форме.

Это наша отправная точка.

«Это было зеркало. Обыкновенное, в замысловатой бронзовой оправе. Такие вешают на стену. Но — чудовищных размеров. Расширяясь, оно уходило вверх, в туман, видимо, до самых звезд. Рыхлые тучи обтекали ровно блестящую, серебряную поверхность его»(1).

Зеркало «Телефона для глухих» — символ Контакта? Нет, но обратное верно. Контакт есть зеркало.

Ведь мы одиноки во Вселенной. Одиноки настолько, что Вселенную способны воспринять только через себя, потому она такая, какой нам ее хочется видеть. Но нельзя познать себя через себя.

Более всего нам интересны мы. И подобно тому, как в абсолютной тишине человеку слышатся далекие голоса, абсолютное одиночество Человечества породило представление о разуме вне нас, которому дано нас понять.

«…Книга с семью печатями — треть небосклона… Печати из багрового сургуча… Кто достоин открыть сию книгу и снять печати ее?»(1)

Представьте: к вам подходит человек и предлагает открыть вам о вас все. Абсолютно все. Без остатка. Открыть Правду, знать которую — привилегия Бога.

Понятно, что Бог — первый внеземной и внечеловеческий разум, созданный человечеством, и вместе с тем первый литературный герой. Трудно отрицать, что культура начиналась религией(3).

Разум не существует в одиночестве. Жаль только, что «по образу и подобию».

И дальше шло по образу и подобию. Писатель-реалист создавал точную (насколько хватало таланта) модель мира. Сам он играл роль Бога, обреченного Знать. Так возникал Контакт, и общество отражалось в зеркале его. Реализм говорил правду. Однако не всю. Слишком мало расстояние между создателем и созданием, слишком близка рамка. Реализм никогда не мог стать Динамической Целостностью(4), поскольку связность предлагаемых им моделей и, следовательно, число смысловых слоев не превосходило двух(5).

Появилась фантастика.

Определение: фантастика есть информация о Контакте с разумом, не сводимом к человеческому.

3.

Судьба знающего

Земля, наши дни. Привычная Реальность чуть обогащена экстрасенсорной составляющей.

Есть еще ридинг-эффект. Мир рассечен им на части, смяты привычные блоки взаимоуравновешенной лжи, сломалась классическая восходящая иерархия восьмизначных сверхсекретных кодов; знаковая система не вполне случайных катастроф и запоздалых соболезнований, сбалансированных предупреждений и циничных разменов на политической шахматной доске неожиданно оказалась под жестким контролем. «Речь шла о профессиональном ясновидении… Мы столкнулись с врожденной или приобретенной способностью вычерпывать громадное количество информации куда угодно и откуда угодно без всяких запретов и ограничений»(1).

Вот он, обобщенный Перевод. Информация объективно существует. Скрытая, рассеянная, латентная — она есть всегда и в достаточном количестве, и «мудрый сумеет ее прочесть»(6). Простейшие логико-знаковые системы исчерпываются до конца.

«Ферзь уходит с горизонтали… следует жертва слона, и выдвинутый вперед, слишком растянутый центр стремительно рушится, погребая под собою королевский фланг, перебрасываются обе ладьи, строится таран, удовлетворительной защиты нет…»(1)

Потом вообще исчезает случайность, человек получает право знать будущее, переводя сведения о нем с тайного языка четырехмерной семиотической сети…

«Прокол сути» общество восприняло как непосредственную угрозу своему существованию. Это важно.

Денисов применил ридинг-эффект совершенно по-дилетантски, ограничившись локальной благотворительностью, применил с ничтожным КПД, и тем не менее конфликтующие, антагонистические и мировые блоки приложили для борьбы с ним огромные усилия. Даже договорились.

«Войны не будет. Я так вижу».

Я тоже так вижу. Здесь не надо ридинг-эффекта, достаточны традиционные способы самоорганизации информации. А на том уровне иерархии, где знают секретные коды, для того, чтобы увидеть, нет нужды даже в навыках простейшего логического анализа.

Ну и к чему тогда — армия, образ врага, ненависть, замешанная на зависти, зависть, замешанная на ненависти? То, что определяет социальные отношения?

Офицер госбезопасности, от имени которого ведется повествование, напрасно обманывает себя. Ни о каком «жестком рентгене власти» Нострадамуса и речи не шло. Политическая наивность вмешательств Александра Ивановича была очевидна любому профессионалу, даже без соответствующей информационной модели.

Тем не менее, речь действительно шла о Власти.

Само существование Нострадамуса явилось нарушением суверенитета интернационального слоя имущих власть, отнюдь не расположенных ею делиться. Ведь власть в нашем мире основана на информационной монополии.

«Мы готовы доказать, что внутренней и внешней политикой как нашей страны, так и многих других нередко руководят из-за кулис тайные группировки, которые в своекорыстных целях проводят губительную политику и не щадят человеческих жизней.

В зале стояло тяжелое, полное ненависти молчание.

— Слишком долго секретные договоры и ядовитая лживая пропаганда определяла мысли и чувства простых людей; слишком долго украшенные орденами воры грели руки, сидя на самых высоких должностях. Аппарат мистера Лавьяды делает предательство и ложь невозможными. И все наши фильмы были сняты ради достижения этой цели»(7).

Герои повести Шерреда использовали ридинг-эффект, обращенный в прошлое. Нострадамус же полностью овладел искусством трансляции, научившись ориентироваться в будущем, так что, как говаривал шварцевский Генрих: «Вот вам все преступления, еще не занесенные в Книгу, а лишь намеченные к исполнению»(8). Иными словами, Нострадамус — на уровне факта существования — вскрывает систему мира, основанную на тайне — «удовлетворительной защиты нет».

Совесть героя повести чиста. Его не потребовалось убить.

Кимон-бей. Северо-западные территории.

Фирна. Провинция Эдем.

То, что последовало за ней.

Оказалось неотделимым «знать» и «чувствовать». Естественно: полная информация должна восприниматься на всех психических уровнях — от лингвистического до надэмоционального.

«Истина убивает», — говорит Демиург.

«Нострадамуса убила Фирна, — говорит рассказчик. — Слишком много боли… я и не подозревал раньше, что в мире такое количество боли»(1).

4.

Архитектоника

Организуем первоначальный синтез.

Истина убивает. Знающий обречен — если не обществом, так своей совестью. Теорема доказана Т. Шерредом в «Попытке» и обобщена А. Столяровым в «Третьем Вавилоне».

Однако теорема верна лишь в рамках используемых в этих произведениях квазиклассических моделей.

Упростить — не значит, понять(9).

Мы продолжаем путь. Вниз по ступенькам лестницы Познания. Или вверх? В многосвязной топологии истинной модели эти слова не имеют значения. Лестница скрыта в тумане беспредельностей, и лишь ближайшие ступени проглядывают сквозь дымку, приглашая строить здание анализа на песке, струящемся из конуса Часов.

Сие не погоня за красивостями. Я старался найти семиотически точный образ. «Знаю лишь то, что ничего не знаю» — эффектно, но неточно. Нужна оценка. Две-три ступени зазеркальной лестницы находятся в моем распоряжении.

Интеллектуальная проза А. Столярова, базирующаяся на обширных сведениях из истории, философии, лингвистики, логики, требует двойственного комментария. Отсюда усложненная архитектура этой статьи. Лестницы, пути, лабиринты… я вынужден следовать спиральной структуре авторского текста — комментарий есть трансляция.

«Третий Вавилон» — «Изгнание беса» — «Телефон для глухих». Почти линейное восхождение от простого к сложному, от Реальности к калейдоскопу Реальностей. Но — на другом уровне — семантически обратный путь: «Телефон для глухих» — «Изгнание беса» — «Некто Бонапарт» — та же дорога от простого к сложному. И неожиданное замыкание на «Третий Вавилон». Сама по себе эта повесть практически не содержит подтекста, но, будучи включенной в Целостность, обретает его, замыкая спираль. Разумеется, не полностью.

Читая и анализируя, нельзя забывать, что Столярову, как и нам, недоступно все зазеркалье, и конструкции его также построены на песке.

«Что есть истина? — спрашивает З. Тарраш и отвечает: — Даже в шахматах ни в коем случае нельзя все доказать»(10).

Вот, кстати, и еще одна лестница. А. Столяров не способен понять и тем паче отобразить мир. В еще большей степени я не способен исчерпать Андрея Столярова, да, наверное, и передать свое представление о нем. Кроме того, читающий эти строки несомненно воспринял текст книги иначе, чем имел в виду автор, а в комментариях нашел совсем не то, что заложил комментатор. («Мысль изреченная есть ложь» — недавно выяснилось, что это знаменитое высказывание имеет своей основой принципиальную семантическую некорректность естественных языков, интуитивно известную уже А. Франсу.)

Тем не менее, мы понимаем друг друга. Понимаем, разделенные пространством и временем, эпохами, предрассудками и парадигмами. Это внушает надежду.

«Самое удивительное в мире то, что он все-таки познаваем», и «индивидуальная активность не обязательно обречена на неудачу»(11).

Итак, мы продолжаем Путь. Нам не удастся достичь ридинг-эффекта. Мы не построим величественный Храм Истины. Но, быть может, научимся ориентироваться в Лабиринтах?

5.

Темные века

Проблема смертоносности истины неразрывно связана с историей Средних Веков. Человечество так дружно и так успешно стремится забыть и принизить эту эпоху, что на ум приходит фрейдовский термин «вытеснение». В данном случае приходится применять его не столько к индивидуальной, сколько к общественной психике.

Не рыцарские турниры и не подневольный труд крестьянина, «потом оплачивающего роскошь дворянских пиров», должны стать символом средневековья. Не было там роскоши. Рыцарю жилось не намного легче крестьянина: это был ненадежный мир, неуютный даже для правящего класса, который к тому же не осознавал себя правящим. Наши расхожие представления о феодальной эксплуатации порождены анахронизмом — путаницей между Средними Веками и Возрождением.

Постоянные войны и казни также не были отличительным признаком эпохи. Сие, впрочем, очевидно.

Что же тогда?

Как ни странно, символом поголовно неграмотного мира Средневековья надо признать перо и книгу. Сложнейшее искусство логического анализа достигло тогда расцвета. Абстрактная, оторванная от Мира Мысль царила над миром.

Мысль, Слово связывали в единое целое пестрый конгломерат государств и племен Европы. Слово структурировало политику и организацию — «по образу и подобию».

«Семь металлов создал свет по числу семи планет…» Даже ангелы подчинялись классической восходящей иерархии, изоморфой структуре церкви или общества или, например, учебника по лингвистике.

«Железный гвоздь Распятья

Властвует над всем…»

(Р. Киплинг)

Эпоха эксперимента — попытка сознательно построить новые общественные отношения, завещанные Евангелием. Попытка, я бы сказал, беспрецедентная, если бы не близкие аналогии.

Средневековье знало только одну структуру — пирамиду. Но пирамида обязана иметь вершину, и притом только одну.

«Един бог. Едина луна. Едино Солнце».

Едина истина.

Ее, Единственную, охраняли, не стесняясь в выборе средств. Это был высочайший долг каждого — от крестьянина до короля и папы, связующее звено, основа существования общества.

Истина должна быть простой, и ее упростили, сузив до последней крайности, отбросив все ее грани, кроме одной.

Ей служили. За нее умирали.

За нее убивали.

Сначала больше чужих.

Потом больше своих.

И, наконец, когда Средние Века сменились Возрождением, за нее стали убивать всех без разбора.

Неграмотное Средневековье не знало инквизиции. Но Слово требовало научить людей читать, и они начали читать, и некоторые стали находить в текстах свои собственные истины — с маленькой буквы. (Ридинг-эффект — от английского to read — читать.) Их, разумеется, уничтожали. Любое познание, ставящее под сомнение Единую Истину, было смертельно опасно — физически, поскольку по определению ставило под сомнение всю пирамиду общественных отношений, и психологически, поскольку выводило человека за пределы средневекового мира, заставляло взглянуть на него со стороны. «Слишком много боли, — сказал Демиург Третьего круга, посвященный.

— Нить?

— Толстый канат, связывающий эпохи. Двадцатый век повторил все».

«Свет от луны сияющим пятном

Лег на пол, накрест рамой рассечен.

Века прошли, но он все так же млечен,

И крови жертв не различить на нем…»

(Уильям Батлер Йейтс)

6.

Ад на земле

«Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сорок восемь ведьм. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе — более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать ведьм. (…) С благословения епископа Бамбергского казнили около шестисот обвиняемых, среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо ежегодно сжигали более ста ведьм. Восемьсот человек было осуждено сенатором Савойи…»(1)

Тишина темных веков взорвалась криками горящих заживо и ревом толпы, «…до начала восемнадцатого века число жертв превысило девять миллионов человек»(1).

Писание призывало к свету…

Я сказал, что уничтожали всех без разбору. Это, в общем, верно, но были и «группы риска». Познавшие свет, и в первую очередь — богословы.

Строчка комментария к Библии обрекала на смерть. Это не метафора: в Испании сам факт работы над священной книгой уже был доказательством вины. (Под Испанией я, разумеется, имею в виду не полуостров, а транснациональную Империю, над которой не заходило солнце.)

Убивали изощренно. «Они все садисты — святые отцы»(1).

Так на землю пришел ад.

Играть с терминами, путая эпохи, антинаучно, но все-гаки… Инквизиция была орудием борьбы с инакомыслием; Возрождение — логическая изнанка Средневековья, Темные Века, доведенные до предела, до отрицания — предвосхитили просвещенный двадцатый.

Инакомыслие — искаженное понятие, не имеющее знакового содержания. Действительно, его антоним — единомыслие. Единомыслие — значит, все мыслят одинаково? Но тогда невозможен интеллектуальный обмен, накопление, переработка информации — то есть собственное мышление. Значит, диалектическая пара единомыслие — инакомыслие лишь маска, скрывающая иные категории: мышление — отрицание мышления.

Не инакомыслящих уничтожали — непохожих, неординарных, выделяющихся из среды.

«…когтями скреблись в окна и показывали бледному, расплющенному лицу — пора! Они сразу шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу, флягу и пистолет — крестила. (…) Открылся холм, залитый голубым, и крест из телеграфных столбов… Вышел главный в черном балахоне с мятущимся факелом. Что-то сказал. Все запели — нестройно и уныло. Господу нашему слава!.. Завыло, хлестануло искрами — гудящий костер уперся в небо… Фары включили. Машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик вылетел из огня. (…)

Отец Иосаф сказал проповедь: „К ним жестоко быть милосердными…“»(1).

Власть Ада захлестнула Европу. Чудовищный ураган организованного уничтожения мысли. Полностью волны не схлынули никогда.

Наступил век философии. Пришел позитивизм девятнадцатого, за столетие человечество узнало больше, чем за всю свою предшествующую историю. Ценой этому стала цена. Истины продавались на рынке, что имело и свои положительные стороны. Люди довольно искренне считали себя свободными.

А подсознание требовало возрожденного Средневековья. Утопии с поразительной настойчивостью штамповали все тот же образ мира. Один бог. Одна нация. Один фюрер.

«Изгнание беса» с жесткой беспощадностью показывает средневековый характер психики двадцатого века. Доказательство, пожалуй, элегантно, если можно так сказать о рассказе, страницы которого кричат.

«Санаторий для туберкулезных детей» выделен, населен изгоями. В рамках любой фантастической модели судьба его предрешена. Столяров использует простейший прием: ароморфоз буквально повторяет демонологические описания четырнадцатого века. И реакция повторяется буквально.

Скачок эволюции, новое Возрождение подавляется так же, как и первое. Ренессанс культуры вновь оборачивается смертоносностью истины. «Это экстремальный механизм регуляции».

Костры, фигура инквизитора. Серебряные пули против детей.

«Мрак и ветер».

7.

Церковь

Мы все-таки выжили. Мы — альбигойцы Аквитанского Ренессанса, еретики европейского и русского Возрождения, философы, инженеры, техники, ученые конца второго тысячелетия, «простецы», костром платившие за Свободу, Творчество, Любовь — мы, те, которые «не рабы». Выжили, и собираемся жить дальше, хотя не ждем милости от «гуманнейших» законов природы и общества и не верим, что есть страны, «где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми…»(1)

Странная для А. Столярова фраза. Так и хочется спросить: какие такие страны имеются в виду? Ведь «не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии». Стоп. Рассуждение автора хотя и красиво, но неточно. Религия сама по себе не обеспечивает регуляции филогенеза ни в биологическом, ни в социальном? Скорее наоборот, религия способствует развитию отвлеченного мышления, стимулирует прогресс. (Не зря деление культуры на эпохи часто осуществляется по «религиозному признаку» — античная, христианская, буддистская культура и т. п.)

Сохранение социума обеспечивает не религия, а ее производное — Церковь. Продолжая рассуждения А. Столярова, можно сказать: не было ни одной религии, которая раньше или позже не создала бы свою собственную церковную организацию. Даже буддизм, основные положения которого направлены против Церкви!

Церковь как общественный институт характеризуется чрезвычайно устойчивой примитивной структурой, назойливо повторяющейся у разных стран, наций, религий. Живучесть ее поразительна: до сих пор не увенчалась успехом ни одна из попыток уничтожить или реформировать какую-нибудь церковную организацию при отсутствии активной поддержки с ее стороны. Даже в фантастике…

В распоряжении Церкви — общественные инстинкты, фанатизм, мощь первого в истории бюрократического аппарата и, всегда, инквизиция. Она может называться по-разному, например, СД или Комитет Общественной Безопасности. И Церковь тоже может носить разные имена.

«Имя связано не только с „вещью“, но и с ее „сущностью“»(2).

Сущность Церкви состоит в служении Единственной Истине, содержание которой не имеет определенного значения. Кстати, верить в эту истину Церковь, вопреки общепринятому мнению, вовсе не требует. Необходимо и достаточно лишь ей служить.

Опыт нашей страны уникален. Мы сделали религией марксизм и превратили в Церковь Коммунистическую Партию. Сейчас началось возрождение — не будем спорить, всерьез или не всерьез.

Интересно другое: критика «славного семидесятилетия» рикошетом привела к ренессансу традиционных религий страны. Покаяние — церковный термин. Не религиозный — именно церковный, это надо признать.

Разрушения храмов больше не будет и ссылок верующих тоже. А если все это сменят Сумгаиты, что тогда? Я не понимаю, чем одна церковь лучше другой, раз они структурно эквивалентны? Я не вижу разницы между служением Партии или Христу, тем более, что и Единственные Истины как-то все на одно лицо, и служение понимается одинаково.

Все возвращается на круги своя.

8.

Лабиринт

Вопросов много больше, чем ответов. Информационный муляж рассыпается, к тому же сравнение Церквей оскорбительно и для верующих, и для жаждущих покаяния.

Мы еще вернемся к этой теме — сейчас пора сменить декорации.

«О вторжении не могло быть и речи. Вне Заповедника руканы совершенно беспомощны. Как слепые котята. Как новорожденные ночью в глухом лесу. Возможно, они и были новорожденными. Во всяком случае, в первое время. Вылупившись и содрав с себя липкий, студенистый кокон с шевелящимися пальцами ворсинок, они, как сомнамбулы, шли через сельву — неделю, две недели, месяц — пока не погибли от истощения. Путь их был усеян мертвыми попугаями.

(…) На полигоне происходило нечто, напоминающее Вальпургиеву ночь. Только в современном оформлении. Мигали по кругу прожектора: красный… синий… красный… синий… Гремела ужасная музыка. Едко дымилась аппаратура. Плясали все — до последнего лаборанта. Килиан к тому времени уже полностью превратился. Правда, шерсть его была светлее, серебристого оттенка. Хорошо отличимая сверху…»(1)

Ситуация, рассматриваемая в рассказе «Телефон для глухих», не нова в научной фантастике. Видимо, первым исследовал ее Ст. Лем в «Голосе неба».

Контакт с предельно нечеловеческим разумом. Настолько нечеловеческим, что не совсем понятно даже, можно ли называть его разумом, а происходящее — контактом?

Рассказ подчеркнуто традиционен. Светящиеся «призраки», двадцатиметровые бледные поганки, звездный студень, молекулярные муляжи, внезапные смерти и параличи, — все это уже использовалось, причем именно в качестве атрибутики Контакта с Неведомым. Кроме того же «Голоса неба» вспоминается «Солярис», «Пикник на обочине», может быть, даже «Лунная радуга».

Фантастический антураж мало интересует автора. Конспективные описания изделий Оракула — это, скорее, «ссылки на предшествующие источники», чем самостоятельное литературное творчество. А. Столяров полностью полагается на эрудицию читателя, предлагая ему по мере надобности достроить фантастический мир элементами ставших уже классическими Реальностей.

Использован основополагающий принцип «бритвы Оккама». «Не умножай сущностей сверх необходимого». Формальная фантастическая новизна ситуаций и антуража дезориентировала бы Читателя, отвлекла бы его от главного, растворила бы то, ради чего написан рассказ, в хаосе сопутствующих проблем и эмоций.

Между тем, сложность «Телефона для глухих» и так едва ли не превышает порог восприятия.

При обилии событий, персонажей, фантасмагорических картин, комментариев и вопросов рассказ остается практически бессюжетным. Контакта не происходит. Представление об Оракуле на протяжении всего текста не меняется. Нет развития ситуации, она задается раз и навсегда. Противостояние земного и неземного, именно противостояние — статика, экспозиция. Это подчеркивается образом хроноклазма: субъективное время героев чудовищной лагерной мистерии, заполненное смертью и пытками, — «ненастоящее». Анатоль говорит о его течении: «Это для нас — завтра, и послезавтра, и неделя, и месяц. А для них, там, за чертой хроноклазма, — одно бесконечное сегодня»(1).

Бессюжетность не зря скрывается от читателей, прячется за нагромождением событий. Мы не должны сразу увидеть, что попали в Реальность остановленного времени. Даже не остановленного — разъятого, в котором отсутствует «течение», непрерывный переход от прошлого к будущему.

Дискретность времени — характерная черта мифологического сознания.

Само по себе семиотическое родство фантастики, поэтики и мифа давно известно и не вызывает удивления. Для этих видов творчества характерно использование слова прежде всего как знака, символа, повышенное внимание к форме, то есть к лингвистической структуре произведения, к эмоциональному воздействию логики несущественных связей. (Используя терминологию, предложенную А. Столяровым в повести «Третий Вавилон», можно сказать, что миф, фантастику и поэзию объединяет наличие скрытой семантики, смысловых слоев, лежащих за пределами чисто логического восприятия текста.)

Интересно, однако, отметить два факта. Во-первых, в мифологическом времени развертывается не действие рассказа (что было бы естественным) — в нем, в этом времени, живут его герои, вполне современные люди, ученые. Во-вторых, нас, читателей, это не удивляет. Настолько не удивляет, что даже проходит неосознанным.

Здесь узел Лабиринта.

В «Телефоне для глухих» первый (буквальный) уровень восприятия соприкасается со вторым. Оракул, очевидно, символ Неизвестности. Попытки восстановить Контакт должны, следовательно, восприниматься как аллегория познания. Так что изучение Оракула в рассказе Андрея Столярова — это одновременно и решение конкретной задачи, и символ научного исследования вообще.

Подавляющее большинство действующих лиц произведения — ученые. Обратите внимание: все они почти безлики.

Борхварт, Нидемейер, Саррот, Лазарев и Герц, Ляховский, Килиан, Бьерсон, Брюс, Сефешвари, Венцель, Бахтин, Ламарк, — чем запоминаются они, кроме своих гипотез, экстравагантных опытов и обстоятельств смерти? Ладно, большая часть этих имен и упоминается только лишь в связи с очередной гипотезой. Но Брюс, например, — наблюдатель, герой, субъект Апокалипсиса. Что мы узнали о нем? Ничего, гораздо меньше, чем о Битюге или хотя бы об Осборне, другом свидетеле Осени Земных Безумств. Сравните:

«Мое имя — Осборн, Гекл Осборн, преподаватель колледжа Гринъярд… сумерки, будто на солнце накинули плед… едва просвечивают ворсяные полосы… Луна, как кровь… Красный фонарь… Падают звезды… беззвучно… Страшное, пустое небо… Конец света — неужели правда?.. Боже мой… Края неба загибаются, чем-то озаренные… оно сворачивается, как бумажный лист, скатывается за горизонт… Невыносимо трясутся стены… Это последние минуты… Мое имя — Осборн… Сегодня тринадцатый день Конца Света…» И:

«Брюс определяет размеры саранчи — до метра в длину. Удалось загнать и убить одно насекомое. При этом, получив укус, погиб Эдвардс. Брюс сделал подробное описание. Перепончатые крылья, золотой венец, почти человеческое лицо — мягкая теплая кожа, шесть зазубренных ног, хитин, который не берет ножовка. (…) Брюс умер за рабочим столом — еще успев описать рождение Младенца и появление на небе Красного Дракона с семью головами, готового пожрать его»(1).

Не стану отрицать, поведение Брюса симпатично мне. Но, в отличие от Осборна, он не человек. Ученый, способный заниматься наукой и только ей, даже тогда, когда это совершенно бессмысленно.

Настаиваю: деятельность лаборатории Брюса была полностью лишена смысла. Информация, которую там собрали, не имела отношения к знаковому уровню, на котором оперировал Оракул. Сущность Апокалипсиса — не в химическом составе градин и не в величине их теплоемкости, «…полный мрак, опустошенное небо. Седьмая печать… Безмолвие… (…) Горе, горе, горе живущим на Земле…»(1)

Бессмысленность научных исследований, проводимых героями «Телефона для глухих», угнетает, но не бросается в глаза. Иными словами, она воспринимается нами скорее на подсознательном, нежели на сознательном уровне — второй узел.

Попытаемся все же понять, почему Оракул выбрал Апокалипсис и Лагерь? В рамках рассказа ответить невозможно — на то Оракул и символ Неизвестного, чтобы действия его были непредсказуемы и необъяснимы.

«Не знаем и никогда не узнаем», — говорит Роберт Кон, организатор и первый председатель Научного Комитета. Оставим Оракула за скобками. Сформулируем вопрос по-иному: почему именно эти реалии выбрал автор? Ведь в современной фантастике высокого уровня, с которой мы, несомненно, имеем дело, символика не бывает случайной.

Внешняя сторона дела ясна. Апокалипсис показал банкротство не только науки, но и религии. («Если не Он, то кто?» — вопросил с кафедры епископ Пьяченцы. За что и был лишен епархии. Князья церкви медлили и колебались. Поговаривали о созыве Вселенского Собора)(1). Вторжение, война, лагерь продемонстрировали полный крах блестяще организованной Международным Научным Комитетом системы безопасности, бесполезность армии.

«— Сволочи, добивают раненых, — Водак заскрипел зубами. Из порезанной щеки вяло текла кровь. Расстегнул кобуру. — Мое место там.

— Не дури, майор, — нервно сказал я. — Куда ты — с пистолетом…

— Знаю, — очень спокойно ответил Водак и застегнул кобуру. — Но ты все-таки запомни, что я — хотел. (…)

…Было людно. Все бежали. Причем, бежали на месте — не продвигаясь. Как муравьи, если палкой разворотить муравейник. Стремительно и бестолково. Не понимая, где опасность.

— Эвакуация гражданского населения, — опомнившись прокомментировал Клейст. — Которое в первую очередь»(1).

Критика злая, но, в сущности, не новая. Следующий уровень восприятия начинается со слов: «Порядок был наведен».

Здесь мы вступаем в область домыслов, что неизбежно при странствии по воображаемым мирам. Помните «Солярис»? Как и Оракул, Океан оперировал крупными структурами, воспринимая сознание и подсознание единым целым. Страшные гости, убившие Гибаряна, поставившие на грань безумия Кельвина, Снаута и Сарториуса, были, возможно, благодеянием, выполнением лишь частично осознаваемых желаний.

Почему бы не предположить нечто подобное, тем более, что среди прочих высказывалась и гипотеза чисто психического характера Апокалипсиса?

«Оракул передал информацию, предназначаемую коллективному сознанию. Содержание ее не имеет аналогий в культуре Земли — информация была воспринята искаженно»(1).

Почему «искаженно»? И почему именно «информация»? Если Оракул воспринимает человека целиком, его деятельность вполне может быть направлена на удовлетворение желаний коллективного бессознательного. («У нас такая азбука», — говорил Кэртройт. Но азбука лежит именно на подсознательном уровне, выше — лингвы, морфемы, семиотические структуры.)

Тогда Апокалипсис — жажда чуда, точнее — жажда зрелища, которое есть чудо.

А лагерь — тоже исполнение желаний коллективного «It»? Да, к сожалению. Иначе на Земле не было бы организованного насилия. Войны, смерти, лагеря — это же просто оборотная сторона триады «порядок, дисциплина, армия».

Оракул удовлетворил жажду иметь вождя.

Подведем итоги. Не только текстовое время «Телефона для глухих» может быть охарактеризовано как время, адекватное мифологическому восприятию мира, столь характерному для Средневековья, но и другие реалии коллективного бессознательного, беспощадно вскрытые Оракулом, указывают на эту же эпоху, на этот же тип социальной психологии. «Телефон для глухих» оказывается изнанкой «Изгнания беса». Мы глядим на тот же мир.

Только роль религии выполняет наука, роль священников — ученые.

Они чудовищно далеки от «простецов» — мы уже обращали внимание на замкнутую касту семиотиков — но, в общем-то, чем остальные лучше? Они безжалостны. Равным образом к себе и другим. Фанатизм — крайняя степень веры.

«— Если ты выживешь… Если ты спасешься, обещай мне… Понимаешь, надо продолжать. Иначе все будет напрасно — все жертвы. (…) Передай мое мнение: надо продолжать. Во что бы то ни стало»(1).

Веры? Да, конечно. Причем во всю ту же Единственную истину. Прогресс заключается лишь в том, что теперь эту Истину считают не заданной априори, а познаваемой.

Как и любые верующие, они жаждут чуда: «Еще одно усилие, один шаг, одна — самая последняя — жертва, и рухнет стена молчания, пелена упадет с глаз, мы все поймем, откроются звездные глубины…» Как и любые люди со средневековым мышлением, они стремятся к иерархическому порядку, создавая комиссии и комитеты. Как всякая каста, они настаивают на сохранении тайны и добиваются этого: «Я читал об Апокалипсисе в Бронингеме. Разумеется, закрытые материалы. Нас ознакомили под расписку — с уведомлением об уголовной ответственности за разглашение. Грозил пожизненный срок. И, как я слышал, он был применен сразу и беспощадно — поэтому не болтали»(1).

Жрецы, вершители, они, не желая того, не могут не быть жестоки и предельно безответственны.

Игорь Краузе:

«— Кто такие — фамилия, специальность. В машину взять не могу. (…) На язык и разжевать. — Тонким пальцем коснулся Хермлина. — Вы можете идти домой. А вы и вы, — палец мелькнул, — к десяти ноль ноль явиться в распоряжение штаба. (…)

— Захватите Хермлина, — сказал я. — Он же старик.

— Да-да, — ответил Игорь Краузе, продолговатыми глазами высматривая что-то в серой дали. — Старик… Вы можете идти домой. (…) Да! Ламарк только что обнаружил пульсацию магнитного поля. (…) Здорово, правда? — обвел нас сияющими глазами»(1).

«Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросились Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил Скотину Бака, а Матулович прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью — во весь рост, не прячась»(1).

Здорово, правда?

«— Ну как вы додумались до такого, чтобы всякое дерьмо делало с людьми, что хотело? — Клейст что-то начал о задачах Контакта, о прыжке во Вселенную, о постижении чужого разума, он тогда еще не пал духом. Бурдюк все это выслушал и спросил: — И из-за этой дерьмовой Вселенной убивать людей?»(1)

Это не конец лабиринта, не выход. Это тупик.

9.

Поражение

В Зеркале, замыкающем рассказ «Телефон для глухих», люди не отражаются. Вновь характерный для автора двойной смысл. Одна сторона нами уже исследована: Контакт есть зеркало, в котором человечество видит себя. Контакта нет. Оракул не способен понять нестерпимую аналогичную «азбуку» человеческого существования, и Зеркало остается пустым. Отсюда слова Анатоля: «…начинать Контакт нужно не отсюда. Начинать надо с людей. С нас самих».

Но есть, как мне кажется, еще одна сторона. Оракул, оперируя крупными структурами, изучает то, что изучает его — земную науку. Понимание приходит на символьном уровне. «Зеркало, зеркало, зеркало…» — повторяет Катарина. Зеркало с дорогой бронзовой оправой, в котором люди не отражаются.

«Ученый беспристрастен к объекту исследования», то есть, становясь ученым, он перестает быть человеком (беспристрастность свойственна лишь мертвецам). Исследуя мир, он работает внечеловеческими методами, и мир, отраженный в его Зеркале, оказывается внечеловеческим. Совсем не обязательно — бесчеловечным. Но вполне вероятно.

(Исследование Оракула подарило людям «вечный хлеб» и «росу Вельзевула». Последняя лишь по воле автора не обернулась очередным оружием.)

«Наука — это удовлетворение собственного любопытства за государственный счет». Но ведь «кто платит, тот и заказывает музыку».

«Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет»(1).

Понятно, почему «слишком опасно».

«Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы»(1), то есть используют свои способности иначе, чем государству этого хочется.

Я настаиваю на своем медиевистском толковании. Средневековый характер коллективной психики порождается не только иерархической организацией общества, но и мифообразующей ролью науки — новой Церкви.

Как и в начале христианской эры, симбиоз установился не сразу и не гладко. (См.: Г. Попов. Система и Зубры.) До конца симбиоз так и не установился.

«…Улугбек и Бруно остались лежать около плазмы. Но это было не все. Потому что левее, по ложбине у незащищенных холмов, сверкающим клином ударила бригада кентавров, офицеры торчали из люков, как на параде, без шлемов, и золотые наплечные значки сияли в бледных лучах рассвета. Они шутя прорвали оборону там, где находился Хокусай, и Хокусай погиб, собирая клочья плазмы и бросая ее на керамитовую броню. (…) И Кант погиб, и Спиноза погиб, и Гераклит погиб тоже»(1).

Об этих рассказ «Некто Бонапарт». О не желающих подчиниться.

Действие происходит в будущем, возможно, недалеком. Реакцией на всевозрастающее антропогенное воздействие явилась Помойка — «некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы»(1). Подробного описания в рассказе нет. Достаточно понимания того, что Помойка — оборотная сторона нашей цивилизации и отрицание ее.

Десятки лет войны.

«Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города»(1).

Вновь обращает на себя внимание нетрадиционная традиционность А. Столярова. Эсхатологическая тема экологической катастрофы многократно рассматривалась зарубежной и советской литературой. Образом наступающей Помойки автор подчеркнуто не вносит ничего нового. Другой фантастический прием, используемый в рассказе, восходит и вовсе к Г. Уэллсу. (Конкретная модификация принадлежит Ст. Лему.)

Не рассказ ужасов, не рассказ приключений, тем более — не фантастика научных идей. Скорее — хроноклазм, порожденный Оракулом, еще одно Зеркало.

На этот раз оно отражает людей.

Микеланджело, Босх, Жанна д'Арк, Пракситель, Гете, Бонапарт… — «элита», вся история человечества, «кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом, — мизер в масштабе государства»(1). Неподчинившиеся, находящиеся в оппозиции и, как следствие, изгнанные, выброшенные на Помойку или же просто убитые милосердным средневековым обществом. «К ним жестоко быть милосердными».

«Тотальная оккупация истории обернулась банальной оккупацией Полигона. (…) Значит, теперь у нас Австриец. Другого и нельзя было ожидать»(1).

Нельзя. Напомню лишь, что Австриец по имени Адольф — не только дублер Гитлера, но и сотрудник Полигона, надо думать, ученый.

Вопрос был поставлен.

И ответ был дан.

«…и танки встали, пробуксовывая гусеницами, временно ослепленные и беспомощные. Фронт был обнажен полностью. И все сенсоры стянулись к нему, потому что им нечем было сражаться, и он послал их обратно на вершины холмов, чтобы их видели в бинокли и стереотрубы. Это была верная смерть. И они вернулись туда — и Декарт, и Лейбниц, и Гете, и Ломоносов, и Шекспир, и Доницетти. Должно было пройти время, пока Хаммерштейн поймет, что за ними нет никаких реальных сил. И Хаммерштейн понял.

…— Вы думаете, Милн, что у вас нет дублера?

— Думаю, что нет…

И должно было потребоваться время, чтобы заставить сдвинуться с места армейские части, панически боящиеся аборигенов. И Хаммерштейн заставил их сдвинуться. Но время опять прошло.

…— Ты готов был погубить весь мир ради любви, а теперь ты намерен погубить любовь ради чужого мира.

— Мир погубил не я, — ответил Милн…

И когда пехотные колонны, извергая по сторонам жидкий огонь, втянулись в ложбины и начали обтекать холм, на котором он стоял, то глубоко в тылу, на границе болот, уже выросли горячие плазменные стены высотой с десятиэтажный дом и неудержимо покатились вперед. Они были грязно-зеленые, черные у подошвы, и кипящие радужные струи пробегали по ним»(1).

Мы опять вернулись в исходную точку лабиринта. Средневековый по антуражу мир «Изгнания беса» сменился зазеркальем Оракула, средневековым по господствующему мышлению. Помойка пожрет эти миры, очистит их и, может быть, умрет без пищи. Милн с Жанной вправе мечтать об этом. Но «миллиарды свежих трав» взойдут уже не для них. «Слабое мелкое солнце Аустерлица» опоздало.

Они, оставшиеся на вершинах холмов, сгоревшие, захлебнувшиеся — сделали свой выбор. Встав в оппозицию к организованной силе, они противопоставили себя средневековой логике мышления. Но противостояние осталось вооруженным и уже не могло быть иным. «Страна агонизировала».

«Некто Бонапарт» нельзя воспринимать как рассказ о победе, о выходе, о спасении. Он обречен остаться ВСЕГО ЛИШЬ гимном свободомыслию, памятником тем, кто захотел сам выбирать себе судьбу.

10.

