Дмитрий Поляков (Катин)

Скользящие в рай

Вали-вала Рассказ

Город познакомил нас с тобой,

Город нам принес тоску-разлуку,

Он на наше счастье и любовь, вали-вала,

Поднял окровавленную руку.

Городская песня

– Я пришел просить руки вашей дочери! – с порога выпалил студент лесотехнического института Егор Мотыгин – выпалил с какой-то почти дерзостью, как бы заранее отметая все возможные «но» и «не», – и сразу наткнулся на острые шпили мелких облачно-серых глаз, без удивления, но с колючим вниманием уставившихся на него поверх круглых очочков. Егор сразу сдулся, покраснел и смущенно пояснил: – У вас дверь открыта… Вот я и пришел.

– Надо закрыть, – задумчиво произнес опрятный мужичок в синей, застегнутой до верхней пуговицы рубашке и в завершение прерванного дела повесил на спинку стула пару аккуратно сложенных брюк. – А то если поэтому каждый станет п-п-прихо-дить, вали-вала, невест не напасешься.

После этих слов Егор больше не знал, что говорить, и то обстоятельство, что его тут вовсе не ждали, из воображаемого преимущества неожиданно обернулось какой-то неловкой дырой. Вмиг улетучились куда-то все заранее заготовленные блестящие фразы, мысли последовали за ними – оставалось стоять на месте и глупо озираться по сторонам.

Несмотря на то что именно здесь, в этом обжитом пространстве, проходили дни и ночи любимой девушки, ничто не задевало его внимания – квартира как квартира, разве обстановка позажиточней, чем ожидал: ковры и хорошая мебель. Впрочем, поскольку вся эта накачанная им самим торжественность момента раздавила в нем способность к ясному восприятию реальности, перед глазами все немножко текло – да оно и понятно: не каждый день надумываешь жениться. Мужичок меж тем спокойно продолжал какое-то свое нехитрое занятие, содержание которого Егору было неясно да и неинтересно: он степенно передвигался по комнате, что-то переставлял, перекладывал с места на место, и при этом действовал подчеркнуто хмуро, как будто не замечал гостя. Это Егору было понятно: так ведут себя многие работяги, когда к ним пристают с досужими разговорами во время работы. Он и сам, в сущности, бывал таким, когда что-то делал руками, особенно когда навещал родителей, живущих под Костромой, и возился с покосившимся хозяйством стариков. Такое поведение даже приободрило его слегка.

– Ну чего стоишь, парень, в сенях? Иди в комнату, раз п-п-пришел, – прервался наконец мужичок и опять очень внимательно оглядел Егора с ног до головы.

Чуть вспотев и выдохнув судорожно, Егор ступил внутрь комнаты.

– Я серьезно, – заверил он. – Даша не против… Вернее сказать – за.

– Да слыхал я про тебя, слыхал, – неожиданно добродушно отмахнулся хозяин.

– Правда? – обрадовался Егор. – А ведь и я про вас – тоже!

– Дашка ничего от матери не скрывает. Ну а мать от меня, как водится.

– Вот ведь как далеко зашло-то у вас, – сболтнул Егор и торопливо поправился: – То есть выходит, что все про всё уже знают.

На самом деле никто не подозревал о намерении Егора поставить ребром вопрос о женитьбе, да и сама Даша об этом пока не знала, хотя могла и догадываться.

Мужичок погладил себя по темечку, присыпанному легоньким седоватым пушком, и вдруг улыбнулся, да так просто, радушно, земно, что Егору и самому не удалось сдержать радостную улыбку на своем взволнованном лице, – до того близким и понятным увиделся ему Дашкин папка, словно из соседского огорода вышел. «Сварим кашу», – подумал Егор с какой-то счастливой хозяйственностью.

– Переобуйся, – велел хозяин. – Мать полы мыла.

Егор поспешно шагнул назад в прихожую, стряхнул с ног свои в дым разношенные пыльные туфли и услыхал:

– Тапки надень кожаные. Там, слева, для гостей. Как звать-то тебя, жених?

– Егором! – тонко выкрикнул Егор, нагнувшись, чтобы натянуть на ноги тесноватые в общем-то тапки. – Егором Мотыгиным.

– Доброе имя, народное, – оценил мужичок, продолжая озабоченно, но с улыбкой на лице ходить по комнате. – А то у нас теперь все эдики, денисы да джоны… пижоны. Тьфу!.. И фамилия тоже работная, трудовая. Хорошо. Как у нас: полдеревни – Плуговые, а другая – Коровины. Дашку нашу, значит, хочешь в Ммома-мотыгину, вали-вала, переделать?

Он явственно заикался и помогал себе, похоже, этим непонятным вали-вала выбираться из речевых ям.

– Да нет, почему же? – смутился Егор. – Это как она сама пожелает. Мы это не обговаривали. Если захочет, может Синичкину сохранить. Чего ж Синичкину на Мотыгину? Не обязательно. Синичкина тоже хорошо. Это сейчас разрешается… А вы, надо полагать, Семен Кузьмич?

– Он самый.

– А Зоя Спиридонна… это самое…

– Вышла. В магазин пошла.

– В магазин?

– В магазин.

– За продуктами?

– Ну да. Хлеб, яблоки…

– Ага. Вот. Понятно. Гм.

Оттого ли, что долго готовился, перебирая в голове всякие варианты знакомства с родителями невесты, а еще оттого, может быть, что таким важным казалось ему, не имевшему ни кола ни двора в благословенной столице (кроме койки в общежитии), произвести благоприятное впечатление на будущих родственников, но в ответственный момент голова его вновь опустела, как двор, с которого вымели все мысли. Без всякой к тому надобности Егор отметил, что хозяин был хоть и жилист, но уже сутул той особенной немолодой сутулостью, как если бы жизнь влепила ему крепкую затрещину, да такую, что как втянул он голову в плечи, так навсегда и остался. Обстоятельный мужичок, тоскливо подумал Егор, глядя, как тот, повесив брюки себе на локоть, отбивает стрелки ребром ладони. Вот Мишка Туроверов обычно просто кладет свои брюки под матрац и спит на них, чтобы не гладить, а сам Егор купил выходные брюки с немнущимися стрелками на рынке, очень модно смотрящиеся, из какой-то пластмассовой ткани в жеваную клеточку – гладить вообще не надо. Ему даже завидовали, но уж таких оригинальных штанов было не сыскать.

Егор вздохнул и смазал пот со лба сырой ладонью, опять вздохнул и приуныл. Во рту появился сухой привкус провала. Хотелось рассказать хоть чего-нибудь такое, чтобы понравиться, но не про жеваную же клеточку на брюках (и дались ему эти брюки!), а другого в голову ничего решительно не шло. О чем ни подумаешь – все или про бутылку водки, лежащую в портфеле для упрочения торжества, или про забор, перестроенный им для родителей из старых досок, или про брюки.

Тем временем мужичок (это звание как-то особенно к нему шло) прервал свое занятие, вновь окинул Егора несколько удивленным взглядом, даже снял и протер очки, словно намеревался поподробнее разглядеть незваного гостя, и вдруг горестно вздохнул сквозь не сползающую с губ улыбку.

– Ну что ж, садись, парень, раз пришел, в ногах правды нет, покалякаем, – сказал он сердито и радушно одновременно. И даже вынужденно как-то.

Егор быстро присел на стул в углу комнаты, хозяин встал перед ним, уперев кулаки в поясницу, и оба уставились друг на друга немигающими глазами. Не отводя глаз, Егор нагнулся к портфелю, открыл его и робко потянул за горлышко припасенную бутылку:

– Вот принес…

Но хозяин неожиданно решительно запротестовал, смахнув наконец с лица поднадоевшую приветливую улыбку:

– Это ты убери. Этого ни я, ни мать, ни Дашка, этого мы не любим.

– Да?.. – Бутылка моментально соскользнула назад в портфель. – И я тоже… Вроде полагается… вот и взял…

– Никогда н-не бери. Выпивающий, что ли?

– Я? Нет. Только по праздникам.

– По праздникам разрешается, – наставительно заметил мужичок. – А нам с тобой до праздника еще познакомиться надо.

Не сходя с места, он зацепил ногой второй стул, ловко подтянул к себе и сел на него, чуть развалившись, но без важности или чванства, а как обыкновенный отец, озабоченный будущим своей дочери. Помолчал, нахмурился и спросил:

– Ладно, Егор, как жизнь мыслишь?

– Что? – не понял жених.

– Ну, жизнь мыслишь как? – повторил он, словно от перестановки слов вопрос становился понятнее.

– Это самое, – сказал Егор, – хорошо.

– Хорошо-то хорошо. Это нам всем приятно. А вот какая в тебе мечта имеется?

– Ну какая? Пожениться… дети там… внуки…

– Эх, Егор, – мечтательно протянул Семен Кузьмич, – разве ж это мечта?

– А что тогда мечта?

– Мечта – это… это такая штука бродяжья. Это ж одним словом не скажешь.

– Ну а как же тогда?

– Вот представь-ка себе: поле, лесок в окоёме… темнеет, потому что в нем елок и всяких других темных растений всегда очень много. А по небу облачки тянут – и такие, и эдакие. Всякое себе на уме. И вот так речка, прямо вот под тобою, прям так, зараза, сверкает алмазно, что дух захватывает. Птицы, сверчки. Деревня позади. Вот сидишь и смотришь.

Сказал и умолк. Весьма кстати из настенных часов донесся шорох, и электронный голос прокуковал пять раз. Семен Кузьмич сидел прямо и глядел на Егора деревянным оком, как бы спрашивая его: «Понятен тебе мой интерес?» – но Егор не понимал. Он хотел только жениться, рожать детей, внуков, и в этом искренне усматривал признаки нормальной людской мечты, понятной и приятной, как ему думалось, любому. Однако что-то сказать было надо, и он сказал:

– М-да-а.

Мужичок встрепенулся от звука голоса и заулыбался, довольный:

– Или вот еще. Идешь по селу. Смеркается… А? Хорошо? Вот чего хорошо-то!

– Да, – подтвердил Егор, – хорошо.

– Выходит, ты меня понимаешь, парень? – обрадовался Семен Кузьмич и, возбудившись, даже вскочил с места. – Вот так идешь… Эх!

И прошелся по комнате, будто по сельской улице вечерком, по передам, мимо изб, усадеб соседских, выкидывая ноги перед собой расслабленно, лениво, а ноги-то – в сапогах! Откинул со лба незримые космы. Все представил, как наяву!

– Вот – мечта! – объявил он, хлопнул в ладони, дал чечетку и добавил с оттенком легкого недоумения в голосе: – А ты го-го-говоришь, вали-вала.

– А что? – жалобно удивился Егор.

– Видишь чего-нибудь?

– Где?

– Мечта – это когда видишь. Ну, посмотри: вот река, вот небо. Видишь? Поле желтое. Трактор в поле – тыр-тыр-тыр. Тыр-тыр-тыр. Слышишь?

Не думал Егор, что отец у Дарьи с такой причудью, но деваться некуда, каков уж есть, поэтому сказал:

– Да.

– Ну. Слышишь, а не видишь. Надо видеть.

– Не вижу, – честно признался Егор. Его вообще отличала предельная честность во всем, даже в самой малости, и оттого трудно было ему заставить себя признать то, чего на самом деле нет.

– Ну вон же поле, речка. – Мужичок схватил Егора за руку и потащил к окну. – Глянь, сколько неба, а? А под ним лес, речка.

– Вы знаете, Семен Кузьмич, гаражи вижу и детскую площадку. Все. Нету полей.

– Ну как же нету, родной? Ты сам-то откуда будешь? Городской, что ли?

– Да как сказать… Из Шарии под Костромой, может, слыхали? У нас там город не город, село не село, а так, что-то между.

– Ну и как там у вас?

– Вот… – Егор задумался. – Забор родителям поставил. Из старых досок. Нулевые затраты, получается.

«Ну, про забор сказал, водку показывал, осталось про брюки», – уныло подумал Егор.

– Это хорошо, это здорово! Это нам близко! Вот ты когда про забор думаешь, у тебя вот тута, – он смял пятерней рубашку на груди, – тута вот елозит?

Егор честно задумался и неуверенно ответил:

– Кажется… елозит.

– Ага! – Семен Кузьмич аж подскочил на месте. – Елозит! Елозит! А говоришь, мечты н-н-нет, вали-вала. Ну давай, подумай.

– О чем?

– Есть у тебя в Шарии леса?

– Есть.

– А поля?

– Тоже есть.

– Чего ж ты мне голову-то морочишь?! Леса есть, поля есть, а мечты, значит, нету? Человек без мечты не может. Он без мечты сухой, как по-по-полено, валивала. Ну давай попробуем еще разок: поле видишь?

Егор зажмурился и представил себе клеверное поле, расстилавшееся сразу за огородом соседки.

– В-вижу, – ответил он, не раскрывая глаз.

– О-от! А речку?

Где-то на горизонте поле сползало в узкую речку Темь.

– И речку вижу! – почему-то завопил Егор.

– Ну вот! А говорил, что мечту не видишь. А теперь открой гл-глаз-за, вали-вала.

Егор открыл.

– Видишь теперь это все?

Ври не ври, а правда вот она, и Егор понуро ответил:

– Нет, теперь не вижу.

– Эх ты! – Семен Кузьмич вытянулся в струнку и выдавил воздух через трепещущие от возмущения ноздри. – Да как же тебе дочь родную отдать, раз ты мечты не понимаешь? – возопил он надрывно и даже руки поднял, как бы призывая небеса взглянуть на такое безобразие.

– Хорошо, хорошо, – засуетился Егор, ужасаясь тому, как уже дает первую трещину его даже еще не состоявшийся брак, – давайте опять попробуем. Вот поля…

– Ну что поля, – разочарованно махнул рукой будущий тесть.

– Нет-нет, поля.

Егор закрыл глаза и опять увидел клеверное поле, в котором мальчишкой любил болтаться по вечерам, выискивая под травой ужей и лягушек. Это было необыкновенно красивое поле, оно меняло цвет на протяжении дня, и если утром выглядело несколько полиняло, гармонично сливаясь в единый цветовой пучок с небом, березовыми рощицами, с прорезавшими его полевыми дорогами, с крышами домов, такими же выцветшими под горящим солнцем, то к вечеру оно делалось синим, чернильно-синим, почти светящимся в темноте, противоречащим всей окружавшей его природе, почти выпирающим из потемневшей природы как нечто чужое, отдельное и загадочное.

– Отчетливо вижу поля, – сообщил Егор и перешел к речке.

Речка была обычная, но в ней водились тритоны. А тот, кто осмеливался залезть в ледяную проточную воду, весь день испытывал чувство свежести и подъем сил. Так что и речку Темь Егор увидел отчетливо. Что же касается неба и тракторов, да и всего, что было вокруг – от трепещущих листьев на березах до осеннего ветра, пихающего со всех сторон, от веревочных качелей между двух сосен до дурманного запаха еловой смолы, вплоть до родителей и переделанного забора, – все это так и хлынуло ему в сердце, как весной, словно впервые осознал он со всей полнотой то, что знал лишь по отдельности, да и то далеко в детстве, и он честно сказал:

– Вижу! Все вижу, Семен Кузьмич!

Для него это было большой неожиданностью, и когда открыл глаза, то по-прежнему видел поля, леса и речку с тритонами.

– Ну вот, – почти выкрикнул будущий тесть, указывая во двор, – что ты теперь там видишь?

– Поле, – сказал Егор.

– А в поле чего там?

– Трактор!

– А еще? – не унимался Семен Кузьмич.

– А все вижу: речку, поле, небо, все.

– Ну вот, – вздохнул Семен Кузьмич, – а я не вижу.

– Как так? – опешил Егор.

– А вот так. Знаю, что все это там есть, а не вижу больше.

Нависла угрюмая пауза.

– Покинула меня моя ме-ме-мечта, вали-вала, – удрученно пояснил хозяин. – Ушла, залетная. А мечта – это ж радость. Разворачивается шире, шире… А там глядишь, жить за-манчивей. Теперь-то ты понимаешь, почему не могу я здесь больше?

– Что так? – ничего не понял Егор и сел на стул.

– Пока видел деревню, мог в городе, а как перестал видеть – крышка! Пора назад.

– А… а Зоя Спиридонна?..

– А что Зоя Спиридонна?

– Знает?

– Ну.

– А мы… как же… это самое… Я пришел просить руки… А вы?..

– А я в деревню. Вот так. Я же не знал, что ты придешь. Если бы знал, повременил. А ты пришел, я уж собрался. – Он опять схватил себя пятерней за грудь. – У меня тут, знаешь, все перегорело, одни головешки. Город этот – видеть не желаю! Стены эти, машины. Воздуху нет! Тесно мне тут, душно. У меня в деревне свояк – лучше однополчанина. Сестра жива, племянница. Что я там, работы, что ли, не найду?

– А здесь-то, в городе?

– Люди, вали-вала, люди не те. Людей нету. Лес.

– Ну как же лес… Все в город стремятся.

– А я хочу встать пораньше и глядеть, как коровы на заре в стадо идут. В поле хочу, чтоб ужи там, змеи… ну, всякая пресмыкающая вещь. Люблю это все. Деревенский я – и крышка.

– Хорошо, ну а Даша как же?

– А про Дашу ты правильно спросил. Хорошая она девушка, добрая. И ты парень неплохой, как погляжу. Потому как деревенскую кость, ее всегда заметно. И мечта у тебя имеется. Это главное. Значит, не пропадет наша Дашка. Верно, мать? – вдруг спросил он, глядя через плечо Егору.

Егор порывисто оглянулся и с испугом заметил в сумраке прихожей тихую фигурку, притулившуюся где-то меж вешалками и зеркалом. Ее бы и не видать было из комнаты, если бы не платочек белый, чистенький, с аккуратным узелком под подбородком, каким обычно повязывают голову старушки. Егору стало не по себе оттого, что не заметил у себя за спиной появления Дашиной мамы. Мама стояла на месте, как изваяние, и теребила кончик платка. Егор открыл было рот, чтобы представиться, но его опередил Кузьмич, который бойко шаркнул мимо него и огорошил супругу:

– Зять твой будущий, во как!

Не сказав ни слова, старушка передвинула кончик платка к глазам.

– Егор, – бодро вставил Егор и… поклонился.

– Уезжаешь, Семен? – как будто не видя гостя, слабо всхлипнула мама.

– Да, мать, все, крышка, вышло мое время. Собрался уже, чего уж. И ты перебирайся.

– Да как я квартиру-то брошу? – плачущим голосом отвечала она. – А Дашку?

– А на Дашку теперь у тебя прав нету.

– Чего ты мелешь? Чего ты такое мелешь, отец?

– Гляди! – Кузьмич подпихнул Егора к супруге. – Вот он, жених! Зять твой будущий!

Наконец Дашкина мама выплыла на свет и оказалась хоть совсем еще и не старушкой, но по виду совершеннейшим божьим одуванчиком: маленькая, худенькая, скуластенькая; несмотря на сдвинутый на лоб платок, чем-то неуловимо похожая на дочь; с печально распахнутыми аквамариновыми глазами, по-детски беззащитными на, возможно, даже когда-то красивом, но теперь уже увядающем, исплаканном лице, – она сразу вызвала у Егора прилив жалостливой симпатии, какую часто вызывают бесприютные старушки. И как противно стало ему за желание понравиться, словно он претендовал на жилплощадь.

– Какой такой зять? – не поняла она и уставила на Егора свои печальные глаза.

– А нас, мать, теперь не спра-ашивают, – развел руками Кузьмич.

– Да я ж как раз и пришел спросить! – воскликнул Егор, не ожидавший от Кузьмича такого нейтралитета.

– Это, что ль, жених-то? – словно разглядев наконец гостя, чуть надвинулась на него мама.

В голове Егора возникло облачко нехороших предчувствий, и он невольно распрямил плечи.

– Егор, – повторил он неуверенно.

Мама окинула его с ног до головы недоверчивым взглядом и поджала губы.

– Не согласна я, – обнаружила она нежданную твердость. – Считаю, рано Дарье замуж идти.

– Да какой же рано? – изумился Егор, покрываясь испариной. – Она ж моложе меня всего-то на год.

Но то ли туга была на ухо мама, то ли не желала его слышать, но обратилась опять к Семену Кузьмичу:

– Кто это такой? Мы его не знаем.

– Это жених. – Кузьмич нагнул к ней свое волосатое ухо. – Не слышишь, что ль?

– Я вижу, что жених. Но мы его не знаем. Нет мо его согласия.

– Могу представиться, – сказал Егор и, помолчав, добавил: – Егор.

– Это мы уже слышали, – услыхала его наконец мама, – это нам известно. А кто ты таков будешь, Егор?

– А вот Семен Кузьмич говорил, что вы все про меня знаете, что вам Даша про меня говорила.

– Даша-то говорила, да я не больно слушала, – отрезала мама и направилась в кухню с непримиримым видом, но на полпути вдруг повернулась и спросила: – И где вы жить собираетесь?

– А жить они здесь могут, мать, с тобой, – вступился Кузьмич и поймал благодарный взгляд Егора. – Я ж уезжаю, так что места хватит. А если и ты ко мне пожалуешь, то у них с Дашкой не жизнь, а хоромы бу-бу-будут, вали-вала.

– Да ты никак уж и согласие дал, отец?

– А что? И дал. Чем не жених? У нас с ним особый разговор был.

– Конечно, Зоя Спиридонна, – оскалился в натужной улыбке Егор, – у нас с Семеном Кузьмичом разговор уже был, и мы, кажется… поговорили. Да, Семен Кузьмич?

– Ну! – цокнул Кузьмич поощрительно, обнадеживающе похлопал Егора по плечу и вернулся к распахнутому чемодану, из которого торчали аккуратно уложенные сорочки и брюки, а сбоку свисал штепсель от какого-то прибора.

– И не беспокойтесь, – продолжал Егор, глядя в спину маме. – С Дашей все хорошо. Она искала пуговицу на земле. От жакетки. Я ей помог. Так и познакомились. Да уже больше года… А что рассказывать?

Помедлив немного в сомнении, мама покачала головой, махнула рукой и прошла на кухню. Егор остался стоять неприкаянно.

– Подай пиджачок мне, – велел Кузьмич, и Егор охотно ринулся к стулу, на спинке которого висел серый шерстяной костюм. – И таранта же у меня жена, – хмыкнул Кузьмич. – Чечетка. А сердце доброе. Сам понимаешь, дочка у нас хоть и взрослая, а все равно ребенок.

– Да я понимаю, понимаю, – с горячностью откликнулся Егор. – И мне б тоже жалко было дочь замуж выдавать.

Сказал и наткнулся на внимательный взгляд Кузьмича.

– Да я не то хотел сказать. Если бы дочь у меня была, тогда только…

– Ладно, ладно. Мы с тобой уже поговорили. Вот и л-л-ладно, вали-вала. Пора мне, поезд.

Вошла мама с подносом в руках, на котором рядком были выложены рулеты из баклажан. Печальные глаза ее набухли слезой. Руки с трудом удерживали поднос.

– Вот вы тут без меня уже все решили, – всхлипнула она. – Все обсудили, поговорили, по рукам, значит, ударили. Дашку пристроили. Теперь это так делают? А Дашка сама где? Ее теперь не требуется? Меня отец от жениха запирал, а тебя, Семен, в шею гнал, потому что любил. А ты? Пришел незнакомый человек – и пожалуйста, бери дочь, а мне в деревню надо, коров пасти, так, что ли?

– Да я… – завел Егор, но мама оборвала его:

– Да знаю я, что ты Егор. А что ты, Егор, умеешь делать?

– Он, между прочим, своим родным сам забор выправил. Из старых досок. То есть даром, – заметил Кузьмич уважительно.

– Да я в лесотехническом учусь, рядом с Дашей, – в отчаянии поведал Егор. – У меня стипендия. И работаю еще, да-а, в одной компании документы правлю. Хватает.

По щекам мамы потянулись слезинки.

– Поешьте вот, – хмуро кивнула она на поднос.

– Сами готовили? – угодливо поинтересовался Егор, насаживая на вилку рулет.

– Какое! В кулинарии брала.

– Это что, заместо пол-литра? – с оптимизмом спросил Кузьмич, присоединяясь.

– Заместо, заместо. Еще тебе пол-литра на дорогу, бродяга ты этакий.

В воздухе повис дух согласия и примирения. Установив поднос на стол, мама присоединилась к застолью, всплакивая и сморкаясь. Рулеты быстро закончились, а скоропалительные разговоры вокруг женитьбы разгорались снова и снова, и уже никто не возражал против такого в общем-то положительного зятя, умного и с уважением, каким ему и надлежало быть. Решали, где и когда быть свадьбе, что подавать на стол, надо ли много гостей или ограничиться родственниками. Кузьмич звал гулять свадьбу в деревне, на воздухе, мать возражала, да так и не решили ничего, согласившись обсудить эти темы в присутствии Дарьи, а также порешили, что маму Егор станет звать мамой, а Кузьмича Кузьмичом.

Мама не забывала собирать Кузьмича, беспокоилась:

– Кофту чего не возьмешь, любимую? Аль не нужна?

– Ага, мать, сгодится.

Прощались наскоро, но сердечно: Кузьмич торопился на поезд.

– Ну, давай, парень, – протянул он крепкую пятерню. – Не забывай.

– Не забуду, – заверил Егор.

– И вот еще: когда станешь в окно глядеть, увидь поле, лес, речку, все увидь, понял меня? Все! С этим жить забористей, п-па-арень, вали-вала. Эх-х ты!

Мама сказала, что проводит Кузьмича до поезда и сразу вернется, а там, глядишь, и Дарья придет, а Егору наказала сидеть дома и ждать их, как близкому теперь уже родственнику, на которого не страшно оставить квартиру.

Егор ликовал. Он прошел взад-вперед, подражая Кузьмичу, как будто по деревенской улице, сунув руки в карманы и глубоко вдыхая свежий лесной воздух.

– Все вижу! – выкрикнул он. – Все!

Теперь жизнь наладилась. Теперь оставалось только выть от счастья.

Егор откинул занавеску, открыл дверь и вышел на узкий балкон. Вдохнул полной грудью добрый воздух убывающего лета. Внизу показались Дашины родители. Сверху они выглядели совсем мелкими. Кузьмич ступал тяжело, сгибаясь под весом рюкзака и чемодана, который ему, как умела, помогала нести хрупкая, маленькая, сгорбленная Зоя Спиридоновна. Сердце сжалось в груди Егора. В памяти всплыл образ базаровских старичков. Вылитые, подумал он с щемящей грустью. Так он стоял и следил за ними, пока оба не скрылись за поворотом. А когда скрылись, закинул руки за голову, распрямился и посмотрел на солнце.

В полутора метрах на таком же балконе стоял, навалившись на перила, крупный усатый мужчина в майке и в подвязанном с уголков мокром носовом платке, положенном на бритую голову, жмурился и курил. Заметив Егора на соседнем балконе, он от нечего делать сказал:

– Жара сегодня целый день, спасу нет.

– Да. Жарко.

– В городе тяжело. Вот у нас в деревне, там легче.

– А вы тоже из деревни?

– А ты?

– Я – нет, а вот мой будущий тесть из деревни. Уехал только что.

– А-а, – понимающе протянул мужчина и задумался. Потом спросил: – А кто тесть-то?

– А мой, – отвечал Егор.

– Странно, – удивился мужчина и выпрямился. – У Петра вроде нету детей. Бездетный он, бобыль.

Егор вежливо улыбнулся:

– Не знаю, про какого Петра вы говорите, но моего тестя зовут Семен Кузьмич.

– Вот тебе раз.

– Что?

– Эва, так Семен Кузьмич – это я.

– Ничего себе, – покачал головой Егор. – Бывают же совпадения. Может, и дочка у вас имеется?

– А как же? Дашка. – Мужчина отбросил недокуренную сигарету. – А ты кто такой будешь?

Егор остолбенел.

– Я? – непослушными губами переспросил он хриплым шепотом. – А я ее жених.

– Еще чего! Никаких женихов у нас нету. Дашка институт не окончила, жених!.. А ты вообще что там делаешь?

– Я в гостях, – просипел Егор, обмирая.

– В гостях у Петра? Так он только позавчера в Крым уехал, в санаторий.

– А-а… п-п-п, – только и смог сказать Егор.

– Это как же ты в гости к нему без него пришел? – с нарастанием в голосе чеканно поинтересовался мужчина.

Егор почувствовал, как слова застряли у него в глотке, но все-таки выдавил, не понимая себя и не слыша:

– Ва-ли ва-ла!..

Скользящие в рай Повесть

1

Беда в том, что я никогда не вру.

Поэтому, когда однажды главный менеджер ни с того ни с сего спросил, доволен ли я своей работой, я честно ответил, что не очень. На другой день он опять поинтересовался, кем бы хотелось мне стать, и я опять честно ответил, что всю жизнь мечтал побывать в научной экспедиции, так как по диплому я палеонтолог. А работаю вот в рекламном агентстве. И ничего, до старшего менеджера дорос.

Через неделю меня вызвали в дирекцию. Вице-президент по кадрам встретил меня, сидя за абсолютно пустым столом, как будто ему нечем было заняться. Глядя мне прямо в глаза, он без всяких предисловий сообщил, что я уволен.

Честно говоря, я так обалдел, что не сразу нашелся что сказать.

Жестом фокусника он выдернул откуда-то из-под стола лист бумаги и легким щелчком пальца послал его мне.

– Надо подписать внизу.

Этот человек собаку съел на отбирании у людей хлеба насущного.

Я сел за стол против своего убийцы. Его торс с квадратным подбородком на месте головы зеркально отражался в лакированной поверхности стола, подобно карточному валету.

Наконец ко мне вернулся дар речи.

– Послушайте, – сказал я, – разве ко мне имеются какие-то претензии?

Он молчал, только пошевелил подбородком.

– Ничего не понимаю, – промямлил я. – В чем причина?

Тогда он ответил:

– Знаете, к вам нет никаких претензий. Вы тут совсем ни при чем. Обычное сокращение. Плановое.

– Плановое?

– Ну да. Мы сокращаем кадры на десять процентов. Вот и все.

– Как же я оказался в этих процентах, если ко мне нет претензий?

Он помолчал. Может, даже задумался. Потом ответил:

– Да так.

И еще помолчав, добавил:

– В кассе получите за месяц. Положено за два, но у нас идет оптимизация, поэтому, если желаете, можете подавать в суд. Года через полтора мы вам заплатим. Поэтому мой вам совет: берите, что дают, и подписывайте.

Я, как и он, посмотрел ему прямо в глаза. А потом вынул из кармана ручку и поставил свою подпись там, где было нужно.

2

Мне сочувствовали. Говорили, что они еще пожалеют, с ума они , что ли, там посходили, да такого специалиста везде с руками оторвут, через месяц-другой все мне еще завидовать будут. Такие, в общем, слова. Самойлов, с которым я просидел нос к носу столько лет, печально пожал мне руку. И хотя на многих лицах ясно прочитывалось: «Слава богу, что не со мной», я все равно был им благодарен. Ведь если человек находит в себе силы сделать жест, который ему ничего не стоит, значит, можно рассчитывать и на большее. Это как минимум.

Я поплелся в кассу за выходным пособием. Но кассирша, с которой я здоровался и шутил на протяжении пяти лет практически ежедневно, потупила взор и принялась нервно рыться в бумагах, заранее, как потом мне стало понятно, зная приговор и лишь оттягивая его оглашение. Этим она выгодно отличалась от вице-президента. Так уж повелось, что люди попроще отличаются большей сердечностью, чем те, которые поднялись на вершину карьеры и по дороге незаметно подрастеряли кое-что.

Одним словом, кассирша наконец сообщила мне с беспомощным лицом, что приказа по мою душу она пока не получала и что лучше мне зайти к ним через неделю, а еще лучше – через две. Ничего не оставалось, как принять условия, хотя в голову мне закралось сомнение, а получу ли я эту самую сверхурочную зарплату вообще.

Потом я собрал вещи, попрощался со всеми и ушел.

3

Это странное ощущение – стоять в уличной толпе, жмурясь на солнце, в середине рабочего дня, с портфелем, полным деловых бумаг, и при этом без всякого понимания, что теперь делать и куда идти. Нет, понятное дело, что дела никакого больше нет и шагать отныне можно на все четыре стороны. Куда заблагорассудится. Ты сам хозяин своему времени. Никто тебе слова не скажет.

Но привык-то к осмысленному поведению, когда все решено за тебя.

Если осла, много лет ведущего по кругу мельничные жернова, незаметно распрячь, он, помедлив, опять двинется по прежнему маршруту, даже, может, осознавая, что идет почему-то налегке.

Мне надо было собраться с мыслями.

Самое невыносимое в будничности происходящего. Включаешь слух и чувствуешь себя пустым островом, обтекаемым рокотом машин, трамвайными звонками, гулом голосов, обрывками разговоров, детским визгом, смехом, перестуком каблуков по мостовой и всем таким прочим. И хотя это все чужое, не твое, надо же и тебе что-то с собой делать.

И тогда я пошел домой.

4

Неделю, решил я, можно и побездельничать. В конце концов, я пахал на них, как каторжник, даже сбережений никаких не сделал. Моя работа, между прочим, не отличалась разнообразием: изо дня в день составлять и корректировать сетки рекламных размещений, в которых плавали миллионы долларов, которых я в глаза не видывал. Вряд ли бы кто вдохновился, чтобы снять кино о таком специалисте. Но я находил в этом определенный интерес, связанный по большей части с порядком и ответственностью. Эти вещи отлично прочищают мозги. А они выбросили меня без лишних слов благодарности и участия. Так что у меня было право побездельничать.

Вот только как?

Моя жена, похоже, не сразу поняла, что произошло. Как-то даже равнодушно приняла она горькое известие, и я ошибочно связал это с умением мужественно встречать неприятности. Я даже решил брать с нее пример, стараясь не очень-то тяготиться вынужденным бездельем.

– Ничего, ничего, старушка, – сказал я, – мы еще повоюем.

Старушка посмотрела на меня удивленно и одновременно внимательно. Как будто увидела впервые.

Всю неделю я провалялся дома. На меня напала странная усталость. Я очень много спал, причем днем. Ночное время я делил между сном и телевизором, который смотрел, не зажигая света, на кухне, или пялился с балкона в темноту, слушая вой подгулявших компашек. Когда жена возвращалась с работы, я приставал к ней с разговорами о том о сем, обо всем, что приходило в голову. Она большей частью слушала и все смотрела на меня изучающим взглядом, как на какое-то ископаемое.

Потом у нас произошел такой разговор.

– Сколько еще дурака валять собираешься? – сухо спросила она.

Это была тяжкая правда. Как чугунный люк в канализацию. Дуракаваляние подзатянулось.

– Надо, надо… – вздохнул я.

– Чего надо?

– Да вот собираюсь…

– Что ты собираешься, что ты собираешься? – Голос ее отвердел.

– Мне надо сосредоточиться, – признался я.

– Ты мог бы кому-нибудь позвонить. Ты уже позвонил? Вот видишь.

– Правильно… – сонно согласился я и попытался приобнять ее, но она увернулась.

А потом посмотрела на меня этим своим сумеречным взглядом и сказала:

– Странно, что я вышла за тебя замуж.

Я очень удивился и не нашелся что ответить.

У нас, к сожалению, нет детей. Поэтому она такая издерганная. Ее прямо-таки бесит, что я не против. Раньше она такого не говорила.

На другой день я пошел на свою теперь уже бывшую работу за выходным пособием. Завидя меня издали, бедная кассирша сделалась как маков цвет, будто это от нее зависело, выдать мне мои деньги или нет. Понятно, что приказа она так пока и не получила. Но, прощаясь, тихонько посоветовала обратиться к руководству и потребовать то, что положено по закону. Вот светлая душа!

Я не пошел ни к какому начальству. Просто не хотелось видеть их физиономии, удрученные вынужденной встречей с тем, кого в их понимании больше не существует, – это все равно что обратиться к Биллу Гейтсу, идущему по другой стороне улицы: «Эй, Билл, заплати за мой ужин!» Но пообещал заглянуть через неделю.

5

До этого разговора с женой я как-то ни о чем особенно не задумывался. Время текло, я спал, и все вокруг тоже как будто спало тихим, беспечным сном. Мало ли что может присниться. Пустое.

Но после ее слов я полез в записную книжку.

Вот тут-то меня ожидало первое открытие. Оказалось, что звонить-то и некому. То есть с моей проблемой, ей-богу, некому. Недаром на людях все до последней возможности скрывают или ретушируют свои провалы, выдавая их за мелкие неприятности. Здесь некого и не в чем винить. Так принято у людей: о беде – можно, о смерти, горе – пожалуйста, но не о житейских невзгодах, которые при внимательном изучении могут оказаться знаком беды. Впрочем, так далеко никто не смотрит. Все что угодно, лишь бы не неудачник ! Поскольку, видимо, оно заразно.

А что такое потеря работы, как не шаг в сторону неприкасаемых?

Словом, выяснилось, что нет у меня друзей, к которым уместно было бы обратиться с таким вопросом. Да и друзей, оказалось, пожалуй, и нет.

Вот открытие так открытие!

Все те, с кем я общался много и плодотворно, навсегда остались в нашем рекламном агентстве.

Впрочем, Самойлов посоветовал позвонить одной высокопоставленной даме, с которой мы раньше сотрудничали. Ну, я и звонил четыре дня подряд. И всякий раз она не могла со мной говорить, вежливо извинялась, просила перезвонить завтра. А на пятый день, когда я сунулся к ней как-то, видимо, особенно не вовремя, она неожиданно возмутилась. И выдала буквально следующее:

– Я же вам сказала: звоните завтра! Но вы постоянно звоните сегодня!

Ну, я не стал ее больше тревожить.

И тогда я позвонил своему однокурснику Петрову, с которым не виделся и даже не разговаривал много лет. Удивительно, но Петров был дома. Сначала он не мог понять, кто ему звонит, а потом обрадовался:

– Вот это да! Ну, ты даешь! Рад тебя слышать, бродяга! Что ж ты молчал, бродяга? Махонина родила, Чибирев сел, Смирнов умер! Веселое было время! Эх, встретиться бы всем! Пошуметь, выпить! Ну, как ты? Ну, что у тебя? Какие новости?

Я честно рассказал, какие новости. Петров немного сник, не зная, наверное, что тут добавить, но энтузиазма не утратил и все намекал на грандиозную пьянку.

Тогда я поблагодарил его и предложил встретиться, раз уж навязался своим неуместным звонком, просто так. Это вызвало одобрение, и мы решили созвониться в конце недели.

Заглянув в себя, я понял, что мне не хотелось видеться с Петровым и еще что я совершенно разучился разговаривать с людьми на обыкновенном, непринужденном языке. Я тяготился самой необходимостью говорить с кем-то без веского повода и не по делу.

Когда вечером пришла жена, я сообщил ей, что сегодня звонил Петрову и назначил ему встречу в конце недели. Это не вызвало у нее никакого любопытства. Она вела себя так, как будто я нарочно, назло ей был уволен из агентства. Пожала плечами и стала резать себе овощной салат, не выпуская сигареты изо рта.

Она была красивая женщина, моя жена. Очень. По крайней мере, в моем представлении о женской красоте.

Но салата она мне не предложила.

6

Все, что услышал я от нее за последние сутки, это что подошел срок выплаты страховки за автомобиль.

7

Как ни странно, но звонок Петрову ознаменовал собой некую трещину в скорлупе, которую можно было расширять.

Утром мне позвонила мать.

Все лето мои родители проводили на даче, точнее, в перекошенном сарайчике с привалившейся к нему фанерной кухонькой на дачном участке в шесть соток. И все лето с самоотверженностью камикадзе отец, инженер в прошлом, занимался строительством дома. Достаточно сказать, что он сам изготавливал бетонные блоки в собственноручно выложенных деревянных формах, в которые клал арматуру в виде добытых на свалке прутьев и заливал цементом собственного изготовления. А затем на своем горбу перетаскивал их и укладывал в периметр будущего здания. В свои преклонные годы отец обладал нечеловеческой физической силой, что давало мне повод задумываться: а не приемыш ли я из детского приюта?

В один голос с матерью они то и дело жалостливо пеняли мне на неоказание помощи в постройке дачи: помог бы отцу не загнуться раньше срока. Я предлагал деньги, но деньги они отвергали. Им надо было, чтобы и я корячился под бетонными бревнами вместе с ними. Вот это была бы помощь.

И теперь, конечно, мать звонила с тем же упреком:

– На отца смотреть больно. Погибает на работе, как будто у него сына нет. Надо балки над окнами установить. А он один не сможет. Не иначе чужих людей просить придется.

Совесть моя забилась, подстреленная, и я решил ехать на помощь старику отцу. Все ж это был труд, добрый, физический, и хватит уже в квартире углы пересчитывать.

Как только жена убежала на работу, я прыгнул в машину и ринулся к старикам.

Под палящими лучами солнца мы, ломая ногти, долго выковыривали цементную балку из деревянной формы. Мать суетилась вокруг, назойливо помогая ненужными советами. Когда наконец вытащили, с меня семь потов сошло.

Я не люблю физический труд, поэтому, когда мы присели передохнуть, мне показалось, что время близится к ужину. Но нет, мать сказала, что приготовила обед. Она была рада, что я приехал и что балки скоро установятся над окнами. В ее добрых глазах пылал огонек фанатизма.

– Вот положим балочку, и обедать, – отрезал отец. Он даже не запыхался.

– А куда? – спросил я тоскливо.

Отец указал на вертикально стоящую плиту высотой не меньше двух метров и шириной сантиметров в пятнадцать.

– Туда.

Я ушам не поверил. Однако папаня приставил лестницу и ловко взобрался на край плиты. Замер там, балансируя, и протянул мозолистые ладони.

– Подавай! – крикнул он мне.

Не знаю какими силами я подтащил бетонный брус, поставил его на попа и мягко уложил в растопыренные руки отца, который вцепился в него и ловко подтянул к себе.

– Ну, теперь влезай, – позвал он. – Другой конец примешь.

Надо сказать, что я боюсь высоты. Но некоторые мои поступки отличаются безотчетностью. Это был тот самый случай. Ноги сами внесли меня на двухметровую верхотуру и только тогда затряслись от страха.

Мать стояла внизу, скрестив на груди руки, и ждала, когда прибавится еще одна частичка будущего дома. Сверху казалось, что она молится.

Не успел я осознать, где я и что, как в руки мне упал тот самый конец балки, о котором говорил отец. От неожиданности я обхватил его крепко-крепко, прижал к груди и начал падать назад, прямой и сосредоточенный на его тяжести, грубости и бессмысленности. Я даже не подумал, что падаю. Просто понял – конец. И все. Без генезиса.

И вот в ту самую роковую минуту стоящий на том конце папаня немыслимым усилием мускулатуры выровнял меня вместе с балкой, и коротким рывком мы уложили ее поверх оконного перекрытия. Тогда и прошиб меня ледяной пот, и я отчетливо увидел мое тело, лежащее на спине, с бетонной дурой в объятиях.

На ватных ногах я сполз вниз, молча вышел в калитку, сел в машину и уехал.

Мать семенила за мной, протягивала руки, но я все равно уехал.

Хотя бы встряхнулся.

8

Потом подступил конец недели. За это время я сделал пару-другую звонков, но люди не захотели со мной не то что встретиться, а даже подолгу разговаривать. Все были чересчур заняты, у всех возникали неотложные дела. Нет-нет, никто не обделил меня своим сочувствием, я услышал много добрых слов. Любой рад был бы помочь, да только вот нечем. Но потом – я это кожей чувствовал – они с облегчением вешали трубку, наперед списывая меня, как неприятное воспоминание. Такие дела. А должников у меня не было.

Один, правда, сказал:

– Не вешай нос. Завтра… нет, послезавтра… Ах, черт, послезавтра я улетаю в Бельгию… Тогда через пару недель… или лучше… Знаешь, я сам тебе позвоню. Наклевывается одно заманчивое дельце. Так что… если я не задержусь… а я все ж таки, скорее всего, задержусь… Ну ты вот что, позвони-ка мне месяцев через… пять… нет, шесть. Да. Через шесть. Там видно будет… И держи хвост пистолетом! Не забывай! Звони почаще…

– А-а-а…

Но он уже повесил трубку. Конечно, можно и через полгода, и через год, какая разница? Только вспомнит ли он меня через год? Да и о чем просить через год?

Я всем мешал. Я чувствовал, что мешаю.

И даже жена старалась пореже меня замечать. Она отказывалась со мной спать, гулять, разговаривать, ссылаясь на усталость. Я ей верил и не досаждал: она же теперь у нас одна работала. Иногда ее прорывало, и тогда она принималась что-нибудь комкать в руках.

– Если так пойдет дальше, мы начнем экономить . Понимаешь? – сказала она однажды, комкая полотенце.

А через пару дней, комкая нераспечатанную пачку сигарет, заявила:

– Не за горами время, когда мы начнем экономить на электричестве . Будет тебе тогда телевизор.

Нет, точно, я был кругом виноват.

И тогда я заткнулся. Настрочил резюме – с одной стороны, довольно скудное, но с другой – характеризующее меня как надежного менеджера, преданного одной компании, – разослал его в сотню адресов и заткнулся.

А где-то в конце недели, как и обещал, позвонил Петрову. Мне не хотелось ему звонить, но я обещал, и Петров, как оказалось, ждал моего звонка. Это был первый за последнее время человек, не тяготившийся моим обществом.

9

Петров ждал меня возле метро, чуть приплясывая на месте, как если бы ему не терпелось. Мне захотелось тихо улизнуть, но он меня уже увидел.

Внешне Петров заметно изменился. Отпустил усы, отрастил брюхо. Под носом усы были длиннее и гуще, концы их спускались книзу, и один был короче другого, по-видимому, обкусан. Брюхо буквально обволакивала светлая майка, наводя на невольную ассоциацию с заполненным водой презервативом. Голову покрывала новенькая бейсболка.

Петров так мне обрадовался, что сделалось неловко.

– А ты помордел, бродяга, поморде-ел! – заорал он на всю улицу и полез обниматься. – Усики штабные, интеллигентский животик. Не пыльно живешь, а, бродяга?

– Хм-м… гм-м… – выдавил я смущенно и, наверно, покраснел.

– Все такой же застенчивый. Бронза! А пойдем-ка выпьем… Повспоминаем.

– Да не любитель я… – Тут ни с того ни с сего в голове всплыл и повис вопрос: какой, кстати, сегодня день?.. – А впрочем, идем.

Поскольку на дворе стояло распрекрасное солнечное утро какого-то дня трудовой недели, названия которого я так и не вспомнил, в баре царила атмосфера сладкой истомы и ровнымсчетомничегонеделания. Над головой гулко крутился вентилятор. Скатерти сияли белизной и полярной свежестью накрахмаленных складок, крест-накрест пересекающих столы с цветком посредине. Музыки не было. Посетителей тоже, кроме нас, никого не было. Даже бармена не было.

Изнемогающий от неги официант донес-таки до нас меню и молча шлепнул его на стол, одно на двоих. Хотел уйти, но Петров придержал его за рукав:

– Водочки, милейший, по сто пятьдесят. И селедочки с луком. И живо давай, живо… Да! И водочку чтоб в запотевшие стопочки… Ну, ты знаешь. Из морозилочки. Ну, давай, любезный, теперь давай. Не томи уже.

Официант недовольно нахмурился, выровнял осанку и медленно удалился.

– Послушай, – сказал я, – сто пятьдесят в пол-одиннадцатого… Это слишком.

– Так для разгона ж. Давно не виделись, – успокоил Петров. Он уставился на меня отеческим взором. И улыбался ласково и немного как-то зловеще. – Как дела-то вообще?

– Ничего, – ответил я, – вот с работы вышибли.

– С работы? Ну, это не беда. Какие наши годы! Не горюй. Найдем мы тебе работу.

– Спасибо, – сказал я. Мне и правда было приятно, что кто-то не просто посочувствовал, а принял участие в моей истории. Я как-то даже слегка размяк от этого «мы тебе», поспокойнее как-то стало.

– У меня сохранились хорошие связи, – продолжил Петров. – В управе есть, в жилищной комиссии. Да что там, в Мосгордуме тоже кое-что схвачено. Так что не дрейфь.

– Ну это здорово.

– Ты по какой части?

– Реклама.

– Отлично. Реклама везде нужна. Хотя, сам понимаешь, место теплое. Придется поработать. Ну, ты, главное дело, не дрейфь. По доброй памяти чего не сделаешь для старого друга.

У меня появилась надежда.

Официант принес водку с селедкой. Так же молча выставил все на стол.

– Погоди, – сказал Петров, – ты давай неси другие нам стопки.

– Эти стандартные.

– А нам надо нестандартные. Тащи по сто.

Официант закатил глаза, взял назад стопки и сходил за новыми – фужерами на низкой ножке под коньяк. Петров разлил водку.

– Что ж, за встречу, – сказал он, заранее зажмуриваясь от удовольствия.

Прежде чем долбануть этим фужером по своим мозгам, я с удивлением прошептал про себя: «Господи, что ж это я делаю-то?»

Мы проторчали в этом баре полдня.

Потом катались на аттракционах в каком-то парке. Ветер свистел в ушах. Если по кругу, тогда, конечно, мутило, а так, напротив, пожалуй, бодрило и проветривало. Выносливость Петрова была невероятна. Он то болтался вниз головой в люльке, то вертелся вокруг своей оси, то мотался из стороны в сторону, то взлетал вверх-вниз, обнажая белые зубы, и его громогласный, раскатистый, то и дело наплывающий хохот мешал мне уснуть на скамейке возле билетера.

Потом был новый бар, и третий. А может, четвертый. Я мотался за ним, как на привязи. Он тоже хотел в экспедицию. Ему тоже все надоело. Он сказал, что плюнет на все и возьмет меня в экспедицию. Где-то ели шашлыки на улице.

– Уксуса много.

– Уксус открывает аппетит, – говорил Петров назидательно и махал рукой на наседающего на него повара с шампурами, кричал: – Уйдите! От вас пахнет вивисекцией!

Мне все казалось, что лицо мое расползается в глупую, слюнявую размазню, и поэтому я все время старался собрать на нем серьезное выражение, означающее готовность к содержательной беседе. Что касается Петрова, то он проявил себя большим мастером по части такого рода бесед, которые у нас в общем-то не прекращались ни на минуту.

– У тебя сколько сейчас женщин? – спрашивал он.

– Одна жена. То есть – одна.

– Нет, ну а кроме?

– Кроме жены? У меня нет ни одной женщины.

– Бедняга, как же ты живешь без женщины? – огорчился Петров. – Хоть бы одну-то завел бы, что ли.

– Я бы завел. Но… я разучился.

– Без женщины плохо. Вот у меня всегда не меньше трех. Честное слово. Две. И одна для подстраховки. Чтобы не остаться одному, как ты.

– Как я?.. Кстати, пора идти.

– Ну ж, бродяга, у тебя же женщины нет ни одной! Куда тебе идти? – сочувственно гудел Петров. – А были?

– Говорю же – разучился.

– Что, и бабы не было ни одной, что ли? Хоть бы одна?

– Не, ни одной. Сплошная жена.

– Значит, так и живешь один, без баб?

– Ничего не понимаю.

– А чего тут понимать? Действовать надо! Понимать потом будем! Вон гляди, какие телки за барной стойкой.

В общем, мы подхватили свои бутылки и перебрались к бару. Через каких-нибудь десять минут Петров уже звал трех подгулявших девиц сниматься в кино. Хотя и на роль второго плана, но с перспективой на будущее. И, кроме того, уверял, кивая на меня, что может организовать рекламную фотосессию по блату. Ну, девицы тут, конечно, поплыли, обмякли, разулыбались и позволили мне угощать себя «Бейлисом».

А потом – ну, наверно, я сам и позвал – веселая компания завалилась ко мне домой, в гости.

В самый разгар загула, когда девицы расселись по нашим коленям, и шампанское заливало ковер, и Петров ржал, как конь, вернулась жена. На нее никто не обратил внимания, кроме меня. Но к тому моменту я уже мало что понимал. Увидав ее, я обрадовался и жестами стал приглашать присоединиться.

Помню, она выхватила что-то из секретера и убежала. Это меня поразило.

Когда сошел первый морок, обнаружилось, что я у себя дома сижу на диване и прижимаю к сердцу одну из этих наших девиц. Петров с другими пропал. Девица томно постанывала и лезла целоваться. Однако стоило мне попытаться ей ответить, как из глотки у меня поперла такая муть, что я вскочил как ошпаренный и ринулся в уборную. Вторая попытка окончилась тем же: поцелуй – приступ – унитаз. После четвертого подхода девица назвала меня грязной свиньей, отпихнула и тоже пропала, как и все остальные.

Я так и не узнал, кто она, откуда, какое у нее имя и как она выглядит.

10

Очнулся я, видимо, поздно. Открыл глаза и увидел стоящую надо мной жену. Она смотрела на меня все так же внимательно, но в глазах у нее было еще что-то такое, от чего любому стало бы не по себе, и он бы не знал, плакать ему или смеяться. В распахнутые окна било солнце, и занавески покачивались еле-еле. Она смотрела на меня, а я смотрел на нее. Мы молчали.

Потом она сказала:

– Я ухожу от тебя.

В лице ее показалось что-то мучительное.

– Нет-нет, – сказала она поспешно, – это не из-за девицы. Просто у меня давно есть любимый человек, а ты не знал, и мой уход был вопросом времени. Так совпало.

Ее рука коснулась моей щеки и погладила.

– Ты ни в чем не виноват, милый.

Она улыбнулась мне:

– В холодильнике продукты. И еще, я оставила деньги на кухне.

Потом она опять улыбнулась мне, отняла руку и стала удаляться, постепенно, пока окончательно не исчезла.

Я лежал, смотрел на крутящийся над головой вентилятор, которого не было, и тоже улыбался. Мне было так хорошо.

Не чувствуя своего тела, я лежал, смотрел на вентилятор и улыбался.

Просто не мог сдержать эту улыбку.

11

С ней-то на губах, по всей видимости, я вновь провалился в забытье.

Звонок звонил очень долго. Пока я сообразил наконец, что это звонок в дверь, прошла целая череда снов и испугов, накаливших мою чувственность до кипения. И все это никуда не делось.

Пришла не жена, а Петров, свежий, как распустившийся кактус. Он был страшно доволен проведенным днем и особенно ночью, подарившей ему сразу двух помимо тех трех, которые у него и без того были. Долго тряс мне руку, хлопал по плечу. У него были на то, как выяснилось позднее, веские основания, поскольку мой кошелек оказался пуст до бесполезности, то есть до самой последней монеты.

Казалось, я не проснулся. Тревога накатывала на меня волнами, с каждой новой охватывая все крепче. Да так, что не продохнуть, а только бежать куда-нибудь с выпученными глазами или сидеть на одном месте, трусливо поджав под себя потные ладони. И я понимал, что это не похмелье, вернее, что-то наряду с похмельем, темное и беспощадное, и только мое.

– А я проездом забежал, с работы, – шумел свежий Петров, пахнущий женскими духами. – Думаю, как ты там. Может быть, не один. – Он заглянул на кухню. – Ушла уже, что ли?

Я кивнул.

– Очень хорошо. Тут и двоим маловато. – Петров извлек откуда-то из себя чекушку водки и потряс ею в воздухе. – Если бы не работа, мы б с тобой, а?

– Вот что, Петров, – сказал я, глядя перед собой, – довези-ка ты меня до автостоянки, раз уж ты проездом. Здесь совсем близко. А то я сам не дойду.

Петров заметно смутился, поджал губы и засопел. Видно, хотел отказать, но скосил на меня глаз и, покрутив на башке бейсболку, неуверенно проворчал:

– А тебе можно ли?

– Можно… Мне можно.

– Ну я что ж… не против. Собирайся тогда.

В лифте настроение Петрова переменилось. Распаляясь, он словно отчитывал кого-то провинившегося перед ним:

– Правду сказать, обе эти шлюшки были полное дерьмо. Да, ты слышишь, полное дерьмо. На таких мухи садятся. Вся жопа в наколках. И еще знаешь где? Уголовщина какая-то. И дуры, понимаешь, такие дуры летние. Откуда такие берутся?

А я задыхался от ужаса. И еще от пота.

Перед входом стоял повидавший виды оранжевый ИЖ-27 с фургончиком, в народе прозванный «каблучок». К заднему бамперу была приделана надпись: «Давай, трудяга, вези бродягу». Я посмотрел направо, налево.

– Ну?

Вид у Петрова сделался уж совсем виноватый.

– Понимаешь, Коль, – потупил он очи, – вот моя машина, – и ткнул пальцем в рыдван с фургончиком. – Не такая-то важная птица. Экспедитором я работаю в одной конторе. Автозапчасти там, то-се. Вот.

И, помолчав, добавил:

– Такая вот экспедиция.

Я ничего не сказал. И даже не пожалел, что позвонил Петрову.

12

Пока мы ехали, что-то тяжко перекатывалось в фургоне и прямо по моим мозгам. В конце концов, я не выдержал и, сжимая виски кулаками, спросил, что это там такое.

Петров самодовольно усмехнулся:

– Ах, это? Это я носки стираю. Отличный способ. Мой метод. Беру, значит, шестилитровую бутыль, сую туда все грязные носки, заливаю горячей водой – и пара ложек порошка. Потом закрываю – и в кузов. Она там весь день катается. А вечером – только прополоскать.

– Понятно.

Когда мы остановились, я попросил его отдать мне водку. Он вскрыл бутылку, сделал пару глотков и отдал.

– Осторожнее там, – сказал Петров и уехал.

Я сунул бутылку в карман брюк и пошел к своей машине.

13

Ну и мутило меня. К тому ж прихватило живот. И дверь… кажется, дверь не запер. Но это даже хорошо. Потому что у меня скулы сводило от тоски. И будь я в лучшей форме, не знаю, может, пустил бы себя в расход или еще чего-нибудь, ухо б отрезал.

Вернуть… Вернуть. Вернуть… Объясниться, прижечь взглядом, облить презрением, заставить каяться, повернуться спиной, замахнуться – и вернуть. Я решительно не мог представить себя без нее. Меня без нее попросту не было. Я привык к ней. Слишком привык. Бездумно, эгоистично. В конце концов, все можно было свести к теме быта, на который, если хорошенько подумать, можно и наплевать. А что там было, да и правда ли, о том лучше помалкивать. А если и было (в смысле – если и если есть ), тогда это Егоров, точно, нет других вариантов. Ни с кем, кроме своего гинеколога, она так много и часто не общалась. А я-то, дубина, и представить не мог.

Во всяком случае, я догадывался, что искать их надо в Крекшине, там у него дача…

Но как – КАК, мать вашу?! – гинеколог может спать со своей пациенткой? Это ж какие мозги извращенца надо иметь?!

Так думалось моей больной, растерянной голове.

14

Я гнал машину по Волоколамке, сверяясь с картой. Ветер так яростно клокотал в открытых окнах, что возникало опасение, что меня, того и гляди, выдует или снесет в кювет. Но я держался. Надеялся прочистить мозги. Надеялся обрести уверенность, возбудить в себе дух воина. Разозлиться.

Километре на тридцатом я свернул направо и помчался по раздолбанной дороге, то и дело обгоняя всех, кто ехал медленнее меня. Потом у меня из руки выдуло карту, но я не сразу сообразил, что надо бы остановиться и подобрать, а потом было уже поздно. Почему-то меня одолевала идея, что если задержаться хоть на чуток, сбросить скорость, разжать кулак в глотке, то я опоздаю.

Между тем погода испортилась: облака потемнели и сгрудились над землей, начал накрапывать дождь. Я пер по памяти через какие-то села, мосты, развязки, пока не запутался. Никакие названия поселков и деревень больше ни о чем мне не говорили. Пришлось тормознуть возле мужика в кепке, который шагал под дождем злым, уверенным шагом.

– Не подскажете, – крикнул я, – куда тут на Крекшино?

Мужик резко повернулся. В нем было что-то угрожающее. Из кармана торчал металлический инструмент.

– Ты чё? Какое Крекшино? – заорал он, виляя ртом. – Это Камушки!

Его агрессия странным образом дала мне искру, и я тоже заорал:

– А Крекшино где?

– Шта? – проорал он и боком придвинулся к машине.

– Крекшино! – крикнул я, стараясь перекрыть нарастающий шум дождя. Ни души, кроме этого мужика, на улице не было и быть не могло.

– Это Камушки! – с прежним накалом рявкнул он.

– Черт! Я вижу, что это Камушки! Но мне надо Крекшино!

– Крекшино?! – дошло наконец до него. – Вот поле! За ним Крекшино! А тут Камушки!

Слева было поле, за ним лес.

– Спасибо! – крикнул я.

– Шта?!

– Да ничего, блин! Спасибо! – заорал я и стал поднимать стекло.

Мужик откинулся назад и с душой харкнул мне на багажник.

– Да будь ты проклят, ё! – услыхал я, отъезжая.

Уже, пульнуло в башке. Но злоба его каменела во мне и плавилась.

Я пролетел убогую деревушку с парой неприлично роскошных особняков московских нуворишей, мокрый лесок, пустой рынок, потом дорога уводила в сторону от поля. Я развернул машину и помчался обратно, но и тут к полю не сворачивала ни одна дорога, а когда оно закончилось, пошел лес. Тогда я опять развернул машину, метров через двести пересек пустое шоссе, скатился на обочину и погнал напрямую через поле. Назло. Если там и впрямь это чертово Крекшино, то мы его достанем. Обязательно мы его, сволочь такую, достанем.

Машину подбрасывало на кочках, она ревела, как раненый дикий зверь. Я не правил, а удерживал руль, чтобы не вырвался, давил на газ и пел сквозь зубы «Дунайские волны». Потом она ухнула куда-то вниз, я влетел лбом в ветровое стекло. Мы остановились.

Наверное, меня хорошо приложило, раз еще минут сколько-то я пытался завести двигатель и газовать. Потом вылез и влип по колено в грязищу. Передние колеса намертво увязли в размокшей канаве, брюхом машина легла на край, как подбитая машина пехоты на бруствер, задница повисла в воздухе. Дождь лил стеной. Поэтому, должно быть, кровь стекала по лицу незаметно. Сколько-то я ходил вокруг. Потом, немея от белой ярости, открыл багажник, достал оттуда канистру, плеснул в салон, поджег тряпку и бросил внутрь.

Рвануло, когда я дошел до ближайшего стога сена, так что меня обдало последним теплом моего автомобиля. Не знаю зачем, но я вырыл в стоге дыру и забрался в нее, поджав ноги, как в чрево природы-матери, не переставая мычать «Дунайские волны» сквозь туман каких-то смутных бед, неотложных забот и намерений.

Меня разбудили коровы. Они шли мимо, большие и красивые, проплывали, как мудрые, безразличные облака. Было раннее утро. Я промок и закостенел в позе эмбриона. В ней и выкатился наружу из своего дупла. Солнце только проклюнулось между деревьев и окрасило все вокруг спокойной радостью. Я размял руки-ноги и сел в разворошенное сено. Неподалеку чернел остов моей машины.

Подошел пастух, оглядел.

– Пьяный, что ль? – поинтересовался он с участием.

– Нет.

– А чё ж? – улыбнулся пастух и вынул пачку с папиросами.

– Ничего.

– Твоя, что ль? – Он кивнул в сторону машины, закуривая.

Я кивнул.

– Угу, – сказал пастух и задумался. – Дорогая небось?

Я смолчал.

– Хочешь папиросу?

– Нет.

– У нас тут один трактор утопил. Брод спутал. Думал, брод, и попер. Уехал прямо туда, в реку. А когда понял, тогда уже рыба в кабине плавала. А брод, он… эта… в другом месте.

Помолчали.

– Ну, ты иди, – сказал я.

– Ну да, – сказал пастух и пошел дальше.

Я передумал идти в Крекшино. Я решил возвратиться домой.

– Эй! – крикнул я. Пастух остановился. – Куда тут у вас на станцию? В Москву.

– Автобус в Камушках. А электричка напрямки лесом. Там.

– Ага.

– Хочешь, вытянем? – спросил пастух, указывая на машину.

– Не, не надо.

– Ну ладно.

Я поднялся на ноги.

– Слушай, у тебя пожрать есть?

– Только хлеб.

– Продай. – Я вынул бумажник и тут-то и обнаружил, что он абсолютно пуст, даже кредиток не было. Вспомнился старина Петров.

Увидев мои манипуляции, пастух махнул рукой:

– Да не надо. Бери так. – Он протянул кусок хлеба с огурцом в пакете.

– Тогда вот, – обрадовался я, выхватывая из кармана петровскую чекушку, – вот, водку возьми. Она полная, одного глотка не хватает.

Пастух улыбнулся застенчиво:

– Да не пью я.

15

Такого меня не узнал подслеповатый консьерж. По тому, как расступались передо мной люди в электричке и в метро, можно было судить о моем внешнем виде. Грязный, окровавленный, возможно, пьяный. Честное слово, такого я сам бы себя не узнал, если бы встретил где-нибудь случайно. Прошел бы мимо и порадовался, как все нормальные люди, что такое уж точно мне не грозит и до чего ж хорошо, что это не я… А это был как раз именно я… Ни фига себе.

В последующие несколько дней не произошло ничего такого, о чем бы не лень было вспомнить. Я позвонил в бухгалтерию бывшего моего агентства и услышал то, что ожидал услышать, после чего принял решение больше туда не звонить. На мое резюме, разосланное во все концы света, никто не откликнулся. Никто. Ни одна живая душа… И я разослал опять.

Заблокировал кредитки. Но там не много было. Если было еще, конечно. Хорошо, холодильник был полон и жена оставила деньги. Я рассчитал: мне хватит на пару недель. Ну разумеется, если скромненько, а вовсе без удовольствий – тогда на месяц. Это походило на осаду, когда осажденные не знают, когда все это кончится, и на всякий случай распределяют ресурсы на максимально долгий срок. А потом – либо бой, либо голодная гибель… Но мой случай не был окрашен столь героически.

Я слабовольный. У меня нет отчетливо выраженного характера. Может, именно поэтому мне всегда хватало упорства принимать жизнь такой, какой она была, и с той степенью гибкости, какого требовали обстоятельства. Это не хорошо и не плохо, и мне, в сущности, плевать, хорошо это или плохо и как на это посмотрят люди. Трудно сказать, заметно ли это во мне, но так оно и есть. А если покопаться в себе поглубже, то вряд ли найдется хоть какой-то убедительный довод к тому, чтобы я начал уважать все это, называемое между нами жизнью , заставляющее меня гнуться, как осиновая ветка под спудом дерьма, лишь бы не сломаться. Нет таких доводов. Во всяком случае, для меня их нет.

Когда я думал о годах, проведенных в рекламном агентстве, то с удивлением осознавал, что ничего не могу вспомнить. Не то чтобы совсем ничего, а ничего существенного. Череда бессмысленных действий, не приносящих мне ничего, кроме денег. У меня было время поразмышлять над этим, и, стоя ночью на балконе, я пришел к выводу, что моя зависимость от этого мира слишком велика, чтобы я мог почувствовать себя в безопасности, и что, оторванный от целого, я не становлюсь более свободным. Как сброшенный с дерева жук, я беспомощно перебирал в воздухе лапками, пытаясь вцепиться в любую другую попавшуюся ветку. Это было очень тяжелое открытие. Оно было похоже на ошейник.

16

В один из дней я посетил биржу труда. Она оставила во мне тягостное впечатление. На самом деле это называлось как-то иначе: не то бюро, не то комиссия, но какая разница? Я всегда сторонился и даже опасался больших групп людей, а то, что творилось на бирже или как ее там, явно относилось к миру насекомых – каких-нибудь термитов, застигнутых врасплох. И люди были какие-то особенно маленькие, прибитые. Все шевелилось и гудело, и понять что-либо – что, например, надо делать-то? – было решительно невозможно. И над всем этим густо – и, судя по всему, надолго – повис дух отчаяния.

Я сунулся сперва в одно окошко, и там мне даже не ответили, как будто я говорил беззвучно. Из второго меня направили в третье, оттуда в четвертое, перед которым набухла здоровенная очередь, и я испуганно вернулся туда, где со мной хотя бы разговаривали. Но теперь там сидела не та тетка, которая мне ответила, а другая, с сухим, поджатым, невидящим лицом убийцы детей.

– Скажите, где можно узнать о вакансиях антрополога или сотрудника рекламного агентства? – спросил я.

– Вы меня сбили, – глядя перед собой, тихо сказала тетка и побелела.

– Простите, я хотел узнать…

– Придется начинать заново.

– Я не хотел.

– Сколько можно? – Она отложила ручку.

– Простите?

– Не видите, что здесь люди работают?

– Вижу.

– Тогда что вам всем от меня нужно? – отчеканила она, не повышая голоса, но так, что я потерял нить. – Что вы все ходите? Никаких нервов не хватит. Никакого здоровья. Все ж написано. На стенах, на окнах, на потолке. Где еще писать? Как еще писать? На каком языке? На китайском? На французском? На арабском? На японском? На болгарском? На румынском?..

Она перечисляла, но я уже ушел – с чувством тоски, как будто мне безнаказанно нассали на ноги, и одновременно с глубоким облегчением.

17

А однажды ночью я встал, прошел в кухню и, ничего не соображая, съел трехдневный запас копченой колбасы.

18

Пару раз звонила жена. Спрашивала, как я там. Прислала немного денег. Хороший она человек, моя жена, внимательный. У нее был грустный голос. Никаких других вопросов она не задавала, и от меня тоже ничего такого не прозвучало. Я говорил, что все в порядке, хотя работы по-прежнему нет. Возможно, следовало соврать, просто чтобы поменьше волновалась, но я, к сожалению, всегда говорю правду.

Поскольку никаких надежд у меня не осталось, а погода стояла великолепная, я по полдня просиживал на скамейке перед домом. То есть с обратной его стороны, там у нас пешеходная зона. И наблюдал за прохожими, за детьми, за шпаной, за деловыми, за бродягами, потягивая пиво. Вот так ежедневно, с другой стороны дома, чтоб не общаться с бабками, сидящими перед подъездом, спокойно, с бутылкой дешевого пива. Мне некуда было идти. У меня не было дел. Вот этих самых, которыми обременен каждый человек с утра до вечера. Совсем. Никаких. Не было планов, стремлений, забот. Я ничего и никому не мог дать, но и мне ни от кого ничего не было нужно. Я был йог, буддист, камень, бабочка, пес.

Оглядевшись, я видел самое обыденное: детей, птиц, насекомых, грязь на асфальте, траву, небо, стены домов, облезлые мусорные баки… Сколь гармоничен был мир после прожитой жизни.

Почему я ни о чем не думал?.. Ни о чем. Как будто породнился с фонарным столбом…

С одной стороны эта наша пешеходная улица упиралась в церковь, но не прямо, так как в конце она раздваивалась, а визуально. С другой стороны выходила на трассу и дальше в парк. Отличные перспективы. Я от них никогда не уставал. Люди появлялись и исчезали, многие из них появлялись опять, и со временем я стал их узнавать.

Наблюдая вот так за людьми, кое-что начинаешь замечать, хотя и без всякой пользы. Например, один мужик время от времени выходил на балкон и, озираясь, выплескивал кастрюлю воды в опоясывающий наш дом густой палисадник. А как-то вечером был зафиксирован мною выбирающимся из этих кустов с пакетом под мышкой. Оказалось, у него там огородик с коноплей. Потом этот мужик сидел, качаясь, рядом, звал меня в астрал, угрожал и заливался беспричинным смехом. Старуха из второго подъезда торговала самогоном. Девица этажом выше торговала собой. А старый военный мастерил на балконе бомбу для каких-то своих идеологических нужд. Милейший человек, профессор, филолог, крупный мужчина моложавой наружности, хоть и седой, научный крот и любимец студентов, чуть не ежедневно выносил и аккуратно выкладывал на скамью охапку книг, всякий раз причитая, как бы оправдываясь перед ними: «Кто-нибудь да возьмет. Ну куда их девать. Ну совсем от них жизни не стало. Всюду книги: под столом они, на кровати они, даже в ванной тоже они. Нет, это просто невыносимо. Надо чистить, чистить и чистить. Надо, в конце концов, жить! Ну куда от них деваться?» А уже вечером возвращался домой с пакетами, набитыми новыми книгами. И так изо дня в день.

Все это можно было узнать, сидя на скамейке под палящим солнцем и потягивая пивко.

Я отлично загорел. Правда, только лицо, шея и руки, как у работяг и алкашей.

19

По правде сказать, я сам был удивлен такой своей черствости, невосприимчивости к собственной беде. У меня не возникало ни малейшего желания ныть, рвать на себе волосы, выть на луну. Такое могло быть, но раньше, когда я боялся потерять работу, которая была не столько зарплатой, сколько статусом. Однако теперь я только жмурился на солнце и дул пиво. Нет, правда, я был удивлен и даже обескуражен. Тем более что, упражняясь в самоанализе, я пришел к мысли, что все люди для меня знакомые и никто не друг, даже жена, которая бросила меня ради гинеколога. Это открытие не вызвало во мне сожаления, ибо, рассуждал я, можно ли быть свободным иначе, чем отринув род человеческий. Что, пожалуй, и несложно, если связывает с ним пара-другая условностей. Ну и кое-какие денежные отношения. Впрочем, денежные не считаются.

Главное, что теперь я был отдельно . Сидел отдельно . Жил отдельно . Себя ощущал тоже отдельно . Вот в чем кайф.

Говорят, в Голливуде шагу нельзя ступить, чтобы не встретить какую-нибудь знаменитость. А у нас можно встретить кого угодно . Кто понимает, тот согласится. За день хочешь не хочешь, а встретишь такое количество этого самого, в полном смысле слова кого угодно , что невольно задумаешься: кто-то из нас инопланетянин. При этом даже никуда и ходить не надо: сиди себе на скамейке, оно само придет. И что самое интересное – вся эта круговерть происходит рядом, в шаговой доступности.

Человеку не дадут просто, никому не мешая, сидеть в общественном месте с бутылкой пива и смотреть на прохожих. Юридический закон это, разумеется, позволяет. Но в мире людей такое поведение вызывает приступ болезненного любопытства, сродни кошачьему инстинкту все потрогать лапой.

Особенно интересен я был бродягам, которые регулярно присаживались рядом в сторонке и через пять минут уже излагали какую-нибудь хриплую историю или что-то такое, мировоззренческое. С прицелом, разумеется, на выпивку. Я их всегда внимательно слушал, но выпить давал только последний глоток: денег у меня самого не было, а отхлебывать из бутылки по очереди все-таки брезговал. Им нужен был этот глоток, а не слушатель, и через некоторое время они уходили, взяв пустую бутылку, а на их место садились другие со своими историями и мыслями.

Самое интересное, что они никогда ничего не просили, просто садились и начинали говорить, как со своим. Они, видимо, знали, что голодные любят слушать голодных. А я слушал.

Один старик с пыльной бородой и едкими глазами вдруг сказал назидательным басом, когда я сунул ему десятку, чтоб отвязался:

– Все смотрят с точки зрения дающего помощь и никто – с позиции в ней нуждающегося!

Признаться, не ожидал услышать такое от грязного бомжа, воняющего мочой. Другие несли околесицу о маме в Тамбове, о ментах, жрущих их печень, о потерянных детях, о Боге, о намерении уехать на юг, о вшах, ночлежках, склоках, болезнях, а этот такое выдал. Я уставился на него, а он взял десятку и ушел. И больше не показывался.

Кроме прочих, даже был душегуб по кличке Снайпер – за способность с точностью разливать пол-литровую бутылку водки по стаканам. Он уверял, что находится в розыске, потому что забил и зарезал кавалера своей женщины. А после сунул его под поезд. Рассказывал буднично, без подробностей, и видно было – зарезал. Если бы кто из своих домогался, то ладно, а тут неделю как прибился охранник какой-то, и нате, тетку ему подавай. Я выслушал Снайпера на удивление равнодушно и дал допить пиво.

Все эти друзья природы походили на инородных существ, блуждающих среди нас без понимания того, кто они, где и что им делать. И даже встречаясь друг с другом, они не узнавали себе подобных, поскольку сами себя не знали.

Надоели они мне. Грязью своей. Скукой. Достали. Я уж потом пересаживался.

Еще со мной познакомился сосед. Несколько дней он присматривался ко мне с балкона. Потом вышел и сел рядом. Назвался Геной. Гену гнали со всех работ из-за пьянства. Вся его жизнь состояла из трудов на подхвате, запоев и вынужденных отпусков, во время которых он приводил себя в божеский вид. Сейчас был отпуск. Он мне мешал, этот Гена. Сидел. Тряс коленом. Из пивной кружки пил кофе.

Не жилось ему, очень переживал за родину. А поскольку на родине у нас, как обычно, Мамай гулял вместе с русским вельможей, Гену переполнял скорбный протест.

– Суки, – говорил он, свирепея, – суки! По коммуналке до трех тыщ платим. Суки! Тут живешь, как скотина, а у них на наши денежки – идеи, города миллионеров. Главное, никто ничего не боится! Суки! Нет, скажи, ну не правда? У него зарплата тыщ пятьдесят, он госчиновник, сука, а в Барвихе бунгалов за пять лимонов баксов отгрохал. И ничего! Это как? Слыхал, налоги у нас: я – тринадцать процентов – это с моих-то! – и он, сука, – тоже тринадцать! С миллиарда! Ну не сука? Слыхал, закон приняли?..

И вот так двадцать четыре часа в сутки. Очень он задолбал меня, Гена. Очень.

Пока не было дождей, все было хорошо. Но потом они начались.

Кайф обломился.

20

И тогда я подумал – это шанс. Редкий шанс уйти по-хорошему. Мне представлялось смутно, что значит уйти , куда уйти , но в этом слове для меня обнаружилась таинственная услада. Уйти. Значит рассчитаться. Сбежать. Послать все к чертовой матери… Почувствовать себя наконец свободным … Какой-то лунный смысл, тревожная неразборчивость… Но эта-то неопределенность щекотала ноздри, как волку, еще не взявшему след, но уже или лишь почуявшему… Надо было что-то делать, чтобы не потерять рассудок… Надо было что-то делать с собой.

Странно, но мне казалось, что я приблизился к какой-то истине.

21

Потом незваная удача вдруг улыбнулось мне: я получил приглашение пройти тестирование, как это у них называется, в одном солидном рекламном агентстве. Пришлось надеть костюм, побриться и ехать. Меня усадили в толпу претендентов. Запускали по пять человек. Поэтому ждать пришлось не больше часа. В зале стояло пять столов, за каждым – психолог, и соискателям несложно было распределиться. Мне досталась ухоженная, ярко накрашенная дамочка лет двадцати двух в строгом деловом костюмчике. Не поднимая на меня глаз, она указала место напротив и, ловко поковырявшись в бумагах длинными накладными ногтями, выскребла формуляр с моей фамилией. Усталым, но уверенным голосом профессионала спросила:

– Чего вы ждете от работы в нашем агентстве?

– Зарплаты, – ответил я. – Статуса.

Она что-то себе пометила. Поправила очки.

– Какими навыками обладаете?

Я перечислил свои навыки и способности. А потом она поинтересовалась, боюсь ли я крови. С легким недоумением я ответил, что да, боюсь. Она опять пометила что-то и спросила, как я чувствую себя в кресле стоматолога. Я сказал, что ужасно. Затем – испытываю страх или восторг от нового знакомства и с кем? в какой степени мне близок эдипов комплекс? способен ли я нанести человеку увечья? И что-то еще в таком духе.

– Вы знаете, я ищу работу менеджера по размещению. Даже не креативщика, – уточнил я.

Она поджала губы и пропустила мои слова мимо ушей. Помолчав, спросила, нет ли у меня дурных привычек и доволен ли я своей женой. Я честно ответил. И тоже задал вопрос, придвинувшись:

– Скажите, барышня, а у вас нарушения менструального цикла случаются?

Девушка замолкла. Сняла очки и сощурилась на меня. Потом спросила:

– Вы в своем уме?

22

Довольно скоро вместо свободы я почувствовал себя одиноко. Нет, внутренне я не совсем тяготился одиночеством, более того, оно было мне необходимо и предельно, единственно дорого. Но тело страдало без прикосновений. Значит, мне нужна была женщина. Мне нужна была максимально простая женщина, способная выдержать неудачника, каковым я себя, кстати, не считал. Женщина без лишних запросов. И желательно симпатичная. И еще – мне нужна была во всех смыслах другая женщина.

Я нашел ее в пустом подземном переходе часу эдак в двенадцатом ночи. Она стояла одна, с трудом опираясь рукой о стену и наклонив голову. На ней было длинное летнее пальто белого цвета, видимо, дорогое. На ногах белые туфли с высоким каблуком. Я обратил внимание на ее волосы, густые и чистые, очень ухоженные. Мне нравятся густые, ухоженные волосы у женщин. К тому же она была белокурая. Именно не блондинка, а белокурая – волосы рассыпались плотными волнами по плечам. Лица видно не было.

Я неуверенно подошел к ней и спросил, нуждается ли она в помощи. Она ничего не ответила, была неподвижна, будто не слышала, тогда я опять спросил:

– Может быть, вам плохо?

Она кивнула и глухо подтвердила, что плохо. Потом подняла на меня лицо. Ей было чуть за тридцать, и она была пьяна в дым. Тушь на глазах поплыла. Губная помада размазалась. Но вообще в облике этого крокодила все-таки угадывались паскудно-миловидные черты. Во всяком случае, я предложил довести ее до какого-нибудь безопасного места. Она согласилась, и я дотащил ее до такси. Усаживаясь, она вдруг потребовала номер моего телефона, протянув мне контурный карандаш и растопыренную ладонь.

Звонок прозвенел вечером следующего дня.

– Это кто? – спросила она тяжелым голосом.

Я сразу догадался, что это она, уже по звонку, который звонил раздраженно.

– Ваш вчерашний кавалер.

– Ах ты, гад поганый, напоил девушку и бросил? Да я тебя знать больше не желаю!

– Нет-нет, я просто помог вам поймать такси.

Пауза. Потом:

– А-а… да-да… ну-ну…

И, помешкав, бросила трубку.

23

Тем временем деньги таяли. Надо было потихоньку начинать вынюхивать средства на пропитание в этом грязном, бескрайнем человейнике. Как ни гнал я эту мысль, она возникала передо мной все настойчивей. Мне хотелось рассчитаться со всем, что тянуло меня обратно, хотелось, как я это туманно называл, уйти , но не получалось. Еще недавно я это покорно как-то все принимал. Теперь во мне нарастало злое, нетерпеливое раздражение.

Навестил меня как-то Петров. Пришел без звонка. Я, грешным делом, подумал, что это жена вернулась. Петров светился радостью предвкушения. Я сразу увел его из квартиры, чтоб сохранить небольшие запасы еды в холодильнике. В соседнем дворике Петров, я и потерявший очередную работу Гена упились дешевой водкой. Петров говорил длинные, путаные тосты, неумело вдаваясь в экспромты, а после отплясывал гопака на клумбе, потный от алкоголя, с вывороченными, свирепыми ноздрями. Осоловевший Гена вдруг откинул со лба волосы, подтянул мешки под глазами и признался, что он первый в стране стал называть телевизор ящиком , а также придумал поговорку «Не путайте божий дар с яичницей». Так и ушло в народ, все пользуются, а не знают, кто автор. А потом долго, монотонно проклинал власть, коррупцию, законы, капиталистов и свою собачью жизнь.

– Да хватит тебе! – рявкнул Петров, задыхаясь. – Жизнь – говно! Так давай, чтоб и нежизнь тоже говном была!

А наплясавшись, прижался к моему плечу и вдруг разродился признанием:

– Каждое утро встаю с чувством ненужной бодрости.

Через два дня, повздорив на заре с двумя чертями, приставшими к нему на кухне с подлыми вопросами, Гена извлек с антресоли обрез, вышел на балкон и с балкона двумя меткими выстрелами уложил пару черных котов. Потом позвонил мне и сказал:

– А и нежизнь – тоже говно. Так и передай своему другу.

Санитары и менты подъехали одновременно и даже поспорили, кому из них забирать Гену, который в это время с чувством исполненного долга торопливо допивал водку, разлитую для чего-то по трем стаканам.

Вечером того же дня я неподвижно лежал в вытоптанной траве на пустыре и смотрел мутным взором прямо перед собой. Кто думает, что жизнь создана для счастья, тот полный засранец. Жизнь создана для насекомых. И только для них. Все – леса, поля, звери, человеки – все для них. На одном таком пустыре их, верно, больше, чем людей на всей земле. Они чего хочешь переварят и не подавятся. Если бы насекомые умели хоть что-то чувствовать, они бы наверняка почувствовали себя человеком. А кто ищет счастья, пусть утрется.

По трассе, примыкающей к пустырю, взад-вперед проносились машины.

24

Несколько дней я слонялся по улицам, разглядывал прохожих и витрины дорогих магазинов. Почему-то было приятно ничего не хотеть, ни о чем не думать, а главное – не стремиться быть одним из миллиона осмысленных, целеустремленных, благополучных.

Однажды я набрел на дощатый домик с крошечным мезонином, в котором у своей бабушки когда-то жил Лермонтов. Теперь здесь был музей. Назревал дождь. От нечего делать решил зайти ознакомиться с обстановкой. Мое появление произвело сильное впечатление на трех старух, которые накинулись на меня, как изголодавшиеся по человеческим душам гарпии. Должно быть, мало кто заглядывал сюда по будням. Обув меня в войлочные тапки и содрав пятьдесят рублей за вход, они шустро разбежались по комнатам особнячка. Я было направился в анфиладу из трех комнатушек, но дорогу мне загородила одна из бабок, прижимающая к своему боку толстую книгу. По ее мнению, нельзя было зайти в комнаты покойной бабушки поэта без того, чтобы не выслушать лекцию размером с том у нее под мышкой. Она начала с того, что Лермонтов – великий русский поэт первой половины XIX века. После внушительной паузы она сообщила, что Лермонтов родился в Москве, и, скорбно закатив глаза, приступила к цитате: «Москва, Москва!.. как много в этом звуке…» Воспользовавшись моментом, когда она, судя по всему, ничего не видела и не слышала, я проскочил в бабушкины апартаменты. Там меня уже поджидала другая – маленькая, сутулая, зорко следившая за тем, чтобы я не стянул чего ценного грешным делом, что не мешало ей время от времени предпринимать попытки овладеть моим вниманием.

– Смотрите! – вдруг вскрикивала она, указывая на одну из картинок на стене. – Это рука Лермонтова!

Хочешь не хочешь, приходилось пялиться на «руку Лермонтова».

– Вот буфет! Конторка! Вот грифельная доска бабушки поэта!

Черт бы с ней, с доской! Рядом лежала бумажка с записями.

– Это Лермонтов писал? – спросил я.

– Что?

– Записка Лермонтова?

– Вон там посмотрите! Там топили печь!

Она еще и глухая! Прошаркав через три пыльные комнатки и не увидав кровати, я громко поинтересовался:

– А где они спали?

– Это писал писарь! – вдруг прокаркала она. – А Лермонтов ему диктовал!

– Понятно.

– Что вы спрашиваете?

– Я говорю, где они спали?

Она вылупилась на меня, как будто я спросил, где тут они занимались любовью. Потом набрякла и злобно заорала:

– Где тут спать? Три комнаты всего! Неужто не видно?

– Понятно, – опять буркнул я и поспешил удалиться, но сунулся не туда и уткнулся в запертую дверь: – А здесь у них санузел, наверно?

– Что?

– Ну где-то же они мылись, справляли нужду…

Несколько секунд она пыталась поверить своим ушам, затем свела руки по швам и отбила каменным голосом, стараясь облить меня истребляющим презрением пообильнее:

– Лермонтов нужд не справлял, молодой человек!

Последней была комната самого Лермонтова, которая располагалась в мезонине. И там тоже меня ждали. Я и рта не успел открыть, как был сбит вопросом:

– Знаете, чей там портрет над столом? – На меня воззрился цепкий глаз.

– По-моему, Александра Сергеевича Пушкина, – робко предположил я.

– Верно. Лермонтов очень любил Пушкина. «Евгений Онегин» был его настольной книгой. И что обидно: оба они ходили по одним и тем же арбатским переулкам, но так ни разу и не встретились. Какая странность!

– М-м-м.

– Вон портрет Байрона. Лермонтов боготворил Пушкина и Байрона. Их он считал своими учителями. – Невооруженным глазом было видно, что она много чего знает, и, пока не выдаст всего до последнего знака, не выпустит.

Мне захотелось, чтоб меня выгнали. И я спросил:

– А гири?

– Что? – сбилась она. – Гири? Какие гири?

– Ну, гири Лермонтова. Молодой же был парень! Делал же он зарядку! Качался…

Меня холодно проводили к выходу, никто не попрощался.

Когда я вышел, ветер окреп и весело крутил над головой охапки сухой листвы. Казалось, никогда я не видел более милого зрелища.

25

Жена сидела на диване неестественно прямо и курила. Она сама выбрала этот ресторан, слишком роскошный для нас даже в лучшие времена. Ресторан был полон людьми, которые развалились в креслах с видом местных жителей. И это притом, что в аквариуме дожидались казни огромные живые омары, а на стене при входе красовалась фарфоровая тарелка со словами благодарности за прекрасный ужин от госсекретаря США.

Некоторое время я стоял и смотрел на нее сзади. Как она нервничает. Приятно было опять ее видеть. Потом подошел… А она похорошела. Видно было, что попала в заботливые руки. Увидев меня, жена – или уж как там ее – затушила сигарету и попыталась непринужденно улыбнуться, что плохо удается даже профессиональным актрисам, а уж моей-то, с ее техническим образованием… Я сел напротив и тоже улыбнулся, как ни странно, абсолютно естественно, то есть так, как захотелось в эту минуту. В том-то и дело, что ей было неловко, а мне совсем даже наоборот. Возможно, еще не отошло похмелье, но, по мне, похмелье все-таки было не главное. Думаю, оно вообще не играло никакой роли.

Прежде чем сесть, я нагнулся к ней, чтобы, как обычно, поцеловать в щеку, но она отвернула голову, подставив мне вместо щеки ухо, и я не стал его целовать.

Я сказал, что она похорошела, но ей не понравился мой комплимент, честное слово. Подошел официант.

– Что брать? – спросил я у нее.

– Бери что хочешь.

Отлично. Я заказал жареный сыр и кружку пива. Она – кофе.

– Только имей в виду, – сказал я, – что денег у меня нет.

– Пустяки, – сказала она.

Ну, раз платит гинеколог, я добавил еще омара.

– Сами выберете? – угодливо поинтересовался официант, который пять минут назад недоверчиво разглядывал мои мятые джинсы и небритую физиономию.

– Нет, – ответил я, – никогда их не ел, поэтому доверяю это дело вам. Возьмите самого жирного.

Я попробовал развалиться в кресле, как все, но для этого требовалось, наверное, какое-то особое состояние духа, и в итоге сполз на край, положив локти на стол. Она не смотрела на меня, только поглядывала как бы невзначай, чтобы понять, во что я превратился. Через минуту-другую опять закурила.

– Ну? – спросил я, когда принесли пиво.

Она пригубила кофе, обожглась, протерла губы салфеткой. Потом сказала:

– Ты бледный… осунулся…

– А-а, просто перебрал накануне.

– Вот как?.. Ну да… А ты изменился… Нашел работу?

– Нет.

– Почему?

– Я не хочу работать.

– Вот как?.. Почему?

– Это трудно объяснить. Сам не знаю. Не хочу, и все.

– Но надо же что-то делать?

– Кто сказал?

– Надо зарабатывать деньги.

– Это да, надо.

– Тогда ты должен работать.

– Нет.

– Что значит – нет?

– Не должен.

– Надо работать. Ты как во сне.

– Зачем?

– Не понимаю.

– И я. Видишь ли, милая, самое лучшее бывает именно во сне. Там все улаживается само собой. И пробуждение воспринимается как досадная несправедливость.

– Ты тунеядец.

– Нет. Точно нет… Ну, просто я не знаю, что делать… – Кажется, я замолчал, обдумывая выскочившую фразу. Потом закончил: – И это состояние мне нравится.

Мы уставились друг на друга: она – с недоумением, я – в ожидании омара.

– Ты хоть немного скучаешь по мне? – спросила она и затянулась сигаретой.

Наверное, надо было соврать, но я не смог, потому что стоит мне только задуматься, как соврать, что соврать, и правда прет уже из меня, как блевотина, и я ответил:

– Нет, родная, я тебя забыл.

Это был опасный шаг. Она знала, что я всегда говорю правду, и даже покачнулась, как будто моя фраза ударила ее в грудь. Надо было соврать, распустить любую чушь, надо было сказать ей то, что она хотела услышать, и тогда бы у нее не осталось сомнений, а это важно для доброго разрыва. А так я уязвил ее самолюбие, занес бациллу неопределенности, то есть с пьяной дури встал на лучший путь к сердцу женщины.

– Вот как? – сказала она дрогнувшим голосом и замолчала.

Тогда я спросил:

– А у тебя, надеюсь, все в порядке? Как ты устроилась там… ну-у…

Ей не хотелось говорить об этом, и она отделалась парой общих фраз, из которых следовало, что все хорошо. Мне принесли второе пиво.

– Да ты не бойся, я не несчастный, – усмехнулся я.

– Но и «счастливым» таким я тебя не припомню. Ты, кажется, начал выпивать?

Я лихо, как мне виделось, отхватил сразу треть пива. Беспечно подмигнул:

– Зачем ты меня вызвала? Хочешь что-то сказать?

Она собиралась ответить, посмотрела поверх меня.

Я обернулся. Сверкая наирадушнейшей улыбкой, к нам энергично несся лысый, загорелый человек с солидным брюшком под дорогим костюмом. Я сразу понял, что это и есть выбор моей жены, хотя никогда его не видел. Он чмокнул ее в щеку и протянул мне худощавую руку с болтающимися на ней дорогущими часами. Он смотрел так, словно уже устал ждать встречи со мной.

– Эдуард.

Ну как не пожать руку человеку, умыкнувшему у меня жену и накрывшему такую замечательную поляну с пивом и омарами , человеку, столь доверительно взиравшему на меня из-под приветливой улыбки, привычно отпирающей чужие сердца, которая словно говорила: какой ты милый, давай будем дружить. К тому же омар прибыл.

Эдуард сел рядом с ней, попросил кофе и, не снимая улыбки, спросил:

– Так как, дорогая, ты уже все сказала?

Она еще больше выпрямилась, сцепила руки на коленях и проговорила, несколько окаменев взглядом:

– Дело в том, что мы с Эдуардом собираемся уехать за границу месяца через три и вот хотим просить тебя оформить развод, срочно, ну, то есть по обоюдному согласию, потому что нам надо успеть расписаться до отъезда. Как ты на это смотришь?

Я пожал плечами, пожирая омара. Эдуард мягко положил ладонь на ее кулаки.

– Понимаешь, я хотела по-хорошему. По-человечески.

– Мы не будем ничего делить, – вмешался Эдуард, – и все оставляем вам. Все: мебель, машину, имущество. От вас только требуется добровольное согласие. Ну как?

– Ты уедешь, и мы больше не увидимся? – спросил я ее, точно зная, что этого спрашивать не следовало.

Она сразу растерялась.

– Мы?.. То есть… Почему? Мы вернемся через два года… А что?..

– Да все хорошо, ребята, – заверил я с набитым ртом. – Как хотите.

– И у тебя… никаких претензий? – тихо спросила она.

Я улыбнулся и ничего не ответил. О каких претензиях она думала?

– Будете что-нибудь еще? – жизнеутверждающе поинтересовался Эдуард. Его улыбка обещала мне второй ужин. Она прямо-таки накрыла меня.

– Да, – сказал я. – Пива. Много пива.

26

Звонок раздался поздно вечером, я уже спал. Голос в трубке был явно нетрезв. Звонила моя новая знакомая. У многих случаются приступы телефонной болезни. Первым делом она осведомилась, кто это. Ну, я напомнил. Уж не знаю, вспомнила она меня или нет, но вряд ли это было важно на тот момент. Ей хотелось излить душу хоть кому-нибудь, хотя бы пусть даже мне. Ну и черт с ним, я продрал глаза и приготовился слушать.

Довольно долго она что-то там всхлипывала, жаловалась на какие-то обстоятельства, о которых забывала сказать вслух, как будто мы варились в одном бульоне и мне ничего не стоило прочитать ее мысли. Кто-то ее обидел, мужик какой-то. Не заплатил, что ли. Я честно слушал, не стараясь вникать.

Потом она затихла. Я даже решил, что она заснула. Три часа ночи. Окликнул. Оказалось, задумалась. Повздыхала.

– Наверно, думаешь, я проститутка? А вот и нет. Мужики проходу не дают. У меня, между прочим, высшее юридическое. Я администратором в ресторане. Двое на два. Какая тут личная жизнь? Суп сварила – протух. А ты красивый?

– Не очень.

– Вот, а таких я больше всего люблю. С красавчиками сразу все ясно. Тупые. Самодовольные. Так и норовят на хвост сесть. Альфонсы гребаные. Сами не работают, а только жопой вертят. Думают, весь мир у них в кармане. Как же! А с обычными, ну, с такими, как ты, проблем нету. Им бы самим на плаву удержаться. Хоть и проще, а поглядишь – огонь.

– Что ж, – сказал я, – тогда давай встретимся.

– А давай. Я завтра свободная. Часам к двум только если. У меня график – до двух не беспокоить. Сплю.

Договорились возле метро «Измайловская» – там она проживала.

– А как я тебя узнаю? – спохватившись, спросила она.

– Я тебя сам узнаю, – сказал я и с облегчением повесил трубку. Только потом вспомнил, что не спросил ее имени. Да и она моего тоже.

Но я помнил, что мне нужна женщина. Даже во сне.

27

Впрочем, я ее сразу узнал. Честно говоря, не верилось, что она вспомнит и придет, но она – вот умница! – вспомнила и пришла. Уж каких сил ей это стоило? Могла и забыть. Она ходила взад-вперед и пыталась отвязаться от нечесаного парня в домашних тапочках, который положил на нее свой мутный глаз.

– Привет… э-э… – Всем своим видом я старался показать, что это я.

Она окатила меня хмурым взглядом:

– А тебе чего? Трубы горят? Вот тебе кореш. А ну, иди отсюда. У меня свидание.

На ней была мини-юбка и блузка с наглым вырезом, в котором затаились сногсшибательные груди. Чувственные губы и глаза немного враскос. Словом, выглядела завлекательно, хоть и смахивала чем-то – самую малость – на продавщицу в винном магазине.

Поскольку мне нужна была женщина, я все-таки представился.

– О-о… а я тебя за этого приняла. – Она кивнула на кавалера в домашних тапочках, который застыл между нами третьим. – Видишь, отбоя от всякого дерьма нет… А ты вроде бы ничего. Я вообще другого ждала.

– Какого?

– Другого. Такие, знаешь, бывают пустозвоны дешевые. Их, как мух, в любом кабаке. А ты ничего, культурный с виду такой. И лицо у тебя культурное.

– Прости, как тебя зовут?

– А ты чего, не помнишь? Раиса. Рая.

– От слова «рай»?

– Ну, типа того. – Она заулыбалась наконец, далеко приоткрыв верхнюю десну. – Я специалист по этой части.

– Вот что, Рая, давай, что ли, пойдем куда-нибудь. У вас же рестораны есть?

На слове «ресторан» парень в тапочках сразу оживился, как будто мы тут втроем соображали, куда пойти опохмелиться.

– А это… у нас за углом шашлычная… Два шага!

– Брысь отсюда! – цыкнула Рая, взяла меня под руку, и мы с ней отправились в измайловский ресторан.

У меня были деньги, поскольку утром я обегал три банка, в которых держал счета, и снял всю наличность. Не бог весть какую, конечно, но на пыль в глаза избалованной девушке хватало.

Гадючник, в котором мы очутились, не многим отличался от предложенной нашим коротким товарищем шашлычной. Здесь было где разгуляться, дешево и свирепо. Понятно, что народ сюда ходил местный, ходил регулярно, отчего атмосфера внутри напоминала то ли кухню, то ли спальню, то ли праздничный выходной. Стулья здесь заменяли лавки, скатерти – салфетки, да и общее убранство больше походило на деревенскую избу, чем на ресторацию. Омарами тут и не пахло, а пахло щами и тряпкой со столов. Меня не порадовало то, что к Раисе здесь отнеслись как к старой, хорошо проверенной приятельнице. Меня даже назвали новый хахаль , и по тону сказанного я мог догадаться, что был еще старый хахаль , и, видимо, не один. Но что тут поделаешь, другой девушки у меня не было.

Между тем Раиса оставалась мила и не забывала, с кем пришла, что само по себе было приятно, тем более что ее голые колени бесстыже сияли у всех на виду. Спустя час я щедро угощал уже весь шалман, набитый разного рода пока еще не спившимися пьяницами, дальнобойщиками, безработными отцами семейств, байкерами, дармоедами, работягами, ворами, бывшими ментами, недоучившимися студентами – одним словом, таким вот собирательным завсегдатаем, скорым в равной мере как на слезливую дружбу до гробовой доски, так и на внезапную поножовщину. Видно было: Раисе лестно, оттого что ее новый хахаль способен платить за всех. Она все ближе ко мне подвигалась и давала себя прижимать, прямо-таки провоцировала на это дело прилюдно. Мы сидели с ней, как голубки, как давно сворковавшиеся голубки.

Такого со мной никогда не было, но уже через какой-то час я оказался в ее постели.

28

Иногда вдруг вспоминалось, как что-то отдаленное и неживое, прежнее житье. Точно маски в пустом театре. Те времена, когда вместе с женой мы ходили в гости к каким-нибудь петрам петровичам, потому что у них были новые квартиры, машины, юбилеи, дети. Или банкеты, корпоративные вечеринки. Выставки, театры, клубы. Отпуск на Кипре, Турция, пляжи. Ну и ну…

Как будто поднесли лупу к песчинке и сказали: «Живи здесь!»

29

А и то ладно – хоть на песчинке, хоть даже пусть и совсем без нее.

30

Каким-то образом, без объяснений и причин, я стал обитать у нее. Так как-то взяло само и закинуло. У нее была двухкомнатная квартирка на последнем этаже приземистой, облезлой пятиэтажки. Эта квартирка досталась ей от мужа, с которым она развелась. Из окон был виден только желтый фасад такого же точно пятиэтажного урода, отделенного буреломом из кустов и чахлых деревьев, в коем любила резвиться молодежь, особенно по ночам. Так называемый двор был с другой стороны дома. В нем сушилось белье, играли дети, сидели старухи и парковались автомобили.

Наша с ней совместная жизнь была подчинена сексу, кутежам и имитации семейных радостей, которых оба, в сущности, были лишены. Иногда ходили в кино, иногда прогуливались. Она работала – и в самом деле администратором в центральном ресторане, я – нет. Даже искать перестал. Сунул нос в свой почтовый ящик, увидел еще пару заманих на собеседование и даже не посмотрел куда. Из памяти не исчезли мои конкуренты, торопливо, заискивающе, в подробностях отвечающие, какие кирпичи падали на головы их родителей и сколько, по их мнению, звезд на небе – лишь бы получить место младшего помощника старшего распространителя рекламных объявлений в бесплатных приложениях для поклонников террариумов. Деньги у меня, как ни странно, еще водились. Кроме того, имелось имущество, щедро отданное мне женой и ее гинекологом, а значит, было что продать или заложить. А дальше я не думал.

Не сказать, чтобы мы нуждались друг в друге, нет, ни о каких чувствах речи не было, но что-то удерживало от того, чтоб послать друг друга к бениной маме. А было с чего! Все бы ладно, если бы время от времени, пьяненькая, она не притаскивала с собой мужика. И опять черт бы с ним, но при мне же, когда я был на кухне или в комнате или еще не вернулся. Да к тому ж норовила познакомить, зараза такая, выставляя меня то отцом своим, то братом, а то еще хуже – «вы тут зачем, мужчина?!». Это случалось не часто, но случалось. В такие моменты я, как правило, собирался и уезжал домой. Но спустя время либо она мне звонила, либо я возвращался сам. И все продолжалось. Ей не в чем было себя упрекнуть. Она была настоящая. По крайней мере, она даже не пыталась вести двойную бухгалтерию, что само по себе редкость. Вообще слабовата была на это место.

– Да ты же шлюха!

– Сам ты шлюха!

Вот и все.

Она испытывала ко мне то же, что я испытывал к ней. Мне нужна была женщина – я ее получил.

Там было одно заведение, дрянной кабак, где в конце недели, как в киношном салуне на Диком Западе, устраивались танцы. Иногда мы ходили туда. Крутили там всегда какую-нибудь чепуху сопливого пошиба, что-нибудь вроде «Я лечу к тебе безумной вспышкой, потому что ведь я твоя малышка», и все отплясывали под эту мерзость, словно в последний раз. А кто не плясал, тот пил, курил, спорил, смеялся, травил анекдоты, стараясь переорать грохот динамиков. Заведение называлось «Париж».

В такой обстановке иной раз мы с Раисой коротали вечерок.

Половина друзей детства болталась на этом танцполе, поэтому в общем-то ей нравилось. Она была звезда. Как же! Кто таксистом, кто на панели, кто в запое, кто на заводе «Прожектор», кто стыдно сказать где, а ей все-таки повезло больше. Да и внешностью Бог не обидел: каждый пес норовил обнюхать, что в известном смысле тоже ее радовало.

На одной такой свадьбе, куда нас, собственно, не звали, эта фурия устроила сеанс стриптиза. В правом крыле разместились брачующиеся с родственниками, туда посторонних не допускали, а левое, как обычно, было отдано повседневным гостям, среди которых затесались и мы. Танцы в этот день отменили, хотя была пятница.

Моя подружка несколько перебрала и оттого была настроена залихватски. Тем более что жених оказался знаком ей и, значит, небезразличен. На том конце смеялись, шумели чужие люди. Гремели тосты. Их автор, скучный мужичонка в джерсовом костюме на вырост, перед очередным «Горько!» медленно поднимался и, вытянув перед собой фужер, внушительным голосом произносил что-нибудь вроде:

– Еще древние египтяне считали, что земля, возможно, круглая и вращается вокруг оси. Поэтому желаю нашим молодым счастья, здоровья, крепкой семьи и побольше детишек!

Это мирное действие почему-то все сильнее бесило Раису. Но как ни старалась она приманить внимание к своей особе – хохотом, визгом, байками, – чужое веселье катилось своим чередом мимо.

– А то еще вот был случай, – чуть не орала она, поглядывая на жениха. – На свадьбе у одной приятельницы мужик за столом напился да и клюнул носом в чай. И утонул.

Ноль внимания.

И вот тогда-то под грянувшую кстати ламбаду Райка вскочила на стол и, стуча каблуками, принялась плясать, виляя бедрами, держа руку над головой. Наши все взревели. Свадьба притихла.

– Ну что, жених, слабо твоей? – победно завопила Райка и вдруг скинула кофточку, под которой не было ничего, кроме пары крепких, загорелых дынь третьего размера.

В общем, умыла невесту. И всех остальных заодно.

Меня мутило от нее. Ей-богу, меня от нее мутило.

31

Раиса спала. Я лежал на краю постели, подложив руку под голову, глядел в потолок и бесчувственно, бездумно долбил про себя:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

И т. д.

Раиса проснулась. Было уже за полдень. Свернувшись на боку, она долго, как чахоточная, кашляла. Потом закурила и тоже уставилась в потолок.

– Ты чего лежишь? – спросила она.

– А что?

– Кофе есть?

– Хочешь?

– Не надо. Голова болит.

Помолчали.

– Ты почему не встаешь?

– Так.

– Поваляемся?

– Ну давай.

После бурных, но несколько приевшихся ласк мы устало отвалились друг от друга, сразу утратив близость, которая секунду назад казалась незыблемой.

– Вина возьмем? – спросила она.

– Можно.

– Может, мне уволиться?

– Зачем?

– Надоело.

– И что дальше?

– Поедем в Сочи.

– А деньги?

– Телевизор продашь.

– Ну давай.

– Нет, лучше в отпуск.

– Бархатный сезон.

– У меня отпуск в ноябре.

– Нет, ноябрь не годится. Холодно.

– Тогда на лыжах.

– Угу, в Куршевель.

– Это где?

– Это во Франции.

– Ты там был?

– Нет.

– А я на лыжах не умею.

– И я не умею.

– Тогда Франция не подходит. Тогда Химки.

– О, Химки, круто.

– Там подруга у меня… Можно в парке.

– Можно.

– Меня ночью тошнило?

– Было.

– А я помню.

– Вот и хорошо.

– Зато голова чистая. Только болит немного.

– Хочешь аспирин?

– Нет.

– Хочешь пива?
– Нет.
И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Она перелезла через меня и, голая, вышла на балкон. Думаю, что соседи напротив к этому привыкли, а некоторые были застуканы с биноклем.

Потом мы пили вино из картонных пакетов, и я врал ей про то, как в Африке на сафари я был окружен стадом жирафов и как кормил их печеньем. Она верила каждому моему слову, и каждое слово мое было неправдой. Вообще-то я никогда не вру, но это не было ложью. Не знаю, но, по-моему, между ложью и неправдой есть разница. Во всяком случае, я ее чувствовал, эту разницу.

– Твоя жена красивая?

– Да, красивая.

– У нее красивые ноги?

– Да.

– Глаза? Грудь?

– Да, очень.

– Ах ты, сволочь! Ты мне рассказываешь про свою жену! Что я должна думать?

В меня полетел стакан.

– Ты же сама спросила.

– Сволочь, сволочь! Гад! Иди отсюда! Убирайся к своей жене!

– Подожди.

– Что ты тут делаешь? Катись отсюда!

– Подожди, не плачь.

– А что мне делать?

– Ты тоже очень красивая.

– Тоже? Ах ты, гад такой!

– Нет, ты просто… сама по себе красивая.

– А я знаю!

– Конечно.

– Прижился тут.

– Ну, перестань, успокойся.

– Успокойся. Сам успокойся. Жену он забыть не может. Слюни пускает.

– Да ладно тебе. Все я забыл. Мы скоро разведемся.

– Забыл. Как же.

– Знаешь, чего я больше всего хочу?

– Ну?

– Чего я больше всего хочу?

– Ну, скажи же, скажи.

– Тебя.

– Меня, болтун?

– Тебя.

– Дурак, болтун.

– Хочу только тебя.

– Ну конечно.

– Только тебя.

– Ну… на. Вот она я. На, бери. Если – только.

И после ни с того ни с сего:

– Вот умру я, будет у тебя другая женщина.

– Нет, не будет, меня тошнит от других женщин.

– Ой ли уж…

Я лежал на краю постели и глядел в потолок. Нагулявшись, Раиса спала рядом, лицом в подушку, отвернувшись к стене. Ничего другого она не знала. Ничего и быть не могло.
В голове, как в небе, бессмысленно и отчужденно проплывали слова:
Всадник ехал по дороге,

Было поздно, выли псы.

Волчье солнце – месяц строгий —

Лил сиянье на овсы…

32

Все сдвинулось. И утекало – водой из горсти. Меня разделяла глубокая пропасть с людьми определенных воззрений на жизнь, которая поступила со мной как маньяк с малолеткой. Куда подевались все мои навыки и способности? Вряд ли они представляли нечто существенное, если в памяти от них не осталось и облачка.

Деньги, деньги… Они тоже утекали. Даже при моих скудных потребностях денег уже ни на что не хватало. За все это время я не купил своей подруге ни одной безделушки. А вот она платила. В основном за выпивку, конечно. И так, по мелочи. Я был как альфонс, приживала. Впрочем, меня это особенно не тревожило.

Все реже бывал я в своей квартире, которая незаметно покрылась пылью запустения. Стоило в ней появиться, как сразу тянуло уйти. Всякий раз удивляла какая-то роковая тишина. Даже часы и те встали. В пустой квартире делать было нечего.

Бог мой, и записки еще… Их оставляла жена. Всего их было три. Это значило, что она наведывалась сюда три раза. Конечно, мое обещание ускоренно развестись мало чего стоило. В том смысле, что оно оказалось трудноосуществимо. Как-то все не совпадало: то я у Раисы, то дома – а телефон не звонит. Наверное, они думали, что за омара и пять кружек пива я буду задницу рвать, лишь бы угодить сладкой парочке. Нет, если б ко мне завалился нотариус, или судья, или кто там у них, я подмахнул бы любую бумагу без разговоров, а так… Что же мне, самому, что ли, за ними бегать?

В первой записке, оставленной на кухонном столе и придавленной ножом, содержалось гневное недоумение – «как это полагается у интеллигентных людей» – по поводу моего исчезновения. «Мне казалось, мы обо всем договорились, – было написано твердым, суровым почерком. – Мы все были в этом уверены. И что же? Судя по пылище и следам на полу, дома ты бываешь редко, но бываешь. На звонки не отвечаешь. А мобильный? Почему он отключен? Что с мобильным?!»

С мобильным, собственно, ничего, а вот со мной, пожалуй, было что-то не так.

Буквально в двух шагах от остановки, где я ждал троллейбуса, притормозил сверкающий «лексус». Он притормозил возле арбузного развала, а не возле меня, конечно. Из него вылез желающий купить арбуз загорелый господин, в котором я узнал бывшего партнера из дружественного агентства, с которым меня связывали многолетние деловые отношения: обмен информацией, возня с клиентами, ну и все такое. Самое неприятное, что он тоже меня узнал. Ну, поздоровались, поулыбались. Обменялись вопросами, парой анекдотов. Потом он словно заново оглядел меня от щетины на скулах до мокасин на босу ногу и, по всей видимости, вспомнил . Его холеная морда мгновенно поскучнела. Теперь я был где-то рядом с таджиком, торгующим арбузами.

– Ну, ты звони, если что, – тускло вымолвил он, явно сожалея о том, что узнал меня, и засуетился, даже арбуз передумал покупать. – У меня вот еще дел невпроворот…

И занырнул в свой «лексус». Двигатель заурчал, вспыхнули габариты, машина сорвалась с места так резко, как будто от меня воняло. Или мне показалось. Она уже поворачивала за угол. И тут я вдруг заметался в поисках булыжника. А потом судорожно сунул руку в карман, вырвал мобильник и с маху запустил им в исчезающий багажник «лексуса». Попал, не попал, неизвестно, но пошел я дальше пешком. И лишь краем глаза отметил, как таджик заскользил вдоль траектории полета моего телефона. Лучше б я его продал.

Поэтому пришлось написать в ответной записке, что мобильник утрачен – так, будто бы он самовоспламенился и пропал. Я не стал ничего объяснять, только пообещал позвонить. И сразу позвонил, но у нее было занято или отключено, не помню. Словом, выполнив последнее обещание, я опять забыл о предшествующем.

Во второй записке, которую я обнаружил через пару недель приклеенной к кухонной двери, уже ничего не говорилось насчет наших договоренностей о разводе и только в сухой манере выражалась тревога о моей судьбе. «В последний раз в ресторане ты много пил. Я не понимаю, что с тобой происходит? Где ты болтаешься? Что ты ешь?» И три тысячи на столе. Деньги я, пожалуй, взял, а вот с ответом как-то не задалось: думал, думал, да так и не выдумал, чего сообщить такого, чтобы она не волновалась. Хотел позвонить… но тоже не смог. А может, и струсил… А что говорить-то? Грех жаловаться.

Загадочным образом выпустили Гену, только обрез отобрали. Он появился передо мной трезвый и раздраженный, с отсутствующим передним зубом, из-за чего стал пришепетывать. Виновным себя не считал, вопросы не замечал, погруженный в себя, и только цыкал дырявым оскалом, пока не придумал задвигать сигарету в рот, не разжимая зубов, – это его, кажется, немного развлекало.

– С нашим гребаным миром можно поладить, только если ему подчиняешься, – заявил он, со вздохом принимая от меня сто грамм. – Нет уважения к личности.

– Уж и не знаешь, как лучше подчиниться, чтобы поладить уже, – сказал я, обращаясь больше к себе, чем к Гене.

Но Гена отреагировал. Он проглотил закуску и, глянув через окно в небеса, зычно произнес:

– А кому подчиняться-то? Мм?!

В тот день я продал ему телевизор за двенадцать тысяч, которые он обещал отдать, как только получит. Правда, не уточнил, когда получит и откуда.

– Если подойти до тонкостей, то нет в жизни разумности, – ворчал Гена в обычном своем духе. У него на все была одна горестная нота: если солнце, то жди дождей, если девушка, то скоро старость. – Взять хотя бы начальника нашей милиции. Подполковник. Отсосал себе «мерседес». Прям во дворе отделения ставит. А простой рядовой доктор с психушки на «Ладе» мается. Это как? А то!.. Еще у нас вот была история, это когда я вместе с группой контроля… ну, практика там… на кондитерскую приехал. Там один обэхаэсник, пронырливый такой, Кулев фамилия, в подвале халву нашел. Причем целый центнер. Центнер халвы! А в это время ответственная там, мордовка, чайком нас угощала. Ну, он заходит, этот самый, как ни в чем не бывало, присаживается. Разговор там. Хорошо. Ладно. Накладные закрыли – а халвы-то в них нету! И тут наш этот Кулев издалека, сперва о сладком: неплохо, мол, говорит, с чаем сладенького. Она ему: вот мармелад же. А он эдак ненавязчиво: а кто чего из сладкого предпочитает? Ну, один одно говорит, другой – другое. И тут он – бац! – а халву-то, говорит, небось все уважают! И на мордовку так зверем смотрит. Короче, составили акт. Во до чего тонко умели работать!

Несгибаемый человек этот Гена. Точно, несгибаемый.

Ну а третья записка от жены больше походила на стон, на пожарный колокол. Она грозилась разыскать меня с милицией и жаловалась, что при подобных обстоятельствах не может со спокойным сердцем ехать за границу, как того требовала необходимость в лице, надо понимать, ее нового друга. А в конце усомнилась, жив ли я вообще.

Я написал, что жив.