Покаяние

Средневековые миры, через которые мы прошли, следуя за А. Столяровым, — не красивые декорации, даже не «варианты, которые могли бы реализовать себя». Это проекции. Это наша реальность, увиденная под необычными углами из чужих измерений.

ОДИН шаг к абсолютному знанию.

Маленькая дополнительная возможность увидеть структуру мира.

Что она нам даст?

«Даже самые светлые в мире умы

Не смогли разогнать окружающей тьмы…»

(О. Хайям)

С Анатолем из «Телефона для глухих» следует поспорить. Особенно сейчас, исходя из принципа «оппозиции к сильному». Стало слишком модным ругать науку вкупе с техникой и технологией, требовать борьбы с прогрессом — почему-то экологические движения все больше выступают под патриархальными знаменами. Защитники среды приобрели реальное политическое влияние — они уже партнеры, они хотят (и, возможно, по праву) быть ведущими партнерами. Вспомним, что «истина — извечный беглец из лагеря победителей».

А теперь постараемся понять, в рамках какого мышления происходит дискуссия.

Нам предлагают противопоставление: бесчеловечная наука — божественная (с некоторых пор) Церковь. Но в рамках нашего видения этот тысячелетний конфликт смахивает на бой с тенью.

Нам предлагают жить и действовать в рамках «вечного», «железного» антагонизма «цивилизация — природа». Но ведь и этот спор если не беспредметен, так бесперспективен. Опять Средневековье с его вечной вневременностью и постоянством борьбы тьмы и света, Сатаны и Бога.

Так мы и останемся — верующими — и в науке, и в отрицании ее, останемся фанатиками, преобразуя природу и препятствуя этому преобразованию. Лабиринт, по которому мы блуждали, анализируя фантастику А. Столярова, непрерывно порождается реальностью перестройки в нашей стране и второй НТР в странах Запада. Темп перемен нарастает, и мы идем в зазеркальный туман, идем все в той же опереточной экипировке и безо всякой уверенности, что в случае чего удастся «вернуть ход назад».

Дилеммы, рассмотренные А. Столяровым, не нашли решения. Значит, их следовало решать в рамках другой парадигмы. Под сомнение должны быть поставлены глубинные, априорные принципы организации духовной жизни общества. Сначала духовной!

Макс Борн писал: «Существуют какие-то общие тенденции мысли, изменяющиеся очень медленно и образующие определенные периоды с характерными для них идеями во всех сферах человеческой деятельности… Стили мышления — стили не только в искусстве, но и в науке»(12).

Мы вправе расширить это определение. С точки зрения абсолютного знания сама наука, такая, к какой привыкли со времен Аристотеля, — тоже парадигма, конкретная, а потому преходящая. Она сама по себе обусловлена иными, более глубинными семиотическими пластами.

ВРЕМЯ МЕНЯТЬ ФОНЕТИКУ.

Заключение.

Рассуждение о языке

Бесконечна сила традиции. Бесконечно наше рабство, духовное и материальное. Мы рабы мертвых. Мы говорим с природой на мертвом языке, сами звуки которого созданы для того, чтобы воспевать горделивые замки и Господа нашего Иисуса Христа. Азбука этого языка не в ладах с семантикой, грамматика запутана, а большая часть словарного запаса забыта или еще не создана.

Мы сами не понимаем этот язык, мы, те, кто его создает. И не трогая фонетику, не меняя азбуку, мы разбили его высшие семантические уровни на сотню тысяч диалектов и окончательно утратили контроль над новым Вавилоном.

Но сила, вышедшая из-под нашего управления, осталась силой. И всякий, осмеливающийся поступать иначе, чем принято, обратит ее всю против себя.

Изменения все-таки происходят.

Понять, почему — выше моих сил.

Я не знаю, какой должна быть фонетика цивилизации, иная парадигма человеческого мышления. Для новых сущностей не придумано имен. Можно пользоваться синонимами, можно давать описательные определения, но нет замены у имени.

Свободомыслие.

Независимость.

Терпимость.

Оппозиция к сильному.

Свобода, наконец.

Лишь лингвы, буквы старого алфавита, использованные и затертые. Мы знаем уже, что ИМЕНА будут состоять из этих букв. Больше мы ничего не знаем.

ЛИТЕРАТУРА

1. Столяров А. Изгнание беса. — М.: Прометей, 1989.

2. Степанов Ю. В трехмерном пространстве языка: Семиотические проблемы лингвистики, философии, искусства. — М., 1985.

3. Веркор. Люди или животные? — М., 1957.

4. Келасьев В. Н. Системные принципы порождения психической активности. — Вестник ЛГУ, 1986, сер.6, вып.2, с. 55–66.

5. Переслегин С. Скованные одной цепью. — В кн.: Стругацкие А. и Б. Отягощенные злом, или Сорок лет спустя. М.: Прометей, 1989.

6. Толкиен Д. Р. Р. Хранители. — М., 1983.

7. Шерред Т. Попытка. — В сб.: Фантастические изобретения. М.: Мир, 1971.

8. Шварц Е. Дракон.

9. Стругацкие А. и Б. Волны гасят ветер. Перефраз эпиграфа.

10. Нейштадт Я. Зигьерт Тарраш. — М., 1983.

11. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. — М., 1986. (Перефраз.)

12. Борн М. Физика в жизни моего поколения. — М., 1963.

Эдем

Послесловие к роману Вячеслава Рыбакова «Очаг на башне» — третьей книге в серии «Новая фантастика» (Рига: Астрал, 1990)

© Сергей Переслегин, 1990

«В конце года Воды, такой-то год по новому исчислению, центробежные процессы в древней Империи стали значимыми. Воспользовавшись этим, Святой Орден, представляющий, по сути, интересы наиболее реакционных…»(1)

Будем говорить так. Абстрагируемся от боли и страха, подменим жизнь Схемой, — сделаем все, чтобы ответить.

«Это называется неразрешимый вопрос. Сколько бы их не было — всегда приходится заново мучиться. И помочь никто не может. И никогда не знаешь, прав ты или нет»(2).

«Очаг на башне». Неразрешимый вопрос. Роман с большой натяжкой можно назвать фантастическим. В реалиях быта не имеет аналогов лишь биоспектралистика, и то я бы не стал ручаться. Ведущие идеи этой науки слишком красивы, чтобы не быть истиной. Вполне вероятно, что в каких-то полузакрытых НИИ уже разворачивают спектры и выясняют природу латентных точек.

Но если «Очаг» — реалистическое произведение, если в нем изображен мир, в котором нам приходится жить, тогда все (неразрешимые) вопросы превращаются в один — зачем жить? Чтобы придумывать новый смысл и объявлять себя «винтиками организованного мира»? Этого мира?

Классический треугольник: Симагин — Ася — Вербицкий решен автором вполне традиционно. Тонкость в том, что Вербицкий убивает любовь Аси при помощи изобретения Симагина, тем самым раз и навсегда выигрывает спор.

«…кто хватается за искусственные возможности? В первую очередь тот, кто уже не может сам. Тот, кто не в силах создавать и потому стремится заставлять»(2).

Разговор идет о прогрессе, его оценке.

«— Мы не можем отказаться от электромагнитного аспекта цивилизации», — говорит Симагин, и Вербицкий отвечает:

«— Полтора века играть с магнетизмом, набить атмосферу излучениями, убедиться, что включать друг друга куда легче при помощи телевизоров, радаров, лучей наведения, помехосистем и помехозащит, вещания и глушения — и открыть, наконец, что беззащитная живая плоть не выдерживает этих удобств!»(2)

(Недавно слышал очередную экологическую истерику: не надо энергетики, не надо пластмасс, не надо космоса, не надо вашего прогресса. Ну, хорошо, ну, не надо. Но что надо? «Бога ради, Тихий, неужели у вас нет положительных идеалов?»(3))

Но известный ответ: все есть яд и все есть лекарство, — уже не может устроить. Что есть прогресс в нашем мире, где Друг убивает твою Любовь, используя твою же Работу?

Неизбежность? Нет, разумеется, именно такой исход счастья двоих не был предопределен. Следует, однако, рассмотреть класс подобных ситуаций.

«— Восемнадцати, дура, вышла за него. Такая любовь — ах! Молодой, талантливый, добрый. Глаза светятся, детей ласкает. С братом моим младшим души друг в друге не чаяли. Только и разговору, когда пойдем опять играть к дяде Коле? Ну, думаю, судьба. Теперь брат приходит из плавания, сквозь зубы цедит: брось, пока не поздно, эту падаль…

— За Европами погнались, — забормотал он, свесив жирную голову и косо уставясь в потолок. — А что мы без Бога? Пшик! Человеку нельзя без веры, а во что? Чудо где? Нету!.. — а потом переломился пополам, свесив голову ниже выкрутившихся рук, и в горле у него заклокотало… с каждым выдохом из него вырывалось: „О господи… о господи…“

…Нет, не поздно. Мне двадцать восемь лет, и я твердо знаю теперь, что главное в мужчине — ум и деньги»(2).

Это тоже можно было описать — как медленно, годами, умирала любовь Риты к Ляпишеву.

Плохо, когда кажется, что нет выхода. Раньше мы спрашивали, кто виноват. Сейчас знаем, или думаем, что знаем. Все равно дышать нечем.

«Я оскорблен этим несуразным государством не только как гражданин, но стократ как мужчина, потому что оно не только вырастило возможностью бесконтрольной власти двух-трех-пятерых Рашидовых, но отнимающим все силы, выматывающим душу скотским бытом, мало-мальски улучшить который можно единственно приближением к той или иной кормушке, поголовно сделало красавиц проститутками, пусть и разных сортов: от толкающихся при интуристах до толкающих в мужнину спину: „Вступай в партию, ученым секретарем назначат…“»(2)

Анализ запутался во взаимосцепленных проблемах, к которым не привыкать жителям несуразного государства. Потому выберем цель.

Не комментарий к роману — «Очаг» не нуждается в разъяснениях. Тем паче, не перестроечное социальное исследование. «Как у нас плохо» известно всему миру, и писать об этом стало слишком разрешено.

Поиск решения.

«Наверное, тогда станет еще тяжелее. Потому что рывком выдвинутся из мглы недомыслия давящие глыбы прежних ошибок»(2).

Шаг первый: Социум

Роман создан до перестройки. Остановившийся 1984 год повторяется из вечности в вечность, над гниющей страной «клубится душная, беспощадная ненависть»(4). Деструкция. Распад социальной ткани.

В новом варианте потребовалось изменить несколько фраз. Вербицкий перечисляет иные дежурные темы («раньше не могли писать, какой социализм хороший, теперь не могут писать, какой Сталин плохой»(2)), да пару раз упоминает новые веяния Сашенька Роткин:

«— От застойщиков получал по морде? И от перестройщиков будешь получать…»(2)

Главное менять не понадобилось. Дети гибнут.

Значит, преобразования, ставшие предметом гордости одних, страха и ненависти других, затронули лишь самые верхние, лабильные слои общественного сознания. Изменилась форма реакции социума на мир, но никак не содержание.

От свидетельства В. Рыбакова можно отмахнуться, назвав «Очаг» клеветой на человека, но ярлыки сейчас не в моде. Можно, впрочем, сказать, что роман на семейную тему потерял актуальность, и отложить его публикацию, как и было сделано в 1987 году. А можно вспомнить навыки застоя, провести косвенный анализ прессы и понять, что мы продолжаем жить в проклятом мире.

«Вспомни, как было. Не бежать невозможно, каждая мышца поет, звенит, словно парус. А теперь? Насилие над собой, становящееся привычным, но не способное радовать. Истошный бег не к радости, а от стыда. Радость дают лишь результат и его оценка, но не бег»(2).

Вспомни, как это было.

Революция, инициировавшая построение в стране классического фашизма. Исторические вехи теперь широко известны — как же, «дежурная тема — это тема, которая дает взятки». Нас не должен интересовать объективный ход событий. Важнее субъективное содержание, отражение истории в коллективной психике.

Влияние идей социализма на широкую массу сделавших революцию преувеличивается. Абстрактные теории классиков были этим людям просто непонятны. Воспринимались лозунги. Организованность революционного процесса обеспечивалась с одной стороны общностью вполне эгоистических интересов рабоче-крестьянской массы, с другой — авторитарным руководством тончайшего слоя интеллигентов, создавших партию. «Внутренняя» самоорганизация, основанная прежде всего на личном интересе, провоцировала анархию. Соответственно, в условиях гражданской войны она усиленно вытеснялась «внешней». Доверия, завоеванного партией в предреволюционные годы, оказалось достаточно, чтобы в стане победителей этот процесс не встретил серьезного сопротивления.

Крестьянин уходил на фронт, добровольно подчиняя свой интерес государственному. Мечты, чаяния, надежды он отдавал в залог революционной власти, рассчитывая, что они осуществятся, но позже. Исполнение всех желаний одинаково отсрочивалось: личные интересы должны были быть удовлетворены завтра, после построения нового общества.

Только это общество революционеры представляли по-разному, поскольку различались их интересы. Общим было предвкушение «счастья для всех». Коллективное сознание ориентировалось на будущее.

Отсюда энтузиазм, до сих пор присутствующий в ностальгических воспоминаниях. «Не бежать невозможно…»

Ноосфера быстро приобрела нездоровые особенности. Начав воспринимать «новый мир» как овеществленное счастье, общественное сознание стало нетерпимым по отношению к любой критике этого идеала — ситуация, чреватая «охотой на ведьм» и прогрессирующей ксенофобией. Исключительная ориентация на будущее привела к тотальному отрицанию прошлого. Уничтожение церквей шло с полного одобрения большинства.

Наиболее опасным было вытеснение в подсознание реальной обстановки, в которой приходилось жить и действовать.

В следующее десятилетие болезненные явления продолжали нарастать. Вытеснялась все большая доля информации. Это означало расслоение социума на знающих реальное положение вещей и живущих в мире иллюзий. Происходило формирование господствующего класса, использующего общество в своих узко корыстных интересах. («Революционный террор? Для меня!»(2)), и, одновременно, создание псевдореволюционной псевдокультуры.

«Власть имущим» идея «нового общества» давала оправдание, иллюзию деятельности во имя народа, его грядущих поколений. Массы жили с отсроченными интересами, руководство жило с отсроченной совестью. Те и другие рассчитывали получить по векселям.

Война разрушила часть мифов ценой лучшего, что мог дать социум. Поколение, пережившее ее, стало образцом гражданской трусости. Дело здесь не только в фанатизме и вошедшем в привычку повиновении. Слишком многие не вернулись[29].

Деформации продолжали нарастать.

«In the Land of Mordor Where shadows lie»(4).

Страну населяли тени.

Шестидесятые.

Почему-то никто не обратил внимание на общемировой характер этого феномена. Схожие процессы развернулись в СССР, США, в Африке и Европе. Освобождение мысли.

Компьютерная революция. Человечество дотянулось до звезд. Знаменитыми работами Форрестола и Медоуза началась прогностика.

Развалилась колониальная система. Впервые в современной истории произошла деэскалация политического кризиса. Громко заявило о себе университетское студенчество. Экспоненциально росли расходы на образование и науку.

Из этого времени берет свое начало трагедия романа. Непосредственно из шестидесятых пришел Вайсброд.

Как-то, пересказывая роман, я назвал Вайсброда постаревшим Гириным(5), обратив внимание на общность биографий и единство реакции на мир.

«…я дрался! Я маневрировал, да! Мой лучший друг двенадцать лет делал вид, что меня не знает!»— бессильно кричит Вайсброд. Это была цена работы. «Другой мой друг, когда я тайком приехал его проводить, плюнул мне в лицо».

«— Западные Ворота Морийского Государя Дарина открывает Заветное Заклинание, друг». И еще: «хранителей спасет лишь взаимная верность»(4).

«Прорыв шестидесятых» соединил у нас в стране два прогрессивных течения. Первое — преклонение перед наукой, интеллектуальное освобождение — носило, как я уже отметил, общечеловеческий характер. Если нужны ярлыки, его можно назвать либеральным или даже буржуазно-либеральным. Второе, коммунистическое, течение существовало только у нас. В этом наша заслуга, в этом наша вина.

«Под звон курантов, главных на планете,

Под звон ручьев, лукавых и тенистых,

Все люди станут добрыми, как дети,

Резвившиеся древле в Назарете…

Заманчива и лжива эта пристань!»[30]

Суждения о «новом мире», сложившиеся у людей, представляли собой миф. Однако, вне зависимости от этого, рациональное зерно существовало. Сейчас мы близки к тому, чтобы забыть это, но Маркс действительно был крупнейшим экономистом своего времени, а Энгельс заложил основы теории систем задолго до Богданова и Берталанфи и научился применять ее к историческому процессу задолго до И. Ефремова. Созданная классиками динамическая модель изобилует ошибками, но она правильно оценивает тенденции[31]. Во всяком случае, известные мне альтернативные схемы обладают меньшей предсказательной силой, хотя и создавались на сто лет позже.

Идеологической основой советских шестидесятых стала попытка верификации идей коммунизма. Созданная И. Ефремовым (в меньшей степени А. и Б. Стругацкими) стандартная модель была, как показал дальнейший анализ[32], ошибочной. Но она была научной.

Общественное сознание обрело реалистическую перспективу. Страна стряхнула с себя прошлое и снова устремилась в завтра. Специалист разглядел бы в происходящем черты нездоровой эйфории.

«И так нам захотелось ввысь,

Что мы вчера перепились,

И горьким думам вопреки

Мы ели сладкие куски».

(В. Высоцкий)

Гирин. Вайсброд. Одна ошибка — страшная, преступная — отождествив себя с обществом, они отождествили общество с государством.

«… я выиграл! Я нашел вас! И выучил вас! И мы обгоняем их на пять лет! Не сметь испортить! (…) Эта страна получит амбулаторные резонаторы первой! Эта!! Тем и так неплохо!!»(2)

Это позиция коммунара.

Я не осуждаю. Но, доверившись стране, шестидесятники доверились тем, кто выступал от ее имени — правящей элите, которую всякий марксист считает выразителем интересов господствующего класса(6,7).

Контрудар системы не мог встретить сопротивления.

Предавали не все.

Спивались. Почти все.

Уезжали.

Сильные поступали, как Вайсброд. Вели безнадежную борьбу, поддерживая существование «этой страны». Меньшинство из них создало людей, которых я называю тенью шестидесятников. В романе к ним принадлежат Симагин, Вербицкий и Ляпишев.

Семидесятые убили мечту о коммунизме. Несколько упрощая, скажу, что с обществом случилось то же, что и с Асей.

«Я вас всех ненавижу»(2).

Ложь. «Чаша отравы»[33]. Пустота впереди, закрытые двери. Поколение, выбитое из культуры, как поколение сороковых было выбито из жизни.

«Восьмидесятники», следующие, приняли правила игры:

«Кто-то должен заполнить словесное пространство? Кто-то должен создавать шумовую завесу? Почему не я?»

Шестидесятники заплатили страшную цену. Эти заплатят дороже, став поколением, которое проклянут дети.

Шаг второй: Противостояние

Содержанием описанных процессов была фашизация общества. Я говорю не о «бесконтрольной власти Рашидовых» и даже не о блокаде информации. Все это — необходимые, но не достаточные условия. Должны появиться фашисты.

«Вдвоем зажимают за шею в положении „раком“, а третий лупит табуреткой. В ней килограмма четыре! Мне отбили почки за то, что не стал чистить сортир за „старика“… Если не откликался на Абрама, били ночью».

Фашист — вменяемый, но психически искалеченный человек, выплескивающий в мир ненависть. На поздних этапах она обращена на выделенную по тому или иному признаку социальную группу. Первоначально ненависть не имеет конкретного адресата. Просто — жестокость разливается по стране, ломая и убивая.

Симагин связал бы фашизм с резонансным возбуждением садо-мазохистского участка биоспектра. С неизбежностью возникает пирамида, где в самом низу изгои, а наверху единственный лидер. Эта социальная пирамида индуцируется в любые структуры и отношения — идет «саморазогрев»: чем дальше зашла фашизация, тем интенсивнее процесс.

Когда впервые рассматриваешь эту схему, зло кажется всепобеждающим. Потом начинаешь понимать, что раз мир еще существует, есть силы, противостоящие коллапсу.

Возникает искушение продолжить анализ, найти социальные слои, интересы которых отрицают фашизацию и фашизм, исследовать взаимоотношения этих слоев с общенародным государством. Но поступить так — значит заведомо упростить «Очаг на башне», превратив роман в политический. Между тем, В. Рыбакова интересуют не сами социальные явления, но их проекция на судьбу человека. Не кампания в прессе, осуждающая «пропаганду оппозиционных КПСС политических структур», а воздействие этой кампании на Вербицкого и Роткина, опосредованно на Асю и Симагина.

«Он слышал Ее имя, он ждал повторенья,

Он бросил в огонь все, чего было не жаль,

Он видел следы ее, жаждал воды Ее,

Шел далеко, в свете звезды Ее

В пальцах его вода превращалась в сталь».

«— …Области сознания, через которые наиболее успешно происходит выплеск, у каждого свои. У тебя словесность, у меня вот — биоспектралистика. Мы называем их конструктивными областями. У Аськи, наверное, любовь».

«— Если эти собаки все-таки устроят войну… или без всякой войны нас перетравят заводами, дамбами… я буду помирать и жалеть только об одном: что не знала, когда. И не успела ни Антона накормить повкуснее, ни Симагина обнять… напоследок. А если Симагин женится не на мне (…) Я буду плакать, и целовать, и любить, — если он позволит. (…) Почти все лучшее во мне из-за того, что мы вместе. Потому что мы никогда не притворялись и не врали, шли друг в друга целиком: по-настоящему, какие есть… И связь уже нерасторжима»(2).

«— Вешаются на шею убогие куры, — а настоящего, хоть убейся, нет. Уж сидела бы дома со своим Симагиным — как же, взалкала африканской страсти, высокодуховной аморалки, истосковалось мещанское сердечко по запретным плодам, остренького захотелось; разумеется, от Андрюшки она побежала, только пальцем щелкни, но кой же ляд я щелкнул-то?»(2)

Противостояние романа, главная тема. Любовь.

Любовь как единственная сила, способная спасти мир? Смешно для ортодоксальных марксистов.

Но не зря тоталитарные режимы отрицают Любовь, а в антиутопиях проблемы ее регламентации, расчленения, уничтожения занимают едва ли не главное место.

Все дело в том, что пирамида садо-мазохистских отношений проста и способна перекроить по своему образу и подобию любой мир, штампуя стереотипную структуру. Лишь притяжение Двоих включает в себя связи, которые усиливались и усложнялись миллиарды лет. Разум и чувства умножаются на главную генетическую доминанту, что может быть жизнеспособнее? Вот только микроподсадки…

Любовь — сплав животного и человеческого, путь по острию ножа. Ее способность противостоять внешнему миру, кроить этот мир по своему образу и подобию определяется равновесием светлой и темной любви, эроса и антиэроса.

Значит — разъять Любовь, и Спасение станет гибелью.

Говоря о коллективном сознании, я намеренно опустил тогда это, главное. Взращенная официальной культурой закомплексованность породила психическую основу наших несчастий, превратив великий народ в нацию рабов, гордящихся своим рабством.

(Неумелые попытки показать в книгах и на экране земную любовь были восприняты большей частью страны как опасность, обрекающая общество на вырождение.)

«Этика и психология семейной жизни» выродилась в чтение основ гражданского законодательства вперемешку с Тургеневым, литература…

«…гуляли ученики ПТУ Надя и Сережа, ему нравилось, какая она красивая, какая у нее кожа чистая, теплая, и он наломал ей сирени и, преодолевая застенчи… чивость, взял за руку, а она спросила: „Тебе нравится твоя работа?“ (…) И мне говорят: все очень неплохо, но есть сексуальные передержки. Например, кожа. При чем тут кожа. Поймите, это же де-ети! Подростки! Пусть ему понравятся ее глаза…»(2)

Разумеется, воспевая «чистую», «возвышенную», «неземную», а на деле ханжескую любовь, официальная культура вытеснила реальную информацию об отношениях полов в глубь подсознания. Возникла «культура подворотни», отрицающая все, кроме животного. Как показывают опросы, в рамках данной субкультуры получает сексуальный опыт около 90 % молодых людей. Результаты известны[34].

«…повела его дальше, еще дальше, совсем далеко и, оставшись с ним вдвоем, похохатывала, когда он — злой, самолюбивый, уже ненавидящий, путался в ее застежках, а потом не умел войти, и снисходительно бормотала: „Да ниже… вот мальчишка неловкий…“ Ловкость. Это он запомнил навсегда. Умение, сноровка, навык. Не важно, что чувствуешь, — важно, как делаешь. Он пришел домой в три ночи, он совсем не чувствовал себя победителем, в пути его вырвало; он долго вытирал лицо, ладони и забрызганные выходные брюки (…) только что выпавшим снегом, брал чистое и отбрасывал грязным (…) и глупым, тошнотворным стало то, что вызывало трепет»(2).

Они разными вошли в магический треугольник отношений. Надломленная Ася, разучившаяся верить, Вербицкий, уже начавший путь в девятый круг, оставивший надежду. Симагин, на краю пропасти удержавший Асю. Вспыхнула открытость, тончайший шнур света, протянувшийся между Двоими, раскаленный до ядерных температур, чудовищно интенсивное поле притяжения. То, что Вербицкий назвал «проклятой струной». То, что должно его спасти.

Сколько бы мы ни говорили о предопределенности катастрофы (точка зрения Вербицкого!), мы не можем снять ответственности с героев. Рыбаков оставил им выбор.

В любом мире никто не может отнять у нас права оставаться людьми. «Никто. Только мы сами». Можно объяснить, почему Сталин — в той или иной форме — был неизбежен. Но нельзя простить тех, кто допустил культ. «Ах, вы не виноваты?»(2)

«Проклятая струна» вернула Вербицкому способность творить. Индукция могла пойти дальше, если бы Ася сделала встречный шаг, если бы она вспомнила об ответственности за того, кого приручила. Ведь она посчитала себя вправе быть с ним откровенной.

Не ответив, Ася подписала приговор. «Любовь — это всегда созидание».

Рыбаков страшнее Оруэлла. Последние главы невозможно перечитывать. Всплеск, финальная вспышка любви сменяется безразличием смерти.

На фоне катастрофы Симагина почти незамеченной остается параллельная трагедия Вербицкого. «Было очень больно». Эта фраза повторяется дважды.

И все. Кончилось противостояние. «Буря над всем материком». (А. де Сент-Экзюпери. Ночной полет.)

Дополнение к анализу: Энтропия

Есть необходимость применить к построенной социальной модели иной аппарат, почти математический. Роман дает такую возможность, поскольку важную роль в нем играет биоспектральная лексика. Всегда важно найти слово. Понятие «синдром длительного унижения» стало ключевым термином «Очага на башне». На мой взгляд, этот термин — сам по себе открытие.

«Стремясь приспособиться к миру, сознание отвергает конструктивную область. (…) А отталкивая конструктивную область, сознание отталкивает мир в целом. (…) Пока есть обратные связи и сознание развивается, доминируют эмоции типа „верю“, „интересно“, „люблю“, которые отражают стремление сознания к расширению деятельности. Когда конструктивная область отвергается… остается лишь более или менее беззастенчивое употребление мира»(2).

Высота биоспектрального пика СДУ характеризует интенсивность процесса отторжения. Как выяснили сотрудники лаборатории Вайсброда, особенно велик он у чиновников.

Понятно. Чиновник может функционировать только внутри пирамиды власти. Сама структура ее подразумевает использование нижестоящих, борьбу за сохранение и упрочение своего положения. Всякое творчество воспринимается как прямая угроза системе отношений и немедленно наказывается. Конструктивная область ограничивается рамками карьеры, это на деле и означает «более или менее беззастенчивое употребление мира».

И на другом полюсе социума СДУ проявляется с фатальной неизбежностью. Вербицкий, Ляпишев, Широков, Кашинский… Творчество не терпит организации. Но свободным в административной системе оно быть не может. Противоречие снимается переходом к эрзац-творчеству, то есть, как всегда, отторжением конструктивной области.

Третий тип формирования СДУ наиболее распространен. Он напрямую не связан с макроскопическими отношениями. Симагин говорит, что контакт между индивидуумами с разной направленностью векторов психики невозможен. На самом деле невозможен лишь конструктивный диалог. Человек с выраженным СДУ помощь воспринимает как издевательство, преданность как назойливость, и соответствующим образом реагирует, стремясь разорвать возникшие связи. Но общение относится к конструктивной области (ведь можно создавать не только теории и картины, но и отношения). Следовательно, происходит активное подавление творческой функции.

Стремление сознания к расширению деятельности наталкивается на непреодолимое препятствие и сменяется своим отрицанием. «Я не желаю больше встречаться с этим человеком». И чем больше таких событий, тем вероятнее обобщение.

«И уже нет ни любви, ни таланта, только боль, боль, живешь будто по привычке, так иногда едят в обеденный перерыв — раз уж время пришло — надо поесть… Раз уж перерыв между рождением и смертью пришел… Не трогайте меня, отойдите, ведь вам же на меня плевать, я знаю, почему же вы обижаетесь, когда мне плевать на вас, уйдите Христа ради — вот последнее желание, которое теплится едва-едва, но даже оно тщетно…»

Опосредованный, но самый распространенный механизм, определяющий способность СДУ накапливаться в обществе. Достаточно встретиться людям с разным знаком психики, и зловещий пик чуточку вырастает.

«Изучая фашистские диктатуры ЭРМ, философ и политик пятого периода Эрф Ром сформулировал принципы инфернальности. (…) чем выше, чище, благороднее будет человек, тем большая мера страдания будет ему отпущена… (…) Инфернальность стократно усиливала неизбежные страдания жизни (…) создавала людей со слабой нервной системой, которые жили еще тяжелее — первый порочный круг. (…) Унижение и мучения (…) возвращали человека (…) в первобытную ярость, смешанную с чувством бессилия», — писал И. Ефремов.

Инфернальность рассматривается им как интегральная характеристика социума, мера страдания, «усредненная по косому срезу». СДУ — дифференциальная характеристика, работая с которой можно точно исследовать динамику. Еще важнее то, что схема В. Рыбакова показывает конкретные механизмы формирования инферно: генерацию СДУ пирамидальной общественной структурой и его распространение через непонимание.

Физическим аналогом инферно будет энтропия, мера нереализованной социальной работы. Напомню, превращение механической энергии в тепло необратимо. СДУ, вернее межличностные отношения, им порожденные, представляет собой социальное тепло. Надежды, желания, радость, отчаяние переплавляются в инфернальном мире в одну конечную эмоцию, в ненависть. «Я вас всех ненавижу».

Социальную энтропию можно вычислить через работу, расходуемую в обществе на достижение заведомо недостижимой цели.

Нереализуемые проекты, не суть важно, технические или социальные, разбиты на множество элементарных задач, каждая из которых разрешима. Действия людей остаются упорядоченными, нарастание энтропии происходит лишь при попытках согласовать достигнутые результаты. В пересчете на одного человека оно незначительно.

Гораздо существеннее межгрупповые конфликты. Поскольку цели, которые ставят перед собой их участники, противоположны, по крайней мере одна из них не будет достигнута. Максимальный рост энтропии связан с борьбой равных по своим возможностям групп, так как в этом случае обычно не реализуются обе цели.

Наконец, личностные конфликты. Степень упорядоченности минимальна, возможности противников равны. Удельная энтропия (СДУ) увеличивается особенно быстро.

В обществе первый механизм связан с социопсихическими комплексами, второй порождается политической борьбой. Происхождению третьего посвящен «Очаг на башне».

Энтропия увеличивается во всех случаях. Но если социум переходит преимущественно к третьему механизму, растет уже ее производство. «Проморгали момент, когда подростки в парадняках перестали бренчать: „Корнет Оболенский, налейте вина“ и стали бренчать: „А я сьем бутылочку, взгромоздюсь на милочку“»(2).

Вот вам математически точный символ застоя.

Пепел.

«Мы созданы пеплом великих побед».

Дополнение к анализу: Биоспектралистика

Вывод о неизбежности роста производства энтропии справедлив лишь для закрытого общества. Если информационноэнергетический обмен не прекращен, будут существовать и обратные процессы[35].

На макроскопическом уровне закрыть общество можно. Однако в социуме нет силы, способной запретить индивидуальное творчество, личное познание мира. То есть на уровне психики отдельного человека, именно там, где производство энтропии максимально, наиболее вероятны обратные процессы: если СДУ отрицает творчество, то и творчество отрицает СДУ. Возможны два варианта динамики, предопределенность отсутствует.

В романе проблема выбора встает перед творцами — Симагиным и Вербицким. Точкой их соприкосновения, внешним мотивом спора стала биоспектралистика, новая наука, введенная В. Рыбаковым в круг идей и понятий фантастики.

Не случайно Вербицкий делает свое дело при помощи изобретения Симагина. Слова — разменная монета. Можно принять логику Вайсброда, можно обосновать позицию Симагина. Но дело доказало правоту Вербицкого: «Любое новое средство будет использовано в старых целях».

Вербицкий — вершина своего поколения. Потому и оказался способным на предательство. Роткин, например, предать не сможет. Иуда Искариот был апостолом, познавшим Добро, одним из тринадцати. Вербицкий тоже. Был.

«Где время, когда душа кипела, а первая страница столистовой тетради в клетку молила: возьми! вспаши! И обещала то, чего никто, кроме меня, не знает и не узнает никогда, если я не увижу и не расскажу; вспыхивали миры, оживали люди, копеечная ручка была мостом в иную Вселенную… Белая бумага! Как вы не слышите, она же кричит: вот я! Укрась меня самым чудесным, самым нужным узором: словами. Драгоценными, звенящими, летящими словами. Спасающими словами. Побеждающими смерть, убивающими боль, знающими мудрость! (…)

У Андрея остались многие ваши школьные рукописи, я их читала, простите. Я говорила Андрею — такое понимание, такая боль за людей, даже странно для мальчика. А тут этакое…»(2)

«Чем выше творческий потенциал, тем отторжение вероятней».

Вербицкий понимал все. Не Ася ему была важна. Было нужно заставить. Решающий, последний аргумент в споре. Не с биоспектралистикой — поводом, искушением, не с Симагиным. Со своим прошлым.

Итак, Симагин и Вайсброд считали биоспектралистику панацеей. Вербицкий воспринял ее как преступление против человечества и сделал орудием преступления. Интересно, чем эта наука станет в мире Роткиных? У Шекли подобным изобретением пользовались для утонченной проституции — сравнительно безобидное применение.

В. Рыбаков доказал, что работа Симагина, как и всякое открытие, не Спасение. Просто очередная инновация, выброшенная в мир. Как новое, она изначально антиэнтропийна и увеличивает долю свободы человека и человечества. Как всякое изобретение, она неизбежно отчуждается от своих создателей и становится для общества средством, включенным в существующую структуру отношений. Иными словами, происходит лишь интенсификация процессов производства и поглощения энтропии, но равновесие почти не сдвигается.

Почти, потому что какое-то время новое находится в руках того, кто привнес его в мир.

Да, прогресс сам по себе не способен спасти. Но остановка прогресса губительна. Прекращение познания закроет общество, вдобавок творцы, лишенные права создавать, пойдут по пути Вербицкого. А то, что в их руках не окажется очередной биоспектралистики, несущественно. Убивать можно и камнем (Р. Брэдбери. «Ржавчина»).

Распространившиеся в стране антикосмические, антиатомные, антисциентические настроения — не просто истерика, но истерика опасная, провоцирующая рост производства энтропии. С социопсихологической точки зрения нынешняя борьба с прогрессом представляет собой реакцию на позитивизм шестидесятых годов и последующее разочарование. Я назвал бы это явление «комплексом Вербицкого».

Если он не будет преодолен, мы станем обществом, обращенным в прошлое.

Шаг третий: Человек

Лишь теперь мы подошли к центральному образу романа, к Андрею Симагину.

Отрывки из стенограммы обсуждения романа В. Рыбакова «Очаг на башне»:

«— Симагин очень уж положителен. Только в замшелые годы писали таких симпатичных людей.

— По-вашему, он положительный герой?

— Он глуповат, как всякий добрый человек.

— Самое фантастическое то, что семья Симагина вообще существует. Ася все равно бросила бы его.

— Ася страшно раздражает. Симагин — розовое никто. Ася — просто никто.

— Симагин — тип человека, который, пуская слюну, делает бомбу. Он чем-то похож на доктора Гильётена. Никакого преступления Вербицкий не совершает, так — шутки судьбы, возмездие Симагину за его преступно младенческие наклонности.

— Нет, то, что Вербицкий совершает преступление, очевидно. В биоспектралистике не вижу ничего аморального. Почему Вербицкий возникает, что ему не нравится? Толчок к событиям выдуман автором.

— Вы доказали лишь, что Вы с Вербицким не согласны.

— Вербицкий говорит хорошие вещи, но он же заведомый негодяй! Вообще у Рыбакова получаются отрицательные герои, но не получаются положительные.

— А кто вам сказал, что Вербицкий отрицателен? (Залу) Кто в своей жизни встречал Вербицкого? Так. Все. А Симагина?..

(Личное наблюдение: чем старше становишься, тем лучше понимаешь Вербицких и реже встречаешь Симагиных.)

На других обсуждениях Симагина называли юродивым, блаженным, автору указывали на предельную неправдоподобность образа.

Между прочим, Ляпишев или Сашенька Роткин возражений не вызвали. Откуда же столь активное неприятие именно Симагина? Фрейд сказал бы: „даже странно вести себя так резко, когда речь ведь идет только о чисто теоретическом исследовании“.

„Ему казалось, что если приласкать мир, мир станет ласковым. Но он это придумал только потому, что любил ласкать — так же, как любил дышать“»(2).

«— Мама меня обманула?

Симагин глядел ему в спину. Антошка стоял неподвижно и ждал ответа.

— Нет, — сказал Симагин. Антошка молчал. — Нет, Антон, она не обманула тебя. Она сама верит в то, что говорит. Она больна»(2).

«— Ты — никто», — говорит Ася.

«— Симагин — розовое никто», — говорят на обсуждении.