33

Когда я уже выходил, уже отпер замок, дверь сама открылась и прямо передо мной выставилась слегка подзабытая фигура хозяйки квартиры. От неожиданности мне стало не по себе. Оказалось, вот уже пятый месяц мы не платим за жилье. Удавка на моем горле затянулась еще туже. Дородная тетка, при взгляде на которую на ум приходили семечки, перегородила дорогу и, задыхаясь от ярости, заявила, что либо выселит к чертовой матери, либо плати сейчас. Забывчивость моей жены обернулась катастрофой, а мне платить было не с чего, поэтому я немедленно дал честное благородное слово, что назавтра отдам до копейки, имея в виду призрачную выручку за телевизор. Но тетка была не таковская, до дыр перетертый калач, и мне она не поверила.

– Что ж это вы меня, под домашний арест, что ли? – криво улыбаясь, промямлил я.

– Шутки кончились, – сказала она сурово, задвигая меня внутрь. – Вот имущество арестую, будешь знать. – Она захлопнула за собой входную дверь.

Меня охватила паника. Если она не уйдет или хотя бы не выйдет вон, что мне делать? Нахождение с ней в одном замкнутом пространстве было подобно накаляющейся плите. И главное – никакой возможности законно выпихнуть ее из дому. Взгляд невольно притягивал висевший на стене молоток для отбивки мяса.

– А не хотите ли ( чего? чего? ) чаю? – выпалил я в отчаянии.

– Ты мне зубы-то не заговаривай. Я вот тут сяду и не уйду, пока денег не увижу. А не увижу, то в милицию позвоню. Или еще куда. Моя узда крепкая.

Она уселась на стул посредине кухни. Как только поместилась?

– Все вы одним дерьмом мазаны. Один тянул, тянул, все жаловался, что нету, мама заболела, работу потерял, нету, а телевизор вскрыли – а там миллион!

– Понимаете, у нас жена платила. А сейчас она… это… в отпуске. А я, как видите… я без работы. Вот. Но завтра…

– Еще чего! Завтра! Знаю я, какое завтра. Тебя только выпусти. Все в прятки играете. А мне тоже прикажешь в безработную? Дудки! У меня таких четыре квартиры. И все в разных концах города. Пока объездишь по пробкам, башка вон. Такая моя работа.

– Да, но вам нет надобности ждать здесь, – обратился я к ее разуму. – Деньги будут только завтра.

– Где у тебя кровать? Я на ней спать буду. Иди звони, чтоб сюда принесли.

Я обессиленно плюхнулся против хозяйки, не представляя себе, каким макаром от нее избавиться. И тут на улице запела автомобильная сигнализация. Хозяйка вскочила на ноги и подлетела к окну. Я тоже. Орала красная иномарка.

– Вот зараза, – прошипела фурия, – сама включается.

Она вынула пульт, направила в окно, машина умолкла.

– Иду звонить, – сказал я.

В соседней комнате я набрал номер Гены. Слава богу, он был дома.

Еще минут пятнадцать пришлось слушать злобные нотации, мое самолюбие саднило уже кровоточащими царапинами, как вдруг снаружи опять полились знакомые автомобильные трели. Не вставая, хозяйка подняла руку и, повернув пульт к окну, прекратила шум.

– Каждый хочет горшок по своей заднице… – продолжила она свою мысль, но сигнализация заработала вновь. Это было как музыка.

– Да что ж такое! – подпрыгнула она и кинулась к окну.

Машина была на месте и сигналила всеми огнями. С задумчивым видом, сунув руки в карманы, вокруг нее неспешно прохаживался Гена. Тетка нажала кнопку пульта. Машина замолчала. Гена лениво отвел ногу и треснул ботинком по колесу. Иномарка завизжала, как от боли.

Тетка принялась отпирать окно.

– Эй, ты! – крикнула она. – Уйди от машины!

Гена поднял голову, облокотился о капот. И улыбнулся нам. Впервые я видел Генину улыбку. А может, так улыбался Кулев.

– Уйди! Милицию позову!

– Так я ж ничего не делаю, – спокойно сказал Гена.

– Уйди, гад!

– Счас я за гада милицию вызову, – пригрозил Гена.

– Тебе чего, гад, делать нечего?

– Не надо путать божий дар с яичницей, – парировал он и опять пнул колесо.

– Это кто? – задохнулась она.

– Это местный, – подсказал я сзади. – Его только что из тюрьмы выпустили. Или из психушки. Я не разобрался.

– Как из психушки?

– Он такой. Ему ничего не будет.

Хозяйка схватила сумку и сломя голову покатилась вниз.

Я закрыл окно. Прихватил какие-то вещи. Осмотрелся. Потом запер входную дверь на три оборота и ушел. По-видимому, навсегда.

34

Если ты пнешь в сердцах род человеческий, он пнет тебя дважды, четырежды, сотни, тысячи раз. Он будет топтать тебя, пока ты не сдохнешь. Он смешает твои останки с пылью. А пыль разнесет на своих ступнях по всей земле. Он будет плевать на нее. Замесит в грязь. И в лучшем случае сделает из нее какой-нибудь глиняный нужник.

Это как правила игры, в которую мне не играть. Но исполнять их, считается, я обязан.

35

Все шло так, как должно было быть. Моя персона никого особенно не занимала. Не занимала она и меня. Выброшенный вдруг, случайно, я больше не интересовался этим миром, и даже то, что нарождалось во мне самом медленно и неуклонно, подобно далекой волне, не вызывало до поры у меня никакого любопытства. Это не смелость, просто такое состояние.

Я смотрел на лица прохожих, такие разные лица, добрые, озабоченные, спокойные, веселые. Равнодушные. Но в них ничего не зрело . Вернее, этого, разумеется, я знать не мог, но в них не зрело ровным счетом ничего, что имело хотя бы косвенное отношение ко мне. Я больше не был одним из них. Цепь не лопнула, голуби не вспорхнули. Странно, как быстро меня забыли. А вот во мне зрело нечто, отдаленно напоминающее слово очищение . Или зыбкое представление об очищении . Может, в самом трусливом, может, в самом печальном своем виде. Не знаю.

И все же…

В момент, когда меня начало одолевать смутное волнение – не за будущее свое, а за рассудок, – появился Никодим. Человек с таким вычурным именем и выглядел оригинально. Старик не старик, а довольно бодренький такой тип в приталенной рубашке с красными попугаями, распираемой твердым, запущенным пузом, так что спереди край рубашки далеко отставал от ширинки, зато сзади туго обтягивал тощий зад, и в светлой шляпе, из-под которой в разные стороны вились жидкие сивые кудри. Я сидел на бульваре с бутылкой пива. Никодим спешил мимо нетвердой походкой старого алкоголика, вскачку – в его представлении он, видимо, бежал. Пройдя несколько метров, он встал и повернулся ко мне.

– А я тебя знаю, – сказал он.

Я улыбнулся и пожал плечами.

– Слушай, друг, дай-ка оставлю я это у тебя. – И он сунул мне свернутый целлофановый пакет. – За мной погоня.

Не успел я слова сказать, его след простыл. Я просидел еще с полчаса – никто, кроме женщины с коляской, в направлении беглеца не проследовал. Включив воображение, можно было подумать, что он спасается от алиментов, но, впрочем, это выглядело уж слишком неправдоподобно.

Никодим оказался соседом Раисы, правда, я так и не понял, где же он жил. Поздно вечером в дверь постучали – не позвонили, а именно постучали. Раисы не было дома. Я открыл дверь. Передо мной во всей своей красе стоял владелец свертка. Из кармана выглядывало горлышко бутылки. Я взял с тумбочки пакет и молча протянул его незваному гостю.

– У тебя черный хлеб есть? – спросил он.

– Есть.

– Отрежь два куска. Это сало.

– И что?

– Будем есть.

– Что ж, за салом была погоня? – полюбопытствовал я.

– Не, то старые терки. У цыгана, как говорится, коня увел. Там дел на миллион, только не задалось чего-то. Не на того поставили. Меня нюх никогда не подводил, и на тебе! А сало так, драпать мешало. Давай его жрать. За знакомство.

– Ну, давай.

– А ты что ж это, так в сверток и не заглянул?

– Нет.

– Чудак! А если бомба?

Мы натрескались сала с водкой на ночь, и он ушел, взяв с меня слово, что дня через два мы провернем одно выгодное дельце. О каком дельце болела его голова, мне по сей день неведомо.

Никодима одолевали жгучие страсти. Его постоянно кто-то преследовал, он все время скрывался, но мне не довелось увидеть ни одного врага – только много слышал про них от него самого. Он был одержим планами быстрого обогащения, большинство из которых относилось к разного рода тотализаторам. Причем, как он уверял, зарабатывал он не столько на ставках, сколько на тонком прогнозировании и, как я понимаю, торговле этими своими прогнозами, если кому такое добро было надобно. Судя по всему, больших доходов это занятие ему пока не приносило. Хотя телефон и звонил иногда, и разговоры велись заговорщически.

Он появлялся всегда неожиданно, не всегда вовремя и пропадал надолго.

Он был балагур.

36

Я не сказал Раисе, что потерял жилье. Не сказал по двум причинам. Во-первых, это обстоятельство не привносило ничего свежего в наши с ней отношения, а его обнародование могло привести к непредсказуемым последствиям. А во-вторых, не хотелось задумываться о будущем, которое исчезало, как высыхающий источник в засуху, прямо на глазах. Из последних сил старался я не задумываться. Окажись на улице, куда бы я подался? Как бы то ни было, но я уже начинал понимать того таджика. Во всяком случае, время от времени мне приходилось грузить ящики в продуктовом магазине и таскать диваны в мебельном. За это платили сущие копейки благодаря приехавшим на заработки южанам, готовым жить впроголодь, тесно прижимаясь друг к другу.

– Почему бы тебе не пойти работать? – спрашивала Раиса.

– Почему бы мне не перестать жить?

– Я могу устроить тебя барменом.

– Это такие, которые в белых френчах?

– Это официанты, болван.

– Я разве что-нибудь у тебя прошу?

Как-то темной ночью по приевшейся уже традиции в обнимку с нею заявился очередной кавалер, возможно охранник, в камуфляже и тельняшке. Оба были крепко навеселе. Он то и дело поводил плечами, словно в любую секунду готовился дать отпор. Я вышел к ним, как старый пердун-муженек, сонный, в халате, с голыми ногами. Охранник нахмурился:

– Мужэ-эк, дай кисть, мана.

Он пожал мне руку чуть ли не с благодарностью, пока Раиса хихикала в прихожей, с такой, знаете, мужской растроганностью. Его поразила высота наших с ней отношений.

– Ну ты, мужэ-эк, даешь, мана. Райку все уважают. Молоток ты, мужэ-эк. Нам, мужэ-эк, еще побазарить надо будет.

Потом они удалились в спальню, а я, как это бывало не раз, остался предоставленный собственной решимости убираться восвояси либо закрыть на все глаза и ложиться спать на диване. Пока эта дилемма колотила мне в темечко, дверь в спальню отворилась и на пороге появился Райкин гость в чем мать родила, но в тельняшке.

– Слушай сюда, мужэ-эк. Будь боевым товарищем, дайка пивка в холодильнике. А то горло высохло, мана, на хрен.

И это «мужэ-эк», и это «мана», и эта свисающая из-под тельника гроздь гениталий – все это ни с того ни с сего произвело на меня ошеломительное впечатление. Я сказал: «Сичас» – и двинул в кухню. Гость зевнул и скрылся в спальне. Я взял в холодильнике бутылку «Жигулевского» и пошел к ним. Они уже расположились под одеялом, причем Раиса, похоже, задремала.

– Принес? – спросил охранник. – Ставь там, на табурэте.

– Ага, – кивнул я, шагнул к ним и с маху хватил бутылкой о спинку кровати, держа ее за горлышко.

Оба подскочили на месте. Что-то во мне полыхнуло. И в ту же секунду я распластался на Райкином кавалере, прижав к его горлу зажатый в трясущейся руке криво торчащий осколок стекла.

– Пива нет, мужэ-эк, кончилось, – прошипел я. – Может, кровью прополоскать, мана?

Когда я отбросил окровавленное горлышко, охранника уже не было. Белая, как молоко, Раиса подметала осколки и то и дело заливалась нервным смехом.

– Тебя ж посадят, дурака, если он стукнет. Тебя ж, дурака, и посадят.

Да, сонно подумал я, это где-то рядом – сума, тюрьма. Это связано.

Райка села на кровать рядом, обняла меня за плечи, поцеловала, прижалась.

– Последняя бутылка пива была, – тихо сказала она и заплакала.

А охранник не стукнул.

37

– Что делаешь, Никодим?

– Отращиваю себе брюхо, поскольку толстый человек производит впечатление благополучного.

– И что тебе с того впечатления?

– Да то же самое, что выскочке золотая кредитка.

– Пустяки. Больше положенного все равно не получит.

– Зачем больше? Загвоздка в том, чтоб получить положенное.

– С таким-то брюхом не влезешь в рай.

– Я его тут оставлю.

– Черви сожрут.

– Пусть. А рай, вот видишь – пальмы, попугаи. Больше не надо.

– Так это где?

– Там, где нас нет. Но!..

– Но?

– Но нас там обязательно будет, дружище. Надо успеть до холодов. Осталось совсем немного. Выйдем на трассу, возьмем попутку и поминай как звали.

– Нет, нет.

– Сперва на Воронеж. Потом – Таганрог. А там у меня своя адвокатура. Каюта первого класса. С душем, гальюном и утренним кофе в постель.

– Ты неисправим.

– Я носом удачу чую. Нам повезет, вот увидишь. Что значит – понабирать кредитов и смыться. Это по́шло. Другое дело – понабирать кредитов и красиво уйти, оставив по себе доброе воспоминание.

– Что ты такое говоришь!

– Надо убедить разных людей взять кредиты под ставки. При выигрыше процентов восемьдесят можно рассчитывать на небольшую долю, ну, скажем, тридцать процентов с каждого займа. Этого хватит.

– Ты уже сидел, Никодим?

– О чем ты говоришь?

– Ну, срок мотал?

– Это когда было! Так, до кучи с большими ребятами. Им надо было сломить меня, не наказать, а сломить, но у них ничего не вышло. Там срока-то…

– А говоришь – Таганрог, гальюн, каюта.

– Да, да, и Таганрог, и башмаки с белым носом, и трость, и телка в шезлонге с чинзано в хрустальном стакане, и остров Греческого архипелага. Ты шпаришь по-английски, а я – на эсперанто тертых людей. Мы не пропадем.

– Пропадем.

– Держись меня, дружище. Вот отлежусь немного и… Ты тут каких-нибудь людей подозрительных не видал? Никто по дворам чужой не шарил?

– Ну вот, опять.

– Хрен они меня поймают. Н-на им! Хрен! Будет и нам ватрушка со стразами от Сваровского. А?! Бывшему жокею все и без линз видно.

– Ты ж бывший ювелир!

– Деточка, чего тока не было!

Этот Никодим сделался для меня Шахерезадой, пламенным лакировщиком неприглядной действительности. Он самозабвенно шаманил, заставляя себя воображать черт-те что, а я слушал, и вроде бы отдельные облака в небесах обретали контуры белого парохода, плывущего к нам.

Но обыкновенно денег у Никодима водилось не больше, чем у пятиклассника. Хотя несколько раз, помнится, он разживался вдруг крупной суммой. Однако толку в том было мало. За штормовым бахвальством, как правило, следовал запой, который завершался барственной раздачей остатков всем нуждающимся земли и окрестностей. А после он погружался в нищету и с энтузиазмом сочинял новые прожекты быстрого обогащения. Однажды я видел, как Никодим просил Христа ради на перекрестке. В таком виде, с попугаями и пальмами, ему в его белую шляпу никто не подавал.

Но вечерами, когда спадала жара, Никодим, бывало, вдруг появлялся среди нас выбритый до порезов на куперозных скулах, держа в руках старое, потертое банджо. Это означало, что весь день он промаялся где-то в тени, в праздности, подобно дворовым псам, распластавшимся на тротуарах в виде бесхозных шкур. Тогда он пристраивался в каком-нибудь тихом месте и принимался лениво пощипывать струны своего инструмента. Постепенно отовсюду сползались кое-какие жители: искалеченные судьбой горькие пьяницы, старики, мальчишки, усталые женщины, многие в халатах и тапках. Всяческий местный люд. Рассаживались вокруг, разговаривали. На тощем, свесившем через удила длинный багровый язык мерине приезжала Любка – мелкая шлюшка, содержавшая себя и своего конягу катанием детей в выходные дни и торговлей своим еще юным телом в рабочие. Лошадей Никодим любил и с появлением Любки оживлялся. Банджо пускалось сперва рысью. Потом аллюром. Потом в галоп. Любка хлопала в ладоши. Дети визжали, бегали друг за дружкой. Некоторые бабы принимались молча кружиться, танцуя. В них не было ничего женского, но они старались что-то такое почувствовать. Мужики сияли щербатыми ртами, курили, пили водку и вяло материли все, что ни шло на язык, заводились и стервенели. Это были хорошие, добрые люди. Весь в поту, с прилипшими к щекам прядями, Никодим выгибался, сжимал зубами окурок, подмигивал невесть кому красным глазом, ронял шляпу, томно мычал и наяривал – пока не обрывал все влет… Потом сидел и разговаривал с мужиками, обнимал за шею мерина, любезничал с Любкой.

Иногда к нему присоединялся выбегавший из подъезда расчувствовавшийся инвалид с гармонью, а там кто-нибудь начинал колотить по ведрам. Из окон высовывались заинтересованные лица. Вспыхивали фонари. Гудели телевизоры. В небе яркой точкой блестел спутник. Это был праздник какой-то…

Нет, это были совсем чужие люди. Мне навязали чужую жизнь, и никто не дал понять, как стать в этой жизни своим.

38

Как-то ночью нас вырвали из постели дикие крики за стеной. Они были настолько дикие, что, не успев подумать, я вылетел в одних трусах на лестничную клетку и принялся колотить в дверь соседей. Выбежали и другие. Открыла ревущая Надька, растрепанная, в ночной рубашке, но при этом круто накрашенная, как на панель. Открыла и повисла на ручке. Мы кинулись внутрь.

– Фашист длиннозубый! Собака немилая! – утробно и пронзительно визжала Надька на весь подъезд. – Убить хотел! Детей не пожалел! Ножом швыряет! Вяжите его, вяжите, люди! У него нож, у собаки, нож у него!

Из ванной высовывались круглые головы Надькиных пацанов. На лицах у них был не испуг, а скорее любопытный азарт. В кухне на полу, прислонившись к дверному косяку, сидел ее муж Борис, работавший на междугородних автобусных рейсах, трезвый. Над головой у него, прямо в косяке, торчал здоровый охотничий нож. Сам Борис имел вид безучастный, расслабленный, правда, волосы на голове вздыбились от пота. На него навалились все разом. Особенно кипятилась Райка, которой назавтра чуть свет вставать на работу, и все себе выясняла, чего Борька схватился за нож. Наконец он обратил на нее измученные глаза и вскрикнул:

– А чего она!

– А чего ты? – обратилась Раиса к Надьке.

– А чего он? – взвизгнула та.

Вот и весь сказ.

Сбежавшийся народ начал расходиться. Кто-то, уходя, заметил, что уже вызвал милицию. Оказалось, что, вернувшись из рейса раньше срока, Борис обнаружил свою супругу за сборами на ночь глядя.

– Намазалась. Матрешка. Тварь, етит вашу мать, – бубнил Борис.

Недолго думая, он, бывший когда-то десантником и воевавший в Чечне, схватил с антресоли нож и с четырех метров всадил его в дверной косяк аккурат под маковку Надьки.

– Прям по голуби мне чуть не заехал, зараза такая, – переживала Надька.

Раиса, отлично понимавшая, что к чему, как-то умело и споро замылила конфликт, так что через несколько минут Надька вполне миролюбиво выкручивала нож из косяка и звала детей спать. Ворчала:

– Совсем ты тронулся, Борька, со своим фартовством бандюжным. Это ж я так, для блезиру. Тебя же дома – тока на фотокарточке. Дети растут…

Когда я решил уходить, Борька придержал меня за руку и с мукой в голосе тихо сказал:

– Чего-то жить тоскливо, Коль.

А милиция так и не приехала. Не поверили.

39

Приблизительно в это время я шел как-то по Москворецкому мосту. Прямо посредине моста одиноко стоял большой, двухметровый где-то, презерватив. Желтоватый, цвета сивых волос Никодима, к тому же не очень чистый при ближайшем рассмотрении. На красном фоне кремлевских башен он смотрелся забавно. Когда я прошел уже мимо, он окликнул меня по имени. Представляете, презерватив меня окликнул! Конечно, я обалдел. Поскольку не сразу заметил, что на уровне человеческого роста в нем прорезано оконце, из которого торчит лицо. Это лицо глядело на меня. А с боков болтались руки, и в одной из них были зажаты какие-то не то листовки, не то буклеты. Возможно, из-за рыжих усов я не сразу узнал его. А пригляделся – Самойлов! Матерь Божья! Ведь я оставил его в нашем агентстве гладко выбритым, солидным, в полной уверенности, что теперь-то его карьера понесет за двоих. И вот – Самойлов стоял передо мной в костюме презерватива! С рыжими усами на лице! И улыбался.

Оказалось, его тоже вычистили. Заменили кем-то помоложе, а значит, и подешевле. Он был растерян и смущен. Бедняга, которому за какие-то грехи внушили, что человек его породы просто обязан вкусно есть и сладко спать. И передвигаться по городу на автомобиле класса D. Он жил с женой и маленьким ребенком, причем жена потеряла работу два года назад. Ему нечем было платить за квартиру, а непомерные кредиты сожрали наследственную дачу. Ему нечем было кормить семью. Он устал. По ночам у него ныло сердце. А с недавнего времени теща перестала давать в долг. Каждой своей фразой он словно вбивал очередной гвоздь в крышку собственного гроба. Какая все-таки радость, что до сих пор и меня самого не запихнули в гондон, подумал тогда я.

Самойлов был искренне рад встрече со мной – всегда приятно пообщаться с товарищем по несчастью, и его, кажется, немного утешили сведения о моем беспросветном существовании, хотя он то и дело сочувственно покачивал спермоприемником на голове и цокал языком.

– У нас акция, – пояснил он. – Мировой опрос: кто самый сексуальный. Сам понимаешь, промоушен этого самого изделия.

– Ну и кто? – поинтересовался я.

– Испанцы.

– Странно, а я думал, негры.

Он все никак не хотел меня отпускать, как будто видел во мне наглядный аргумент к тому, чтобы не слишком отчаиваться, и постоянно спрашивал: как такое могло случиться? что же теперь делать? куда бежать? Он спрашивал так, безответно, лишь бы задавать эти безнадежные вопросы, будто выкликивал себе спасение в глухом и темном лесу. Разумеется, я успокаивал его, как умел, подбадривал, предлагал посмотреть на меня: ни жилья, ни семьи, ничего – но все напрасно, Самойлов скисал на глазах. Он попросил раскурить сигарету и сунуть ее ему в рот.

– Видишь, даже нос почесать не могу, – жаловался он. – Что ж это мы, средний класс… Ну, скажи, скажи, что делать, если жить не хочется?

Откуда мне знать, но все-таки я ответил:

– Может, я и не прав, но по-моему – жить.

Он вяло, как от мухи, отмахнулся стиснутыми в руке брошюрами и судорожно выдохнул. Потом он заплакал. Слезы стекали по усам на сигарету. Я больше не мог.

Только представьте себе – плачущий гондон… Наверное, это очень смешно.

40

Круг лишений не бесконечен…

Или бесконечен?..

41

Возбужденный Никодим отыскал меня на расчистке площадки под гаражи. Платили за это мало, но платили, что важно, наличными. Ухватив меня за локоть, он заявил, что рассчитывает на мою помощь в одном деликатном дельце. Как выяснилось уже по пути на ипподром, речь шла о том, чтобы я сделал ставки (разумеется, из выделенных мне на то средств) на тех лошадей, каких укажет Никодим (я получил список из пяти имен). Всего-то! Я мог рассчитывать на двадцать процентов от выигрыша, что не так уж плохо, если учесть, что моих денег в игре не было ни копейки. Необходимо также, чтобы я надел свой единственный и, между прочим, в недалеком прошлом очень дорогой костюм, галстук, часы, очки, взял чью-то трость с костяным набалдашником и побрился.

– Главное, чтоб нас не видели вместе, – напутствовал Никодим. – Будешь посматривать в мою сторону. Если что, я сделаю знак. Веди себя спокойно, уверенно, громко говори имя лошади, на которую ставишь, чтобы все слышали, но не ори. Ну, ты понимаешь. И не беги за выигрышем, когда объявят, а так, непринужденно, как будто все знал заранее, сгребай наши бабульки. Ясно?

Куда ясней! В здание ипподрома мы вошли с разных концов. Как договаривались, я степенно прошествовал к кассе, слегка путаясь в трости, черт бы ее побрал, и поставил на Грозного, так чтобы всем было слышно, кого я выбрал, хорошую сумму. Не сказать, чтобы вокруг зашушукались или онемели, но я поймал на себе несколько заинтересованных взглядов. Вообще говоря, здесь выражались тихо, и мой возглас должен был произвести впечатление. Как я понял потом, Грозный не входил в число фаворитов. Тут и там мелькали красные попугаи Никодима, и я то и дело слышал его хриплый бас с разных сторон. Когда я осторожно посмотрел на него, он как раз показывал на меня пальцем, стоя в группе каких-то мятых стариков, и вид у него был почтительный, даже робкий.

На трибунах я тоже чувствовал на себе внимательные взгляды, в том числе из лож. Ударил колокол. С глухим топотом лошади понесли коляски с жокеями, свернули на круг и вышли на дальний край поля. У кромки, прямо перед ограждением, за пластмассовым столом расположилась странная компания, состоявшая из пяти-шести довольно-таки пожилых господ в простенькой одежде, ничем не отличавшейся от одежды большинства, которые даже не поглядывали на забег и только увлеченно ели курицу, рыбу, котлеты, запивая красным вином. Их лысины блестели на солнце. Это походило на пикник. Внезапно среди их сереньких рубашек замаячили красные попугаи, и через пару минут вся компания, как по команде, устремила свои взоры в мою сторону. Мне сделалось не по себе. Даже финальный колокол не ослабил их интереса к моей персоне. Первым пришел Грозный. Я поднялся и двинул за выигрышем. Когда я его забирал, то явственно ощущал вокруг себя неслучайное движение.

Потом, как и следовало, я во всеуслышание поставил на Богатыря, стараясь быть в числе первых, и удалился, не оглядываясь на возникшую за моей спиной суету. Действие повторилось, как по написанному. Гонг. Бег по кругу. Финал. Колокол. Богатырь первый. Под спудом всеобщего внимания я задрал нос и с достоинством отправился забирать наши с Никодимом денежки.

Потом был Гаврош. Старики за столом, похоже, лишились аппетита. Гаврош легко обогнал соперников и пришел первым. Кто бы сомневался! Правда, куш заметно уменьшился. Со мной попробовали завести любезный разговор о скачках какие-то парни с оскаленными глазами, но я притворился, что плохо понимаю по-русски. За кого они все меня тут принимали, я так и не понял. Попугаи порхали в самых разных местах.

Когда я практически объявил, что ставлю на Басурмана, мало кто сомневался в своем выборе. А выйдя на трибуну, обнаружил, что пикник, судя по всему, завершился. Стол продолжал ломиться от вин и яств, но старики исчезли. Я сел, уложил подбородок на набалдашник трости и скучно уставился на поле. Ипподром не был моей стихией. Ну сколько можно бегать в одном направлении! Однако к концу забега мое настроение серьезно переменилось. Потому что Басурман не просто отставал, теряя последние шансы на победу, но хуже – колокол прозвенел, а он только выкатывал на финишную прямую. Победил какой-то Фрегат.

Идти делать ставку на последнего в списке, Устремленного, не хотелось, поскольку теперь на меня смотрели несколько иначе, как будто моя вина была в том, что Басурман, который собрал все, что мог, на деле и впрямь оказался басурманом и лузером. Но делать нечего, услуга есть услуга, и я поплелся к кассам, натурально опасаясь получить в глаз. Может, так бы оно и было, если бы вдалеке не возник Никодим и не подал мне знак быстренько смываться.

– По-моему, трость была лишней, – сказал я, когда мы достаточно удалились от ипподрома.

– В самый раз, – не согласился Никодим.

– Я ничего не понял. Басурман наш продул, а на Устремленного мы даже не поставили. Хоть что-нибудь удалось получить?

Никодим хитровато ухмыльнулся и достал из кармана свой неожиданно располневший бумажник. Отсчитал приличную сумму и протянул мне:

– Тонкая игра на жадности, зависти, глупости и продажности. Мы поставили, дорогой, обязательно. Но не на Устремленного, а на Фрегата. И вот тебе результат. Твои наградные вернем, а эти себе оставим. Темная лошадка, она борозды не испортит.

В тот вечер у нас был пир горой. Раиса получила сапоги.

– Жалко, что повторить нельзя, разовый проект, – печалился Никодим. – Такая ловкая комбинация. Я ж тебя знаешь за кого выдал-то?..

Хотя еще разок попробовали. Но тут уж спасаться пришлось через окошко в сортире. И то – сшибли кирпичом промеж лопаток.

Еще Никодим таскал меня на собачьи гонки, где тупая свора бегает по кругу за железным зайцем на шесте. Но собака – тварь самовольная, говорил он, ее не купишь. Тут другое надо. А на забеги поросят я с ним уже не пошел. У меня была халтурка – перетаскивать во двор и обратно домой полупарализованного деда.

42

Минимум два раза в неделю мы с Раисой непременно бывали в «Париже». Не стал бы я ходить в этот гнусный питейный дом, но для моей подруги это представлялось чем-то вроде визита к родственникам. Там ее всегда встречали с распростертыми объятиями. И было с чего. Райка любила шикануть и угостить целый выводок обормотов, которые за бесплатную выпивку готовы были кукарекать под столом и пускать розовые слюни, лишь бы оставаться приятными, пока не иссякал источник. Это ей нравилось, что поделать.

А я вынужден был сидеть со всяким жульем, пить с ними водку и перемалывать темы, от которых с души воротило. Черт-те что там у них в башке, мука мученическая.

– Приснилось сегодня: рожа черная родилась у меня. Ну, думаю, убью суку, с негром крутила. Прям вот во сне так взял и убил бы. Ты сны не разгадываешь, профессор? К чему бы это?

– Не знаю. Знаю только, что если дерьмо приснилось, то это к деньгам.

– Моя жена говорит: пусть чего угодно приснится, только чтоб не дракон. Чего-то с драконом там нехорошо.

– Ну, тогда я желаю, чтобы тебе приснился дракон.

– Почему это?

– Ты испугаешься и обделаешься. А это уже к деньгам.

Бывали скандалы, и достаточно часто. Эта публика легко срывалась в истерику. Тогда поднимался невообразимый гвалт, и развлекался лишь тот, кто сохранял спокойствие, даже если орал больше других. Мне не всегда это удавалось. Отовсюду неслась такая бестолочь. Когда ражий детина двадцати годов принимался говорить о себе, как в назидание потомству: «Это детям. А мы уже так, переростки, так можно сказать. Нам теперь бухла б да пули», как тут сдержаться? Или пижон-самоучка с его поучениями: «За лицом надо ухаживать, чтобы хорошо выглядело. Сапоги вон, когда не чистишь, они во что превращаются?» Или сморчок какой-нибудь, что, оттянув воротник и закатив очи, в сокровеннейшем раже выкручивает душу:

– И на смертном одре вспомню две вещи: как похмелялись с отцом на речке утром, и второе… как опять похмелялись…

А ему:

– Да иди ты! С вечера про похмелье!

А он:

– Что ты понимаешь в духовном вопросе, убоже?

А ему:

– А для тебя это никак не врубается?! Щас врубим!!

И пошло-поехало, с ровного места в откос. И пр.

Тогда я сжимался, как раненое животное, и тихо страдал.

Впрочем, некоторые относились ко мне почтительно. Ну как же, интеллигент, куда нам. Один такой иногда тыкал в меня растопыренной пятерней с синей наколкой «Жизнь всему научит» и восторженно говорил вновь прибывшему соседу:

– Это такой, знаешь, у нас человек, у-у. Вот смотришь на него и… все видишь! Как Путин.

Потом врубали музыку, танцы, Райка поднималась, оглаживая себя по бедрам:

– Пойду, что ли, потопаю, повиляю попою.

– Ну куда, ты выпила, идем домой уже.

Она вырывала руку, кокетливо заявляла:

– Все, я тебя не знаю, я пошла знакомиться.

И уносилась в прыгающую толпу, из которой выскакивала время от времени, только чтобы хлебнуть вина. А я не плясал. Не умел, не хотел. И поэтому либо пил, чтобы не скучать, либо скучал, чтобы не пить, но, как бы то ни было, веселье пролетало мимо меня. И одна только грусть оставалась надежным собутыльником и собеседником до самого конца.

43

Тот вечер ничем не выделялся в череде однообразных праздников, примитивных и безобразных, как дешевая роскошь «парижского» застолья с липкой семгой, плохо вымытой посудой, рулетами из баклажан, тефтельной подливой, тухлым пивом, навязчивыми скрипачами с их угодливым репертуаром. Все шло как обычно, как хвост бесконечного каравана. Раиса была весела, некапризна и взвинченна в той мере, в какой веселы и взвинченны были все. Она хохотала, пила шампанское и мчалась танцевать, держа за руки своих подруг – веселых, взвинченных, незлобивых, лишенных подбородков, зависти и амбиций. Им хотелось праздника – чего в том плохого?

Я не видел, как Раиса выбыла из толпы. Танцы были в разгаре, и находиться ей в общем-то следовало там. Она незаметно приблизилась, спокойная, необыкновенно тихая, и села рядом. В лице у нее появилось что-то сразу удерживающее внимание, такое, как если разговариваешь, смеешься, и вдруг – раз! – замираешь на полуслове. Она налила стакан сока, выпила. Потом сказала:

– Все. Я беременная.

Я не расслышал:

– Что ты?

– Беременная, вот что.

– Ты, как это… наплясала себе, что ли? – неловко пошутил я.

– Уймись.

По дороге домой мы молчали. Не хотелось говорить. Вернувшись, она, одетая, легла на постель и повернулась лицом к стене.

– Ты это серьезно? – уточнил я, сомневаясь, не следует ли воспринимать происходящее юмористически.

Она не ответила. Тогда я сел на постель и спросил:

– Чей ребенок?

– Мой.

– В смысле – от кого?

– Не знаю.

– Может… это мой?

– Нет, – ответила она.

Я ждал, что она продолжит, но не дождался.

– А чей?

– Мой.

– Как это – твой?

– Он тебя не касается. – Она замолчала. Спустя время сказала: – Он никого не касается. Никого. – И прошипела себе под нос: – Будьте вы прокляты все.

– И сколько уже?

– Сколько надо. Все мои… Чего тебе?

– Ты что, рожать собралась?

Она повернула ко мне злое, набрякшее лицо и выкрикнула:

– Да!

– Понятно. Выходит… срок уже?

– Ну чего ты мне душу мотаешь? Срок – не срок. Какая разница? Буду рожать. Понял? Мне муж не нужен.

– А я… я нужен?

– Теперь никто не нужен. Никто.

– Хорошо.

Тогда я разделся и лег спать.

44

На другой день Райку как подменили. Меня разбудило мирное погромыхивание посуды, доносившееся из кухни, и запахи. Раиса варила овсянку. Мы никогда не ели овсянку, я даже не знал, что она у нее есть. Стол в кухне пылал под лучами утреннего солнца, и каша дымилась на этом пылающем столе. Мы мирно позавтракали. Я не вспоминал вчерашний разговор, помалкивала и она. Но что-то новое, незнакомое мне явственно проступало в ее посвежевшем облике, в ее задумчивой молчаливости, в ответах невпопад и не сразу. Как будто провели раскрытой ладонью по запотевшему стеклу.

Потом она собрала сумку и ушла, а когда вернулась, то просто светилась от какой-то тихой и затаенной радости, которой не намеревалась ни с кем делиться. Я хотел приобнять ее, но она мягко отстранилась с кривой, отчужденной полуулыбкой на губах.

Теперь Раиса знала, что делать. Она вымыла квартиру, заполнила холодильник зеленью, фруктами, купила новое постельное белье, выбросила старое, постирала занавески, раздала кое-какие долги, отключила телефоны. Что могла, то заменила, что считала нужным, отдала, словно хотела очиститься. Если не суетилась по хозяйству, то большее время лежала, уставив глаза в потолок. Для нее это было чем-то вроде рубежа, разрыва с прошлым, и в каком месте этого разрыва отныне находился я, пока оставалось загадкой. В любом случае это делалось не для меня, уж точно, я был ни при чем. В ней появилась отстраненность, замкнутость; казалось, ее внимание – все, без остатка – опрокинуто внутрь себя, всем изнервленным существом обращено к тому, что принадлежало ей одной. Несколько раз я замечал, что она разговаривает с собой или с кем-то там, не знаю. Или просто сидит, сложив руки на животе, – неподвижно, с ласковым, тихим лицом, – так в ее сознании, видимо, выражалось материнство. В этом было что-то детское, похожее на игру. Ясно, что Раиса ждала своего ребенка, ждала изо всех сил, хотя никаких изменений в ее фигуре пока не наблюдалось. На все мои попытки коснуться этой темы (в конце концов, в какой-то мере все это относилось и ко мне) следовала в общем-то одна реакция – добрая, смиренная глухота.

Лишь однажды на мой вопрос, кто все-таки будущий отец, она вдруг ответила:

– Не имеет значения. – И затем добавила: – Для нее не имеет.

Я удивился:

– Почему ты думаешь, что будет девочка?

– Я знаю.

Даже гуляя перед сном – а теперь перед сном мы гуляли на бульваре, – Раиса, похоже, со всевозрастающим трудом выносила мое общество. Она держалась отдельно и шла либо впереди, либо сзади, но не рядом со мной. Наше общение свелось к незначительным междометиям касательно продуктов питания и выстиранного белья.

Она дышала свежим воздухом перед сном так, как выздоравливающий больной дышит кислородом. И казалось, что новая, светлая жизнь уж притаилась за поворотом с хлопушками, трубами и кремовым тортом на колесах. Но я знал, что изнутри ее жжет слепая тревога, я видел, как испуганно затаилась она перед неведомым, грозным счастьем, какого она никогда еще не встречала.

Признаться, я тоже сделался задумчив. Но по другой причине. Покоя мне не давал вопрос: что делать, если она родит моего ребенка? Тем более что я очевидно мешал, я занимал место в ограниченном пространстве чужого мирка. Почему-то у меня не возникало сомнений в том, что рано или поздно Раиса ответит на мои вопросы, если, конечно, раньше не выставит меня за дверь. А у нее, похоже, уже руки чесались.

Что будет, если я окажусь на улице, странным образом меня не волновало. Хотя к такому развитию, конечно, был не готов. Я словно отделил себя от своего бренного тела, и эта раздвоенность не вызывала во мне никаких других чувств, кроме равнодушия.

Из всего арсенала имеющихся у нас средств к самоспасению наиболее доступное и трудное – не думать.

45

Так продолжалось не очень долго.

Все кончилось недели три спустя. Я стоял на балконе и тупо разглядывал в сгущающихся сумерках группу подростков, которые уединились в кустах с явным намерением зарядиться ганджой, как вдруг сзади донесся еле различимый, глухой всхлип. Почуяв неладное, я вернулся в комнату. Кровать стояла в углу, и единственное, что различалось в полутьме, – сидящая на кровати фигура Раисы. Приблизившись, я тихо спросил, все ли у нее хорошо. В ответ – ничего. Повторил вопрос – тишина. Меня охватила зябкая неуверенность, поскольку она так и оставалась беззвучна и неподвижна. Тогда я зажег свет.

Раиса сидела спиной, голая, скорчившись в какой-то изумленной позе, как будто ее столбняком пригнуло книзу, так что лопатки выпирали бройлерными крылышками. Я взял ее за плечо и отодвинул в сторону – на свежей простыне темно-красными сгустками было разбросано нечто такое, что, по всей видимости, еще минуту назад составляло часть ее плоти. Раиса открыла рот и в беззвучном крике повалилась на бок.

Я заметался. Кинулся к двери, вернулся, чтобы накрыть ее простыней, снял трубку телефона, но он был отключен, потом выбежал на лестничную клетку и сквозь стекло увидел идущего Никодима. Я выбил локтем стекло и крикнул ему… что-то крикнул и ринулся назад. И пока Никодим грозным шагом мерил тесную прихожую и по мобильнику своему вызывал скорую, Раиса лежала в постели и смотрела на меня с такой ненавистью, что у меня кожа горела. Потом плюнула.

Врач, пожилая женщина, откинула одеяло, посмотрела, затем набросила одеяло обратно и села готовить документы на госпитализацию. Райка глядела на нее с безразличным оцепенением и ничего не отвечала. Наконец, почувствовав, должно быть, на себе ее пустой взгляд, врач сказала:

– Чего смотришь? Лбом стену не прошибешь. И нечего убиваться так. Его у тебя и не было. А если был, так он уже в раю. Не горюй.

Они ее увезли, а я остался с Никодимом, единственным близким мне существом. Я оглядел залитую желтым светом, опустевшую комнату, смятую постель.

Нет. Это даже не сон. А какое-то впечатление. Впечатление вдребезги разбитой тарелки, подумал я.

46

В Измайловском парке, в глубине леса, горел незаконный костерок. В углях костерка пеклись восемь увесистых картофелин. По кромке стояли уже разогретые три банки с тушенкой, бутылка водки, стаканы и хлеб, нанизанный на сучки и слегка подпаленный в пламени. Кругом нависала тьма глубокой ночи. И никакие посторонние звуки не заглушали хриплой болтовни Никодима.

– Мошка́ жрет когда? Когда теплая, спокойная погода, после дождя. Она лезет куда? Где задержаться ей, как клещу. Портянок навертишь – вот туда тебе мошка налезет и грызет. И еще комары, зараза. У нас был мужик, физик мы звали его. Он вот как сядет, вот так, и его не видно. Сплошь комары, вся спина. Так и весь человек. Ничем человек от этой гниды не отличается. Кроме, что и целит метче, и жалит жарче. Иногда такая мысль лезет, ребята, что все мы в дураках. Что сидит кто-то там, потягивает виски, курит сигарку и посмеивается, как мы тут суетимся по головам друг у друга. В коробке, которую он смастерил.

Разинув щербатые рты, слушали его подобревшие ханыги, присмиревшие в ожидании очередного стакана. А Никодим все проповедовал:

– Кому на часы кинуть или на це́почку – все равно, что на человека – одна бодяга. У нас, бывало, и того нет – часы выше. Не, так не годится. Милосердия нету в людях. Вот что плохо. Добрые – все. А милосердия нет.

Странно было слышать такое от жулика.

Наконец, выпили. Отдышались. Кверху от костра снопами взмывали рыжие искры. Сделалось хорошо, спокойно. Никодим сверкнул в мою сторону блестящим глазом и хлопнул по спине:

– Чего нос повесил? С женщинами всегда так – нельзя с ними очень. Надо держать расстояние. Надо как тот румын.

– Какой еще румын?

– Чего, не рассказывал? Ну! Слушай. Во время оккупации в Одесской области одна женщина – мне ее дочь показывали, живая такая, тихая старушка – так вот, спуталась эта женщина с румыном. А когда отступать стали, давай проситься: возьми с собой да возьми. Он ей: куда я тебя возьму, армия! Она и слышать не хочет, чуть слово – в рев, очень за ним тянулась. Тогда он говорит: ладно, возьму, только ты давай залезь-ка в мешок, а я, значит, тебя как багаж возьму, а потом, как поезд поедет, выпущу. Ну, она обрадовалась, прыг в мешок – и сидит. Тихо так, не шевелится. Поезд поехал, а мешочек так на станции и остался, пока люди не задумались.

– Выдумал, старый брехун?

– Почему выдумал? Пример показал. Не стоит к женщине уж очень близко прислоняться, не надо. Живи отдельно.

– Гм.

– Я тебя шо-ки-ро-вал?

– Напротив. Ты помогаешь мне думать.

– Э-э, не путай божий дар с яичницей. – Он с удовлетворением огляделся. – Хорошее место. Здесь меня не найдут. Уедем, брат? Вот так, как с куста. Возьмем и уедем. А?

Побренчали на банджо: Никодим – лихо, «Одинокого ковбоя», с душой; я – кое-как. Выпили еще и разошлись кто куда.

47

Через три дня Раису выписали. Я встретил ее перед больницей. У нее изменилась походка, стала мелкой и неуверенной. Я подумал, может, ей операцию сделали. Но нет, не было операции. Почистили что-то там и отпустили. Раиса мне не обрадовалась, но и не оттолкнула от себя, чего можно было ждать после всех событий. Лицо у нее потемнело, осунулось. Она заметно подурнела. От прежнего шика не осталось и следа.

Мы добрели до дому. Я предложил зайти в магазин за продуктами, она отказалась. Она вообще отказалась есть. Только пила воду и чай, в который я подмешивал сахар. Дома легла, подтянула колени к груди и так пролежала очень долго. Не плакала, молчала и не спала. Доктор сказал мне, что детей у нее, скорее всего, не будет. Боюсь, он сказал это и ей. Еще сказал, что необходима операция, деньги. Но денег не было. А главное, не было никакой заинтересованности в своей судьбе у самой Раисы. Я старался не трогать ее. Время шло. Я не знал, что делать.

Глубокой ночью я проснулся от каких-то близких тупых ударов. Плохо соображая, машинально включил светильник над головой. Раиса сидела прямо, повернувшись к стене, почти прижавшись к ней лицом.

– Что с тобой? – выдохнул я. – Ты почему не спишь?

Плечи ее приподнялись, примяв прекрасные длинные волосы. Она чуть помедлила, будто собиралась с мыслями, сделала глубокий вдох и лишь затем повернулась ко мне. В груди моей образовалась свистящая пустота. На меня смотрели широко распахнутые прозрачные глаза в густом обрамлении влажного, кровавого месива, в которое отчего-то превратилось все ее лицо. Из черного пятна на стене книзу ползли алые струйки. Я медленно подтянулся на руках, чтобы упереться в спинку кровати.

Она указала пальцем на стену.

– Там рай, – произнесла она, с трудом удерживая волнение. – Там мой ребенок. Я хочу к нему.

И, повернувшись, принялась размеренно, с чавкающим стуком ударять лбом о бетонную стену, пока я не стряхнул с себя одурь и не повис на ней, с усилием преодолевая невероятное для такого слабого создания яростное сопротивление, и не спеленал ее в перепутавшиеся, окровавленные простыни. Потом я запихнул ей в рот край полотенца и до утра просидел на кровати возле нее, зажав в кулаки свои волосы. Никогда в жизни мне не было так тяжело.

48

Ее упекли в филиал дурдома при Склифе, что-то вроде предварительного заключения. Веселенький такой домик на отшибе в окружении берез и клумб с анютиными глазками. Больные гуляют, врачи. Мне не сложно было его отыскать, но по глупости, а точнее, по неразумию я приперся в семь вечера, к тому же в пятницу, то есть в максимально неприемные часы. Регистрация была закрыта. Мне повстречалась одна-единственная старуха, вся в бородавках, хромая, низкорослая, которая катила перед собой тележку с, может быть, анализами, такая прямо-таки придуманная старуха. Я спросил, как мне повидать больную. Старуха показала на закрытое окошко регистрации и вызвала лифт, но не вошла в него, а хрипло каркнула:

– Пятьсот рублей!

– У меня только двести, – признался я.

– Ладно, давай.

Мы поднялись на третий этаж. Когда дверцы лифта закрылись, старуха сказала:

– Только, чур, на меня не показывать. Если что.

– Не вопрос, – легкомысленно согласился я.

Она спросила фамилию больной, потом открыла дверь, захлопнула ее, щелкнул замок, и уволоклась вдаль по белому коридору. И тут я заметил, что на двери нет ручки. Нехорошее чувство зашевелилось у меня внутри. Поскольку бабка не сказала, где мне подождать, я так и стоял возле двери, которую невозможно открыть. Мимо ходили люди в больничных халатах, и от каждого, видимо, можно было ждать чего угодно. Я старался не встречаться ни с кем взглядом. Просто стоял, словно голый. И тут меня посетила мысль, что никто не знает, куда я сегодня отправился, и что, если такое возможно, меня легко могут задержать здесь в качестве пациента на абсолютно законных основаниях, поскольку пропуска у меня нет, я торчу здесь один, и никто нигде даже не чухнется. Все равно ж ничего не докажешь. А начнешь доказывать, никто не поверит, еще и свяжут, чего доброго. И не позвонить никому – телефона-то нету. К тому же у меня не было уверенности в том, что я и в самом деле нормальный, поскольку собственные мысли иной раз вызывали у меня недоумение. В общем, я испугался.

Наконец появилась старуха, молча завела меня в комнату с окнами в мелкую сеточку и оставила одного. То ли от жары, то ли со страху пот градом катился по моим щекам. На окнах, кстати, также отсутствовали ручки. Открылась дверь, и вошла Раиса. В ту же секунду меня пронзил стыд, о котором буду помнить всегда. У нее до самых глаз была перебинтована голова, руки кутались в рукава халата, халат не по росту, велик, отчего сама она выглядела маленькой и жалкой. А я думал о себе!

Вечный страх бесправного червяка, которого если раздавят, то походя.

Скользнув по мне взглядом, Раиса пересекла комнату и села на стул. Она сдвинула колени и уткнула в них крепко сжатые кулаки. Отвела лицо в сторону и сразу раздраженно заговорила:

– Я не понимаю, почему они меня держат. У меня на лбу царапина, а они сунули меня сюда. Не понимаю. Даже на работу не позвонила. Там не знают, что думать. Меня же уволят так. А где сейчас найдешь хорошую работу? Где вообще найдешь работу, а тем более такую хорошую? Они не понимают. Что им за дело? Мне надо позвонить хотя бы. У тебя нет телефона?

– Нет.

– Надо позвонить, чтобы меня забрали отсюда.

– Кому?

– Да кому угодно! Я две смены уже пропустила. Меня уже ищут все. Обязательно ищут уже, а я здесь. И что я тут делаю? Не понимаю. Только царапина на лбу, так я и без них могу ее вылечить. Что я, с пальмы, что ли, спустилась? Что я, не умею с зеленкой обращаться, что ль? Перекисью обработать, йодом – и перевязывать не надо. Тоже мне! Какое им дело всем?

Я подошел к ней, присел на корточки. Хотел прикоснуться к ее руке, но она отдернула руку, словно обожглась. Я не знал, что ей сказать.

– Понимаешь, Рая… все кончится скоро. Тебя это… выпишут. И все. А на работу я сам позвоню.

Тогда она повернула голову и уставила на меня рассеянный взгляд. Мне даже показалось, что она не узнает меня.

– Это я, Рая, я.

Глаза ее свелись в щелки, губы сжались и побелели, она отодвинулась и заговорила медленно, заторможенно, постепенно повышая голос:

– Это ты их вызвал. Это ты. А теперь пришел. Добренький. Вызвал – и добренький. Ишь ты! Какой добренький! Кто тебя просил? Откуда ты? Чего ты ко мне привязался? Ты мне кто? Мужик! Мужик! Добренький!

– Что ты, что ты?

– А я тебя просила? Просила? Засадил меня и пришел! Звали его! Засадил – и пришел! Добренький! Ты – мужик, мужик!! Это ты!.. ты… тебя… это ты-ы-ы… Ты. Отнял. У меня. Ребенка… девочку… моего ребенка… ребенка… девочку мою… Сволочь! Мразь!! Если не ты, она была бы со мной!! Тебя надо убить!! Убийца!! Девочка моя!! Ненавижу тебя, мужик, мужик!! Убийца!! Она была со мной! Где она?! Где она?! Я хочу к ней!! Сволочь!! Мразь!! Убирайся!! Я хочу к ней!! Куда ты ее дел?! Где она?! Я хочу к ней!! К ней!! Я хочу к ней!! Пусти меня!! Я хочу к ней!!

Перепуганный, я схватил ее бьющееся в непомерно широком халате тело и прижал к себе. Ее пальцы с обрезанными ногтями пытались расцарапать мне шею. На крики влетел молодой санитар и кинулся отрывать ее от меня. За ним вбежал еще один постарше, и вместе они принялись ломать ее, чтобы связать руки, словно овцу перед закланием. Еще мгновение – и я набросился бы на них, вырвал ее, но чья-то крепкая рука схватила меня за рукав и выдернула из комнаты в коридор. Отчаянно хромая и матерясь, старая карга доволокла меня до двери, отперла ее и выставила вон. Силы у старухи оказалось как у ведьмы.

На улице лил проливной дождь, первый за лето. Клумбы превратились в лужи, на которых среди цветов вздувались и лопались грязные пузыри. Я долго стоял под дождем и вдыхал прохладную влагу. Потом пошел к метро, прямо по лужам.

49

То, что выглядит доброй усмешкой, может обернуться резаной раной. То, что вызывает доверие, легко превращается в камень. А проблеск надежды объясним замылившим глаз внезапным порывом ветра: ничто не дается нам в законченной форме и каждый волен верить только своим чувствам.

И потом, разве можно быть частью мира, которому на тебя наплевать? Вот рука – она часть меня, и мне не плевать на то, как она себя ощущает. Вот нога, нос, ребро, язык, пенис. Все это мне дорого, потому что принадлежит моему целому. А на что мне начхать? Ага – на обрезанный ноготь, на выпавший волос, на слюну, которая сплевывается на тротуар, на вырванный зуб. Но ведь это тоже было мною, частью моей плоти. И вот – оно отринуто, безразлично выброшено, как помеха, ненужное, мусор. А что будет с мусором после – какая разница? С мусором, бывшим частью меня, мной… Что с нами происходит? Где мы? И если я – обрезанный ноготь, то почему лишен свободы, присущей отдельно взятому предмету?..

Желание выйти должно быть подкреплено пониманием откуда . Это откуда существеннее, чем куда . Выйти ведь можно и из сортира. Ум мой смутился. Я плохо мог вспомнить подробности своей жизни. Но она достала меня.

День-два почему-то быстрым шагом я бесцельно носился по нашему уродливому, бездушно ревущему, смердящему всей грязью мира городу, к тому же насмерть забитому людьми и машинами. Машины были рекой, которая несла свои воды, сама не понимая куда. А люди были людьми. И то, что они встречались на мгновение и сразу исчезали навсегда, без малейшей надежды когда-нибудь появиться вновь, и то, как дорого было видеть их радость, скуку, озабоченность, равнодушие, злобу, усталость, то есть то, что в своей совокупности разделяет искусство и жизнь, все это разнообразие мимолетных впечатлений не позволяло сердцу моему приостановиться, чтобы сменить ритм своего биения. То есть упасть на колени и выть на незримую луну. Я думал.

Я думал, что человек, видимо, перестал быть человеком. Он стал обществом , частицей общества , которое сам создал и которое в итоге подчинило себе всю его жизнь без остатка. Стремление выйти равноценно стремлению перестать жить. Этот тюремщик всегда найдет возможность привести беглеца в чувство или уничтожить его.

Выйдя к зоопарку, я решил заглянуть туда. Плотные волны людей шумно катились по дорожкам и с интересом разглядывали не похожих на себя тварей, вынужденных несмотря ни на что существовать на потребу куцему человечьему любопытству. Даже в неволе каждое из этих существ не переставало быть собой и не пыталось переломить свою природу ради чего бы то ни было. В самом центре парка торчала голова жирафа. Он не был похож на того, которого на сафари в далекой Африке я кормил печеньем и потом рассказывал о нем Раисе. Этот беспомощно озирался по сторонам.

Внимание мое привлекла клетка с тигром. Огромный полосатый котяра изнывал от жары и невозможности размять суставы. Неожиданно он уставил на меня желтый глаз. Я встретился взглядом с тигром, и он меня измерил на вес.

50

Только я открыл входную дверь, как раздался телефонный звонок. Без лишних слов мужской голос предложил мне выметаться из квартиры как можно быстрее. Еще он сообщил, что приходится Райке родным братом и теперь будет ее опекуном. Невероятно быстро разбегается запах наживы по самым невидимым щелям. До того я ни разу не слышал, что у Раисы имеется брат, тем более родной. Я сказал: «Хорошо». Я и сам понимал, что должен уйти. Но это мое смирение, видать, раззадорило брата.

– Слышь-ка, – сказал он (он жевал, наверное, резинку), – давай, чтоб завтра тебя не было. Завтра приду – чтоб не было.

– Ладно.

– И смотри, чтоб ничего не пропало. А то знаешь…

– Хорошо.

– У нее ценного там чего есть?

– Ну, есть.

– Чего?

– Вот ты брат, вот и увидишь. – Потом я подумал и добавил: – Только гляди, чтоб ничего не пропало. Я тоже прослежу.

– Чего?

– Ничего. Смотреть можно, а брать нет.

– Да ты чего, урюк, гонишь?

– Я не урюк, а полковник милиции. Первомайское УВД, слыхал? Знать надо, с кем сестра крутит. Давно с нар?

– Кто, я?

– Запомни, каждую булавку проверю. Сопрешь хоть пуговицу – упеку. Раиса Васильевна только спасибо скажет. Все не так плохо, брат.

И повесил трубку. Надо было выметаться. Но еще одну ночь можно было провести здесь. Уже темнело. Я долго бродил по комнатам с поразительно пустой головой, глядел в окна, стоял перед книжной полкой, полузаполненной дамской беллетристикой, включил телевизор. Дом наполнился человеческими голосами. Потом взял из холодильника початую бутылку водки и вышел на балкон. Чудесное безразличие опустилось на меня с первым глотком. Безразличие равнозначно надежде.

Опять зазвонил телефон. Я поставил бутылку на пол, вошел в комнату и снял трубку. Она буквально вибрировала в руке от истошного, переходящего в визг крика Раисы:

– Прости!! Прости!! Прости!! Пожалуйста!! Прости меня!! Пустите, сволочи!! Гады!! Прости меня!! Уйдите!! Пожалуйста!! Дайте!! Прости меня!! Прости меня!! Прости!!

Потом крик оборвался и сменился короткими гудками. Я повесил трубку и вернулся на балкон.

На небе висела обкусанная луна и мерцали звезды. Очень красивое зрелище, на которое можно любоваться всю ночь, если, конечно, хватит водки и сил. Удивительно, но и в кустах, похоже, было так же пусто, как на небесах. Я стоял на маленьком балконе один в целом мире. Новый глоток повлек меня к звездам. Их было так много, что не хватало фантазии, не увидеть, не сосчитать. Какое-то свежее, может быть, забытое чувство вскружило мне голову. Я бы даже заплакал, если б умел, честное слово.

А потом, так и не могу понять, что произошло, когда я легко и непринужденно перемахнул через перила.

Что-то крепко ударило меня в бок, и в ту же секунду, с треском проломив собой какие-то ветки, я уже был внизу, в куче отбросов, перемешанных с мокрым сеном.

51

Так я пролежал долго. Ей-богу, никогда еще мне не было так спокойно.

Потом, через долгое, долгое время, все же пришлось подниматься. Невероятно, я, кажется, был цел. Только сильно болел бок, возможно, сломано ребро, возможно, сильный ушиб, но я даже не хромал. Вверху с балкона третьего этажа свисал раскуроченный кронштейн для сушки белья, который, вероятно, и отбросил меня на крону тополя. Прижимая локоть к ребрам – так, по крайней мере, казалось, в боку меньше отдавались шаги, – я поплелся куда глаза глядят. Назад мне ходу не было.

Постояв немного посредине пустого двора, я пошел искать Никодима. И очень скоро нашел – Никодим всегда возникал вовремя. Он лежал на скамейке брюхом кверху с хорошего перепоя, но уже трезвел. Я подошел, сел на скамейку рядом и сказал:

– Поедем в Таганрог, Никодим.

– Поедем, – согласился он. – Когда?

– А прямо сейчас.

– Как это прямо сейчас?

– А так. Прямо сейчас и поедем. – И добавил: – А потом будет поздно.

52

Уговаривать Никодима не пришлось. Правда, я просидел на скамейке с расцарапанной мордой до утра, пока Никодим занимался сборами. Или поборами, поскольку вернулся он возбужденный, с круглым мешком, набитым едой и всевозможными предметами быта, что от всех щедрот насовали ему безутешные товарищи и подруги. Даже бутылка вермута и та была. Кроме того, он притащил отваленный каким-нибудь забулдыгой ношеный пиджачок и набросил его на меня, чтобы я не замерз, надо понимать, если что.

Возбуждение его постоянно росло, и скоро вся округа знала, что Никодим уходит в плавание, чтобы раз в месяц ждали от него ведро кефали, что любимый сорт сигар у него кубинские, что сандалии так не носят, зиму придумали самоеды, людям нужны шезлонги, у женщин мозги в брильянтах, деньги счета не любят, что у него с рождения боцманская походка, что море не прощает, что на судне он бог и что в Греции, в жаркой Греции найдется теплая бухта каждому.

– Я прощаю всем свои грехи! – весело басил Никодим, размахивая банджо. – Мне они не нужны! Я поехал за новыми!

– Значит, уезжаешь, Никодим?

– В Таганрог, ребята! В Таганрог!

– Хватит ли барахлишка-то?

– А у меня, куда ни ехал, всегда руки в карманах!

Приходилось опасаться, что в такой эйфории он может задержаться тут еще месяц-другой, а у меня времени не было. Впрочем, обошлось: в какой-то момент Никодим отставил стакан с недопитым вином, сделал себе запрещающий знак рукой, взвалил на правое плечо мешок, на левое повесил банджо, мне бросил сумку с документами, присел на дорожку, свесив брюхо между тонких колен, вздохнул и допил вино. Потом встал и, не прощаясь, молча зашагал в сторону Таганрога.

Я ухватил выходящую из подъезда соседку и отдал ей ключи от Райкиной квартиры. Вот и все.

53

В конце концов, я всегда имел склонность к странствиям, путешествиям, всегда хотел в экспедицию.

54

Оказалось, что денег у нас на двоих практически нет. Следовательно, ни о каком поезде не могло быть и речи. «Это ничего», – заверил Никодим. Решено было на метро доехать до конечной, оттуда дойти до трассы, а там, за городом, ловить попутки.

– А что, – хорохорился Никодим, – будем расплачиваться игрой на банджо. Оно тоже денег стоит, если подумать. Так многие делают. Автостоп называется. Говно вопрос.

Через полчаса стало понятно, что вопрос совсем не так обыкновенен. Нас никто не собирался подсаживать, на что так надеялся Никодим. На легковушки мы и так не рассчитывали, но и большегрузы – главная наша добыча – надменно проносились мимо, обдавая нас клубами пыльной гари. Никто не нуждался в бесплатных концертах. Почему-то Никодим не подумал, что в любой машине имеется радиоприемник.

– Живая же музыка, – недоумевал он. – Где такую еще услышишь? Я в молодости в подземных переходах играл. На штырке, мы говорили. Вот там бывало. Ждали даже: «Ну, щас он нам смыгает!» И хорошо зарабатывал.

– Мы что, пешком пойдем в Таганрог? – спросил я.

– Немного пойдем, а там посмотрим. К вечеру они другие.

– Уже же вечер.

Никодим сверился с картой, и мы пошли. Слава богу, стояла теплая погода, и я рассказал Никодиму о том, что случилось с Раисой. Он нахмурился, закурил.

– Рай, говоришь? Зря она. Все мы скользим в рай, как песок по лопате. Кто голыдьба, не злодей, те сразу в рай, прямым ходом. Иначе и быть не может. По религии, оно как? Сперва чистилище. – Он остановился и развел руками. – Так вот же оно, вокруг. Никто не знает. Думает, еще будет. Ни хрена, здесь очищайся, оправдывайся. А уж отсюда – в рай.

Он задумался. Потом сказал осмысленно, убежденно:

– Все такие, как мы, идут в рай. Это жадному, богатому надо гадать, как в ушко́ прошнырить. А нам чего? Чего с нас возьмешь?.. Зря она головой, Райка… эх, зря.

Он опять примолк.

– Люди рожают людей зачем? Для чего?

Я пожал плечами. Мне тяжело было идти. Болели ребра, бок, задница.

– Для радости. Только для нее. А значит, и жить обязаны – в радости. Ну, то есть, чтоб, знач, в таком понимании, видишь, чтоб… А не научились, сами, значит…

Очередная фура окутала нас черной сажей, испачкав наше светлое философское настроение.

– Может, ты прямо тут на банджо сблямзаешь? – предложил я. – Ну, чтобы видели, какая у нас валюта. Впереди ночь, можно заснуть за рулем. А тут ты со своим банджо по башке ему. Могут и клюнуть, а? А я голосовать буду.

– Как будто ты мной торгуешь.

– Ну, вроде того.

– Нет, это слишком. Проституция какая-то выходит. Как плечевые. Не, надо соблюдать достоинство.

– Ну как его соблюдать, если вот-вот стемнеет.

– Ну, не знаю.

Однако мы все шли, и Никодим все болтал и болтал:

– До Тулы – на перекладных. Где автостопом, где как. Оттуда до Воронежа – электричкой. А от Воронежа рукой подать. А в Таганроге нас знаешь как встретят! Меня там каждая свинья знает.

– Надо говорить – каждая собака.

– Что поделаешь, если в Таганроге свиней больше, чем собак. Тихий, понятный городок. Хотя и там можно развернуться. Собачьи бои есть, петушиные. Тараканьи бега. Но это так, мелочовка. Скука, короче. Нам оттуда дальше двигать. На юг. Белый пароход томится у причала, ждет. Меня ждет. Ну а ты со мной. Только б дождался.

– Ну откуда там белый пароход?

– Ну, не белый, ну, зеленый, коричневый. Ну, не пароход. Так что ж с того, дорогой мой? Плавсредство тебя устроит? Баржа, плот? Ты матросом будешь, я боцманом. Или наоборот. Хотя нет, наоборот несолидно. Да какая разница? Через Азов на Керчь и – в Черное море. А там!.. Ты был на Черном море?

– Конечно, был.

– А я не был. Представляешь, ни разу в жизни.

– Да ладно тебе.

– Что ж я врать буду в таком святом вопросе? Ну и чего там есть?

– Там? Море, вода. Тепло. Кипарисы растут, персики, инжир. Цикады орут по ночам. Запах еще такой. Густой, головокружительный.

– Мама моя, не может такого быть!

– Да ведь от Таганрога до Черного моря рукой подать.

– А я там проездом был.

– И каждая свинья уже знает?

– Ну да, уж очень понравился городок. Народ хороший, доверчивый.

Внезапно нас обогнала идущая на большой скорости белая «шестерка». Она резко развернулась и встала в облаке пыли ровно перед нами. С треском распахнулись дверцы. Из «шестерки» выскочили трое. Я не разглядел их. Ни лиц, ни возраста, ни одежды. Все трое кинулись к Никодиму. Машинально я заслонил его, но был отброшен на землю, где скорчился от боли. Они обступили Никодима, который что-то кричал, захлебываясь, старался что-то объяснить. Я лишь видел, как заработали их локти. Это продолжалось совсем немного. Я все еще пытался подняться на ноги, когда они запрыгнули в машину. «Шестерка» с ревом развернулась и умчалась обратно, в направлении города.

Мне никак не удавалось отдышаться от боли, я мог стоять только на четвереньках. Я позвал Никодима, но ответа не последовало, и я пополз к нему с нарастающим в сердце тоскливым страхом. Наконец я добрался до него. Он неподвижно лежал на спине. Мое внимание сразу привлек влажный, переливающийся блеск нескольких узких разрезов на рубашке, туго обтягивающей его вздымающийся живот.

И тогда я обнял его.

– Никодим. Никодим.

Но он не ответил. Он как-то очень нехорошо сопел. Недолго. Потом он умер.

55

В сумке у него лежали какие-то деньги, паспорт, несколько фотографий разных женщин и одна – маленькой девочки с белым бантом на голове. Все это я запихнул обратно, а сумку положил ему под голову. Потом я пошел к ограде, за которой, по-видимому, выпасали коров, и выломал из нее длинную, горизонтально прибитую жердь. Это далось мне с большим трудом и заняло немало времени, поскольку из-за усилившейся и сделавшейся постоянной боли в ребрах я не мог действовать в полную силу. Те семь гвоздей, на которых держалась эта жердь, мне пришлось выбивать и вытаскивать целую вечность с применением досок, камней и веса собственного тела. Я хорошо их запомнил: их длину, форму и то, что их было семь. Наконец жердь была выдрана и повисла. Какой-то железякой я вырыл у обочины дороги яму, достаточно глубокую, чтобы в нее можно было установить выломанную жердь. Тогда я вернулся к Никодиму и из последних сил стянул с него рубашку. Я нацепил рубашку на конец жерди, поднял ее кверху и другим концом впихнул жердь в яму. Получился криво торчащий, неустойчивый шест, на котором, подобно знамени поверженного войска, висела мокрая от крови рубашка с темно-красными попугаями. Потом я прикрыл тело Никодима ветками и так оставил его. Больше ничего сделать было нельзя. Из всего, что было, я забрал только банджо.

56

Вот так. Я не ушел в Таганрог. И белый пароход уплыл в Черное море. Я возвращался назад. Странно, а ведь у меня не было другого выбора. Этот город, точно губка, втягивал меня обратно. Он не дал нам удалиться настолько, чтобы исчезнуть из вида. Он ни на минуту не сводил с нас пристального взгляда кровопийцы. Наверное, ему надо было, чтобы я издох в его муравейнике.

Вот ведь какое дело: у меня есть руки и ноги. И голова на плечах тоже есть. И по всему выходит, что я могу позволить себе пойти куда захочу. Почему же я возвращался? Как намагниченный. Зачем? Сам опять шел к тому, что без сожаления оставил, что сулило одни невзгоды, лишало надежд? И никакой пароход – да что пароход! – бревно на воде и то меня там не ждало ни у какого причала.

Я вошел в него на рассвете. На рассвете он не такой. Прижавший уши, подслеповатый, расслабленный. Можно даже подумать, что ему не нужны твоя печень, мозги, селезенка, кости, сердце, кровь, душа.

И сейчас, когда мне так нужны были силы, меня охватывала цепенящая паника, как будто моя жизнь все-таки могла быть окрашена высоким и неведомым значением.

По пути я набрел на озерко, в нем ополоснул лицо и руки и пиджак застегнул на все пуговицы, чтобы не угодить в участок сразу.

Эта сволочь меня не отпускала.

57

Я так ничего не понял – ничего не понял – ничего.

58

Мне ничего не оставалось, кроме как пойти домой. Денег у меня не было, поэтому пришлось чесать пешком через полгорода, так что у дома я был только часам к одиннадцати. Цель визита была не до конца понятна, в квартире могли жить уже другие люди, а наше имущество описано и вывезено судебными приставами. Но с другой стороны, куда-то же надо было девать свое тело?

Стояла ясная, солнечная погода. Женщины играли с детьми, дворники чистили урны, мальчишки прогуливали уроки, трудящиеся неслись по своим делам – картина ни капли не изменилась. Консьерж не узнал меня и выскочил наперехват, а когда все же узнал, смутился. Я вошел в лифт, поднялся на свой этаж, подошел к двери. Постоял немного, затем нагнулся и сунул руку под половик. Ключ лежал под ним. И этот ключ открыл замок.

Первое, что меня удивило, что вся наша мебель была на месте. Кухня, диван, картины, сервант, занавески. Все сверкало чистотой и уютом. А взамен проданного Гене старого телевизора стоял новый. Но главное не это. Главное – запах свежих сырников, чуть не отправивший меня в нокаут. И сами сырники – пухлые, румяные, теплые, опрятно уложенные горкой на блюде посредине кухонного стола. Вот что меня сразило.

Я сел за стол и стал их есть. В это время открылась дверь ванной комнаты и оттуда вышла жена с намотанным на голову полотенцем, в белом халате и зачем-то уже в очках. По всей видимости, она услышала шум в квартире и поэтому надела очки. Я встал с набитым ртом. Она схватилась за шею, словно, выйдя из ванной, увидела висельника. Впрочем, ее нетрудно понять. Моя расцарапанная рожа, окровавленная одежда, пиджак алкоголика, банджо за спиной. Это не может не произвести впечатления.

– Я сейчас уйду, – сказал я. – Только поем, переоденусь и уйду.

Она замотала головой и заплакала. Это было слишком.

– Где ты был? – спросила она, давясь слезами, и повторила так, словно не предполагала ответа: – Где ты был?

– Понимаешь, мне надо… ( что мне надо? что мне надо? ) мне надо переодеться…

– Да, конечно.

Она кинулась к гардеробу и принялась подбирать мне чистую одежду. Крикнула из шкафа:

– Пожалуйста, прими ванну. Тебе срочно надо принять ванну. Я дам тебе чистое полотенце.

Я не стал спорить и пошел в ванную, опасаясь, что с минуты на минуту в квартиру вернется ее новый муж. Грохочущая струя повыбила мысли из отяжелевшей моей головы, горячие воды объяли душу и повлекли в сладостное забытье. Жена тихо вошла и повесила полотенце, задержалась на миг и вышла, незаметно для себя свершив простое, домашнее дельце. Вместе с паром безразличие и покой оплели сознание. И даже боль в боку подутихла. Со всего маху я макнулся носом в воду и проснулся, ногой закрыл кран. Слава богу, я отупел. Очень хорошо.

На полу перед ванной стояли мои тапки, на тумбочке аккуратной стопкой лежала чистая одежда. Я сунул ноги в тапки, надел халат и пошел в кухню. Жена стояла у плиты.

– Я свеженьких нажарю. Ты же любишь горячие, – сказала она, не поворачиваясь.

Я молча кивнул и вышел на балкон, но сразу вернулся. Послонялся по дому, поглядел в окно, сел в кресло и задремал.

– Все готово, иди, – позвала жена.

Кроме свежих сырников она приготовила свиные отбивные, теплый салатик с пармезаном и заварила большой чайник зеленого чая. Все это дымилось и пахло. Причем пахло тем, что казалось утраченным навсегда.

Она разложила еду по тарелкам, налила, как всегда, два стакана минеральной воды для лучшего пищеварения, и мы медленно, долго ели в неловком молчании. Обедали. Я не ждал от нее никаких объяснений. Я готов был принять все это как естественный порыв хорошего человека, как добрый жест естественного сочувствия, но вдруг загрохотал холодильник, мы оба вздрогнули, и она все ж таки заговорила. И говорила тоже долго, сбивчиво, с паузами, в которых крепла ее убежденность в несправедливости того, что с ней произошло. А я слушал.

– Ты должен меня понять, – говорила она, затягиваясь сигаретой.

И я согласно кивал: понимаю.

– Он оказался совсем не тем человеком, каким представлялся вначале. Нам просто не о чем с ним говорить. О, эти вечера! Тягостный обмен дежурными фразами. У нас оказались такие разные интересы. Ты меня понимаешь?

И я опять кивал: да, да, понимаю, конечно, понимаю.

– Я тяготилась им. Он, конечно, старался. Хотел, чтобы мы уехали. У него практика в Швейцарии. Удивительный все-таки спрос на эти услуги. Он, конечно, потрясающий специалист, замечательная личность. Бабы от него просто мрут. Но ведь… ты же понимаешь.

И я хмурил брови, деликатно выковыривая зубочисткой мясо из дупла больного зуба.

– Видишь ли, я ошиблась. И когда я поняла это, я решила вернуться. Хорошо, что я не уволилась. Мы с тобой так давно вместе. Нам не надо ничего друг другу объяснять, доказывать. Правда?

– Да.

– Ну вот. Пусть все будет, как было. Так лучше. В конце концов, лучшее – враг хорошего. Ведь так?

– Конечно.

– Я ведь ничего не спрашиваю, хотя тебя так долго не было. Между прочим, нас чуть не выселили. Пришлось заплатить вперед. Зато теперь полгода об этом можно не думать. У меня же есть деньги. Как-никак, чуть замуж не выскочила за богатого медика. Не знаю… но я тебя ни о чем не спрашиваю.

– Да, да.

– Главное, что ты все-таки вернулся. Нам о многом надо поговорить, но не сейчас, да? Я так устала, ты не представляешь себе. Как будто пять лет прошло. Хорошо, что ты так и не дал мне развода. Это был знак, позиция. Я все поняла. Тебе легче было спрятаться, скрыться, чем окончательно разорвать наши отношения. Ты надеялся?

– Да.

– А я уже не надеялась ни на что. Но ты дал мне понять, я задумалась. Он и не знает, что я вернулась к тебе, все ждет меня в Базеле, звонит чуть не каждый день. Но мне легче не отвечать, чем так сразу нанести удар. Ты меня понимаешь?

– Конечно.

– Я думаю, все уладится. Все уладится. Все будет хорошо.

Когда мне позвонили из рекламного агентства, откуда я был уволен, и милый девичий голосок сказал, что ситуация в агентстве изменилась к лучшему, что мне предлагают вернуться, и даже с повышением, то есть отныне я буду не старшим, а главным менеджером, я был уже готов. Мне предложили пару дней на раздумья и сборы.

– Ах да, – воскликнула жена, торопливо отложив сигарету, – я забыла сказать, что тебе раз пять за последние две недели звонили из агентства. Можешь не говорить, я знаю, они берут тебя обратно. Вот видишь, хороший специалист никогда не пропадет.

59

Потом я лег спать и проспал до вечера. Когда я проснулся, жены дома не было. Вероятно, она пошла в магазин или к живущей неподалеку подруге. Часы показывали семь с четвертью. Какое-то время мне пришлось приходить в себя, сидя на кровати.

Наконец я смог встать. Плохо соображая и пошатываясь, я прошел в коридор, где внимание мое привлекло лежащее у входной двери банджо, явно приготовленное на вынос. Рядом – куча барахла, в котором я заявился, также приговоренная к помойке. Я поднял банджо, прижал к здоровому боку и попробовал что-нибудь смыгать . Получилось, по-моему, даже неплохо. Вполне приемлемо для слуха. Вдруг почудилось, что сейчас меня, того и гляди, разорвет изнутри. В башке переклинило. Тогда я стал одеваться. Конечно, не в то тряпье, что валялось на полу, однако пиджак подаренный, с чужого плеча, все же надел. Потом повесил на плечо банджо и вышел из дому.

В подъезде встретил профессора со связкой книг под мышкой.

– Все носите?

– Ношу. Они меня атакуют. Из квартиры выживают. Черти.

Путь до подземного перехода, где я познакомился с Раисой, занял больше времени, чем обычно, я шел медленно, потому что каждый шаг оседал тупой болью на ребрах.

На улицах было людно, многие возвращались с работы. Хорошее время для выступления. Мне хотелось сыграть «Одинокого ковбоя», которого, если по-честному, я выводил с большими недоработками, но мне нравилось. А если нравилось мне, то обязательно еще кому-нибудь понравится.

Я спустился в переход да так и замер на месте. Одна стена была оккупирована бойкой командой подростков, которые устроили целую какофонию из гитар и барабанов на темы популярных песен и не давали проходу людям, выклянчивая у них «помочь музыкантам», хотя никакими музыкантами они не были. Вдоль другой стены расположились торговцы дисками и книгами. Места не было.

Я повернулся, чтобы уйти, как вдруг увидел на нижней ступеньке лестницы незаметную фигуру, по-видимому, молодой девицы в грязных обносках, уткнувшуюся лицом в колени, которая то ли спала сидя, то ли скрючилась от ломки, то ли попросту была пьяна. Рядом как-то отдельно от нее стояло отрезанное дно пластиковой бутылки, означавшее, судя по всему, просьбу кинуть в него монету-другую. Но люди проходили мимо, на дне было пусто, никто даже не замечал ее, да и сама она вряд ли на что-то рассчитывала, если вообще понимала, где она и зачем. Чуть не наступил на нее.

По кислому запаху мочи и по тому, как спешно расступались идущие наверх люди, стало понятно, что в переход спускается бомж. Вот он возник, нестерпимо воняющий, в лохмотьях, покрытый многомесячной грязью получеловек. Вид его был не просто чумазый, а безумный. Он ступал трудно, должно быть, ноги у него распухли и плохо слушались. На него старались не смотреть и немедленно забывали. И я невольно тоже отступил подальше в сторону.

Вот он достиг последней ступени. Еще спускаясь, он засунул руку в свои лохмотья. Поравнявшись с попрошайкой, вытащил руку, не останавливаясь, нагнулся и разжал кулак. На дно обрезанной бутылки ссыпалась мелочь. Девчонка даже не пошевелилась. А бомж пошел своей дорогой.

Ты ошибался, Никодим. Милосердие все-таки есть. Вот оно.

На выдохе. Траектория шара, летящего в лузу Роман

1

Он был спокоен, и даже как-то слишком спокоен, отрешен. Его огненного цвета «фольксваген» вот уже час на бешеной скорости летел по узкому загородному шоссе в направлении Извойска, мимо которого тянулась комфортабельная трасса, ведущая в П-бург. Он мчался в П-бург. Два или три раза машину заносило на вираже, но он не сбрасывал скорость. Его рука равнодушно скользила по коже руля, придерживая его тремя пальцами, не из щегольства, а по привычке к управлению надежным, податливым автомобилем. Пальцы были тонкие, крепкие, уверенные, на безымянном левой руки был надет плоский перстень-печатка.

Дорога еще не просохла от короткого дождя, упавшего с ясного неба, и отчаянно слепила глаза, но он почему-то не надевал темные очки, лежавшие рядом. Казалось, неподвижный взгляд его упорно держится за некий ориентир, но не в зримом отдалении, а еще дальше, где нельзя видеть, а можно только знать, что он там есть.

Возле придорожного кафе машина резко остановилась. Он вышел и быстрым шагом направился к кавказцу, который суетился в буфете. Заказав кофе, он спросил телефон. Буфетчик кивнул на кабину.

Он никак не мог дозвониться: номер срывался на первых двух цифрах, потом механический голос приветливо сообщил, что номер абонента занят или временно недоступен. В развевающейся легкой куртке он кинулся к машине, забыв о своем заказе. «Эй!» – растерянно крикнул кавказец, но машина уже сорвалась с места.

Встречные авто проносились мимо, как пули. Кто-то сигналил, кто-то мигал фарами, предупреждая, что впереди пост ГАИ. Твердым движением он вынул из кармана сигарету, длинную и тонкую, какие курят женщины, задумчиво понюхал ее и сунул в рот. Впереди истерическими прыжками дорогу пересекал заяц. Он проводил его быстрым и безразличным взглядом и добавил газу. До Извойска оставалось пять километров. Ветер клокотал в приоткрытом окне, заглушая радио. Он усилил звук в приемнике. По радио передавали Равеля, «Болеро».

2

Мне не хватает воздуха. В любую минуту я могу начать судорожно втягивать ртом воздух, словно мне позарез нужно продохнуть до самого последнего уголка своих легких, но ничего не получается, я почти задыхаюсь. При этом взгляд становится неосмысленным, как у рыбы, так что окружающие пугаются. Это называется дыхательный спазм, что-то из числа неврозов. Странно, ведь я совершенно не нервничаю. Мне попросту нельзя нервничать, потому что я играю на бильярде. Еще меня стали преследовать головные боли в левом виске, такие же внезапные и долгие. Возможно, это перелом в возрасте.

Я играю в маленьком баре по Кривоколенному переулку в старом рабочем квартале. Бар принадлежит моему давнему приятелю Назару. Он так и называется «У Назара». Два зала: в одном – стойка, в другом – биль ярдные столы. Интерьер так себе, без особого шика, но стойка дорогая, итальянская, с высокими табуретами на одной ноге и блестящими пивными сосками. На стенах висят картины кисти постоянного посетителя заведения, уличного художника Барбузова, в основном среднерусские пейзажи в духе таможенника Руссо, но есть и портрет – почему-то Вакх с копытами, огромным пузом и пьяной рожей самого автора. Среди картин мерцает телевизор, который, по мнению Барбузова, очень портит впечатление от его живописи, но Назар не желает перевешивать телевизор в другое место, потому что отсюда он хорошо виден всем сидящим возле стойки.

Дела у Назара всегда хуже некуда, под стать выражению просветленной смиренности на его круглом лице: и куды крестьянину податься? Да оно и понятно, все съедает семья: наплодил тройню плюс жена и теща.

Назар сам стоит за стойкой и сам выдает фишки на бильярд. Я – приманка. На меня приходят профессионалы, и тогда лохи устраивают двухдневный тотализатор, к великой радости Назара. Но это бывает редко. Чаще вечер протекает в чистой безделице, если я не наведываюсь в другие заведения, где меня принимают как долгожданного гостя и идет настоящая игра с достойным кушем в конце. Я знаю, что у Назара делать нечего, невыгодно, но меня держит привычка. В основном я играю карамболь и снукер, однако приходится катать и американский пул, на котором все как-то вдруг помешались.

– Я бы советовал тебе меньше пить, – говорит Назар, подавая мне стакан с водкой и апельсиновым соком в привычной пропорции. Он уже пять лет повторяет эту фразу с тех пор, как встал за свою стойку, – думает, я могу спиться.

Я забираю выпивку и возвращаюсь в бильярдный зал. Во всем ощущается какая-то прелая усталость. Два парня из работяг гоняют шары, нервничают – значит, играют на интерес. В углу надирается местный житель Скваронский. Он неподвижно сидит перед кружкой с уже потеплевшим пивом и отчаянно пялится перед собой, размышляя о чем-то печальном. Совершенно непонятно, откуда у него деньги, чтобы чуть ли не ежевечерне торчать в нашем заведении и приводить себя в полную негодность.

Скваронский из бывших ученых, по части, кажется, авиации или даже космоса, он давно не при делах, поскольку институт, в котором он работал, ликвидирован по причине общего падения отрасли; правда, сперва оттуда выгнали самого Скваронского за какую-то с чем-то там несовместимую критику. Он никак не может простить себе той давней оплошности, будто, не соверши он ее, это спасло бы его институт от гибели.

Неподалеку ковыряют в тарелках три проститутки с ближайшего перекрестка, им хорошо вместе, они отдыхают. Одну я знаю. Ее зовут Ксюха, из бывших киевских оксан. Рядом ребята, студенты, выпивают, смеются. Перед стойкой взлохмаченный жилец с верхнего этажа, в растянутых по заду тренировочных штанах и тапках на босу ногу, высасывает пиво единым духом: должно быть, сказал жене, что вынесет мусор. Хмурый тип что-то нервно записывает в блокнот, забыв об остывшем кофе. Уставшие друг от друга супруги возле окна и юная парочка в оцепенении первой влюбленности.

Так всегда.

Скваронский машет мне рукой, приглашая к себе. Мне все равно, я сажусь рядом и замечаю тонкий запах неухоженности, которым тянет от него. У Скваронского белесые глаза, щетина и грязные ногти.

– Глеб, – обращается он ко мне, – вчера в газете я вычитал новость, о которой давно догадывался. Кажется, американцы доказали, что время с течением лет сжимается. Представляете себе? – Голос его глух и монотонен, но по лицу видно, что его живо интересует то, о чем он говорит. – В молодости время тянется дольше, это физиологический факт. День молодого человека и день старого неодинаковы по своей протяженности. Научный факт. Ведь надо же, старики живут быстрее. Такой парадокс.

– Что же в том парадоксального, что старики живут быстрее, а небо – голубого цвета?

– А то, что это странно. Очень странно. И несправедливо.

К тем парням, что играют в бильярд, присоединяется еще один, незнакомый. Длинноволосый блондин с опасными повадками кота из ночных клубов, в клетчатой рубашке и сапогах со скошенным каблуком. Скваронский мелко смеется:

– А у меня дни тянутся бесконечно. Знаете, Глеб, когда я работал в институте, время летело, как во сне. Хорошее было время. По-моему, тут что-то не так. Дни тянутся бесконечно, а годы просто не замечаешь. И кажется, это молодость промчалась стрелой. Что это, Глеб, как вы думаете?

– По-моему, у вас пессимизм. Вам необходимо взбодриться. Ну, хотя бы уехать куда-нибудь. Куда-нибудь поближе к воде или совсем в другой город.

Я говорю это абсолютно механически, просто потому, что надо что-то отвечать. Очевидно, что Скваронский никуда не поедет, даже если ему есть куда ехать. Для него все происходящее – настоящая трагедия.

– Мы с вами из разных поколений, – стонет он. – Вы не можете понять. Какое же проклятое время на дворе! Все, что мы делали, все идет ко дну. Человек гроша ломаного не стоит. Мне жаль вас.

Он может даже заплакать, и тогда мне придется его успокаивать. В эту минуту в зале появляется Кристина. Она не одна. С ней высокий, опереточного вида щеголь, брезгливо озирающийся по сторонам. Ему недостает только монокля на глаз и белых перчаток, явно попал не туда. Пользуясь предлогом, чтобы оставить Скваронского, поднимаюсь навстречу. Кристина здесь из-за меня, что нисколько не тешит мое самолюбие. Она светится приветливой, чуть печальной улыбкой.

– Привет, Глеб. Не тебя ли я видела возле моего дома вчера ночью?

– Нет, Кристи, это был не я.

Она прекрасно знает, что меня не было возле ее дома. Впрочем, я стараюсь выглядеть приветливо. Кристина все выдумывает.

– Конечно, я так и подумала, что обозналась. У того типа были… мм… слишком красные уши. Как здесь накурено, душно. И-и… почему бы Назару не потратиться на кондиционер?

– Ты же знаешь, он концы с концами не сводит. – Я касаюсь пальцами ее щеки. – А ты сегодня красивая. Хотя и бледная немного.

Ее глаза блестят от удовольствия.

– Это все дым. Проклятый дым. Назар больше потеряет, если не поставит кондиционер. И почему – сегодня? Разве только сегодня? – Кристина делает плавное движение, словно хочет задержать мою руку.

– Нет, конечно, ты всегда красивая. Но сегодня особенно.

– Что это на тебя нашло? В последний раз я слышала от тебя такие слова уж и не помню когда. – Она вдруг нервно хмурится и отводит глаза. – А хочешь, я обыграю тебя в бильярд? Или выпью водки с этим отвратительным апельсиновым соком и не потеряю сознание?

– Лучше возвращайся домой. – Я никак не могу заставить себя улыбнуться, усталость давит меня, как надгробие.

– А мне не спится. Да и что делать дома, ведь ты такой славный сегодня. Впрочем, если ты меня проводишь, я вернусь домой… – Перебивая образовавшуюся паузу, она переходит к смежным темам. – Час назад один сумасшедший у всех на глазах ел доллары. И запивал их красным вином. И все аплодировали.

– Вероятно, так он признавался тебе в любви, – говорю я. – Или хотел намекнуть на свою финансовую состоятельность.

Ее спутник решает наконец, что он уже вправе нарисоваться между нами. Лениво поигрывая брелоком на ключах от автомобиля, он интимно наклоняется к ней с гримасой рассеянного достоинства на лице:

– Не понимаю, что ты здесь потеряла, Кристинка. По мне, так лучше на бульварах сидеть. Поехали дальше.

Она туманно глядит на меня и, не поворачиваясь, сообщает:

– Это Жорик.

– Здравствуй, Жорик, – говорю я, краем глаза наблюдая за играющими в бильярд. Уже шелестят купюры. Блондин лупит легко, вполруки явно. Проигрывает.

Жорику не терпится отсюда убраться. Он кивает мне и опять принимается ныть. Кристина решительно усаживается за стол, и ему не остается ничего иного, как со вздохом расположиться рядом, повесив свою тощую ногу на подлокотник кресла. Присаживаюсь и я.

Впрочем, на этом настаивает Кристина – взглядом, напускной решимостью, – черт знает зачем я плетусь за ними. Мы принимаемся перекатывать ненужные в общем-то слова. Кристина говорит, что они едут в очень модный ночной клуб, где отдыхает состоятельная молодежь, что заглянули сюда мимоходом, что Жорик – он то ли клипмейкер, то ли модельер, – словом, ему дали карт-бланш. Я вежливо уточняю название клуба, в который они направляются, и спрашиваю, почему у ее друга такой задумчивый вид. Как ни странно, он относится к моему вопросу всерьез.

– Творчество, – рассуждает он, – имеет одно свойство – сжигать своего создателя, выдавливать из него все соки. Когда ваяешь полотно, ведь не думаешь, как отдохнуть, где расслабиться. От этого и крыша может поехать. И поэтому я просто не понимаю, зачем Кристинка приехала сюда, когда нас ждут совсем в другом месте, где реально нормальная, стопудовая расслабуха.

– Кристинка, – говорю я, – ты зачем приехала сюда?

Она смотрит на меня влажными глазами обреченной нерпы, словно я намереваюсь ее истребить. Кажется, я невольно включил Жорика, поток словоблудия прорвал дамбу. Он ерзает на месте, картинно скрещивая ноги. Больше всего он похож именно на Жорика. По-моему, ему безразлично, о чем говорить, мысль свободно болтается между богемными хрониками и аксессуарами модной тусовки.

– Вот такие запонки (например). Как гайки, ржавые. И подошва рифленая, ледоколом. И такая вот прядочка отсюда, оранжевенькая или, ну, просто светлая. А головка по-прежнему голубенькая. В общем, такой кадр, без рутины, но и не в духе времени. Внешность – это же отражение сердца. Вот и приходится выражать себя в контексте времени.

(Ну и в таком где-то духе.)

– Неужели у нашего времени такой контекст? – скромно ужасаюсь я, затягиваясь дымом.

Жорик смотрит на часы и вздыхает:

– Что делать, все меняется. Сегодня нельзя без экспрессии. В принципе, каждый имеет право быть творческой личностью. – Он на миг умолкает, спрашивает коротко – где туалет? – и быстро удаляется.

Минуту мы сидим молча. Я механически слежу за бильярдом. По детскому выражению лица одного из участников становится ясно, что блондин повел уже серьезную игру.

– Я выгляжу дурой? – спрашивает Кристина.

– Нет. Но откуда у тебя этот пижон?

– Так. Привязался.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно. Я притащила его, чтобы…

– Понятно, понятно.

– Глеб, почему бы тебе…

– Что?

– Я не знаю… Но ты мог бы жить совсем иначе.

– Мне нравится так, Кристи.

– Разве это достойно тебя?

– Слишком пафосно, дорогая. Я всем доволен. И оставим это.

– Эти люди вокруг, эта дыра…

– Оставь, – раздраженно отрезаю я. – Не надо жалости.

– Хорошо, оставим.

– К тому же не забывай, это не дыра, мы в гостях у Назара.

– Короче, я хочу сказать, что не стану забирать ключи от квартиры. Пусть останутся у тебя. На всякий случай.

– Спасибо, Кристи. Стоит ли?

– Какой ты стал, Глеб. – Глаза нерпы превращаются в лужи.

– Прости, но… я не знаю, что говорить.

Кристина неуверенно трогает меня за плечо:

– Может быть, нам… уйти вместе?

– Уйти? – улыбаюсь я наконец. – Лучше утонуть, дорогая.

Возвращается Жорик. У него посвежевший вид. Они сидят еще некоторое время. Жорик молотит без передышки, все о возвышенном. Кристина помалкивает, стараясь выглядеть беспечной. Потом они уходят. На прощание Жорик изрекает:

– В будущем веке придет новая раса. Все будет в одном. Люди будут как симбиоз всего, понимаешь? Каждый сможет заниматься дизайном, музыкой. Писать тексты, рисовать. Каждый будет уметь все. Прикинь?

(По-моему, он где-то вычитал эту прелесть.)

Скваронский уже совершенно пьян, может разговаривать сам с собой. Ему что-то настойчиво внушает единственный официант Назара, престарелый толстяк Марленыч, усатый и лысый, как тюлень. Я перебираюсь к стойке.

– Что, Кристина уже ушла? – интересуется Назар с каким-то робким вызовом. Я киваю в ответ. Он начинает усиленно тереть бокал. – Хочешь, я точно определю, чего тебе не хватает?

– Ну.

– Рожна! Вот чего! Вот как получишь рожно, вот тогда все у тебя будет в порядке.

– Ладно, кралнап гони (так мы называем крепкий алкогольный напиток).

– Тебе только кралнапы подавай. А люди тебе не нужны.

Из трех проституток осталась одна, подруги ушли с сутенером. Ее густо накрашенное лицо похоже на венецианскую маску. Она пьет пиво. Захмелевший жилец с верхнего этажа, забыв, что пора уже возвратиться домой, подсаживается к ней и начинает с жаром рассказывать о своем характере. Загасив сигарету, проститутка бросает на него безжизненный взгляд. Слышно, как заплетающимся языком он выводит:

– Ну ты хоть мыслишь чего-нибудь? Читала хоть какой-нибудь роман?

Меня перехватывает Скваронский, водка чуть не выплескивается из моего стакана. Он мутно смотрит мне в переносицу и цедит:

– Глеб, какое сегодня число? Все смешалось. Огни, люди, крысы… Ты сделал маленькую небрежность, так, пустяк, тьфу – и вся жизнь летит под откос. Надо быть осторожным, Глеб, надо быть осторожным. Никто не знает, чем ответит какая-нибудь мелочь, о которой даже уже не помнишь. Чем и когда. Слышите, Глеб? Никто, никто.

– Что же это вы каркаете, как ворон на кладбище, – отмахиваюсь я.

– Теперь ему ничего не поможет. Труп, – резюмирует Марленыч, ровняя узел на своем захватанном галстуке.

Скваронский откликается на удивление бойко:

– Ушами по щекам себя похлопай, Марлннн…

Мне трудно собраться с мыслями, я чувствую, как во мне рождается тупое раздражение, ни на что не направленное, злое. Я не могу их больше слышать.

Партия. Блондин сворачивает деньги в увесистую трубку и артистичным движением руки отправляет ее в карман своей джинсовой рубахи. Парни ошалело топчутся рядом на кривых трудовых ногах, они явно не в состоянии постичь свершившегося. Оба словно вылезли из парной: взъерошенные затылки, мокрые лбы и подмышки. Так сказать, поиграли в бильярд, на полную семейную наличность. Глоток холодного пива освежает победителя. Блондин отбрасывает со лба ухоженные космы и весело подмигивает безмолвным работягам – дескать, все, ухожу.

– Сыграем на так, ковбой? – негромко спрашиваю я.

Он оборачивается. От резкого движения напрягаются крепкие мускулы. Блондин оценивающе смотрит на меня, потом оглядывается по сторонам. Загорелое лицо бесцветно равнодушное. От брови к виску тянется белый шрам.

– Я на так не играю. – На губах играет улыбка невинного повесы.

– Тогда на все. – Я кладу на сукно стопку долларов.

Совсем недолго он мнется, для блезиру, и соглашается. Не может отказать. Ему жаль упускать еще один шанс – ночь длинна, да и выиграл он меньше, чем рассчитывал. К тому же перед ним подвыпивший тип, а в баре нет охраны. Он хлопает себя по карману с деньгами и берет треугольник. На все так на все. Незлобивая улыбка расплывается по лицу. Бить ему.

Шары разлетаются. Он сразу начинает забивать, не желая тянуть время. Катает технично, легко, но без фантазии, голая механика. У него узкие пальцы пианиста, руки розовые, в цыпках. Ковбой успевает сыграть пятый шар, когда удача оставляет его, и тогда, спохватившись, он пытается запоздало притемнить. С досадой в голосе он принимается петь, что везет, мол, только в первый раз да, кажись, я выдохся, – похоже, он готов был бы даже к тому, чтобы подтянуть, лишь бы сократить слишком быстрый разрыв, но поздно, я не замечаю доброты и играю застрявший в правом углу красный шар. Даю левый верхний винт. Шар с треском уходит в лузу. Блондин выпрямляется, лицо уплывает за край светлого круга. Я обхожу стол слева. В голове у меня форменная мешанина из рваных эмоций. Сейчас мне важно сосредоточиться, и я заказываю Марленычу два пива, себе и противнику.

– Ну что, ковбой, – подмигиваю я ему, – жарко, как в Сахаре? Бывал в Сахаре? А мне почему-то везет.

Блондин больше не поет. К чему теперь петь? Я не вижу его лица, да и не стараюсь увидеть.

– Играю свой. Вон на того, по правому борту.

Бью под шар. Верхний боковик. Уходят оба. Композиция, словно на бис – шарахаю от четырех бортов. Шар чертит бубны и входит в лузу, как пуля. Играю шар на красный. Даю резаный. Зрители роняют щекочущий самолюбие выдох. Красный взмывает в воздух и падает в гнездо, точно баскетбольный мяч в корзину. Все-таки надо добраться и до заказного. Примеряюсь и так и эдак, ложусь на бок, приседаю. Потом ставлю мост и бью почти наугад. Туз нехотя уползает под стол. Мне надоедает пижонить, и я расстреливаю партию, как из пулемета. Последний шар решаю не трогать.

Жара. Плечи щекочет струящийся пот. Я тяжело опираюсь о борт стола. Блондин угрюмо маячит за спиной. Не поворачиваясь к нему, говорю:

– Ладно, хватит. Иди отсюда. Я же вижу, что ты шпилевой.

На борт ложится розовая рука в наждаке из цыпок. Он сбоку заглядывает мне в лицо: меловой шрам, глаза бешеные. Без слов двумя пальцами приподнимает рукав своей рубахи. К запястью, рукояткой к ладони, прикручен нож-стилет. Согнув по-лебединому кисть, он мизинцем прижимает его и слегка вытягивает кверху. «Тсс», – предупреждает он, бровью указывая на деньги, лежащие на углу стола. Я внимательно смотрю в его кошачьи глаза. Муть сплошная. Киваю. В ту же секунду хватаю кий поперек и коротким ударом бью ему в солнечное сплетение. Ковбой, ухнув, переламывается пополам, нож вылетает из рукава. Ему удается устоять на ногах. Немногочисленные посетители спешно отступают к барной стойке. Задыхаясь, блондин сгребает нож с пола и поднимает на меня оторопелый взгляд. Напрасно, кий вонзается ему точно в предплечье. Рука окончательно выпускает оружие. Блондин со стоном припадает на колено. Но мне уже мало. Как в игре, я намечаю мишени и бью их расчетливо, наверняка.

Играю грудь – и ковбой валится на спину. Опять плечо – на сукно. Он хочет достать меня ногой, но получает скользящий в челюсть. Обводной! Клапштос! Резаный!

Муть застит глаза. Крики. С грохотом падают стулья, посуда. Кто-то повисает на мне. Блондин с растопыренными пальцами слепо катается по полу.

– Ты что, совсем спятил?! – Голос Назара возвращает мне разум. – Псих! Убить его хочешь?

Отбрасываю кий. Просто не понимаю, что происходит. Блондин с трудом выбирается из развороченной мебели. Левая сторона лица разбита, к виску тянется кровавая слюна. Он тяжело оглядывает нас, в глазах томится сонная ненависть. Шумно дыша, он хромает к выходу.

Образуется напряженная тишина. Назар разбит не меньше, чем его мебель. Я кладу руку ему на плечо, но он стряхивает ее и уходит к себе в подсобку.

– Все, – говорю я окаменевшим работягам, кивая на деньги. – Ваш проигрыш. Можете его взять.

Они кидаются к столу, роняя слова признательности.
– И не забудьте про мои комиссионные, – пресекаю я их душевный порыв. – Двадцать пять процентов. Слышали? Двадцать пять.
Назар курит в форточку, стоя на табурете, похожий на Швейка в пражской сувенирной лавке, грузный, неподвижный, с копной рано поседевших волос. За окном грязный двор в синих сумерках. Я кладу на стол деньги. Этого хватит, чтобы купить новые стулья вместо разбитых, и еще останется на дружеский ужин, но Назар не смотрит в мою сторону. Мне нечего сказать. Вернее, нет сил подбирать нужные ему слова. Я наливаю рюмку лимонной водки и выпиваю до половины, остальное летит в раковину. Назар злобно спрыгивает с табурета, чтобы убрать бутылку: ему не жалко, но надо же показать, как противно ему мое поведение, мое присутствие, да в общем-то и я сам.

Впрочем, он скоро остынет, он на обиды недолог, остынет и будет ворчать, унимая свое негодование. Может быть. Кажется, мне знаком и понятен каждый взгляд, каждое его движение, это въелось в меня, как нечто мое.

– Между прочим, на прошлой неделе Раиса вызывала неотложку. Мне было плохо. Я мог умереть, – говорит Назар будничным голосом. – Видишь таблетки? Я их ем. Потому что мне запретили волноваться. Потому что у меня средний возраст, черт меня побери! Смерти моей хочешь? – Он слизывает с ладони таблетку и запивает ее выдохшимся пивом из недопитой кружки. – Это тебе не бильярд. Это люди. Вот я же не позволяю себе лупцевать всякого, кто не хочет платить по счету.

– Тогда устраивай бесплатные обеды для бедных, – огрызаюсь я.

– Слушай, вот ты зажрался, вот и молчи.

Назар задумчиво катает в ладонях хлебный мякиш.

– А что касается обедов, – говорит он, – я бы устраивал. Я бы устраивал, ей-богу, если бы мог.

– Не вздыхай. К тебе народ пока и так ходит.

– Пока. Вот это самое пока вынуждает вздыхать. За прошедший месяц я не заработал и на пару ботинок. Этот кабак сжигает все мои силы. Он на аркане тащит меня в никуда. Как черный сон. Как ночью за окном… в дождь. Я, кроме этих стен, ну ничего не знаю. Что происходит вокруг? Я не знаю. Куда летит жизнь? Какие начала, какие концы?.. Не знаю… Как прожить день, чтобы просыпаться с легким сердцем? Я вообще не знаю, как научиться это знать… Тебе-е, – настороженно вращает он глазами, – тебе не кажется, газом тянет?

– Совсем не тянет.

– А мне вот кажется, газом тянет. – Назар делает жест, изображающий пламя. – Боюсь взлететь на воздух, старина. Так и представляю себе: взрыв, пожар, сирены, я на носилках. Просто мания какая-то.

– Какая мания? – переспрашиваю я, поскольку вдруг перестаю его слушать и даже слышать.

– Маниакальная мания, вот какая, – вяло ворчит Назар и вздыхает. – Была бы плита электрическая… м-да-а… – И весело добавляет: – А у Марленыча, кстати, тоже своя мания. Видал, как он чистит остатки своих перьев? Похоже на кривое зеркало. А перстень? То снимет, то наденет, то протрет. И не всякого клиента в перстне обслуживает, вернее, клиентку. Считает, что каждая пожилая посетительница, коль уж она одна, метит ему в невесты.

– А это заметно. Ага. С ума спятил дядя. Он тут заказ принимал у одной, практически прихватив за задницу. Прямо лысиной своей подмигивает.

– Да чего ты взъелся? Эдак его когда-нибудь побьют.

– Побьют непременно. И правильно сделают. Я этого лысого шара сам бы давно побил за чувство собственного достоинства. Глаза отводит, гад, когда подзываю. Орать надо.

– Ладно, ты найди официанта на такую зарплату. Кристально святой человек.

– Ну, тогда и бог с ним.

Упорядочив кое-какую посуду, перемыв что-то и насыпав в таз яблоки, Назар, наконец, усаживается напротив, ворча, как старик: «Спина гудит. Того и гляди, прямая кишка в трусы вывалится от постоянного стояния на ногах. Вот ведь какая вредная работа». Минуту мы смотрим друг на друга.

– Ты бы женился, что ли, – говорит он мне. – Или уехал куда-нибудь. Затеял бы какое-нибудь дело.

– Из всего предложенного я бы уехал. Уехал бы… – Неожиданно я осознаю, что не могу договорить начатую фразу. Она меня удивляет, вернее, то, что может за ней скрываться.

Он уехал. Я уезжаю. Как красиво звучит. Я потрясен. Меня нет. Я уехал. Час назад я бездумно предлагал сделать это Скваронскому. Ком подступает к горлу, расплываясь в груди легкой тревогой.

– Я, конечно, хочу, как говорится, взять и… – начинаю я, закуриваю и забываю, что хотел сказать.

– И?

Назар медленно скручивает папиросу, усердно, сосредоточенно, ему нравится процесс, он даже приобрел некое устройство, облегчающее процедуру, но склеивает бумагу все равно слюной. После первой затяжки он минуту сидит задумчивый, впечатляясь малой радостью забористого табака.

– Зябко у тебя тут, Назар, – говорю я. – Как в холодном цеху.

– А?.. Это всегда тут. Поскольку сторона не солнечная.

– Так уже вечер.

Мы курим молча, не зажигая света, и оттого кажется, что клочья дыма испускают тихое сияние. Ничего нет. Пусто и хорошо на душе. Где-то далеко лает собака. Впечатление, будто за окнами деревня. Провода, резкий сырой воздух, крыши, мотыльки. Черный контур леса на расстоянии свиста. И вкус сигареты… Нет. Снаружи сухой городской вечер. Он полон возни и бесполезного азарта. «Ох, тщета, тщета», – горестно вздыхает Назар. Я уже не различаю его лица, вижу только жилистую руку в пятне лунного света и папиросу в пальцах.

Громом среди ясного неба звонит телефон. Это меня. Один немолодой любитель бильярда. Я ничего о нем не знаю. Только то, что у него водятся немалые деньги, которые он легко теряет в одном уютном ночном заведении, куда меня иногда приглашают играть. Всегда подтянут, отменно одет, приветлив. Всегда с телохранителем. Проигрывает помногу, с азартным небрежением, скучая. Но иногда выигрывает. Зовут его Феликс. Просто Феликс, без отчества. Я играю с ним часа три-четыре и слушаю утонченную болтовню о том о сем, о возвышенном и чаще всего отвлеченном. При этом он ни разу не обмолвился о роде своих занятий. Мне все равно. Неожиданно он приглашает меня на званый вечер в свое, как он выражается, имение, приглашает столь церемонно, что отказаться никак не выходит.

– Назовите хотя бы повод.

– Без повода. И без бильярда, обещаю. Жду вас к восьми.

Мне это в тягость, я не могу, но он слишком много проигрывает.

Еще минута покоя, как вдруг в дверь проникает усатая голова Марленыча и зовет хозяина обратно в залу. Назар заходится удушливым кашлем, судорожными жестами давая понять, что сейчас будет.
– Иди, Божий человек, – мягко обращаюсь я к официанту. – Видишь, ты сделал свое доброе дело.
Появляется Удуев, и помещение заливает приторный свет. Удуев похож на свою фамилию, он вял и хлопотлив одновременно. Когда-то давно, в голозадом прошлом, мы были приятели. Теперь он работает в милиции, следователем. По правде сказать, я так и не понял, каким таким образом скромный инженер-гидролог преобразовался в следователя. Но верно говорят: у каждого времени свой дозор. Долговязый, с обвислыми плечами, маленькой головой с пегими перьями редких волос, он сильно смахивает на гуся. За глаза его так и зовут – Гусь. Минуту он сопит, глядит на нас, будто сличает друг с другом, потом расплывается в пьяной улыбке.

– А я думаю – где? А они – вот.

– Очень хорошо, – отмахиваюсь я. – Но Назар сейчас идет в залу к Марленычу.

– Здесь больше не наливают?

Назар со вздохом извлекает из шкафчика початую бутылку лимонной водки:

– Тебе, пожалуй, не нальешь.

Не переставая улыбаться, Гусь берет рюмку:

– Что же, со мной не выпьет, что ли, никто?

– Я при исполнении, – заявляет Назар. – Сам понимаешь, что это такое. А вот Глеб?

– Не хочу.

– Глеб, бродяга, – гудит Удуев, – давай с устатку. Целый день на нервах.

– Эту водку я не хочу.

– Ну что мне, одному, что ли, давиться? Глеб, такие дела, сам понимаешь. Такая моя работа, надо снять. Давай, бродяга. – Улыбка не сползает с его физиономии. – За маму мою давай выпьем, ты же помнишь ее, царство ей небесное.

– Назар, по-моему, он уже набрался.

– Лучше выпей, – советует Назар. – На́ тебе рюмочку. Он ведь, пожалуй, сейчас руку выкрутит и в участок потащит пить. На законном основании.

– Все законно, Назар, нет никаких оснований, – вторит сияющий Гусь. – У меня закон простой: кто не пьет, тот на подозрении. А подозрение по нынешним временам – все равно что приговор. Смывается только водкой, ха-ха. Так что, Глебка, давай по левой, не обижай, бродяга, давай, давай. А то заподозрю.

Меня пружиной выбрасывает со стула, рюмка летит на пол, стул – в плиту, я упираюсь в сухие, непьянеющие глаза сыскаря. Мгновение ем их, наливаясь свирепой ненавистью.

– Я же сказал тебе, – сцеживаю сквозь стиснутые челюсти, – что не буду.

Улыбка наконец сползает с лица Удуева, ее сменяет выражение почти детской растерянности. Он дико оглядывается на подскочившего к нам Назара:

– Назар, Глеб, я же так, по дружбе, от чистого сердца.
Я чувствую, как гудят мои руки от бегущей по ним зябкой крови. Назар поспешно выкликивает Марленыча, которому немедленно поручает чокнуться с Удуевым за счет заведения. Марленыч, разумеется, не против. Гусь ворчит в мою сторону, недоумевает, но недолго. Минута – и он уже сонно балагурит, попугивая жуткими подробностями из своих милицейских будней, ему нравится попугивать. Сколько раз это все повторялось? В тех же выражениях и жестах… Каким-то образом мне все-таки удается задавить дыхательный спазм. Со лба сбегает капля, щекочет переносицу и падает прямо на тлеющий конец сигареты. Всегда удивляет: испарина – и холодная. В баре слышен саксофон. Гусь пьяно удерживает меня за локоть.
– Там собака была, – продолжает он какую-то свою замогильную историю. – Здоровенная такая, уселась в дверях и ни с места. Не выпускает. А труп, хозяин ее, в кресле сидит и прямо на нее смотрит. Хотели собаку уже пристрелить, чтоб выйти. А мне жалко. Я говорю: давай попробуем ему глаза закрыть. Сержант тряпку ему на голову набросил – собака от двери и отошла, дала выйти. – Гусь неожиданно удручается. – Собаку вот пожалел, а человека этого – ну ничуть, обыкновенный труп.

– Свежая мысль, – роняю я, уходя, и слышу за спиной проникновенное сипение Марленыча:

– Успокойся, голубчик, собака живая же, а труп – он труп и есть. Чего с него? Никакого живого участия…

За стойкой по-прежнему суетится Назар. Накурено, полумрак, оживленно, жарко. От бильярдного стола – гам. Зовут радостно, бурно, на штоф без закуски, заждались. Бреду на зов, как конь, между столиками с горящими в хрустальных колбах свечами.

Меня мутит, я не знаю, играть мне, идти к ним, остаться, поесть или – что? Как весело им, здесь сидящим, пришедшим тратить деньги на свое хорошее настроение. Девушка позволила, наконец, своему кавалеру поцеловать себя, и он закрепляет позиции. Появился Барбузов, пьет пиво. Сосед в шлепанцах мирно уснул в углу. Над ним суетится, шипит, уперев руки в боки, спустившаяся из квартиры жена в кухонном переднике: «Ах ты, паразит, гадина такая! Мусор пошел вынести! Приду-умал! У всех мужовья как мужовья, а я за кого замужем? – Она легонько попихивает неподвижное плечо мужа. – Пакостник этакий. Что ни вечер – морда веником». И вдруг каменно хлопает его кулаком по уху, вынуждая пробудиться.

Поет, подмигивает саксофон на маленьком пятачке рядом с выходом, но залетный аккордеонист не слушает ритм, да и скрипка туда же, но это не важно, потому что знакомая мелодия льется сама собой, а нестройный ансамблик всего лишь ей помогает. Я уже ощущаю на ладони лаковую кожу кия. Мне нравится зеленый стол в желтом треугольнике, знакомы люди, фланирующие вокруг него. Но, поравнявшись с музыкантами, я останавливаюсь, замираю в безмыслии и ухожу. «Ты куда, Глеб?» – приветливо интересуется старый саксофонист, прервавшись на минутку.

Лицо плотно охватывает пряная свежесть летней ночи. Я медленно шагаю посредине пустой, светлой от белых фонарей улицы и не знаю – то ли звон в ушах, то ли выпить.

3

По радио передают Yesterday. Старый, добрый Yesterday на фоне ровного гудения кабака. Я ненавижу «Битлз» с их Yesterday. Их крутят ежедневно, ежечасно, с методичностью отбойного молотка. Битлами положено восхищаться, как старым, безукоризненным виски.

Поздно. Уже та пожухлая, светлая одурь, от которой и весело, и как-то зыбко. В такое время реальность несколько смещается и сонное опустошение заливает мозги, отчего все вокруг приобретает оттенок простоты и приветливости. Осев локтями на стойку, с блуждающей по физиономии сладкой улыбкой сказочника над нами нависает Назар. Его безмятежный вид показывает, что работе конец. Дома его никто не ждет, поскольку все уже спят, и он имеет возможность вернуться хоть даже под утро: наличие троих малышей избавило его жену от чувства ревности. Сейчас ему лучше всех, потому что он трезв и свободен – в отличие от нас, нетрезвых и слишком свободных для того, чтобы уметь ценить эту радость.

По залу шляется огромный рыжий кот Яков – приживалец Назаровой кухни. С этим котом Назар носится, как с любимым родственником, упреждая любые его капризы. Жрет кот исключительно сырую рыбу и, как ни странно, одно сваренное яйцо в сутки. Каждое утро наблюдается одна и та же мучительно однообразная картина: сонный Яков бредет к своей миске и внезапно каменеет с округленными до ушей глазами. Потрясение его всегда безгранично: в миске, девственно чистое и, главное, абсолютно целое, лежит яйцо. Минуту-другую кот не смеет пошевелиться – а как пропадет? Потом на брюхе ползет к миске и подвергает яйцо саперному обследованию, не веря своим глазам и рассудку. На морде – маска изумления: ведь я же вчера его уже съел! И так изо дня в день – жрет и забывает, жрет и забывает.

Сейчас он с эротической истомой обтирает наши штанины, пытаясь выдавить умиление, но его отпихивают, и только Удуев ласково грабастает Якова, чтобы мять и трепать за мохнатые брыли, полагая, что котам это должно нравиться.

– Оставь кота-то, – вмешивается из-за стойки Назар. – Он поел недавно.

Гусь подбрасывает кота на стол Скваронскому и громко смеется.

Из кухни доносится запах жареной рыбы. Падают на пол ключи. Ворчит за дверями кухарка. Звонит сотовый телефон. Марленыч с видом боцмана в капитанской рубке любовно протирает хромированный пивной сосок. Две подруги увлеченно шепчутся в углу, потягивая мартини. С ними безуспешно пытается установить визуальный контакт страховой агент Цветков, не раз заявлявший, что умеет знакомиться глазами. За бильярдом парочка второстепенных артистов из третьеразрядного театра, что за углом неподалеку, базарят об искусстве. Сейчас им важно до атома разобрать мотивацию Лира в сцене изгнания Корделии.