Общность реакции реальных людей и героев романа я объясняю как проявление основного социопсихологического комплекса восьмидесятых. Коммунистическая культура, зачатки которой сформировались в шестидесятые годы, воспитывала доброту. Жизнь провоцировала СДУ, то есть отрицание доброты, и вытесняла в подсознание то, что в детстве было создано культурой в душе человека. Возникала очередная область патогенных рассогласований.

Утверждаю: неприятие Симагина есть неприятие раннего себя, детства.

Всплывает уничижительное словечко «инфантилизм». Между тем, означает оно непосредственную реакцию на мир, свободную от корректировки со стороны СДУ.

В. Рыбаков говорит:

«Те, в ком детство укоренилось прочно, всю жизнь стараются сделать все вокруг таким же чудесным, каким оно им казалось. От этого — и подвиги, и ошибки. А остальные, — им не о чем мечтать, понимаешь?»(10)

Если росту энтропии противостоят любовь и бескорыстное творчество, то кто познает Вселенную бескорыстнее ребенка?

Включенность в мир, доминация «верю», «интересно», «люблю», огромная интенсивность информационного обмена — до 80 % знаний и навыков в первые три года жизни, стремление изменять мир, и пугающее число самоубийств при первом столкновении с силами инферно.

«Человек ломается, чуть надави…»

Андрей Симагин сумел сохранить в себе детство. Он ведь тоже понимал все. В конце концов, именно он ввел понятие синдрома длительного унижения и научился регистрировать на спектрограммах угрожающий пик. Симагин, что бы ни говорили, знал, в каком мире он живет.

Просто он сделал свой выбор. Помните слова Аси, обращенные к Вербицкому:

«Одно дело, зная, что угасание неизбежно, раздувать огонь. Другое — сложить руки. Раз все уйдет, пусть уйдет безболезненно и дешево. А как обесценить? Да не вкладывать себя. И не вбирать в себя. Значит, будет вкладывать лишь тот, кто с вами, а вы соблаговолите попользоваться. (…) Это удел очень слабых людей, Валерий»(2).

Симагин захотел остаться сильным.

Образ Андрея Симагина органичен для романа, как органичен он для русского гуманистического искусства. Индукция добра, свет связывает его с Иешуа («…Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, — тебя били за твои проповеди (…) разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда — все они добрые люди? — Да, — ответил арестант»(11)), Андреем Рублевым А. Тарковского, с князем Мышкиным. В. Рыбаков следует классической традиции.

«Жизнь дает человеку три радости…» — роман принято считать отрицанием известной «триады шестидесятников». В известном смысле это правильно. Но одновременно «Очаг» утверждает ее.

Ведь Симагин остается. Разлетелся в куски ласковый мир, Симагин опустошен, надломлен, никто не назовет его победителем.

Только Человеком.

«… назавтра были развернуты разом все латентные точки рабочей спектрограммы. И лаборатория сгрудилась и замерла у считывающих пультов…»(2)

Следующий мир

Он понял, что нужно разжигать огонь.

Но не смог его сохранить. Осталась частица огня, лишь напоминающая о недавнем. Остался Антон. Индукция добра прервалась, и начала расти энтропия.

Он пытается бороться. Но это уже борьба преимущественно за себя, за спасение оставшейся в душе искорки, кусочка света, окруженного необоримой мглой. «Люди Гондора отступили на запад и засели в Крепости Заходящего Солнца, с грустью назвав ее Минас-Тиритом, что значит Крепость Последней Надежды»(4).

Он так и не понял, что если видеть в друге врага преступно подло, то видеть во враге друга преступно глупо. И то, и другое есть жизнь в иллюзорном мире.

Враг имеет право на то, чтобы его воспринимали таким, какой он есть, а не таким, каким его хотят видеть. С человеком важно разговаривать на его языке.

И если враг, то борьба. Не обязательно против него, иногда за его душу, за его прошлое или будущее, но борьба — не абстрактная доброта, вызванная непониманием и граничащая с равнодушием.

Первый вывод. Человек должен воспринимать мир реально. Он не вправе что-либо принять на веру. Он не смеет что-то отвергнуть, не поняв до конца, не встав на точку зрения оппонента.

Здесь очень важно истинное значение слова «реально». Мир — это не только наша несчастная страна в наше несчастное время, он простирается вдаль и вглубь, включает прошлое и будущее(12).

Вербицкий видит ничтожную часть мира. Его восприятие нереально. Симагин видит мир почти целиком; пусть его зрение и искажено розовыми очками, пусть он остается вдалеке от истины, но не так далеко, как Вербицкий.

Вайсброд способен понять их обоих. Но его видение ограничено рамками политической системы отсчета, а Вселенная шире и этих рамок.

Рецепта истины Вы не найдете. Ясно одно, чем более интенсивно человек познает мир, тем сильнее его связь с Динамической Целостностью Вселенной, тем, следовательно, точнее его восприятие.

Второй вывод. Человек должен реально воспринимать себя. Элементарное знание психоанализа, практика работы с сознанием и подсознанием спасли бы Вербицкого. С общечеловеческой точки зрения его выбор преступен и страшен. С сугубо эгоистической, Вербицкоцентрической, точки зрения он ошибочен: ему лично стало еще хуже.

Третий вывод. Любой неэтичный поступок, а неэтично прежде всего использование другого в собственных интересах, например, для удовлетворения комплекса неполноценности, выражающегося в стремлении унизить, оскорбить, отказать, — создает в обществе «волну инферно». Опыт показывает, что такие волны самопроизвольно не исчезают.

1989 год. В стране «раскачка», социум теряет устойчивость. Прибалтика, Сумгаит, демократические выборы, гласность… поляризация политических сил. Атмосфера насыщена, гроза, по-видимому, уже неизбежна. Хотим мы того или нет, но сейчас на наших глазах рождается следующий мир.

Ценностями этого мира станут, наконец, свобода и познание.

Любовь без цинизма и ханжества.

Открытая, чистая и честная.

Спокойная, без постоянного страха.

«Очаг на башне» прочтут многие. Среди них будут те, кто захочет найти в книге грязь, порнографию, пропаганду оппозиционных структур. Кто-то, быть может, пожелает воспользоваться своим правом исправлять и запрещать, ведь «за гласностью негласный надзор».

Сейчас я обращаюсь к Вам словами Андрея Симагина:

«…через несколько лет и вы, и я, и все, даже те, кто вас когда-то унизил, станут всемогущими. Наука дошла — шабаш. Обратного хода нет. Но Вы представьте, до чего же разными вещами мы с вами, всемогущие, станем заниматься! Вам не будет жаль?

А вот другая сторона, помельче. Там четверть часа, здесь четверть, и все вода в ступе, и все нервы. И все плюсуется. И лишние десять лет Вы не умеете, например, летать. Вот этих двух вещей мне жаль».

ЛИТЕРАТУРА

1. А. и Б. Стругацкие. Трудно быть богом. — М., 1964.

2. В. Рыбаков. Очаг на башне. — Рига: Астрал, 1990.

3. С. Лем. Звездные дневники Ийона Тихого. — Кишинев, 1975.

4. Д. Р. Р. Толкиен. Хранители. — М., 1983.

5. И. Ефремов. Лезвие бритвы. — М., 1988.

6. А. Нуйкин. Идеалы или интересы. — Новый мир, 1988, №№1–2.

7. С. Андреев. Структура власти и задачи обществ. — Нева, 1989, № 1.

8. И. Ефремов. Час быка. — М., 1970.

9. 3. Фрейд. Введение в психоанализ. — М., 1929.

10. В. Рыбаков. Первый день спасения. — В сб.: День свершений. Л., 1988.

11. М. Булгаков. Мастер и Маргарита. — М., 1988.

12. С. Переслегин. Скованные одной цепью. — В кн.: А. и Б. Стругацкие. Отягощенные злом, или Сорок лет спустя. М., 1989.

Пространство и Время не определено

Послесловие к роману Андрея Лазарчука «Опоздавшие к лету» — четвертой книге в серии «Новая фантастика» (Рига: Астрал, 1990).

© Сергей Переслегин, 1990

За горизонтом реальностей лежат миры, которые называют параллельными.

Миры эти населены людьми, биологически подобными нам и даже говорящими на знакомом нам языке. Однако иной является структура построенного ими общества, и, следовательно, иной была их история. В чем-то она, наверное, карикатурна.

Воображаемые миры? Несомненно. Естественный литературный прием: контакт с Собой, с вариантом собственной жизни, контакт, не требующий автолингвистов, звездолетов и странных планет чужих звезд, — квинтэссенция социальной фантастики. Но если нет ничего или почти ничего, кроме воображения, мир сжимается до размеров модели или даже формального игрового поля, по которому бредут, время от времени побеждая драконов и разыскивая клады, марионеточные герои компьютерных приключений.

Необходим историзм мышления, четкое понимание динамики социальных связей, умение разграничивать возможное и невозможное. Причем «невозможность» следует определять очень узко — масса событий, невероятных с точки зрения обыденных представлений, все-таки происходит, и не считаться с этим — значит путать мир с заводной игрушкой. Нужна еще системность, позволяющая разобраться в путанице зависимостей и корреляций, всю совокупность которых нельзя отобразить на страницах произведения. И этого недостаточно, поскольку науки о социальном моделировании еще нет, в лучшем случае — набор правил, сформулированных неудачно и доступных немногим и позволяющих лишь контролировать себя. Так что нам остается интуитивное познание мира, которое, собственно, и является основой литературного творчества.

1.1. Внутреннее время романа

Прочтение текста опирается на наши представления о действительности. В сопоставлении обыденного и литературного миров находим мы инварианты, постигая диалектику неизбежного и невероятного. Но соотнести реалии между собой можно, лишь оставаясь в рамках единой цивилизации, иначе говоря — внутри одной эпохи, или это уже не сопоставление, а толкование — преждевременный переход к следующему уровню анализа. Преждевременный, потому что аллегорические построения, лишенные опоры во времени и пространстве, чаще всего случайны.

Летоисчисление, Время является фундаментом придуманной вселенной.

Все хронологии субъективны. Даже если последовать примеру Азимова, синхронизируя события параллельных миров едиными часами, располагающимися во вневременной Вечности (то есть на столе автора), мы не выйдем за пределы интеллектуальной игры с числами, которым почему-то придается самостоятельный смысл.

Что значит, например, «XX век»? Две тысячи лет от рождества Христова? Чуть больше столетия после одной из великих революций? Время мировых войн? Эпоха фашизма? НТР и космические полеты? Лишь в нашей истории эти события, именующие век, синхронны.

Иногда в книге отождествляются не даты, а сами исторические факты. (Контрнаступление под Сталинградом у Абрамовых.) Удобный прием, но пригодный лишь для чудовищно близких нашему параллельных миров, столь близких, что, право же, непонятно, зачем было их выдумывать.

Наконец, самый честный по отношению к читателю и самый сложный прием: внутренняя хронология, внутреннее время книги, когда читатель сам — в меру своего разумения — соотносит его с той или иной исторической эпохой.

Такое время субъективно, вернее, их несколько, различающихся между собой времен, из которых мы чаще всего выделяем формационное, технологическое, культурное, социопсихологическое.

В период господства вульгаризированного марксизма считалось, что, поскольку экономический базис определяет социально-политическую надстройку, внутренние времена обязаны совпадать. Воплощением этой начисто лишенной жизни концепции стали «монохромные» произведения, напоминающие узкофункциональные города типа Самотлора.

На мой взгляд, именно неоднозначность времени служит источником развития. В реальной жизни люди, попавшие между жерновами, ощутившие пропасть между сосуществующими эпохами, часто не находят места ни в одной из них, проваливаются в прошлое или уходят в будущее. В литературе рассогласованность времен выводит придуманный мир за рамки существующего Слова, порождая новые динамические связи с реальностью, связи, открытые тому, кто сумеет прочесть ключ.

Технологическое время «Моста Ватерлоо», самой крупной и важной части романа, соответствует нашим сороковым годам. Вспомним хотя бы «знаменитый звездный налет, когда самолеты нападают одновременно со всех сторон и с разных высот… и небо сначала побелело, а потом накалилось до ярко-розового сияния, и в сиянии этом истаивали бомбовозы и уже закопченными скелетами валились вниз, волоча за собой шлейфы сгоревшего бензина и когда-то живой плоти…» — узнаваемо по мемуарам и фильмам, время не спутаешь.

Привычка обращать повышенное внимание на технические подробности приводит в данном случае к поучительной ошибке: интерпретация романа Лазарчука в терминах событий второй мировой войны — на мой взгляд, ложная — не вызывает внутреннего протеста.

Разве лишь иногда отмечают, что такому толкованию противоречит «Колдун», противоречит косвенно, чем-то почти неощутимым, но все ли разглядели «Колдуна» в тени «Моста Ватерлоо»?

Это интереснейшая задача — отличить существенное от несущественного, выделить именно атрибутивные, неотъемлемые признаки эпохи, определить ее не в контексте единой и неделимой истории, но философии истории. Попробуем на уровне метанауки, исследующей все мыслимые параллельные миры, ответить на вопрос, что такое вторая мировая война?

Прежде всего выясняется, что как раз технические реалии оказываются привходящими и, значит, несущественными. Живыми анахронизмами плавали по Средиземному морю дред-ноуты. Вернер фон Браун успел запустить в серию ФАУ-2 — факт, относящийся к разряду технических чудес. Почему-то еще не летали вертолеты. (В романе Лазарчука они, кстати, есть.) Атомная бомба могла опоздать, а могла появиться еще в 1943 году… и так далее: если и есть объективные законы развития технических систем, то мы их не знаем и вынуждены представлять техническую историю как в значительной степени вероятностную: да и война могла начаться раньше или, напротив, позднее.

А вот ее размах принципиален. Войну, не включившую в свою орбиту земной шар, не разрушившую тысячи городов, не убившую за несколько лет десятки миллионов людей, мы просто не можем сравнить с мировой — очередной региональный конфликт, их и на моей памяти было больше десятка.

И важно, что эта война стала второй, значит, до нее уже была первая, мировая.

Обратим внимание на важнейшую деталь — во второй мировой войне на поле боя газы не применялись никогда. Кстати, это не техническая подробность, факт неиспользования существующего оружия, заготовленного, хранящегося на складах, носит, безусловно, социальный характер.

Понятно, что Гитлер боялся ответного удара по ограниченной и уязвимой территории рейха, но что удержало союзников? Конвенция? Да, несомненно; но почему ей следовали?

Смерть от газов нашла свои жертвы в окопах первой великой войны. Новая смерть, она казалась особенно страшной, хотя чисто военное значение этого, войной порожденного, оружия было невелико. Именно поэтому запрещение его стало неизбежным — требование солдатских масс не встретило серьезных возражений и со стороны власть имущих. Заключенное соглашение оказалось в общественном сознании народов западных стран одним из главных итогов войны. Оно не подлежало пересмотру.

Подведем итоги. Миллионная бойня должна была изобрести оружие массового поражения, самым простым и дешевым вариантом которого являются газы. Психологическая реакция победителей на войну не могла не привести к запрещению именно этого оружия, тем более что оно, с точки зрения руководства, не доказало своей эффективности. Этот акт, первоначально воспринимавшийся как простая уступка народным требованиям, в дальнейшем приобрел почти священный характер, потому что оказался в глазах многих людей единственным реальным итогом войны, других проблем не решившей.

Мир, опоздавший к лету, очевидно, не знал подобного соглашения. Значит, мы должны заключить, что он не пережил опыта Великой войны. То есть социопсихологическое время романа никак не может быть соотнесено с войной, которую мы назвали Второй.

Теперь обратите внимание — герои Лазарчука почти не вспоминают прошлую войну, над ними не висит ее груз. (Один лишь раз заходит разговор о героической обороне какой-то крепости, событии, судя по контексту, характерном скорее для войн девятнадцатого столетия.)

Решающее подтверждение я нахожу в разговоре Петера с мертвецами. «Кто-нибудь знает хоть, с чего началась эта война? Кто на кого напал и почему?»(1)

Убитые второй мировой знали. Глейвицкая провокация никого не ввела в заблуждение, да и не была на это рассчитана. Даже геббельсовская пропаганда не слишком старалась отрицать приоритет Германии.

Напротив, запутанная история Сараевского кризиса была забыта к концу первого военного лета.

1.2. Новые времена

Никто не хотел войны, но она надвигалась с неотвратимостью страшного сна. Начало века сотрясали конфликты: делили провинции, пересчитывали страны, готовились…

Странный мир одна тысяча девятьсот четырнадцатого года, мир, переполненный надеждами; в его богатстве и блеске, в новой науке, в триумфах техники и технологии, в непрерывном его восхождении кто усмотрел бы обреченность следующих лет? Быть может, Энгельс.

«…Для Пруссии — Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной, — писал он и дальше развивал апокалиптическую картину, разумеется, не принятую всерьез в просвещенной Европе: — От восьми до десяти миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи. (…) Крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны; абсолютная невозможность предусмотреть, как все это кончится и кто выйдет победителем…»(2)

А пока Европа жила если не мирной, то, по крайней мере, упорядоченной жизнью, и казалось, это будет продолжаться вечно: волнения в Ирландии, парламентские скандалы, достойно завершавшие миллионные аферы, медленный распад стареющей Оттоманской империи, сопровождаемый странно кровопролитными войнами — то с турками, то с собственными союзниками, спуск на войну новых и новых дредноутов… обычно пишут «лихорадочный», но, помилуйте, какая может быть лихорадка в деле военно-морского строительства? были бы деньги, — а деньги были… перманентная забастовочная борьба, плавно перетекающая в борьбу за место в палате депутатов, а то и за министерское кресло — даже не знаю, предательство ли это или аналог «нового мышления» в те спокойные годы; Атлантику пересекали корабли, подобных которым больше никогда не построили(3), уже пользовались радиосвязью — фантастическая идея Жюля Верна стала реальностью, как и древняя мечта о полете в небо, — обеспеченный мир, не знавший границ, кроме колониальных. И страха.

28 июля 1914 года Гаврила Принцип убивает Франца-Фердинанда. Проходит месяц; наконец 23 июля барон Гизль, австрийский посланник, вручает первый по счету ультиматум. Был еще мир, и он еще казался устойчивым. В самом деле, на фоне предыдущих кризисов этот смотрелся как-то несерьезно.

Сербы приняли ультиматум, за исключением одного второстепенного пункта. Через двадцать минут австрийское посольство покинуло Белград. Началась мобилизация. Частичная. Направленная против Сербии.

В ответ частичную мобилизацию объявил Николай Второй.

Стратегическая небывальщина, которую я могу объяснить лишь сумбурными попытками государств и их лидеров вырваться из неожиданно разверзшейся воронки. Они-де не хотели! Конраду нужно было умиротворение Австрии через наказание Сербии, Вильгельма заботил престиж Германии, Николай (или, вернее, Сазонов) стремился вернуть авторитет России, Асквит думал о смещении равновесия на застывших морских переговорах, французы, как обычно, боролись с перманентным парламентским кризисом — зачем же воевать?

30 июля Генштаб убедил царя начать всеобщую мобилизацию. Геометрия оказалась сильнее, и пути назад не было. 31 июля. 12.00. Германский ультиматум России. Еще через сутки Пурталес вручит Сазонову сразу два варианта ноты. В обоих объявлялась война.

Однако на западе, куда спешно перевозилось 7/8 немецкой армии, еще был мир. Германская дипломатия подумала и потребовала у Франции Туль и Верден — на всякий случай и в залог нейтралитета.

Здесь Вильгельм Второй предпринял отчаянную попытку сломать предопределенность. Он потребовал повернуть армию против России. Потом выяснилось, что этот сумасшедший маневр был выполним. Тогда же военный министр, услышав распоряжение, заплакал.

Кайзер удалился. Германские войска получили приказ вступить на территорию нейтральной Бельгии.

1.3. Время цветных книг

Нейтралитет Бельгии был навечно гарантирован великими державами, в том числе и Германией. Необходимо было найти повод для вторжения, хотя бы формальный. Повод, разумеется, нашелся.

Второго августа в 19 часов правительству королевства вручили ультиматум, в котором указывалось, что, поскольку французы, несомненно, скоро нападут на Бельгию, Германия решила защитить ее нейтралитет, для чего немецкие войска вступят на бельгийскую территорию. Если же Бельгия окажет сопротивление, говорилось далее в ноте, на нее будут смотреть как на врага.

Бельгия обратилась за помощью к Англии.

Англия не спешила.

Франция тоже.

Всюду шла мобилизация. Впервые в истории стягивались к границам миллионные армии. Белград уже обстреливали, Ренненкампф пересек границу Восточной Пруссии, немецкие солдаты шагали по Бельгии.

Был август, по воспоминаниям — жаркий и грозовой. Крестьяне убирали хлеб. Намечался хороший урожай.

У Германии уже не хватало времени, сроки развертывания срывались, и убедительного повода для войны с Францией придумать не успели. В ноте указывалось лишь, что французский самолет пересекал германскую территорию и пытался сбросить бомбу на железнодорожную линию.

Англия подождала еще сутки.

Через месяц, когда станет ясно, что война вышла из-под контроля, что уже потрачена большая часть армий мирного времени и конца этому безумию не видно, придет пора оправданий.

Пока оправданий.

Тогда во всех без исключения воюющих странах будут выпущены сборники документов. Выпущены с опечатками, на плохой бумаге, но массовым тиражом. По иронии судьбы оказались эти книги почти одинаковыми, и так же одинаково они назывались: белая книга, желтая книга, синяя книга, красная книга.

Они были построены на лжи нового типа, так как включали только подлинные документы.

Только подлинные!

«Объективность — долг нашей совести!» — напишет Армант и улыбнется.

Это впереди. Тогда до сценария не додумались. Просто сократили часть текстов и объяснили это типографскими трудностями, неизбежными в военное время. В результате был создан Образ Врага, Развязавшего Войну.

Народ поверил.

Насколько я могу судить, народ всегда верит этому.

Что влечет за собой чрезвычайно важные последствия. Которые в 1914 году не были и не могли быть осознаны. Шла война, к ней относились серьезно. Как это ни странно, пока она шла, жил мир. Жил надеждой. Не на лучшее будущее — скорее, на возвращение прошлого. Да еще на то, что «человечество извлечет из всего этого хороший урок»(4).

Год 1948. Задача Оруэлла

«Будущему или прошлому — времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда и есть правда и быль не превращается в небыль.

От эпохи одинаковых, эпохи одиноких, от эпохи Старшего Брата, от эпохи двоемыслия — привет!»(5)

Джордж Оруэлл… Помню свое первое прочтение романа, точнее прослушивание (сокращенный текст тихой неразборчивой скороговоркой скрипел из динамиков, владелец пленки давал пояснения, временами переходя на пересказ; я чувствовал себя Уинстоном Смитом, читающим книгу Голдстейна), потом была ночь и было страшно. Впервые я увидел мир более чудовищный, чем самая реальность, и генетически связанный с ней.

«Мост Ватерлоо» лежит в русле оруэлловской традиции, хотя по применяемым художественным приемам Лазарчук и Оруэлл скорее антиподы. Красноярский писатель не ставил задачу лишить вас сна, показав процесс производства нелюдей, бредущих в небыли, мир, где свободным нельзя ни жить, ни умереть, и даже само слово «свобода» существует лишь в значении «туалет свободен», а любой бунт — он не столько подавляется, сколько провоцируется полицией мысли. «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно»(5). Тенденции доведены до крайности, и, освободившись от власти романа, вы можете оглянуться вокруг и успокоенно сказать: не свершилось. Ведь рядом с Оруэллом наш застой покажется раем.

Лазарчук говорит: нет, свершилось. И не так все страшно, вы же ничего не заметили. Оруэлловский мир не обречен на коллапс, в нем есть тенденции к саморазвитию. А это означает, что он более реален, нежели предполагал сам Оруэлл.

Он предостерегал. Лазарчук разъясняет. Между ними сорок лет реального времени, в течение которого предсказанное происходило.

«1984» создавался в 1948 году. Мировые войны закончились, в разоренной, но освобожденной Европе царила эйфория победы. Оруэлл же не видел никакой победы в том, что один тоталитаризм победил другой при помощи третьего (маккартизм он должен был рассматривать как очередную форму тоталитаризма, а проявившаяся в годы войны зависимость Британской империи от США наводила на грустные размышления).

Для Оруэлла война между свободой и эпохой Старшего Брата закончилась в Испании. Там родилась модель.

Ее основные черты необходимо запомнить.

Мир поделен между тремя великими державами. Одинаковыми.

Державы находятся в состоянии непреходящей войны, не затрагивающей, однако, метрополий; война это мир — она ведется только ради того, чтобы вестись.

Государственное устройство основано на тотальной идеологии, сомнение в которой не то чтобы карается, но считается невозможным; «мыслепреступление не влечет за собой смерть: мыслепреступление есть смерть»(5).

Общественные отношения строго пирамидальны.

Структура социума опирается на жесточайшее информационное насилие. Граждане Океании живут в сконструированном мире, прошлое (и вместе с тем настоящее) которого непрерывно меняется.

Из всех признаков, определяющих оруэлловский тоталитаризм, лишь последний является необходимым. Вероятнее всего, он является и достаточным.

Оруэлл первый оценил важные последствия Великой войны и военной пропаганды. Он показал, что прошлое, содержащееся в контролируемых документах, может оказаться не единственным. В 1948 году он сформулировал задачу, не нашедшую общего решения до сего дня, задачу на установление исторической правды в мире, где сделано все, чтобы правда вообще не существовала.

Оруэлл — в отличие от Лазарчука — полагал эту задачу принципиально неразрешимой.

2.1. Пространство войны

1914 год.

Август и сентябрь заполнены отчаянной, кровопролитной, но осмысленной борьбой. Исход сражений еще решали люди, и ордена имели цену.

С осени начинается переход к другой войне. Его объясняют изменением качественного состава армий: пришел новый боец, принесший с собой настроение народной массы, отрицательно относящейся к войне(6).

Пора усвоить, что отрицательное отношение народа к войне — как правило, позднейшая выдумка историков. Афганистан это доказывает. Затаенное недовольство трудящихся в военное время действительно усиливается, но остается ненаправленным. Во всяком случае, сознательно антивоенные (пацифистские) тенденции проявляются крайне редко. Это связано с устойчивыми милитаристскими традициями, когда отказ участвовать в войне воспринимается как трусость и предательство. Кроме того, низы, угнетенные, ждут от войны повышения социальной мобильности, надеются, что она откроет пути к выдвижению, надежно блокированные в мирное время.

Нельзя также забывать о военной романтике, и сегодня не утратившей своей притягательной силы, — не потому ли так убедительно звучит известное «афганец»?

А теперь соедините все перечисленное с усилиями пропаганды, с естественным патриотическим порывом, с благоприятной экономической конъюнктурой, и вы поймете, что патриотические демонстрации августа 1914 года, прославлявшие войну, были волеизъявлением большинства.

Которое к концу года придет в окопы и сделает истиной в последней инстанции известную благоглупость Фоша: «Выигранная битва — это та битва, в которой вы не признаете себя побежденным». Четыре поколения Победителей, сто лет накопления в социуме гордости, самоуважения, умения добиваться своего… все это должно было сгореть, прежде чем одна из сторон сможет уступить. Не антивоенные настроения принесла масса, а стойкость и закон больших чисел.

К зиме появилась линия равновесия. «Через все поле сражения… усеянное трупами людей и лошадей, проходил отчетливо обозначенный рубеж, который не смогла… перешагнуть ни та, ни другая сторона»(7). С этого момента война перестала быть столкновением людей.

Теперь воевали числа. В первую голову — это не калибры снарядов и номера дивизий, даже не показатели производства военного снаряжения (пока удручающе низкие), а километры железных дорог. Линия фронта обладала тем свойством, что для переброски резервов вдоль нее противникам требовалось одинаковое время.

Геометрический характер войны породил невероятное ее напряжение при внешней статичности. Ничего сделать было нельзя. Но бездействие противоречит природе человека, тем более — человека военного, тем более — командира, облеченного властью и жизнью не рискующего.

«…И он с угрюмым постоянством

В непроходимое пространство

Как маятник, толкает нас…»(8)

…Сражения нумеровались — пятая битва во Фландрии, одиннадцатое наступление на Изонцо — не то что сдвига равновесия, захвата линии траншей не удавалось добиться, а если какие-то успехи и возникали, чаще случайно, их сводила на нет глупость и неразбериха, и контрудары противника, опирающегося на законы геометрии.

«Три дня морская пехота и кавалергарды выбивали из окопов маленький гарнизон: низкая облачность и дожди не давали действовать авиации. На четвертый день прояснилось, и над островами повисла целая авиадивизия. Вечером, когда там сгорело все, что могло сгореть, кавалергарды пошли вперед. По ним не было сделано ни единого выстрела, бомбардировщики смешали с землей всех. Потом… архипелаг опять сдали. Сдали, опять взяли. Перепихалочки, потягушки — и вся война»(1).

На обратной стороне медали переправа через Юс, напоминающая вполне реальное наступление под Пашанделем, где за четыре месяца легло в болото триста тысяч человек:

«Рассказать тебе, как там переправлялись? Нагнали штрафников, поставили сзади пулеметы… сзади пулеметы, впереди пушки — куда, думаешь, они пошли? Лежали — как волна прибойная замерла… высокая такая волна… пулеметчики с ума сходили, а стреляли — приказ… А потом в воду — куда иначе деваться? Кипела вода… я раньше думал, когда говорят: река покраснела от крови — это метафора. Вот тебе — метафора»(1).

Выжженная граничная черта перестала быть частью Земли. Очевидцы рассказывали, поле боя было абсолютно безжизненным; испещренное кратерами, забросанное кусками горелого железа, оно напоминало инопланетный пейзаж… Сомма… прямоугольное поле километр на пять, на котором шестьсот тысяч разлагающихся трупов, весной и осенью оно превращается в сплошную липкую грязь. Уэллсовский боевой треножник не просуществовал бы здесь и двух минут. Его спокойно расстреляли бы тяжелой артиллерией с удаленных на десяток километров закрытых позиций, неуязвимых для бессильного теплового луча, уничтожили бы играючи, просто так, на всякий случай, как на всякий случай сбили летающую тарелку над мостом Ватерлоо.

Мы забыли эту войну, но она не забыла. В неопределенном Пространстве все еще существует та линия фронта, и каждого из нас ждет своя повестка о мобилизации(9).

2.2. Пространство решений — жизненное пространство

Дело не только в убитых, хотя их смерть отравила коллективное подсознание. Дело еще и в наглядном уроке невозможности. Военная геометрия поставила предел, и его не смогли преодолеть. Я говорю не о линии фронта, не о пределе в обычном, физическом значении слова. Стена прошла через все структурные этажи, Невозможно распоряжаться собой. Невозможно остаться собой. Невозможно найти выход. Так мы и усвоили это «невозможно», послевоенное поколение, «так мы и рождаемся [теперь] — руки по швам, — и горды тем, что намерены и тверды в этом своем намерении: умереть руки по швам (…) руки по швам! — мы идем по жизни, распевая маршевые песни, с которыми легче идти и которые забивают в голове все прочие мысли, идем, стараясь держать равнение в шеренгах и видеть грудь четвертого, и любое отклонение от равновесия воспринимаем как нарушение и едва ли не крушение строя — во всяком случае, покушение на оное; воспринимаем сами, никто не велит нам это так воспринимать, просто это впитано с молоком матери — видеть грудь четвертого человека и держать руки по швам»(1).

Механика произошедшего проста. Человек вообще животное стадное, а в окопах Великой Войны индивидуум был обречен: сознание могло выдержать эти месяцы и годы, лишь опираясь на массу, и личное вытеснялось коллективным. Тем более, что иерархическая структура армии подразумевает подавление личности, и в наши дни батальон составляет триста солдат и офицеров, но отнюдь не триста человек.

Дисциплина и самоорганизация (не говоря уже об уме, героизме и прочем) в конечном итоге оказались бесполезными — война не была выиграна. Отсюда коллективная истерия следующей эпохи.

Симптомом этой болезни является склонность подкреплять обман самообманом — своеобразное двоемыслие.

Верхи понимали и не понимали, что происходит, использовали складывающуюся социально-психологическую структуру и пользовались ею; они разрушали свой мир, провоцируя революцию без революции.

А содержанием эпохи было медленное и мучительное формирование нового общественного строя, который Оруэлл назвал олигархическим коллективизмом. В Германии он назывался национал-социализмом, в Италии — корпоративным государством, социализмом — у нас. Его определяющие черты, их генезис и развитие выходят за рамки статьи. Остановимся лишь на создании системы информационного насилия, основы «прекрасного нового мира».

Концентрация информации в немногих руках и блокада ее свободного распространения — поляризация информационного поля — тоже была итогом смертельной борьбы на войне. Успех «цветных книг» подсказал возможность воздействовать на это поле, создавая в умах людей искаженный образ реальности. Следующим шагом должно было стать его искусственное моделирование, что приводило к предельному сужению пространства решений.

Представьте ситуацию, при которой возможен выбор из нескольких вариантов. Вы принимаете решение, реализуется новая ситуация, и опять перед вами выбор, акт вашей свободной воли. Совокупность всех возможных поступков всех живущих людей и образует пространство решений.

В раннекапиталистическую эпоху оно стало очень богатым, то есть люди, в том числе и принадлежащие к эксплуатируемому классу, имели реальную возможность выбирать жизненный путь. Это означало, что общество статистически непредсказуемо, в политике, финансах, искусстве, промышленности существует игра свободных сил, и очень многое зависит от каждого человека.

Тоталитаризм стремился сузить пространство решений, превратив народ в легко управляемую массу, действия которой практически детерминированы. Этого можно было добиться физической силой, на которой в конечном счете держатся все законы, правила и уложения. Но силе всегда рано или поздно будет противопоставлена сила, опыт России и Турции это доказал. Альтернативой стало информационное воздействие: свобода выбора формально существует, но она не реализуется, не может реализоваться, поскольку человек вынужден принимать решение, находясь в искаженном мире, созданном власть имущими специально для него и имеющем мало точек соприкосновения с реальностью.

Ключевое слово здесь «бело-черный». Имеется в виду пока не «благонамеренная готовность называть черное белым, если того требует партийная дисциплина»(5), а лишь предельная упрощенность информации и мышления, двоичный его характер, всеобщее разделение на своих и чужих по стандартному правилу: кто не с нами… Отсюда необходимость тотальной идеологии, сомнение в которой гибельно — «мыслепреступление есть смерть». Отсюда блокада информации и жесточайшее информационное насилие, сменившее прочие формы насилия.

Последняя фраза, возможно, вызвала недоумение. Мы привычно ассоциируем тоталитаризм с гестапо, Гулагом и полицией мысли, я же пишу об отказе от физического террора.

О деятельности репрессивных органов мы прочли достаточно. Бросается в глаза случайность выбора жертв. То есть лица, признанные властью опасными, конечно же, попадали в застенки, равно как и лояльные, но слишком выделяющиеся из общего ряда. Но далеко не только они. Карательные органы лишь тогда физически ограничивают пространство решений, когда благомыслящим гарантируется социальная защищенность, а отклоняющиеся от ортодоксии рискуют свободой и жизнью. (Пространство решений анизотропно.) В рассматриваемом же случае под угрозой, быть может не одинаковой, были все. (Пространство решений изотропно.) Активные противники строя оказывались даже в лучшем положении, они хоть предпринимали какие-то меры предосторожности. Недаром Юзеф Поплавски кричит Петеру: «Передайте генералу, что я ни в чем не виновен!»

Значение лагерей — все в том же управлении информацией. «Системе, чтобы существовать, нужен враг»(1) вовсе не из садистского упоения властью, как ошибочно полагал Оруэлл — слишком романтично для правды: олигархический коллективизм не признает героев, хотя бы и героев злодейства, — нет, в первую очередь для поддерживания в социуме атмосферы массовой истерии и продуцирования бело-черной логики: «без врага не нужна система»(1). Соответственно, функции репрессивных органов важны, но второстепенны, и не зря господин Мархель говорит Айзенкопфу: «Мой талант куда больше того, что нужен контрразведчику. Я бы там заскучал через неделю»(1).

Анализ Лазарчука точен.

Штрафной лагерь появляется на строительстве как часть подсистемы страха(10) («в гордых саперах инженера Юнгмана успели убить гордость и выработать несколько примитивных рефлексов», — замечает Петер). Появляется тогда, когда работы застопорились и возникла реальная угроза срыва сроков. Вторая функция «врага» — на него всегда можно свалить текущие неурядицы: «Это историческое решение Йо… довести до всеобщего сведения как пример беспримерной стойкости в борьбе с объективными…»

2.3. Пространство Империи

«…А какой, оказывается, лакомый пряничек — свобода! Нельзя давать его слишком помногу, потому что у населения начинает кружиться голова и разбегаться глазки, а с закруженной головой они мало ли что могут подумать: может быть, и не должно быть границы у этой самой свободы? А с другой стороны, нельзя ее отнимать совсем, потому что вкус ее должен помнить каждый, и время от времени невредно освежать эту память. И тогда, дав совсем небольшой кусочек свободы в повседневное пользование, как-то: перенеся колючую проволоку к границам и разрешив перемену места работы, а также безлимитное посещение кинотеатров и бань — и угрожая отнятием этого кусочка, понемногу, сами понимаете: за маленькую провинность маленький кусочек, так вот, при умелом регулировании размеров этого кусочка можно заставить население творить абсолютно все»(1), — заключает Петер. Точная, выкристаллизованная мысль, кстати, весьма маловероятная тогда, но все же… положение у Петера было привилегированное: он видит. Он информирован и потому вне системы. Как и Мархель. «Мы с вами по другую сторону камеры». Их суждения принадлежат иному времени иного параллельного мира.

Очень важно вспомнить, что иного. Занявшись сравнительным анализом, мы несколько упустили из виду особенности сложной, существующей в пересекающихся временах реальности Лазарчука.

Местом действия романа является священная страна гипербореев, потомков великих атлантов — Гангуса, Слолиша и Ивурчорра, сыновей Одина. Северогерманские корни этого названия налицо (общность мифологии, география; гипербореи — собирательное имя народов, живущих в нижних течениях Эльбы, Рейна и Одера). Далее, страна сражалась в мировой войне, проиграла ее и была оккупирована — это тоже заставляет вспомнить Германию. Какую Германию?

Социопсихологическое время вычислено: эпоха первой мировой войны. Технологическое время указывает на следующую войну, на нацистскую Германию. Подтверждения: Шанур говорит о форме черепа, как об одном из идеалов режима, сапера отправляют в лагерь, решив, что он не «чистокровный гипербореец».

Но что тогда значит слово «империя»? Третий рейх можно было назвать империей (была же имперская канцелярия), но фюрер не был императором. Он был фюрером.

Это принципиально. Империя представляет собой легитимный государственный механизм. Пусть трон и узурпировал «бывший ефрейтор, затем второразрядный актер», имперская традиция не нарушена, и правитель чувствует себя ею связанным.

Вождь, пришедший к власти революционным путем (концепция национал-социалистической революции не бессмысленна, если, вопреки привычке, не привносить в термин позитивного оттенка), свободен абсолютно. Он может порвать со всякой законностью, кроме революционной, и он сделает это, поскольку революционное пространство решений заведомо анизотропно: развязать темные силы легче, чем обуздать их; вновь создаваемые органы безопасности не могут не быть чрезвычайными, а камень, находящийся на вершине горы, всегда падает вниз, и кровавые чистки — атрибут революций.

Петер не прошел сквозь время чисток. И Летучий Хрен, из независимости не сменивший полковничьи погоны на генеральские, тоже. Они жили в мире, где гордость убивали в застенках ГТП, на войне, в лагерях, но не в обычной жизни. Они не знали «постановлений о журналах» и понятия «враг нации».

Замечательна фигура Летучего Хрена. Я позволю себе вспомнить лермонтовское: «слуга царю, отец солдатам» — без иронии. Он напоминает Константина Симонова на посту руководителя редакции, каким Симонов предстает в своих дневниках, личных и безусловно честных. Однако не только воспоминания, но и дневники изображают жизнь, которую хотел бы прожить автор. Сцены с «гранатой» в биографии Симонова не могло быть. Эпизода с Зощенко не могло быть в жизни полковника Энерфельда. И в этом разница между пространством Империи и пространством Оруэлла, как бы оно ни называлось.

Легитимная Империя — вновь ссылка на первую мировую войну. Только здесь она началась на следующем витке технологической спирали и оказалась гораздо продолжительнее. Поэтому строительство Моста, потребовавшее в нашем мире двух войн и межвоенного двадцатилетия, в реальности Лазарчука оказалось спрессовано в одну войну.

Текст проводит нас почти по всем социальным этажам империи гипербореев, вступающей в смертельную схватку, сражающейся, капитулировавшей. В свое время распространенной похвалой критики была «народность». Так вот, «Опоздавшие к лету» без всякой натяжки можно назвать народным романом. Только Лазарчук отказывается прощать народу, как это принято у нас со времени революционных демократов, и тем более — льстить ему, «считаться с его чувствами». Наверное, потому, что он действительно любит людей, а не свое о них представление.

«— Саперы оказались вовсе не ангелами во плоти? — спросил Петер.

— Саперы купили у охраны девочек из киногруппы…

— Так я и думал, — сказал Петер. — Просто…

— Не просто, — сказал Шанур. — Если бы просто… Они устроили целый обряд. Праздник Гангуса, Слолиша и Ивурчорра»(1).

Саперы — прекрасный срез по эксплуатируемому большинству. Они — солдаты, но служат в привилегированной, элитной части. Ценой тяжелой и опасной работы они избавлены от муштры. Работа требует образования, и среди саперов много мастеровых. Наконец, это «нормальная мужская работа — земля, бревна, камень, железо, бетон», саперы не обязаны убивать.

Не обязаны, но убивают. Ненавидят майора Вельта, но участвуют в его тотализаторе и, похоже, охотно. Боготворят Юнгмана. Боготворят Айзенкопфа, в котором видят «твердую руку». Боготворят по-глупому; ненавидят и убивают тоже по-глупому, потому ненависть их бессильна.

Убийцы хороших людей, они — хорошие люди, лучше, чем большинство из нас, ибо способны еще предпочесть правду. После войны они не станут носить ордена.

Следующий слой — инженеры, руководители стройки. Юнгмана сменяет Ивенс, символ новых времен. «И формула Бернштейна не применяется совсем не по тем причинам, о которых вы думаете. Бернштейн не учитывает продольного сцепления силовых элементов, кроме того он ведь неокантианец, субъективный идеалист, — так что, инженер, не запудривайте разными глупостями мозги себе и другим». Ивенс, естественно, ходил по стройке в сопровождении автоматчиков.

Редакция, возглавляемая Летучим Хреном, символизирует творческую интеллигенцию. Блестящий прием Лазарчука — раздвоение образов Шанура и Арманта — иллюстрирует это. Декабрист Шанур и Армант, «преданный без лести», прожили одинаковую жизнь и ушли из мира в один и тот же день.

Военную верхушку — Айзенкопфа, Вельта и прочих — рассматривать не будем. С ними все ясно. Лазарчук справедливо показывает, что они уже давно ничем не руководят, как и далекий Император, предмет нового религиозного культа. Социальная группа, в условиях тоталитаризации теряющая власть, но сохраняющая привилегии.

И осталось еще крестьянство: исток, корень, основа Империи, как и любого другого общества, самодовлеющий мир, замыкающий в себе социальное пространство.

Я сознательно воздерживался от упоминания рассказа «Колдун», потому что не хотел и не хочу переходить в этой статье к абстракции высокого уровня анализа. Дело в том, что осмысленное толкование рассказа потребует объема, в несколько раз превосходящего текст. Скажу лишь, что эта «экспозиция» — иносказательна вся от начала до конца, она включает в себя, как объемная микрофотография, мир романа, в том числе и следующие, обещанные Лазарчуком части трилогии.

На уровне конкретики для нас представляет интерес мышление Освальда, главной характеристикой которого является зависимость. От привычек, от общественного мнения, от начальства. Пространство решений для него двоично: жить так, как прежде, или вообще не жить. Вне этого нет пространства, нет времени, нет даже смерти, потому отец продолжает посылать письма, хотя Полярная звезда прикреплена к бушприту и затонул американский континент. Свободу Освальда нет нужды ограничивать: маленький кусочек Империи подобен ей во всем, потому и образует ее.

3. Задача Оруэлла. Город Тбилиси

Вот и прожили мы больше половины.

Как сказал мне старый раб перед таверной:

«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».

Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Оглядываясь, мы видим, что жили и продолжаем жить в информационно управляемом мире, оруэлловском, иллюзорном. Сейчас появилась надежда освободиться, поскольку точек соприкосновения с реальностью стало больше, их стало настолько много, что оказались действенными классические приемы исторического моделирования.

Все методы решения задачи Оруэлла базируются на двух предположениях. Первое и главное: интересы различных групп, входящих в господствующий класс и управляющих информацией, не совпадают, ergo информационные поля, создаваемые этими группами, неодинаковы.

Второе. Искаженный мир отличается от реального лишь там, где это необходимо лицам, осуществляющим управление. Сие менее очевидно, но стремление не усложнять напрасно себе задачу слишком свойственно людям, да к тому же в абсолютно придуманной вселенной нарушаются обратные связи, и власть начинает пробуксовывать: «невозможно внушить голодному человеку, что он сыт».

В оруэлловском мире любая информация может быть истинной, ложной, истинной и ложной, ни истинной, ни ложной. Решение задачи в том, чтобы научиться различать эти случаи.

Ни истинная, ни ложная — «перпендикулярная к правде» — информация отсеивается легко. Она существует сама по себе, ни с чем не связана, не порождает новых фактов, поскольку не имеет проекции на Реальность. Теоретически можно построить самосогласованный «ортогональный мир», но, как показывает история литературы, для этого нужен огромный талант и годы труда. Для нужд управления — нерентабельно.

Информация, истинная и ложная одновременно, обычно включает в себя фигуру умолчания, то есть она является ложной лишь потому, что избирательно неполна, — усиление информации способствует росту истинности.

Решение, следовательно, может базироваться на свойстве правдивой информации производить новую правдивую информацию, по крайней мере часть которой проверяема. Дело в том, что принцип системности связывает воедино все факты: в любом элементе истины есть она вся.

Прежде всего отсеем ложную информацию, которая по природе своей не способна образовать Динамической Целостности(12,13). Затем строится модель, включающая все точно установленные, реперные, факты. Анализируются противоречивые утверждения на предмет исключения одного из них или совмещения обоих в рамках более высокого уровня рассмотрения. Наконец, исходя из знаменитой формулы: «кому выгодно?» на предмет предсказанных искажений проверяются официозные версии.

Проиллюстрируем этот метод на примере задачи, рассматриваемой сейчас, когда я пишу это статью, комиссией Верховного Совета Союза ССР. Соберем воедино реперные факты, касающиеся событий 9 апреля 1989 года в Тбилиси.

В течение ряда дней в городе проходили митинги и демонстрации.

Они были несанкционированными. (Это факт, с которым никто не спорит; прилагательные «мирные», «демократические», «антигосударственные», «националистические», «преступные» и т. п. — ортогональны к истине, как и вообще все оценочные эпитеты.)

Они были разогнаны с применением воинской силы.

Использовались слезоточивые газы, причем в значительных количествах(14).

На площади перед Домом Правительства осталось лежать 16 мертвых тел, 14 из которых (87,5 %) принадлежали женщинам в возрасти от 15 до 70 лет(15).

В ходе операции было ранено 172 военнослужащих, 26 из которых были госпитализированы(15).

Начнем с установления виновности. Вопрос о том, кто убивал — милиция, солдаты или грузинские националисты — в данной задаче, как ни странно, не имеет значения. Установлен факт: люди погибли после того, как был отдан приказ о разгоне демонстрации и вследствие этого. Значит, за их смерть несет ответственность тот, кто отдал приказ, если только ему не удастся документально доказать, что в противном случае жертв было бы больше. В нашей истории такая возможность представляется весьма сомнительной. — «За 1988—89 гг. в Тбилиси прошло 59 митингов, лишь 4 из которых были санкционированы. Последний стал трагическим, хотя и не был самым многочисленным и „накаленным“»(14). То есть пока не применили войска, никто почему-то не погиб.

Кто отдал приказ? Бюро ЦК Компартии Грузии, возглавляемое Д. И. Патиашвили? Москва — Д. Т. Язов и С. Ф. Ахромеев? Может быть, операция вообще была плодом самодеятельности генерал-полковника И. Н. Родионова? И это не имеет значения. В любом случае отвечать должно высшее руководство вооруженных сил страны, которое виновно если не в подстрекательстве к убийству, то в преступном бездействии. Так или иначе, оно не обеспечило защиту жизни и здоровья своих граждан, которые были убиты, не будучи осуждены.

Но все же кому были выгодны произошедшие события?

Итогом их была дестабилизация положения в Грузии, и не только в Грузии. Поскольку подобный результат был очевиден, остается предположить, что инициаторами трагедии явились сторонники дестабилизации, которых — гримаса истории — возглавляет сейчас административно-управленческий аппарат.

Обратим внимание, в оправдание своих действий генерал-полковник Родионов ссылается на Указ от 8-го апреля. Тбилисская катастрофа случилась в ночь с 8-го на 9-е апреля — поразительная синхронность, которая не может быть случайной. Само по себе это совпадение дает основания возложить ответственность на руководящий слой, названный Оруэллом «внутренней партией».

Однако события в Тбилиси, несомненно, выгодны и грузинским националистам. Поэтому встает вопрос: могли ли они — прямо или косвенно — отдать приказ армии? Иерархичность управления вооруженными силами полностью исключает подобную возможность. Националисты могли лишь спровоцировать ситуацию, чреватую применением силы. И, безусловно, они сделали это — такие социальные устремления слишком легко реализовать, легче, чем от них отказаться.

Значит, вина с них не снимается, но не основная вина.

Перечислять поименно заинтересованных в трагедии не буду. Установить их список после избирательной кампании, Съезда, районных и областных пленумов нетрудно.

Теперь последнее. Убивали ли солдаты женщин сапёрными лопатками? Здесь версии сторон решительно расходятся.

Гамкрелидзе Т. В., депутат, директор Института Востоковедения АН ГССР: «Солдаты блокировали проходы, окружали граждан и наносили им удары дубинками и саперными лопатками, не щадили лежащих там голодающих, девушек и престарелых женщин, врачей и работников Красного Креста, преследовали убегающих, добивали раненых, вырывая их из рук медицинского персонала…»(15)

Червонописский С. В., первый секретарь Черкасского горкома ЛКСМ Украины, депутат, «афганец»: «Тот самый десантный полк из Кировобада, о котором здесь шел разговор, был одним из последних, кто выходил из Афганистана, кто заканчивал эту противоречивую войну. Так вот, я убежден, что ребята, которые даже в бою спасали афганских женщин и детей, никогда не смогли бы стать убийцами и карателями…»(16)

Патиашвили Д. И.: «войска… гонялись за людьми по всему проспекту Руставели. Это вы увидите. И врывались в дома»(15).

Родионов И. Н., генерал-полковник, депутат: «Кое-кто держал в руках саперную лопатку, потому что солдату нужно было чем-то защищаться»(15).

Патиашвили Д. И.: «…когда утром сообщили, что были убиты люди и что были использованы лопаты, товарищ Родионов категорически отрицал это. Что никаких лопат не было и они их не использовали»(15).

Родионов И. Н.: «Ни на одном из погибших не было резаной или колотой раны»(15).

Размадзе В., прокурор ГССР: «К нам обратилось 24 человека с резано-рублеными ранами»(14).

Установление истины основывается на анализе всего двух реперных фактов.

Среди жертв тбилисских событий 87,5 % составили женщины. Это по меньшей мере странно: обычно насильственная женская смертность значительно ниже мужской, что объясняется большей осторожностью женщин и парадигмами европейской культуры. В США, например, доля женщин, погибших от рук преступников, колеблется от 23 до 27 % от общего числа жертв[36](17). На фоне регулярности статистического ряда тбилисский феномен выдается настолько, что вероятность его оценивается фантастически малой величиной — 10-54 (значительно больше шансов трижды подряд угадать шесть номеров в «Спортлото»). Следовательно, анализируемое соотношение не может быть признано случайностью и должно найти объяснение в рамках создаваемой модели.

Рассмотрим второй реперный факт — лишь 28 апреля, то есть через девятнадцать дней после событий в Тбилиси, руководство МВД организовало встречу журналистов с личным составом, участвовавшим в операции(14).

Подобная задержка реакции означает, что 9 апреля в Тбилиси произошло что-то непредвиденное, не входившее в расчеты войскового командования, — события развернулись не так, как это планировалось.

Вспомним теперь второе предположение, сделанное при исследовании задачи Оруэлла: информация не искажается там, где это бессмысленно. Родионов имел возможность объяснить использование лопаток особыми условиями операции (что он и сделал на заседании Съезда 30 мая). Значит, если 10 апреля он категорически отрицал самую возможность такого использования, он должен был считать, что говорит правду.

Мы уже заключили, что в действиях войск были моменты, не санкционированные руководством. Рассмотрим гипотезу: несанкционированными были именно отмеченные Гамкрелидзе и Патиашвили особенности поведения солдат.

Опять всплывает «87,5 %». Цифра свидетельствует о патологическом сексуальном поведении.

Разумеется, неверно утверждать, что в Тбилисской операции участвовали люди с садистскими наклонностями. Набор фактов указывает лишь на то, что у солдат спонтанно проявилась реакция агрессии, в том числе агрессии с элементами садизма.

Но тогда весь комплекс противоречий между утверждениями участников снимается предположением, что солдатам, участвующим в разгоне митинга, были сделаны инъекции нейролептиков — возбудителей гипоталамуса[37].

При стимулировании гипоталамо-гипофизной системы ответом на враждебную реакцию собравшихся перед Домом Правительства людей должна быть именно ярость, агрессия. Развитие событий (кровь, эффект толпы, боль) способствовало генерализации возбуждения на лимбические структуры мозга и таламус(18), вместилище древнейших инстинктов, в обычном состоянии подавленных высшей нервной деятельностью.

Вполне возможно, что на следующий день солдаты не помнили кровавых подробностей случившегося.

…Лишь эта модель позволяет объяснить все известные факты и дать оценку трагедии в Тбилиси.

3.1. Мост инженера Юнгмана

Вновь обратимся к тексту романа.

Для фантастики «четвертой волны» характерно сознательное использование многоуровневого языка, когда слово одновременно обозначает реальный объект, существующий в природе, и абстрактный символ или ряд символов. Такой прием позволяет резко повысить смысловую нагрузку, предоставив читателю возможность, меняя угол зрения, видеть несколько отображений действительности.

Наиболее интересен образ Моста.

Он существует по крайней мере в трех измерениях и представляет собой, на мой взгляд, центральный символ романа.

Для Юнгмана мост существует только в физическом пространстве — стальная стрела, пронзившая пустоту над каньоном, связывает два берега, ранее разобщенные, тем самым, по мысли инженера, поддержанной трехкоронным генералом Айзенкопфом, — совершенствует геометрию войны.

План имеет аналоги в нашей Реальности. Участники первой мировой не понимали социально-психологической природы позиционного «пата» и исступленно искали возможность сломать равновесие. Чуда ждали от генералов, попробовали всех, и самых талантливых, таких, как Макензен, Брусилов, Фош, тоже безрезультатно, разумеется, — и чуда потребовали от науки.

Появились газы. Позже — танки. К 17-му году, когда обескровленные нации уже не сражались за победу, а лишь отчаянными усилиями пытались предотвратить гибель, пришли военные инженеры.

«Большие осложнения германскому командованию доставила прокладка англичанами туннелей, начиненных взрывчаткой, под Мессинский гребень. Характер почвы, насыщенной водой, исключал у германцев мысль о минировании. Британские геологи, тщательно изучив структуру почвы… заложили свыше 20 гигантских туннелей под вторым уровнем грунтовых вод в пласте голубой глины»(20).

Практически, это проект Юнгмана — найти инженерное решение войны, немыслимым для противника способом бросить войска за вражеский фронт и сделать это быстрее, чем он сможет прореагировать. Конечно, Мост над бездной более красив, чем туннели, разрушающие неприятельские траншеи, так ведь и аналогия не есть тождественность.

Юнгман вложил себя в это строительство. Юнгман — с немецкого «молодой человек», олицетворение трагедии изобретателей XX века. Все они пытались бороться с невозможным, следуя примеру инженеров прошлого, на пустом месте создавших «Грейт Истерн», Панамский канал и башню Эйфеля. Они так и не поняли, что «невозможность» жила в социальном пространстве, недостижимом с помощью мостов, пушек, туннелей и кораблей. А не поняв этого, они лишь умножали невозможности, поскольку становились убийцами. Или самоубийцами.

«…совершенно спокойный, он обошел все участки, отдал несколько дельных распоряжений, потом вышел на мост, прошел по нему до самого конца — четыреста тридцать метров на тот момент, — долго стоял там, а потом прыгнул вниз»(1).

Только не надо думать, что причиной была допущенная ошибка. Она подлежала исправлению. Но жил Сценарий; Юнгман понял, что не руководит строительством, а лишь играет роль. Изменение проекта Сценарием не предусматривалось… как и взрыв гидронасоса. Юнгман не захотел в «форме кавалергарда вершить суд над изменниками» и ушел в небытие.

Это не было выходом. Мост существовал отдельно от своего творца.

Важный вопрос: мост должен был обрушиться на девятьсот пятидесятом метре. А если бы пропасть была поуже, скажем — метров девятьсот, что изменилось бы тогда?

Зона боевых действий расширилась, охватила бы плоскогорье. На западном берегу каньона возник бы предельно уязвимый плацдарм, за его расширение пошли бы обычные «перепихалочки и потягушки» ценой тысяч в триста-четыреста — наглядный урок для изобретателя Юнгмана. «Доброе утро, последний герой. Доброе утро тебе и таким, как ты».

3.2. Мост господина Мархеля

Сценарий предпочел Ивенса. Водораздел: процедура строительства оказалась важнее готового моста.

Любая организованная система часть своей деятельности направляет на то, чтобы сохранить себя, существовать. Эта деятельность называется витальной. Работа в интересах создавшего систему пользователя составляет ментальную функцию. Теорема Лазарчука гласит, что в условиях олигархического коллективизма витальная деятельность любого общественного учреждения полностью вытесняет ментальную[38].

Нарастала неразбериха.

Хронометраж. Суд военного трибунала, «…как сыпь при лихорадке стало появляться громадное количество плакатов и лозунгов патриотического содержания»(1).

Построили памятник Юнгману.

Монумент Императора. Ввели штрафной лагерь и отправление культа. Ивенса расстреляли.

Последняя стадия: введен режим секретности.

Она всегда последняя и означает, что ментальная деятельность сведена к нулю. «Саперы старательно приваривали звено к месту его крепления, потом так же аккуратно отрезали электропилами… насосы работали и исправно гнали масло в гидроцилиндры, но штоки поршней были отсоединены от фермы моста и выдвигались вхолостую»(1).

С военной точки зрения произошедшая перемена не имела значения. Внезапность давно утрачена, потому многомесячные работы на мосту просто лишены смысла, и столь же бессмысленны попытки оставить строительство. Снайперы, диверсанты… летчики, один из которых «повторил подвиг Гастелло». Боже мой, зачем? Ведь военные действия тоже лишены ментальных функций.

Вторую теорему Лазарчука-Лелика, утверждающую, что в информационно-управляемом обществе и должна осуществляться только витальная деятельность, до конца понимает один Гуннар Мархель. Более чем важно почувствовать этот образ.

Очень страшный. Мархель существует почти исключительно на уровне символики. И на этом уровне он — не человек.

Голем.

Лазарчук увидел это безличное существо, анализируя особенности формирования и функционирования аппарата управления. Информационные потоки в оруэлловском социуме замкнуты на управленческий класс. Они организованы в сеть, узлами которой служат элементы аппарата — мы называем их чиновниками.

Любое решение бюрократа двоично: да — нет, разрешаю — не разрешаю. Но двоичные логические ячейки, включенные в информационный обмен, образуют искусственный интеллект. Псевдоразум, использующий Человека разумного в качестве триггера, Лазарчук окрестил Големом.

Чиновники ничего не знают о Големе. Они не контролируют его работу, как нейрон не управляет мозгом. Не они — Голем осуществляет руководящую деятельность. Впрочем, «руководство» — не вполне точное слово.

Голем не знает и не желает знать ни о своих элементах (которые легко заменимы), ни об обществе, которое служит ему средой обитания. Он просто хочет жить.

Число «нервных клеток» Голема невелико — единицы миллионов. Связи бедны, низка скорость прохождения информации, определяющая быстроту мышления… возникает образ тупого и злобного существа, озабоченного лишь своим ростом и спокойствием, стремящегося подавить всякий разум, не пожелавший стать логической ячейкой и раствориться в его паучьем создании.

Примитивная организация «нервной системы» Голема обуславливает бедность поведенческих реакций. По существу, они сводятся к питанию, когда Голем разрушает прочие социальные структуры и растет за их счет, и к агрессивно-оборонительной деятельности.

Это существо лишено коры больших полушарий, вся деятельность его инстинктивна, то есть — управляется продолговатым мозгом. Тбилиси 9-го апреля — вот признак Голема, образ, в котором он явился миру: Голем, защищающий свою жизнь.

Автор романа не решился посмотреть в глаза Мархелю, потому что за спиной незаурядного чиновника Министерства пропаганды встала безликая тень Голема.

Он еще не ведает страха, он забавляется. Инсценировками, переходящими в расстрелы, лагерями, войной. Он способен даже переносить (в известных пределах) человеческую индивидуальность.

Пока.

Война идет к концу.

Голем и человек, Гуннар Мархель, строят свой мост.

Который ведет из реальной вселенной, где он уязвим, в информационную среду, паравселенную.

Там уязвимы все, кроме Него.

3.3. Мост оператора Милле

Фермами моста Мархеля являются сценарии. Намертво вмурованные в скалу реальности, они пронзают пустоту, разделяющую ложь и правду, поддерживаемые блестящими, без единого пятнышка ржавчины тросами инсценированных событий.

Замысел Мархеля тоньше, чем у О'Брайена и его коллег из внутренней партии. Те играли прошлым, все время изменяя информационную среду Океании. Возникающая при этом неустойчивость пространства решений преодолевалась двоемыслием. Но оно подразумевает умение управлять сознанием и подсознанием и потому легко становится троемыслием. В условиях полного отрыва от реальности (единственное связующее звено — Минизо — само функционирует в вымышленном мире; производимые им товары существуют лишь в сводках Министерства Правды) троемыслие может оказаться весьма опасным для Голема.

Мархель же управляет будущим, его сценарий правдивее самой жизни. Нет никаких информационных вилок. Стабильна созданная им Действительность.

Игра Мархеля была бы беспроигрышной, если бы в его паравселенную время от времени не вторгалась грубая реальность физического мира. Вспомним соответствующие эпизоды; столкновение по дороге к плоскогорью, упавшую гранату, наконец, апперкот, которым Петер наградил господина советника. Мархель пасовал всякий раз, когда был лишен возможности информационно воздействовать на ситуацию. Это понятно: Голем функционирует в знаковом мире. В реальном мире он слеп.

Противостояние Голема и Петера Милле — основа эмоциональной структуры романа, его центральный нерв. Вновь автор пользуется метаязыком: Петер — человек и символ. Отсюда «потеря плотности» и неуязвимость. Как и Дормес Джессеп, Петер не может умереть.

Он не стал героем. Он честно выполнял свою работу. Снимал звездный налет, шел на компромиссы, пожимал руку Мархелю и называл его другом и выручал своих. Делал фильм, единственную «вилку» в стройном замысле автора сценария, потерял ленты, и вернул через много лет. Пройдя через Мост, он остался гордым и добрым человеком. Из тех, на которых держится мир.

Шанур с его обостренной жаждой правды и справедливости, бесстрашный Шанур, производит большее впечатление. Он-то на самом деле герой Сопротивления. «„Воды времени холодны и мертвящи, и тот, кто войдет в них, никогда не выйдет обратно“, — вспомнилось Петеру. Но Шанур, зная это, вошел в них, потому что не мог мириться больше с этим вселенским равнодушием к роду людскому, вошел, чтобы хоть брызг наделать… и нет Шанура, и не было никогда»(1).

Все так, но когда я называл Шанура декабристом, это не было похвалой. Романтика подвига в наши дни служит Голему. Совсем не случайно хотел Шанур засветить ленту. Единственный из киногруппы, он забыл профессиональный и человеческий долг, потому что предпочел реальности свои мечты о том, какой она должна быть.

Романтики живут в выдуманном мире. Они настолько близки ко вселенной Мархеля, что часто, если не всегда, оказываются игрушками в руках опытного сценариста. И Шанура ждала эта участь, если бы не Петер.

Но верно и обратное. Мост оператора Милле построен лишь потому, что был Шанур и была простая мысль: «мальчишку нельзя предать… нельзя отказать ему в помощи, иначе он наломает дров и погибнет сразу». Что-то сделать они смогли лишь вместе. Киногруппа. Петер. Шанур. Армант. Экхоф. Брунгильда. Камерон. Даже Баттена и Менандра прибавлю к этому списку. Полковник Энерфельд. Вместе.

Голем насаждает иерархические отношения, создавая общество одиноких. Они не должны были стать друзьями — полковник, майор и два лейтенанта. Так что заслуга Петера не в том, что он снимал под бомбами.

«Интересно, почему они мне все доверяют: и чокнутый Шанур, и дезертир Баттен, — с усталым недоумением думал Петер. — Более того, почему я допускаю, чтобы они мне доверяли и втягивали меня в разные подрасстрельные истории?»(1) И еще одна простая фраза, объясняющая жизнь Петера и его судьбу: «Он не был твоим другом, — сказал Петер»[39].

Есть еще один способ бороться с Големом: взрывать мосты. Любыми средствами выводить ситуацию из плоскости информационных преобразований в сферу поступков. Это логика Ларри Лавьери, героя последней части романа. Насколько я могу судить, Лавьери был задуман как дополнение к образу Петера.

«Аттракцион» завершает книгу, показывая, во что превратился после войны замкнутый мирок «Колдуна». Между прочим, в рассказе мы встречаемся с еще одним любителем сценариев и справедливого общества — трудно не разглядеть в Нике Кинтана некоторых черт оператора Шанура. К сожалению.

Этому Шануру Петер не встретился, а Ларри все-таки слаб, несмотря на прекрасные свои мысли: «…человека невозможно рассчитать до конца. Человек тоже не может рассчитать до конца, что именно против него сконструировано, но элементарно порядочным он может быть? Не поддаваться на запугивание, подкупы, лесть? Может. Ни в один капкан в качестве приманки нельзя положить порядочность»(1).

Правильно. И рассказ интересный.

Только мне очень жаль, что больше я не встречусь с оператором Петером Милле.

Афганистан

Продолжая анализ задачи Оруэлла, рассмотрим так называемый симметрийный метод ее решения. Он широко применим и достаточно прост. Его разумно использовать, когда изучаемые события слишком близки к нашему времени и не могут не возбуждать общественные страсти. В этом случае заслуживающих доверие документов нет в обращении, мемуары, пригодные для выделения реперных фактов, еще не написаны, а очевидцы предпочитают не называть имен.

Сущность метода в том, что Голем, сокращая пространство решений для социума, с неизбежностью ограничивает число собственных степеней свободы. Поэтому ему постоянно приходится повторяться. Значит, мы вправе заключить, что социальные ситуации, совпадающие хотя бы в нескольких информационных «точках», на самом деле являются подобными, если не одинаковыми. Неважно, разделены ли рассматриваемые события во времени или в пространстве, достаточно того, что они оба принадлежат эпохе Старшего Брата.

Все оруэлловские миры связаны преобразованием симметрии.

Пример, который мы рассмотрим, удостоился ряда газетных и журнальных публикаций и целого заседания Съезда народных депутатов.

В интервью канадской газете «Оттава ситизен» академик А. Д. Сахаров заявил, что в ходе афганской войны были случаи, когда летчики расстреливали с воздуха попавших в окружение советских солдат, чтобы те не смогли сдаться в плен(18).

Это утверждение вызвало хорошо срежиссированную бурю, которую я расцениваю как проявление характерной для времени Голема истеричности общественного сознания[40].

Сахаров отказался назвать источники своей информации. Это не повышает доверия к его словам, но, пожалуй, и не понижает. Присягу никто не отменял, и согласно закону о воинских преступлениях военнослужащий, разгласивший закрытую информацию, может быть расстрелян.

В своей отповеди Сахарову С. Ф. Ахромеев воскликнул: «Этого приказа вы не найдете». Любопытная деталь: «не найдете» не значит «нет»[41].

Перейдем к анализу. Первое. В Афганистане была затяжная кровопролитная война. Второе. Эта война вызвала партизанское движение, следовательно, она была антинародной и несправедливой. Третье. Официально утверждалось, что ввод войск был предпринят, чтобы предотвратить готовящуюся оккупацию страны американцами: Афганистан оказался предметом спора сверхдержав. В таком случае война должна быть признана империалистической.

Опорных точек достаточно. Чтобы сохранить симметрию, мы вправе использовать для характеристики афганских событий всю информацию, накопленную при изучении прочих империалистических войн, больших и малых.

Известны ли в новейшей истории случаи преднамеренной стрельбы по своим? Вопрос риторический — «сзади пулеметы, спереди пушки — куда, думаешь, они пошли?»

Проверим наши выводы. Вновь бросается в глаза статистическая аномалия: хотя доля пленных в общем числе потерь для разных войн, вообще говоря, разная, соотношение 300 пленных на тринадцать тысяч убитых не лезет ни в какие ворота. Его можно объяснить только правотой Сахарова или же тем, что душманы уничтожали пленных.

Но в последнем случае окруженные были обречены (возможно, на смерть под пытками), и с чисто военной точки зрения командование было обязано отдать приказ, которого, если верить депутату Ахромееву, мы никогда не найдем. Что ж…

«Быть может, только птицы в небе

И рыбы в море знают, кто прав.

Но мы знаем, что о главном не пишут газеты,

И о главном молчит телеграф.

И, может быть, город назывался Валь-Пасо,

А, может быть, Матренин Посад,

Но из тех, кто ушел туда,

Еще никто не вернулся назад».

4. Осенние ветры

В августе четырнадцатого кайзер сказал солдатам, уходящим на фронт: «Вы вернетесь домой до начала листопада». С тех пор ветер гонит по мостовым осенние листья. Иногда приходила оттепель, но мы точно знали, что это на время.

Кризис сменяет кризис. К политическим мы как-то привыкли, полагаемся на выработанный иммунитет ко лжи да на жизнелюбие Голема. Привыкнем и к экологическим проблемам, и к деградации культуры. Привыкнем жить без перспектив.

У нашей цивилизации был единственный лозунг: «Свобода и познание» — три слова, в которых заключена миссия человечества. Отказ от собственных ценностей предвещает гибель, мы знаем это, но кто еще остался способен бороться за так и не провозглашенные идеалы?

У нашей страны, видимо, особая судьба… или участь. Не знаю, потому ли, что когда-то мы пытались строить коммунизм, или просто потому, что живем хуже других, но нам опять пришлось стать движущей силой очередной попытки создать коллективный разум, способный сокрушить Голем.

Ирония в том, что нищая страна Советов, пожалуй, могла справиться с этой ролью. Сотня неопубликованных книг, десятки научных работ, которые почти не имеют надежды увидеть свет, но разрабатываются и постепенно проникают в общественное сознание — не доказательство ли наших возможностей?

Скорее всего, они так и останутся нереализованными. Трудно рассчитывать на иное в предвидении скорого распада социума, распада, который мы могли, но не захотели предотвратить.

Давно понятно, в чем заключено спасение. Положение страны настолько трагично, что рекомендации формулируются однозначно, для определения пути достаточно элементарных навыков анализа. Да, собственно, теперь он известен. Пусть в скомканной форме, но реалистическая программа выхода из кризиса прозвучала с трибуны Съезда.

Прозвучала, даже вызвала аплодисменты, но правительство посчитало возможным ей не следовать. (Или не посчитало возможным следовать? «В тонкостях канцеляризмов разобраться, пожалуй, потруднее, чем в эпилептике морганизмов Шарля Вержье»(1).)

Нам некого винить. Даже Голем здесь ни при чем — правительство выполняет волю народа. Оппортунистический план Рыжкова порожден обстановкой в стране, в которой привычка так и осталась сильнее разума.

Я оптимист, и я продолжаю считать, что информационное поле, созданное переменами последних лет, не исчезнет; оно будет воздействовать на мир, и человечество воспользуется плодами наших усилий. Не знаю лишь, принесет ли это счастье творцам.

«Мы лежим под одной землей,

Опоздавшие к лету,

Не сумевшие к небу пробиться»,

— сказал Токугава Ори.

ЛИТЕРАТУРА

1. Лазарчук А. Опоздавшие к лету. — Рига: Астрал, 1990.

2. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 21.

3. Уолтер Л. Последняя ночь «Титаника». — Л.: Судостроение, 1984.

4. Такман Б. Августовские пушки. — М.: Молодая гвардия, 1972.

5. Оруэлл Д. 1984. — Новый мир, 1989, № 2–4.

6. Коленковский А. Маневренный период первой мировой империалистической войны 1914 г. — М.: Воениздат, 1940.

7. Галактионов М. Темпы операции. — М.: Воениздат, 1936.

8. Симонов К. Разные дни войны. — М.: Правда, 1975.

9. Комацу С. Повестка о мобилизации. — В сб.: Продается Япония. М.: Мир, 1969.

10. Попов Г. С точки зрения экономиста (о романе А. Бека «Новое назначение»). — Наука и жизнь, 1987, № 4.

11. Адамович А. Каратели. Радость ножа, или жизнеописания гипербореев. — Минск, 1987.

12. Келасьев В. Системные принципы порождения психической целостности. — Вестник ЛГУ, 1988, сер.6, вып. 2.

13. Переслегин С. Скованные одной цепью. — В кн.: Стругацкий А., Стругацкий Б. Отягощенные злом, или Сорок лет спустя. М.: Прометей, 1989.

14. Романенко В., Угланов А. Сорок дней спустя. — Аргументы и факты, 1989, № 21.

15. Съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. Заседание шестое. — Известия, 1989, № 152.

16. Съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет. Заседание девятое. — Известия, 1989, № 156.

17. Statistical abstract of the United States, 1968. — Washington, 1987.

18. Большая медицинская энциклопедия. Т. 10. — М.: Советская Энциклопедия, 1964.

19. Вельдман А., Эвартад Э., Козловская М. Психофармакология эмоций. — М.: Медицина, 1978.

20. История первой мировой войны: В 2-х томах. Т.2. — М.: Наука, 1975.

21. Переслегин С. Эдем. — В кн.: Рыбаков В. Очаг на башне. Рига: Астрал, 1990.

Калейдоскоп для взрослых

Послесловие к сборнику Михаила Веллера «Хочу в Париж». Этот сборник должен был стать пятой книгой в серии «Новая фантастика» — однако, так и не вышел. Впрочем, большинство рассказов сборника публиковалось неоднократно — в других книгах Веллера и в журналах. А вот данная статья публикуется впервые.

© Сергей Переслегин, 1994

Назвать деспота деспотом всегда было опасно. А в наши дни настолько же опасно назвать рабов рабами.

Акутагава Рюноскэ

Картина первая. Шинель

«Человек свободен, если свободно общество, в котором он живет» — истина диалектичная, подобно многим простым истинам. В инфернальном мире свобода — право и способность выбирать судьбу — это или редкое исключение, или результат тяжелейшей борьбы с собой и с системой. Но верно и обратное: смелых и гордых людей трудно удержать в неволе. Они плохо поддаются информационному воздействию, приходится постоянно наращивать давление. С исторической сцены исчезали не только владыки и их царства, но и самые народы. «Где твой гнев, Вавилон? Утлый ветер унес…»(1) Молчат знаки, высеченные в вечном, как смерть, камне, осыпавшемся с развалин… пустота пришла на смену силе, и — навсегда.