– Скучно, – усмехается Скваронский, стараясь усмирить растревоженного кота. – Зачем так глубоко вникать в содержание его поступков? Ведь Лир сумасшедший. Мало ли что может выкинуть сумасшедший.

– Ну, не скажите, – возражает Цветков. – Психов сейчас лечат. Может, ему надо.

– Это как ветер, – говорит Скваронский, ни к кому, в сущности, не обращаясь. – Он везде, повсюду, его не видно. И тем не менее он давит, толкается, мешает. Он ощутим. Поначалу тебя это злит, ты сопротивляешься его натиску. Но потом – суета, заботы, привычки. Тысячи обстоятельств. И с какого-то момента ты больше не замечаешь его. – Скваронский на миг умолкает. – Это значит, что ветер несет тебя.

Гусь незаметно стучит себя по виску: дескать, непорядок у конструктора с головой. Долговязый, колени циркулем, Гусь томится, ему неуютно в бездействии. Сейчас его внимание, как кенгуру, скачет по залу, не находя, за что уцепиться, но он все равно не уходит, потому что ему некуда уходить, не к кому, да и выходной.

– Особенно потеют ноги и голова. Все, что между, еще туда-сюда, парит несколько, но ноги – хоть выжимай. А еще холодеют конечности, немеют как-то. Такая, понимаешь, жарища, а в конечностях озноб. Парадокс. И кровь по жилам – как вода по брандспойту. Чувственно прет, с колючками. Бывает, стоишь поутру, прозрачный, неземной какой-то, в зеркале не видать, а душа тоненько так – и-и-и, и-и-и – наружу просит.

В наступившей паузе святочный голосок журчит умиротворительно и внятно. Принадлежит он сидящему в отдалении Антону Кизюку, соратнику Назара по несостоявшейся карьере журналиста. Впрочем, последнее время Кизюк при деле: в одной желтой газетке нашлось место. Он ведет так называемую алкогольную рубрику. Его редакционное задание – пьянствовать и затем описывать свои похождения в газете. За вечер Кизюк сшептался с таким же выпивохой, как он сам, и теперь задушевно делится с ним нюансами летнего похмелья. Этого Удуев пропустить не может. Он шумно разворачивается к ним всей своей нескладной массой и весело подмигивает Кизюку:

– Ты бы, Антоша, поменьше пива пил, тогда бы конечности не гудели. У нас один капитан на спор ведро выдул. Так его потом усмирить не могли, такой буйный сделался. Сами пожалели, что связались. Всю ночь блатные песни орал, ему даже из камер подтягивали. И которое дело вел – подъел случайно вместе с воблой, аккурат в месте чистосердечного признания. Утром прочухался, даже заплакал. У него тогда конечности тоже о-очень гудели.

– А на что спорили? – интересуется Марленыч.

– Да в том-то и дело, что на ведро пива! – Гусь превращается в долгий, икающий смех. Так смеяться не умеет никто. Никто в общем-то и не смеется, кроме самого Гуся.

Кизюк кротко косит в его сторону, пережидая. Затем он делает большой глоток пива и сурово спрашивает:

– Ты чего подслушиваешь?

Гусь опять заливается жизнерадостным смехом:

– Да я говорю, на пива ведро, мол, спорили! Он пиво выпил – и еще ведро! Вот конечности у него и… А что такого-то, я не понимаю?

– При чем тут твои конечности?

– Да не мои, господи ты! Просто совпадение такое, что у него от пива тоже конечности онемели… то есть – тьфу!.. руки, ноги, понимаешь? А, ну тебя!

Некоторое время Кизюк осуждающе следит за Удуевым, который от смущения не может принять достойную позу, потом, скорбно вздохнув, возвращается к мирному перешептыванию со своим собутыльником.

– Уж не случилось чего, Олег Филиппыч? – интересуется Цветков, удрученный невниманием к нему сидящих в углу подружек.

И впрямь, взгляд Скваронского вперился в лежащего перед ним на столе Якова и потух в задумчивости.

– Да вот, – говорит Скваронский, – внезапно представил себе, какое, должно быть, отвращение испытывает очень мохнатая собака к абсолютно голому человеку.

Как бы в подтверждение этих слов, кот веерно взмахивает хвостом.

– Вряд ли собака может испытывать отвращение. Тогда бы она за столом кушала, – глубокомысленно изрекает Гусь, почему-то указывая на кота. – Собака испытывает главное – где хозяин? И злость. А больше за ней не водится. Тут у нас случай произошел по такому поводу… – И он принимается за поднадоевшую историю о том, как собака не выпускала его с места преступления.

В распахнутую дверь влетает Тарас Линьков. При виде его Удуев замирает в позе несогласия, даже протеста.

– Ну, вы хоть знаете, что в городе творится?! – кричит Линьков, хлопая себя по пыльным карманам. – Толпы пьяные, митинги! На Краснопрудной оцепление, с дубинками, в касках! Неизвестно, чего будет! У меня сосед в дружине хрен знает какой там у них, народной, что ли, так он сказал, что в центр они обязательно попрут, попрут непременно, завтра попрут, вот увидите! Пускай, говорит, только попробуют остановить, пусть только попробуют. Одновременно попрут, со всех сторон! А чего им терять, жрать-то нечего, живи как хочешь… Им терять нечего, чем так жить…

Линьков озирается в некотором замешательстве, поскольку замечает, что его шум-гам странным образом не находит живого отклика. Скваронский задумчиво изучает выпуклость коньячного бокала. Кизюк чокается с собутыльником и дружелюбно мнет ему плечо. Марленыч, кряхтя, приседает за стойкой бара «для размятия суставов от стоячей жизни», как насоветовал ему один подгулявший доктор. С ласковой улыбкой на устах взирает на Линькова только Назар. Не молчал бы Удуев, но он сдерживается, поскольку он, Удуев, – опер, а Тараска Линьков – квартирный вор-одиночка, и балагурить им вроде бы не по чину, тем более на нейтральной территории.

– Телевизор не смотрите, – уже спокойнее говорит Линьков. – А между тем становится опасно. Работяги совсем озверели, их даже не уговаривают. Ладно еще у студентов каникулы. А все равно – шалят студенты, все-таки каникулы. Да и сентябрь-то, вот он. Кто станет студентов бить? Эх, не сдюжит власть, не сдюжит, посыпется. Слышал я, что даже в милиции ропщут, им ведь тоже зарплаты не платят. Не станут они в людей стрелять.

– А милицию попрошу не марать грязными руками, – реагирует Гусь с выразительным сопением. – И панические настроения не устраивать.

Линьков присаживается к стойке и добродушно улыбается Удуеву:

– Ты напрасно обижаешься, я к милиции с большим уважением отношусь, считаю, что не станет она в голодных людей стрелять.

Тарас Линьков, в прошлом успешный хирург, провинциал-самородок, в одночасье утратил смысл своего существования лет пять тому назад, когда клинику, в которой он трудился, волевым решением милицейского спецназа ликвидировали в пользу частного спортивного клуба. Линьков пил и ходил по инстанциям, пытаясь найти управу, но через пару месяцев впал в нищету и затих. Выбор нового поприща он объясняет гротескной ситуацией, в которую он угодил однажды на озере Круглом, примыкающем к средневековому городищу с темными башнями по периметру крепостной стены. Дело было под вечер. Тарас заплыл на середину озера и нырнул, а когда высунулся из воды, то прямо перед собой в свете заходящего солнца увидал лодку с двумя бородатыми мужиками. «Вот он!» – зычно крикнул один из них, указывая на Тараса пальцем, затем размахнулся и с силой плюхнул веслом прямо по голове хирурга. Как добрался до берега, он не помнит, однако с той гематомой у Тараса в башке что-то поломалось. Эта древнерусская несправедливость произвела переворот в его мозгах, почему-то убедив его в праве брать чужое, как свое. Причем убеждение это причудливо сочеталось в нем с высокой моральностью и неуважением к человеческой личности. Хотя наворованное по большей части он куда-то раздавал, а сам ходил оборванцем.

– Гляди, Тарас, – примирительным тоном говорит Удуев, – попадешься ты мне однажды, я тебе спуску не дам. Упеку на всю катушку.

– Чему быть, того не миновать, – вздыхает Линьков, потупя очи. – Я мало беру, ты же знаешь, только на бедность, куда мне.

– Да разве тебе не понятно, что красть не полагается?! – взрывается Гусь.

– А кушать полагается?

– Так заработай и кушай.

– Да как же мне заработать? Давай, пойду на площадь с бумажкой: кому чего вырезать, за операцию – тыща. Я ведь хирург, Сережа. Причем узкоспециальный. У меня руки чувствительности необычайной, я через стену слышу. Мне место осталось только на кладбище да еще у тебя в обезьяннике.

– Ну, другие как-то зарабатывают, слушай!

– Как? – жарко вспыхивает Линьков. Глаза загораются полемическим огнем. – О, по-разному! Одни крадут газ и нефть, другие – налоги, третьи – наши мозги. И все – понимаешь? – все крадут друг у друга. Это выглядит как деньги. Часть этих денег уходит на зарплаты, чтобы никто не думал, будто нас окружают одни жулики. Часть – на продукты и удовольствия. Остальными оплачивается репутация наших хозяев. Бери их, сыщик! Ведь деньги не бывают не краденые. Кто может утверждать, что зарплату он получает не ворованными деньгами, когда все служат законопослушным жуликам – и в магазине, в милиции, на заводе. Это называется – круговорот воровства в природе. Слыхал про такой закон? Чего ты ко мне привязался? Я всего-то лишь прихожу в богатые дома и в поте лица тружусь над их мудреными замками, проявляя таланты не меньшие, чем те, что понадобились обитателям этих дворцов, чтобы ограбить меня.

– Браво! – восклицает Скваронский.

– Выходит, и твоя профессия воровская, – парирует Гусь. – Ты же врач.

– Конечно! Выбор один – либо я живу в помоях, либо сам обираю своих клиентов за то, что они заболели. Деньги не краденые не бывают.

– Тьфу на тебя!

Так они препираются до бесконечности. В конце концов Гусь в сотый раз приходит к ошеломительному для себя выводу, что Тарас Линьков не признает гражданских законов.

– Конечно, не признаю, – в сотый раз соглашается Тарас. – Потому что вам нужно не исполнение, а признание мною этих ваших законов. Стоит мне их по-настоящему признать, и вы закроете глаза на любые мои преступления, как закрываете глаза на преступления, творимые против меня. По-вашему, главное мое преступление в том, что я их не признаю, а не в том, что я делаю.

– Брр, ничего не понимаю. – Гусь в изнеможении хватается за лоб. – Да неужели кража сама по себе не преступление?

– А много ли ты знаешь о преступлениях, опер? – со зловещей значимостью шипит Линьков. – Разве твои оттопыренные уши не такое же преступление против человеческого естества, как смертная казнь? Разве жизнь, утратившая дух, не достойна суда? Я не поверю ни одному законнику до тех пор, пока последний бомж не обретет рай на земле, а пока этого не случилось, оставьте меня в покое. Законы! У вас нет права навязывать мне законы, оправдывающие мое рабство. Да и кто их выдумал? Барыги с баксами вместо глаз… – Линьков как-то вдруг надламывается и сразу вянет, добавляя буднично: – Ты у этих, на площадях, спроси про законы, они тебя разорвут. Ведь только центр держите, а что на фабриках и в подъездах, не знаете. И это только начало.

– Я политикой не занимаюсь.

– Ничего, она как-нибудь сама, – задумчиво вставляет Скваронский.

– Да-а, – восклицает Гусь, – ну вы тут и спелись вообще! Однако наверху тоже не дураки сидят. Нам в милиции, между прочим, дополнительные боекомплекты не выдавали, а это верный знак, что все под контролем.

– Ничего, – ворчит Линьков, – получите еще.

В разговор встревает сильно осоловевший Кизюк, который хоть и старается уловить смысл происходящего, но поймать в состоянии уже лишь отдельные фразы и междометия.

– А вот жена одного моего сильно выпивающего приятеля зарабатывает на его пьянстве – абсолютно честно!

– Да ну!

– Вот тебе ну. Слушай. Живут они врозь. Час езды. Что ни выходной, у него идея, после как с ребятами уже нагрузился: а не навестить ли жену? Ну, хорошо. Накупит продуктов, в такси – и к ней. Жена с порога ему: опять пьяный? У него, конечно, моча в голову. Ах ты, сука! Сумками в нее – шварк! прыг в такси – и назад. По дороге, пока едет, его помаленьку укачивает, он и забывает, где был, чего делал. А дома – друзья. Через пару кружек – опять: поеду-ка я к жене! Хвать такси, пару сумок, час лету. В дверь – дзынь. Жена: чего пьяный такой? Он ей сумки в рожу, в такси – и домой. По дороге опять все забывает, пару пива – и назад… Так и мотается, раздолбай, всю субботу – туда-сюда, туда-сюда. В прошлые выходные четыре раза гонял! Жена уж и не знает, куда жратву девать: четыре кило капусты, четыре томатов, четыре пива… Ей этого на неделю – за глаза! И не ворованное. Само приехало.

Мы добродушно ржем, зная, что Кизюк, самодостаточный в своем образе настолько, что ему не нужно ничего сочинять, всегда рассказывает о себе.

– С тобой такого не бывало? – непонятно над чем иронизирует Кизюк, обращаясь почему-то к Цветкову, и с вызовом добавляет: – Или ты не пьешь?

– Я, – говорит Цветков, – пью. Но мало. Контролирую себя.

– К-как – контролирую?

– Ну вот, например, в компании всегда сажусь возле самой некрасивой тетки. Вижу, нравиться начинает – значит, все, доза.

Опять смех. Дым от курева не выветривается. Артисты за бильярдом наконец пришли к общему мнению, что «Король Лир» – лишь бледная эманация нашего «Аленького цветочка», и теперь исчерпанно скучают.

По телевизору передают спортивные новости. Потом идет реклама водки, продуктов, лекарств, надувных бассейнов. Потом известный артист долго рассказывает, как он не хотел роли, как его уговаривали, как роль принесла ему славу. Потом выступает мим.

Над стойкой в растрепанной седине вырастает голова Марленыча и елейным голоском обращается к Кизюку:

– Антоша, давай я тебе рыбки солененькой принесу. У меня таранька.

– Не надо, рук потом не отмоешь. Я и без нее уже насвинячился.

– Эх, Антоша, – качает головой Марленыч, – непорядок это. Какое же пиво без рыбки? Уж если свинячиться, то по-человечески.

– Ему бы не рыбки, а баиньки, – вздыхает Назар.

– Спокуха. Я на задании, – отмахивается Кизюк и щелкает пальцами в направлении Марленыча. – Ладно, давай свою рыбку.

В дверях появляется девушка. Она словно материализуется из фонарной полутьмы. У нее отрешенный, если не сказать потерянный, вид. Лицо – с той неуловимой сосредоточенностью в чертах, которая придает глубину и особенную притягательность для мужчин. Лицо кажется мне знакомым, но я не могу вспомнить, где я ее видел. Девушка обегает взглядом сидящих в баре. На мгновение наши глаза встречаются. Я пытаюсь удержать ее взгляд, но нет, девушка не обратила на меня внимания. Она быстро покидает бар, не найдя здесь ничего для себя интересного, и теперь я вижу ее за окном. Мне хочется, чтобы она обернулась. Если она обернется, я пойду за ней. Ее легкая фигурка, схваченная белым открытым платьем, медленно удаляется в глубь пустынного переулка, окрашенного неподвижным светом фонарей. Неожиданно девушка начинает танцевать, мелко перебирая ногами, раскинув в стороны руки, – и постепенно исчезает в темноте. Меня охватывает отчаяние.

Минуту я сижу, прислушиваясь к нарастающему гулу крови в руках. Затем, не приняв никакого решения, выхожу наружу. Закуриваю. Глубоко вбираю в легкие дым. И внезапно, отбросив сигарету, бегу туда, где она только что была.

4

Я сижу возле окна с выходом на пустынный, уползающий в темноту переулок с черным шпилем католической церкви в конце и думаю о двух вещах сразу – я думаю о черепахе с белым панцирем, ползущей по краю моря ослепительно-ясным утром, и о том, что пора уже встать и пойти, наконец, отсюда – хотя бы домой или в какой-нибудь поздний клуб, но слишком хорошо видны очертания всего, что будет, и поэтому я сижу здесь, пялюсь в ночь и не знаю, куда себя деть, как и с каким настроением.

Потом я вспоминаю нечто такое, от чего моя мысль начинает лихорадочно рыться в памяти, дабы отыскать, выхватить это нечто, давно позабытое, реанимировать в себе щемящее ожидание радости, в будущем появлении которой когда-то не было никаких сомнений… а что это?.. звонкое утро в деревне с петушиными криками и запахом сухого дерева от стен, чьи-то обещания, светлые окна чужой жизни, а может, трава, брызги, саднящие царапины на коленях от несущего, словно ветер, бега… или предновогоднее одиночество, за которым всегда такая прорва надежды… что-то чересчур далекое, неуловимое, как невидимый порыв воздуха… и мне тревожно, и лень отыскивать в себе это, и я говорю – пустое, это пройдет, не знаю…

Но белая черепаха… Мне лучше думать о ней, о большой ленивой черепахе с белым панцирем, которая ползет между дюнами и линией прибоя легкомысленным солнечным утром, ползет, сама не зная куда, не ведая, кто она и зачем отбрасывает песок, в тяжелом усилии передвигая свое большое тело; путь ее бесконечен, как бриз. Но мне трудно думать даже о черепахе, потому что это невозможно – постоянно видеть только ее усталый шаг, и взгляд мой рано или поздно оторвется от белого панциря и примет в себя ясный и теплый, пьяный и легкий окружающий мир, которого нет.

Опять возникает Назар. У него хитрый, можно сказать, загадочный вид. Он рывком выставляет на стойку коробку, из которой высовываются горла бутылок. От тяжелого звяканья стекла все как-то мобилизуются. Щекочущее недоумение оборачивается радостью, когда Назар торжественно оповещает застрявших в его кабаке старожилов, что вот уж час с лишним как у нашего Кизюка день рождения.

Среди веселого гомона кто-то замечает, что дни рождения принято отмечать в светлое время суток, а если раньше, то плохая примета. «Нормально!» – поспешно рявкает Кизюк и идет обниматься с Назаром. Дешевенькое вино разбегается по столам. Неловкие мужские сантименты оканчиваются разбитой бутылкой и замогильными стенаниями Марленыча, принужденного убирать следы «нерусского какого-то поведения»… Потом шум-гам стихает и каждый остается наедине со своим одиночеством. Разговоры звучат все глуше и реже, и сигареты докуриваются до самого фильтра, обжигая усы и пальцы. В не заметной никому тишине слышно даже, как ночной мотылек бьется с внешней стороны стекла. Откуда-то издали доносится лошадиное ржание, тающее в жалобном визге автомобильной сигнализации.

В эту минуту мир незаметно изменяет выражение на лице. Светлеет мысль. Теряется сонная тяжесть. Тепло и радушество снисходят на наши головы.

– Вот я часто задаюсь вопросом, – тихо говорит Скваронский, упираясь взглядом в стекла собственных очков, – подлежат ли эмоции человека физической оценке? Ну в самом деле, если каждый электрон, каждый квант, каждая дебильная частица сопряжены с целым, умудряясь влиять на жизнь звезд, галактик, на время, пространство и даже на Вселенную, то получается, что все – от самого малого до самого большого – находится хоть и в бесконечно сложном, но все-таки логически обоснованном взаимодействии. Нет ничего лишнего. Все в деле. Все. Абстрактные величины, совершенно неосязаемые, мы сумели не только вычислить, разложить на схемы, но и вплести в общую картину мироздания – да так, что их можно едва ли не пощупать! Свет, цвет, время, кварки, гены. Черт возьми, до чего все понятно – и бездушно! Если мыльный пузырь отдает радугой – так это всего-навсего интерференция света: волны разных цветов отражаются от двух поверхностей пузыря и гасят друг друга, выбиваясь из белого. А звезды? Сколько стихов, поэзии! Например, красные. Красиво? Но мы уже знаем, что это холодные звезды, что они израсходовали все виды своего топлива и теперь неумолимо сжимаются в черную дыру под действием единственной оставшейся в них силы – гравитации. Трудно себе представить, но из черной дыры уже ничто не может выбраться наружу, она обращена только внутрь себя – и все… Или – материя. Лес, море, человек, бабочки. Все, что мы способны воспринимать. Почему все это живет, дышит, действует – и не распадается? Очень просто, оказывается. Достаточно признать, что это – молекулы, состоящие из нескольких атомов, которые держатся вместе за счет электронов с орбитами больше одного ядра, а также протонов, нейтронов, кварков и бог знает еще какой дряни. От их-то всестороннего взаимодействия и возникает устойчивость материи. И получается, что все вместе мы – одно единое целое. И люди, и леса, и моря, и воздух, и звери – это всего-навсего оболочка, притянутая массой нашей планеты и гарантирующая ее устойчивость. Боже, какая скука! – В дверях появляется жена Скваронского – тихое, опустошенное существо с остатками молодости в глазах. Кутаясь в накинутую на острые плечи шаль, она быстро проходит к нему и садится рядом, не произнеся ни слова. Скваронский словно не замечает ее появления. – Выходит, что все это живет и умирает только лишь для того, чтобы не превратиться в черную дыру?.. И все? И больше ничего?.. Абсолютное, безбрежное бездушие… Жизнь человека – как жизнь камня, растения, материи, бумажки… Но тогда зачем мы, маленькие частицы этой оболочки, чувствуем, страдаем, мыслим? Ведь не должно быть ничего случайного, ничего лишнего, ведь все имеет свое место, а значит – все уравновешено. И значит, любое наше проявление – мысль, печаль, движение, вздох – как атом, как кварк, как световой импульс, – уравновешивают что-то в непостижимой конструкции мира…

Скваронского никто не слышит, кроме меня и Удуева, который зачарованно спрашивает:

– Что ж, если я, к примеру, вдруг пукнул, это что-то такое там означает, что ли?

– Возможно, – вздыхает Скваронский. – Детерминизм, дружок. Физики убили философию. Превратили ее в маниловщину. Но зато они научились измерять, казалось бы, неизмеримые вещи. Свет, например. Время. Научились находить объяснение всему и обращать все в практическую плоскость. Даже квантовая механика, утверждающая принцип неопределенности, и та подарила нам телевизор. Но раз все взаимодействует в большом, то все взаимодействует и в малом. И наши чувства, страдания, мысли, вера не есть ли такие же субстанции, как время, свет, пространство, волны? Не являются ли они неким эфирным веществом, которое можно физически понять, измерить и дать ему ранжир, место в структуре мироздания? И хотя бы так наполнить смыслом и ценностью наши жизни… Может, если мне плохо, то кому-то обязательно хорошо? Если я теряю, то кто-то приобретает? А если тот, другой, ребенок или просто хороший человек?.. Это, конечно, мораль, но вдруг еще и физика? И тогда даже самая пустая, самая завалящая жизнь оказывается не напрасной. Ведь своим несчастьем она, возможно, служит чему-то нужному, и мой провал может стать топливом для какого-то иного взлета… Если бы знать… – Скваронский умолкает. Он улыбается, а из-под очков ползут слезы. – Как пусто и страшно в этом холодном, огромном и безразличном мире, – почти шепчет он.

Я отворачиваюсь, мне неприятно на него смотреть.

Жена кладет руку ему на плечо, а другой пытается вытереть лицо, он отмахивается от нее, но она с покорной настойчивостью тянет его домой. Наконец он соглашается и тяжело выползает из-за стола.

Я спрашиваю вслед:

– А как же случайность, господин ученый? С ней-то что делать? Или вы полностью ее исключаете?

– Случайность – это гордыня, – оборачивается Скваронский. – Она появляется тогда, когда человек не может что-либо объяснить. Случайность означает незнание, и только.

– Вы банальный атеист. И очень упрямый, – усмехаюсь я. – А смерть, кстати, вы тоже воспринимаете в таком физико-атеистическом ракурсе?

– Не знаю, друг мой, – разводит руками Скваронский, пошатываясь. – Скорее, в физическом. Но как она выглядит, я пока знаю. – Его лицо становится холодным. – На каждый плюс есть минус. Каждой частице соответствует античастица. Каждому человеку – античеловек. Все эти анти находятся где-то там, в антимирах, нам они недоступны. Но если однажды вы повстречаете кого-то, похожего на себя, держитесь от него подальше. Не исключено, что если вы прикоснетесь к нему, то оба исчезнете. – Очки Скваронского безумно сверкают ярким отсветом барной стойки. – Значит, вас больше нет.

Он оседает на плечи жены и нетвердым, но торжественным шагом направляется к выходу, как актер, получивший свои овации. Я хочу что-то сказать ему вслед, но сразу забываю что.

– Чего ты, Филиппыч? – сочувствует Марленыч, приобняв за поясницу удаляющегося ученого.

То ли под впечатлением от слов Скваронского, то ли из-за вспыхнувшего веселого оживления кругом я вдруг замечаю в себе появление гармоничного какого-то безразличия, настраивающего на примирительный лад. Похоже, я смогу вытерпеть любой словесный понос, дружескую исповедь и даже Гуся. Мне нравится бьющее по мозгам вертикальное освещение назаровского шалмана, где я – как мне уже кажется – вырос и возмужал, а пьяная бравада ожившего в допинг-градусе Кизюка представляется остроумной, звонкой и заводной, и я смеюсь вместе со всеми, как в тумане, забыв про все, что не давало мне отсюда уйти.

Оживление объясняется ввалившимися с улицы музыкантами. Побросав на входе свои видавшие виды инструменты, они толпятся перед стойкой, ссыпая перед Назаром горы мелочи. Им весело, они готовы играть за хорошее настроение, вот только попьют пива.

– А мы на штырке работали, – сообщает Кузьмич, пожилой саксофонист с по-чапаевски распахнутыми усами, и добродушно улыбается всем широкой щербатой улыбкой. – Народу на улице – прорва. Как в консерватории. А дают неохотно. Копейку жалеют. Не до музыки людям, злые все. Эхма! – Кузьмич с наслаждением выдувает полкружки холодного пива.

Непосредственно под копытами Вакха с картины Барбузова Кизюк режется в буру с Линьковым и с человеком, которого все зовут Порше. Порше – это то ли фамилия, то ли прозвище за помешательство на автомобилях. Гусь не умеет играть в буру, но он тоже сидит с ними, пытаясь силой удержать возле себя кота, который с мягкой настойчивостью лезет от него прочь.

* * *

– Ну чего ты ко мне прицепился? – вдруг возвышает на Удуева голос Цветков. – Бабник, бабник! – И выдает дрогнувшим голосом: – А между тем я живу практически одиноко – с одной и той же женщиной.

– А как у нее с этим? – вдруг спрашивает Барбузов, который слышал звон, а где, как обычно, не знает, поскольку занят был жареным цыпленком.

– С чем? – Цветков напрягается.

– Ну, с этим.

– Не понимаю.

– Ну, сиськи как? – услужливо подсказывает Линьков. – Имеются?

– Сиськи должны быть большие, – авторитетно заявляет Барбузов, поглаживая себя по груди. – В противном случае нет никакого смысла.

– Какие большие? – спрашивает Удуев. – Такие?

– Вот пошляки, не знаю. – Цветков вскакивает и убегает в туалет.

– Не знает, – разводит руками Линьков.

Разговор заходит о новой подруге Линькова.

– Хорошая женщина, – говорит Тарас. – Только все время молчит и зверем смотрит. Как будто я у нее девственность отнять желаю. И убежать.

– Вот это самое твое, Линьков, – замечает Гусь. – Отнять и убежать.

– Неужто до сих пор не отобрал? – смеется Порше.

Кот издает, наконец, утробный страдающий рев. Назар немедленно отвлекается от работы:

– Э-э, не трогайте кота! Пустите его, черти, он есть хочет!

– Вот у меня был кот, чистое золото, – говорит Линьков.

– Тот, которого на валюту натаскал?

– Стоп, – удивляется Гусь. – Как это, кота на валюту?

– Ну, расскажи уже, Тарас, милиции. Дело прошлое, а ему, глядишь, в работе пригодится.

Линьков звонко шлепает карту о стол:

– Ладно, начальник. Для общего развития твоей оперативной фантазии. Положим, есть у меня круглая сумма, ну, пусть в долларах. И надобно мне ее выгодно вложить, по-хозяйственному, в рост, так сказать. Ну, нахожу состоятельного продавца какой-нибудь стоящей вещицы. По объявлению в газете. Прихожу к нему и на эти самые доллары покупаю эту самую вещь. Уловил? Вложение сделано.

Молчание.

– Не понимаю, – взбрыкивает Удуев. – И при чем тут кот?

– Кот – это главное. Потом, когда хозяин уходит, я – уж пардон, гражданин начальник, – наведываюсь к нему обратно. Но уже с котом. – Линьков делает выразительную паузу. – Пускаю кота, и в считаные минуты он отыскивает все мои баксы. Не нарушая, заметьте, порядка в квартире.

– Что за ерунда! Как кот может отыскать доллары в незнакомой квартире? Почему кот?

Порше не может больше сдерживать смех:

– Да он эти доллары валерьянкой смачивает!

– Ах… ах, во-от оно…

Я перебираюсь к стойке и заказываю кралнап, как обычно.

– Я, пожалуй, с тобой выпью, – говорит Назар и наливает себе пятьдесят граммов водки.

– Хороший сегодня день? – спрашиваю я.

– Да. Во всяком случае, лучше вчерашнего.

– Дела идут, еще не вечер.

– Еще не вечер… Но если судить по тому, что творится в городе, вечер не за горами. Как бы не пришлось прикрыть лавочку.

– Ты будешь работать до конца.

– До своего? – усмехается Назар. – Шутки шутками, а тучи сгущаются, и я не удивлюсь, если завтра начнется бойня.

– Не начнется. Выборы на носу.

– Я думаю, как раз из-за выборов…

– Плевать.

– Хм. – Назар со вздохом выпивает свою водку и спрашивает: – Это правда, что ты надумал жениться?

– На ком? – давлюсь и одновременно изумляюсь я.

– На Кристине. Твоя мать сказала моей жене, что ты сделал ей предложение и она согласилась. Я был удивлен. Но ежели это так, то мое мнение ты знаешь: Кристина девушка завидная и будет для тебя…

Я решительно обрываю его:

– Это вранье!

– Ошибка, – мягко поправляет Назар и грустно подытоживает: – Жаль.

Между тем продувшийся в буру Кизюк уже травит байки под дружный хохот собутыльников:

– …ну вот, в жуткий мороз ночью приплелся домой в таком виде, что перепутал двери, и вместо парадного стал ломиться в мусоропровод. А дверь туда заперта. Дергал, дергал, ну и врезало ему спьяну, что это жена, сука, дверь заперла. Специально! Ну, не соображает же ничего. Но как-то же надо ей сказать, чтоб открыла. А у них там пожарная лестница прямо между окон. Ну, он и полез по ней, сказать, чтобы двери ему открыли. А жена тем временем с тещей и тестем телевизор смотрит, спиной к окну, и с напряжением, поскольку банный день, пятница, ждет, как он с минуты на минуту в дверь постучит. А тут, братцы мои, – стук в окно. Они медленно так поворачиваются. И что видят? Метель, фонари и – зять. В фонарном свете. Рукой машет и чего-то там вопит, разоряется. А у них, на секундочку, третий этаж.

Вокруг начинается истерика.

– Ветки ходуном, фонарь болтается, свет такой, страшненький. И в этом всем – зять: рот разевает, без звука, шапки нет, волосы, в окно смотрит. Ну, немая сцена. Они на него таращатся, он на них. Ужас! Через пару минут за головы схватились, шубы посрывали и вниз. Ну а он озверел от холода, орать устал, плюнул, скатился вниз, схватил такси и был таков. Они на улицу вывалили – а нет никого. Снег, пурга. Пусто!

– При-ви-де-ние-е! – доносится рыдающий голос Порше.

Исполненный спокойствия и вселенской иронии Кизюк невозмутимо прихлебывает из стакана. Смеются даже незнакомые люди. Смеемся мы с Назаром. Только Удуев сидит набычившись, вперив кинжальный взгляд в жизнерадостно хохочущего Линькова. Наконец, его прорывает.

– А ведь на нашем участке два случая было, – отчетливо говорит он.

– Чего?

– И оба раза никаких улик на ограбление. Только следы кошачьи на серванте. – Удуев резким движением хватает Линькова за ворот. – А котов у потерпевших не было. Не держали они котов!

– Так это когда было! – Линьков чарует Гуся дружелюбной улыбкой, не пытаясь вырываться из цепких лап милиционера.

– Все-таки не утратил ты, Серега, поэтический дух! – кричит Кизюку Назар, вытирая слезы. – Твои стихи до сих пор у меня! Забыл? – Он показывает аккуратно переплетенную книжицу. – Смотри-ка, ручная работа. Это тебе!

– Издай, когда я умру, – отмахивается Кизюк. – «Стихи моего мертвого друга». – Он ухмыляется и сдает по новой. В волосах у него застрял пух.

Назар наливает, я пью, ребята шумят, шарманка вертится. Чужие реплики подхватываются незнакомыми людьми, плотные рукопожатия скрепляют какие-то намерения. И не важно, что завтра редко кто вспомнит имя своего вчерашнего визави. В решительно нарастающем возбуждении крепнет нота единства. Это напоминает ветер, летящий произвольно и порывисто. Он закручивает мозги, как сухую осеннюю листву, пихается, мешает собраться мыслям, веселит. Я живу в этом, смеюсь, дышу, и мне почему-то трудно выбросить это из себя, как опустевший флакон из-под одеколона, к запаху которого привык. Постепенно все ускоряется; слова, эмоции, лица проходят сквозь меня, подобно окнам набирающего скорость поезда, все реже задевая мое внимание.

Потом картина как-то разом меняется, и вот уже в рваном дыму, в беспорядочном гаме, в ауре великодушного восторга гремит пьяный бэнд из трех скатившихся до штырки музыкантов.

«Та-та-та-та-та!» – бешено колотит в такт ладонями по стулу Кизюк.

«О-па! О-па-па!» – крутится в потном плясе Порше, обнимая разомлевшую Ксюху и еще какую-то залетную шлюху по имени Анжелика; из-под его пиджака двумя безвольными хвостами выскакивают подтяжки.

Кузьмич из последних сил старается укладывать в ритм свой мутный сакс. Ерзает, путаясь, аккордеон, и мокрая прядь аккордеониста то и дело спадает с лысины вслед за судорожными движениями его головы.

По стенам дергаются гротескные тени. Линьков выливает стакан воды себе на голову и фыркает от удовольствия.

«Та-та-та-та-та!» – выбивает Кизюк, оплетенный блаженной улыбкой в пустых побелевших глазах.

Жара, пиво, сердцебиение, пот.

– Стаккато! – вопит неопрятный скрипач, вздымая свой инструмент над головой. – Стаккато, ядренть! Сюда, Глеб! – зычно орет он мне. – Сюда, родной! Роялю давай, роялю!

Захваченный общим безумием, я срываюсь с места, прыгаю на раздолбанное пианино, в котором Марленыч хранит свои веники, и принимаюсь выколачивать из него нечто напоминающее Tataya Baby или что-то вроде того. В нарастающем грохоте мне чудится не то шторм морской, не то звон разбитой посуды, не то куранты. Я яростно истязаю клавиши, смахивая с переносицы щекочущий пот, а по кругу летит, резонируя, гулкое, заполошное: «Давай! Давай! Давай!»

По антрацитовой глади реки плывет речной теплоход, сияющий множеством праздничных огней. Оттуда доносятся радостные крики, сопровождаемые залпами шампанского. Теплоход плывет вдоль темной набережной, по которой мы с Назаром возвращаемся домой. Мимо нас, гремя щитами, пробегает колонна милиционеров в касках и бронежилетах и скрывается в переулках, ведущих к центру города. За ними следует небольшая свора бездомных собак. В дверном проеме выселенного дома копошатся беспризорники лет девяти-десяти. Они матерятся, вырывая друг у друга целлофановые пакеты с клеем. Я задеваю ногой пивную банку, и минуту-другую мы вяло пинаем ее, пока Назар не отправляет ее под колеса сверкающего кабриолета, неспешно ползущего позади нас. В кабриолете, подобно цветочному букету в вазе, угнездилась стайка пышно разодетых девиц с хмурым парнем за рулем.

– Эй, мальчики, – кричат нам, – вам не скучно?!

Парень резко газует, девицы с визгом расплескивают вино из бокалов, и машина уносится в темноту. На противоположном берегу, перебивая друг друга, заводятся сразу две милицейские сирены. Небо усеяно небывало яркими звездами, и душно, как днем.

Мы останавливаемся перед парапетом и смотрим на проплывающий теплоход. Назар кидает окурок в воду.

– Дорогое, наверное, удовольствие, – говорит он. – А раньше и я вот так с Раиской катался. И стоило это копейки. И сидела она на корме. И однажды простудилась.

Я сую два пальца в рот и, к своему удивлению, издаю гладкий, пронзительный свист. Если учесть, что не свистел я очень давно, то это, надо думать, как умение кататься на велосипеде, которое не исчезает с годами.

– Эй, на лайнере! – ору я во всю глотку.

Удивительное дело, но нам отвечают криками и смехом.

– Слышал? – кричу я. – Нас приглашают! Океанский круиз! Впереди Босфор и статуя Свободы!

– Туземки вот с такими грудями!

– Загар тропический!

– Бронзовый такой, тропический загар!

– Оркестр наяривает…

– Фонтаны шпинделяют…

– Чайки на палубу гадят…

– И вот тут щекотно, вот тут, под лопатками, будто крылышки режутся.

– Сиеста, коллега! Сиеста, полуденная скука. Цикады звенят. Море плещет. В башке – ноль! Алле, челаэк!

– Чего изволите? Креветки, устрицы, девочки, Petrus семьдесят девятого, лучший год, температура воды – двадцать пять градусов, бриз. Будете пробовать?

– Непременно! Конечно! Всего понемногу. И красный «феррари» к причалу…

– Красные списаны. Не в моде. Имеется зеленый.

– Пшел вон!

– А лиманы! Мм… А воздух! А запах водорослей от скользких таких камней, очень похожих на головы выныривающих пловцов!

– О-ох! И крабы по ним – маленькие такие крабики – шмыг, шмыг! Как вошки.

– А солнышко печет такое ласковое, а волна набегает такая вяленькая – туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

– Называется прибой!

– Ах, вот как оно называется? До чего же сладко оно называется… А еще чего?

– Еще? Ну-у, чилийские виноградники, ну, калифорнийские виноградники, бордоские виноградники. Ночи сочные, попы круглые, буги-вуги, купание где-то там, в скалах, нагишом, с мулаткой. Белки глаз, белки зуб, белки пяток и… Все, ночь.

– Не может быть!
Нас обрывает странный глухой шум, доносящийся оттуда, куда ушла колонна вооруженной милиции. Поначалу это угрюмый ропот, исполненный робкого протеста, но уже через секунду он взрывается густым ревом ярости и гнева, прорезаемым визгами мегафонов и ритмичными ударами дубинок о пластиковые щиты.

5

Возвращавшиеся в часть после экстренного облета города вертолетчики, проплывая над юго-западным пригородом, долго всматривались в огненное пятно, напоминающее очаг разбросанного по земле костра. Три часа они болтались в воздухе, отмечая точки скопления агрессивных толп и координируя действия хилых милицейских пикетов, пока город не затянуло угольной чернотой, и теперь, усталые и злые, они с удивлением разглядывали сверкающий гектар поместья с бассейном и белой громадой особняка, окна в котором сверкали, как на Рождество. Вспыхнули фейерверки, и сорокалетний капитан плюнул в сердцах прямо на свое колено.

– Вира помалу! – крикнул он прокуренным голосом, стараясь перекрыть грохот расхлябанной машины. – А то уже обстреливать начинают. Вот сволочи! Экую дачу, сволочи, отмахали! Нам зарплату не платят, а у них праздник! Бомбу бы сюда!

– Чего? – не понял напарник.

– Я говорю – бомбу бы! Чтоб летали не зря!

Фейерверки вспыхнули, когда молодой седовласый жиголо – таких любят модницы – вышел на мраморную площадку перед террасой в центр сияющей толпы и стал вальсировать с не менее седовласой партнершей из гостей. Его мускулистые ноги балеруна заученно вели даму по кругу. Дама ежилась от восторга, и бриллианты на каждое па вызвякивали чарующую мелодию, невыносимую для слуха нищего танцовщика. Оркестру пришлось поднатужиться, чтобы не потонуть в грохоте аплодисментов и ликующем женском визге. По нарядной толпе, словно зомби, блуждали официанты с шампанским и канапе на подносах, они с плебейской скрытностью ненавидели эти свободные осанки, этот лоск породистых богачей, их глянцевые улыбки и тон избранных.

Феликс Кругель знал, кого звать на свой вечер, чтобы каждый из приглашенных почувствовал себя признательным за проявленное к нему внимание. Здесь были фигуры первого звена в причудливом смешении самых разных и, казалось бы, несовместимых стихий: банкиры и кинорежиссеры, нефтяные бонзы и эстрадные кумиры, генералы и знатные мафиози, политики и фотомодели. Как ни странно, весь этот гремучий коктейль довольно-таки гармонично перемешивался, создавая вокруг себя аромат события.

Сам виновник торжества ненадолго удалился в кабинет, чтобы в спокойной обстановке выкурить свою вечернюю сигару: в этот час он всегда курил сигару и теперь не изменил привычке, пригласив в компанию двоих гостей, которых называл друзьями. Из окон кабинета открывался широкий вид на парк, светлый от низких фонарей, где в ожидании ужина прогуливались нарядные пары да тут и там маячили черные фигуры охранников. Феликс был облачен в фосфоресцирующе-белый костюм с черной рубашкой. Три года назад он похоронил молодую, горячо любимую жену, и с тех пор в его гардеробе всегда присутствовало что-нибудь черное, чаще всего сорочка.

Достав из инкрустированного хьюмидора толстую сигару special, он аккуратно разместил ее кончик в гильотине с двойным лезвием и ровно обрезал его, стараясь, чтобы срез был достаточно широким и чистым. Затем зажег длинную спичку с головкой без серы и принялся неспешно раскуривать сигару, вращая ее в пламени, которое установил немного ниже открытого края. Движения его были спокойны, уверенны и верны.

– Раньше – точнее, четыре с половиной года назад – я выкуривал в день пять сигар разных сортов, – сказал он, разливая в бокалы коньяк. – Я начинал день с чашки крепкого кофе и сигары Davidoff № 2, затем в десять ноль ноль я выкуривал маленькую сигару Davidoff 2000, после обеда – большую кубинскую сигару, в пять часов – маленькую Davidoff 3000 с чаем и после ужина – несколько унций коньяка и большую special. А теперь я могу позволить себе только две сигары в день – утром и вечером. Но зато это special, самые терпкие.

– Всегда удивляюсь вашему таланту за заботами не терять вкуса к жизни, – промурлыкал известный телевизионный воротила, вальяжный, как все оседлавшие удачу выскочки, Неверов. – Вы увлеченный человек, Феликс. Вы все успеваете. А мне, как ни жаль, едва хватает времени на то, чтобы утром позавтракать, а ночью поужинать. Да что говорить, я не успеваю распробовать вкус яичницы с беконом – какие уж там нюансы.

– Девочки, мой друг. – Феликс одарил телебосса улыбкой приятеля-заговорщика. – Женский вопрос. Вас пожирают плотские страсти. Да вам и нельзя без этого – таковы обстоятельства вашего бизнеса. А женщины в конце концов что? – бесконечное повторение себя любимого. Сколько можно заниматься собой? Меня же влечет чистый интерес к окружающему нас миру. Он чист, как воздух. И страсти мои все-таки отсюда, – Феликс ткнул себя пальцем в лоб, – а не отсюда, – он указал на сердце. – А насчет увлеченности… боюсь, вы ошибаетесь. В моем возрасте увлекаться опасно для любого органа, влияющего на общее самочувствие. Включая, между прочим, рассудок.

– Послушать вас, так только точный расчет способен сделать жизнь приятной во всех отношениях. – Неверов затянулся дымом сигары и вдруг пустил в воздух кольцо. – Но, по мне, женщины добавляют в нее специй.

– Женщина, – уточнил Феликс. – Не женщины, а именно женщина. Одна. Женщины, если их много, часто делают жизнь несъедобной. Сплошные специи.

Всю жизнь куривший исключительно сигареты без фильтра, полковник по фамилии Книга, простоватый, но хитрый служака, курирующий в городской милиции внутренний сыск и еще кое-что мало кому понятное, принялся разминать сигару, просыпая содержимое на стол.

– Не знаю, что вы находите в этих сигарах, – пожал он квадратными плечами. – Помню, раньше их продавали в обычных сигаретных киосках. Такая дрянь, никто не брал. Ими же нельзя накуриться, один запах.

– Любезный мой полковник, то, о чем вы говорите, сигарами назвать невозможно. Сигара должна скручиваться вручную и содержать стопроцентный табак.

– Говорят, на Кубе этим занимаются толстые кубинки, – усмехнулся Неверов. – Чтобы склеить края оберточного листа, они используют пот со своего бедра.

– Тьфу, какая гадость!

Феликс успокаивающе похлопал Книгу по колену:

– Не верьте, полковник, это миф. Я бывал на плантациях, там другие технологии. Попробуйте как бы пополоскать дымом рот, возьмите его на язык, почувствуйте вкус и только потом примите в легкие.

– Ну что ж, пот толстых кубинок жена мне, думаю, простит, – резюмировал Книга и страстно затянулся, хлебнув предварительно коньяку из бокала.

В огромном, отделанном белым мрамором камине бодро трепетало пламя, отражаясь в граненых стеклах книжных шкафов, в тонких коньячных бокалах, столетние напольные часы мерно отбивали секунды, тень от изящной лампы в стиле ар-нуво скользила, вздрагивая, по мягкому шелку гардин, кроме лампы, только бронзовый письменный прибор дополнял пейзаж письменного стола: ни компьютера, ни телевизора – казалось, все здесь, до самой последней детали, было тщательно выверено и натерто до блеска солидного консерватизма.

Снаружи докатилось ровное резонирующее стрекотание.

– Никак вертолет над нами кружит, слышите? – насторожился Неверов и вопросительно посмотрел на Феликса. – Это что-то новенькое? Признавайтесь! Если сейчас по веревочной лестнице к нам спустится Мэрилин Монро, я подаю в отставку. И забирайте звание лучшего шоумена страны без боя!

– Неплохая идея. Но действительность, увы, не так сценична. Мм, полковник?

Книга развалился в кресле, спустив таз и широко расставив колени, – в духе своего представления о церемонии курения дорогих сигар в изысканной обстановке.

– Это наводчики, – коротко бросил он.

– Наводчики, – задумчиво повторил Феликс и подошел к окну, разглядывая маслянистые коньячные подтеки на стенках своего бокала. – Наводчики показывают, куда лучше бить. Им важно знать, что жертвы воспринимают их так же, как дети воспринимают кузнечиков.

– Да-да, – обрадовался чему-то Неверов, – этот звук напоминает мне цвирканье кузнечика. На лесной полянке в зной.

– Они летят в часть, – поморщился Книга. – Это в десяти километрах отсюда. В их задачу входит отслеживать толпы. Ничего особенного.

Глаза Феликса слегка прищурились, обозначив сетку напряженных морщин.

– Насколько, по-вашему, обратима сложившаяся ситуация?

– Ну, если ввести войска… – сонно пробасил полковник.

– Войска хороши против организованной силы, а тут стихия. Они станут кидаться под гусеницы, стрелять из каждой форточки. Это надрыв, который будет увеличиваться прямо пропорционально насилию. К тому же никто не знает, как поведет себя армия, если ее натравят на отчаявшихся людей. У нас разве армии платят лучше, чем милиции? – Феликс посмотрел в окно на веселящихся гостей. – Бездарная власть в лапах бездарных вельмож. В своем тупом отчаянии они, как всегда, бегут к нам, чтобы мы защищали их привычки.

Неверов энергично замотал головой:

– Какая армия? Профсоюзы только того и ждут, чтобы брызнула кровь. Им ведь терять нечего. Они за собой следят, как мусульманин за своим гаремом. Все слишком хорошо организовано, не придерешься. Лишь бы провокация исходила от власти, а там… Не дай бог, чтобы милиция понервничала, а вы говорите – армия. – Неверов замер, будто споткнулся, и пожал плечами. – И как так получилось, что у наших талейранов все яйца в одной корзине.

– Если вы о выборах, то это ваши заботы, – мягко отстранился Феликс. Тонкий холодок отчуждения возник и сразу растаял в его гостеприимной улыбке. – Не хотелось бы, чтобы они стали нашей общей проблемой. Один мой хороший друг, с которым иногда мы делим кувшин вина в клубе, однажды сказал: не люди управляют обстоятельствами и не обстоятельства управляют людьми – и те и другие во власти кого-то третьего. Только он, третий, знает настоящую цену тому, что происходит. Мой друг, наверное, безбожник. Иначе как он дошел до такого цинизма? Я думаю, и в политике не следует забывать про десять заповедей. Но дело-то в том, что мой друг занимает исключительно высокое положение, умело оставаясь в тени, без него почти не бывает крупных решений. Вот я и думаю: что он сказал?

– Политика. – Полковник презрительно взмахнул рукой и обрушил пепел сигары себе на ширинку, не заметив аварии. – Зачем вам всегда политика? Такая хорошая жизнь. Честное слово, я никогда не пробовал более вкусного курева. И коньяк отменный.

– Просто твое место на передовой, Федор Егорыч, – вздохнул Неверов. – Для тебя, конечно, обременительны глупые приказы, которые приходится исполнять, закрывая глаза на справедливость. Но что делать: ведь твой труд – вернее, труд твоего ведомства, – он, собственно, является тяжелой и горькой платой за демократические завоевания, которые всегда приходится жестко отстаивать.

– Вот за что я не люблю политиков, так это за то, как ловко ты, Костя, подарил всю ответственность милиции. – Физиономия Книги свилась в хитрую улыбку в ответ на смех Неверова. – Была бы у меня возможность трепать языком на весь белый свет, я отдал бы тебе обязанность отмахиваться от тех, кто поверит в мою болтовню. Кстати, могу доложить, что пока это плохо получается, и тут Феликс абсолютно прав.

– Что плохо получается: отмахиваться или болтать? – засмеялся Неверов. – Да ведь это рядом, рядом, практически одно и то же. Мы с тобой – две стороны одной медали, Федор Егорыч… Посмотри, у тебя пепел на брюках.

– Да поди ж ты!

Опять вспыхнули фейерверки, и лицо Феликса, словно высеченное из крепкой породы дерева, озарилось их праздничным светом. Уверенный в том, что его внимательно слушают, Феликс продолжил свою мысль мягким, бархатным голосом, в котором чувствовалась твердость признанного авторитета.

– Вы упомянули демократию. Но демократия, вскормленная догмой, делает справедливость пустой формальностью, лозунгом. Впрочем, такая только и может быть в наше время. Кому какое дело до естественных прав и заслуг, если их оправдание не послужит какой-нибудь выгоде? Рабство схем, демагогия. Уж не в Город ли Солнца мы опять собрались с молитвенно сложенными руками? В республиканском Риме наряду со всеми атрибутами демократии – сенатом, консулами, судами – существовала хорошая должность так называемого цензора. Это была высшая выборная должность, на которую претендовали самые уважаемые граждане, чья честность не подлежала никакому сомнению. Дело в том, что цензор мог карать за преступления, против которых закон бессилен, – ложь, предательство, разврат, трусость, – опираясь исключительно на свою порядочность и знание жизни. Удалить из сената или исключить из сословия всадников – цензор имел право на все, и никто не роптал, ибо цензор олицетворял собой высшую справедливость. Почему работала эта система? А потому, что превыше всего римлянин ставил два понятия – позор и честь. Вот основа, цементирующая общество и делающая Рим непобедимым. Позор и Честь – с большой буквы. Цензор мог остановить любого и, перечислив его прегрешения, вынести свой вердикт, апеллируя исключительно к страху римлянина утратить честь и быть опозоренным как в глазах сограждан, так и перед самим собой. Рим двинулся к упадку, когда функции цензора перешли к императору. – Феликс внимательно посмотрел на огонь в камине. – Вот звено, которое укрепляет режим и порядок и которого нет, к сожалению, в нашей демократической схеме. Общество погрязло в разврате и безнадежной гонке за переменами, оно забыло, что существуют традиции, которые дороже всего… Может, и должен быть кто-то третий?.. Кто-то извне… А если нет, то все мы – как на дрейфующей льдине.

Повисло загадочное молчание, которое нарушил Неверов:

– А я подумал, вы скажете, что мы живем в Древнем Риме. – Он явно потерялся в хорошем настроении и даже не подумал о том, что сболтнул лишнего. Впрочем, Книга остался непроницаем, а Феликс слыл великодушным человеком.

* * *

Глеб подъехал к воротам виллы Кругеля спустя час от назначенного срока с твердым намерением засвидетельствовать Феликсу свое почтение и тихо улизнуть. Вечер шумел уже ровно, освоенно. Под легким газом мелодий Гленна Миллера стерлись чопорные условности, гости почувствовали себя свободнее и веселее. То ли от выпитого вина, то ли от сочного вечернего воздуха, но в алмазном сиянии замкнутого избранничества проступили, наконец, теплые очертания задушевного человеческого единения. Пиджаки несколько покосились, бедра свободно отклячились, лбы взмокли, в благополучных лицах непринужденным радушием светился праздник.

Все чему-то да радовались: одни – встрече, другие – новому знакомству, третьи – поводу поговорить о делах, – только здесь, у Феликса, вот так, как бы из ниоткуда, мог вдруг возникнуть неосязаемый, как запах, дух клана. Нарядные люди неутомимо обсуждали театральные премьеры, биржевые новости, путешествия, нефть, стиль, политику, преступления, фестивали, друг друга и сплетни, и, если бы тонкий музыкант вслушался в этот густой шум из приветливых голосов, он наверняка уловил бы в нем гармонию благополучия и вечного человеческого тщеславия.

Притулив свою машину возле сверкающего бока автобусообразного джипа, чужой, скучный, Глеб некоторое время неприкаянно болтался среди благоухающей толпы в надежде встретить виновника торжества, чтобы отметиться и открыть себе путь к отступлению. С каждой минутой пребывание в этом вертепе состоятельности представлялось ему все более невыносимым, им овладело маетное беспокойство, как забота, как томная ломота в плечах.

«У меня есть студия в Париже, – пел женственный тип в шелковых перчатках, обращаясь к кому-то, – в ней можно жить». Трое солидных мужчин по-мальчишески громко расхохотались, узнав, как низко упали акции страховых компаний. Лицо увядающей красавицы выражало хищный интерес к тому, что звонким голосом говорил ей вызывающе изысканно выряженный (уж не на последние ли деньги?) молодой плейбой. Рядом неприлично молодящийся толстяк живописал райские кущи шоу-бизнеса миловидной манекенщице из обслуги.

Будто льдины по теплому морю, плыли, покачиваясь, подносы с шампанским в заиндевелых бокалах, которые хрустально звенели, ударяясь друг о друга.

«Вот, милочка, если положишь этот амулет под подушку, тебе приснится твой жених». Глеб с осточертением взглянул на престарелую синеволосую даму, сующую какую-то бирюльку в сумочку томящейся рядом с нею крупной девы пограничного возраста, – и решительно направился к бару. По пути ему показалось, что в дверях промелькнула фигура Кругеля. Глеб свернул в дом. Внутри было не менее многолюдно, чем снаружи. Огромный зал освещался такими же фонарями, какими блистал сад, создавая ощущение единого целого, только вместо небес пространство перекрывалось узором массивных консолей на темном потолке.

Протолкавшись к широкой беломраморной лестнице и не увидев Феликса с ее высоты, Глеб бесцельно прошел в глубь дома через распахнутые полупрозрачные двери и почти сразу заплутался в дворцовом множестве холлов, комнат, лестниц, дверей и переходов.

В какой-то момент он обнаружил, что оказался один в пересечении полутемных коридоров и что отовсюду, где бы он ни находился, за ним наблюдают спокойные глаза осанистых мужчин и пышных дам в высоких париках, беспечные глаза мертвецов, скучающих на этом свете: Феликс славился своей коллекцией старых портретов. Глеб задержался перед одним. Глядя на изображенного на нем молодого человека в сиреневом камзоле с каким-то небывало пышным фазаном в руках, он поймал себя на том, что в цепком взгляде этого когда-то, видимо, жившего юноши он видит бездну, которая притягивает, как земля с высоты небоскреба.

Он нахмурился и пошел было по направлению к выходу, как вдруг откуда-то сбоку послышался сдавленный всхлип:

– Глебушка-а…

Из приоткрытой двери, ведущей в какую-то темную каморку, высунулась лохматая голова Линькова. Пораженный Глеб не мигая уставился на него.

– Это я, Глебушка, – елейным голосом уточнил Линьков и крадучись выбрался из засады. – Я. Не узнал, что ли? – Поглядывая на Глеба виноватыми глазами, он принялся отряхивать рукава своей камуфляжной куртки. Потом пожал плечами, покашлял и оглянулся. – Это хорошо, что ты один. То есть, я хотел сказать, хорошо, что ты… один. Я тут едва не испарился. Жара такая, уфф… Топят они, что ли?

Глеб сунул руки в карманы и, не промолвив слова, приблизился к Линькову, рассматривая его, как экзотическое растение в оранжерее.

– Представляешь, – промямлил Линьков, – у меня от этого шума мигрень началась. Лет пять не было, а сегодня, от этого шума… И в туалет очень хочется. Ты не знаешь, где у них туалет?.. Странное место. Лабиринт, бурелом, музей какой-то, а не дом. Как они тут живут, не понимаю. Зачем людям такие хоромы? Заблудиться можно.

– Ты откуда здесь? – спросил наконец Глеб. – Ах да! Судя по комбинезончику, ты на спецзадании. Ликвидация очагов избыточной роскоши.

– Да вот, понимаешь, войти-то вошел – у них тут система охраны пустяковая, – и вдруг… понавалило народу… – Линьков мелко хихикнул. – Ты бы знал, как я рад тебе, как рад!.. Что у них за торжество такое, а? Должно же оно когда-нибудь кончиться.

– Ты хоть соображаешь, к кому забрался?

– К кому?

– По-моему, это очень важное лицо.

– По-моему, тоже, – вздохнул Тарас и суетливо размазал пот, струящийся по щекам. – Но вот, бес попутал. Что же делать, Глебушка, что теперь делать?

– Вероятно, сидеть и ждать наступления утра. А потом драпать тем же ходом, по которому вполз.

– А может, ты меня как-нибудь, каким-нибудь образом… а?

– Ну уж нет, я тут вообще случайный гость. И сейчас ухожу.

– Жрать охота. Я весь день ничего не ел.

– Это ничего. Умирают от жажды. А она тебе не грозит, поскольку туалет вон за той, кажется, дверью. И пожалуйста, – Глеб поморщился, – не делай из меня сообщника.