Рабство основывается на добровольном согласии, держится на страхе, чаще — на обмане, наконец, — на привычке. «Уверяю вас, лучший способ избавиться от дракона, это иметь своего собственного». Только «собственный дракон» бессмертен.

Отсюда, свобода оказывается правом (весьма обременительным) и обязанностью человека.

«По капле выдавливать из себя раба…»

Свобода начинается с уважения к выбору других, продолжается воспитанием самоуважения. Она неотделима от познания и идет рука об руку с ответственностью. Возникая как право выбирать, она окончательно реализуется, лишь став возможностью самому создавать варианты выбора.

Этот путь ведет в бесконечность, а начинается он с обретения той элементарной свободы, которую зовут исполнением желаний.

«…поесть до отвала бататовой каши было давней и заветной мечтой нашего гои. Конечно, мечтой этой он ни с кем не делился. Да что говорить, он и сам, наверное, не вполне отчетливо осознавал, что вся его жизнь пронизана этим желанием. И тем не менее можно смело утверждать, что жил он именно для этого. Люди иногда посвящают свою жизнь таким желаниям»(2).

Акакию Акакиевичу была нужна одежда, бедному самураю — пища. Дмитрия Коренькова родная страна добровольно снабдила шинелью и солдатской кашей, но владевшее им желание было, в сущности, столь же элементарным: «У него не было никаких конфликтов… никаких несогласий, он был за социализм — он ведь и в Париж-то хотел не навсегда, а так, посмотреть, пожить немного…»(3)

Диктаторским режимам не откажешь в последовательности. Воспитание свободой начинается с выполнения простых желаний, границу надо ставить здесь. «Столетиями открыто, что Голод — правит миром. (И на Голоде, на том, что голодные неминуемо будто бы восстанут против сытых, построена и вся Передовая Теория, кстати. И все не так: восстают лишь чуть приголоженные, а истинно голодным не до восстания.)»(4) Верно для Архипелага, верно для Большой Земли. Голод там другой, граница чуть дальше, — не дальше вытянутой руки: человек добровольно положит жизнь на исполнение желаний почти физиологических, тогда ему не останется ни времени, ни сил, чтобы «захотеть странного», а бунты «приголоженных» легко предсказуемы и не опасны.

Я не вправе порицать Коренькова за годы ожидания, за вынужденный конформизм — отвечаешь в этой жизни не только за себя, вот и приходится балансировать на грани рабства. Я презираю его за одну сцену. Ту, в которой его очень хочется пожалеть.

«…тихий безутешный плач:

— Ребята… да имейте ж вы совесть… да хоть когда я куда ездил… хоть когда что просил… что же, отработал — и на пенсию, пошел вон, кляча… Ну пожалуйста, прошу вас… — и, не соображая, чем их умилостивить, что еще сделать, погибая в горе, сполз со стула и опустился на колени.

Теплая щекотная слеза стекла по морщине и сорвалась с губы на лакированную паркетную плашку»(3).

«Что вы уж, право, нельзя же так…»(2)

Жалко.

Столетиями продолжается эта постыдная жалость к себе, и нет ничего незаслуженного в жестокости, с какой Коренькову подарили эрзац-Париж, Париж из папье-маше с клеймом Запорожского завода. И нет никакой фантастики в том, что «не было никакого Парижа на свете.

Не было никогда и нет»(3).

Картина вторая. Цена всемогущества

Уровень самооценки определяется реальными возможностями. Депутаты из Президиума, рассуждающие о том, что брать кредиты недостойно великой страны[42], живо напомнили мне уездного предводителя дворянства с его знаменитой фразой: «Никогда Воробьянинов не протягивал руки».

Валерьянка всемогущ. Чемпион по всем видам спорта, ученый, отправивший в отставку стареньких академиков и сделавший необходимые открытия сам, он вправе подумать о благосостоянии. Ограничений нет, и Валерьянка вызвал всеобщую зависть. Ведь он владел двумя автомобилями, имел вельветовый пиджак, часы «Роллекс» и три пары кроссовок. А в огромной — четырехкомнатной — квартире супермена стояли видеомагнитофон и стереосистема.

В исправлении истории всемогущий был гораздо раскованнее! В быту он не дотянул даже до среднеевропейского ассортимента материальных благ: где персональный компьютер, кресло, принимающее оптимальную форму, где кухонная электроника? — перечислять дальше бессмысленно, да и размышления на эти темы вредны — в «Аргументах и фактах» авторитетно объяснили, что равнение на «их» жизненные стандарты порождает лишь желание бежать с тонущего корабля(6).

В. Соргин, главный редактор журнала «Общественные науки» по-своему прав, но я никогда не понимал желания идти на дно вместе со своим кораблем (если, конечно, не ты погубил его, стоя на мостике). Вообще же, тонущие суда надо спасать, а если это уже невозможно, капитан обязан выполнить последнюю заповедь: «женщины и дети — в шлюпки».

Картина третья. Социализм

Рассказ всегда казался мне игрой с реальностью: берется изолированный факт, намек, может быть, чья-то судьба, отражается в зеркале, кривом или магическом, и вырастает до вселенских размеров.

Но граница между игрой и жизнью размыта, и заклятье неразрывно связано с проклятьем(7), и никто не знает, какие силы вызовет из небытия исписанная бумага.

«Транспортировка».

Игра? Сюжет оживает, придуманные охранники врываются в кабинет, чудовищная машина, намеченная соавторами лишь контурно, достраивается сама и ликвидирует творцов, занимает весь предоставленный ей социальный объем… Это произошло.

В Отражении?

То, что слово — оружие, знали всегда, а наш век явил истинную силу его.

«Узкоколейка» — рассказ о естественности той Игры, в которой разрыв между реальным и номинальным поведением преодолевается вербальным воздействием.

Онтология информационно-управляемого общества теперь известна(8,9), но М. Веллер увидел следующую фазу развития: в мире «Узкоколейки» уже и информационное насилие утратило смысл.

Все, кого обманывают, знают истинное положение вещей. Абсурд, доведенный до абсурда.

Рабочие леспромхоза получают эрзац-деньги, на которые могут купить лишь эрзац-товар. Впрочем, производят они большей частью эрзац-древесину, так что Системе нельзя отказать в определенной справедливости.

Реализуй Литвиненко свою идею, сманеврируй он ресурсами, и колесо закрутилось бы быстрее. Но по-прежнему — вхолостую. Другой вопрос, что и построить узкоколейку не удалось — процесс, как всегда, оказался важнее результата, а Литвиненко, разумеется, потерял реальную власть.

Но и бригадиру дорожников она не досталась. Он в свою очередь получил Эрзац. Право распределять деньги, не обладающие покупательной способностью — достойная плата за дорогу в никуда.

Прозрачный символ игры в социализм.

Уже не сила, даже не тонкое информационное воздействие управляет нами.

Привычка к рабству.

Картина четвертая. Игра с огнем

«Каюров опустил в прорезь монету. Экран включился. Пространство понеслось назад. Самолеты уходили, сохраняя дистанцию. Он взялся за ручку управления, ловя ведущего в прицел. (…)…они подсекли его на горизонталях, очередь обрубила правую плоскость, горизонт закувыркался хаотично (…), они расстреляли его, заходя по очереди, как на полигоне, фонарь разлетелся, осколки рассекли скафандр, его сосуды лопнули, как у глубоководной рыбы, земля поднялась снизу и подхватила мягким всепрощающим поцелуем. И все погасло»(3).

Наши игры и игрушки такие, потому и мир, в котором преходится жить, такой. Везде памятники и могилы, и нам не дают забыть о времени двадцати миллионов смертей, и заставляют ждать повторения и едва ли не мечтать о нем.

Резко меняется темп и стиль повествования в момент начала «игры». Пытаясь сжечь нарисованный самолет, Каюров многократно расстреливает себя.

Конфликт между сознанием и подсознанием. В магическом лабиринте психики заключено множество фигур, обреченных быть тенями в мире вероятностей: не реализовавшиеся личности, не живущие, но существующие, они всегда противостоят осознающему себя. Развитие человека, то есть, самую жизнь, психоанализ связывает с этим противостоянием.

Получается, что умеренно-размеренный Каюров жил лишь тогда, когда умирал, заигравшись на тренажере.

Картина пятая. Шестидесятые

Две эпохи, разделенные столетием, «оттепель», очень относительная и просуществовавшая недолго.

О поколениях, вступивших в жизнь при мерцающих проблесках и оказавшихся в темноте, рассказ «Карьера в никуда».

«19 лет… я готов к трудностям и не боюсь их. Вы правы: жизнь отнюдь не гладка, есть и несправедливость, и пороки, недостатки, но разве борьба с ними — не достойный, не высший удел?»(3).

Начало хода маятника. Точный образ.

«23 года. А как-то все-таки странно: лучшие места получили совсем не самые способные и заметные из нас. Сколько обещающих юношей, блестящих умов, бьющих через край энергий — где ж они? влачат самые рядовые обязанности»(3).

Вновь «граница на замке», бататовая каша в иной социальной модификации. Антиотбор: квалифицированный труд достается лишь тем, кто с очевидностью не способен его выполнять. Как же иначе? Не то мир наполнится счастливыми людьми, которых не удержать в рабстве.

Требуя работу по способностям, ты противопоставляешь себя обществу, которое привычно рассматривает многие виды деятельности, как награду за примерное поведение и в связи с семидесятилетием. Прежде чем тебе предоставят возможность изменить мир, изволь пройти по ступеням карьеры.

«…добиваться, рвать, идти вперед, вверх… я в свои тридцать лет эгоист и нигилист законченный. Ни во что не верю, и кроме собственного блага и удовольствия ничего не желаю»(3).

Маятник останавливается. Навсегда. И начинается «путь наверх».

Эволюция Его Превосходительства и революционера Дмитриевского столетие спустя была повторена шестидесятниками.

Всегда они живут параллельно, новый чин одного оборачивается тюрьмой и ссылкой для другого; подписывая приговор, Его Превосходительство уничтожает себя. Связь образов сохраняется и в последней главе, где убитому соответствует мертвый.

Оба пути привели в тупик. Друзья-враги, противоположности, связанные общей судьбой, истратившие себя, не подарив и не испытав счастья.

Жалкая жизнь, утратившая право быть, и бессмысленная смерть. Идея, революционная карьера, террор, жертвы — в либеральное пореформенное время казнили убийц.

Я не могу быть справедливым к Дмитриевскому. Мы видели его «счастье». Мы видели, как победители занимали кресла Их Превосходительств, чтобы повторить «путь наверх». Мечтатели, которые своими и чужими жизнями мостили путь, опять проиграли.

Картина шестая. Будущее

Эталон утопического коммунизма хранит каинову печать. По-иному быть не могло: слишком он напоминает рай, а рай был придуман рабами и для рабов.

«За добро платили добром, потому что зла нигде не было. Военных преступников переработали на мирные нужды, а милитаристы перевоспитались и охраняли мир. У всех все было, поэтому никто ничего не воровал, и тем не менее все работали. Не дрались, не пили, не курили, не ругались, а врали только из гуманизма»(3).

Построенный «мир великой мечты» скучен невообразимо, и вот уже черный звездолет «Хана всему» бесчинствует во Вселенной.

Классическая утопия, порождение шестидесятых…

А если мир будущего не только сложен, не только прекрасен, но необычен и страшен? Страшен, потому что не является миром мечты рабов.

Потому что неустойчив, балансирует на грани катастрофы. Потому что это мир свободы, немыслимой без риска. Потому что он требует от человека гораздо большего, чем мир существующий.

Точка отсчета зафиксирована.

Рассказ кончается: Валерьянка находит в холодильнике ананас и шоколадный торт.

ЛИТЕРАТУРА

1. Из современной ирландской поэзии: Сб. Пер. с англ. — М.: Радуга, 1983.

2. Акутагава. Новеллы. — М.: Художественная литература, 1974.

3. Веллер М. Хочу в Париж: Сб. рассказов. — Рукопись.

4. Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. — «Новый мир», 1989, №№ 8-11.

5. Стенографический отчет о первой сессии Верховного Совета Союза ССР. (Заседание второе. 10 июня 1989 г.) — «Известия», 1989, № 163.

6. Соргин В. Интервью. — «Аргументы и факты», 1989, № 37.

7. Муравьев В. Предыстория. — В кн.: Толкиен Д. Р. Р. Хранители. М.: Радуга, 1988.

8. Оруэлл Д. 1984. — «Новый мир», 1989, №№ 2–4.

9. Лазарчук А. Опоздавшие к лету. — Рига.: Астрал, 1990.

«Бессмертные» в своем кругу

Послесловие к сборнику Бориса Штерна «Сказки Змея Горыныча», который должен был стать шестой книгой в серии «Новая фантастика», но, как и книга Веллера, издан не был. Впрочем, включенные в него произведения хорошо известны читателям по другим публикациям. А теперь они могут ознакомиться и с мыслями Сергея Переслегина по поводу центрального произведения сборника — повести «Записки Динозавра»

© Сергей Переслегин, 1994

Нет сомнения, что мне нередко случается говорить о вещах, которые гораздо лучше и правильнее излагались знатоками этих вопросов.

М. Монтень

Анахронизм: ажиотаж вокруг «звездных войн» благополучно закончился в восьмидесятых, когда в стране появились видеокассеты; рокеры, возможно, доживут до полета к Марсу, который американцы планируют на 2019 год, но название сменят по крайней мере трижды. Б. Штерн сознательно не хочет привязывать героев к определенной дате.

Он использует грамматическую форму настоящего продолженного времени: действие длится, и неизвестно, когда закончится. События, изображенные в «Записках динозавра», всегда происходят сегодня.

Наука

«…содержимое нашего эшелона в переводе на послевоенные годы стоило побольше всей танковой армии Гудериана»(1).

«Это свет Человеческого Разума. Это он привел тебя в могилу. Брось его»(2).

«…газовые атаки — по науке; Майданеки и Освенцимы — по науке; Хиросима и Нагасаки — по науке. Планы глобальной войны — по науке, с применением математики»(3).

«Доказательство верности теории можно получить лишь в том случае, если события будут идти своим чередом и произойдет предсказанная катастрофа»(4).

«Мне не раз приходилось здесь слышать, что точная наука берется разрешить все проблемы человечества… Чудовищная стоимость, сложность и энергетическая потребность ваших приборов давно превысили истощенные производительные силы планеты и волю к жизни ваших людей!»(5)

«Вначале была длинная цепь наблюдений, рассуждений, анализов, затем снова наблюдений — над реальной обстановкой, затем отвлеченные вычисления, решение уравнений, выведенных великим Максвеллом в прошлом столетии, и в результате — точный математический расчет, который показал, что для уничтожения фирмы Крафштудта необходим… карандаш 5Н! Разве не удивительная наука теоретическая физика?!»(6)

Подобно другим фундаментальным понятиям, термин «наука» используется для обозначения нескольких совершенно разных категорий.

Во-первых, наука — это одна из сторон процесса познания — та, что описывает объективную сторону мира.

Во-вторых, наука — это совокупность всех результатов, полученных с использованием методов, признаваемых за научные. Следует подчеркнуть, что если философия требует от научного познания лишь объективности (обобщенной относительности), сложившаяся система ценностей накладывает на ученого значительно более жесткие ограничения. Так, не принято рассматривать построения, основывающиеся на логике, отличной от аристотелевой.

Наконец, наука — это, как было принято писать в учебниках политэкономии, «самостоятельная производительная сила», то есть — объединение людей и средств производства, в качестве которых выступают помещения институтов и лабораторий, полигоны, вычислительная техника и все прочее движимое и недвижимое имущество, находящееся на балансе. Иными словами, наука — то, за что получают деньги ученые. (Логического «кольца» здесь нет. Ученые определяются не как люди, занимающиеся наукой, а как специалисты, получившие соответствующее образование и занимающие должности, входящие в определенный номенклатурный список.)

Сущности, определенные выше, попарно антагонистичны. Нельзя познавать мир, оставаясь в рамках догматической логики. Нельзя познавать мир, когда это входит в круг должностных обязанностей и регулируется совокупностью правил и нормативных инструкций. Нельзя подчиняться одновременно административной и формальной логике.

В отличие от пары противоположностей, триада вполне устойчива и может существовать, не развиваясь, — сохраняя структуру отношений. Так оно и происходит.

Феномен творчества

Приходится подвергнуть сомнению творческий характер науки. «Гений — это 99 % трудолюбия и 1 % таланта». А, собственно, для чего нужен этот процент?

Все задачи, которые возникают на практике, и абсолютное большинство теоретических проблем конкретны. Конкретные задачи могут быть сложны технически, но методы их решения стандартны и известны (должны быть известны) любому выпускнику ВУЗа. Поэтому наука в рамках третьего, да и второго определений — это квалифицированный, но не творческий труд[43].

Неверно определить творчество просто как создание нового: школьник, решая задачку, производит информацию того же типа, что и аспирант, работающий над кандидатской. Недостаточно определить творчество и как отыскание новых методов, поскольку можно представить себе «метод создания методов» — совокупность стандартизированных правил, выводящих новую сущность из уже известных. (Морфологический анализ, ТРИЗ и его приложения.)

Во всех известных мне определениях игнорируется (по молчаливому соглашению) важнейший момент: творчество — это создание новой информации, связанное с риском.

«Это все, что осталось от нашей лаборатории лучевой защиты: пустырь да труба… Впрочем, кроме трубы от нашей лаборатории осталось мемориальное кладбище, а на кладбище восемнадцать невинных душ, захороненных в свинцовых гробах»(1).

Лишь одна из форм риска.

Другая — значительные психические и физические перегрузки, которые длятся месяцами и годами. Академик Невеселов вспоминает: «всю жизнь я работал по ночам, и сейчас, в отличие от других стариков, мне по утрам хочется спать, спать, спать, как школьнику»(1). Надо ли объяснять, что работа ночью не всегда подразумевает отдых днем.

Третья форма риска — непредсказуемость результатов, чреватая в лучшем случае дистрессом для творца, а в худшем — стрессом для человечества. И во всяком случае — нарушением непрерывности, предопределенности, плановости.

Творческой деятельности присущ дезорганизующий момент[44]. Поэтому любая организованная структура стремится к ее ограничению. В том числе и структура, сложившаяся в научной среде.

Налицо противоречие: цель науки — познание — немыслима без творчества; планомерное, поступательное развитие науки немыслимо при преобладании творческой деятельности. Это противоречие индуцировано на всю цивилизацию европейского типа, развитие которой подразумевает непрерывное возрастание степени риска, хотя призвано всемерно ее снижать. На сегодняшний день решения нет. Применяются паллиативные меры, игнорирующие важнейший принцип: «компромисс всегда обходится дороже, чем любая из альтернатив».

Академия

В науке существуют свои «пределы роста».

Профессиональная жизнь ученого скрупулезно регламентируется. Место в восходящей иерархии: студент — аспирант — кандидат — доктор — профессор — член-корреспондент — академик — определяет ценность индивидуума, обуславливает не только размер заработной платы, но и собственный «доверительный интервал» научной деятельности. Речь идет не о доступе к дефицитному оборудованию, а именно о праве на поиск. Аспирант, предложивший вариант решения фундаментальной проблемы, не найдет отклика в научной среде. Во всяком случае, если тема лежит за пределами его узкой специальности. Так, аналитическое мышление развивается в ущерб синтетическому, мысль ученого смолоду направляется на конкретные задачи, не заключающие в себе, казалось бы, элементов риска.

Однако, фактор неопределенности не исчезает: в любой конкретной задаче содержится тень глобальной проблемы. Он просто игнорируется, «заметается под ковер».

В результате, рекомендации ученых становятся излишне категоричными. Полузнание, каким является любое научное достижение, выдается за истину в последней инстанции. Эти рекомендации воспринимаются некритически, причем, степень доверия прямо пропорциональна положению автора в научной иерархии.

«— Какие у Чернобыльского реактора проектные выбросы? (…)

— До 4000 Кюри в сутки.

— А у Нововоронежского?

— До ста Кюри. Разница существенная.

— Но ведь академики… Применение этого реактора утверждено Совмином. Анатолий Петрович Александров хвалит…»(7)

Страх и некомпетентное бессилие перед неопределенностью породили самостоятельную науку — административную технику безопасности. Сущность ее состоит в создании блокировок, защит, инструкций, призванных исключить риск, убрав творческую составляющую.

Удовлетворить всем требованиям предписаний невозможно. «Ни одна АЭС не выполняет до конца технический регламент. Практика эксплуатации вносит свои коррективы»(7). Отличить главное от второстепенного зачастую не удается, поэтому инструкции сплошь и рядом вовсе игнорируются, и работа идет в бездумной надежде на удачу. Есть нечто символическое в том, что спусковым механизмом чернобыльской катастрофы послужило включение аварийной защиты реактора: «убило то, что должно было защитить, потому и не ждали отсюда смерти…»(7)

В академической науке циркуляры неписаные и потому наиболее опасные. Они формируют общественное мнение относительно приемлемости или неприемлемости тех или иных форм работы.

Творчество определяется как форма неприемлемая, но это не вся истина. Наука развивается, она меняет свои представления, расширяет власть над миром за счет глубоких прорывов. Их она отрицает, ими она существует. Прорывы связаны со случайными сбоями в системе служебного продвижения. Осуществляют их если не фанатики идеи, то люди, вставшие над системой и сохранившие творческие способности.

«Тебе все можно, — говорит Президент Динозавру. — Делай, что хочешь».

Собственно, для этого создана Академия с ее отсутствием прямых обязанностей и конкуренции.

«Делай, что хочешь».

Круги

Пирамиды власти однотипны. Они похожи на настоящую пирамиду, построенную в четвертом тысячелетии до н. э., чтобы прославить величие фараона Джосера: уступчатое сооружение из массивных полустершихся блоков, которые скрепляет одна лишь сила трения.

Достаточно согласиться с тем, что некая работа требует организованности, и вскоре выяснится, что для этого она требует управления и подчинения, централизованного перемещения информации, средств, материалов, людей. Тогда возникнет пирамида, на верхней ее ступени (и только на ней) будет начертан лозунг: «делай, что хочешь».

«Дипломатическая неприкосновенность» руководящих кругов известна как коррупция. У нас и на Западе нет недостатка в призывах и обещаниях покончить с ней раз и навсегда. Между тем, боги наказывают людей исполнением желаний…

Бога, равно как и дьявола, «в природе, конечно, не существует, но он способен на многие ухищрения»(1). Все дело в том, что только благодаря коррупции пирамида вообще выполняет хоть какую-то социально полезную работу. В иерархической системе скрупулезное соблюдение законов, правил, инструкций и установлений — лозунг правового государства в действии — приводит к параличу управления и недееспособности социума.

Коррупция — межличностные связи, не подчиняющиеся нормативным актам — может существенно снизить информационное сопротивление. Например:

«Вхожу в коридор, стоит курьер, нос луковицей, ярко-красный. Подхожу, сую в руку пятирублевый золотой.

— Скажите, голубчик, мне надо получить командировочный паспорт и пропуска на 15 мест разных вещей, чтобы их в немецких таможнях не досматривали. Ваши генералы меня от одного к другому гоняют, никакого толка не добьюсь, проводите меня к тому делопроизводителю, который этими делами ведает.

— Пожалуйте, Ваше Превосходительство, — это Иван Петрович Васильев.

Вводит меня в комнату, где сидят чиновник и машинистка, и начинает ему объяснять, что мне надо. (…) Подходит Васильев к конторке, открывает ее, и я вижу в ней кипу паспортов, вынимает один из них:

— Фамилия, имя, отчество Вашего Превосходительства?

Выписывает и вручает мне паспорт, выдаваемый только с „высочайшего соизволения“»(8).

Обратим внимание на ключевую фигуру Швейцара.

Стремление общества как-то выжить приводит к повсеместному распространению коррумпированных цепей. Создается «вертикальная коррупция»: продавец дает взятку директору Магазина, тот — начальнику торга, последний — министру (опуская большую часть структурных этажей и игнорируя боковые каналы — милицию, исполкомы, партаппарат, которые тоже включены в восходящее движение ценностей и нисходящее — разрешений). Одновременно формируется коррупция горизонтальная, менее известная и неподвластная закону.

Коррупция «круга своих».

Элита

Владислав Николаевич Бессмертный, любимый ученик Динозавра и директор учреждения без вывески, попал в кадровую систему Академии Наук с гауптвахты. По личному звонку.

Действия академика Невеселова — правильные, порядочные, необходимые с точки зрения интересов науки и государства, — абсолютно незаконны, противоречат правовым нормам государства и подсистемы «наука». Но насколько же они естественны: «круг» и не должен подчиняться общим законам, иначе он и невозможен, и бесполезен.

«…из уважаемых НИИ, как из рваной торбы, посыпались жалобы и протесты, а директоров в „Перспективе“ стали менять со скоростью одного-двух оборотов Земли вокруг Солнца…»(1)

Особенность науки состоит в том, что, по причинам главным образом историческим, она целиком воспринимается общественным сознанием как элитная группа. (Сравните: «Кем вы работаете?

— Я учитель. А вы?

— Я ученый». Не правда ли, впечатление разное?) Понятно, что образ науки, сложившийся у населения, не соответствует действительности. Это неприятно и само по себе: например, дезориентирует выпускников школ. Но гораздо хуже обратное воздействие возникшего образа на саму научную среду. Ведь ученый, являясь частью социума, не может избежать влияния стереотипов общественного сознания.

Постоянно воспроизводящееся представление о собственной исключительности формирует у ученых комплекс превосходства, который надежно изолирует научную среду от мира, замыкая ее в себе:

«…ни один вредитель, ограбивший государство в особо крупных размерах, не сравнится с этим Степняком-Задунайским, который двадцать лет подряд причинял всему народу зубную боль»(1).

Академик Невеселов и Б. Штерн излишне резки и потому не вполне убедительны. Профессор Е. злодействовал в отечественной стоматологии, надо думать, не только из природного садизма. Да и нет в его деятельности ничего уникального.

ВНИИГ им. Веденеева дал научное обоснование знаменитой Ленинградской дамбе. Залив зацвел, как и предполагалось. Институт поддерживает строительство, игнорируя все усиливающийся запах гнили.

Академия Педагогических Наук по-прежнему придерживается той точки зрения, что социалистический реализм — единственный приемлемый метод художественного творчества, а постановление 1948 года имело большое прогрессивное значение.

Академия Медицинских Наук традиционно настаивает на поголовной вакцинации новорожденных, всеми доступными ей средствами борясь за распространение аллергических заболеваний.

Обе упомянутые Академии категорически предостерегают от использования идей Никитина и Аршавского в воспитании детей.

Во всех этих случаях мы имеем дело с неотвратимым желанием защитить концепцию, прямо противоречащую известным фактам. Борьба обычно ведется путем дискредитации лиц, эти факты представивших. Основной используемый прием — обвинение в непрофессиональном подходе, в некомпетентности.

Причина

Замкнутость научной среды изначально изолирует ее от дилетантов, то есть от лиц, не получивших должного образования традиционным образом. Результаты, полученные непрофессионалами, всегда встречаются с неодобрением. Если же эти результаты ставят под сомнение выбранную концепцию, они неизбежно отвергаются. И чем громче критика «людей с улицы», тем сильнее привязывается специалист к своему творению, становясь его рабом — Бертильон даже на смертном ложе не отказался от своей многократно опровергнутой экспертизы по делу Дрейфуса.

Типичное проявление комплекса превосходства: нельзя признать ошибку перед посторонними. Механизм действует повсеместно.

Особенностью советской науки можно считать лишь избыточную централизацию, в результате которой «посторонними» оказываются все, кроме единственного облеченного властью «специалиста». Степняк-Енисейский, получивший за замену амальгамы пластмассой государственную премию и орден Трудового Красного Знамени, не мог признать свою неправоту еще и потому, что такое саморазоблачение неизбежно выбросило бы его из Круга.

Швейцары

Обратите внимание: за годы перестройки мы научились критиковать администрацию, милицию, Партию, армию и КГБ, Генерального Президента.

А кому известны имена экспертов, давших в 1978 году заключение по Афганистану? Создавших экономическую теорию развитого социализма? Реконструировавших (перестроивших) всю человеческую историю?

Попытки назвать были, в ответ «из уважаемых НИИ, как из рваной торбы, посыпались жалобы и протесты», и обвинения, обвинения, обвинения…

Критиковать Язова безопаснее, чем Чазова?

Наука.

Свобода познания.

Равенство.

Критика «во что бы то ни стало и не взирая на лица».

Выходит, Наука, ее довольно мощный аппарат, выполняет преимущественно охранительную функцию? Налицо противоречие с официальной задачей: никаких реальных исследований данная система вести не может.

Оно решается разделением во времени: открытие делается вне официальной науки (хотя часто официальными учеными) и становится ее достоянием через десятки лет. Так было с асептикой, работами Циолковского, тектоникой плит.

Альтернативой этому чрезвычайно медленно работающему механизму является более-менее осознанное использование коррупции в научной среде.

Не зря академику Невеселову все время чудится фигура Швейцара. Известно: кто что охраняет, тот тем и распоряжается, а стоящие у входа обладают привилегиями особого свойства. Лука Феодосьевич — по меньшей мере соавтор радиационной защиты. Швейцар Главлита — соавтор грозных статей «Науки и мысли». Оба они, конечно, марсиане, но ирония судьбы состоит в том, что окажись на их месте другие швейцары, их удалось бы побудить к тем же действиям. Используя обычные приемы «убеждения».

Зубры

Люди отличаются от марсиан не столько глупостью или подлостью, сколько неумением ставить себе задачи — недостаток, возникающий из-за отсутствия воображения. Стандартные цели достигаются в Круге автоматически, и дальнейшая деятельность «бессмертного» начинает напоминать заевшую грампластинку. Состояние тягостное; оно вынуждает имитировать работу, в том числе творческую. А поскольку создание принципиально нового требует именно воображения, творчество «сапиенсов» сводится к примитивной комбинаторике идей и образов, усвоенных в детстве и юности.

Так, размышляя о будущем военной техники, А. Гитлер додумался до индивидуальной бронированной машины для каждого пехотинца — гибрид концепции пехотных волн с идеей танка. И то и другое пришло из окопов первой мировой войны.

Степняк-Енисейский сочинил три романа, в которых «наши потомки, какие-то глуповатые восторженные личности, настроили в Сибири куполообразных городов, своротили русла трех великих рек, установили на северном полюсе гигантскую трубу-лифт для транспортировки на Луну песка из обмелевшего Северного Ледовитого Океана и, гоняясь за иностранными агентами, мимоходом раскрыли тайну Тунгусского метеорита…»(1) — компиляция многих околонаучных идей, восходящих к первой трети XX века.

Теоретики Объединенного Фронта Трудящихся скомпоновали свои вдохновляющие программы, насколько я могу судить, из учебника истории для четвертого класса и передовиц «Правды» середины семидесятых годов.

Читать такие измышления бывает интересно, чаще — противно, а бороться с подобным проявлением комплекса неполноценности, увы, бессмысленно. Остается утешать себя тем, что, занявшись художественной самодеятельностью, «сапиенсы» не натворили худшего. Спору нет, в нашем мире и фантазии Гитлера оказались убийственными, и «Память» в интерпретации Степняка-Енисейского опасна, но это характеризует, скорее, общество и эпоху. В нормальном социуме самостоятельное творчество обывателя на энтропию не влияет.

Иными словами, оно безвредно. Но, разумеется, и абсолютно бесполезно. Если только набор исходных понятий вместе с задачей данному «сапенсу» не предоставит марсианин.

Тут начинается прогресс. Швейцары в своем кругу могут все. Кроме создания новых идей. Марсиане умеют генерировать идеи. Собравшись вместе в рамках коррумпированного и потому свободного от всяческих ограничений сообщества, они в состоянии решить любую проблему.

Для этого необходим совсем небольшой процент марсиан.

Здесь есть сходство с физикой ядерного реактора. Если масса меньше критической, процесс затухает, если больше, он теряет устойчивость. Последний эвфемизм означает взрыв.

То, что значительное количество марсиан обязательно разрушит любую организующую структуру, было известно и учитывалось Государствами. То, что при их полном отсутствии останавливается прогресс и начинается социальное гниение, иногда упускали из виду. Тогда приходили завоеватели, и это был наилучший выход. Если же они медлили, на столетие растягивался кошмар Зомби. Кошмар мертвецов, лишенных сознания, но сохранивших способность двигаться и удовлетворять желания.

Что-то подобное случилось с древней Ассирией и с Испанией позднего Возрождения. Наша страна подошла к «нулевому потенциалу» вплотную. Вмешалась война.

Война убивала марсиан. Но она продвигала их, вводила в Круг и предоставляла главное — независимость. Правда, умирали одни, а в Круг попадали другие, но это было игрой судьбы, а не причудой высокопоставленных швейцаров. Судьба несправедлива, но и не злонамеренна.

Как бы ни льстило нашему извращенному самолюбию считать свою страну средоточием материальной и духовной нищеты, ужас действительного распада социума, взрывной деградации народа, тотальной дегенерации нам не знаком. Слова употреблялись в печати, но они были лишь метафорой. Что они значат, не способен понять никто. Человек судит по аналогии, основывается на предшествующем опыте, но агония народа не оставляет свидетелей.

В отличие даже от войны.

Единицы марсиан — в науке и производстве, в искусстве, технике, политике, в бытовом обслуживании населения и воспитании детей — образуют цепь, которая останавливает катаклизм.

«Тебя били всю жизнь, но ты не замечал. С тебя все, как с гуся. Значит, всегда получали те, кто рядом с тобой. Возле тебя стоять опасно!»(1)

Может быть — лучшая характеристика марсианина. Бесстрашие, вытекающее из самой сути творческой деятельности, способность даже не «держать удар», а не замечать его вовсе. Слагаемые интеллектуальной свободы. С точки зрения марсианина, выжить можно не в каждом обществе, но в любом можно по-человечески жить. С точки зрения швейцаров дело обстоит наоборот.

Привычка к риску создает у марсиан известный иммунитет: окружающие говорят, что «этому» везет. Но счастье не распространяется на близких или сотрудников, и вокруг марсианина образуется зона повышенной опасности. Это явление интернационально, как и сами марсиане.

Образа «марсианина» до сих пор нет в литературе. Я связываю это с традицией, восходящей к десяти заповедям, которые все начинаются с «не». Не убий, не укради, не возжелай… положительный герой выглядит зеркальным отображением подлеца. Именно подлец первичен, он субъект литературного восприятия действительности.

Б. Штерн пытается найти другой подход. Формально перед нами классическая антитеза: герой и злодей, Динозавр и контрЭволюционер Степняк-Енисейский, воплощение Трофим Денисычей и Трифон Дормидонтовичей. Но весовые категории противников несоизмеримы, и оба они прекрасно это знают. Собственно, Динозавра посетитель в смушковой шапке интересует не как человек (тем паче — противник), а, что называется, как явление. Невеселов с ним не воюет, он его изучает.

Динозавр становится субъектом повествования, притом единственным. Его нравственные качества раскрываются не в отрицании, а в утверждении. Например:

«…люди, излишне увлеченные чем бы то ни было, — хоть женщинами, хоть наукой, хоть марками — сродни наркоманам, и не вполне хомо сапиенсы сапиенсы»(1).

Признак марсианина: восприятие мира как сложного организма, который нельзя сразу взять и познать. Для Невеселова природа — тоже субъект (отсюда персонификация ее в маске дьявола), и жизнь вместе с наукой обретают черты игры. Марсиане вообще не столь далеки от люденов — людей играющих. А к игре не принято относиться серьезно, и получается, что «человек отличается от животного чувством юмора»(1).

Качество, неразрывно связанное с пониманием простого факта: конечного состояния науки не существует, равно как и нет конечного пункта у истории. «Цель — ничто, движение — все». Почему архитектор нашего государства, вынашивая планы всеобщего благоденствия, ни разу не расхохотался?!

Цивилизация

«…вместо того, чтобы гнать меня в шею, оставили мне „ЗИМ“ с Павликом, решили, что страна не может позволить себе роскоши разбрасываться такими людьми, и попросили меня „в удобное от отдыха время контролировать взращенную вами научную школу и давать ценные указания. Хотя бы раз в месяц — этого достаточно“.

Что я сейчас и делаю, мешая людям работать»(1).

Это не самоуничижение. В редакции «Науки и мысли» Невеселов не ощущает себя лишним. Просто понимание времени. Настает момент, когда нужно уходить с переднего края, этот момент нельзя упустить.

Динозавр отдает институт другому «бессмертному» и не произносит слов о стране, науке, долге и благодарности. Да у него и нет особых причин быть благодарным обществу за «ЗИМ» с персональным Павликом. Общество, кстати, в его ежемесячных обходах учреждения без вывески вовсе не нуждается.

Тогда почему? Желание купить? Знак уважения? Ни то, ни другое. Просто особенность цивилизации, сложившейся в данной стране, — чтить кладбища. И людей — тем больше, чем они ближе к кладбищу. Культура, обращенная в прошлое.

Те, кто предоставляли «ЗИМ», полагали, что с уходом Юрия Васильевича учреждение без вывески развалится. Эту мысль они внушили «бессмертному» директору, но не «бессмертному» академику, который в оценке своих заслуг не проявляет излишней сентиментальности.

В обществе обратной ориентации марсиане начинают получать тогда, когда уже не нуждаются в этом.

Западный мир обращен в настоящее. Конфликт поколений решен в пользу того, кто больше работает и зарабатывает сейчас. Старые заслуги хороши для рекламы, но если ты не в состоянии обеспечить ее, сходишь с круга, и о тебе забывают.

По крайней мере, это справедливо. Но, увы, работа марсиан не всегда имеет денежный эквивалент и слишком часто адекватно оценивается лишь другими марсианами.

Какой мир, какое общество вполне отвечает феномену марсианина? Что произойдет, если они вытеснят из науки швейцаров и создадут собственную коррумпированную (то есть, стоящую вне писаного закона) информационную сеть? Не станет ли этот момент началом цепной реакции знания и поворотным пунктом истории?

Ф. Энгельс выделял три основные стадии общественного развития: дикость, варварство, цивилизацию. Не хочется называть цивилизацией то, что происходило с человечеством в темном тринадцатом или просвещенном двадцатом веке.

Время разума еще не пришло?