– Что ты, Глебушка, – прошипел Линьков в елейном тоне, который взял с первой минуты.

Глеб задумчиво кивнул и пошел прочь. Вслед ему прошелестело:

– Просто очень рад, такая неожиданность, рад тебе…

Глеб свернул за угол и двинулся в бар.

Возле бара к нему прицепился кудлатый англичанин с глазами сенбернара. На нем был фиолетовый пиджак и желтые брюки. Его звали Албин. Ему было тридцать или сорок лет, он очень долго извинялся за то, что задел Глеба локтем, когда тот пригубливал водку с соком. В конце концов, Глеб поклялся матерью, что не держит на него зла, и тогда англичанин принялся описывать свои впечатления от русских ночных заведений. Он также очертил перспективы рубля в контексте растущего доллара, рассказал, чем кормит кота, взятого им на помойке, а также – как он умеет экономить на бонусах и почему ему нужно участвовать в строительстве общины для больных синдромом Дауна в далекой Киргизии.

На все это Глеб заинтересованно цокал языком и маялся. Как-то незаметно к ним присоединились человека три-четыре. Один из них обнял Албина за острое плечо и, не выпуская, стал с чем-то поздравлять. Он также сообщил, что англичанин успешно руководит довольно большим инвестиционным фондом в России, хотя год назад даже не владел русским языком. Именно тогда его, единственного сына состоятельного шотландского филолога-руноведа, командировали за рубеж, в Россию, в Кузбасс, к шахтерам, определять приоритеты будущей реструктуризации отрасли. Вернулся он через месяц с четко выверенной документацией, правда, опухший и немного заторможенный; по-русски знал по-прежнему мало и через слово твердил – «чуть-чуть». А теперь шпарит, как на родном. «Чуть-чуть», – повторил Албин, обращаясь к бармену, и все рассмеялись.

Глеб подивился, как такой несерьезный на вид человек может управлять финансовой компанией, и, заказав новую порцию водки, стал мягко дрейфовать от неожиданных знакомых, которые в шутку гадали, можно ли акционировать профсоюзы.

– О, Гльеб, я не знаю, кем ты работаешь. – Англичанин потянулся за ним, как пес за поводком.

– Я не работаю, – радушно ответил Глеб и двинулся к выходу.

– О, я тоже не работаю. Фондовый рынок весь упал, совсем весь. Мне нет работа, – не отставал англичанин. – Мой друг, Хью Ньюфелд, говорит: либо бизнес, либо политик, либо алкоголь. Он выбирал алкоголь. Он пишет для фильм, тоже не работает. Сидит дома и бум-бум-бум – пишет на компьютер. Я читал: э-э, много женщин, много кровь, мало русский души, мало Достоевский, понимаешь? У меня в Йоркшир много читал Достоевский. У моего отца много русские книги. Он учил русский язык, но даже не был в России. Здесь очень холодно зимой, совсем другой мир.

Глеб отметил, сколь непринужденно цепляет зануда тему за тему без всякого намерения на чем-нибудь задержаться.

– Здесь такой сильный контраст, очень волнительно. Может быть, скоро начинают стрелять? Все боятся. Хью Ньюфелд, мой друг, забирали автомобиль прямо на дворе, просто так. Это как революшн. В моем доме не чистят в подъезд, просто так, люди писают прямо в лифт. Мне уже говорил про бунт и… такой протест. О, русские очень сложный натур.

– Ну да, ну да, – пробурчал Глеб, пробираясь через толпу. – Кой же черт заманил тебя на наши просторы?

– О!

– Ехал бы ты обратно, в свой Йоркшир. Читал бы себе Достоевского.

– О, здесь Достоевский, как фэнтази, – не понял англичанин. – В Йоркшир я много читал, но не здесь. Это странно. Мне не надо Достоевский здесь. Я читаю газеты, Reuters. Совсем нет времени. И потом, он не хотел так много э-э… грубость, понимаешь? Надо много думать, размышлять, но у вас такой темп. Такой быстрое время. У вас я думаю только о девушках… Гльеб, ты так торопишься.

– Я ухожу.

– Так рано? – пророкотал над ухом знакомый бархатный баритон, и Глеб очутился в капкане крепкого рукопожатия Феликса Кругеля.

– Мне нравится, как вы играете, – говорил Феликс, придерживая Глеба за локоть. – Вы играете без азарта. Меня захватывает поединок, мне досадно, я переживаю, злюсь, ликую. Вы же действуете отстраненно и потому безошибочно. Так нужно жить, как вы играете.

– Без азарта? – слабо улыбнулся Глеб.

– Я так не умею, но думаю, что к этому нужно стремиться, – ответил Феликс без ответной улыбки. – И все же, – он подмигнул с дружеской хитрецой в глазах, – иногда мне удается положить вас на обе лопатки.

– Я не думаю о том, как я играю. Возможно, если бы я стал присматриваться к себе, у меня бы ничего не получилось.

– Это только подтверждает мои наблюдения. Случай не любит расчетливых людей. А уж хваленый самоанализ способен вызвать только интеллигентскую рефлексию, самую патологическую форму бездействия. Стоит канатоходцу задуматься, как ставить ногу на канат, чтобы не упасть, и он тотчас потеряет равновесие. Действие должно быть быстрым, ориентированным на конечную цель. Нет?

– Только в том случае, когда эта цель есть. Бывает быстрое действие и без цели.

– Бывает? – переспросил Феликс почти игриво.

– Быва-ает. – Глеб поставил на стол пустой стакан. – Знал я одного быстрого чудака, он сделал карьеру с энергией пули и с такими же последствиями для соперников. Все получил: деньги, вес. Потом все бросил и удалился в монахи.

– Ну, уж это слишком литературно, душа моя.

– Возможно. Говорят, он и в монастыре не задержался. Ушел куда глаза глядят. Видели его в каком-то балагане, он играл на баяне. Но и оттуда сбежал. Я бы не удивился, если бы узнал, что теперь он воспитывает детей. Или поезда грабит.

– Жертва сомнений ваш приятель, жалких земных сомнений. Потерянная душа. А вы ему сочувствуете. – По скулам Феликса прокатились желваки. – Если бы он нашел мужество посмотреть в зеркало на свое отражение и сказать себе: до чего же неудачный экземпляр человеческой породы, как мало в нем смысла и пользы, – тогда, может быть, у него появился бы шанс оправдать затраченные усилия и понять свое назначение. Во всяком случае, из множества целей у него бы осталась одна. – Феликс подытожил свою мысль звонким щелчком пальцев у виска. – По шару надо бить, имея в виду попасть в лузу. А не пускать истерические зигзаги по борту. Иначе зачем брать в руки кий? Я придерживаюсь манлиевой дисциплины в эмоциях. Признайтесь, что выдумали про монаха, – только что выдумали.

– Признаюсь, – смиренно кивнул Глеб, страдая от необходимости поддерживать этот беспричинный разговор. – Вы, разумеется, правы. То, о чем я говорил, больше похоже на бегство, чем на решительное действие. Бегство от себя. Так в лузу не попасть.

– Ну, видите? Вы и согласны.

С террасы, куда увлек его Феликс, открывался просторный вид на ночное поле, отороченное рваным контуром леса. В небе пробились первые звезды. Их отражение трепетно дробилось по слюдяной поверхности речки, бегущей вдоль обрыва, на вершине которого белой скалой высился особняк Кругеля. Пространство дышало свежестью предстоящей ночи. На расстоянии вытянутой руки в призрачно покачивающейся листве круглились спелыми боками спелые яблоки. Феликс облокотился о широкий парапет и сладко втянул в себя воздух.

– А яблок-то в этом году – урожай… Мой отец, городской, в сущности, житель, любил говорить не «яблоко», а «яблок» – в мужском роде. «Смотрите, какой яблок в этом году». Или – не «творог», а «тварог». Яблок, тварог… И понимал, как правильно. Но считал, что правильнее все-таки по-деревенски. Понятия деревенские… Да, урожай дивный, дивный… До чего тихо там, ночной свет, как в церкви, мир и покой, – мягко произнес он, помолчав, глядя на пепельный край поля, и добавил: – Знаете, я рад видеть вас сегодня. Несмотря на разницу в возрасте, мне небесполезно общение с вами в ситуации, так сказать, противостояния, пусть даже за бильярдным столом. И хотя вы никогда не противоречите, как я заметил, меня не покидает впечатление, что мы с вами спорим.

Глеб внутренне поморщился: его мутило от нот искренних, и он поспешил сменить тему:

– И все-таки, Феликс, признайтесь, по какому поводу это торжество?

– Повод прост, – улыбнулся Кругель несколько грустно, – необходимость собраться с мыслями. Или развеяться… Да не берите вы в голову. Смотрите, какой великолепный вечер. Луна, звезды. Зимой вспоминать будете.

На террасу неслышно впорхнула белокурая особа с нездешним загаром на искусно приоткрытом теле. Черты лица были несколько размыты на фоне яркого света, бьющего из раскрытых дверей. Она слегка запыхалась.

– Папа! – воскликнула она звонким голосом, и Феликс резко вытянулся к ней. – Куда же ты пропал? Тебя все ищут.

– Иду, моя дорогая, лечу и – таю. – Феликс приобнял за талию ласково прижавшуюся к нему девушку, которая оказалась более чем миловидной наружности. – Обратите внимание, Глеб, моя единственная и страстно любимая дочь Лиза. Она у нас за хозяйку сегодня: сколько забот на такие хрупкие плечи! Сегодня она порадовала меня дважды: согласием выйти замуж за достойного молодого человека и решением остаться со мной. Теперь этот дом, этот сад, воздух, дорога, поле, лес – все принадлежит ей! – Феликс нежно поцеловал девушку в висок. Казалось, он забыл о том, что рядом с ними стоит Глеб. – Я очень рад, дорогая, очень… Однако что ж, пора возвращаться к гостям. Расслабьтесь, душа моя, – рассеянно бросил он Глебу, удаляясь, – отдыхайте, развлекайтесь, посмотрите, какие люди вокруг – цвет золота.

Феликс не увидел, как зло сверкнули глаза и отвердело лицо бильярдиста. Последовавшая было за отцом девушка замешкалась в дверях, наблюдая за незнакомцем, который принялся прикуривать сигарету от спичек, закрывая огонь от ветра. Он не обращал на нее никакого внимания. Тогда она сделала несколько выразительно задумчивых шагов в его сторону.

– Здесь не пробегал Мигель? – спросила она приветливо и просто, будто они уже были знакомы.

Глеб удержал наконец пламя и торопливо затянулся, затем оценивающе посмотрел на девушку, щуря глаз от налетающего дыма.

– Нет, – ответил он, – его здесь не было.

– Куда же он пропал? – Девушка подошла к парапету, перегнулась и крикнула в темноту: – Мигель! Мигель! Ну разве его теперь найдешь?.. Вот так всегда, – сказала она, и больше ей нечего было прибавить, но она почему-то не уходила. – Скучаете? Я отняла у вас собеседника, и вы остались один, уж простите меня. Мой папа такой человек, он всем нужен. Может, хотите пойти в сад? Там слева ступеньки. В этом году дивный урожай яблок. Чувствуете аромат?

– Нет. – Глеб сбил ногтем пепел с сигареты и посмотрел ей в лицо твердым, прямым взглядом. – Лучше принесите мне водку с апельсиновым соком. Водки на два пальца, а сока на три. И пожалуйста, без льда.

– Я? – обомлела девушка и даже оглянулась в растерянности.

– Ну вы же хозяйка. И не вздумайте навесить какую-нибудь дольку на стакан, я этого ужас как не люблю. Соломку, зонтик и ягоду также оставьте в баре. – Он повернулся лицом к саду и с наслаждением выдохнул: – А урожай в этом году и впрямь – урожай.

Взметнулась прическа, каблучки дробно зацокали прочь. Глеб не обернулся. Его внимание почти сразу распылилось по зияющим лунным окрестностям, а мысль приобрела расплывчатую неопределенность, перетекающую в печаль. В синей яблоневой листве пьяно путался ветер. Мертвенно-бледный, сырой свет пробивал откуда-то снизу, покрывая все кругом легким налетом тревоги. То и дело издали долетал рваный крик ночной птицы, словно выкликивающий свою беду. Сверкала призрачным антрацитом река, пахло не то баней, не то жареными каштанами. В саду заверещал мобильный телефон, женский голос пожаловался на прохладу и потребовал мороженого.

– Вот ваш напиток. – Лиза неслышно возникла за плечом и поставила перед Глебом фужер. – Кажется, я учла все ваши пожелания.

Глеб медленно повернулся к ней. Девушка была хороша собой. На щеках пылал возбужденный румянец. Глеб поднял фужер.

– Благодарю, вы чрезвычайно любезны. Действительно, настоящая хозяйка.

– Папа преувеличивает. Я только недавно приехала сюда из Англии и пока не освоилась. Здесь совсем другие привычки. Надо много наблюдать, чувствовать. Но я обязательно разберусь. Вот, например, один мой поклонник просто, между прочим, подарил мне кольцо с сапфиром. У нас в Англии так не принято, это возможно, только если любовник или муж.

– Зря вы морочите себя условностями. – Глеб чуть не зевнул. – Ну взяли бы кольцо.

– А я и взяла. Вот оно. – Девушка вытянула руку, выгнув пальцы лодочкой. – Сапфир, кстати, мой заветный камень, приносит удачу.

– Вера в камни, гм… отдает шаманством.

– А разве шаманство – не часть женской натуры?

– Да-да, разумеется. Эта возня перед зеркалом, желание увешать себя разными блестящими штучками, фокусы с обольщением.

– Добавьте женские журналы и показы мод haute couture. Раз – и все в мини, два – и в черном джерси с белой подкладочкой. – Лиза весело рассмеялась. – Так сказал главный шаман Валентино!

– Тонкое замечание. А зависимость от гороскопов, что скажете?

– No comments!

– А быстрые слезы?

– Мм… впадание в транс!

– Вот именно!

– И косметика! Вы забыли. Чтоб вот так себя всю разукрасить!

– А назойливое желание потанцевать?

– Постоянно – замуж?

– Думаю, вам нравится экстремальный спорт.

– Вау, конечно! Я участвую в серфинге, еще – в пляжном волейболе, еще катаюсь на горных лыжах, а еще я могу управлять вертолетом. Это очень заводит мм… адреналин! Но откуда вы догадались?

– Спортивная фигура, бес в очах.

– Очень неожиданный комплимент, но мне почему-то приятно. – Девушка становилась до странного оживленной, на губах блуждала туманная улыбка. – По-моему, вы тоже за экстремальный спорт. У вас глаза отчаянные, как изумруд, только без… как это?.. без сверкания. Ой, смотрите, кажется, звезда упала! Видели? Я знаю, что надо загадывать желание.

– Пожелайте себе покоя.

– О нет, только не это! Мне нравится рисковать. Однажды я на пари переплыла Темзу в каноэ. Это было, конечно, не в Лондоне, а в одной деревне, там Темза не такая широкая. Но зато я в первый раз сидела в спортивной лодке, и мне никто не помогал. Я вообще не люблю, чтобы мне помогали.

– А Мигель?

– Что Мигель?

– Он тоже рисковый парень?

– В каком-то смысле – да! – Лиза вдруг рассмеялась как-то слишком звонко и вдруг. – Мигель – это лори, маленький такой лемурчик. Мне подарили его неделю назад. Он живет в папиной оранжерее… То есть в нашей оранжерее: папа любит, чтобы все здесь я называла «наше». А я пока никак не привыкну. Мигель совсем ручной. Вот удрал куда-то, даже не знаю, где искать.

– А я решил, что Мигель – ваш жених. – Глеб почувствовал, как возбуждение, в которое загадочно впадала девушка, зацепило и его. – Этакий жаркий испанец с тучными бакенбардами, гордо выгнутый в торце, с походкой взнузданного бычка. Белозубая улыбка в отлично пропеченном чебуреке, девятый вал легкоранимого человеческого достоинства. Ну как же! Вулкан дремлющий, одним словом.

К его удивлению, девушка даже присела от смеха, захлопала в ладоши и расширила восхищенные глаза.

– Я видела такого – в кино!

– В кино! – фыркнул Глеб, отхватив внушительный глоток из фужера. – Да с такими мигелями я отгонял по прериям не одну сотню миль на красном гоночном «феррари»! Мы охотились на капибар – знаете, такие кровожадные кошки наподобие леопарда, только коричневые и с мордами, чем-то напоминающими коал. У них бег извилистый, как у тушканов, но скорость при этом – форменная торпеда; они умеют так внезапно останавливаться, что ты пролетаешь мимо, даже не заметив, что впереди уже никого нет. Удар лапой этой зверюги легко валит с ног носорога. Да что носорога! Одна такая кошка перевернула нашу машину, как консервную банку, и нас спасло только то, что у Мигеля в нагрудном кармане пиджака оказался огненно-красный носовой платок – часть его национального гардероба. Он принялся махать им перед носом капибары, та решила, что это огонь – «Маугли», надеюсь, читали? – и обратилась в бегство, трусливо поджав свой короткий свинячий хвост.

Из глаз Лизы потекли слезы.

– Мы гонялись за ней до рассвета: взять именно эту стало вопросом чести для моих спутников, а такими вещами там не шутят. От нетерпения они отбивали воинственный ритм скошенными каблуками своих жестких мексиканских ботинок. Им удалось набросить лассо на заднюю лапу зверя, и он тащил нас с километр, не меньше, вместе с «феррари». Видимо, с перепугу он принял наши кипенно-белые костюмы за возмездие. На берегу океана я их покинул, поскольку мое воображение поразил красочный вид утреннего побережья. Чем не мечта – синее небо, зеленое море, желтый песок. С пятном ослепительно-белого бунгало.

Он сдулся разом, как пробитая покрышка. Пропустив глоток, Глеб задумчиво отодвинул пустой стакан в сторону.

– Уж не скучаете ли вы на этом празднике жизни? – сухо поинтересовался он после короткого молчания.

– Я? Почему вы решили? – вытирая салфеткой глаза, пожала плечами Лиза. – Я не привыкла зависеть от каких-то там праздников жизни. У меня всегда свой праздник. – На мгновение лицо ее как бы остекленело, в глазах метнулся болезненный блеск. – В Лондоне тоже умеют веселиться, – сказала она ровным голосом, – и для этого мало что нужно, кроме себя любимой… Когда опять соберетесь на охоту, дайте слово, что возьмете меня с собой.

– Угу, – буркнул Глеб. – Непременно.

– Обещаете? – Она неожиданно коснулась его руки.

– А-а, вот ты где! Битый час ищу тебя по всему дому, – послышался высокий мужской голос, и на террасу из сада поднялся безупречно свежий молодой красавец. Каждая деталь его элегантной наружности претендовала на то, чтобы быть изюминкой comme il faut – от красного галстука-бабочки до голливудской челюсти, но более всего зачаровывала невероятно аккуратная, словно выбитая из черного мрамора, прическа, и, конечно, походка – вернее, весь спектр сопутствующих ей движений, – так ходят люди, приученные к безусловному успеху. Молодой человек приблизился к Лизе и, приобняв ее, поцеловал в висок, как это делал Феликс, при этом Лиза слегка отстранилась, смущенно посмотрев на Глеба.

– Я здесь. Зачем меня искать? – сказала она с заметным вызовом.

– Но как же, Зонэгль, можно сказать, с ног сбился, хочет с тобой танцевать, а у него подагра, – пояснил молодой человек, став между девушкой и Глебом, чем вольно или невольно подчеркнул, что в данную минуту наличие последнего для него несущественно. – Надо идти. Там забавно. Соболев – дурак, Алябьев – пьяница, на нем брюки лопнули, когда он к соболевской жене нагнулся ручку поцеловать. Соболев стал смеяться, а сам машинально себя осматривает, все ли в порядке. И нашел: ширинка нараспашку. Глянул на жену – у той шиньон набок. Схватился за руку – бриллиантовой запонки нет. То ли забыл, то ли потерял.

– В общем, там большое веселье.

– Да ты не в духе! Ладно, я ведь и сам хочу пригласить тебя на вальс. А Зонэгль просто пользуется своим политическим весом, его куртуазные шашни ни для кого не секрет. Он же не знает о нашем решении, Лиза. Тебя там все спрашивают: Сонин, Умар, Эвелина с мужем – все. Мисс Кругель, без пяти минут миссис, вы – в центре внимания!

Продолжая сыпать подробностями вечеринки, он попытался увести Лизу с собой, но та вынула локоть из его руки и дотронулась до плеча Глеба, который уже повернулся к ним спиной.

– Послушайте, – сказала она, – а ведь мы с вами даже не познакомились.

– Глеб, – сказал он. – Можно Глеб. А вы Лиза. Так?

– Так.

Молодой человек выступил вперед и с легкой досадой на лице вынул из пухлого бумажника визитку.

– Морозов-Леверштайн, председатель совета директоров финансово-инвестиционной корпорации «Леверштайн и Ко», – представился он, растягивая гласные, и протянул визитку Глебу. – Род вашей деятельности не соприкасается со сферой больших цифр?

– Нет, – ответил Глеб. – Я играю на бильярде.

– Что? Гм… – замешкался Морозов-Леверштайн и вопросительно посмотрел на Лизу. – Играете на… бильярде?

– Увы. Я игрок.

– Игрок… что ж, это… трудно себе представить… А впрочем, – он крепко обнял Лизу за плечо, – нам все-таки следует показаться Зонэглю. Он один, без жены. И вовсе не обязательно с ним танцевать. К тому же сейчас твой отец должен обратиться к гостям с небольшой речью перед ужином. Нам нужно быть рядом. Между прочим, Умар хотел познакомить меня с торговым представителем «Санофи», это очень большой и нужный человек. Я бы хотел, чтобы ты поболтала немного с его женой. Ее зовут Ирма. Она дура. Идем, дорогая.

Лиза внимательно посмотрела на Глеба ясными, блестящими, несколько опечаленными глазами, потом кивнула и направилась внутрь дома. На пороге, чуть приподняв подбородок и сверкнув эмалью сытого, здорового оскала, Морозов-Леверштайн отметил Глеба быстрым взглядом и, спустив с плеча девушки руку, хищно вжал раскрытую ладонь в ее соблазнительно покачивающуюся ягодицу.

Музыка оборвалась. Шум постепенно стих. Глеб облокотился о парапет. Что-то в этой девушке удивило его. Но он не стал об этом задумываться. В шипении динамика послышался вздох, потом скрежет, затем голос Феликса извинился за скучный вечер, но был перебит аплодисментами и даже свистом. «Я понимаю, друзья мои, – начал он устало, – что в такое непростое время мы должны чаще встречаться. Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке. Верно сказал поэт, очень верно. Вы знаете, – голос Феликса окреп, – что мой дом открыт для каждого, кого я люблю. Я хочу напомнить вам, что ад – это все, что отделяет нас от гармонии. И вряд ли можно найти лучшие слова! Но гениальный Новалис жил на Олимпе, а нам приходится решать земные вопросы, не правда ли?.. Как нам услышать и воспринять эту песню мира?..»
Глеб перестал слушать. Его внимание зацепило какое-то копошение в небольшом газончике, разбитом прямо на террасе. Вздрогнули побеги декоративного папоротника, зашуршали сухие листья, и на свет, пробивающийся сквозь бамбуковые узоры колыхающегося на ветру тюля, выполз маленький пушистый уродец с выпученными плошками немигающих глаз. Все его всклокоченное существо выражало одно сплошное изумленное отчаяние, как у погорельца, который выскочил из пожара не то на тот свет, не то на этот. Он определенно не мог понять, как угораздило его очутиться в такой чуждой ему, такой странной, неподходящей обстановке. Подламывая пальцы на нетвердых лапках, он вяло заковылял по направлению к Глебу, который присел на корточки и печально наблюдал за ним. Это был тот самый лори по прозвищу Мигель, которое для него было равнозначно крику птицы или отдаленному стуку камней. – Запутался? – спросил Глеб, с грустью глядя в огромные вопрошающие глаза зверька, который замер в тревоге на кафельном полу, обнаружив, что он не один. – Плохо тебе… плохо… Удрал – а куда податься? – Глеб вздохнул и вытянул перед собой руку с разведенными пальцами. Неожиданно зверек подполз к его руке и крепко уцепился за палец обеими лапами, неотрывно тараща на Глеба свои мокрые от слез глаза.

6

Ужинали при свечах, под мягко покачивающимися белыми в редкую полоску тентами. Столы были выстроены в хитроумную фигуру, позволявшую гостям беспрепятственно общаться друг с другом. Ужин был обилен и прихотлив: подавали остендские устрицы с эльзасскими винами в пузатых мозельских кувшинах и хорошо прожаренную баранину на ребрах под водку с частного завода Кругеля. В саду погас свет; переодетые в серое официанты призрачно возникали из темноты с очередной сменой блюд на растопыренных пальцах и, сделав свое незаметное дело, так же незаметно исчезали; где-то поблизости, неведомо где, тихо путался блюз. Невольно возникало ощущение уютного острова, отрезанного от повседневности бездонным пространством летней ночи.

Феликс не занял определенного места за столом: держа в руке коньячный бокал, он переходил от одной группы к другой, обнимал за плечи, шутил, подсаживался, но ничего не ел, оправдываясь строгой восточной диетой, которой следовал последние три года. Впечатлительной супруге знаменитого ювелира он пообещал прислать содержание диеты и, кстати, отметил ее тонкий вкус – не надевать никаких украшений. Похвалил новый диск молодой, но уже популярной певицы, которая подавилась от нахлынувшей признательности и выронила содержимое устричной раковины на брюки прижавшегося к ней не то отца, не то любовника.

От нефтяного барона Хазуева Феликс не отходил минут десять. За непримечательными фразами проступала деловая симпатия двух опытных бизнесменов. Хазуев был обязан Феликсу спасением своей компании от банкротства путем наперсточных манипуляций с долями акционеров, а также своевременной продажей государственных облигаций. Теперь он мог отдыхать. В ответ на тост за счастливый финал Хазуев устало проворчал, разглаживая свои седины, едва прикрывающие пигментные пятна на лысине: «Ты, Феликс, женат на удаче. А тут… пока выбьешь место под солнцем – уже вечер».

То и дело к Феликсу подбегали его доги и старались протиснуть свои чудовищные морды между ним и гостями, чтобы выразить хозяину обожание. Гости вздрагивали, пугались, а Феликс весело отталкивал псов прямо на официантов, которые если не валились с ног, то роняли подносы и густо смущались. Доги обнюхивали то, что оказывалось на земле, и не ели.

Такое непринужденное фланирование между столами позволяло Кругелю время от времени тихо исчезать из поля зрения жаждущих с ним пить, есть и общаться. За время ужина ему не единожды приходилось удаляться внутрь дома, поскольку люди, с которыми он беседовал в своем кабинете, не могли встретиться друг с другом наедине ни при каких обстоятельствах. Делал он это по знаку неприметного человека, маячившего в дверях, которого следовало принимать за охранника.

Чья-то невидимая рука постоянно поддерживала жизнь в камине: всякий раз огонь горел ровно, ухоженно, с мягким потрескиванием, сонно вплетающимся в мерный ход часов. Плотно закрытые окна кабинета не пропускали уличного шума, толстый ковер скрадывал шаги. Феликс вынул из ведра сверкающую кочергу и поворошил ею угли, подняв каскад искр. Задумчиво понаблюдав за тем, как усмиряется пламя, он вернул кочергу на место, затем подошел к столу, взял бокал, поболтал в нем коньяк, понюхал и, не отпив, поставил на стол. Человек, плохо знающий Феликса, мог подумать, что тот в растерянности, но это было не так, – вереница бесцельных действий скорее указывала на то, что в нем зреет продуманное и, скорее всего, жесткое решение. В эбонитовой пепельнице тлела сигара. Феликс взял ее и, слегка откинув голову, глубоко затянулся.

– Ну как тут избавиться от вредных привычек? – Он повертел сигарой перед Книгой, который с монументальной невозмутимостью присутствовал в кресле и только что не спал, зажав в зубах дымящуюся папиросу.

Полковник сочувственно пожал плечами и опять замер в позе служивого сенбернара. Ему надлежало присутствовать, но это была уже третья встреча в кабинете Кругеля и, по ощущению Книги, не последняя, а в саду меж тем цвел, благоухая, ужин.

Полковник устал, хотелось жрать, ослабить галстук, в туалет хотелось или, на худой конец, домой, поэтому красноречивое описание политического тупика, в который уперся придворный политконсультант мэра города, Книга слушал вполуха. Политконсультант волновался, поддакивал сам себе, как бы приглашая к согласию с его выводами, и то и дело оглядывался на человека в серийном карденовском костюме, который молчал, как Книга, застыв в вольной позе на равных (было в нем что-то от избалованного бульдога), и только обильный пот на лбу выдавал в нем внутреннюю напряженность. Человек был представлен как ближайший помощник мэра и доверенное лицо лояльных градоначальнику видных бизнесменов. Звали его Чен Кимович, по национальности он был кореец.

– Продолжайте же, прошу вас, – ободрил Феликс политконсультанта, сел в кресло напротив, положив ногу на ногу, и, охватив колено руками, уставил на него свои полные интереса светло-зеленые глаза.

– Собственно говоря, – тот метнул тревожный взгляд в корейца, – собственно говоря, я уже представил ситуацию в контексте нашего общего, надеюсь, интереса. Видно, что им удалось взять улицу, оседлать, так сказать, толпу, которая навязывает личности некую общую сущность, подавляя ее собственную, да? Речь идет о своего рода воздействии на массовое сознание, подмене интересов отдельного человека интересами толпы, которые, в конечном итоге, являются не очень искусно скрытыми интересами оппозиции. Разум подменяется страстью, которая вливает личность в массу, всегда состоящую из людей-массы. Страсть – понятие иррациональное. – Консультант вынул платок и протер лицо и шею. – Я хочу сказать, что сейчас они могут делать с толпой все, что угодно, поскольку политика – это рациональная форма использования иррациональной сущности масс. Если чернь просит луну, надо ей ее пообещать, да? Ведь толпа – как женщина. – Он опять взглянул на корейца и неуверенно продолжил: – Она капризна, своенравна, эмоциональна, но вместе с тем готова к внушению и подчинению, да?

– Не знаю, – вставил Феликс, жестом, впрочем, предлагая продолжать.

– Конечно, я уже говорил, но могу повторить то, что я уже говорил, что массами управляют идеи. Однако идеи, по большей части, химерические, поскольку управлять толпой можно только на уровне веры. Так вот, боюсь, что наши противники, – он сделал порывистый вдох, – сумели оформить свои политические интересы в идеи, способные импонировать массам, управлять ими. Если это так, то вопрос вождя становится неактуален. Более того, вождь может быть – и обязательно будет – размыт, распределен внутри небольшого круга элиты, чтобы решительные действия властей не нанесли заметного ущерба движению.

– Все, молодой человек. – Феликс резко поднялся с места. – Вы исчерпаны. Благодарю вас за популярное изложение идей Ле Бона, Ортеги-и-Гассета и Адольфа Шикльгрубера, все было весьма познавательно, но вы – исчерпаны. У вас хорошая база.

– Я доктор политологии, – пискнул консультант, как бы обороняясь.

– И все же. – Феликс отошел к окну, повернувшись к присутствовавшим спиной. – Как доктор политологии – коротко и ясно – изложите ваше понимание происходящего. В начале нашей беседы Чен Кимович обещал быть реалистом.

Консультанат протер очки и, не оглядываясь больше на корейца, будничным голосом доложил:

– Положение очень тяжелое. С каждым днем оппозиция крепнет, набирает очки. Это не наша оппозиция. Она не хочет договариваться, поскольку мы связаны выборами, ей не выгодно. Активное вмешательство подразделений внутренних войск либо взорвет ситуацию, либо толкнет к единению с толпой. В милиции, особенно среди рядового состава, очень много недовольных. По известным вам причинам. Времени у нас нет. Решения тоже нет. Есть варианты решения, но они либо нереалистичны, либо корыстны. А мы должны быть святее римского папы. Мы не можем действовать адекватно. По крайней мере, сейчас.

Консультант умолк, похоже, с облегчением. Образовалась быстро накаляющаяся тишина. По скулам Феликса прокатились желваки. Он развернулся, сцепив руки за спиной, неспешно подошел к корейцу, слегка нагнулся, чтобы приблизить к нему свое ставшее вдруг бесцветным лицо, и тихо, почти вкрадчиво спросил:

– Что же делать?

– Не знаю, – выдохнул кореец.

– Знаете! – отрезал Феликс и испытующе уставился в мелко мигающие раскосые глаза. – Иначе бы вы не были здесь.

Медленно, в каком-то отрезвляющем гипнозе, кореец сполз с дивана и выпрямился перед Кругелем. На кривых жокейских ногах пузырились мятые карденовские брюки.

– Понимаете, – выдавил он сорванным голосом, – сюда едут уже из регионов. Шахтеры, еще какие-то. Информация очень противоречивая… Агрессия к власти нарастает… Это нельзя допустить… никак нельзя, п-понимаете?..

– Сядьте, пожалуйста. – Чтобы скрыть выражение брезгливости на лице, Феликс вернулся к окну и стал наблюдать за веселящимися гостями.

Чен Кимович сел, но теперь как покорная такса. Вытянулся и консультант. В навалившейся тишине все четче, вперегонки с камином, стучали часы, но кабинетный уют никого не обманывал, и даже Книга навострил слух, проснувшись. Левую руку Феликс просунул в карман брюк, небрежно откинув полу белоснежного пиджака, в правой зажал тлеющую сигару. Его голос, всегда мягкий, чарующий, зазвучал неожиданно жестко:

– Третий раз за сегодняшний вечер я слышу это слово – чернь. Им балуются разные люди. Откуда оно вам знакомо, уважаемый доктор политологии? Вы аристократ в третьем колене? Вам не дорог ваш садовник? Или дворецкий, в младенчестве носивший вас на руках, был неаккуратен?.. Это очень неосторожное слово. Ваши любимые авторы – за исключением одного – избегали его употреблять. Когда вы говорите – чернь, – Феликс раздавил недокуренную сигару в пепельнице, – вы рискуете оскорбить того, кого оскорблять не хотели. Мой отец умер учетчиком на войлочном складе, а мать всю жизнь ютилась в десятиметровой комнате при восьми соседских семьях по периметру общего коридора. И я их очень любил. Включая соседей.

– Простите, – вскочил консультант, – это вырвалось. Я имел в виду…

Великодушным жестом Феликс усадил его обратно.

– Эта чернь – а если употреблять политкорректные термины, то – толпа, о которой я сегодня так много слышал, – состоит из живых людей, которые никогда не позволили бы себе даже пикнуть в сторону власти, если бы этой властью не были доведены до полного и безысходного отчаяния. У каждого из них есть семья, угол, жизнь. Нет одного – надежды. Потому что вы, господин Доверенное Лицо Власти, обанкротили и закрыли их заводы, шахты, предприятия. Но нельзя забирать все! Когда вы это творили, вы думали о своем, близком вашему кругу интересе, а когда натворили, то увидели толпу перед своим подъездом, с которой надо разговаривать, потому что власть забыла даже о том, что у нее есть враги. Действительно, как обходиться с теми, кого вы загнали в угол и от кого теперь – вдруг! оказалось! – зависит ваше процветание? Впрочем, это меня уже не интересует. Проблема, как я понимаю, в том, что действующая власть исчерпала законные методы убеждения и накануне выборов не может позволить себе незаконные. Вот что! Заманчивые обещания, завтраки для бедных, прививки для бомжей, поливание друг друга грязью – никак! Вместо собеседника перед вами мурло, желающее лишь одного – вашей крови. А за мурлом те, с кем вы не захотели разговаривать, и в руках у них – ультиматум в виде приговора… И вот вы здесь!

Феликс резким движением распахнул окно. Тюлевые занавески парусами взлетели под напором прорвавшегося сквозняка. Комната наполнилась свежей прохладой и беззаботным человеческим гомоном. Феликс втянул в себя трепетный ночной воздух, и лицо его избавилось от выражения злой и брезгливой досады.

Поерзав и отерев тыльной стороной ладони мокрый лоб, кореец решился подать голос:

– Понимаете, я – функционер, я не могу отвечать за всех… Все виноваты, конечно, вы правы… Но нет времени исправлять, понимаете? Федералы жмут на регионы, те пытаются переложить ответственность на федералов… И никто ничего не делает. Одни распоряжения, которые невозможно исполнить. Закон бессилен.

– Закон бессилен только перед справедливостью, – перебил его Феликс и, выдержав паузу, добавил почти с сочувствием: – Видите, где вы оказались?

Готовому провалиться сквозь землю корейцу уже казалось, что аудиенция стремительно приближается к бесславному завершению, он уже молил своих богов, чтобы оно настало как можно скорее, когда Феликс неожиданно переменил тон.

– Впрочем, – сказал он с присущей ему элегантной беспечностью, – дело, разумеется, не в вас, уважаемый Чен Кимович. Ваша персональная роль мне понятна, и, поверьте, она не вызывает у меня тех эмоций, которые я себе тут позволил. – Он подошел к корейцу, который стал медленно выпрямляться, качнулся на каблуках и вдруг, присев на корточки, ободряюще похлопал его по квадратному колену. – Но должен же я к кому-то апеллировать? Представим, что вы – власть. Она, конечно, многолика, как показал сегодняшний вечер. Но пусть сейчас она будет в вашем лице. – Феликс сел в кресло напротив корейца. – Так вот. Вам требуется решение. Заметьте: вам, а не мне. Вам нужно, чтобы действующая власть была востребована массами. Причем срочно. Безотлагательно. Так?

Чен Кимович судорожно кивнул.

– Иначе говоря, вы хотите, чтобы люди, которые вас ненавидят, считая источником всех своих бед, вдруг увидели в вас своего защитника?

– Не знаю, как это можно сделать, – прохрипел кореец.

– Да-да. Войну развязать вы уже не успеете, сексуальные скандалы нашего президента, как, впрочем, и всей его свиты, вряд ли кого взволнуют, накормить пятью хлебами всех страждущих вы тоже не сможете. Это очевидно. Надеюсь, вы не думаете, что я стану отвечать на ваши вопросы, Чен Кимович? Давайте говорить как взрослые люди. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что большому бизнесу все равно, кто выйдет победителем из схватки. Потому что требования тех, кто владеет толпой, вовсе не противоречат интересам солидных людей. Этот ваш раздрай – не что иное, как глупость администраторов, увязших во власти, как муха в варенье; это, душа моя, проблема отдельных политиков и отдельных бизнесменов, которые, впрочем, тоже никому не мешают. – Феликс взял из стоявшей на журнальном столе вазы самшитовые четки. – Полагаю, господина полковника интересует, к каким жертвам готова наша власть, чтобы выкарабкаться из комы?

Книга переместил в кресле затекший зад и сонно рапортовал:

– Совсем не интересует. Я работаю по приказу.

– А вы? – спросил Феликс у корейца.

– Я тоже, – ответил тот.

– А я – по вдохновению, – улыбнулся Феликс, поигрывая костяшками четок. – Послушайте, Чен Кимович, для чего вы взяли с собой этого образованного мальчика? Чтобы спрятаться за него?

– Он политолог, он входит в число выбранных политтехнологов, которые разрабатывают схемы…

– Да, вот еще что. – Феликс как-то особенно звонко щелкнул костяшками четок. – Господин мэр получил мое приглашение на сегодняшний вечер?

– Безусловно.

– ?

– Понимаете, мэр, конечно, получил… и очень благодарил… Но именно сегодня… именно сегодня у него… что-то со здоровьем… И он просил меня… с выражением глубокого уважения… понимаете?

– Нет, – сказал Феликс, – не понимаю.

Он резко поднялся. Следом вскочил кореец со своим консультантом.

– Я попрошу вас, – сухо отчеканил Феликс, – немедленно отправиться на дачу господина градоначальника и передать, что ужин, на который я его пригласил, закончится через два часа. Господин градоначальник – или мэр, как вам будет угодно, – успеет быть здесь через час, если поторопится. Надеюсь, вы правильно меня поняли.

Ошарашенные, Чен Кимович с помощником принялись поспешно собирать свои невостребованные бумаги, испещренные графиками и схемами, и двинулись было к выходу, но их остановил тихий бархатный голос, как будто бы ни к кому определенно не обращенный:

– Известно ли вам, как волки травят стадо?

В распахнутом окне на фоне звездного неба они увидели черный силуэт Кругеля с дымящейся сигарой в отведенных в сторону пальцах.

– Что вы сказали? – переспросил кореец вполголоса, чувствуя ползущие по спине мурашки.

Феликс не обратил внимания на вопрос.

– Как правило, волки числом от двух до восьми внедряются в стадо с нескольких сторон. Они предваряют свое появление коллективным воем, чтобы в стаде поселилась неуверенность и страх. Волки внедряются рысцой, как нож в масло, стараясь не привлекать к себе внимания. Чувство коллективизма сплачивает оленей и притупляет их волю к спасению. Между тем, продолжая трусить среди рассредоточенных групп, волки время от времени выходят из цепи и делают резкий бросок в сторону ближайшей жертвы. Поймал, не поймал – не важно. Постепенно нарастает паника. Она берет свое начало изнутри, словно бы из ниоткуда, и поэтому особенно губительна для стада, которое начинает быстро рассыпаться. Если волчья стая велика, а вожак умен, то разбегающиеся в разные стороны олени попадают в засаду.

Феликс надолго затянулся сигарой, затем продолжил все тем же тихим, бесцветным голосом:

– С отарой дело обстоит несколько иначе, потому что овцы глупы и волки быстро теряют голову от легкодоступной крови. Важно одно: пробиться к вожаку, вокруг которого в панике жмется вся отара, и убить его. А дальше начинается резня, зачастую бессмысленная, потому что съесть все уничтоженное волки не могут… – Он помолчал и выразительно закончил: – И остановиться тоже не могут.

Отдернув в стороны занавески, Феликс закрыл окно и повернулся к застывшему в дверях корейцу.

– Идите, Чен Кимович, – сказал он с внезапной усталостью. – Жду вас не позже чем через час. И тогда я сам изложу то, что вы хотели мне сказать.

Когда за корейцем и его спутником закрылась дверь, Феликс тяжело опустился в кресло и, откинув голову, уставился в потолок. Книга, кряхтя, потянулся к пепельнице, чтобы загасить окурок.

– Ну что, Федор Егорович, – сказал Феликс, не пошевелившись, – проголодался?

– У нас говорят: хлеб за брюхом не ходит. – Книга принялся, натужно кряхтя, выбираться из глубокого кресла, в котором уже совершенно увял. – Теперь-то уж все, наверно, а?

– Это мы вместе решим, – сказал Кругель. – Потом.

– Не затягивайте, Феликс. Вот вам мой дружеский совет. Сами знаете, чем проще, тем труднее. – Книга поднялся наконец на ноги и шаткой геморроидальной походкой поспешил в направлении ужина, ворча под нос: – Семь раз поели, а за столом не сидели.

Спустя час к резиденции Кругеля, сопровождаемая кавалькадой мигающих «гелендвагенов», подкатила черная «Волга» мэра. Все оживленно насторожились. Навстречу низенькому, лысому, как валун, градоначальнику, бодро поправляющему на голове панамообразную белую кепку, вышел, раскинув жаждущие объятий руки, сияющий Феликс Кругель. Мэр ответил дружелюбным потряхиванием локтей и разрешил Кругелю на правах хозяина приобнять себя за плечо.

При виде мэра гости разразились радостными криками и почему-то аплодисментами. Феликс сделался тамадой и много говорил о достоинствах градоначальника, тонко подшучивая над его почти домашним внешним видом, из чего многие сделали вывод о неформальных взаимоотношениях этих двух людей.

Мэр много ел овощи, пил вино, перехватывал тосты, острил и вообще был приятен и легок в общении. Известная певица вызвалась спеть для него новую песню и спела. Феликс продемонстрировал свои угодья, дав понять, что понимает в урожае намного больше, чем простой дачник, и за весь вечер ни словом не обмолвился о причине полунасильственного привлечения градоначальника в свой дом, а тот, в свою очередь, ни о чем невеселом его не спрашивал.

К разомлевшему на устрицах и водке Книге, облюбовавшему незаметный уголок стола в глубине боярышниковых кустов, подсел Неверов, который только что был опознан мэром среди толпы и теперь сиял от удовольствия.

– Кажется, я знаю, в какие банки поплывет транш госзайма в сентябре, – торжествующе сообщил Неверов и поднял стопку.

– А знаешь, так молчи. – Книга взял свою рюмку.

Неверов кому-то помахал рукой и выпил.

– Добрую водку делает Феликс, – выдавил он с наслаждением. – Слеза. Где только ее продают?

– Скажи, Феликс подарит ящик.

– Подарит… Нет уж, я лучше сам куплю. – Неверов подцепил на кончик ножа масляный кусочек семги. – А все-таки, Федор Егорыч, кто оплачивает все эти народные волнения, весь этот бунт, как ты думаешь?

Книга сипло кашлянул и вынул сигарету из пачки Неверова.

– Боюсь, – сказал он, – мы все жрем из одного корыта.

– М-да-а… Прижали Феликса?

– Кто кого прижал, об этом мы с тобой, Костя, неизбежно узнаем первыми, – проворчал полковник и тяжело вздохнул. – К сожалению.

– Думаешь? – подытожил Неверов, сложил руки на животе и вытянул ноги, откинувшись на спинку кресла. – Однако Феликс, как всегда, на коне. Гляди! Аки меч разящий!

Книга остро глянул из-под мохнатой брови на Неверова, потом на Кругеля и еле слышно протянул то ли уважительно, то ли с иронией:

– Це-е-ензор…

7

Глеб на ужин не остался. Тихо зверея, он протолкался через хлынувшую к столам галдящую, веселую, удушающе ароматную толпу. Выбравшись из нее, он быстро пошел между низкими фонарями в сторону ворот, поеживаясь от навалившейся на него враждебности, ни к кому определенно не адресованной и оттого как-то особенно для него тяжелой. Широкими бросками дорожку пересек лоснящийся черный дог, бегущий, по-видимому, лишь ради того, чтобы бежать. Дорожка была усеяна высохшими от сильной жары листьями, которые приятно хрустели, попадая под ноги. Не успев сразу прервать бег, дог задержался перед циркулирующим фонтанчиком, так что задницу его с кузнечиковыми ногами занесло вперед, и стал жадно, лязгая зубами, хватать брызги. Глеб покачал головой и, сунув руки в карманы, ускорил шаг.

Выйдя за ворота, он остановился, чтобы закурить, и с удивлением отметил возбужденную дрожь в пальцах. Слева из-за высокого кустарника доносилась какая-то бурная возня, перебиваемая всхлипами и звуками, похожими на оплеухи. Глеб пошел было дальше, но в сдавленном писке ему послышались знакомые интонации. Он обогнул кусты и увидел двух бугаев из охраны виллы, которые волокли к черному джипу отчаянно упирающегося Линькова. Угодив в западню, Линьков старался голосить шепотом.

– Эй! – крикнул Глеб. – Что вам от него нужно?

Все трое замерли на месте. Охранник покрупнее швырнул Линькова в лапы своего коллеги и, поправляя сбившийся галстук, двинулся в сторону Глеба. Линьков озирался, как затравленный зверек. Вокруг глаза вспухла блестящая гематома, под носом чернела кровь.

– Вы знаете этого человека? – спросил охранник, оценивающе осматривая Глеба.

– Нет, я его не знаю. Но какого черта вы его тащите?

– Глеб! – дернулся Линьков и тут же получил невидимый удар в поясницу.

– А он, похоже, вас знает, – с недоброй улыбкой заметил охранник, пытаясь разгадать, с кем имеет дело.

– Похоже – не считается. Я вижу его в первый раз.

– У вас есть приглашение на сегодняшний вечер?

– Да. Но я его выбросил.

– В таком случае прошу вас, не мешайте. Этот человек должен уехать с нами.

Охранник, видимо, решил не связываться с незнакомцем.

Глеб стряхнул горящий пепел с сигареты, не преминув отметить про себя, как ровно бьется его сердце.

– Но вы избили его.

– И что? – Лицо охранника растянулось в вызывающую ухмылку.

– А то, – сцедил Глеб, чувствуя, как земля электризуется у него под ногами, – что твоя холуйская задача – задержать нарушителя, а не калечить его. И теперь вам придется отпустить парня, чтобы оказать ему медицинскую помощь.

– Покажите ваши документы.

– А может, – Глеб, теряя себя, шагнул навстречу охраннику, – тебе ширинку еще расстегнуть?..

– Отпустите его! – послышался властный голос.

Глеб обернулся. В свете одинокого фонаря стоял бесшумно подъехавший спортивный «мерседес». Кожаный верх машины был откинут. По изящно выгнутому ярко-красному корпусу дробились-сияли фонарные огни. За рулем сидела хрупкая светловолосая девушка и холодно смотрела на охранников. Это была Лиза.

Тот, что вцепился в Линькова, разжал пальцы, и Тарас какими-то заячьими зигзагами ринулся к кустам и исчез в них.

– Этот человек, Елизавета Феликсовна, был обнаружен внутри дома. У него нет ни документов, ни пригласительного билета. Он не имеет никакого отношения к обслуживающему персоналу. И он явно не из гостей. А этот господин…

– Я знаю его, – сказала Лиза. – Спасибо. Можете быть свободны.

Ловким щелчком Глеб отбросил горящий окурок на середину поляны и неспешно направился к Лизе. Она молча улыбалась ему.

– Вот это неожиданность, – сказал он, выдавая ответную улыбку. – Почему вы не остались на ужин?

Она склонила голову набок, как бы оценивая его в разных ракурсах.

– А вы почему? – При этом ее веснушчатый маленький нос по-детски капризно наморщился.

– Я не люблю ужинать в одиночестве, – ответил он, с явной заинтересованностью изучая ее улыбку.

Лиза постаралась не смутиться и, встряхнув волосами, парировала:

– Я тоже.

– Ну что ж, – протянул Глеб, оглянувшись по сторонам, перед его внутренним взором возник Леверштайн, – в таком случае я приглашаю вас на ужин.

– Куда? – спросила она, уже неуверенно.

Глеб открыл дверцу, предложив девушке подвинуться, и уселся за руль.

– Посмотрим. – Он включил двигатель. – Вы согласны?

Лиза повела плечами, что означало скорее да, чем нет, и машина сорвалась с места.

Они миновали въездные ворота с двумя окаменевшими охранниками по бокам и вышли на освещенный спуск, ведущий к примыкавшему к поместью Кругеля поселку. Ветер отбрасывал изящно вьющиеся светлые волосы девушки назад, открывая несколько капризное, но вместе с тем упрямое и даже волевое лицо. Глеб поглядывал на нее с одобрением. Он не задавал вопросов, полагаясь на свою интуицию, но девушка, безусловно, привлекала его.

– Вы на самом деле игрок? – спросила Лиза.

– Да.

– Я никогда не встречала настоящего игрока.

– В этом есть что-то особенное?

– Конечно. Ведь надо уметь делать что-то лучше других.

– Каждый должен уметь делать что-то лучше других. Я играю на бильярде. Вы учитесь в Лондоне. Ваш папа тоже чем-то занят. Повар варит, шофер возит, да? В этом нет ничего особенного.

– Да, но, в отличие от повара или шофера, вы выигрываете.

– Не всегда.

– Ну да, только когда захотите, – заметила Лиза с добродушной иронией и лукаво посмотрела на него. – Я думаю, вы хороший игрок, потому что с вами дружит мой папа. А больше всего мой папа ценит в людях профессионализм. Можно сказать, он коллекционирует профессионалов.

– Нет-нет, мы не дружим с вашим отцом. Просто иногда встречаемся на бильярде. Я случайный экспонат в его коллекции.

– Уверена, что вы его безбожно обыгрываете.

– Ну да, только когда захочу.

Оба приятельски рассмеялись.

Освещение на дороге резко оборвалось. Лиза включила дальний свет, который выхватил из тьмы две мятые штанины канареечного окраса, колеблющиеся на обочине дороги. Приблизившись, они увидели Албина, который замер на месте и подслеповато щурился на них.

– Ох, – воскликнула Лиза, – это же Албин! Албин, дорогой, но зачем ты ушел так рано? Почему машину не взял? Ведь это я его пригласила.

– А мы знакомы, – буркнул Глеб.

– Правда? – удивилась Лиза и заботливо добавила: – Он очень хороший. Он много помогал мне в Лондоне, пока не уехал сюда. Правда, Албин?

Англичанин энергично закивал головой, одновременно виновато пожимая плечами, что, по-видимому, заменяло ответы на вопросы девушки.

– Вот, – сказала Лиза. – Не думала я встретить здесь Албина. До города далеко. Кругом ночь. Надо взять его с собой. А то он один совсем заблудится.

– А он вовсе не один, – заметил Глеб, кивая на иностранца, из-за плеча которого показалась круглая мордашка рыжей девушки в круглых очках, до того рыжей, что казалось, будто кто-то плеснул ей на лицо ведро веснушек.

– А вы кто? – полюбопытствовала Лиза.

Девушка зарделась и пропищала совершенно детским голосом, в котором прозвучало почти отчаяние:

– Я… я переводчик. С английского языка.

– Да-да, – яростно подтвердил англичанин, притягивая рыжую к себе, – он мой переводчик.

– Странно, но Албин хорошо говорит по-русски, – удивилась Лиза. – Разве тебе нужен переводчик, Албин?

Англичанин вдруг вытянулся с каким-то орлиным достоинством и, прихватив девицу еще крепче, словно ее хотели у него отобрать, отбарабанил тоном школяра:

– Да! Мне очень нужен переводчик. Он помогает мне русский лингвистика. И вообще – многие обороты вашей речи… Мне без него нельзя!

– Ладно, – подытожил Глеб. – И впрямь, не оставлять же их здесь. Раз уж так, то давайте, что ли, поужинаем вместе.

В город не поехали, опасаясь, что улицы могут быть перекрыты, а подогретые злобой и алкоголем толпы могут накостылять пассажирам сверхдорогой машины, едущей без охраны. Остановиться решили в маленькой, но уютной харчевне в пригороде, хозяева которой к тому же сдавали меблированные комнаты, расположенные на втором этаже. Харчевня угнездилась посредине тихого, темного поселка, сквозь который была протянута автомобильная ветка, украшенная десятком слабо мерцающих фонарей. Внутри, как ни странно, было людно, но вовсе не шумно. Играл незаметный джаз-банд. В мягком полумраке, освещенный светом множества дрожащих свечей, возник хозяин заведения – похожий на мопса старик с бакенбардами. Излучая радушие, он провел новых гостей к понравившемуся им столику возле окошка с веселенькими занавесками и предложил меню. «Мы работаем до утра», – сообщил он сиплым шепотом. Затем он порекомендовал седло ягненка или если рыбу, то запеченного карпа (рыжая спутница Албина, которая представилась Тамарой, демонстративно перевела ему все сказанное) и степенно удалился с предварительным заказом на аперитив. Албин долго вертелся на стуле, с интересом разглядывал интерьер, потом уважительно цокнул языком и сказал:

– Очень напоминает паб. Эти… низко такие… вон…

– Консоли, – поспешила подсказать Тамара и прыснула глазами на Лизу, как бы призывая ее убедиться в своей профессиональной необходимости.

– Да, консоли, спасибо, очень припоминают Британия. У мой отец рядом в деревня есть такой паб. Он очень любит туда ходить с друзьями на два-три эль. Такой огонь в мм…

– Камин, – дополнила Тамара.

– Да, в камин, спасибо. Консоли совсем черные от камин. Очень хорошо. И много огонь. Как здесь. На каждый стол. Все знакомые, веселые.

– Видите, – сказала Лиза Глебу с каким-то неуместным возбуждением, – как хорошо Албин говорит по-русски.

Глеб вдруг широко зевнул и, чтобы снять неловкость, обратился к англичанину:

– Послушайте, Албин, вот вы так тепло говорите о родине. Почему же вы не уедете обратно? Разве вам здесь хорошо? Нравится? А между тем, как говорит один мой знакомый, сейчас у нас легко потерять голову. В прямом смысле этого слова. – Глеб провел пальцем по горлу и улыбнулся.

Англичанин грустно покачал головой.

– Деньги, – сказал он. – Money. Я делать бизнес. Это очень дорогая работа. Очень много желающих в Британия. И потом, у вас не так плохо. Есть Африка, Латайн Америка, Азия. Тяжелый климат. Конечно, люди волнуются. Но так везде. У нас тоже есть демонстрации.

– Плевать на демонстрации. Но если честно, – подмигнул Глеб, – удрать хочется? Ну, пусть в Африку. Куда-нибудь?

– В Африку не хочется, – с серьезным, почти скорбным лицом ответил англичанин. – А куда-нибудь – очень.

– Странно, – сказала Лиза. – А я с удовольствием поехала бы в Африку, в саванну, на сафари. Это даже романтично: львы, слоны, бушмены с копьями… что там еще? – Она засмеялась.

Глеб окатил ее масленым взглядом и тихо произнес:

– Выпьем на брудершафт?

– Почему так? – удивилась девушка.

– Потому что я вас понимаю, – выдохнул он.

– Да-а?

На столе появилась бутылка текилы и бокал мартини со льдом для Тамары. Хозяин таверны разлил текилу по стопочкам и, прежде чем удалиться за седлом ягненка и запеченным карпом, сообщил, что в молодости был метрдотелем в шикарной гостинице, а карпа разводит сам в пруду на задворках своего хозяйства, а вон та хоть и немолодая, но не лишенная привлекательности женщина за стойкой бара – его жена, с которой и помереть не страшно, и что молодые люди тоже очень подходят друг другу. Пока тянулась эта болтовня, Глеб, развлекаясь, неотрывно оглядывал Лизу, которая на какой-то лихорадочной ноте принялась ссыпать беспорядочные подробности своей лондонской жизни, словно хотела закрыть эту тему раз навсегда и как можно скорее. Она замолкла на полуслове, когда Глеб положил ладонь на ее напряженную руку.

– Что случилось? – спросил он.

Она улыбнулась, потом сломала улыбку и встревоженно посмотрела ему в глаза.

– Ничего. – Лиза порывисто выдернула руку и вскочила. – Мне надо… в дамскую комнату.

Албин удивленно проводил девушку взглядом и предложил выпить аперитив.

– Текила не похожа на аперитив, – заметил Глеб, поднимая стопку. – В ней градусов сорок, не меньше. Это же самогон.

Албин махнул рукой:

– А мы так – чуть-чуть!

В отсутствие Лизы Тамара слегка обмякла и, чокнувшись, выпила весь мартини разом, по-мужски. И сразу поплыла, промахивая зажигалкой мимо сигареты и сигаретой мимо губ. В усилившемся гомоне Глеб расслышал голос англичанина, который внятно, монотонно, подбирая слова, чеканил:

– Money портят людей. Кэпитэл – это враг демократии, понимаешь? Я делаю деньги из атмосфер. Пфф, как фокус. Там нет демократия, там только жадность. Надо еще, еще. Но где брать, а? Можно только отнимать у других. Деньги не растут на деревья. Надо убивать, чтобы брать… отбирать. Гльеб, как ты считаешь, эти люди на улице, они справедливы? У них все отобрали, а теперь говорят: o’кей, идите умирать. Ваши деньги теперь у нас. Теперь это наш кэпитэл. И не надо революция, идите умирать. Но где демократия? Ее нет! Все имеют право делать протест!