Журнал

Важным свойством исторических процессов является (на мой взгляд) их объективность. История, конечно, сознательна, и творит ее человеческая воля, которую Господь сделал свободной. Но далеко не всегда сумма поступков, претворившаяся в последовательность событий, отвечает замыслам тех, кто эти поступки совершал. Существует определенная логика крупномасштабных процессов, вынуждающая людей действовать так, а не иначе, нередко вразрез с их собственными целями и интересами. Было бы разумно, составляя планы на будущее, оценивать ситуацию не только субъективно (то есть считая себя субъектом действия), но и объективно — рассматривать себя как объект приложения социальных сил, искать ответ на вопрос: «кому на самом деле выгодны твои устремления, какой результат даст их реализация с учетом порожденных твоими поступками действий других людей?» Такой анализ вряд ли заставит отказаться от выбранной цели, но, во всяком случае, избавит от многих неожиданностей.

Академик Эн хотел всего-навсего иметь у нас подлинную научную критику, создать журнал, в котором целенаправленно выискивались бы «побочные эффекты любого научного проекта или открытия»(1).

Во исполнение этой идеи Динозавр, приложив значительные усилия и продав дьяволу душу, получил с его (дьявола) помощью в свое распоряжение журнал «Наука и мысль» издательства «Перспектива».

Кстати, а почему для этого потребовалась чертовщина? Иными словами, почему, собственно, такому журналу не быть? («Химия и жизнь», которая явственно угадывается под белыми обложками динозавровского творения, не в счет. Все-таки труба пониже, и дым пожиже, и химия, а не наука, и, притом, «и жизнь».)

«У всех наших научно-популярных журналов одна, но пламенная страсть. Они пропагандируют науку и соединяют ее с жизнью.

— А вы что же, не собираетесь соединять науку с жизнью? (…)

— Нет, не собираюсь. Сегодня пришло время не соединять, а спасать жизнь от науки. Это будет антинаучно-популярный журнал. Журнал нового типа. Он будет соединять науку не с жизнью, а с мыслью. Они до сих пор были оторваны»(1).

В научных кругах к популярным изданиям принято относиться с иронией. Там предпочитают журналы специализированные. Уровень специализации возрастает, информация накапливается, в библиотечные стеллажи ежемесячно добавляются миллионы байт, этот массив невозможно творчески обработать вовремя, его и не обрабатывают — подавляющее большинство статей будут прочитаны лишь тогда, когда они полностью устареют и будут пригодны лишь для исторического обзора, в исследованиях используются единицы работ — получивших рекламу, место в престижном журнале или подписанные известным именем — остальное оседает в хранилище.

Связано это с ориентацией специализированных научных журналов на осязаемый результат. Между тем, инвентаризация природы не вносит организации в безбрежный мир фактов и потому не способствует решению основной задачи познания — упорядочению информации, сокращению ее мертвого моря до обозримых пределов.

Междисциплинарные «популярные» издания вынуждены ориентироваться на методы познания, поиски связей — логику мира. Значит, информация, публикуемая в таких журналах, может быть использована эффективно.

«Наука и мысль» заметно отличается от ныне существующих изданий. Журнал академика Невеселова специализируется на метанауке. Не разоблачение ложных ценностей, но утверждение подлинных, изучение скрытого смысла ведущихся исследований, познание науки (в рамках первого и наиболее общего определения) — цель его существования.

Если она будет достигнута хоть частично, эффективность науки многократно возрастет. Прежде всего, появится возможность ранжировать исследования, отличать существенное от несущественного. Возникнет водораздел между наукой сапиенсов и сапиенсов сапиенсов.

Это позволит объединиться марсианам, и критическая масса, необходимая для цепной реакции знания, будет достигнута, причем наука (в рамках третьего определения) окажется наконец организованной в адекватной своим задачам форме.

Это означит конец известного нам мира.

ЛИТЕРАТУРА

1. Штерн Б. Сказки Змей Горыныча. — Рукопись.

2. Ле Гуин У. Мастера. — В сб.: Трудная задача. М.: Мир, 1982.

3. Савченко В. Открытие себя. — М.: Молодая гвардия, 1971.

4. Журавлева В. Некто Морган Робертсон. — В сб.: Правила игры без правил. Петрозаводск.: Карелия, 1989.

5. Ефремов И. Час быка. — М.: Молодая гвардия, 1970.

6. Днепров А. Уравнения Максвелла. — В сб.: Антология советской фантастики. М.: Молодая гвардия, 1968 (Библиотека современной фантастики, т. 15).

7. Медведев Г. Чернобыльская тетрадь. — Новый мир, 1989, № 6.

8. Крылов А. Мои воспоминания. — Л.: Судостроение, 1990.

Место, которого нет

Хайдеггер учит, что модусы времени — прошлое, настоящее и будущее — взаимно проникая друг в друга, составляют единый феномен. Обыденное сознание грубо расчленяет триединство: у большинства людей протяженность эмоционально воспринимаемого отрезка вечности не превышает столетия. Срок, исчезающе малый в масштабе истории; будет правильным сказать, что интеллектуальная жизнь человека протекает в продленном настоящем, не затрагивая прошлого или будущего. Возможно, неспособность учесть влияние далеких времен придало столь приблизительный характер исторической прогностике.

«Бытие в настоящем» приводит к потере правильной меры в субъективном ощущении потока событий. Революции и войны текущего исторического мгновения называем великими, да еще с заглавной буквы.

Абсолютизация настоящего достаточно ярко проявляется в двуедином жанре утопии/антиутопии, характерная черта которой — ортогонализация мира. Историческая реальность сегодняшнего дня может быть представлена как линейная комбинация всех утопий и антиутопий, обращенных в «якобы будущее». Фантасты-футурологи не столько строят новый мир, сколько упрощают старый, условно разрешая его проблемы (утопия, «мир гуманного воображения») либо объявляя их основополагающими и неразрешимыми (антиутопия, «мир страха перед будущим»).

Оба эти жанра рассматривают «грядущее» как стационарное состояние общества. Вечен сапог, топчущий лицо человека у Оруэлла. Застывшие улыбки счастья в «Туманности Андромеды» И. Ефремова. (Вернувшись после многолетней звездной экспедиции, Эрг Hoop застает те же цветущие сады, те же Советы; даже его возлюбленная за минувшие годы ничуть не изменилась.)

Но раз утопия (антиутопия) описывает мир с остановившимся временем, ее предсказательная сила равна нулю. Дело в том, что живые, в том числе социальные, системы не могут пребывать в состоянии равновесия: жизнедеятельность есть антиэнтропийный процесс, который должен компенсироваться материальным и информационным обменом с окружающей средой. Иными словами, такие системы неизбежно структурны и, значит, обязаны развиваться — их существование есть развитие: появление нового, преобразование процессов взаимодействия, связей в системе — самой ее сущности. Более того, человеческое общество относится к тому классу объектов, для которого характерно накопление противоречий и, соответственно, нарастание темпов развития.

Никогда не станет Земля цветущим садом для вечно счастливого человечества, не будет она и сочетанием концлагеря с радиоактивной пустыней. Видеть будущее олицетворением ужасов/чаяний сегодняшнего дня — уподобиться ребенку, который воспринимает жизнь взрослого в терминах своих страхов и соблазнов. Будущее другое, оно даже чудовищно другое. Вместо обыденной логики там господствует логика мифа. Как писал Я. Голосовкер: «…любая нелепость разумна, само безумие… олицетворено и действует как разум, и, наоборот, разум в качестве только здравого смысла безумен».

Проявлением «нелинейных эффектов» может послужить поведение функции распределения коэффициента интеллектуальности (IQ). За последние десятилетия в России наметилась тенденция к формированию у нее второго максимума: в то время как у основной массы населения показатель IQ падает от поколения к поколению (что, несомненно, связано с пьянством и катастрофическим ухудшением среды обитания), приблизительно у 10 % жителей страны он неуклонно возрастает. Есть основания считать, что простое следование основным принципам «новой педагогики дошкольного возраста», сформулированным Аршавским и Никитиным, позволяет добиться накопления интеллекта в 10–15 единиц за поколение или около 60 единиц за столетие.

Вопрос об адекватности тестов интеллекта и правомочности оценки способностей личности по единственному показателю — не рассматривается в этой статье. IQ использован нами как удобная интегральная характеристика «разумности» социальной группы, подобно тому, как в медицине интегральной характеристикой состояния организма служит температура тела.

Создание в целях ускоренного развития личности информационно обогащенной среды, в том числе — глобальная компьютеризация жизни ребенка, приведет к значительному росту психических девиаций, но даст в перспективе дополнительные единицы. Напомним, что лишь 60 единиц шкалы IQ разделяют интеллект Альберта Эйнштейна и средней домохозяйки. К концу же XXI века, вероятно, сложится ситуация, когда интеллектуальная пропасть между двумя вершинами функции распределения превысит сто единиц — разница между выпускником университета и трехлетним ребенком!

Можно говорить о перспективе разделения единого вида Homo sapiens sapiens на два вида, различия между которыми на определенном этапе примут и биологический характер. Можно прогнозировать у «верхних 10 %» большую физическую силу и выносливость, возможно, высокий рост, остроту зрения и слуха, повышенный обмен веществ, гормональную активность. Не исключены проявления экстрасенсорных способностей.

Социально-биологическое расслоение общества представляет опасность, большую, чем ядерная война или истощение природных ресурсов. Речь идет, несомненно, не о кровавом бунте пролетариев против элиты — страхи, порожденные близкими историческими аналогиями, не имеют ничего общего с диктатом будущего. Трагедия заключена как раз в том, что никакого восстания никогда не произойдет, «пролы» не смогут разрушить господство «интелей», подобно тому, как лошади или коровы не в состоянии освободиться от власти людей.

И получим мы общество, чрезвычайно демократическое, в котором «последний земледелец будет иметь не менее трех рабов».

Освобождение от давления среды, превращение в господствующий вид (даже не класс!), завоевание бывшей интеллектуальной элитой всей полноты власти превратит эту элиту в олигархию, подобную Азимовской Вечности. Деградация и гибель такой системы будет лишь вопросом времени.

Однако, если подобные прогнозы очевидны нам, они будут очевидны и людям, интеллект которых к концу первого десятилетия нового века превысит 160 единиц — уровень гения. Поэтому предложенный сценарий развития событий столь же нелеп, как, например, глобальная экологическая катастрофа. Но, утверждая, что «все будет совсем не так», мы, тем не менее, должны принять к сведению беспрецедентное накопление интеллектуального потенциала у верхних 10 %, которое действительно происходит и будет происходить.

Чтобы возвыситься над уровнем тривиальных экстраполяций, обратимся к крупномасштабной структуре исторического процесса. Рассмотрим поворотные пункты биографии биологического вида Homo.

1. Палеолитическая революция. Возникновение социума. В нее вступили крупные приматы, жившие, как это и нынче принято у их зоологических родственников, гаремными семьями. Отнюдь не интересы вида — вполне эгоистические потребности индивидуумов (возможно, ухудшение условий обитания в связи с ледниковой засухой) вынудили их перейти к совместной жизни. Но половой инстинкт, определяющий агрессивное желание самца владеть всем единолично, расшатывал возникшее объединение и разрушал его при первой возможности. Поэтому неизбежным было структурирование социума с появлением системы запретов (табу), и одновременно — отвлеченной деятельности, позволяющей сублимировать неосуществленные желания. Вслед за этим произошло фрейдовское расщепление сознания: возникла цензура, и вожделения первобытной обезьяны погрузились в глубь психики. Закончилась первая революция.

Так возник Homo sapiens. Совместная жизнь обеспечила не только выживание, но и овладение информацией, начало ее накопления. Палеолитическая революция — это орудия труда, речь и огонь.

2. Неолитическая революция. Толчком к ней послужил первый, но не последний экологический кризис — быстрое вымирание или истребление животных, входящих в охотничий ареал первобытных людей.

Сущностью революции был переход от присваивающего к производящему хозяйству. Последствия оказались значительными. Прежде всего, рост народонаселения перестал определяться биологическими законами: синусоиду сменила экспонента. Началась собственно история человечества. Ремесло отделилось от земледелия, появился прибавочный продукт, а с ним — возможность эксплуатации. Венцом революции стал бронзовый век — эпоха создания государств и классовых обществ, возникновение письменности, наук и искусств.

3. Промышленный переворот. Закон накопления противоречий (которые перешли теперь с биологического на социальный уровень) определил бурное постнеолитическое развитие. Создавались и рушились империи, творились и сжигались дворцы, картины и книги, приходили и уходили боги, рабам добавили свободы. Ее выбросили на рынок к предприимчивым хозяевам… Принципиально новыми возможностями вид Homo не овладел. Каравеллы «золотых флотов» были немногим быстроходнее финикийских триер, а скорость распространения информации по-прежнему определялась быстротой лошадиных копыт.

Новый скачок занял всего три столетия, заключивших в себе несколько «Великих революций» (политических переворотов регионального масштаба) и три настоящих исторических перелома — в естественных науках, философии и промышленности. Переход от ручного к машинному производству, капитализм, сквозное функционирование информационных и материальных каналов обмена в пределах земного шара, совершенно невероятные темпы экономического развития, выразившиеся в экспоненциальном росте потребления энергии, полезных ископаемых и информации принесла эта ступень развития. Но принесла она и неуверенность в завтрашнем дне, страх перед быстро меняющимся миром.

Промышленный переворот был апофеозом неолитического индивидуализма, но и началом его кризиса. Продуктом трех великих столетий оказался идеологизированный человек, утративший личность, передоверивший суверенитет группе (обычно — классу или государству) и объявивший себя винтиком организующей системы. Индустриальный мир, увы, стремится стать миром тоталитарным.

XX век поставил вид Homo на грань гибели, как когда-то преднеолитические вымирания, а еще раньше — засушливое ледниковье. Сложилась главная предпосылка качественного скачка — нагромождение противоречий, неразрешаемых в рамках функционирующего мира.

Поэтому мы вправе прогнозировать «четвертую великую революцию», сравнимую с предыдущими и несоизмеримо превосходящую по важности обе мировые войны и октябрьское восстание. Началом (но только началом) ее явится создание единой общепланетной коммуникационной сети, то есть переход к машинному способу переработки информации.

Заглянуть за исторический горизонт, представить себе человечество третьего мегахрона можно, анализируя движение любого фундаментального структурообразующего противоречия. Интересно исследовать с этой точки зрения современную систему образования. Школьная реформа — краеугольный камень любой утопии (антиутопии) XIX–XX веков, поэтому, прогнозируя изменения, грядущие в этой области, мы подготовим себя к пересмотру сложившихся представлений о будущем.

Отвлечемся от бросающихся в глаза внешних признаков кризиса. Дело не в 15 %-ном пределе эффективности[45], не в распространении функциональной и общей неграмотности, даже не в пугающей статистике самоубийств и молодежной преступности. Дело в повсеместности этих явлений, в слабой зависимости эффективности образования от «внешних параметров»: принятой модели школы, социальных условий, уровня жизни, средств, расходуемых на воспитательные программы[46].

Насыщающее поведение кривой стоимость/эффективность свидетельствует о старении системы. Мы обязаны заключить, что паллиативное лечение (как то: изменение программ, создание вертикальных информационных каналов — тьюторство — или горизонтальных — групповое обучение, переход к профессиональному образованию и противоположная мера — гуманизация, а равно компьютеризация, специализация, социологизация, соединение учебы с производительным трудом и пр.) заведомо не окупится.

К реальным сдвигам должно привести только преодоление основного противоречия системы, каковым в данном случае является ее существование.

Действительно, педагогические феерии сохраняют по умолчанию главную цель школы. Цель эта — программирование ребенка, интеграция его в общественную систему, функциональное приспособление к социальной среде — была осознана в средние века и тогда же благополучно достигнута.

Чтобы соответствовать своим задачам, образование должно быть религиозным (в любом смысле), несистемным и статичным, то есть направленным на объекты и понятия, но не на совокупность связей между ними. Таковым оно и является.

Но в современном мире функциональная социализация нормально протекает и вне системы образования — пассивное восприятие информационного поля дает ребенку все необходимые навыки. Приходится признать, что последние десятилетия школа функционирует в вакууме; она либо решает давно решенную задачу, либо тщится справиться с неразрешимой.

Интуитивное ощущение кризиса традиционных форм породило интерес к альтернативной школе, вернее — к анти- и внесоциальному образованию. Банды, «система» во всех своих проявлениях, разнообразные молодежные клубы, научные кружки на стадии их формирования — все эти воспитательные системы, внешне несхожие, отличаются поразительной эффективностью информационного обмена. 15 %-ный лимит здесь не действует, коэффициент усвоения материала иногда достигает 95-100 %, а нередко и превышает это значение (информационная генерация).

Казалось бы, столь совершенный механизм должен вытеснить священную государственную школу. Между тем, формальное и неформальное образование сосуществуют, системы находятся в равновесии, и объяснить это лишь официальной поддержкой или силой традиций нельзя.

Заметим, что информационные поля, возникающие в анти- и внесоциальном образовании, нестабильны. Группы либо разваливаются, либо через несколько лет функционирования обретают обыденную структуру, отвечающую 15 %-ному критерию. Возникает искушение объяснить подобную неустойчивость известной внутренней противоречивостью альтернативной школы.

Действительно, перечисленные объединения, хотя они и отказываются интегрировать реципиента в господствующую систему, все же считают неизбежным воспроизводство себя. Но ведь вне зависимости от своего отношения к обществу, неформальные группы являются частью этого общества; их структура определяется глобальной структурой социума.

Отказ от стабильности информационных объектов (внесоциальных образовательных ячеек) стабилизирует информационное поле в режиме генерации и породит принципиально новую систему воспитания. Основной целью этой системы станет создание личности, которая не может быть интегрирована ни в одну из существующих социальных структур, в том числе и в структуру, сформировавшую личность.

Когда задачей образования вместо воспроизводства социальных отношений окажется воспроизводство процесса их изменения (не будем здесь обсуждать, каким образом этого удастся добиться), устойчивость мира, воспринимаемая, как неизбежность, будет утрачена навсегда.

Неолитический переворот покончил со сверхстабильным периодом истории, когда характерное время социальных сдвигов составляло десятки тысячелетий. Промышленная революция уничтожила статически устойчивое человечество, измеряющее время веками. «Завтра» будет принадлежать системе, не являющейся стабильной в классическом понимании.

Это слова, за которыми трудно представить себе грядущую Реальность. Общество, состоящее из людей, превосходящих по способностям современного гения и связанных полем информационной генерации. Общество, субъекты которого непрерывно меняются — с характерным временем год, месяц, час, может быть, секунда. Общество, перешедшее на иной уровень отношений с природой.

Сверхцивилизация?

Хотелось бы подчеркнуть, что в действительности наши выводы базируются отнюдь не на изолированном анализе проблем образования. Изучение динамики противоречий в науке, экологии, международной жизни, социальной сфере, экономике дает тот же результат.

Заведомо нестабильный мир.

Препятствием на открывшемся нам пути является биологическая природа человека. Есть основания считать, что даже психика ребенка не выдержит условий дестабилизированного социума. Обеспечение психического здоровья населения, вероятно, займет в наступающую эпоху место экономических проблем. Жизнь останется контрастной и противоречивой, она даже станет еще более сложной, чем сейчас; консерваторы вправе сказать, что от наступающих перемен простой человек ничего не выигрывает, а утопия так и останется «местом, которого нет».

Если индивидуальная психика не способна более справляться с задачей социальной ориентации, а коллективная психика порождает лишь тоталитаризм и стагнацию, не будет ли разумным предположить, что субъектами нового мира окажутся информационно тесно связанные пары и малые группы людей?

Речь идет не о семьях, не о концепции «любовь спасет мир». Под «парой» здесь понимается столь тесное информационное взаимодействие двоих, столь полное растворение их сознаний друг в друге, что люди, составившие пару, не могут считаться независимыми личностями и индивидуумами. Они — элементы. Основа пары. Они — базис надпсихики, целостности иного уровня, столь же далекой от нас, как и психика обезьяноподобного существа, вступающего в палеолитическую революцию.

Можно приветствовать этот мир: он превзойдет все наши чаяния, опрокинет прогнозы футурологов и предвидения фантастов.

Можно бояться: он окажется страшнее и опаснее, чем мы можем себе представить, он взорвет наши представления о морали и нравственности и посмеется над убеждениями/заблуждениями.

Но он будет.

«Наука и мысль», 2003, № 1

Иллюстрации Светланы Строгалевой

ЧАСТЬ 3

ОКО ТАЙФУНА

Оружейники информационного мира

Послесловие к сборнику повестей Андрея Столярова «Малый апокриф» (СПб.: Terra Fantastica, 1992)

© Сергей Переслегин, 1992

Бойтесь старых домов,

Бойтесь тайных их чар,

Дом тем более жаден, чем он более стар…

К. Бальмонт

I

Бояться следует лишь того бога, который называет себя единственным. Мысль человеческая ограничена во временах и пространствах и тем принуждена творить абсолюты.

Абсолюты образуют координатную сетку, упорядочивают мир, в котором живет сознание. Они связывают вещественное, зримое, конкретное.

Конкретен и зрим Господь, всеблагой и вечно пресуществующий, творящий нас по образу и подобию своему. Хоть бы кто объяснил, зачем это ему понадобилось? Вопрос вне системы абсолютов: сколько ни задавай, не слышат. Вещественна и зрима материя, вечная и неуничтожимая, как и Бог; в круговороте своих превращений создающая мысль и творящая чувство: и то, и другое ей чуждо уже потому, что она — вечная.

Включена в систему абсолютов окружающая нас Реальность — реинкарнация единого бога, воплощение первичной материи. Ойкумена. Мир обитаемый. Мир существующий. Мир, обреченный существовать. Театральная сцена с классическим триединством пространства, времени, действия.

Три жука, плотно увешанные регалиями, называют Ойкуменой и считают единственно истинной реальностью свое собственное безвременье: незыблемый Звездный Круг с тремя его радиантами.

Они, конечно, выдуманы. Но как доказать? «…герои романов. Написанных и ненаписанных». Никого уже не удивляет как бы нарочитая сюжетность европейской истории.

В судьбе каждого из смертных хватит материала на забавную повесть или небольшую трагедию.

«Что ж, каждый выбрал меру и житье,

Полсотни игр у смерти выиграв подряд…»

«…именно история нас погубит. Вряд ли части „спецназа“ сумеют ограничить ее». Неведомый автор страшной сказочки решил посмотреть, что будет, если бросить обыкновенных — слабых и уязвимых, вечно сомневающихся человеков, только и умеющих, что чуточку мыслить, немножко мечтать и осторожно любить-ненавидеть, в поток событий, стремительность которого лежит за пределами их скудного воображения. Жуткий эксперимент, достойный то ли Единственного Бога, то ли равнодушной материи.

Континент пылал. Войны стали страшнее, когда, умирая, обреченный чувствовал, что за смертью уже ничего не последует. Никогда. Мгновение игры подарило личности сознание своей исключительности — как раз за секунду, за час, за день до расплаты. Человек всегда был достаточно логичен, чтобы понять: его душа не нужна Богу, во всяком случае, не нужна такая, как она есть: с сомнениями, и страхами, и тягостными воспоминаниями, и бессмысленными надеждами, и повторами — «кажется, что страдаем, а на самом деле невидимый Автор, морщась, вычеркивает целые главы из жизни» — поэтому бессмертие — миф, даже если оно существует, и, кстати, ни один европеец не предложил позитивной концепции загробной жизни, хоть как-то выходящей за обывательские представления о молочных реках и ангелах, уныло пиликающих на антикварных струнных инструментах. На Западе бессмертие всегда воспринимается, как потеря индивидуальности. Потому что индивидуальность — это одна удивительная жизнь, одного уникального человека. Два полюса одной оси: смерть и антисмерть — страшное наказание, сразу и навсегда разрывающее связи человека и с теми, кого он любит, и с теми, кого он обречен ненавидеть, которое тоже лишает его личности. Собственно, уже греки считали: лучше быть рабом на земле, чем царем в царстве мертвых.

Слово «никогда» — одно из магических понятий, ибо в нем заключен образ Вечности. Трагедия европейца в том, что значение этого потустороннего слова он неосознанно помнит каждый день его короткой жизни, обреченной нечто постичь, обозначить и умереть. Раньше времени встретившись с призраком смерти, сама жизнь превращается в призрак. Существование на грани небытия — плата за успехи бытия.

Иное дело — Восток, где цивилизация оказалась ориентированной не на изменения (иными словами, время и его производные), а на соответствие, закон, порядок, гармонию — понятия, включенные в магическое слово «Дао». Взгляд европейца: на Востоке нет судьбы, нет смерти, нет истории. Так и для жителя Тибета трагедии Европы могут показаться хорошими, хотя и малоубедительными спектаклями.

Всемогущий творец подарил нам не только абсолютную смерть, не только картину мира, распахнутого в вечность, но еще и скорость смены картин. Он заставил реальность меняться по нескольку раз на глазах каждого поколения, причем переделке подвергались не только антураж, но и содержание жизни: восставали запрещенные чувства, прижился риск «не успеть», «не понять», «не прожить», рушились незыблемые перспективы, объявлялись новые, неформальные логики.

Моду на сопричастность времени Господь отменил, раздав для профилактики сакральное абсолютное оружие — материализованную Смерть.

«Где сказка, а где быль на этих мирах, спрятавшихся за бесконечными годами?»

Всё — сказка, и всё — быль. Всё — реальность, и всё — выдумка. «Миросоздание построено на ритме. Единичное слово не играет особой роли. Только ритм отделяет вымышленный мир от существующего».

II

Есть разные способы построить мосты между мирами, но пошлина за вход не оправдывает затрат на строительство. Реальность все равно ощущается нами, как единственная. Привнесение в нее новых мелодий — все равно, взяты ли они из вполне вещественного мира Востока, из иноземья, из иновременья, из совсем уж воображаемых придуманных пространств и веков — есть магия. Согласно прагматическому определению Пола Андерсона: магия — непосредственное воздействие мысли на материю. Что ж, не решая вопроса о существовании чужих вселенных, согласимся, что первоначально достигают их силой мысли. А возвращаются, обогащенные знанием, любовью или просто пониманием, в наш материальный, завоеванный абсолютами мир. Возвращаются и тем воздействуют на него, вызывают преклонение, равнодушие или отторжение, но не принося счастья. Ни себе, ни другим.

«Нарушивший печать Гнома, потеряет все».

Наказание за дерзость может быть изощренным до диалектичности.

Игнациус («Альбом идиота») отброшен в опрокинутый им же мир, только изрядно ухудшенный. Его прежние абсолюты схлопнуты до комнаты в коммуналке и нормированных встреч с сыном. «Это был обвал».

То, во что с легкостью кинута жизнь, безжалостно съело элементарные условия продолжения этой жизни.

«Там» тоже существует Зверь, изрядно облагороженный (в наших глазах) интерьером. А в интерьере, как всегда, украшенное дьявольской сказкой средневековье. Вечное, потому что бесконечно воплощено в хранителях каменного монстра, крепко сбитой литературе, одеревенелых богобоязненных философиях и неповоротливых бескрылых науках.

Игнациус не смог, не пожелал или не успел достроить Вселенную до своей великой любви. Знак судьбы, подаренный ему в горьком сне, остался знаком.

Можно остаться и на этой стороне звездного моста. Выбор Климова («Цвет небесный»). Выбор Созоева («Альбом идиота»).

«Я бы все отдал, лишь бы рядом сейчас была не Мара, а совсем иная женщина. Иная, забытая, запрещенная к воспоминаниям».

Климов продал свое небо. Созоев продал свое «я».

«Времени не существовало.

Он стоял до закрытия. Не сходя с места. Молча и упорно. Держа веревку ограждения побелевшими пальцами.

Дежурные его не беспокоили — была просьба Сфорца». («Цвет небесный».)

Путь Сфорца: взять у других то, что они смогли вынести из зазеркалья. «Им» это, в сущности, не поможет.

Великий Дизраэли глубоко презирал толпу, но весьма внимательно изучал ее эмоциональный спрос. И преуспел в признании народа и истории. «Эмпирическая достоверность художественного образа приобретает ценность лишь в единстве с правдивым отражением социальной действительности…»

Безбожник Сфорца отлично вписался в текущую ситуацию. Он даже отчасти отразил ее диалектику.

Там, где есть прекрасная и наивная утопия, в зазеркалье всегда таится безобразная циничная антиутопия. Раздвоенность психики — вечный и уже потому внеморальный источник развития — создает узкий коридор из общественных приоритетов. Человек попадает в жернова: думай так, а делай иначе, еще хуже — чувствуй так, твори иначе, или, может быть, самое страшное — предчувствуй так, пророчествуй иначе.

Медленно и лениво разворачивается веками прессованный механизм традиции. Жизнь это жизнь, наука это наука, искусство это искусство. А переходы между ними противопоказаны. Не смей витать в облаках, когда ты зарабатываешь, обеспечиваешь, потребляешь (Игнациус, «Альбом идиота»). Не смей применять науку, да и искусство к жизни, действию, чувствам (Антиох, «Ворон»). Это не их прерогатива: мечтай в одном, живи в другом. Не смей прогнозировать в науке. «Это уже астрология. Наука этим не занимается». Не смей искать мысли в искусстве, препарировать и анализировать — вдруг вскроются потусторонние перепевы былых откровений.

«Вспомни обо мне, когда наступит Праздник, и зеленые звезды, шелестя, прольются над городом…»

Да не прольются они никогда над этим городом. Потому что их никто не заметит!

Сфорца отбирает у безмолвных романтиков осколки форм и сущностей и прилежно склеивает из них шедевры. Климов не в силах презирать Сфорца, — может он лишь запутаться в собственной боли. Кто ж виноват, что имеющий фары в конце концов продаст их владельцу автомобиля, либо останутся они вечным нелепым украшением микрокосма, розовой елочной игрушкой, источником мазохизма создателя. Сотворил, но для кого?

Сфорца победил потому, что не стал гоняться за миражами. Он вышел в жизнь, обеспечил себе устойчивое существование, установил равновесие со средой, даже подвигнул ее на развитие. Все-таки, шедевр!

И есть лишь один неформальный прокол, которого не видит зачумленный отступничеством Климов.

Сфорца слишком приблизил искусство к жизни, из нее он взял методы и средства, вычеркнув недоговоренность пророчества и личностный фактор. Создав совершенное из кусочков, навсегда отчуждая свои работы от создателя и себя, он нарушил целостность и размыл грань реальности, оставшись вне судьбы, которую кропотливо творил.

Игнациус, бесцельно бродящий среди умирающих садов и каналов, тоже обречен.

Он — то недостающее чувство сопричастности, которое покинуло Сфорца. Он — утопия, незадачливый Ланцелот на час, никому ничего не доказавший, провалившийся в вечность собственных предчувствий.

«— Любите ли вы ее, сударь? И готовы на великие жертвы?

— Да, — сказал Игнациус».

Сфорца усердно производит во имя конкретных, непризрачных, благородных целей.

Один вне жизни — на том и погибает. Другой вне мечты, и в том ущербен, и однажды умрет в недоумении, не поняв: за что меня так?

«„Люблю“ — голый сквозняк ветвей, „никогда не расстанемся“ — последние скрюченные листья, „не спрашивай меня“ — Исаакий в сугробах, „давай забудем“ — черное шуршание на Неве». Кто знает, что отдал бы Сфорца за это сомнительное счастье?

Игнациус отдал жизнь.

III

«Все, что имеется; жар сквозняка.

Звезды и сор. Лопухи и эпохи.

Плаха собора. Град страха. И крохи

Веры, иссохшей неведомо как..»

В такой мир приходят доморощенный производитель дождя — Сфорца и нерадивый магистр — Антиох.

Первый остается в мире — признанным и обласканным шаманом. Второй создает абсолютный текст, способный разрушить абсолюты — взлетно-посадочную площадку, нуль-переход через все грани и границы в мир, тщательно маскируемый нашим сознанием, сознанием общества, культурой, цивилизацией.

И время течет обратно, и оживает скользящий в небытие город, и чей-то теоретический или литературный опус…

«Недобрые были знамения».

Ислам запрещает создавать изображения. Каноническое обоснование: нельзя состязаться с Творцом; в судный день он потребует от дерзнувшего — оживить свое творение, и горе, если картина не оживет! Не верю. За тысячу лет найдется безумец или гений, или просто смельчак, который презрел бы эту — очень уж абстрактную — опасность, а услужливое общественное сознание тут же выдумало бы вариацию легенды, что, да, конечно, нельзя, но… Страх того, что картина оживет, и художник окажется равным Аллаху, сильнее объективности, сильнее случайности. И не церковники, а «правоверные прихожане» не допустят нарушения запрета.

«Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, страшно подвывающих на степных курганах. Лошади падали от неизвестной причины. Кончились городки и сторожки, вошли в степи Дикого поля. Зной стоял над пустынной равниной, где люди брели по плечи в траве. Кружились стервятники в горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки — желты, зелены. Скрипом телег, ржанием лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул дым костров из сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста — ни дорог, ни троп. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. От белого света, от сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые птицы слетались на раздутые ребра павших коней…»

Создать абсолютный текст — величайшая цель древней магии! Антиох действует на первичном, языковом уровне, управляет системой-переводчиком, иначе транслятором.

Чтобы жить в мире, его надо назвать. И мысль человеческая, тщетно добиваясь равновесия с творящей Вселенной, создает свой собственный информационный мир. Мир этот играет роль скафандра, призванного защитить наши души от пустоты и безмолвия Космоса. Важно понять, информационное пространство создаем мы все: творцы и обыватели, святые и насильники, умники и глупцы. И потому оно существует вне любого из нас. Представьте остальные миры — все эти иноземья и иновременья, и сказочные фейерверки, и фантастические абстракции, и символьные конструкции математиков, и реальность с ее самодовлеющей безысходностью — измерениями этого пространства. В рамках большинства философий такое представление не будет ошибочным.

Язык организует связи между информационным пространством и всем, что лежит вне его. Вне его существует материальная природа, вещество — для материалиста, Бог, как воплощение абсолютной идеи — для объективного идеалиста, личность — для идеалиста субъективного. Нет оснований предпочесть один из этих подходов, нет нужды выбирать между ними.

Структуры языка сложны и динамичны, мы в силах охватить лишь внешние проявления их. Кроме того, рассуждать о языке приходится на языке; введение металангов успокаивает наше воображение, но не решает задачу осмысления языка. Аркадий и Борис Стругацкие с присущим им тактом шутя затронули эту тему: в «Понедельнике…» упоминается маленькая частная проблемка, известная под названием Великой проблемы Ауэрса: найти глубокую внутреннюю связь между сверлящим свойством взгляда и филологическими характеристиками слова «бетон». Станислав Лем сформулировал в явной форме «проблему значения» («Сумма технологии»). Андрей Столяров обратился к семиотике — металингвистике — в рассказе «Телефон для глухих» и вернулся к ней в «петербургской сказке» «Ворон».

Вообще-то, человечество не придавало большого значения внутренним связям языка. Задача упорядочения мира решалась испытанным путем анализа. Целостность раскололась на измеримую логику и неизмеримые чувства. На грани измеримости возникли науки и искусства, и, как отражения им — идеология и религия. Антиох предложил красивое, в известной мере, легко реализуемое действо: наложить объективные структуры мироздания, определенные наукой, и субъективные структуры мироздания, сопричастные искусству, на дикий и бесконечный живой язык, подчинить себе основу информационного пространства и научиться манипулировать его проявлениями.

Ключевое слово «ритм». Известно, что активность умирающей клетки совпадает с активностью клетки, которая только что родилась; разница лишь в ритме, в степени упорядоченности протекающих процессов. Так что, овладев ритмом, можно повернуть умирание вспять.

Антиох мог стать Богом. И разве не сотворил он больше чудес, чем любой признанный кандидат на это звание?

«Я сдался. Я всегда сдаюсь, когда кто-то ставит себя рядом с Гегелем. Или выше. Я, например, не ставлю».

Отталкиваясь мыслями от чужих информационных закоулков, рассказчик, солидный и уважаемый завлаб, вынужден признать, что есть сила, которая влечет его, реалиста-прагматика, в пустой и нелепый выдуманный дом, к вымышленным людям со странной судьбой.

Антиох ушел, не сумев, или, скорее, не пожелав сломать сонное равновесие Мира Существующего своим абсолютным текстом, квинтэссенцией магии. По Ст. Лему: поступок истинного бога — отказаться от своей власти.

От обычной лампы сгорает абсолютный текст.

Но у Антиоха были предшественники. И найдутся последователи.

III-а

Через все измерения, через все структурные этажи информационного пространства проходит деление на среду и объекты. Непосредственно мы воспринимаем только среду — слабо связанные или вовсе бессвязные крупицы информации: отдельные факты и фактики, обрывки текстов с ограниченным (не более, чем человеческим) взглядом на мир. Эта среда мертва и подвластна нам. Мы творим ее, подобно тому, как Бог или Вселенная творят материю. Мы вправе складывать любые узоры, любые лабиринты из атомарной информационной пыли, из микроскопических цветных стеклышек, сотканных нашим воображением, и эта игра безопасна. Она и бесплатна. Мы можем уничтожить любой конечный объем информационной среды.

И, упиваясь своей властью, легко забыть об ее ограниченности. Между тем, семиотическое пространство не исчерпывается средой: в нем двигаются, функционируют, размножаются — живут — странные непризрачные существа, информационные объекты.

В этих строках нет и тени метафоры. Объект — это просто информация, обладающая столь богатой и сложной внутренней структурой, что именно эта структура, а вовсе не наши намерения, определяют ее существование. Несколько упрощая, можно сказать, что информационный объект есть информация, переставшая зависеть от своих создателей.

Таковы слова, образы, картины, созвучия, воспроизведенные гениями. Да мало ли примеров влияния литературных героев еще не оконченного произведения на автора и дальнейший сюжет! Детские игры в полюбившиеся книжки. Стереотипы поведения, диктуемые ожившими персонажами. Магия слова, магия звука, магия кисти, магия мысли…

Есть несколько способов создать информационный объект.