Глеб ощутил прилив алкоголя к тому участку мозга, который, по всей вероятности, отвечает за чистоту восприятия окружающего мира, и с удовольствием впал в состояние пьяной бодрости и не присущей ему острой заинтересованности в собеседнике.

– Что ты все талдычишь: демократия, демократия, – с неприязнью вдруг рявкнул он. – Все кругом талдычат: демократия, демократия. Я не понимаю. Чё это такое? Какие у нее формы? Чем эти формы лучше других? Подумаешь! Любую гадость оправдают! Завтра в толпу станут стрелять – угроза демократии, скажут! Черт возьми, какое-то абсолютное добро, измазанное дерьмом гильотин, воняющее порохом. Добро, под угрозой смертной казни не допускающее даже сомнения в своей абсолютной ценности. – Глеб икнул.

– О, Гльеб! – ужаснулся англичанин. – Ты не веришь в демократию?

– Не верю, – мотнул головой Глеб. – Пока ты мне не объяснишь, что это такое и чем лично мне оно интересно, – не верю. Что мне твоя демократия, когда башка с сердцем не ладит?

– Но это совсем другое, Гльеб.

– Ничего не другое! Для меня – не другое! Если бы я сказал, что не верю в Бога, ты бы политкорректно промолчал, да, Албин? Но я усомнился в демократии! Нет, даже не усомнился, а просто спросил: что это такое? Не лучше ли верить в Бога, чем в демократию, дружище?

– Не ссорьтесь, мальчики, – пискнула Тамара.

– Балаган! – не унимался Глеб. – Даже не комедия. От вашего европейского прекраснодушия скулы сводит, как от пошлой, слюнявой проповеди. Демократия – это вот, башка и сердце, понял, иностранец? А другая мне неинтересна. Куда девать прошлое? Что заставляет меня умирать каждый день, черт побери?! Только это имеет какую-то цену и значение! Я не собираюсь рыться в навозной куче нашего гнилого общества и пытаться решать его проблемы! Да и тебе-то что за дело?

Взволнованный Албин хлестанул стопку текилы и замер с видом миссионерской толерантности.

– Я тебя не понимаю, Гльеб. Очень быстрая речь, – наставительно начал он. (Тамара метнулась было переводить, но он остановил ее.) – Что-то я все-таки понимаю. Да, это трудный урок. – Его костлявый палец тихо стукнул по столешнице рубином золотого кольца. – Но мы все должны учиться. Нам надо делать себя новыми, понимаешь? Новыми. Надо стараться. Всем вместе.

– Теперь я не понимаю, – буркнул Глеб, явно теряя запал.

– Он хочет сказать, – встряла Тамара, – что все люди – братья.

– А-а, в смысле – родственники?

– Пчму, росвенники? – удивилась Тамара нетрезво. – Бра-атья!

– Нет, нет… то есть да, конечно да… Но не так. Я хочу сказать…

– Liberté, égalite, fraternité? – Глеб глубоко затянулся сигаретой. – Опять?

– Что – опять?

– Опять… это самое?

Англичанин выдохнул, сцепил пальцы и, провернув зрачки в орбитах, терпеливо продолжил:

– Понимаешь, кэпитэл не должен брать политик. Влиять – о да, да! – то есть нет! – влиять на политик нельзя. Иначе нет никакой демократия. Сами люди должен становиться другие. Вот ты, и я, и Тамара – мы все должны опять родиться. Потому что демократия – это будущее. Пока еще. Пока еще! Не опять! Это стремление, вектор. И люди понимают это. И поэтому они не согласны. Но они не новые люди. Они хотят становиться новыми. И они делают протест на несправедливость. У людей в обществе нет понимания. Но мы должны учиться понимать друг друга.

– Зачем?

– Что?

– Зачем мы должны учиться понимать друг друга?

– О, как же? – разволновался англичанин. – Если все люди понимают друг друга, то они могут договариваться. Если они могут договариваться, то они могут управлять свою жизнь. Если они могут управлять свою жизнь, то нет больше протест, потому что есть справедливость, порядок. Кэпитэл – бизнес, народ – политик. Все хорошо. Это демократия. Я понимаю, что так сейчас нет. Но так надо, так будет, я верю.

На этих словах Глеб одарил англичанина вялым взглядом и тяжко оперся на локти.

– Бедный, бедный провинциал, – вздохнул он.

– Что такое провинциал? – спросил Албин, прерванный на полуслове.

Оцепеневшая, казалось бы, уже насовсем Тамара сразу ожила и, схватившись за съехавшие набок круглые очки, «перевела» по-русски:

– Провинциал – это человек, живущий на периферии. – Потом, секунду подумав, уточнила: – То есть в провинции.

Где-то глухо ударил одинокий колокол, потом еще раз. Гул его – пустой, монотонный – поплыл стороной, удаляясь и затихая, не вмешиваясь в беспорядочный гомон таверны.

– Что это? – удивился Глеб. – Ночью…

– А дурачок наш, Степка, – охотно пояснил подоспевший хозяин заведения, любовно располагая блюда по столу. – Начали церкву строить, да на полуделе бросили – денег не хватило. Успели только вон колокольню выставить, правда, без креста, на крест тоже не хватило, а колокол на нее дачник один богобоязненный навесил, за свои. Из новых – Иван Осипыч Румянцев, не слыхали? Водочку гнал – чудо была что за водочка. Убили его конкуренты. Знать, не сподобил Господь грешки спустить, так-то вот. – Довольный сделанной сервировкой, хозяин выпрямился, прижимая поднос к животу. – А Степка повадился на колокольню влезать и колокол трогает. Звонарем себя представляет. Случается, и ночью двинет, как видите. Такое вот беспокойство.

– Вы бы двери в колокольне на замок запирали, – посоветовал Глеб.

– Так нету дверей. Не сделали.

Виляющей походкой барной шлюшки вернулась наконец Лиза и, загадочно улыбаясь, плюхнулась в кресло, сунула в губы длинную, тоненькую коричневую сигарету, потом, спохватившись, выдернула ее изо рта, опрокинула стопку текилы, слизнув соль с руки, задвинула сигарету обратно и знаком, обращенным в пространство, потребовала огня. Озадаченный таким внезапным преображением, Глеб щелкнул зажигалкой.

– Всегда хотел жить в таком маленьком поселке, – сказал он, показывая на окно, за которым фонари освещали опрятные фасады вековых зданий в провинциальном стиле. – Здесь хорошо отдыхать и стариться. Все – мимо. Грязь, суета – мимо. Можно услышать вечность и даже примириться с ней.

– Не ожидала, что вы романтик, – рассеянно промурлыкала Лиза. – Англия полна подобных городков. В них такая скука. Такое впечатление, будто все происходит как бы в рапиде.

– В рапиде… Это очень хорошо, наверное. Можно все подробно рассмотреть, пощупать, а?

– Примириться с вечностью, как вы говорите, – фыркнула девушка. – По-моему, вечность никуда от нас не денется. Рано или поздно. Вот и нечего к ней особо прислушиваться. Жить надо быстро.

– Да-да, живи быстро и быстро умирай. Есть такое выражение.

– Есть?

– Есть. – Глеб взял ее за локоть и, не отрывая пристального взгляда от ее слегка подрагивающей ладони, спросил с холодной полуулыбкой: – Чего вы хотите?

Лиза ковырнула вилкой рыбину, проглотила маленький кусочек сочного розового мяса и ответила несколько заторможенно:

– Мне легче перечислить то, что я не хочу. – Она помолчала, потом вытянула локоть из пальцев Глеба и усмехнулась. – Вы, кажется, предлагали выпить на брудершафт? Это, по-моему, немецкое слово. Оно означает – братство. А давайте попробуем лучше на швестершафт.

– Давайте, – согласился Глеб. – Пусть будет с привкусом феминизма.

Он разлил текилу по стопкам. Они выпили ее и поцеловались, предварительно посыпав друг другу губы солью. Албин крикнул «Браво!» и вознамерился проделать то же самое с Тамарой, которая не сразу поняла, чего от нее хотят, а когда поняла, то очень обрадовалась. Сразу сделалось развязней и веселей.

– Теперь, Глеб, я буду тебе тыкать. – Лиза ткнула его пальчиком в плечо.

– Это сближает, девочка. – Он сыто откинулся на спинку кресла.

– Не надо называть меня девочкой. Поверь, я давно уже не девочка.

– Почти забыл о твоем женихе.

– Я – тоже.

– Когда ты хочешь, чтобы я тебе о нем напомнил?

– Я тебе уже надоела?

– Нет.

– Тогда не напоминай. Это ведь – так… Им хочется.

Глеб не стал углубляться в эту тему. Он усмехнулся, глядя, как Тамара пытается притулить голову к острому, неудобному для таких нежностей плечу англичанина с выражением законного права на засыпающем лице, и сказал с оттенком сочувствия:

– Она ведь ничего не ела.

– Здесь можно брать комнату? – Албин вытянул шею в поисках хозяина заведения. – Бедньяшка сильно устала, – почти шепотом выдавил он запомнившуюся литературную фразу. Его широкая, вся в венах, ладонь ласковой ощупью, чтобы не потревожить, нашла на Тамаре очки, бережно поправила их и прикоснулась к румяной щеке.

Когда Албин под заботливым приглядом хозяина уводил Тамару по крутой скрипучей лестнице наверх, та то и дело просыпалась, скашивала замыленный глаз в сторону Лизы и, грозя ей скрюченным пальцем, заверяла то ли себя, то ли ее: «Я перевожу, перевожу»…

– Кто это? – спросила Лиза через минуту после того, когда они наконец скрылись из вида.

Глеб пожал плечами, и неожиданно оба покатились со смеху. Мягкие, цвета спелой пшеницы волосы девушки рассыпались по груди Глеба. Он безотчетно взял на ладонь густую прядь и поднес к лицу, вдохнул терпкий аромат свежей ухоженности и ощутил нарастающую волну глухого возбуждения самца.

Лиза перестала смеяться, не отрывая лица от его груди, спросила:

– Что ты делаешь?

– Разглядываю твои волосы.

– Зачем?

– Чтобы убедиться, что ты настоящая.

– Ну и как? Настоящая?

– Пока не знаю.

– А ты настоящий, я знаю.

– Откуда?

– Женщины это всегда видят. Когда хотят. – Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза. – А когда они ошибаются, то это значит только, что они не хотят понимать правду, потому что им так спокойнее. На какое-то время.

– А ты уверена, что хочешь что-то во мне понимать?

– Я уже поняла. – Она обвела ладонью его лицо, почти не касаясь кожи, склонив голову к своему плечу. – Ты очень устал. У тебя такие глаза… Как у израненного быка на корриде, когда развязка уже близко… Когда движения меньше зависят от тебя, а мысли расползаются, как ветхое лоскутное одеяло. Я это хорошо понимаю… И от этого мне как-то спокойнее.

– Странно, – сказал он.

– Нет, не странно. Правда, спокойнее. Ты не такой, как они все, – проговорила она едва слышно.

– Странно, – повторил Глеб, – что ты так думаешь. – Он приблизился к ее уху. – Ведь я не употребляю дурь.

Лиза вскинулась, как от удара плети. Ее глаза сверкнули острой ненавистью, но в них одновременно промелькнуло и затравленное отчаяние. Она прикусила нижнюю губу. Минуту девушка впивалась в его холодную и расслабленную полуулыбку, потом попыталась улыбнуться сама.

– А ты действительно не такой, как они все. – Чтобы задержать время, она неспешно перетянула свои волосы резинкой и тряхнула головой так, чтобы задеть ими его лицо. Взяв себя в руки, она спросила, не глядя на него: – Почему ты решил, что я… в общем…

– Нос надо мыть после процедур.

– Это… это пудра, – сказала она, порывисто вытирая нос платком.

– Ну, если это пудра, то извини, – отрезал Глеб, который вдруг утратил интерес к этой теме, и с удовольствием закурил.

– А хоть бы и дурь, – ни с того ни с сего созналась Лиза. – Тебе-то что за дело?

– Никакого, – честно ответил он и пустил дым кольцами.

Мелко хихикнув, Лиза гибко переместилась к нему на колено и тихо пропела на ухо:

– Тогда предлагаю брудершафт. – Она опять хихикнула. – Ведь швестершафт уже был.

– Что же мы будем делать после брудершафта? – поинтересовался Глеб с деланым недоумением. – Вернемся к вы?

– Ни в коем случае! – отрезала Лиза. – После брудершафта мы закажем шампанское в номер. Шагать надо только вверх. Ну, как?

Глеб сделал вид, что задумался, – и надо было видеть гримаску обиженного удивления, которая возникла на капризном лице девушки. Но он не стал долго терзать ее самолюбие и решительно махнул рукой, как бы сдаваясь под упорным натиском:

– Заметано!

С выражением нескрываемого облегчения Лиза медленно разлила по бокалам откуда-то взявшееся вино, передала один бокал ему, затем переплела кисти рук и, выпив свой разом, без вкуса, жадно впилась ему в губы необыкновенно страстным и вовсе не приятельским поцелуем. Когда же она откинула голову, немного задыхаясь от удовольствия, и глянула ему в глаза глубоким и влажным взглядом, Глеб обнаружил перед собой совсем не ту простоватую, пресыщенную безотказным житьем-бытьем студентку, какой она ему представлялась до сих пор, а вполне искушенную, хищную, плененную плотской страстью молодую женщину. И она, эта красивая женщина, стремилась к нему. «Откуда что берется?» – только и подумал он, легко отдаваясь дурману желания, алкоголя и такого близкого, манящего, жаркого женского тела.

8

Едва ступив за порог крошечной комнаты, в которой едва помещалась кровать, они, теряя разум, стали срывать друг с друга одежду, стараясь достать руками тело, дрожа, целуясь, царапаясь и кусаясь, пока, обнаженные, сбрасывая остатки белья, не рухнули поверх одеял и, захлебываясь раскаленным воздухом, не слились друг с другом, остро чувствуя, как смешивается их пот и дыхание.

В это самое время за некрашеной бревенчатой стеной, едко пахнущей еловой стружкой свежего деревенского дома, в двухметровой ванной комнате, стоя перед зеркалом, брился майор. На нем была белая майка, оттеняемая бронзовым загаром крепких мышц, и полевой формы брюки. Майор брился опасной бритвой, доставшейся ему от деда, с потертой деревянной ручкой в виде футляра. С этой бритвой его отец прошел всю войну, и сам он не расставался с ней ни в одной из «горячих точек», где ему довелось перебывать по долгу службы. Он умел ею пользоваться без порезов. Сейчас майор готовился ко сну и по старой солдатской привычке брился вечером, чтобы поутру быть готовым к работе как можно скорее; хотя отныне он имел право изменить привычке, поскольку вчера получил полную отставку в связи с сокращением его части. Он имел право бриться по утрам, как все нормальные люди, но ему было трудно стать другим человеком так быстро, даже в мелочах.

Завтра он должен был сесть в поезд и отправиться навсегда в далекий уральский город, где его ждала неизвестность и профессиональная неопределенность, с которой особенно трудно было смириться. В этом городе он вырос, там жила его семья, состоящая из жены, двух малолетних сыновей и стариков родителей, которым он по возможности высылал деньги, когда их еще платили. Потом переводов почти не стало, потому что долги по зарплате перевалили за год. Он стал реже звонить и писать письма, его разум не выдерживал того тупика, в котором оказались его близкие, тогда как он честно исполнял свои профессиональные обязанности, рискуя своей жизнью и жизнями солдат, что были ему приданы. Служба – пусть даже в долг – отвлекала его мысли от семьи, которая, как ему было известно, жила из кулька в рогожку, – и вот теперь это кончилось. Он не получил даже выходного пособия, поэтому остановился в загородной гостинице и готов был трястись до Урала в общем вагоне.

Майор вздохнул и пригладил выцветшие до белизны короткие волосы. В эту минуту зазвонил телефон. Отложив бритву, майор вытер руки и снял трубку.

– У аппарата, – жестко сказал он и тут же сел на кровать, чувствуя, как сердце упало в груди, а по лицу расползается растерянная улыбка. – Да, Лена, – сказал он мягче, – да, дорогая, это я. Я звонил тебе и оставил номер… ну вот… Завтра. Я говорю, выезжаю завтра. Номер поезда? А, не надо. Я буду сразу домой. Сам. Как вы там? – Он замолчал и молчал долго, катая желваки по скулам. Потом сказал: – И давно это случилось? Понятно. Я не мог прислать денег, дорогая… Пойми… Но теперь они заплатили за все сразу. Я приеду, и ты сможешь расплатиться. За все. И еще останется. Да… Отец может говорить? Я говорю – как у него с речью?.. Понятно. Что с работой?.. Да хоть кто-нибудь у вас там работает? Не весь же город без работы сидит!.. Прости, прости… Хорошо. Я приеду, и все образуется… Ты плачешь? Не надо… Как они, подросли, наверно? Не узнаю? Я понял. Прости… Все решим, Лена. Все решим. Да! Через два дня. Слышишь? Через два дня, родная, я буду у вас! И мы все решим! – В трубке послышались частые гудки. Он некоторое время не отбирал ее от уха, потом тихо повторил: – Все решим… – и опустил трубку на рычаг.
Майор медленно вернулся в ванную, чтобы закончить начатое дело, взял бритву и некоторое время всматривался в свое угрюмое, враз посеревшее, крепкое и мужественное лицо. На подбородке белела еще не опавшая пена. Он поднес бритву, чтобы убрать ее, и четким движением, напомнившим ему передергивание затвора на автомате, глубоко и надежно вонзил бритву себе под кадык.
В номере напротив мирно посапывал Албин, обнимая так и не успевшую раздеться Тамару, которая тихо причмокивала во сне и все крепче прижималась к англичанину, пытаясь, по-видимому, натянуть его на себя, как одеяло. Албину снился секс.

– Нет, ты только подумай, я ведь сразу, как только тебя увидела, поняла, что ты – настоящий, ты мне нужен, необходим. У меня чутье, как у стервы. Звериное. Они не знают. А я их всех, как себя, насквозь вижу. Какая скука! Тоска-то какая, милый! Ты не думай, я не дрянь. Просто у них повадки птичьи, жадные, как у стервятников. Они вертятся вокруг папы, подбивают его на разную гадость. А он и не знает. Ему кажется, что вот выдай он меня за булыжник золота, и все засияет, как на церковных витражах. Но это не так. Потому что я живая, я простого хочу. Ах, как мне хорошо с тобой, милый. Не покидай меня. Это похоже на мелодраму, да? И пусть! Только не покидай меня. Тебе со мной лучше будет, я чувствую.

Лиза умолкла, и Глеб услышал характерный вдох, долетевший из санузла, в котором она уединилась. Чертыхаясь, он сполз с кровати, обвязался полотенцем, подошел к ванной, слегка откинулся назад, примерился к замку и ногой вышиб дверь. Округлившимися глазами Лиза уставилась на него, держа на растопыренных пальцах пудреницу, по зеркальцу которой тянулись дорожки кокаина. Резким взмахом Глеб выбил пудреницу из ее рук.

– Ну, хватит, черт побери! – рявкнул он в холодной ярости. – Я тебе не притон!

В ушах еще стоял грохот разлетевшейся вдребезги пудреницы, когда Лиза вцепилась в него судорожным объятием, покрывая поцелуями его плечи.

– Я не вру, правда, я не вру, – горячо шептала девушка. – Милый мой, я не вру. Боже, что сделать, чтобы ты мне поверил?

Ее юные крепкие груди то скользили по коже твердыми сосками, то крепко вжимались в его тело. Растерявшийся, не ожидавший такой реакции Глеб поднял ее на руки и осторожно отнес на постель.

Устав от любви, изнуренная собственной нежностью, она уснула на полуслове, свернувшись по-кошачьи. А Глеб еще долго лежал, курил, положив руку на лоб, и бездумно глядел в черное пространство. Он видел море, сверкающее под лучами жаркого солнца, и огромную белую черепаху, которая неустанно ползла вперед, оставляя на песке равномерные ковшеобразные следы. «Смотри, белая черепаха! Нет, в самом деле, огромная белая черепаха!» Голос был полон радостного изумления и напоминал легкий звон валдайского колокольчика. Он стиснул веки, чтобы не видеть всего этого, потом резко сел, чувствуя наползающий дыхательный спазм. Надо на воздух, решил он. Глеб натянул брюки, обулся и, голый по пояс, спустился во двор. Двор был пуст. Стояла тихая, теплая, звездная ночь. Он вышел за ворота. На скамейке, примыкающей к забору, сидели двое: взъерошенный молодой парень в ватнике и старик с очками на мятом носу, привязанными к голове бечевкой. Возле старика стояла деревянная коляска, похожая на детскую, безвольно свисающие ноги старика определенно указывали ее назначение. Он неторопливо курил папиросу.

Глеб присел с краю, положив ногу на ногу. Старик степенно поздоровался и дал ему прикурить от своего бычка, а парень молча подвинулся и запихнул ладони себе под ляжки. Набегающий ветерок слегка ерошил волосы и раскалял огоньки курева. В черной дали, за домами, пищала птица и зычно вопили лягушки, в остальном царила замогильная тишина. Небо было чистое, с опрокинутым месяцем, усеянное невероятно яркими гроздьями звезд. Задрав голову, все трое уставились наверх.

– Скоро холода, – сипло сказал старик.

О холодах невозможно было подумать в такую ночь. Откуда им взяться? Старик послюнявил палец и вежливо загасил свой окурок. Глеб предложил ему сигарету, но тот отказался, сославшись на привычку к папиросам.

– Тихо у вас тут, – сказал Глеб. – Как будто ничего не происходит.

Старик извлек из-за уха новую папиросу и как-то облегченно вздохнул:

– Ничего. – И добавил: – А чему происходить-то, мил-человек? Пусть вон там, – он ткнул пальцем в небо, – все и происходит. Там оно поважнее. А нам – зачем? Совсем даже ни к чему. Жизнь дотянуть, и спасибо. Тихо у нас. Радостно. Да-а, хорошо.

– Вот ведь как хорошо, что тихо, – пробормотал Глеб, сам не очень понимая, что сказал, отдаваясь какой-то душевной растворенности в этом чужом смиренном местечке. Он покосился на старика и спросил: – И давно ты, дед, в этой карете?

Дед до разговора оказался охоч. Почесав в затылке, он крякнул и вздохнул – без печали, а с какой-то даже с усмешкой: дескать, вот оно как бывает чудно.

– Давно, мил-человек. Годков десять будет. Это как, значит: пришел час, Николай-угодник явился мне. Куды, говорит, тебе: в руки или в ноги? Я подумал: руками-то я хоть корзины плести буду. А ногами – чего? Давай в ноги, раз такое дело. Вот и живу, земле радуюсь. И ремесло мое полезное. Глянь. – Он вынул из коляски маленькую корзинку. – Ягодная. Захочешь – малину, а нет – другую какую ягоду собирай. Детям радость. Бери на память, мил-человек. На ней узор хитрый.

– Часто ты радость поминаешь, старик, – уныло сказал Глеб, вертя в руке ладно сплетенную корзинку.

– Это не я, а она меня, голубушка, стороной не обходит.

– Какая же она у тебя, радость? – Глеб отвел глаза от ног старика.

– Какая? – удивился дед и ощерился беззубой улыбкой. – Такая, какой ей положено быти: добрая и покойная. Глянь окрест – чего человеку надо? Ничего, по-нашему. Это и есть радость. – Он весело сплюнул в траву. – Посади меня на скамейку, я весь век смотреть буду – на небо, на звездочки, на людей проходящих, на тебя вот, мил-человек. Только ты невеселый больно. Страдаешь, чего ли? А ты не страдай.

– Не страдать, говоришь? Ну, научи, раз советуешь.

– Учеба тут простая. – Дед пытливо уставился перед собой, разминая корявыми пальцами очередную папиросу. – Не надо подымать свое страдание, нянькаться с ним, как с дитятей. А надо бы попривыкнуть к нему, к страданию своему, смириться то есть, понять, что оно-то и есть твоя жизнь. И другой жизни не будет. Как поймешь это, то боль сама отойдет, а останется радость, которая вокруг тебя и живет, и жизнь твою обнимает – ну, как титьки мамкины. Радость, ее же не купишь, она – для всех. Понимать надо.

– Да ты, дед, все равно что на Марсе живешь. – В голосе Глеба зазвенело раздражение. – Чтобы к страданию привыкнуть, надо сперва перед собой оправдаться. Так, наверное? Или перед небом, если хочешь. Не всем же корзины плести. Кто-то лжет, убивает, предает, просто живет не так, как надо, а как надо, и сам не знает. У вас тут хоть радио работает?

– Оправдаться человеку не трудно. Сравни себя с другим: я одного убил, а он – пятерых, значит, я лучше? Н-да… Зачем все спрашивают у Бога: «Почему мне так плохо, зачем страдания?» И никто не спрашивает: «Почему мне, дураку, так хорошо?» Один старец сказал: «Не проси справедливости у Бога, ибо, если бы Бог был справедлив, он давно бы тебя наказал». Справедливость, она только там, на небушке. А мы тут сами за себя в ответе, на грешной-то. И никто нам не помощник, совести окромя, конечно.

– Совесть – понятие деликатное, – заметил Глеб. – С ней не потрындишь, вот как с тобой. А может, она и есть наказание за грехи?

– Не, с совестью договориться можно, – махнул рукой старик. – С Богом не договорисся. С ним только помириться можно. А тут одной совести маловато. Вера нужна, так-то.

– Умный ты. Послушать тебя: все знаешь, все у тебя гладко в башке, все просто. И все – бла-апа-лучно. Сплошная радость.

– Если никому не сказать, никто не будет знать, что тебе худо, – сказал старик абсолютно серьезно. – Если сказать, будет еще хуже.

– Тебе, дед, книги о смысле жизни писать.

– Смысл жизни. – Он извинительно усмехнулся. – Я человек и так неграмотный. Куда мне – смысл… н-да-а… Этого я не знаю. Жизнь – понимаю. Это как в реке вода. Вода утекает, человек стареет. Они между собой вроде как связанные. А смысл… и-и, мил-человек… Зачем мне его понимать?

– А он, – Глеб показал на странно молчавшего парня в ватнике, – он чего помалкивает?

Старик ласково потрепал парня по голове и сказал:

– А он у нас самый счастливый. Степкой кличут. Его дурачком все считают, а он совсем даже не дурачок. У него душа в верха тянет.

– Значит, это он у вас по ночам в колокол лупит?

– Он. Была бы у нас церква достроенная, да кабы с крестами на луковицах, Степка при ней обязательно звонарем бы числился. Нравится звон ему. Душа музыкальная. А говорить он не может. Но все понимает. Вот его бы спросить про смысл. Он бы точно сказал.

Парень гыкнул и сунул палец в нос.
Так они сидели еще долго и неспешно беседовали о том о сем, пока не стало светать и похолодало.

9

Я догоняю ее в ближайшем переулке. Девушка поворачивается и спокойно, без страха, даже в какой-то степени оценивающе смотрит на меня. В лице ее нет любопытства, ни капли интереса к мужской особи, вынырнувшей из темноты.

– Что? – спрашивает она тихо.

Вместо ответа, переводя дыхание, я делаю успокаивающие движения руками. Она ждет, пока я что-нибудь скажу, по-прежнему ровно безразличная, и кажется, будто вся ее фигура нежно фосфоресцирует в полутьме. Странно, но во мне почему-то поднимается необъяснимая симпатия к ней, желание оградить ее от неизвестной опасности. Наконец, я выдавливаю из себя:

– Не знаю.

Она поворачивается, чтобы идти дальше.

– Я хотел только узнать, не грозит ли вам какая-нибудь опасность? – торопливо шуткую я, волнуясь.

– До этой ми-инуты – нет.

– Тогда, может быть, я немного провожу вас. На улице неспокойно.

– За-ачем вам? – спрашивает она, заметно заикаясь, и это ее трудное заикание, с которым она, по-видимому, давно смирилась, окончательно выводит меня из равновесия.

– Мне надо. – Я прижимаю ладонь ко лбу и неопределенно трясу головой. – Зачем-то…

– Ну, проводите, – соглашается она и неспешно идет впереди меня, совсем не опасаясь незнакомого человека. – Тем более что мы уже почти возле моего д-дома. Вот он.

– Неужели вы просто так уйдете? – спрашиваю я и понимаю, что не перенесу ее исчезновения сейчас, в эту минуту.

– Да, – отвечает она.

Я замечаю, что на скуле у нее плоский шрам от ожога, такой небольшой шрам, давний, цветом неотличимый от цвета лица. Отчаяние давит мне виски, материализуясь в дыхательный спазм.

– Я не могу с вами расстаться, – говорю я сущую правду.

– В-вот как? – Она делает шаг мне навстречу, бегло оглядывает меня. Потом качает головой. – П-похоже, что так. – Заикаясь, она немного отводит голову в сторону. Это получается у нее изящно. – В та-аком случае – сто.

– Что – сто?

– Долларов, ра-разумеется.

Минуту-другую я соображаю, что она сказала. Потом испытываю что-то вроде облегчения – так просто – и привлекаю ее к себе. Она не сопротивляется.

В тесной однокомнатной квартирке, скудно обставленной телевизором, шкафом, столом и продавленной тахтой, она быстро раздевается, предлагает мне принять душ, затем сама удаляется в ванную, а после делает все скоро, с самоотдачей, профессионально. У нее великолепная фигура, и шрам на лице не портит ее удивительно гармоничное лицо с огромными светло-зелеными глазами, в которых светится печаль и покорность. Я лежу на животе, отвернувшись, и мне хорошо. Щелкнула зажигалка, она закуривает, полуприсев на кровати. Почему от нее исходит такая тихая, такая законченная определенность? Все. Я вытягиваю руку и кладу ее на плоский, крепкий живот, который ровно покачивается под ладонью, потом спускаю ее ниже.

– Хочешь еще? – чуть слышно спрашивает она.

Я поворачиваюсь к ней, пытаюсь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит прямо перед собой в обои и курит.

– Нет, – говорю я.

– Что-то не так?

– Да, – говорю я, – что-то не так.

– Что? – Она все-таки замечает мой взгляд.

– Я не знаю.

– Что?

– Что-то во мне.

– Болит? – Ее огромные глаза заполняют собой все пространство.

– Да, – говорю я.

Мы молчим долго, очень долго. Потом я говорю:

– Мне некуда идти. Хотя у меня есть дом. Но почему-то идти некуда.

Вдруг она прижимает мою голову к своей груди и порывисто целует.

– Это в-временно, – шепчет она. – Это не на-авсегда.

Я сажусь в постели и обнимаю ее как родного, близкого мне человека. Сердце мое болтается, словно увесистая картофелина в пустом ведре. Кажется, весь мир сконцентрировался в этом теплом, отзывчивом теле. Она дышит тяжело и неровно. Откинувшись на подушки, я говорю – не ей, а куда-то в пространство, ничуть не рассчитывая на ее сочувствие:

– А что будет потом, когда пройдет это?.. Ясность ушла, сменилось время. И мне душно… Я не знаю, что со мной, но это не дает мне дышать.

Она стискивает мою руку. Я облизываю сухие губы.

– Что же это такое – это? Это – я? Или моя пустая душа? Или мое прошлое, которое укатилось назад спутанным комом, бесследно? Иногда мне хочется уехать. Куда-нибудь к морю, далеко. Все хотят бежать от себя непременно к морю… Забавно. Как будто море растопит грусть или, на худой конец, утопит тебя самого. И ты станешь рыбой. Или медузой без мозгов и страстей. Как это хорошо, когда без мозгов и… Я с трудом переживаю день. Один день. А сколько их еще? Тысячи?.. Это похоже на бессмертие.

– Кем ты был раньше? – спрашивает она.

– Архитектором.

– Здорово.

– А теперь я игрок. Я не хотел быть игроком. Мой друг не хотел быть барменом. Мой сосед не хотел быть безработным алкоголиком. И все мы не хотели быть тем, кем стали, и жить так, как живем.

Мы молчим, крепко обнявшись. Потом я говорю, оглядывая ее тело:

– Ты могла бы стать балериной. У тебя красивая фигура.

Она то ли усмехается, то ли ее лицо искажается болезненной гримасой.

– Стать ба-алериной в Алапаевске н-невозможно. А здесь, у вас, невозможно стать вообще нн-и-икем.

– Неправда. У нас тут очень даже легко стать никем.

– Т-тебе надо сосред-доточиться. С-собраться.

– Зачем?

– Чтобы жить.

– Боже мой, всего-то?

– П-просто жить, и все.

– Я больше не могу – просто.

Тыльной стороной ладони я чувствую, как увлажняются ее глаза.

– Что ты? – спрашиваю я.

– Мне жалко тебя, – шепчет она.

Я не в силах скрыть свое потрясение.

– Тебе жалко меня? – Я осматриваюсь вокруг. – Тебе? – Рывком я притягиваю ее лицо и осыпаю его поцелуями. Она пытается улыбнуться. Потом мы опять затихаем. Мне кажется, я никогда не оставлю ее.

– Этот шрам, – говорю я, – откуда он у тебя?

Она высвобождается из моих объятий, натягивает простыню и усаживается, обняв руками колени.

– Еще в род-доме. Всех н-оворожденных положили в какой-то к-контейнер под лампу, чтобы по-оддерживать ну-ужную температуру, потому что роддом отапливали п-плохо. Мне не повезло. Я оказалась сли-ишком близко к лампе, которая сожгла мне щеку. От б-болевого шока меня п-полупарализовало, но это прошло. П-правда, левый глаз с тех пор н-не видит. Довольно? Ничего красотка?

– Странно. Будто я уже это слышал.

Исподлобья она швыряет в меня отчужденный взгляд.

– Ничего странного, – глухо говорит она. – Ты здесь уже был.

Поздняя ночь. В палисадниках какие-то темные личности жгут костры. Круглосуточные пикеты на главных магистралях, состоящие из обозленных, полуголодных, трезвых, как ни странно, людей. Картинки, напоминающие революционные бдения в семнадцатом. Только на сей раз это не солдаты и матросы, а народ всякого сословия. Они неплохо организованы, они настроены решительно.

Я обхожу их стороной, дворами пробираясь к дому. Лифт не работает, на пятый этаж поднимаюсь пешком. Возле моей двери, прямо на ступеньке, съежившись, спит Кристина. Стараясь не разбудить ее, я осторожно открываю дверь и хочу взять девушку на руки, но она сразу просыпается и начинает бормотать сонную ерунду, невпопад: как потеряла свои ключи, как ей все надоели, как она соскучилась и как ей дурно, в каких клубах была и прочее, прочее – боже мой! Едва дойдя до постели, она падает на нее, не раздеваясь, мгновенно улетая в глубокий предутренний сон. Я стаскиваю с нее туфли и иду в ванную. Там сажусь на край ванны и долго сижу без мысли, разглядывая свои руки. Как-то Кристина вытащила меня в консерваторию на какой-то фортепьянный концерт. Наблюдая за происходящим, я тогда подумал, что пальцы у пианиста напоминают разбегающихся тараканов. Такой был виртуоз. Мои пальцы похожи сейчас на лапы свежесваренного камчатского краба, безвольные, мокрые.

Звонит телефон. На десятом звонке заставляю себя встать, пойти в кухню и снять трубку. Это мать. Медленно понимаю – это мать. Она возмущена моим давним отсутствием и тем, что я не поздравил дядю Колю с днем рождения.

– Ты никогда не был внимательным мальчиком, – говорит она. – Коля так много для нас делает. Я не понимаю, что происходит. Кругом какие-то баррикады. Может, ты мне объяснишь. Может, лучше уехать на дачу. Соседка сказала, что цены удвоятся. В таких случаях лучше всего закупать крупы. Так поступали всегда, когда повышались цены на продукты. Что ты молчишь, а?

Но я уже не молчу. Набрав полные легкие гнева, я хриплю, выпучив в зеркало глаза:

– Ты почему распускаешь сплетни?! С чего ты взяла, что я хочу жениться на Кристине? Меня уже весь город поздравил! Кто просил тебя звонить Назару и распускать сплетни?!

Секундное замешательство. Я успеваю перевести дух, как вдруг слышу в трубке восторженный голосок:

– Как он танцевал!

– Кто? – шепотом спрашиваю я.

Кажется, сейчас свихнусь.

– Нет, как он танцевал!

– Смерти моей хочешь? – Бедный лоб мой покрывается испариной. – Ты о чем, родная? Кто танцевал?

– Папа. Перед смертью.

– Все, – скриплю зубами, – до завтра, – и вешаю трубку.

Через минуту телефон звонит опять, так же настырно. Из последних сил встаю с края ванны и плетусь к аппарату. Ну разумеется, мать. Она считает, что я уже остыл. Этот тип человека для меня наиболее труден и даже тяжел. Актриса-неудачница с многообещающим стартом – что может быть проблематичнее? Она режет правду-матку, хотя для этого у нее меньше оснований, чем у случайного собутыльника, поскольку общаться с ней я начал в том возрасте, который вообще не располагает к общению, и то лишь потому, что, испытав себя в кино и сразу в главной роли, затем содержанкой у какого-то ресторатора и, наконец, набожной служкой при храме и во всем, конечно, разуверившись, она набросилась на меня, как на последнее препятствие к своему душевному согласию. До встречи с ней меня воспитывал отец. Мой младший брат остался у нее, превратившись, в конце концов, в гомосексуалиста. Как только умер отец, она постепенно залезла в мою жизнь по самые локти, которые я никак не решаюсь отгрызть.

– Из тебя ничего не получится, – заявляет она тоном прокурора, не ниже. – У тебя нет цели, устремлений. Каждый человек хочет состояться в профессии и в семье. Ты не только не состоялся, но и не стремишься к этому. Глеб, ты меня очень волнуешь. Ты какой-то безразличный, как будто тебя заморозили. А был такой хороший мальчик.

– Ты смотрела на часы? – спрашиваю я как можно мягче.

– При чем здесь часы? – искренне удивляется она. – Твой отец всегда понимал, чего хочет.

– Оставим его в покое. Он хотел только этого.

Она фыркает с явным неудовольствием. Потом жалобно говорит:

– Совсем меня не любишь. А мне так одиноко. Особенно вечером.

– Мама, ты не права. – Это все, что я могу сказать.

– Впрочем, ты меня знаешь, я без дела не сижу. Вот, стала опекать хор сирот при обители нашего храма. Такие светлые детишки. Из них обязательно что-нибудь получится. Мы поем и псалмы, и литургии, и советские песни, да. «На медведя я друзья», «Крейсер «Аврора», потом «Что тебе снится, крейсер «Авро…» – впрочем, это я уже называла. Ну, да не важно. Это умиление просто какое-то. Детишки все понимают. Тебе обязательно надо послушать. И тогда, может быть, и ты что-нибудь поймешь.

– Гм…

И без паузы:

– Кстати, я пирог испекла! Сама! С капустой! Меня соседка научила.

– Всему лучшему тебя научила соседка, – мямлю я.

– Это шутка?

– Конечно.
Она заходится мелким кукольным смехом, как по свистку.
Очередной звонок выдирает меня из душа. Уже не стесняясь в выражениях, шлепаю к телефону, оставляя за собой мокрый след. На этот раз – мой единоутробный брат Кирилл. Голос его, как всегда, лишен жизни, словно у приговоренного к медленному угасанию. Не успевает он сказать двух слов, как я советую ему обратить внимание на часы.

– Часы? – вяло переспрашивает он и, вероятно посмотрев на часы, уточняет: – Что ты имеешь в виду?

– Тебе не хочется спать? – зверею я.

– Ах да. Но у меня бессонница, вторые сутки. Могу я попросить у тебя немного денег? Можно – взаймы.

– О черт! Ладно. Загляни завтра к Назару. Я оставлю у него пару тысяч.

– Ты словно избегаешь встречи со мной.

– Послушай, ты просил денег, я тебе их даю. Что еще?

– Я – как прокаженный. Даже мать со мной почти не встречается. Так, по пустякам. Бытовые мелочи. Каким порошком мыть плиту, сколько жрать феназепама на ночь, чтобы не помереть во сне.

– Тебя самого трудно застать дома. Все время по клубам шляешься.

– Вот и она говорит то же самое. Но такая моя жизнь. Что же мне делать, когда у меня такая структура сознания.

Структура сознания – скажите пожалуйста, какая политкорректность по отношению к своей персоне.

– Моя боль никого не интересует, – продолжает он ныть. – Даже дружок мамы брезгует здороваться со мной за руку. Издалека улыбается, и все.

– У нашей матери есть дружок? Вот неожиданность. Впрочем, это вполне укладывается в ее характер.

– Ну-у, они редко встречаются. Больше в ресторанах. Старческие обеды, разговоры о хворях и тому подобное. Он бывший страховой агент.

– Послушай, Кирилл, по правде говоря, меня это совершенно не интересует. Если хочешь, мы обсудим дружка нашей мамаши в другой раз и лучше всего днем.

– Вот-вот, никто не хочет со мной разговаривать.

– Ну не в четыре же ночи!

– А если я повешусь?

– Хватит, здесь начинается перебор. Разве тебе не с кем скрасить досуг?

Я слышу сдержанный всхлип.

– Меня бросили.

– О господи! Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я подставлю тебе рукав своей пижамы. Помилуй, брателло, – за окном глубокая ночь, деньги будут у Назара, сейчас у меня Кристина. Это все. Больше мне нечего сказать.

– Правда, что вы с Кристиной скоро поженитесь?

– Ну вот, еще один. Догадываюсь, кто тебе это сказал.
– Приятель мамы. А что?
Жара, видимо, будет хуже, чем вчера. Проспав всего пару часов, я вскочил чуть свет, спеленутый мокрой насквозь простыней. Кажется, мне приснился кошмар. Во всяком случае, на кончиках волос повисли капли пота. Вместо холодной из крана течет тошнотворно теплая вода, которой можно освежить разве что только мертвецкую. Собственная кожа напоминает латекс. Будь у меня хоть немного честности, я бы вышел из дома нагишом. Не понимаю, как в такую жару Кристина может спать, укрывшись толстым верблюжьим одеялом. Впрочем, у баб все лживо.

Мы завтракаем на открытом (чуть не вырвалось – свежем – но нет!) воздухе, сидя за маленьким круглым столиком, разумеется, у Назара. На углу оживленной улицы, вьющейся неподалеку, расположилась парочка ханыг не без музыкального, вероятно, образования – скрипка и аккордеон. Они забойно шарашат все подряд – от «Мурки» до полонеза Огинского. Один с родимым пятном в полщеки, у другого под глазом многоцветный синяк – и оба немыты. Это не их место, к вечеру их прогонят.

Кристина ест сырный торт и пьет зеленый чай, он улучшает цвет лица. Я взял кофе. Назар принес все это и присел рядом, довольный погодой и компанией. Заведение по-утреннему знойно, даже Марленыч опоздал. Прохожих мало. Машин нет вовсе. Я беспрерывно поправляю сползающие по мокрой переносице темные очки. Подбегает беспризорная собака и ложится у нас в ногах. Не готовый к столь бесцеремонному вторжению кот Яков змеей уносится вглубь, с грохотом опрокидывая ведро со шваброй. Ахнув, Марленыч загоняет кота на консоль и в гневе пытается снести его оттуда шваброй, но высоко.

– Оставь кота-то, – прикрикивает Назар.

Марленыч отвечает злобным ворчанием и, поскользнувшись в луже, валится между стульев.

В розовых очках Кристины смеется солнце. Загар цвета кофе с молоком плавно растекается по ее практически обнаженному телу, едва прикрытому парой пестрых тряпок, знаменующих собой подобие юбки и так называемый топик или, проще говоря, ничего не скрывающий лифчик. Она знает, что соблазнительна, и ей очень приятно это знать.

– Соскучился? – спрашивает она.

– Что? – не понимаю я.

– Ты так на меня пялишься.

– Вовсе нет.

– Жаль.

– Я, – встревает Назар, – я пялюсь. И Марленыч тоже. И даже Яков. Мы все пялимся. Каждый проходящий мимо, Кристи, даже если он с девушкой, обязательно на тебя пялится. Потому что ты красивая и голая.

– Вот видишь, – говорит Кристина, чмокает его, перегнувшись, в розовую, мясистую щеку и салфеткой вытирает след от помады. – А ты не пялишься, чурбан.

Я помалкиваю.

Мимо нас дергающейся походкой пробегает Гусь. Уставившись на Кристину, он наскакивает на крайний столик и смущается. Ему в управление, которое расположено за углом. Минута замешательства, и вот физиономия его сминается в приветливую улыбку.

– Рабочий день. Все работают. А вы все сидите. Ай-ай-ай.

– Почему? – возмущается Назар. – Я, например, работаю. Бар, как видишь, открыт. Хочешь, налью?

– Никак нет, – щерится Удуев еще шире. – Я при исполнении.

– Ну а если при исполнении, – говорю я, – тогда чеши дальше. А то на работу опоздаешь. Премию не дадут.

Удуев осуждающе покачивает головой:

– Эх, вы-ы, работяги. Линькова вам только не хватает. Ладно, побегу. А то Глеб еще премии лишит. – И растворяется, словно не был.

– Пошли на пляж, – предлагает Кристина, покончив с завтраком.

– Марленыч, – говорю я, – почему у тебя такое странное отчество? Твоего отца родители нарекли Марленом?

Облокотившийся о стол с прицелом, чтобы подмокший при падении зад был развернут к солнцу, Марленыч сонно поясняет:

– Ежели полностью, то это – Маркс и Ленин. Выходит – Марлен. Когда Бога отменили, в святцы больше уже не смотрели. Нарекали уважительно к вождям.

– А Энгельс где? – спрашиваю я возмущенно. – Куда Энгельса подевал? Ты медали видел? Три профиля, три: Маркс, Энгельс, Ленин. Идеологическая недоработочка, враждебная полноценному марксизму-ленинизму. – (Марленыч обреченно машет рукой и отворачивается.) – По всему выходит, что Энгельса надо вставить. Давай так: пусть не Марлен будет, а Марлэ-эн, а? Маркс, Ленин и Энгельс, правда, не по порядку, но ничего, зато все трое в одном, так сказать, флаконе. И звучит все-таки аристократичнее – Марлэ-эныч.

– Болтун, – презрительно кривясь, роняет Марленыч.
Я глажу пса по шишковатой башке и уныло оглядываю окрестности. Ничего нового. День начинается раскаляющимся зноем. Дворник поливает мостовую из шланга. Тишина. Задираю голову. Надо мной небо, чистое, как свежевымытое стекло. В конце переулка костел скорбными ударами колокола призывает задуматься о вечном. Впереди день, огромный, нескончаемый день.
– Недавно спросил свою среднюю, Лельку: кто такой Ленин? – смеется Назар. – Знаете, что сказала? А это, говорит, Ленин папа. Подружку Леной зовут. Вот так. Ушла эпоха. Теперь и не верится.

– Да-а, – скорбно вздыхает Марленыч, – не верится. Какое время было. А может, и не было?

Его сморщенное лицо на миг отражает испуг, словно он позабыл нечто важное, но сразу гаснет в бесцветном оцепенении.

– Глеб, пошли на пляж, – канючит Кристина, надувает губки и теребит меня за руку, зевает.

– Мне сегодня приснился сон, – говорит Назар. – Кот…

– Это к измене, – быстро реагирует Кристина.

– Да погоди. Кот – на козлиных ногах.

– М-да-а, это уж какая-то такая измена.

Появляется хмурый Скваронский. Чинно, с похмельной остолбенелостью приветствует нас и проходит внутрь, прячась от солнечного света. Следом поспешает Марленыч, чтобы угостить страдальца утренней кружкой пива.

– Ты что же это, старый, обоссался, что ли? – доносится из темноты бара; за сим следует грохот падающего среди стульев тела. За хриплым смехом Марленыча слышны натужные стоны и мат.

– Давай руку, Филиппыч, давай, я тебя вытащу. Это все ихний кот проклятый, ведро розлил. Каток. Вот, теперь и ты обоссался.

– Так чего ж ты не вытрешь, хрен ты старый?

– Ну ты уже сам выбирай, Филиппыч, чего тебе раньше – пивка или полы помыть?

– Пива тащи, Ирод!

Назар жмурится на солнце, улыбается и становится похож на своего кота, того и гляди уснет. Последний год он спит по четыре-пять часов в сутки, его пожирает работа. Но сейчас все еще впереди, день пока не начинался. Очередной день в цепи других, похожих друг на друга, как шарики в бусах.

– Ковалевский доказал, что параллельные линии обязательно пересекутся, – говорю я. – Вот только не понимаю, где и когда.

– Ни хрена они не пересекутся, – сонно хмыкает Назар. – Если б они должны были пересечься, мы бы почувствовали.

– А я верю, что пересекутся, – возражает Кристина и поднимает руку. – Где-то там, далеко-далеко. Я чувствую.

– Вот видишь, Назар, кто-то чувствует.

– Если бы они должны были пересечься, – упорствует он, – мы были бы смелее, поскольку знали бы, что эта лыжня когда-нибудь где-нибудь сделает петлю. Представить это себе очень трудно. – Он грустно усмехается. – Ведь все указывает на то, что не мы протаптываем лыжню, а это она тащит нас за собой.

Я закрываю глаза и пытаюсь понять, какая каша сварилась в моей отупевшей от бессонницы голове. Кристина тянет меня на пляж жариться под обжигающим солнцем, освежаться в холодной воде, кататься на водных мотоциклах. Ничего не чувствую и не понимаю, я открываю глаза и решительно зову Марленыча. Тот возникает из темноты бара, подобно привидению.

– Вот что, сын марксизма-ленинизма, – говорю я, – будь добр, принеси-ка мне обычную.

– Кул-энд-стронг? – уточняет Марленыч.

– Да, дружище, именно кул-энд-стронг.

Кристина принимается горячо отговаривать меня от употребления обычной, не понимая, конечно, что у меня нет другого выбора и что сама она – не выбор вовсе. К ней присоединяется Назар:

– Слушай, старик, в такую рань! Езжай-ка ты лучше на пляж, что ли. Утром пьют одни алкоголики.

– Па-пра-шу! – слышится из бара голос Скваронского.

– Ну так нести или нет? – спрашивает Марленыч отстраненно.

Я хлопаю рукой по колену:

– Ты еще здесь?

Я задыхаюсь от душевной боли, пока, наконец, на столе не появляется запотевший графин. Кристина смотрит на меня своими глазами-нерпами и едва сдерживает слезы. Назар, плюнув, отворачивается. Очень хорошо.

Словно по зову Удуева, издалека доносится звонкий голос Линькова. Из-за угла выплывают три до боли знакомые фигуры: Линьков, Кизюк и уличный художник Барбузов.

– Господи, – выдыхает Кристина, падая лицом в ладони, – как они все мне надоели.

Все трое возбуждены, кипуче спорят; причем Кизюк (по очередному, вероятно, заданию редакции) уже под мухой: все время норовит схватить Линькова за шиворот. Назар тяжко вздыхает. По приближении ясно, что предмет спора размыт, все вертится вокруг преимуществ каких-то архивных рок-групп, вокруг затертых ценностей давно прокисшей субкультуры, не вдохновляющей сегодня даже наркоманов.

– Пойдите внутрь, – морщусь я. – От вас воняет нафталином.

– Подумайте, какой современный! – ревет Кизюк, нагибаясь ко мне. – Не знаю, откуда такие берутся! Ты всегда был белоручкой. А я Маркузе зубрил по цитатам в учебниках по соцпсихологии капитализма. Я английский выучил только ради «Лед Зеппелин».

– Тронешь мой воротник, – тихо говорю я, – убью.

– Чта-а?!

Предусмотрительный Назар ловко утаскивает дружка в свой шалман.

– И на кой черт он зубрил Маркузе? – удивляется Линьков.

Барбузов, отдуваясь, садится за столик, вытирает платком сверкающий лысый череп и просит Марленыча принести лимонаду.

– Ох и устал я от Кизюка, – ворчит он. – Хороший парень, добрый, образованный. Но пропал совсем. Что за работа такая – с утра до ночи пить?

– Если бы Ленка его не бросила, он, может быть, и не пил, – предполагает Линьков.

Не говоря ни слова, я беру графин в кулак и, закинув голову, высасываю его целиком. У Кристины перехватывает дыхание.

– Марленыч, – зовет она, – принеси ему закуску, пожалуйста.

Марленыч приближает ко мне свое угодливое лицо и, вкрадчиво улыбаясь, спрашивает:

– Не пошло, Глебушка?

Секунду смотрю на него исподлобья и вдруг взрываюсь:

– Ах ты, старая морда! свалявшаяся! в вечную! холуйскую! улыбку! которую так хочется! СТЕРЕТЬ!!

Марленыч бледнеет и резко выпрямляется. Барбузов давится лимонадом. Выскакивает Назар.

– Что опять случилось? – спрашивает он мученически.

– М-мордой меня назвал, – ошарашенным шепотом мямлит Марленыч.

Одной рукой хватаюсь за лоб, другой придерживаю руку Марленыча.

– Ну, прости, прости, старик. Не в то горло пошло, бывает. Не обижайся. Вот штука – выпей за примирение.

– Я не пью, – поджав губы, буркает Марленыч, но купюру принимает.

– А я и говорю, – говорит Линьков неуверенно, – что и сказать-то нечего. Время такое – злое, нервное. В нашем городе есть что-то мусульманское. Много праздношатающихся мужчин. Это очень опасно, нервирует. И вообще, Глеб, тебе бы на отдых куда-нибудь – к морю, например, поехать. Можешь себе позволить. Правда, Кристи?

– Ты его хотя бы на пляж вытащи, – всхлипывает Кристина.

– Что вы все меня к морю гоните? – говорю я, закрываю глаза и перестаю их слушать…

Эти губы, ноги с тонкими коленями, это умение поправлять волосы, элегантно и непринужденно, этот легкий, звенящий смех, внезапная задумчивость посреди разговора, посреди прогулки или ужина, этот извиняющийся, почти детский взгляд, указательный и большой пальцы прижаты к зубам, вьющийся локон, падающий на лицо, истома в осанке, это отсутствие, хоть и рядом… Я не помню ничего. Ничего больше не помню…

– А и то, – шепчет Кристина, – давай к морю?

– После проститутки возвращаешься в семью, как с помойки, – говорит Барбузов с набитым ртом – он всегда так ест: все, что в тарелке, – сразу в рот, за обе щеки.

– У тебя есть семья? – удивляется Линьков. – Вот не подумал бы.

– Это еще почему?

– Потому что жрешь, как будто в детстве не доел.

– Так оно и есть, – надувается Барбузов и поясняет свою позицию: – Просто не люблю изменять жене. А в наше время это стало как-то так ну совсем просто.

– И так соблазнительно, – смеется Линьков. – Особенно для настоящего художника, если он не маляр. Для художника измена – потребность, вещь философская, обставленная шиком творческого озарения, не так ли, Барбузов?

– Быть может, быть может…

– Если изменил мужик – это плевок из дома, а если баба – плевок в дом, – изрекает, появляясь в дверях, Кизюк. – А там, – он показывает в глубь бара, – никого нет, кроме Скваронского. Тоска.

Кизюк совершенно пьян. В руке у него кружка с пивом, которым он поливает пол, не замечая этого. Назар хлопотливо подсаживает его за стол.

А вот и Кирилл, откуда ни возьмись, в белых джинсах, в распахнутой на бабьей груди пестрой рубахе, обтягивающей дебелую полноту в пояснице, в дурацкой панаме, мой братец. Я молча вынимаю кошелек и отсчитываю ему обещанные купюры, которые он принимает так же молча, как из бывшей когда-то в прошлой жизни кассы взаимопомощи.

Из бара выходит Марленыч, говорит: «Что будем пи-и…», ступает в лужу пива, созданную Кизюком, делает хрусткий, поясничный пируэт и, размахнувшись подносом, садится в нее, обрушив металлический поднос на бильярдную голову Барбузова, который от удара выплевывает полупережеванное блюдо в смеющегося Линькова. Тот вместе со стулом инстинктивно валится назад, в объятия Кирилла, цепляет его за шею, мгновение висит так, в позе кота, вцепившегося в занавеску, пока Кирилл не стряхивает его, но и сам, не удержавшись, валится на него сверху. Назар с воем кидается поднимать Марленыча, который плачет нервными слезами.

– Опять обоссался! – доносится из бара хриплый хохот.

Кристина затягивается длинной коричневой сигаретой и, выпустив дым, спрашивает меня:

– Не надоело?

– Что?

– Вот все это. Вот это вот все.

– Ах, это. – Я надеваю самую приветливую улыбку. – Нет. Или да. Какая разница? Это или то?

– Ты издеваешься надо мной?

– Глеб, смотри-ка, – говорит Кирилл, – у тебя футболка наизнанку. Быть тебе биту.

– Биту быть, говоришь?

– И перья в волосах. От подушки, что ли? Ты чего?

– Ничего.

По нашему переулку до самых крыш в две пропитые глотки льется «Из-за острова на стрежень». К скрипке и аккордеону добавился не очень четкий, но вдохновенный ритм, выбиваемый на ведре добровольным меломаном. С деревьев, истерически каркая, срывается стая ворон и долго вьется над нами темной тучей, задевая крыльями стены домов.

Я с трудом сглатываю тяжелый ком, образовавшийся в горле, и внезапно ощущаю приступ смеха. Пытаюсь сдержать его, но это невозможно, и, прорвавшись, словно лавина, смех охватывает меня всего, сжимает и рвет – до дрожи, до мурашек, колющих затылок; из сдержанного прысканья смех переходит в хохот, потом в рев, я сгибаюсь пополам, колочу себя по колену, не обращая внимания на плачущую Кристину, корчусь в судорогах; из-под темных линз плывут слезы; а когда постепенно я начинаю обессиленно затихать, то обнаруживаю, что все вокруг, включая Марленыча, так же, выгибаясь, заходятся в непонятном, заражающем хохоте, и только Кристина сидит лицом в локоть, и плечи ее подрагивают, словно в унисон взрывам смеха, от неудержимых рыданий.

10

Не успело взойти солнце, как Глеб принялся тормошить Лизу, чтобы та поскорее начала собираться. Однако поскорее не получалось. Девушка явно не привыкла вставать в такую рань. Она непонимающе смотрела в лицо Глеба, затем томно целовала его и немедленно проваливалась в сон, даже если под головой не было подушки. В конце концов, посмотрев на часы, Глеб залепил ей пощечину, и девушка практически проснулась.

– Эй, – возмутилась она, – ты что делаешь? Это уже слишком. Никто не смеет бить меня по лицу.

– Ты сколько собираешься спать? Твой отец, наверное, уже всю округу на уши поднял.

Лиза приподнялась на локте и сонно уставилась на Глеба, который спешно застегивал сорочку перед зеркалом. Потом она усмехнулась, потерла щеку и повторила, странно млея от новизны ощущения:

– Никто никогда не бил меня по лицу.

– Вот как? – Глеб подошел к ней, завязывая галстук. – Только по попе?

– И по попе никто. – Лиза подняла на него свои светлые глаза. – Глеб, я тебя люблю, – тихо и убежденно выдохнула она.

– Так скоро? – Интонация его прозвенела самодовольным озлоблением. – А куда девать жениха?

– Жениха больше нет.