Первый доступен лишь Антиоху, овладевшему «внутриядерными» информационными силами. Любое, даже случайное применение абсолютного текста творит объект и модифицирует реальность так, чтобы этот объект стал частью предметного мира.

Дай всестороннее описание вещи, и она возникнет. Выразимся осторожнее: начнет существовать в той же степени, что и остальные вещи. На свое счастье или несчастье Антиох лишь играл с новыми возможностями, не пытаясь использовать их. На чье-то счастье или несчастье благонамеренный рассказчик оказался человеком без воображения. В общем-то, Антиох создал оружие…

Второй путь доступен творцам. Тех, кто овладел им, мы называем гениями. Посмевший пройти по звездному мосту своим взором охватывает реальность целиком. И будь то музыка, книга, картина, скульптура, изобретение, теория — в любой из выбранных знаковых систем самовластный текст оказывается насыщен внутренними связями, дающими произведению независимую жизнь.

Этим «незатейливым» путем пошел «добрый путаник Мариколь, остановивший время, чтобы укрыть свою страну от враждебного мира, — он не знал, что в межвременьи вольготно живут лишь одни насекомые».

«Что делать тут? Они всегда не знают».

Этим же путем прошагал Игнациус, сломавший творение Мариколя, чтобы освободить свою неземную и земную любовь. Тем и погубить ее.

Может быть, и Ойкумена решила их судьбу? Переросла средневековую сказочку Мариколя. В современную сказку — по сути, всегда трагедию.

Логика ситуации — так мы обозначим волю, которую диктует нам информационный объект — предопределила безрадостный финал. Огромной Ойкумене было безразлично, кто из них останется… жить? И осталась Аня.

Аня и Игнациус сыграли в грустную игру.

Девочка отвергла мир, родивший ее принцессой, забыла, вычеркнула, прижилась и устроилась вне его.

Он отказаться не смог.

На грани ирреальности и бытия Игнациус устоял мгновение. Грун, похоже, остался хранителем рубежа. «Природа любит внезапную логику».

Третьей, последней дорогой шел Сфорца. Гениальный собиратель чужих видений мира, он добротно выстроил нечто, вложив усилия, но не душу. Зритель дополнил труды до шедевра.

Картины Сфорца — это «мерцающий информационный объект», орнамент на грани превращения в лабиринт. Потому Сфорца и преуспел: подсознательно каждый из потребителей ощущает себя соучастником акта творения. Потому Климов часами смотрит на картины. Там его небо. Там омертвелый сгусток его пути.

«Цвет небесный» — единственное произведение сборника, в котором нет рассказчика. Климов и Сфорца навсегда остались «здесь и сейчас».

Антиох, Игнациус, Сфорца — случайные или профессиональные путешественники по информационному миру — создавали свои творения сознательно. Однако, нецивилизованное бессознательное также способно производить информационные объекты. Тогда возникают монстры.

IV

Монстры не подозревают о существовании людей — последние для них не более, чем ячейки памяти или элементы логических схем. Так что, монстры не могут быть жестокими — человеческие чувства им недоступны. Проблема в том, что они стремятся существовать в неизменном виде, а для этого им приходится модифицировать свойства пространства, ход времени, поведение людей.

«Зверь проснулся, и темная кровь его — запылала. Сетка трещин уже появилась на площадях. Проступала трава, и начались перебои со связью. Электричество отключалось практически каждую ночь».

Город начался с Крепости. Не торговой факторией явился он миру, а столицей военной державы. Вскормленный кровью, он был рожден взрослым и не знал отрочества. Столь велика была сила духа человека, преступившего законы естества, столь ужасна была трагедия тех, чьи кости остались основанием города, столь мрачны были древние легенды диких и серых невских болот, что Город, не имеющий истории, слепоглухой от рождения, обрел личность.

«Добро, строитель чудотворный!

Ужо тебе!»

Не Петр гнался за героем поэмы, но творение Петра, погубившее мать и невесту Евгения, решило отомстить маленькому человеку, который посмел усомниться в его полезности.

«В городе, который на ржавой брусничной воде мановением руки долговязого самодержца возник среди чахлых сосен и болотных мхов, в сумасшедшем камне его, под его больным солнцем, в белых, фантастических его ночах — в городе, где мертвый чиновник гоняется за коляской и срывает генеральскую шинель с обомлевших плеч, а человеческий нос в вицмундире и орденах, получив назначение, отправляется за границу, — в этом городе истории, подобные моей, далеко не редкость.

Не такое случается на пустынных, синеющих к вечеру площадях, в тесных переулках, в бесконечных асфальтовых дворах, цепочкой тянущихся от одного канала к другому».

В заключительной повести «петербургского цикла» мертвое тело Города обращается в прах. Не будет даже поживы любопытствующим туристам. Распад, проявление ушедших под асфальт болот, возвращение…

Смерть отрывает информационный объект от своих носителей и позволяет людям узреть каменный лик Зверя, смертного бога, одушевленного Городом.

В первых повестях монстр невидим. Тайный дирижер описываемых событий, он подталкивал Антиоха, он защищал Игнациуса, чтобы потом убить, он искал выход.

Если Город ищет спасения, Ему не суждено его найти.

Ему не суждено его найти.

IV-a

«Русские города равнодушно гордятся своими годами, и блеск одних годов сменяется глухим предвестием других». Зверь воссоздает на улицах и площадях бывшей столицы минувшие времена. На три исторических сектора распадается город.

Основание: Петр, так и оставшийся превыше всего: превыше вертолетной власти реального мира.

Золотое николаевское тридцатилетие, начавшееся в памятном декабре, когда город расстался с иллюзиями своего основателя — ибо он создан был именно для того, чтобы авантюры, подобные декабрю 1825 года, бездарные и безответственные, заканчивались удачей. Город выбрал спокойствие порядка: «Гвардия Николая I вполне боеспособна», — говорит генерал Харлампиев, склоняясь перед особыми правами эпохи военных поселений.

К началу текущего столетия Империя, сердцем которой был Город исчерпала себя. 1917 год продлил жизнь им обоим.

Марксизм-ленинизм не так уж выделялся в ряду себе подобных: научная теория, в меру разумная, в меру аргументированная, не в должной степени носящая на себе отпечаток времени создания и, значит, незаурядная: научная теория, начавшая жить самостоятельной жизнью, а, следовательно, имеющая целью существовать, не изменяясь. Монстр преуспел в создании питательной среды…

Учение и Город нашли друг друга; Ленинградом Он стал добровольно и даже вдохновенно, что бы ни восклицалось по этому поводу потом.

Оба монстра обладали способностью управлять временем. Петр пинком подтолкнул историю, Ленин, топнув ножкой, ускорил ее. Сопряженная «волна прошлого» двинулась на Империю. Лишь Крест, свет истины, швырнувший Европу во тьму, обращался с эпохами безжалостнее.

1918 год, — смешение времен, когда в уродливый конгломерат сложились силы, разделенные веками общественной эволюции. Страна «потеряла настоящее», частью отправившись в будущее, частью отступив в прошлое.

Война с маленьким северным соседом была забыта, когда Империя подверглась нападению со стороны еще более наглого информационного объекта по имени фашизм.

Город вспоминает. 900 своих звездных дней.

Удержать Ленинград было просто не в человеческих силах. Это мог сделать лишь Он сам. Информационные объекты модифицируют поведение людей в приемлемом для себя направлении. Пределом манипуляции является смерть неведающих и догадывающихся.

IV-б

Пришла эпоха, которую Город не захотел вспоминать.

Он постарел как-то сразу и неожиданно.

Остывала кровь.

Город забыл о будущем.

Падала рождаемость. Уцелевшие ветераны с оглядкой догрызали остатки благоденствия. Дети рождались с аллергией на жизнь и на ветеранов.

Все это интересовало Город существенно меньше, нежели неприкосновенность своих исторических булыжников. Кварталы превращались в памятники архитектуры и истории, охраняемые не столько государством, сколько взбесившейся общественностью. Центр окостенел, и паралич начал распространяться к периферии. Нельзя ломать, нельзя строить, нельзя ремонтировать (допустима только реставрация, для которой нет и не будет денег), нельзя продать, нельзя купить, нельзя думать. Честертоновский отец Браун хотел разрушить все готические храмы ради спасения одной человеческой души. Оказалось: проще разрушить несколько миллионов душ ради превращения города в храм. Время догнало великого императора: столица, воздвигнутая им для освобождения России от власти традиций, сама стала мертвой традицией. В этом городе мумий нет места ни для подвига, ни для предательства, ни для любви. Часы остановлены. «И в небе фиолетовые угли, остатки обитаемых миров».

V

В любой сказке (а «Петербургские повести» Андрея Столярова я отношу к этому жанру) заключено противоречие. С одной стороны, она подчинена строжайшей системе правил, фиксирующих ролевые обязанности героев, накладывающих на текст обязательную фрейдовскую и постфрейдовскую структуру. По В. Проппу, существует конечное число сказочных ситуаций, изменяющих сюжет. Семантика сказки предопределена, символика формализована. С другой стороны, сказочный текст всегда насчитывает несколько смысловых уровней. Они формируются на основе используемого фольклора, который несет в себе сгустки воображения многих людей и многих эпох.

Существует в канонической сказке сюжет и форма: «так должно быть», и, кроме того, магический «смысл»: «так есть». Он задан намеками и воспринимается через связи с воображаемыми мирами и реальной историей. Смысл порождается читателями. Разные читатели — разный смысл.

Сказка — либо информационный объект, либо тень такого объекта. Она — весть из прошлого, из времен, от которых иной памяти не осталось.

Она должна быть и знаком будущего: там, где не существует времени, человеческое сознание непрерывно порождает этот объект. Информационные объекты, существующие во «всегда», взаимодействуя с нашим «сегодня», привносят часть структур из «завтра» и «вчера». Симметричность волн прошлого и будущего опять-таки связана с особенностью восприятия времени: сознание людей фиксирует настоящее и ведет отсчет от него.

Сказка оживает и проявляет свою магическую силу, если читатели оказываются способными наполнить смыслом все ее структурные элементы, прочесть намеки, забытые в древности, эмоционально воспринять символику, усложненную нагромождением лет и культур, — то есть включить себя в систему ее связей. И коль скоро чуда не происходит, она обречена оставаться развлечением для детей, которые, по крайней мере, умеют в нее поверить. Ручной информационный объект, котеночком свернувшийся на коленях у дочки… Таким ли он был, когда каждая строка светилась откровением, неизвестным никому и доступным всем?

Некоторое представление об этом дает эпос: сказка, сотворенная в историческую эпоху и потому воспринимаемая образованной частью населения адекватно.

«Кольцо Нибелунгов», «Песнь о Роланде». Картины «Эдды»: «Сурт скачет первым, а впереди и позади него пылает пламя. Славный у него меч, ярче свет от того меча, чем от тысячи солнц. Когда скачет он по радуге, рушится этот мост…»

Даже сейчас живет сила, скрытая в строках эпоса, сила, сокрушившая древние цивилизации и выстроившая новые мироздания. (Дошедшие до нас эпические сказания рождены в сумерках Рима, в эпоху переселения народов.)

Эпос всегда трагичен. Даже не смертью героев, не атомным огнем Сурта — трагичен общим настроением, музыкой, поэтикой. Он соединяет слезы уходящей эпохи с предвестием грядущих времен, когда исчезнут в мутном «нигде» нынешние повелители.

«Победы сменялись разгромами, рушились высокие башни, горели горделивые замки, и пламя взлетало в небеса». Эпос — облагороженная временем драма народа-победителя, пока еще юного и прекрасного.

«Бесстрашнейшим и лучшим досталась смерть в удел,

Печаль царила в сердце у тех, кто уцелел.

Стал поминальной тризной веселый пышный пир.

За радость испокон веков страданьем платит мир».

Джону Толкиену и Роджеру Желязны удалось построить трансляторы к кельтскому и ирландскому эпосу. Они перевели на современный язык рассыпанные осколками и частью утерянные истины забытого мира. И скрепили плоть эпоса мудростью века, прошедшего две великие войны и три последовательные волны прошлого: социализм, фашизм, фундаментализм.

Развитием и продолжением концепции «нового эпоса» стала современная сказка. Эпос принадлежал раннему средневековью, времени, которое осталось у нас в крови. Поэтому семантическая основа неизменна: фактура эпоса читается сравнительно легко, для перевода необходимо создать лишь новую систему связей с реальностью.

Сказка восходит к преднеолитическому «слому», и ничто из той эпохи не уцелело сегодня. Ткань повествования разрушена, и дословный перевод отправляет нас в тридевятое царство, не имеющее точек соприкосновения с жизнью.

Значит, приходится пересоздавать фактуру.

Андрей Столяров подчеркнуто реалистичен. Царства-государства свергнуты, превращены в «изнанку древнего мира, в рогатую тень, в древнюю и загадочную суть его». Они разлиты по улицам современного, вещественного города. Сам этот Город, материализованная легенда, протягивает дополнительную нить к предвечной магии и временам, когда судьбой и характером был наделен каждый камень.

Город разворачивает вечные сюжеты: герой, овладевший сверхъестественными силами и не пожелавший быть демиургом; любовь, заранее обреченная смертью; драконоборчество, перечеркивающее жизнь рыцаря и его мир. Четко соблюдены Андреем Столяровым стилистические требования жанра: сквозная символика, предопределенность, незамкнутость уровней восприятия, заданность сюжетных линий.

«Ворон». Информационное напряжение создается между Городом и людьми. Роли: герой, спутник — рассказчик. Действие происходит в заколдованном мире, содержание сюжета: овладение магическим оружием. Семиотика «Ворона» пра-европейская, неолитическая — сказка не содержит характерного менталитета сформировавшейся европейской цивилизации.

«Альбом идиота». Напряжение связано с конфликтом объектов Город — Средневековье. Распределение ролей: Он, Она, Смерть. Место действия — грань пересечения миров. Суть — в строках «Малого апокрифа»:

«В окне качаются звезд весы,

И нити весов слепят.

Есть в мире — Стены, и есть — Часы.

И нет в том мире тебя».

Эпилог — смерть героя и уход героини из сказки. Симметрия с «Вороном». Семиотика энеолитическая, предположительно, относится к Северной Европе.

«Сад и канал». Источник информационного напряжения — столкновение реальностей существования и несуществования Города. Роли: герой, спутник героя, Дракон. Место действия: Вселенная, олицетворенная городом. Содержание сюжета: необходимость разрушить собственный мир, уничтожив Зверя, частью которого ты являешься.

Подчинясь измерениям сказки, Андрей Столяров решительно отвергает традиционную эстетику. За тысячелетия из древнего текста уходит боль. Сказки забывают необратимую смерть, забывают уродство — сказителям хочется немного приукрасить нищую, окровавленную суть происходящего. Им помогает символика; ассоциативные миры соединяют желаемое с действительным.

В сказке и в эпосе героя можно убить, а героиню — отдать убийцам. Но нельзя ее изнасиловать, а его оскопить — незыблемы требования литературной эстетики, вызывающие усмешку психоаналитика, точно знающего смысл сказочных символов (таких как слепота и разрушенные дома с распахнутыми окнами и выломанными дверьми).

Современная сказка сохраняет символику на логическом, интуитивном, но не на эмоциональном уровне восприятия. В текст возвращаются кровь, боль, отчаяние и безнадежность: то, что делает подвиг смертного достойным памяти времен. Потому она — страшная сказка, в которой не может быть «хорошего конца». Это не означает, что в борьбе добра и зла (а сказка с европейской семиотикой — это отражение данного конфликта) должно побеждать зло. Такой исход привычен и не заслуживает сказки и памяти. Просто, победа не приносит счастья добрым героям: символ истории не корона, а крест.

Эстетика ужаса, призывающего к битве. Собственно, чего иного следовало ожидать, исходя все из той же пресловутой «логики событий»?

«Наступает полнолуние. Время судьбы на исходе. Тайный совет заседает непрерывно. Поднята гвардия, отряды ночной стражи перекрыли все дороги. Сохнет трава, и птицы падают замертво. Фукель будет властвовать над Ойкуменой… Нет никакой надежды…»

Человек должен сразиться с чудовищами, скрытыми во тьме окружающего мира. Монстр может персонифицироваться в виде холодного убийцы, материализовавшегося сновидения Зверя, призвавшего уснувших палачей. Не все ли равно? Важно, что сам монстр плотью и кровью сросся с человеком, даже с тем, кто должен сразиться с ним. Потому он и неуничтожим, и победа неотделима от трагедии. «Отдашь все, и ничего не получишь взамен». И почти ничего не зависит от красоты и ума, чести и доблести, любви и самопожертвования.

«Густо замешал звезд творог,

И крошки его слепят.

Есть в мире дом, и есть Порог.

И нет в этом мире тебя».

Герои современной сказки не просят помощи и не настаивают на сопереживании.

И читающий ее не без банальностей отреагирует на взрыв эмоционального поля и создаст еще один звездный мост.

«Лишь глаза — больше страха

В ожидании хруста…»

— эстетика страшной сказки. Эстетика «Петербургских повестей» Андрея Столярова.

«Что длится целый век, тому продлиться вдвое».

Июль 1991 года

В статье использованы стихи Юрия Визбора, Николая Тихонова, Андрея Столярова, отрывки, частью перефразированные, из произведений Урсулы Ле Гуин («Мир Роканнона»), Пола Андерсона («Три сердца и три льва»), Станислава Лема («Сумма технологии», «Воспоминания Ийона Тихого»), Аркадия и Бориса Стругацких («Понедельник начинается в субботу»), Леонида Соболева («Капитальный ремонт»), Джона Толкиена («Властелин колец»), «Младшей Эдды», «Песни о Нибелунгах», произведений Андрея Столярова.

Пример абсолютного текста принадлежит Алексею Николаевичу Толстому.

Принцип обреченности

Послесловие к сборнику фантастики «Аманжол-1990» (СПб.: Terra Fantastica, 1992), которое, волею судеб, в сам сборник не вошло и было напечатано отдельно — в журнале «Интеркомъ» (1993; № 4). Наверное, символично, что именно эта статья завершает первую авторскую книгу Сергея Переслегина.

© Сергей Переслегин, 1993

Конец вечности

«Кварц стен обветрился, раскрошился, из бесчисленных трещин расползались зеленые стебли вьющихся трав. В воздухе пахло горячим камнем и раскаленным железом.

Еленка присела на край стены. Она поняла, что если когда-то люди и жили в этом городе, то это было давно. Очень давно…»

Есть два определения времени: через повторение — подсчет одинаковых промежутков между событиями, — и через изменение, то есть последовательное накопление новизны за те же промежутки. Естественно, первое «время» относится к компетенции точных наук: измеримое и вычисляемое, оно объективно. Второе «время» ощущается, чувствуется. Характеризуя любую систему субъективно, оно создано человеком и для человека.

Между двумя ипостасями времени нет прямой связи. Эпоха может «длиться из вечности в вечность», может продолжаться считанные дни.

«Аманжол» — the Best of the Soviet SF — лучшее в советской фантастике, то есть фантастике, которой уже нет. Повести, вошедшие в книгу, написаны две эпохи назад. Очень давно.

Жизненный опыт, равно как и знание истории, часто приводит к мысли, что некие исторические ситуации повторяются с завидным упорством. Словно бы не уйти от судьбы двум конфликтующим соседям или воюющим народам. Если возможности соперников равны, их жизнь будет калейдоскопом похожих друг на друга битв.

Итак, везде, где сталкиваются цели, интересы и силы, равные позиции преобразуются в равные, и лишь выход в надсистему (прыжок выше головы) может сломать равновесие конфликта. Может — и внешняя сила.

«Вот бы раскошелиться

и накормить пришельца…»

А то, перелистывая эпохи (сиречь, догмы и лозунги), мы лишь меняем черное на белое и наоборот, и продолжаем жить — то по одну сторону мира, то по другую. И в этой ситуации фраза «пусть никто не уйдет обиженным» становится лицемерной.

«Аманжол» — это отвергнутые ценности. Ностальгия идей, открытых, выкрикнутых и, конечно, уже заболтанных, использованных, превращенных в свою противоположность.

«Пока стоит лес» — и современное «зеленое» движение.

«Путь обмана» — и нынешний пацифизм.

«Ворон» — и абсолюты религиозных догм.

«Сеть» — и распадающаяся демократическая экономика.

Десять лет назад система паразитировала на рабах и чиновниках. Сегодня та же система опирается на тех же людей — сторонников демократии и бесчисленных верований. Она хочет жить.

Не хочет она и боится только одного: не дай Бог, вместо того, чтобы отрицать прошлое, привнесут его в будущее. Или еще чище — встанут в позу и утвердят: ситуации равносильны, и есть общие законы, управляющие целым классом подобных явлений.

«Боб молчал на следствии, молчал на суде. Суд был в апреле. Судья понимал, что здесь что-то нечисто, но думал, что Боб кого-то выгораживает. До этого он и хотел докопаться. Но Боб молчал. Тогда его приговорили к высшей мере. Он выслушал приговор с пониманием, покивал. В сентябре его расстреляли».

Все, о чем мечтали герои «Зеркал», брошено в клетку с ревущим зверем. Хаос рвет зарвавшийся порядок. Произвол душит правила.

Приносить себя в жертву — кому это нужно? Дуракам!

А там, в тексте, один погиб от воинствующей совести, другой страдает от того, что не успел умереть.

И оба они, что тогда, что сейчас, — выродки, торчащие в горле системы.

Тогда она называлась «не сметь».

Сейчас — «пусть все идет на…».

Логика-перевертыш: от диктатуры и рабства — к анархии и безразличию, и обратно к диктатуре. Песочные часы с небольшим периодом.

«Ничто не бывает столь хорошо или столь плохо, как это представляется». В ушедшем социализме правые видят время порядка, экономического процветания, социальной справедливости, дешевой колбасы и незыблемости устоев. Но в точно такой же мере левым он кажется сочетанием концлагеря с дурдомом. И только?

Многоликий мир, сформировавший собственную уникальную культуру, «теневую», «зазеркальную», запретную. Великая страна, занимающая восемьдесят второе (из восьмидесяти восьми) место в мире по степени свободы человека, тридцать первое — по индексу развития человека (данные ООН)(1), и, видимо, первое по уровню абстрактного теоретического мышления… «впрочем, все безнадежно в наших Землях, где сколько ни идешь, сколько ни побеждаешь, любой успех назавтра оборачивается неудачей»(2).

Всякая культура формулирует свои «вечные» вопросы. Как правило, внешнему миру эти вопросы кажутся бессодержательными… до тех пор, пока их содержание, преломленное в зеркале перевода, не разрушает границу, связывая ущербные миры-отражения в цивилизацию.

Но культура, вычеркнутая из реальности, никогда не назовет своих «вечных» вопросов.

Интуитивные битвы за иллюзорные ценности — смысл культуры шестидесятников — «сейчас и здесь» никому не нужны, потому как завеса информационной блокады снята и система трансформировалась, но очень многие, по-прежнему, следуют рассуждению:

«Для нас чтение — отчасти сублимация, компенсация, опиум, онанизм и самоутверждение. Вопрос „Вы читали?..“ заменяет обычно вопрос: „Вы отдыхали во Флориде?“, или: „Вы купили клинику?“, или: „Вы совершили то-то и то-то?“»(3).

Короче: то — отдай за Родину себя, жену и тещу. То — не смей кормить приятеля обедом: береги карман и время.

«И ведь что обидно… первыми сдают люди с воображением!

Снова будут взрываться миры и гибнуть планеты, звезды и целые галактики, а он — истерзанный, оглушенный, беспомощный — будет ползти по бескрайнему хлюпающему болоту из трупов и крови, задыхаясь от смрада, вымаливая себе прощение… у кого?»

Подобные эмоциональные бури тоже канули в Лету — вместе с миражами идей осчастливливания человечества. Собственно, в любой реальности первыми сдают люди с воображением.

По «эту» сторону скоро некому будет написать: «Западный мир ожидает своя катастрофа».

Условный социализм и, скажем, империализм (если хотите, Империя Зла и Свободный Мир), разделив Землю, столкнули между собой и втянули в орбиту противостояния миллиарды людей, поставив человечество на грань «гарантированного уничтожения». Десятилетия ожесточенной борьбы прочно связали системы-антагонисты в геополитическое единство. Катастрофическое уничтожение одной стороны конфликта непременно разрушает другую. По принципу обреченности: равные позиции преобразуются в равные.

Поэтому, раз в ядерном столкновении великих держав не могло быть победителя, то, в какую бы форму противоречие ни вылилось, проигрывают обе стороны. Ожесточение армий сменилось борьбой технологий, различие идеологий породило непереводимость культур… Кто-то должен объяснить это, уважая и тех, и других. Но «предатели и трусы наши боги»(4).

Решением конфликта, благотворным для всех, остается синтез культур, а вовсе не подчинение, даже и добровольное, одной из них.

А синтез культур есть объединение их структур, образованных внутренними противоречиями — межличностными и межгрупповыми, это взаимное умение понять смысл чужих «вечных вопросов» и применить к себе «их» ответы.

«Аманжол» представляет собой энциклопедию проблем, структуризовавших социальные процессы в последней империи накануне ее распада. Собственно, именно тех проблем, которые предопределили и распад, и нынешнюю катастрофу, и, частично, дальнейшую эволюцию.

«The Best of the Soviet Science Fiction» — энциклопедия «теневой культуры» восьмидесятых годов.

«Война без особых причин»

Болевых точек, настоятельно требующих от общества понимания и исследования, в каждой культуре немного. Однако именно они определяют жизнь общества и направление его развития.

В шестидесятые-восьмидесятые годы внимание англо-американской социальной фантастики фиксировалось, по преимуществу, на трех направлениях. Перенаселенность, экологический кризис, мировая термоядерная война.

Для советской SF аналогичный перечень включал социальную прогностику в форме утопий/антиутопий, проблему взаимодействия человека и системы (под которой чаще всего, но не обязательно, понималось государство) и, опять-таки, войну. Единственная реальность, попавшая в оба списка.

Неудивительно. Существование обеих противостоящих культур подразумевало «состояние войны»: локальной или глобальной, реальной и/или информационной. Холодной, горячей, ядерной.

Реалистическая литература исследует войну конкретную. Чаще всего, какие бы даты и названия не упоминались в тексте, имеется в виду Первая мировая, Западный фронт: «массовое убийство в масштабах, превосходящих всякое воображение»(5), повторенное следующим поколением, но не превзойденное им. В лучших своих образцах реалистическая литература воспроизводит эту войну, передавая ощущение кошмара, безысходности, беспомощности, бессмысленности жизни на войне. Смерти на войне. Самой войны.

Благодаря этим книгам, мы, не воевавшие, знаем войну настолько хорошо, что выработали к ней не только рассудочное, но и эмоциональное отношение.

Книги ответили на вопрос «как».

Но существуют вопросы, которые касаются не конкретной, а абстрактной войны, войны вообще. Вопросы, относящиеся к компетенции фантастики — литературы, ориентированной на «параллельную реальность» абстрактного.

«Папа, как больно!.. Да-да-да — это Будущее! Стоит ли жить ради него?! Стоит ли, вы, которые это сделали? Папа!.. Кто сделал это? Камен? Я? Мои солдаты? Чужие солдаты? Кучка жирных полководцев? Вся Ольена? Боги? Дураки? Гады? Кто?! Кто?! Почему никто не знает? Почему?»

Война — это социально-психологический феномен, пронизывающий всю историю цивилизации.

«Па, правда, что люди добрые и они не хотят и не умеют убивать?

— …добрые они там или злые, но убивать они умеют и не просто хотят, а жаждут! Дай им в руки по ножу, так они ночи спать не будут — друг друга будут рубить».

«Здесь были все. Лежали обезображенные головы в обломках разбившихся осадных колес, валялись обезглавленные трусы и предатели, истлевшей кучей шелестели на ветру сгоревшие в осадном огне. Зарубленные лазутчики-убийцы, освежеванные тела пафликэнских женщин, вздернутые за волосы воины… Мертвый Лет».

«…как объяснить этому смешному звездному гостю, что война — это жизнь Дианеи, тот счастливый исток, порождающий жизнь в королевстве горцев. И нет ничего страшнее мира, развращающего человеческий разум бездельем и глупостью».

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Дианея — обычное военно-паразитическое государство (исторические параллели: Ассирия, империя Темучина), для которого война — не только естественный способ существования, но и основа экономики. Можно показать, что любая страна отличается от королевства горцев лишь количественно.

Да, всякому государству состояние войны выгодно; оно помогает ему поддерживать свое существование если не экономически, как в Дианее, то политически. Почему?

«Человек» относится к тем биологическим видам, в поведении которых эволюционно закреплен эгоизм. То есть абсолютное и полное пренебрежение одними индивидуумами интересами других способствовало процветанию вида.

Возникновение социальной структуры было обусловлено именно эгоистическими интересами особей, вполне осознанными.

Поэтому всякая социальная группа носила и носит в себе зародыш собственной гибели: рано или поздно вспышка эгоистической агрессивности уничтожит предпосылки к существованию этой группы и спровоцирует кровавый распад.

Но группа, даже самая маленькая, составляет систему. А система стремится выжить. Для этого она образует структуру, связывающую индивидуальные устремления. Иначе говоря, возникает мораль/право, общественные отношения/аппарат подавления/система воспитания.

Сотни тысяч лет, тысячи поколений существования в рамках подобных структур усложнили психику человека, отделив с помощью внутренней цензуры сознание, соответствующее поведенческим нормам коллектива, от древнего, безудержно агрессивного нецивилизованного подсознания(6).

Противоречивость личности послужила основным источником развития человека и человечества, породила все формы иллюзорной деятельности, начиная от сновидений и кончая творчеством, в том числе — социальным.

В любом из нас тело-желания тянут к земле, разум-мечты зовут к звездам. И все прекрасно: мысли и творчество частично заменяют нереализованные побуждения, а форма воплощения подчинена существующим социальным нормам.

Однако, если Вы не признаны, как мыслитель, поэт, создатель, обратная связь вместо сигнала «иллюзорно сыт» передает подсознанию ощущение собственной неудовлетворенности, обиды. Ах, как вскипает подсознание! Сразу у многих, потому что социальные группы, как правило, многочисленны. Устойчивость группы и ее существование сразу оказываются под угрозой.

Это означает, что в обществе должен возникнуть механизм, автоматически разряжающий психические «мины замедленного действия».

Реализацию побуждений коллективного бессознательного проще всего оформить как войну. Ведь она обязательно включает насилие, в том числе — сексуальное, и смерть. Смерть врагов, то есть существ, не входящих в общину и не пользующихся покровительством ее законов, — нелюдей. Благородно и свято, подло и вероломно — на бойне эти понятия теряют даже лингвистическое значение. Структуры вновь упрощаются до двоичности: или ты, или тебя.

Выжить — сейчас.

У подсознания нет будущего. Удовлетворение, насилие, рождение, даже смерть — это момент. Только жизнь — это процесс, все моменты включающий.

Само собой разумеется, что в каждом конкретном случае этот механизм действует по-разному. Подсознание творчески организует войну. Возбуждая экономические интересы (Дианея, Германия). Религиозные (Тридцатилетняя война, Крестовые походы, Пафликэн). Политические (Соденейское Лего). Богатство возможностей вполне соответствует сложности организации человеческого общества.

Итак, выхода нет?

«Этот мир, непростительно старый,

Жаждал счеты с тобою свести…»

Так не свел же, королева Дианеи!

«Путь обмана» — проклятье войне и гимн человеку, удержавшему в себе одновременно с остервенелым прошлым несусветное будущее.

Жестокость — это не свойство времени, трезвость — не заслуга отцов, чувства — не дар свыше, а интуиция — не следствие усилий! Цельность личности — суть выбор Пути, где в разных комбинациях требуется все: от рассудочности до мечтательности.

Свобода — это один против всех. Просто так, ради себя. Не во имя кого-то или чего-то. «… великая актриса во имя Дианеи…»

Путем сомнений, но путем свободы проходит Еленка через то, что стало путем обмана для всех. Одна. Ее военные победы — часть ее жизни. Успехи не случайны, потому что в том мире случайна только она.

Военная машина всегда часть машины государственной, отсюда ее неповоротливость и предсказуемость. Юная королева сыграла с государством шутку: превратила власть в себя, но себя оставила прежней — своенравной девчонкой, не чуждой сказкам, пусть даже и с натуральным привкусом крови.

А за это мира Ель, не отравленная status quo, получила в свое распоряжение всю теорию войны, обогащенную творчеством и интуицией.

«— Что, старик? Еще не забыл наш план?»

В действиях Еленки нет ничего лишнего (принцип экономии сил). Она «не говорит длинно», мыслит четко, «спит крепко, без сновидений», и позволяет себе любить и ненавидеть тех, кого пожелает. Каждый день живет она, как последний, и потому не делает ошибок.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: основные положения военного искусства носят общий характер. Они могут быть использованы для управления армиями, людьми, государствами, теориями и состояниями духа.

Известно три основных закона стратегии.

Принцип экономии сил утверждает, что из всех оперативных возможностей следует выбирать ту, в которой собственные потери (сил, времени, людей) минимальны. Принцип ортогональности гласит, что движение к цели должно осуществляться вне пространства, контролируемого противником. Наконец, принцип обреченности указывает на невозможность сдвинуть позиционное равновесие, оставаясь в плоскости исходного конфликта.

Принципы эти были сформулированы Сунь-цзы в «Трактате о военном искусстве»(7) (Китай, V век до н. э.), книге, которую, зевая, читает юная ученица магистра Эрситы.

Текст этого трактата дал повести название, а Еленке — ключ к победе.

В представлении сегодняшних пацифистов война — это только мерзкая бойня, кровавое и бессмысленное — лобовое! — столкновение человеческих тел. Действо, подобное Ипру или Монте-Кассино, победа в котором достигается отсутствием жалости к своим солдатам и определяется числом убитых. Стратегические приемы сведены к размену, который продолжается до тех пор, пока у слабейшей стороны не кончаются люди.

Что ж, в некотором смысле так оно и есть: размен в войне неизбежен.

«Город отвечал. На головы штурмующим сыпались камни. Дождевальные установки, закутавшись в пар, окатывали карателей веерными потоками кипящей воды. По подвижным желобам сливали смолу и сыпали песчаную труху. (…) Металлизированные канаты с грузами крошили лестничную сеть, накинутую на стены города, ломали мосты осадных колес. Два колеса рухнули в ров. Одно раскололось в воздухе, из него посыпались люди. (…)

Люди упрямо вползали на изрытую каруселями стену. Со стороны это было похоже на гигантский муравейник, осаждаемый рыжими разбойниками. Каждый делал свое дело: одни защищали — это было дело их жизни, другие нападали — и это тоже было делом их жизни. (…)

Еленка потерла вспотевшие ладони.

Она видела, как умирают ее солдаты. Беспощадные взмахи мечей, крики раненых, растущая гора человеческих трупов и обрубков. Тела с выпущенными внутренностями, выбитые глаза, отрубленные головы с посиневшими языками, зажатыми осколками зубов…»

Однако война имеет второе лицо. Тихий уютный кабинет вдали от передовой, карта и карандаш в руке. Война как интеллектуальная игра, фишками в которой служат люди, объединенные в корпуса и дивизии (окки и энтораты).

Эта война даже красива; эстетический критерий всегда учитывается профессионалами.

Она ведется в информационном пространстве, где не слышны стоны умирающих и куда не доносится запах гниющих трупов. В пространстве, в котором ответ на вопрос: «Это игра или настоящая война?» всегда подразумевает: «А в чем разница?»(8).

Ни в одной земной войне ни один военачальник не поднимался до таких высот, как королева Ель в своей последней войне.

Шедевр стратегии риска!

…Громкие победы Еленки сплотили противников Дианеи. Армия Пафликэна, ни в чем не уступающая дианейским войскам, была ядром коалиции. Остальные союзники обеспечивали количественное превосходство — непременное условие выгодного размена.

Осадные колеса — лучшее оружие Дианеи — обесценивались тем, что горцам предстояла оборонительная война.

Таковы начальные условия, обрекающие Дианею на поражение и (традиции эпохи!) тотальное уничтожение.

План королевы был рассчитан по минутам. Вместо обороны столицы — скрытый марш основной части войска через Холодные Земли к неприятельской метрополии.

Цель? Любой ценой вырваться из схемы войны, построенной противником, и подчинить его действия собственной воле. Однако столица Дианеи неизбежно будет потеряна, и армия изолирована от своих баз. Это означало балансирование на грани полного разгрома, тем более, что пришлось разделить силы, чтобы создать хотя бы видимость обороны столицы и удержать развалины некогда мощной крепости Тель, нависающей над стратегическим флангом противников.

Окк, оставшихся в распоряжении Нейбэри, не хватало даже для пассивной обороны. Информационные аспекты войны, однако, требовали от него активности.

Единственное преимущество Нейбэри — возможность выбирать позицию — королева использовала полностью. «Немыслимые окопы вперед» определили схему сражения, аналогичную знаменитой битве у крепости Дара, выигранной Велизарием, величайшим полководцем европейского Средневековья(9).

Для королевы эта красивая победа была лишь звеном кампании, и не потери Соденейского Лего радовали ее, а те полтора темпа (остаток дня и следующее утро), которые подарил ей Хеллие.

Размен:

Одновременно взяты обе столицы (разница в том, что королева предвидела такое развитие событий, а для пафликян потеря города обернулась трагедией).

Еленка уничтожила город.

Это была не война против врагов-людей. Массовая резня — всего лишь информационный сигнал, призванный заставить Окнера форсированным маршем двинуться домой, пока дианейская армия будет отдыхать. Решающее сражение должно быть дано где-нибудь на территории, покоренной Пафликэном: там, где Окнера любят не больше, чем королеву в Дастесте.

И армия Еленки маневром беотийского полководца Эпаминонда поворачивает на Хантанел, двигаясь почти под прямым углом к направлению на Дианею.

Неудача. Случайная встреча с Эилинн задержала Окнера, фланговый удар сорвался, и дальнейший размен стал неизбежным. Первоначальное превосходство коалиции было настолько велико, что даже в созданных королевой благоприятных условиях оно было связано для дианейцев со смертельным риском.

Но Еленка осуществила «удар по центру обходящего противника» — знаменитую схему Аустерлица, — а стрела лингского самострела превратила поражение пафликян в разгром.

И заключительный акт войны: «обесцененные» осадные колеса берут столицу Дианеи, город-ловушку, последнюю крепость, оставшуюся в руках коалиции.

Сунь-бин и Велизарий, Наполеон, Нарзес и Роммель гордились бы подобной операцией.

«Королева пошевелила ногой вывалившиеся внутренности».

«Путь обмана» связывает воедино войну интеллектуала с войной мясника. Две стороны одной медали, они так же не могут существовать друг без друга, как сознание не существует без инстинктов.

«Путь обмана» был написан, когда разворачивались боевые действия в Афганистане, а глобальная информационная война сверхдержав вступала в последнюю стадию.

Пацифизм был запрещен и не моден. За значок «лапка» не сажали, но могли избить.

Сейчас кажется, что Н. Ютанов ломится в открытую дверь или доказывает очевидное. Однако качание маятника, замена шовинизма на «как бы пацифизм» — обычное дело в проигравшем войну государстве. Потом подрастут дети, и маятник качнется обратно. И не может быть иначе, когда пацифисты начинают делить людей на «своих» и «чужих», пока боевые генералы игнорируют интеллектуальную сторону военного искусства точно так же, как кабинетный стратег воротит нос от запаха крови и конкретных бедствий живых людей на войне.

Парадокс прогресса

Действие «Пути обмана» происходит в двух различных эпохах.

В одной существуют Дастест, Пафликэн, Дианея и происходят все события текста. В другой живет заблудившаяся «гостья из будущего», ставшая повелительницей варварского военно-паразитического государства.

По способу организации мышления, по остроте и глубине чувств, по быстроте реакции психики, по эмоциональной восприимчивости Еленка не соответствует миру Средневековья. В этом причина ее непобедимости, в этом суть ее трагедии.

Натуралистические сцены повести — не эпатаж и не антивоенная пропаганда. Просто «нормальный уровень средневекового зверства»(10), modus vivendi людей той эпохи. Чтобы выжить, им была необходима устойчивая до примитивизма психика: не размышляй, урви и наслаждайся, — либо опора на внешнюю силу: идею Бога, пронизывающую все структурные этажи бытия.

У Еленки нет ни того, ни другого. Она — словно современная девчонка, забытая в Средневековье и лишенная надежды вернуться. Убийца, палач Теля, Пафликэна и Дианеи, она беззащитна перед собственным сердцем. Ребенок, попавший в жернова истории, она в одиночку сражается со всей Ольеной: эпохой, временем. Побеждает или, по крайней мере, не сдается.

Эилинн, умная, гордая, бесстрашная, сломленная безнадежностью истории. Равная. Отражение, проекция Еленки на десять веков назад.

Две стороны, две формы существования времени: измеримая и понимаемая — непрерывно проникают друг в друга, образуя сложную, неоднородную среду, в которой живут люди и действуют иллюзии, рожденные их мыслями и чувствами. Любой объект содержит в себе противостояние времен.

Десинхронизация системы подразумевает одновременное развитие в ней структур, принадлежащих разным моментам измеримого времени, структур, разделенных промежутком истории. Они оказываются несовместимыми и вступают в ожесточенную борьбу за подчинение системы себе: своим императивам, своей эпохе.

Бытие в потоке размытого времени выводит человека из покоя-равновесия, заставляет его искать способы преодолеть разрыв. Но когда рассогласование велико, оно, как правило, убивает.

Штурм столицы, Еленкино безрассудство — это просто неосознанная попытка самоубийства, вызванная нестерпимым напряжением психики, разрываемой противоборством времен.

Еленка бросила в огонь войны не только женщину Средневековья, но и ту девчонку из будущего. Из будущего — стратегические шедевры. Из будущего — любовь. Из будущего — цветные туманы и ядерный взрыв над эниесзой…

Чем сложнее система, тем масштабнее проявляется в ней конфликт времен и тем печальнее последствия. В своем мире Еленка была одна. А если их много — заблудившихся между эпохами, если они составили группу, клику, социальный строй?

В повести С. Иванова огрский десант пробуждает древние инстинкты тысячелетнего Леса. Диланы, разум и совесть системы, содержание этого этапа ее развития, оказываются выброшенными из настоящего, из реальности. Образ карающего времени — Псы, отребье огрской армии, палачи и жертвы, неспособные увидеть в убитом себя… Наше счастье, что эта война показана глазами огров, лишенных утонченного воображения. Впрочем, автор дал нам достаточно намеков, чтобы почувствовать трагедию диланов и понять обреченность Леса, гомеостатической системы, вынужденной разрушить собственный гомеостаз.

«Волна времени» сокрушает огрскую метрополию. «Волна времени» обрушивается на второй материк. Чем бы ни кончился контакт огров и диланов, прежним этот мир уже не станет никогда. Колебания системы между прошлым и будущим будут нарастать и в Огранде, и в землях диланов… материализуясь в виде войны. И хороший финал — это всего лишь короткая остановка на пути неизбежного разрушения.

Тексты «Аманжола» были созданы тогда, когда начали быстро нарастать колебания нашей социальной системы и — из будущего — материализовалось предчувствие ее скорой гибели. Рассогласование достигло тысячи лет, в стране сцепились в беспорядочной схватке информационные структуры многих эпох.

«Мы ведем войну уже семьдесят лет,

Нас учили, что жизнь — это бой,

Но по последним данным разведки

Мы воевали сами с собой…»

Сколь ни чуждо нам мироощущение диланов, в этом-то они правы: любая война — сначала с собой (прошлым или будущим).

Прошлое, как правило, побеждает. Оно реальнее будущего: пребывает не только в информационном пространстве, но и в действительности.

Поэтому столь безжалостен прогресс: привнося в мир элементы будущего, ты увеличиваешь рассогласование времен и, значит, создаешь «волну прошлого». Ты, гуманист и гений прогресса, провоцируешь войну.

Архитекторов социализма обвиняют в кровожадности, властолюбии, мракобесии и глупости. Между тем, они были всего лишь «учениками чародея», не способными оценить могущество сил, вызванных ими из небытия.

Абсолютный текст

Воздействие будущего на настоящее не может осуществляться непосредственно в реальном мире. Оно совершается через посредника, созданного в мире информационном.

Эти два мира пересекаются в разуме человека.

Мы привыкли считать информационное пространство подвластным себе. Эта прекрасная уверенность сильных людей имеет свою грань несбывшегося.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: информационное пространство расслоено на бесструктурную или слабоорганизованную среду и динамические объекты. Объект представляет собой информацию, не зависящую от своих носителей (которыми могут быть люди, компьютеры и т. д.) и развивающуюся по своим собственным законам — в силу внутренних императивов. Информационные объекты обладают свободой воли, что проявляется как поведение(11).

Информационные монстры: их возникновение, способ существования, общение с людьми — вторая главная тема сборника. В ее разработке русские фантасты «четвертой волны» превзошли американских коллег.

Понимание того, что мы живем в вымышленной стране, пришло поздно, и ничего сделать уже было нельзя. Впрочем, коллективное сознание никогда не успевает за пророчествами единиц.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: информационные объекты могут возникнуть при нелинейном взаимодействии информационных потоков. Чаще, однако, их создают люди — своей сознательной или бессознательной деятельностью.

Человек бьется о двери информационного мира, если ему страшно либо скучно в реальности. Поэтому и проникновение в Зону Теней может быть витальным — спастись, спрятаться, и ментальным — развиться, изменить.

И бродят туда-сюда шарлатаны-кудесники, таская свой обывательский набор счастий, чудес, традиций, смертей и жизней.

Любовь трансформирует мир вокруг филолога Батова, сделав его для начала физиком, а затем и вовсе Адамом (хорошо, хоть не принцем Корвином). Евангелина запомнила лишь первоисточник своего происхождения и спустила в Рай на веревке своей мощной любви своего шарахнутого героя, который все это время прилежно успокаивал себя интеллигентскими рассуждениями.

Следователя Боба расстреляли. Образумить страстную студентку некому.

Равно как некому было вразумить тех, кто модифицировал историю, превращая в выдуманную конструкцию, в информационный объект целое государство, «утверждая во Вселенной знак „ай жэнь“ — жизнь… нет… „любовь к людям…“».

Государство Октября было непобедимым в реальности. Оно рассыпалось в прах, лишь только появились люди, способные управлять превращениями в мире идей.

Чудище было обло, озорно, но глуповато. Витальное безраздельно подчиняло себе, гася противоречия.

Зомби или маньяк.

Антиох был из тех, кому скучно. Он искал абсолютный текст, идеальную информационную технологию, возможность конструировать мир образов на первичном уровне — языковом. «Ритм лепит фактуру».

Это был его Путь, и на каждом шагу вымышленная реальность доставала его безжалостной рукой и швыряла в пыльную бурю умирающего Города. А подлинная нереальность, хохоча, не пускала. Или приглашала навсегда.

Получилось навсегда.

«Когда в судьбе твоей гроза проходит мимо,

То в чьей-нибудь судьбе она гремит тогда».

А рассказчик — ничего. Выжил. Как выживут те, кто сегодня легко похоронил якобы бесплодную, немодную, невыгодную культуру.

«В городе, который на ржавой брусничной воде мановением руки долговязого самодержца возник среди чахлых сосен и болотного мха, в сумасшедшем камне его, под больным солнцем, в белых, фантастических ночах — в городе, где мертвый чиновник гоняется за коляской и срывает генеральскую шинель с обомлевших плеч, а человеческий нос в вицмундире и орденах, получив назначение, отправляется за границу — в этом городе…» и в этой стране создание информационных монстров и их приручение «…далеко не редкость.

Не такое случается на пустынных, синеющих к вечеру площадях, в тесных переулках, в бесконечных асфальтовых дворах, цепочкой тянущихся от одного канала к другому».

Вот, например, история инженера Мареева. О чем она? О всесилии анонимки в пресловутые годы? О штампах «массовой культуры», готовых материализоваться, оживив Джеймса Бонда, Бэтмэна, «летающие тарелки» и Бэда вместе с таинственным Командором?

О человеческой подлости?

Или — об информационной технологии, «тренажере», размывающем реальность и швыряющем Мареева в недра «страны фантазии»?

Но Мареев — не Антиох. (Правда, и не «Супермен».) Подаренную возможность научиться менять информационные отражения: становиться Бэдом (Эйнштейном, Винни-Пухом или Бентом Ларсеном), оставаясь Мареевым, он отвергает с негодованием. Приключение становится тягостным испытанием, потому что в нем Мареев ничего не приобрел. «Он теперь знает цену. Константин Андреевич Мареев объявляет, что с такого-то числа произошло повышение… Одновременно с этим резко снижены цены на…»

Увы, повесть на этом заканчивается! Словно бы на фразе: и тут на них напали разбойники…

«Сеть»: нормы амортизации

Лихая Евангелина, и друг Гридасов, и, тем более, Антиох творят информационные объекты сознательно.

«По образу своему и подобию».

Чаще, однако, такой объект возникает без участия разума и воли человека: создание монстров есть рефлекторный акт коллективного бессознательного.

«…как интересно все получается: информационная система, способная распоряжаться информацией, обрабатывает ее, преследуя свои интересы… — Боб пристально посмотрел на меня, думал, что я догадываюсь. — Ну? — так и не догадавшись, спросил я. — Это же интеллект, — сказал Боб. — То есть? — не понял я. — То и есть, — сказал Боб».

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: простейшим классом информационных объектов являются Големы. Все они представляют собой форму проявления желаний коллективного бессознательного в социальных группах, организованных иерархически.

В таких группах человеку навязывается роль триггера, двоичного элемента, управляющего информационными потоками.

Согласно определению Н. Винера, совокупность логических ячеек, включенных в информационную сеть, образует искусственный интеллект.

Всякий аппарат управления порождает Голема, свою информационную тень. Функционирование этого монстра определяется исключительно числом логических ячеек и не зависит от личных качеств людей, занимающих эти ячейки. Поэтому смена лидеров (и даже чистка всего аппарата) на поведение системы не влияет(12).

«Главное, — сказал Боб, — это просто холодно и четко понимать, что обществу у нас противостоит не какая-то группка дураков или злоумышленников, не каста и не враждебный класс, а интеллект — развитый, всезнающий, почти всемогущий, абсолютно внеморальный — нечеловеческий интеллект информационной системы…»

Возможности Голема не стоит преувеличивать. Переиграть его может каждый свободно ориентирующийся в информационном мире человек. (Например, Антиох.) Переиграть, но не уничтожить, то есть — не подчинить своей воле.

…Успокаивая себя рассуждениями об уязвимости этого монстра, следует «холодно и четко понимать», что из всех информационных объектов, рожденных человеческим подсознанием, примитивные Големы наименее опасны.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: развитие Голема, теневой структуры государственного аппарата, ускоряется в современном технологическом обществе, где господствуют индустриальные методы обработки информации.

Ментальные функции системы управления окончательно сходят на нет. Компьютерная сеть способна организовать обратные связи в экономической, политической и социальной сферах, обеспечивая тем самым саморегулирование общества. Децентрализованная структура сети снижает информационное сопротивление и, одновременно, интенсивность информационных потоков. В результате вся нужная информация (и только она) оказывается в нужное время в нужном месте. Возникает оптимизированный социальный строй, экономика, способная к устойчивому равновесному развитию. С политэкономической точки зрения сия утопия прекрасно сочетает в себе преимущества планового управления и рыночной регуляции. Коэффициент полезного действия высок, и системе не составит труда за пять-шесть лет «завалить Запад дешевыми автомобилями и холодильниками».

Но Голем хочет жить, и чем отлаженнее сеть, чем лучше она функционирует, чем выше уровень жизни в стране, тем скорее начнется централизация сети.

Разумеется, сама сеть не стремится к самоубийству. Вероятно, даже попытается противодействовать гибельной тенденции. Однако она управляется людьми, то есть аппаратом, то есть Големом…

Концентрация информации продолжается до тех пор, пока нагрузки не превысят пропускную способность узлов. С этого момента сеть прекращает существование как гомеостатическая система, работающая в режиме реального времени. Она становится информационным придатком интеллекта Голема.

Одного лишь запаздывания информации в узлах управляющей сети достаточно, чтобы в системе возникли нарастающие автоколебания[47], которые проявляются как диспропорции в экономике.

«Есть, к примеру, соковыжиматель для бананов, которые, как планировалось в ГСУ, должны произрастать в теплицах средней полосы России. Но бананы плохо прижились на гостеприимном Нечерноземье, наверное, отечественный химизированный навоз пришелся им не по вкусу. Доблестное ГСУ не заметило отсутствия бананов, поэтому соковыжиматель появился на свет и теперь с большим энтузиазмом используется народом для производства высококачественного самогона. (…) есть и ультрасовременный комбинезон с обогревом, выпущенный для тружеников Севера. К сожалению, северное сияние слабовато для подзарядки аккумуляторов, поэтому, чтобы согреться во время полярной ночи, пришлось бы возить с собой мощный прожектор…» И так далее. Это, разумеется, цветочки. Ягодки, выращенные вошедшим во вкус Големом — ГСУ…

Чтобы застраховаться от очередного технологического скачка, сетевой монстр организует искажение информации (явление столь повсеместное, что вряд ли его можно объяснить одним лишь желанием хозяйственников уйти от недремлющего ока того или иного ГСУ) и блокаду ее в рамках режима секретности.

Вечный спутник Голема, непрерывное условие его существования: система допусков — вне всякой зависимости от того, чем именно объясняется ее наличие: волей вождя, интересами общественной безопасности, коммерческой тайной или даже тайной медицинской. Система, где право распоряжаться информацией зависит от «общественного значения» индивидуума.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: даже при иерархической организации компьютерная сеть снижает информационное сопротивление и степень неравенства в получении и использовании информации. Связано это прежде всего с технической сложностью такой сети и богатством внутренних связей в ней. Знание особенностей функционирования этой системы не приходит вместе с удостоверением сотрудника ГСУ или ОСИН. То есть лица, имеющие знания вместо допуска, могут вступить в конкуренцию с Големом и отнять у него монополию на сетевую информацию, которая, таким образом, быстро оказывается общественным достоянием.

Следовательно, естественное развитие Сети, усложнение ее, является источником неприятностей для Голема. Поэтому он провоцирует в обществе антитехнологические настроения.

Интересно: что в нашей несчастной реальности, что в компьютеризованной России Тюрина-Щеголева (нам бы «их» проблемы!). Антитехнологизм общества доведен до агностицизма.

Здесь «зеленое движение» — там «отряды гуманизации».

Здесь уничтожение перспективных технологий — там уничтожение сетевой информации.

Здесь и там — страх перед неуправляемой силой технического развития, перед хаосом, к которому неизбежно приведет быстрый рост любых новых возможностей. Например, возможностей манипулировать огромными базами данных.

Для одних информационные технологии «Сети» — панацея, другие считают их порождением Диавола. Но оба лагеря видят в Сети Бога, злого или доброго: различаются лишь эмоциональные установки. С точностью «до наоборот».

Маятник вечен.

Экологический мираж

«Не годимся мы в рай, дружище Герд, не созрели. За свое, за кровное — в огонь, а остальные пусть выкручиваются сами».

Что для человечества, а что для себя лично? А если все — только для себя лично? Тогда — общество блестящих индивидуальностей или воинствующих эгоистов. Во всяком случае, хоть уйдет пресловутое «во имя человечества», а на самом деле — во имя взбесившегося маленького задавленного подсознания. Уйдут Гитлеры, Сталины, Ленины, Хусейны и пр. лжепророки коллективизма, национализма, социализма, популизма… на всех этих «измах» паразитирует Голем и душит новое, творческое, нетрадиционное, развивающееся, короче, личность индивидуальную.

То же самое делает и Лес, только медленнее, терпимее и человечнее. Растворение в нирване Леса превращает грозного Вепря в уравновешенный элемент среды. Путь к этому благополучию длиною в жизнь еще как-то оправдан. Но жизнь по достижении такого счастья представляется созданием памятника самому себе — вечному и неделимому.

«Герд, чудак!.. Чего же ты маешься — все просто. Мы — огры, и другими стать уже не сможем. Это наш путь, и мы пройдем по нему до конца, что бы ни ждало впереди. Да, можно сменить шкуру, если того требует обстановка, но ты хочешь обновиться полностью, до костей!.. Зачем тебе это? (…)

Так чего же я добиваюсь? Чтобы у этого помешанного на насилии сброда одни догмы вытеснились другими?»

Люди, попавшие в вершители судеб (случайно, заслуженно или за грехи), первыми забывают закон маятника. «Разницы нет никакой между правдой и ложью. Если, конечно, и ту и другую раздеть».

«— Герд предал империю!

— Империю? — живо откликнулся Рэй. — А что это такое? Если понимать ее как систему вашего персонального благоденствия, то, конечно, у вас есть все основания для недовольства. Но не будьте смешны, Чак, не приравнивайте себя к государству, а тем более к народу — за этой ширмой уже и без вас тесно!..»

Тот враг достоин тебя, кто идет вслед твоим мыслям и, значит, в информационном мире призраков может догнать тебя. Видение двух сторон явления связывает маятник, его можно убрать, можно перенести в удобное место. Например, в мозг заинтересованного лица, навсегда превратив его в раба. Это и делает Рэй.

Итак, у Герда были равные враги.

Действуй так, как подсказывает устойчивая совокупность: ум, сердце, интуиция и желание! Нет же, всегда хватаемся за что-то одно и тащим, тащим — пока не упремся в зеркало его противоположности. Все без исключения герои Империи честно и благородно страдают от противоречия между своим порочным подсознанием и внезапно разбуженным сознанием, чистым и прекрасным, как диланки.

Изыски мыслей Рэя, Герда и Дана не выводят их даже на дорогу следователя Боба. Последний жил и совершал поступки свободной личности. Заблудившиеся же в чуждом Големе огры красиво страдают от известных и описанных в науке колебаний биологической метасистемы «Лес», которая агрегирует их в себя.

Вот придут к власти экологи и (во имя человечности!), медленно отрезая все пути прогрессу техники (читай: глотая «жуков» и «единорогов»), превратят нас в диланов — с культом здоровья, любви и единства с природой. И с подсознанием огров, с постоянным поиском догм, абсолютов, власти. То есть создадут они религию леса, поля, деревни и сделают из нас рабов.

А все понимающая интеллигенция, а с ними прозревшие Хватовы и Герды из военно-разведывательных структур будут плавиться в страданиях: убить ихнего лидера, или лидера их противников, или раствориться в хрустальном благоденствии чистых, неагрессивных, почти божественных особей.

Обмануть логику маятника можно, лишь выйдя из ситуации, оказавшись в надсистеме. Но для этого, увы, нужно поступиться принципами.

«Прости, Герд. Прости, если можешь, но отныне наши пути расходятся. Слишком круто ты берешь, идти с тобой дальше было бы безумием».

«И дверь он запер на цепочку лет»

Авторы сборника «Аманжол» хотели показать, убедить или хотя бы прояснить. В сонном застое должен родиться рискующий буравчик социальной активности. Вот он и сыграл свою роль. Вот и не нужен. И открытия писателей стали достоянием массовой культуры, наспех сформированной заждавшимися. Газетчиками, политиками и всеми прочими, которым разрешили говорить вслух.

И какое значение имеет теперь, кто натолкнулся на свои открытия первым и отразил их глубоко и всеобъемлюще.

«И мы всечастно прославляем первых, не ведая, что славим лишь вторых». Ирония судьбы: были неведомы по воле железного занавеса, стали едва различимы в потоке фальши, разоблачений и демократии.

Остановимся же на тех сущностях, которые «опоздавшие к лету» успели высказать тогда. Ведь сущности остаются сущностями, знаки не зависят от времени.

Андрей Измайлов: человек силой своих желаний может вызвать к жизни иллюзию. Но, Боже мой, каких монстров навоскрешает обыватель.

Александр Тюрян, Александр Щеголев: государство самим фактом своего существования материализует зверя, жаждущего есть, спать и продолжаться в вечность. Зверь примитивен, как само государство. Однако прекрасно ловит в свою «Сеть» олухов-нндивидуалистов.

Николай Ютанов: предчувствия, порожденные иррациональным стечением обстоятельств, иначе — судьбой, сбылись. Прошлое проникло в будущее. Или наоборот.

Андрей Столяров: абсолютный текст превысил значимость существования на земле его Создателя. Антиох не вернулся. Но рукописи не горят.

Андрей Лазарчук: мост между пространствами разрушен. Параллельные миры, одинаково несовершенные, потому и равно жестокие, отомстили воину-одиночке. Големы хотели объединиться…

Эдуард Геворкян: нет проблем. Материализуются желания юной искательницы приключений. Прирученный информационный объект по имени «чувство» входит в мерзкую реальность и со скрипом воссоздает интерьер легенды. Все с нуля. Так легче. Это — как с понедельника начать новую жизнь.

Сергей Иванов: Лес — Голем благородный и очеловеченный, обучающий и спасающий, полная противоположность ментальности огров. Почти Бог! Век свободы не видать… Разница между ним и остальными чудовищами количественная. Методы поизощреннее, а цели — приспособить к себе.

«Да святится имя Твое, если у Тебя есть Имя, и Ты хочешь, чтобы его святили».

…Кому-то из них повезло; общество с опозданием оплатило долги опередившему свое время на десять лет.

И снова все затихло, оставив энтузиастам и литературоведам разбирать, что угадали они, что нет, и где перевертыш пройденного, и куда качнется маятник.

…Они уходят со своими горькими истинами. Лучшие, чей звездный час опоздал, а это значит — пришел слишком рано.

Они уходят, навсегда унося ту, минувшую, реальность и все ее временные и пространственные отражения.

И поколение дворников возродится вновь.

Февраль 1992 года

ЛИТЕРАТУРА

1. Саркисов К. Новый глобальный конфликт? — «Иностранная литература», 1991, № 11.

2. Ютанов Н. Оборотень. — Рига: Астрал, 1990.

3. Веллер М. Кухня и кулуары. — В кн.: Веллер М. Рандеву со знаменитостью. Таллинн: Периодика, 1990.

4. Песнь о Роланде. — В кн.: Европейский эпос античности и Средних веков. М.: Детская литература, 1984.

5. Саймак К. Город. — М.: Правда, 1989.

6. Фрейд 3. Введение в психоанализ. — М.: Госиздат, 1929.

7. Сунь-цзы. Трактат о военном искусстве. — В кн.: Конрад Н. Синология. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1977.

8. Бишофф Д. Недетские игры. — М.: Мир, 1991.

9. Лиддел-Гард Б. Стратегия непрямых действий. — М.: Гос. изд-во иностранной литературы, 1954.

10. Стругацкий А., Стругацкий Б. Трудно быть богом. — Баку: Азернешр, 1980.

11. Переслегин С. Оружейники информационного мира. — В кн.: Столяров А. «Малый Апокриф». СПб.: Terra Fantastica, 1992.

12. Лазарчук А., Лелик П. Голем хочет жить. — Рукопись.

13. Лем С. Ананке. — В сб.: Через солнечную сторону. М.: Мир. 1970.

В статье использованы стихотворные строки И. Бродского, В. Высоцкого, Б. Гребенщикова, А. Макаревича, М. Трегера.

Примечания

1

Серегин А. Назад к Тарзану. — «Известия», 1989, 30 июля.

2

Постулат причинности гласит, что причина всегда предшествует следствию, машина времени позволяет, отправившись в прошлое, замкнуть кольцо, поставить следствие впереди причины; возникающие при этом парадоксы (хроноклазмы) подробно исследованы классической фантастикой.

Действие «Монополии на разум» происходит в эйнштейновском мире, где скорость света — предельная скорость распространения информации; перемещаясь одновременно во времени и пространстве, пуховская машина времени оказывается не в абсолютном прошлом, а на границе абсолютно удаленной области, и, поскольку область эта причинно не связана с точкой отправления машины в прошлое, возникает кажущееся решение парадокса.

3

В последнее время я познакомился с характерными «молодогвардейскими» приемами ведения литературной дискуссии: так, любую попытку иллюстрировать критический тезис цитатами из обсуждаемого произведения принято называть «выдергиванием цитат» и объявлять «нуль-критикой». В принципе, В. Щербаков прав: только полный текст произведения дает истинное представление о таланте автора… к сожалению, я лишен возможности целиком привести в статье творения Рыбина, Михановского и других. Элементарная жалость к читателю вынуждает ограничиться короткими отрывками.

4

Насколько мне известно, творчество Д. Де-Спиллера до сих пор не рассматривалось критикой, даже фэновской — никому не хочется тратить свое время на доказательство очевидных вещей, да и автора жалко: на обиженных Богом не обижаются…

А в результате В. Щербаков с полным основанием заявляет, что книги, выпущенные его редакцией, никто не осмеливается критиковать.

5

Термин построен на кажущемся противоречии категорий демо- и автократии. В действительности, эти категории не являются взаимоисключающими и не образуют диалектическую пару. Их пересечением является понятие «кратия» — власть, вот почему демократический централизм всегда оборачивается тоталитаризмом.

6

Смотри: рецензию А. Казанцева на сборник Лукиных; повесть Ю. Медведева «Случай „Протей“» и ее обсуждение в ВС КЛФ; неподписанные редакционные заметки в сборниках «Фантастика» последних лет; послесловие В. Жаркова к третьей книге Е. Хрунова и Л. Хачатурьянца; материалы «нуль-полемики». Смотри также печально известный справочник «Мир глазами фантастов», окрещенный «Чернобылем советской библиографии». О размерах подкупа лучше меня осведомлены новоиспеченные члены Всесоюзного Творческого Объединения Молодых Писателей-Фантастов при редакции фантастики издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

7

Заславская Т. Перестройка соответствует стратегическим интересам большинства. — «Знание-сила», 1987, № 11.

8

Квижинадзе Н., Пилипенко Б. Меняю фантастику на детектив. — «Комсомольская правда», 1984, № 122. Не приношу извинений авторам за то, что, цитируя их обширную статью, я выкинул большое количество вводных слов.

9

Имеется в виду Постановление ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении партийного руководства комсомолом и повышения его роли в коммунистическом воспитании молодежи». Цитирую: «Важно, чтобы в свободное время юноши и девушки не предавались пустым развлечениям, чтобы все формы досуга способствовали их идейному обогащению, физическому развитию, выработке высоких культурных запросов и эстетических вкусов, приобщению к лучшим достижениям отечественной и мировой культуры. Не допускатъ, чтобы под прикрытием самодеятельных объединений в среду молодежи проникали аполитичность, безнравственность, слепое подражание западной моде». Обратите внимание на связь постановления с этикой, философией и эстетикой псевдокультуры вообще и «молодогвардейской» псевдофантастики в частности.

10

«Комсомольская правда», 1984, № 161.

11

Цитировалось по: Д. П. Прицкер. «Жорж Клемансо», — М.: Мысль, 1983.

12

Д. Р. Р. Толкиен. «Хранители».

13

А. и Б. Стругацкие. «Волны гасят ветер».

14

А. А. Богданов. «Красная звезда». Сб. «Вечное солнце». М., 1985.

15

А. Франс. «Суждения господина аббата Жерома Куэльера».

16

А. и Б. Стругацкие. «Трудно быть богом».

17

Д. Р. Р. Толкиен. «Хранители».

18

А. Гулыга. «Пути мифотворчества и пути искусства». — «Новый мир», № 5, с.227.

19

Р. Быков. Письмо Л. Ф. Сущенко. — «Юность», № 9, 1985.

20

Л. Мештерхази. «Загадка Прометея».

21

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине».

22

далее цифрами указаны литературные источники, список которых представлен в конце статьи. (прим. верстальщика)

23

Анагогия (греч.) — толкование текста в высшем, символическом значении.

24

Закончив статью, я выяснил, что ранее подобную мысль высказал У. Эко в комментариях к «Имени розы»: «Текст перед вами порождает собственные смыслы» (…) Автору следовало бы умереть, закончив книгу. Чтобы не становиться на пути текста(6).

25

На мой взгляд, в проекте ветеранов Бам-, Там- и Сямстроя «О лишении человечества страха» содержалось рациональное зерно.

Однако, как и все прочие планы искусственного осчастливливания человечества, проект настолько бессистемен, настолько упрощает структуру человеческой психики, что любые попытки осуществить его (скажем, силами Демиурга) приведут к результатам плачевным и полностью противоположным надеждам авторов. В мифологии подобные ситуации неоднократно рассматривались.

26

Конечно, возможны варианты. В период открытой гражданской войны, когда возникает угроза уже не привычному укладу жизни, а самой жизни, «люди середины» безмолвствуют. Они ждут, пока утихомирятся революционные бури и появится возможность вернуться к старому, пусть и под новыми лозунгами. Смотря, например, историю Великой французской буржуазной революции.

27

Смотри, например, обзор писем в журнале «Политическое самообразование» за 1988 г., № 15.

28

Школу восьмидесятых прекрасно описали Железников и Крапивин. Студенты застоя еще ждут своего летописца.

29

Общее количество убитых, искалеченных, репрессированных, исключенных из общественной жизни составляет не менее 20 % от населения страны. Опыт Франции в послеверсальскую эпоху показал, что 10 % достаточно для социальной деградации.

30

Стихи В. Рыбакова.

31

Сравните хотя бы предсказания Энгельса о характере будущей общеевропейской войны с расчетами военных специалистов.

32

Вехи этого анализа: А. и Б. Стругацкие. Гадкие лебеди (1966, опубликовано в 1987 г.), И. Ефремов. Час быка (1968), А. и Б. Стругацкие. Жук в муравейнике (1980), В. Рыбаков. Доверие (1984, опубликовано в 1989 г.).

33

Неоконченный роман И. А. Ефремова.

34

Попробуйте описать половой акт и вы убедитесь, насколько трудно подобрать слова. Между тем, именно владение второй сигнальной системой отличает человека от животного. Чем богаче активная лексика, тем более человеческим является описываемое поведение.

35

Это следует из структурной аналогичности социальной и термодинамической энтропии.

36

Среди белых граждан. У представителей черной расы доля женщин, ставших жертвами убийц, — 19,2+0,5 % от общего числа(17).

37

Собственно, все психотропные средства воздействуют на гипоталамус — мозговой центр, ответственный за формирование пищевого, питьевого, полового, агрессивного и т. п. поведения(18,19). Известно, что такие препараты могут изменять качество реакций, «в частности вызывать тенденции к пассивнооборонительному поведению вместо активно-оборонительного и наоборот». Хлордиазеноксид, например, подавляет реакцию страха, выплескивая агрессивное поведение(19).

38

Здесь и далее в этой главе используются материалы неопубликованной работы А. Лазарчука и П. Лелика «Голем хочет жить».

39

Сила киногруппы заключена в преобладании горизонтальных межличностных связей над вертикальными: в ней создана единственная структура отношений, которая неподвластна Голему и не может быть им использована(21).

40

«Мы до глубины души возмущены этой безответственной провокационной выходкой… клевета и ложь на наших солдат, на честь нашего народа и нашей Советской Армии… всеобщее презрение вам, товарищ Сахаров…»(16) и тому подобное — избыточно эмоциональная реакция, обозначающая, разумеется, неуверенность в своей правоте.

41

Дословно: «Я со всей ответственностью докладываю вам, что подобного чего-либо в Генеральном Штабе и Министерстве Обороны не издавалось, ни одного указания от политического руководства нашей страны мы не получали такого изуверского, чтобы уничтожать своих собственных солдат, попавших в окружение. Все это чистая ложь, заведомая неправда, и никаких документов академик Сахаров в подтверждение своей лжи не найдет»(16). (Стилистика оригинала.)

На подобные детали обращают внимание психологи, но не политологи. Напрасно: и в политике люди остаются людьми и допускают фрейдовские оговорки. Вспомним хотя бы «трудовые подвиги афганских нефтяников», воспетые Леонидом Ильичом Брежневым в Баку.

42

Дословно: «Единственное, в чем я не могу с ним (с Н. П. Шмелевым) согласиться, это предложение о дальнейшем увеличении нашего долга за рубежом. Прав я или не прав, но у меня в этом плане такая позиция. Что нам дальше идти с просьбами к другим государствам. Я думаю, не пристало, пора бы остановиться». (Из выступления Кучеренко В. Г., избранного Председателем плановой и бюджетно-финансовой комиссии Верховного Совета Союза ССР.)(5)

43

Представление о повсеместной необходимости творчества — обломок мифа шестидесятников, послевоенного поколения, которое «ударилось в фантастику и падало с голубятен, наблюдая первый искусственный спутник Земли»(1). Вряд ли авиапассажиры желают, чтобы в течение рейса нашлось место для творчества пилота. Цену творческой активности операторов АЭС мы, кажется, усвоили: яблони, которые так и не зацвели на Марсе, перестали цвести на Украине.

44

Несколько лет назад академик Раппопорт обвинил армию в том, что она разрушает у студентов, призываемых на службу, творческое мышление. Высокопоставленные военные обиделись. Напрасно: раз творчество противостоит организованности, военный порядок просто обязан его подавлять. Избави нас Бог от творческой армии.

45

Известно, что в долговременной памяти учащегося сохраняется не более 15 % изначально усвоенной информации.

46

Разница в уровне подготовки выпускников школ в России и США мало-ощутима, в то время как затраты на образование отличаются более чем на порядок при несоизмеримости жизненных условий и информационной насыщенности среды.

47

Развитие этого процесса в кибернетической системе управления техническим объектом (космическим кораблем) описано в рассказе Ст. Лема «Ананке»(13).

Content

Сергей Переслегин
ОКО ТАЙФУНА
Последнее десятилетие советской фантастики

ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЕЙ ЭТОЙ КНИГИ, написанное ими совместно и по отдельности

ЧАСТЬ 1 ПЕРЕД ТАЙФУНОМ

Фантастика восьмидесятых: причины кризиса

Часть I Организация материала

СИНТЕЗ Феномен псевдолитературы

ЧАСТЬ II Социология в контексте псевдокультуры

Тихое десятилетие: перед «Тайфуном»

Глава 1. Мир «Возвращения»

Глава 2. Перерождение

Глава 3. Обреченные

Глава 4. Безвременье

Глава 5. Любовь

Глава 6. Андрей Симагин

Глава 7. Продолжение

ЧАСТЬ 2 ТАЙФУН

Скованные одной цепью

1

2

3

4

5

6

ЛИТЕРАТУРА

Размышления о языке

1. Семиотика

2. Отправная точка

3. Судьба знающего

4. Архитектоника

5. Темные века

6. Ад на земле

7. Церковь

8. Лабиринт

9. Поражение

10. Покаяние

Заключение. Рассуждение о языке

ЛИТЕРАТУРА

Эдем

Шаг первый: Социум

Шаг второй: Противостояние

Шаг третий: Человек

ЛИТЕРАТУРА

Пространство и Время не определено

1.1. Внутреннее время романа

1.2. Новые времена

1.3. Время цветных книг

Год 1948. Задача Оруэлла

2.1. Пространство войны

2.2. Пространство решений — жизненное пространство

2.3. Пространство Империи

3. Задача Оруэлла. Город Тбилиси

3.1. Мост инженера Юнгмана

3.2. Мост господина Мархеля

3.3. Мост оператора Милле

Афганистан

4. Осенние ветры

ЛИТЕРАТУРА

Калейдоскоп для взрослых

Картина первая. Шинель

Картина вторая. Цена всемогущества

Картина третья. Социализм

Картина четвертая. Игра с огнем

Картина пятая. Шестидесятые

Картина шестая. Будущее

ЛИТЕРАТУРА

«Бессмертные» в своем кругу

Наука

Феномен творчества

Академия

Круги

Элита

Причина

Швейцары

Зубры

Цивилизация

Журнал

ЛИТЕРАТУРА

Место, которого нет

ЧАСТЬ 3 ОКО ТАЙФУНА

Оружейники информационного мира

I

II

III

III-а

IV

IV-a

IV-б

V

Принцип обреченности

Конец вечности

«Война без особых причин»

Парадокс прогресса

Абсолютный текст

«Сеть»: нормы амортизации

Экологический мираж

«И дверь он запер на цепочку лет»

ЛИТЕРАТУРА

Примечания