– Гм… Кстати, у меня для тебя имеется маленький сюрприз. – Глеб положил перед ней плетеную корзиночку для ягод. – Сделана на совесть, хорошими руками.

– Какая прелесть, – сказала девушка и улыбнулась. – Откуда она?

– Сам сплел. Ночью. От скуки. Вставай поскорее, пора ехать.

Она забавно наморщила веснушчатый нос и упала в подушки.

– Голова кружится.

– Не надо было смешивать кое-что кое с чем, понятно?

Она опять улыбнулась, потом, взвизгнув, вынырнула из-под одеяла и, голая, повисла у него на шее.

– Я люблю тебя, – бормотала она, осыпая его лицо поцелуями. – Как это хорошо говорить – я-люблю-тебя. Я тебя люблю, Глеб. Никому не могла сказать, никому, никогда. Что случилось? Почему я люблю тебя?

– Этого я тоже не понимаю, – уворачиваясь от поцелуев, смеялся Глеб, сжимая тонкую, юную талию девушки.

– И я, я тоже не понимаю, – радостно щебетала она. – И как хорошо, что не понимаю. Но я наверняка знаю, что я тебя люблю.

В распахнутое окно щедро вливался утренний свет цвета яичного желтка, зажигая полы слепящими узорами. Наперебой, на все лады звенели ранние птицы, которые копошились в спокойной ярко-зеленой листве, опускавшейся к подоконнику. За забором возились куры, на них глухо взлаивал еще не проснувшийся цепной пес. День обещал быть легким и беззаботным.

По дороге она уснула, привалившись к его плечу; успела только сказать, что теперь ей понятно, как быть дальше, что им необходимо вместе уехать, непременно вместе, как можно скорее; куда – сказать не успела. К морю, подумал Глеб, куда же еще? Сейчас, в блеске раннего утра, он наслаждался дорогой, местами превращавшейся в живописную липовую аллею, и опьяненно вдыхал бьющий в лицо свежий ветер. Машина летела, как по воздуху, почти без шума. Мелькали поселки, деревни; заборы сливались в сплошную линию, перебиваемую яркой полосой придорожной зелени. Он почти растерялся от ясности, от полноты воспоминания, которое маячило на краю его сознания далеким, смазанным образом, всегда вызывая почти физическое страдание. Ему почудилось невозможное, он зажмурился и едва не задел встречную машину. В последний миг он резко вывернул руль, автомобиль сильно тряхнуло, и Лиза проснулась.

– Я, кажется, спала. – Она непонимающе уставилась на него.

– Я тоже, – сказал Глеб. – Если бы не проснулся, то свои сны мы досматривали бы уже на небе.

– Послушай, по-моему, мы слишком быстро едем.

– Нам нужно ехать быстро.

Лиза зевнула и, поежившись от ветра, принялась озирать окрестности.

– Ты не боишься своего отца? – спросил Глеб.

– Нет. По крайней мере, с тех пор, когда он бросил мою маму на последней стадии алкоголизма. Я его очень люблю, но он бросил ее, как поломанную игрушку, и она погибла. Потом он понял, что у него больше не будет детей, и тогда я стала для него… как это говорят?.. а-а, фетиш… да-да, фе-ти-шем… А разве его надо бояться?

– Не знаю.

– Я не должна отчитываться, Глеб. – Ее рука коснулась его плеча. – И меня нельзя заставить жениться… то есть выйти замуж, если я не захочу. Этот парень – идея папы и моей легкомысленности, понимаешь? Ему показалось, что все уже произошло, потому что его банк может купить Манхэттен; от самой такой мысли голова пойдет кругом. На самом деле ничего не произошло. Как будто переспала с дырявым денежным мешком, из которого постоянно падают купюры, и мешку это в кайф. Только и всего.

– Он давал тебе кокаин?

– Нет. Только травку.

– От меня ты ничего не получишь.

– То, что я могу получить от тебя, – сказала Лиза, наматывая на палец цепочку, – от тебя почти не зависит. Это зависит только от меня, потому что я влюбилась. – Она хихикнула, навалилась ему на плечо и поцеловала в ухо. – Разве имеет значение, что ты мог бы мне дать, если бы захотел? Значение имеет только то, что я сама захочу взять. Ам! – Она слегка прикусила ему мочку уха.

– Так рассуждают только очень состоятельные девушки, – ухмыльнулся Глеб. – Или слишком юные. Впрочем, – заметил он с грустью, – юные так больше не рассуждают.

– Все равно. Ничего не хочу знать. Мне нравится твой голос, твое лицо, твой ум, твои руки. Не исчезай, ладно?

– Постараюсь. Если это все еще зависит от меня.

– Может быть, что-то зависит и от меня, родной? Я не могу без тебя.

– Редкая пресыщенность в твоем возрасте.

– Подумаешь, возраст. О какой пресыщенности ты говоришь? Ты думаешь, я могу пресытиться тобой?

– Я думаю, это блажь. Она недолговечна.

Лиза отодвинулась от него и обиженно надулась.

– По-твоему, я – дрянь, готовая вот так просто переспать с первым попавшимся мужчиной, если он ей понравился.

Глеб неопределенно повертел в воздухе рукой:

– Что-то в этом роде. – Он поцеловал палец и провел им по щеке девушки, улыбаясь. – Ну-ну, не дрянь, конечно. Просто капризная девочка, не утратившая интереса к игрушкам.

– Даже если я дрянь, то все равно ты не можешь знать, как действуют мои чувства. – Лиза вынула из сумочки темные очки и надела их, чтобы скрыть навернувшуюся слезу. – А они действуют. Живут и мучают мои нервы. Жалко, что ты не понимаешь этого.

– Не обижайся, – сказал Глеб. – Будем думать, что я пошутил.

– Пошутил. Обозвал меня дрянью и – пошутил. – Она сняла туфли, отодвинула кресло и, томно изогнувшись, положила ноги на панель.

– Позволь заметить, но дрянью ты назвала себя сама – вот только что, с полминуты назад. Неужели забыла?.. – Глеб сокрушенно тряхнул головой. – Ну что ты будешь делать, все одним миром мазаны!

– Кто?

– Да вы. Бабы.

– Вот, я уже баба!

Глеб отпустил руль и поднял руки:

– Сдаюсь.

– И я сдаюсь, – в унисон пропела она. – Баба – даже интересно. В России же все – бабы или мужики, да? – Девушка сняла очки и бросила на него лукавый взгляд. – Видишь, милый, до чего я покладистая.

Когда вдали красной черепицей заблистала вилла Кругеля, Глеб посерьезнел и посоветовал Лизе надеть очки, чтобы скрыть покрасневшие после веселого вечера глаза. Лиза послушно водрузила очки обратно и со вздохом убрала свои загорелые стройные ноги из-под носа Глеба.

– Не волнуйся, – сказала она, – все будет хорошо.

– Я не волнуюсь, – сказал он.

С минуту они молчали.

– Но я не могу так. – С досады она закусила губу. – Мы можем увидеться завтра? Мне здесь ничего не знакомо, кроме «Шантиль», кафе на углу центральной площади. Встретимся там вечером, в пять?

– Хорошо, – сказал Глеб и тихо добавил: – Если ничего не случится.

– Отец зачем-то настаивает, чтобы я срочно уехала за границу, – сказала она. – Можно подумать, будто что-то случилось. Но я никуда не поеду… без тебя, слышишь? Без тебя…

Глеб деликатно промолчал, подумав, что скорость нового поколения, тем более воспитанного за рубежом, ему не только непонятна, но, видимо, уже и недоступна. Во всяком случае, она неоспоримо выше, чем скорость «мерседеса», в котором они стремительно приближались к вершине холма Кругеля.

На нем были белые, немного измятые брюки и черная шелковая сорочка, расстегнутая до золотого креста. Несмотря на некоторый беспорядок в одежде, он выглядел, как всегда, подчеркнуто изящно. Идеально выбрит, в зубах – почти докуренная сигара. Сунув руки в карманы, Феликс стоял в воротах своего белокаменного имения, один, лицом к солнцу, похожий на изваяние. Глаза скрывали непроницаемо темные очки, придававшие чеканному облику Кругеля зловещий оттенок.

Глеб остановил машину в десяти шагах от Феликса, который не пошевелился, не изменил позы. Приняв ключи из рук Глеба, Лиза с вызовом поцеловала его в стиснутые губы и направилась к дому. Возле отца она задержалась.

– С твоим банкиром покончено, папа, – тихо сказала она, коснувшись губами его щеки. Она опустила очки и пристально посмотрела на отца. – Глеб был очень любезен. Ты тоже очень любезен. Надеюсь, ты не причинишь ему беды. Иначе мне будет слишком больно, чтобы жить дальше. Понимаешь?.. Пойду, пожалуй, к себе, отдохну. Ах да, – она нежно погладила его по руке, – твой одеколон, он, как всегда, великолепен. Даже съесть хочется.

В ответ Феликс ласково потрепал ее по щеке.

– Спасибо, – сказал он, – это «Жюль». Его больше не выпускают.

Девушка, не оглядываясь, пошла по терракотовой тропинке и исчезла за поворотом. Повисла тяжелая пауза, оживляемая лишь бурным цвирканьем птиц в окружающих зарослях. Глеб вылез из машины, поискал глазами свою и, не обнаружив ее там, где припарковал, приблизился к Феликсу. На губах его блуждала неопределенная полуулыбка, адресованная то ли погожему утру, то ли Феликсу, то ли птичкам, то ли каким-то своим, скрытым мыслям. Неожиданно Феликс ответил ему радушной улыбкой и, сняв очки, произнес своим бархатным голосом:

– Рад видеть вас в добром здравии, душа моя. Вы испарились столь внезапно, что я даже разволновался. А разве можно мне волноваться, в моем-то возрасте? Недавно прочитал в одном рассказе у Чехова такую фразу: вошел старик лет сорока. Представляете, что написал бы Антон Палыч обо мне? Вошло ископаемое. Или лучше – вошел оживший труп… Нет, душа моя, мне волноваться запрещено. Врачами. – Он загасил остаток сигары и опустил его в урну. – Но хорошо то, что хорошо кончается, не правда ли?

– Безусловно, – ответил озадаченный непредсказуемой встречей Глеб и осторожно поинтересовался: – А где моя машина? Я оставил ее на этом месте.

– Она на стоянке. Вы сможете забрать ее и уехать, как только пожелаете.

Феликс двинулся ему навстречу. Розовая галька захрустела под каблуками; хруст этот, казалось, подавил собой все другие звуки. Подойдя, он приобнял Глеба за плечо (но так, что тот почувствовал уверенную крепость руки) и вежливо направил его в сторону дома.

– Утром англичане пьют черный индийский чай с молоком, – журчал Феликс. – Причем вот уже несколько столетий спорят, что наливать в чашку раньше – чай или молоко. Китайцы, как вы знаете, балуются зеленым чаем. Или – сине-зеленым, первую заварку от которого они обычно не пьют, выливают. В России утренний напиток если не водка, то кофе. В зависимости от вечера, что был накануне. – Феликс замедлил шаг и, прищурившись, глянул в лес. – Вот я и спрашиваю вас, голубчик: что станете пить перед отъездом?

Глеб замешкался с ответом.

– Не обижайте. – Голос Кругеля дрогнул. – Так просто я вас не выпущу.

– В таком случае кофе, – сказал Глеб. – Если не выпустите.

– Прекрасно. Кофе я делаю сам, по-восточному, в раскаленном песке.

Из кустов вывалился дог и попробовал взгромоздиться на плечи хозяина, но был отвергнут в грубой форме и послушно умчался в глубь сада, по-волчьи откидывая задние лапы и болтая непомерными гениталиями, которые, казалось, того и гляди, оторвутся и отлетят в сторону. Глеб с удивлением отметил, что территория поместья, несмотря на табуны вчерашних гостей, сверкала девственной чистотой, кругом не было ни души, ни охранника. На лужайках мирно прыскали увлажняющие почву фонтанчики. Мокрая трава сияла сочной свежестью под лучами утреннего солнца.

Они поднялись в холл усадьбы, неузнаваемой после ночного пиршества и поражающей светлым покоем и тишиной. Видимо уловив замешательство гостя, Феликс усмехнулся.

– Все, что делают люди, они делают собственными руками, – заметил он, туманно поведя пальцами. В пространстве холла его голос отдавался гулким эхом. Словно прислушиваясь к нему, он помолчал и добавил насмешливо: – Вы еще не знаете, какими трюизмами переполнены старые головы. Знаете что…

Они остановились на пересечении двух лестниц: одна – парадная, с торжественной балюстрадой – вела наверх; другая – боковая, узкая – в подвальную часть здания. Феликс задумчиво качнулся на каблуках.

– Раз уж вы здесь, давайте попьем кофе в бильярдной. И заодно сделаем партию, как вы выражаетесь. Утром глаз меткий, рука крепкая. – Бронзовое лицо Кругеля выражало непроницаемое радушие. – Внизу прохладно и тихо, никто не помешает. Берлога для холостяков, так сказать. Мы же холостяки… Ваше решение, Глеб?

– Решение? – Глеб шагнул вниз первым. – Знаете, не в моих правилах отказываться от игры.

Обшитая темно-красным бархатом бильярдная походила на роскошный бар. Искусная система освещения мягко включалась автоматически, стоило сделать шаг внутрь. Воздух обдавал прохладой благодаря бесшумно работающему кондиционеру. По углам комнаты в трагических позах застыли метровые африканские истуканы, черные, тощие, как голодающая Африка. Со стен пустыми глазницами пялились негритянские маски. На высоком круглом столике стоял широкий медный поддон, наполненный раскаленным песком, рядом – две кофейные чашки и блестящая турка. Казалось, время замерло в неподвижности всех этих предметов, и лишь бильярдный стол, будто живой, манил к себе, азартно взирая на пришельцев глазом треугольника, стянувшего рвущиеся в игру шары.

Включив чайник, Феликс извлек из-под стойки миску с горкой молотого кофе, придирчиво принюхался к нему и опустил четыре ложки в турку, после чего налил в нее воды и принялся накалять, передвигая по песку.

– Я делаю крепкий кофе, – сказал он. – Кофе может быть только крепкий. В Аргентине утром я выпивал чашечку размером с наперсток, и мне хватало бодрости на весь день. Такого здесь нет. Курить будете? Есть сигары, сигариллы, сигареты. Милости прошу.

Глеб поймал в кармане сигарету и сунул ее в губы.

– Спасибо, у меня свои. – Он снял пиджак, повесил его на стоявшие возле стойки плечики и, пройдясь вдоль стола, уперся руками в борт. Глаз его привычно облетел зеленое сукно, словно проверял ровность поверхности.

С мягким шипением вскипел кофе, Феликс разлил его по чашкам.

– Снукер, судя по вашему столу? – спросил Глеб.

Он подошел к высокому, плоскому шкафу, чтобы выбрать себе кий, и принялся осторожно, с безразличным видом приподнимать их один за другим, держа турняк на кончиках пальцев, как будто взвешивал. Феликс выставил чашки с дымящимся кофе на стойку.

– Пожалуй, – согласился он. – Как вам будет угодно.

Глеб кивнул, по-прежнему стоя спиной к Феликсу.

– И какие будут ставки?

Феликс остро посмотрел ему в затылок и тихо, но внятно произнес:

– Жизнь.

Ничто не изменилось в позе Глеба. Она замолчали. Наконец Глеб взял первый попавшийся под руку кий, поставил его турняком на мысок своего ботинка и, не оборачиваясь, сказал:

– Вот как?.. – Помолчал. – Вам надо острых ощущений. Я ожидал чего-то такого. – Голос его был неподдельно спокоен. – Но вы сильно рискуете.

Феликс сделал маленький глоток кофе и, держа в руке чашку, подошел к Глебу. Каблуки его ботинок звонко стучали по идеально отполированному паркету. Выбрав кий, он медленно, еле слышно прошептал:

– Что ж. – По скулам прокатились желваки. – Проигрыш облегчит мою совесть. В то время как выигрыш защитит мою честь. Любой исход приемлем.

Глеб повернул к нему свое несколько бледное, но привычно равнодушное лицо, холодно прищурил глаз, как бы закрывая его от дыма сигареты.

– Хорошо, – сказал он и, резко отойдя к столу, снял с пирамиды треугольник. – Будем разбивать? Или по правилам – вбросом?

– Берите ваш кофе. А то остынет.

Глеб подошел к барной стойке и отхлебнул кофе, при этом крепко обжегся, но все-таки проглотил раскаленный напиток, не подав виду.

– Вероятно, вас удивляет величина ставки, – возобновил экзекуцию Феликс. – Ведь жить означает вживаться в жизнь. А когда вживешься, так больно бывает отрываться от нее. Но вы – мастер, и мне всегда хотелось сыграть с вами по-крупному. Впрочем, любая ставка может оказаться мыльным пузырем. – Он впился взглядом в лицо Глеба. – Ведь если посмотреть иначе, то самое тяжелое во всех печалях – это необходимость жить дальше.

– Ставка есть ставка, – сказал Глеб сухо. – Когда ее принимают, то начинается игра. И только. Величина ставки, равно как и ее смысловое наполнение, меня, в сущности, не интересует.

Кинули жребий, начать выпало Феликсу. Тот задумчиво повертел белый биток в крепкой, уже покрытой пигментными пятнами руке и небрежно вбросил его на поле, ударив им красный шар. Игра пошла. Какое-то время тянулось молчание, затем после неудачного удара при передаче очереди Феликс заметил:

– Вы вяло играете сегодня, без настроения. Дважды я мог объявить miss. В другой раз обязательно объявлю.

– Miss объявляется судьей, – сказал Глеб. – А вы не судья, Феликс. Вы – игрок. В данном случае.

Вскинув бровь, Феликс медленно отошел к стойке. Черты лица его отвердели. Он плеснул в стакан немного виски и засыпал льдом.

– Интересное замечание, – хмыкнул он. – Давно не ощущал я себя простым игроком.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но можно предположить, что при иных обстоятельствах не всякий решится не то чтобы объяснить, но даже понять вашу роль.

– Хитро выкручиваетесь, – усмехнулся Феликс и хлебнул виски. – Хотите меня оскорбить?

– Упаси Бог. – Глеб принялся канифолить кий. – Но чтобы тот судья, – он показал пальцем наверх, – не объявил мне miss, забиваю подряд три шара, а потом нарываюсь на штраф. – Действительно, двумя сильными ударами он забил красный и синий шары в лузу, затем эффектно, с оборотного, залепил красный и получил штраф, осознанным ударом вразрез отправив в лузу зеленый. – Вам хочется продолжить эту партию? – спросил Глеб, присев на борт.

– Hic terminus haeret, – пророкотал Феликс, приближаясь к столу. – «Эта цель неизменна». Вергилий, душа моя. Можно ли ослушаться? – Он взглянул на противника колко, как смотрят на врага. – Думаете, я поддамся вашим фокусам? Лучше налейте себе виски.

Феликс обошел стол.

– Все, что хотите, но цель должна оставаться неизменной, – промурлыкал он. – Знаете, я, пожалуй, повторю ваш фокус – три шара подряд. И никакого штрафа в конце.

Довольно изощренным способом Феликс загнал обещанные шары в лузу и получил штраф на пятом ударе. Игра стала непредсказуемой.

– Странный вы человек, Глеб, – сказал Феликс, присаживаясь к стойке. – Не из толпы. Одиночка. Но не лидер. Не скажешь и того, что серединка на половинку. Оригинал? Пожалуй, нет. Дурак? Ни в коем случае. По-моему, вам попросту на все наплевать. И это бы ничего, если бы ваша жизненная позиция затрагивала вас одного.

– У меня нет жизненной позиции, – отрезал Глеб.

– У всех есть жизненная позиция, даже у богомола, сидящего на ветке и стерегущего добычу. – Феликс поджег свежую сигару и пыхнул дымом. – Ну хорошо, пусть вы еще подросток. Однако, как писал незабвенный Ильич, жить в обществе и быть от него свободным невозможно.

– Если принять слова Ильича за аксиому.

– Вы полагаете иначе?

– Я ничего не полагаю. Послушайте, Феликс, мы с вами из разных заповедников. Вы – экзотическое животное. Я – обычный пес. Или кот.

– Вот кот – точнее.

– Пусть будет кот. Вы обращали внимание на то, как мало занимает кота внутренний мир себе подобных? Вернее, может, и занимает, но кот не придает этому большого значения. Он либо принимает, либо нет. Но не мешает. Какого лешего вам, богатому и сильному человеку, знать, что у меня внутри. Тем более что мне самому-то это не сильно интересно.

– М-да. Выходит, все, что вы делаете, вы делаете неосознанно, как бы повинуясь первому порыву. А как же мораль, взгляды?

– Мораль и взгляды – это то же самое, что жизненная позиция.
– Которой у вас нет, – подытожил Феликс. – Великолепно! Если так, то вы неподсудны. Вам можно все. Вы можете прийти в мой дом, взять мою дочь, без пяти минут невесту, и увезти ее. Судя по вашему с ней расставанию, вы с ней не на бильярде играли всю ночь. Впрочем, я вас не сужу. Потому что хорошо знаю, на что способна моя дочурка. И многое могу понять. Но понять вас у меня не получается.
– Что вы хотите понять? Есть ли уже моральные основания для того, чтобы меня пристрелить? Думаю, это зависит от моральных убеждений того, кто нажмет на спуск. Какая разница, как варил котелок у трупа? В любом случае не ждите от меня раскаяния.

– Ну и фрукт же вы, Глеб. Plus peccat auctor quam actor. Подстрекатель виновен более, чем исполнитель. Я не так кровожаден, как вам кажется. Но хочу отметить, что отсутствие моральных принципов – синоним цинизма.

– Цинизм. Не обижайтесь, Феликс, но мне плевать на термины. Я слабо отличаю плохое от хорошего, и уж тем более не стремлюсь сеять последнее, избрав это занятие смыслом своего существования. Любую гадость можно оправдать добрыми намерениями или – что еще гаже – высшими целями. Любое добро может обернуться вилами. Где уж мне разбирать такие материи.

– По-вашему, так и действовать никак невозможно?

– Да, – сказал Глеб просто, – невозможно. – Они замолчали. Затем Глеб добавил, влепив очередной шар в лузу: – Во всяком случае, из лучших побуждений. Всегда можно что-то нарушить. И тогда опять будет обидно, что добрые намерения вылились в нечто непредсказуемое, а ваша система моральных ценностей даст еще одну трещину, которую некому будет замазывать.

– Наши моральные ценности, – повторил Феликс задумчиво. – Мы с вами и впрямь из разных заповедников, душа моя. Кто вы такой?

– Я для вас не большая загадка, чем дворник, убирающий ваш мусор, или безработный, готовый ограбить вас, когда вы зазеваетесь.

– Вот как?.. И все же. Для даоса вы слишком активны. Для марксиста совершенно аполитичны. Нет, я не пытаюсь навесить вам ярлык. Но не сравнивайте себя с дворником. Ибо дворник деятелен, виден. Дворник полезен, в конце концов.

– Не представляю, чем вы занимаетесь, Феликс, но, по-моему, вам очень хочется уйти от какого-то действия, которое трудно согласуется с вашим моральным кодексом. – Глеб через плечо посмотрел в сторону Кругеля. – Уж не потому ли вы затеяли эту игру в «русскую рулетку»?

– И еще, Глеб, – процедил Феликс, распространяя вокруг себя плотную завесу качественного сигарного дыма, – дворник наводит порядок, то есть выполняет абсолютно необходимую работу. Без него места человеческого обитания превратились бы в помойку. И никому нет дела, платит ли он налоги, стреляет бездомных собак или спит с женой банкира с пятого этажа. Его главная работа – чистить, драить и подметать – нужна всем. В ней заключена высшая ценность – помогать обществу жить цивилизованно. Впрочем, подловите его на педофилии, и я первый всажу ему пулю в лоб. Вот так. – Двумя пальцами Феликс вытер выступившую в уголках губ пену.

– Не понимаю, о чем вы?

– А о том, что в «русскую рулетку» играете вы, Глеб. И как мне кажется, давно. Вам безразлична не только ваша, но и любая другая жизнь. За вашим милым обликом скрывается бездушие. И если я еще в чем-то сомневаюсь, если я в состоянии оценивать свои поступки с точки зрения морали, общественной полезности и согласия с самим собой, то вы, похоже, не сомневаетесь ни в чем.

– Знаете, Феликс, вы всегда вызывали во мне уважение. Но не надо свою рефлексию возводить в достоинство. Тем более что вы-то ею совсем не страдаете. Вам нужно убедить себя в чем-то, поэтому вы горячитесь. Напрасно. Решимость написана у вас на лице, и через это не переступить. Сходили бы лучше в церковь. Там хотя бы грехи отпускают. Что касается меня, то мое, как вы выразились, безразличие еще никого не обезглавило. Впрочем, это самое неинтересное из всего, что сегодня было сказано. Кстати, – Глеб перехватил кий ближе к турняку и острием его указал на одинокий коричневый шар, замерший перед лузой, – как вам известно, партия в снукере продолжается до одного результативного удара, если ничего, кроме коричневого шара, на поле не осталось.

Феликс медленно поставил стакан с виски на стойку и опустил в него недокуренную сигару. Глеб с холодной усмешкой посмотрел на него.

– И этот удар, – тихо сказал он, – мой.

Минута тянулась, как добрый мед из ложки честного пасечника. Раздался звонкий щелчок взводимого курка. Слегка сощурившись, Глеб зацепил опустевший взгляд Феликса, затем аккуратно положил кий на угол стола, повернулся и неспешно направился к выходу.

– Такие, как вы, – всегда уверенный голос Феликса заметно дрогнул, – такие, как вы, не должны жить.

Глеб остановился и, не оборачиваясь, ровно произнес:

– Не могу с вами не согласиться.

Когда он поднимался по лестнице, Кругель, кашлянув, добавил:

– И передайте своему приятелю, чтобы он вернул документы, которые вчера украл. Пусть вернет, как угодно, в течение суток. Это в его интересах.

Глеб вышел на воздух – парк был по-прежнему пуст, – прошел на стоянку автомобилей, сел в свой «фольксваген» и выехал за ворота.

11

Тем же вечером в кабинете Кругеля собралось небольшое общество. Помимо Книги и Неверова, устало развалившихся в креслах друг против друга, присутствовали двое: высокий чиновник из Администрации по фамилии Месяцев, больше похожий на полную луну, и очень худой молодой человек в неброском сером костюме, неподвижно сидевший в углу. Сам Феликс расположился за письменным столом. Когда он отклонялся на спинку кресла, то лицо его уходило в тень за горящей на столе лампой, и эта позиция, судя по всему, наиболее устраивала его в тот вечер. Приближаясь к столу и оказываясь в круге света, он обнаруживал в лице несвойственное для него выражение печальной отрешенности, словно все, что говорилось здесь, бежало мимо него и даже более – не относилось к нему прямо. А это было не так, ибо каждое слово имело целью главным образом его персону. Но Феликс молчал, давая возможность гостям обсуждать больную для всех проблему друг с другом. Они и обсуждали – вяло, с возрастающей надеждой на его вмешательство.

Говорил преимущественно Месяцев, который, как и положено олицетворению власти, вставал, с значительным видом расхаживал по кабинету, бурно жестикулировал холеными руками; говорил много и велеречиво, но преимущественно намеками на некое высшее знание, открыть которое время пока не пришло. Впрочем, в потоке общих фраз замечалась беспомощная растерянность человека, не справляющегося с возложенной на него миссией. Книга, казалось, все время спал, пробуждаясь лишь для того, чтобы затянуться папиросой и пустить дым из волосатых ноздрей. Неверов слушал подчеркнуто внимательно, кивал и поддакивал. Феликс мрачно тянул коньяк.

В какой-то момент Месяцев осознал, что выдал все, что мог, и больше ему добавить нечего. Он перебрал все имена, которыми позволяло бравировать его положение (и даже более того), он по десятому разу крутился вокруг решения, принятого наверху, но не находил в себе смелости изложить его с той простотой, с какой оно было передано ему. Он мучительно ждал, когда эти люди наконец подхватят тему, раскроют свою осведомленность и понимание того главного, к чему он, сползая, карабкался у них на глазах. Но присутствующие неумолимо помалкивали о главном, отделываясь замечаниями, выставляющими его то недотепой, то просто дураком. Он не понимал, к чему этот спектакль, но бодрости пока не терял, поскольку за годы аппаратной работы усвоил, что лучший способ выкрутиться из затруднительного положения – не молчать, хорохориться и делать вид, что все идет как надо. На сей раз, однако, он элементарно выдохся, хотя мог бы уже догадаться, что никому не хочется начинать опасную тему.

– Наш ресурс позволяет нам сохранять баланс на партийном пространстве, – долдонил Месяцев, мягко погружая каблуки в ворсистый ковер. – Разумеется, в пользу тех сил, которые лояльны Администрации, то есть нам… То есть у нас сохраняется уверенность в том, что левые силы не смогут доминировать в обществе как минимум в ближайшие полгода… Во-от. Поскольку известные вам партии и организации, полностью контролируемые нами, – да что там, попросту созданные нами, – уже оттянули на себя огромную часть левого электората, уменьшив его на треть.

Книга приподнял одно веко и как бы нехотя пробурчал:

– Через три дня они блокируют комплекс правительственных зданий. На основании наших данных, все будет сделано аккуратно, без применения силы. И в других городах – то же самое. – Он поднял вверх короткий палец и завершил многозначительно: – Одновременно.

– Да, мы знаем об этом, – вздохнул Месяцев и концом галстука принялся протирать очки. – Поэтому я здесь, господа. Медлить нельзя, я понимаю. Но на носу выборы. Мы не можем применить решительные меры, вы сами понимаете. Именно понимая, воспринимая всю сложность ситуации, я бы даже сказал, тупиковость нынешнего положения дел, в Администрации приняли решение организовать нашу встречу для выработки, так сказать, оптимального разрешения проблемы, пока для этого еще остаются ресурсы и воля. События развиваются стремительно. Городские власти нас поддержат, поскольку именно здесь находится эпицентр: погасим здесь – погаснет везде. Нам известно, что они поддержат… и вас. – Очки Месяцева блеснули в сторону Феликса, но тот по-прежнему хранил молчание. Чиновник помялся и неожиданно для себя самого обрушился на Неверова: – Но телевидение, но пресса! Это форменная измена! Имеется досадная раскоординированность в наших действиях. Телевидение, центральные издания как-то слишком объективистски освещают события, дают слово лидерам этой самой чертом из табакерки выскочившей оппозиции.

– Пардон! – взметнулся Неверов. – Это несправедливо! Именно объективистски, именно! И на том спасибо – ведь деньги-то, между прочим, платят одни профсоюзы. Они платят – мы информируем. Это же пресса! И потом, как вы представляете себе, чтобы средства массовой информации проигнорировали события такого масштаба? Вам нужны акценты, контекст, грязь, наконец, – пожалуйста, раскошеливайтесь. Не поступало даже пожеланий! Сонное царство какое-то!

Месяцев утомленно махнул рукой:

– Неужели недостаточно принципов? Мы в одной лодке или мы не в одной лодке? Эти, новые, по головке никого не погладят. Там у них свои Дэвиды Кореши. Они и назвали-то себя неглупо – «Движение несогласных», чтобы обозначить всеобщее согласие толп с новым ярмом. Они будут кормить их демагогией вместо хлеба, пока не обожрутся сами, вот что я думаю. А хлеба понадобится много и сразу. И откуда его взять?

– Внесите единовременные транши в пару телеканалов и в десяток газет, и глаза общественности гневно раскроются и на ситуацию с хлебом, и на Корешей, и на собственную неприглядность. – Лицо Неверова осветилось хищной ухмылкой. – Будете говорить что захочется и сколько захочется. Правда, это, как вы сами понимаете, Олег Вадимович, удовольствие дорогое.

– Догадываюсь… Получите деньги – и что? Уедете на Багамы? – Месяцев сжал пухлые кулаки. – Нет времени. Поздно.

– Это точно, – поддержал его Книга. – Времени нет.

– Ну, если милиция так считает, то зачем мы тут собрались? – воскликнул Неверов, зевая. – Пресса может только то, чего не может милиция.

Книга погрозил пальцем Неверову:

– Опять царапаешь честь мундира?

– Да что ты, Федор Егорыч, честь твоего мундира мне дорога не меньше, чем тебе. Иначе за кем бы мне прятаться в минуты опасности? Нет-нет, дорогой, мы с тобой по одному ведомству.

– Экий ты болтун, Костя, безнаказный, – хмыкнул Книга.

– Послушайте, – в отчаянии воскликнул Месяцев, – у меня складывается впечатление, будто вам все равно, что будет через три дня… Вы сказали, через три дня, Федор Егорыч?.. Но я хочу вновь подчеркнуть: в той воде гуляют другие акулы. Мы пытались договориться, практически на унизительных условиях. Они не слушают. Им нужно все. Они голодные.

– В отличие от сытых, – добавил Книга. – Запах власти – это как кровь.

– Сытые уже сыты, верно. Но сытые – великодушны и небдительны. Кому от этого плохо, скажите, пожалуйста? – Месяцев прижал пальцы к вискам и потряс головой, словно стряхивал бред, отчего румяные щеки его приятно заколыхались. Затем очень спокойно произнес: – Вот уже битый час я пытаюсь понять, господа: вы действительно не знаете того, чего ждете от меня услышать, или вы притворяетесь?

Из тени выдвинулся Феликс. В руках он теребил массивную перьевую ручку. Желваки на скулах напряглись, взгляд, не обращенный ни к кому конкретно, безмысленно переносился с одного предмета на другой. Свет настольной лампы разом состарил его лицо, резко обозначив и углубив морщины. Что-то непривычное наблюдалось в нем, какое-то внутреннее напряжение мешало этому сильному, обаятельному человеку выглядеть таким, каким его привыкли знать. Заметив движение Кругеля, Месяцев плюхнулся в свое кресло и махом проглотил коньяк.

– Успокойтесь, Олег Вадимович, – глухо сказал Феликс, – мне, да и всем здесь присутствующим, известны пожелания тех лиц, которые вас сюда направили. Мы понимаем их озабоченность. Именно поэтому мы здесь собрались. Необходимо, как я полагаю, принять решение и скоординировать общую схему действий. Дальше все пойдет своим чередом.

– Да-да, вы совершенно правы, – сорвался было Месяцев, но осекся под стальным взглядом Феликса.

– Итак, – продолжил Феликс, – рассмотрим сложившуюся ситуацию. Отбросив все входящие – они нам известны, следует признать главное – вам (он подчеркнул это «вам») необходим casus belli. Ваши противники называют себя Движением. В буквальном понимании, движение есть то, что движется непрерывно, постоянная смена событий. А общественное движение к тому же имеет тенденцию к расширению. – Он провел на листе бумаги линию, увенчав ее стрелкой. – Следовательно, нужно прервать его хотя бы на миг, чтобы на миг оно перестало быть чем-то целеустремленным и ясным, так? – Путь стрелке преградила вертикальная черта. – Это обеспечит возможность политического маневра, какого-то компромисса, после чего движение вправе возобновиться, но уже в раздробленном виде и под контролем спецслужб. – Вдоль вертикальной черты вытянулись короткие стрелки. – Однако вы не можете себе это позволить – и не потому, что вы порядочные люди, а потому лишь, что скорые выборы сковали ваши возможности употребить имеющийся у вас аппарат насилия. Вы столкнулись с непримиримым и мирным движением отчаявшихся людей накануне переизбрания всех ветвей власти. И у вас нет ни времени, ни выбора. В этой ситуации остановить движение способен только шок, так, по-вашему, теперь?.. О чем же вы думали раньше, черт побери?

Нависло тяжелое молчание, перебиваемое четким ходом часов. Феликс побарабанил пальцами по столу и отложил ручку в сторону.

– Согласен, – выдавил из себя Месяцев. – Отпустили вожжи. Но нам по-прежнему сочувствует интеллигенция.

– Бросьте. – Феликс отклонился назад. – Никто вам не сочувствует. Учителя, медики, люди науки, которых обобрали ваши гарвардские выкормыши, вряд ли испытывают к вам даже равнодушие. Скорее всего, они желают вашей Администрации быть заживо погребенной на кошачьем кладбище, с осиновыми кольями в груди. Или вы имеете в виду горстку человеческих отбросов, называющих себя элитой и состоящих в основном из творческих работников? И что с того? Эта дрянь подковывала и не таких чертей, станет подковывать новых – лишь бы остаться на поводке возле сапога. Кому нужны бездомные собаки? – Он раскурил сигару. – Взбаламутить, запутать мозги и в трудную минуту скрыться в кустах – вот все, на что способна ваша интеллигенция. Если вы подразумеваете такую поддержку, то она вам уже оказана. – Огонек сигары раскалился. Феликс выдохнул терпкий, дурманящий дым. – Было бы лучше, если бы вам сочувствовала армия. И внутренние войска, хотя бы на уровне сержанта.

– Я вас не понимаю. – Месяцев снял и надел запотевшие очки. – Я думал, вы с нами… Я пришел сюда обсудить план действий… решение…

Феликс махнул рукой с сигарой, уронив пепел на стол:

– Не берите в голову, Олег Вадимович. Иногда хочется побрюзжать, как собаке полаять. Давайте-ка вернемся к нашему каравану.

– Простите, – сказал Месяцев. – Но вы нарисовали совсем безнадежную картину. Мне поручили узнать, возможно ли быстрое решение, быстрое? Как вы считаете, возможно ли оно в принципе… в контексте наших идей?

– В принципе оно уже принято вашими друзьями. И контекст их идей абсолютно разумен. Я бы даже сказал, оригинален. Вы здесь не для того, чтобы узнать мое мнение. – Феликс, приподняв плечи, облокотился о стол. Голубой дым сигары, казалось, путался в его бакенбардах. – Вот что, душа моя, налейте себе еще коньяку. Это отличный коньяк десятилетней выдержки. Мне присылают его непосредственно из подвалов Франции. Коньяк – единственный алкогольный напиток, с которым можно разговаривать. Один на один… Кстати, слово «алкоголь» фактически происходит от арабского al-kohl, да… Забавно, не правда ли? Ведь арабы никогда не производили опьяняющих напитков.

Месяцев покорно налил коньяк в свой бокал, но пить не стал. Одарив его слабой улыбкой, Феликс продолжил неожиданно жестко:

– Стало быть, пат. С одной стороны, вы не можете применить силу, чтобы приостановить движение несогласных с вашей деятельностью граждан, потому что их большинство, потому что неизвестно, станет ли рядовой состав милиции рьяно в этом участвовать, потому, наконец, что на носу выборы, а подтянуть, как вам известно, возможно процентов десять, от силы пятнадцать. С другой стороны, вам нельзя допустить, чтобы движение продолжилось, поскольку через три – пять дней ваша реальная власть превратится в мыльный пузырь. Вывод один – вам нужна третья сила, которая создаст casus belli. Шок означает паузу, минутное смятение, дезориентацию масс, одержимых целеустремленным действием. Но откуда ей взяться, третьей силе? – Феликс мрачно окинул взглядом присутствующих. – Поэтому вы здесь, – тихо сказал он. Он нагнулся и сдул со стола сигарный пепел, затем медленно счистил остатки рукой и каким-то отстраненным, лишенным эмоций голосом отчеканил: – Это произойдет послезавтра. Милиция не должна никого трогать до тех пор, пока ее об этом не попросит кто-нибудь из вождей оппозиции. Средства массовой информации усилят линию сочувствия к движению с завтрашнего дня. Просто сочувствия, без какого-либо анализа и тем более без камней в сторону власти. Камеры должны постоянно находиться в гуще толпы, чтобы ничего не пропустить. Как только начнутся события, тональность должна измениться в сторону критики власти за бездействие – по восходящей, вплоть до истерик. Одновременно Администрация поведет торг с лидерами профсоюзов и народными вожаками, с тем чтобы они поняли свой стратегический проигрыш. Далее ведомство господина Книги спасет людей от разбушевавшегося криминала. Остальное – вопрос политической мудрости. Или дури. Как пойдет. Это все, друзья мои. – Он хлопнул ладонью по столу и откинулся в тень. – Детали господин Месяцев и господин Неверов могут обсудить на втором этаже. Вас проводят. Сейчас там находятся люди, обладающие финансовым весом и готовые к встрече с вами. Федор Егорович присоединится к вам через десять минут.

Оба встали и попрощались. В дверях Феликс окликнул Месяцева:

– И передайте привет Евгению Никаноровичу. Он был у меня давеча, да я не смог с ним попрощаться. Надеюсь, он всем доволен. И еще передайте, уважаемый Олег Вадимович, что план, безусловно, хорош. Да, хорош. С одной лишь оговоркой: толпа непредсказуема. Реальная политика, как правило, игнорирует психологию масс. И дорого за это платит. Эпоха маркузианства давно прошла. Это вам не гормональный бунт обкурившейся молодежи, которой хочется чего-то такого, а такого, которое есть, чего-то не хочется. Тут дело серьезное. Вы допустили возникновение и сплоченность протестующих толп. Берегитесь. Толпа может действовать вразрез с вашими планами.

– Спасибо, – несколько растроганно сказал Месяцев, машинально поправляя на руке инкрустированные бриллиантами часы Rado. – Вы ответили на мои вопросы. Я все передам.

Когда за ним закрылась дверь, Феликс поднялся, подошел к Книге и, не скрывая усталости, сел против него.

– Конечно, вам, Федор Егорович, не нужно говорить об этом, но все-таки тех парней, которые примут участие в акции, вы, конечно, возьмите, помните – да и отпустите потом. Оставьте себе человек десять, для публичной порки, а остальных надо выпустить… Если, конечно, у них хоть что-то получится. В чем я, между нами говоря, очень сомневаюсь.

– Само собой разумеется, сделаем, – сказал Книга и, подавшись вперед, добавил: – Знаете, Феликс, я всегда относился к вам с уважением. Так вот, не терзайте себя. Не надо. Как ни крути, но кому-то надо разгребать кашу. Мне самому противны эти наши карлики. И люди, конечно, правы. Если по справедливости. Каждому хочется жить по-человечески. Но это работа, Феликс. Вот что я хотел сказать. Работа.

– Благодарю вас. – Феликс положил руку на плечо полковнику. – Только будь живы мои родители, они бы непременно топтались сейчас в этой толпе несчастных, ожидая справедливости.

– Не думайте, Феликс. Не надо. Это работа.

Книга чинно поклонился, пожал ему руку и вышел.

Феликс задумчиво прошелся вдоль книжных стеллажей, разминая пальцы наподобие пианиста перед игрой, затем остановился и стал рассматривать корешки книг. До сей поры тихо сидевший в углу молодой человек бесшумно поднялся и замер, взяв под мышку папку, которую все время держал на коленях. Блеснул черный камень на перстне, Феликс снял с полки потрепанный томик «Нравственных писем к Луцилию» Сенеки. Нацепив на нос маленькие очки в золотой оправе, Феликс подошел к креслу и, прежде чем сесть, сказал, обращаясь к молодому человеку:

– Вы все слышали. Можете ехать.

Молодой человек кивнул и, точно подхваченный ветром, проструился в дверь. Он стремительно спустился по парадной лестнице, прошел на стоянку автомобилей, сел в черный «мерседес» и, выехав за ворота, на запредельной скорости помчался в город. Свернув по кольцу на северо-запад, он влетел в скудно освещенный рабочий квартал, покрутился в разбитых кривых переулках и подкатил к невзрачному трехэтажному особняку, перед входом в который висела крошечная табличка «Фонд «Братство». Молодой человек позвонил в дверь. Через минуту на пороге возник чудовищного физического развития охранник в черном костюме, рядом с которым визитер смотрелся высокоинтеллектуальным насекомым. Охранник презрительно оглядел позднего пришельца.

– Чё те? – спросил он, сложив трудно сгибающиеся лапы в паху.

– Я к Сан Санычу, – сказал молодой человек.

– Как представить?

– Никак. Скажешь, пакет принесли. Он ждет.

Получив разрешение на вход, молодой человек взлетел на второй этаж и вошел в кабинет директора фонда «Братство». Им оказался маленький рябой мужчина без определенного возраста, сидевший за огромным, абсолютно пустым столом, сложив перед собой руки. Большинство его пальцев украшали сине-фиолетовые наколки, изображающие перстни, колючую проволоку и иную символику мест не столь отдаленных. Молодой человек молча положил перед ним папку, с которой не расставался весь вечер. Сан Саныч степенно надел очки, открыл папку и спросил сиплым басом:

– Можно чиркать?

– Нет, – жестко отрезал молодой человек, – нельзя. Можно только исполнять.

– Понятно, – сказал Сан Саныч, хмыкнул и, отодвинув папку в сторону, нажал кнопку вызова.

Объятая зыбким сиянием, в окно заваливалась круглощекая луна. Слабый ветерок привычно ворочался в тюлевых занавесках. Снаружи не долетало ни звука, отчего ход часов становился как бы выпуклым и действовал умиротворяюще. Воздух был спокоен и свеж. Все давно ушли, дом спал. В кабинете горела одна только лампа, нависающая над креслом, в котором сидел Феликс. Кресло стояло в самом центре огромного помещения. Рядом на столике медленно остывал зеленый чай в глиняной китайской чашечке. На колене у Феликса лежал раскрытый томик любимого им Сенеки. Ровная, неторопливая интонация писем римского философа, так мужественно покончившего с собой по прихоти Нерона, неизменно утешала и подбадривала. Он был как старый мудрый друг, советы которого всегда были уместны, хотя легко забывались. Страницы книги были испещрены пометками. Иногда Феликс отрывался от чтения, стараясь вспомнить, почему именно эта строчка была отмечена им когда-то. Он давно свыкся с бессонницей, принимая ее почти с благодарностью, как способ увеличения срока жизни. Сон отнимал у него всего лишь три-четыре часа в сутки. И этого ему вполне хватало.

«Сделай шаг вперед, – шепнул вдруг ему философ, – и ты поймешь, что многое не так страшно как раз потому, что больше всего пугает. Никакое зло не велико, если оно последнее. Пришла к тебе смерть? Она была бы страшна, если бы могла оставаться с тобою, она же или не явится, или скоро будет позади, никак не иначе». Будто что-то толкнуло его в сердце. Феликс отложил книгу и осторожным движением пальцев потер себе виски. «Никакое зло не велико, если оно последнее», – повторил мысленно. Он поднялся с кресла и подошел к распахнутому окну. Его удивила висевшая так низко луна, удивил сезанновский цвет газонов, удивила всасывающая чернота горизонта.
«Эге, – подумал Феликс, – а ведь я проиграл ему эту партию в бильярд».

12

Он упал в сон, едва присел на диван. Сон был глубокий и тяжелый. Когда, весь мокрый от пота, он проснулся, свернувшись в позе эмбриона, то помнил лишь, что ему снилось море. Кожу в уголке глаза сухо пощипывало от запекшейся слезы. Он попробовал вспомнить подробности и не смог. Тогда он представил себе голубое небо, синее море, белый песок.

Море так и сыпало солнечными искрами, словно бенгальским огнем. Небо сияло безмятежной глубиной. Песок мягко проминался под ногой, обнимая ступню. Пожалуй, было раннее утро. Берег был еще пуст, разноцветные кабинки с пляжными принадлежностями закрыты. Набегающие волны жадно пожирали сушу, покинутую за время ночного отлива. В окнах прибрежных зданий весело отражалось набирающее жар солнце. Песок еще не раскалился и приятно холодил ногу. Мысленным взором он обежал крошечный городок, его улицы, площадь, окраины, его магазинчики с вынесенным наружу товаром, набережную, просыпающиеся рестораны и узкий пляж с блуждающими жирными чайками. Еще час – и пляж оживет, воздух наполнится бойким, жизнеутверждающим городским шумом. С балконов исчезнут полотенца и купальники. Дети будут пускать воздушных змеев и плескаться на мелководье. Рестораны в предвкушении погожего дня заполнит расслабленная публика. Близ берега появится спасательная лодка, оберегающая людей от быстрого прилива. Первые яхты выйдут в море. Пройдет новый час, и станет жарко.

А запах? Он забыл, какой это был запах. Запах моря, запах устриц. Запах теплого продувного ветра…

В ноябре ветер в этих краях обретает леденящую мощь и разгоняет курортников. Она прилетела в ноябре, всего на четыре дня. Он встретил ее в столичном аэропорту. Был какой-то повод, но ему хотелось считать, что поводом был он. Во всяком случае, в его распоряжении были полные трое суток.

Они взяли напрокат машину и уже через час достигли побережья. По пути она радовалась вымощенным розовым камнем поселкам, аккуратным домикам в цветах, мельницам, видневшимся вдали, неспешному ходу машины и пересказывала ему новости, которые он немедленно забывал. На ней были голубые сапоги, голубой плащ и голубые перчатки. У нее были светло-голубые глаза и мягкие белокурые волосы. Такая редкая банальность.

Когда он открыл дверь номера в отеле, она всплеснула руками от радости. Состоящий из двух комнат номер был воплощением уюта и комфорта. Окна выходили на море. По краям широкой белой кровати манящим светом горели бра. Ей захотелось немного поспать, чтобы к вечеру выглядеть свежо. Чувствуя себя виноватой, она прижалась к нему. Ну почему нет? Он поцеловал ее в губы, помог снять плащ, сдвинул гардины и сказал, что вернется через пару часов. Ему запомнился ее полный благодарности и любви взгляд.

Беснующийся ветер накинулся на него, как только он ступил на набережную. Еще не начало темнеть, но все уже жило предчувствием сумерек. Низкие облака изнемогали под тяжестью воды, готовой пролиться холодным дождем в любую минуту. Тяжелой взволнованной массой колыхалось море. Вместе с пронизывающим ветром в лицо летела влажная пыль.

Он плотнее закутался в куртку и бесцельно пошел по набережной. Половина отелей уже закрылась. Спускавшиеся внутрь города улочки были пустынны и серы, но светящиеся окна домов и витрин вкупе с уже зажженными фонарями и летящими огоньками автомобилей создавали ощущение тепла. Мокрые тротуары со сверкающими на них многоцветными разводами напоминали палитру художника. Он любил этот синий час в любое время года. Ошеломленная трепкой злого ветра, вдоль стены неуверенно пробиралась кошка. Мимо проплывали прибрежные ресторанчики, некоторые из которых были открыты. Заглянув в окно одного из них, он неожиданно осознал, что голоден: с самого утра даже не подумал о еде. Задрав мордочку, кошка застыла в двух шагах от него, уступая дорогу. Он поклонился кошке, толкнул плечом дверь и вошел внутрь, растирая окоченевшие руки.

В камине пылал огонь, отсветы пламени играли в большом аквариуме с живыми лобстерами. Он занял место возле окна и заказал подскочившему официанту бутылку красного вина и бифштекс с кровью. Кроме него, за столиком в глубине, тихо переговариваясь, обедала пожилая пара. Больше посетителей не было. Он закурил, привалился на локти и уставился в окно. Тепло от горящей на столе свечи ласкало кожу. Через пять минут он согрелся, а еще через пятнадцать перед ним уже дымился огромный кусок сочного мяса.

Никуда не спеша, он с удовольствием ел мясо, запивал его терпким, бодрящим вином, смотрел на быстро темнеющее море, на огни соседнего города, на пробегающих время от времени укутанных людей и знал, что сейчас рядом, в двух шагах от него, спит женщина, которую он ждал, и что через некоторое время он встанет, оденется и пойдет к ней; впереди у них будет вечер, да только ли вечер – целых три дня, и в эти три дня они бесперерывно будут вместе; они поедут вдоль побережья, они будут останавливаться в полупустых отелях, посиживать в полупустых ресторанах, болтать о пустяках, обо всем, что придет на ум, не выпуская друг друга из объятий; все было в порядке, все определено, и каждый новый глоток вина усиливал в нем предвкушение и уверенность в том, что это надолго, навсегда…

Ему захотелось подняться и смыть память ледяной водой.
Он стиснул веки, словно от головной боли, но не нашел в себе мужества, чтобы встать, отринуть, забыть, и тогда мысленно вернулся в летнее утро.
Солнце жарило уже что было сил. В комнату врывалось томное многоголосье набережной, отдаленный стрекот моторных лодок, детские крики. Было слышно, как дышит море.

Когда она открыла глаза, он стоял на балконе в одних шортах и смотрел на оживший пляж. Боясь пошевелиться, она любовалась его залитым солнцем бронзовым телом на фоне немыслимо голубого неба. Он не видел ее, но почувствовал, что она уже не спит. Поняв это, он не повернулся к ней сразу, а решил потянуть удовольствие, зная, что с этой минуты новый день окончательно наступил.

Первое, что он увидит, будет улыбка, которая давалась ей на удивление легко. Собственно, улыбка и была обычным выражением ее лица: открытая, сдержанная, задумчивая, приветливая – на все случаи жизни, а серьезное выражение казалось непривычным и смешным. Такое впечатление, будто ее распирало от радости, понятной ей одной. Он не умел улыбаться так же свободно, для этого ему недостаточно было просто хорошей погоды или внезапного дождя. Но, увидев ее заспанную улыбку, он, конечно, не сможет удержаться, и губы сами поползут в разные стороны.

Что потом? Откуда ему знать, что потом? Скорее всего, она займется приготовлением кофе, а он сбегает в ближайшее бистро, чтобы купить горячие круассаны к завтраку. А может, они станут просто валяться в кровати без повода и забот, и он будет очень близко разглядывать ее губы, ресницы, глаза, ямку на подбородке, пока она не накроет подушкой его голову. Или же предпочтут торопливо позавтракать на набережной, под широким зонтом, чтобы захватить раннее солнце… Что будет потом? Что будет?

Ей нравились лошади. Когда вдалеке показывалась вереница всадников, растянутая по прибрежной полосе, она теряла голову от восторга и, дождавшись их приближения, старалась погладить каждую лошадь по лоснящейся скуле. Потом они договорились с клубом, и ее стали брать на верховые прогулки. Он видел удалявшуюся фигурку, постепенно сливающуюся с конем тонким контуром, он видел, как издали она машет ему рукой, прежде чем раствориться в дюнах. Возможно, что и сегодня ей захочется покататься верхом, и тогда он присядет на песке подальше от пляжа и будет ждать ее возвращения.

Она всегда возвращается на трамвайчике, который бегает вдоль побережья, – раскрасневшаяся, переполненная впечатлениями: как чуть не свалилась с лошади, как брала в галоп. Она, конечно, упадет, увязнув в песке, потому что забудет снять босоножки, и он услышит ее смех.

Что дальше? Занятно, но они никогда не задавали себе этот вопрос.

У нее отсутствовало то, что принято называть жизненным – или житейским – опытом. Все находило в ней живой, непосредственный отклик, она умела порхать легко, каждый день набело, всякую мелочь – от сувенирной лавки до мартышки шарманщика, жующей эскимо, – воспринимая с детским переизбытком энергии. Странное дело, но рядом с ней и он становился проще, мир менялся в его глазах, обретая эдакую эфирную свежесть.

Вот и теперь, стоя на балконе их номера летним утром, он не спешил повернуться к ней, с удовольствием оттягивая эту минуту, хотя знал наверняка, что она уже не спит, поскольку новая встреча с ней представлялась ему нереальным подарком, который – он был спокоен – никуда не исчезнет. У него было время.

Вероятно, они отправятся в соседний городок, как делали не раз, в котором, возможно, пройдет карнавальное шествие по какому-нибудь, безразлично какому, поводу; там любят карнавальные шествия. Вон он, виден с балкона, с тонким пирсом, к которому швартуются прогулочные теплоходы. Они решат это беспричинно, как-то так, валяясь на пляже, – а не пойти ли нам в другой город? – встанут и пойдут, неспешно, по линии слабого прибоя, загребая воду босыми ногами. Часы они забудут дома.

Постепенно их городок превратится в кучку разноцветных кубиков, городок, в который даже не заходят суда. Люди исчезнут, и их голоса зазвучат первобытно. Она перестанет вскрикивать оттого, что наступила на пустую ракушку, и, может быть, снимет лифчик.

Потом она расскажет ему, как увидела ползущую по берегу огромную черепаху, абсолютно белую, как альбинос. Наверное, эта черепаха уползла из цирка или, как знать, ее вынесло на сушу с прибоем. Она расскажет, как осторожно подкралась к ней – это было небезопасно, – как вспрыгнула на ее скользкий панцирь и долго ехала таким способом, с трудом удерживая равновесие, пока черепаха не надумала отплыть в море. Он представил себе эту картину и решил, что не будет возражать, хотя, конечно, и черепах в таких морях не водится, и в бродячий цирк их не возьмут, да и нет на свете огромных белых черепах.

Они будут смотреть вперед, на вырастающий перед ними город, на море, на покрытые сушняком дюны, растворяющиеся в высоком, плотном кустарнике, но в основном – под ноги, без устали созерцая волнистые узоры на песке, нарисованные прибоем. Они будут перепрыгивать через покрытые бурыми водорослями волнорезы, наблюдать за драками чаек, выискивать красных рачков в песчаных норках и спасать мидии, кидая их обратно в воду. Они еще раз посмотрят на свой городок, съежившийся вдали и какой-то уже чужой, и, возможно, искупаются, сбросив с себя остатки одежды.

Да, скорее всего, они искупаются, а после будут бегать друг за другом на мели, совершенно одни. Ее дикарская бессовестность действовала на него возбуждающе. Ей словно неведомы были цивилизованные предрассудки, связанные с сокрытием интимных частей тела и эмоций, как неведомы они ребенку или животному. Она могла снять купальник, сидя на солнцепеке в прибрежном кафе, или начать истово целоваться посреди многолюдной улицы. Ей было все равно, она не стеснялась проявления своих желаний, вовсе не думая кого-то этим задеть или, того хуже, поразить. Просто она не знала, как сдержать, подавить невыносимые чувства, внезапно охватывающие ее, а главное – зачем. И честное слово, не было на свете ничего более живого и естественного, чем ее молодое, упругое обнаженное тело…

Голубой дым сигареты тянулся куда-то вниз… Яблоко на столе. Чашка с остывшим кофе. Откуда это?.. С балкона открывался весь пляж, усеянный пестрыми зонтиками, живой, беспечный, как вдох…
Он посмотрел на солнце, и солнце не ослепило его…
Это древнее развлечение всех курортных городков – устраивать костюмированное шествие по главной улице – всякий раз вызывало в ней бурное восхищение, граничащее с потерей себя и всего того, что было в руках и карманах.

Держась друг за друга, они протиснутся через толпу поближе к зрелищу, в котором при иных обстоятельствах он усматривал одну простодушную пошлость, но рядом с ней вся эта срежиссированная бравада действовала на него бодряще – не потому ли, что на происходящее он смотрел ее глазами?

В грохоте сменяющихся ритмов мимо пойдут духовые оркестры, предваряемые маршем лицеисток в киверах, потянутся платформы с установленными на них огромными кофейниками из папье-маше, статуями Свободы, гномами, мельницами, с пляшущими полуголыми красотками a`la Moulin Rouge и элвисами пресли. Она будет цепляться за его локоть, взвизгивать, подпрыгивать, махать руками, всецело отдаваясь шумному городскому веселью.

А народ будет прибывать и прибывать, стекаться со всех сторон. Старики в панамах, молодые компании, размякшие на отдыхе парочки, дети всех возрастов и калибров – сплошные улыбки, смех, аплодисменты.
Не успеют они порадоваться тому, что заняли место в первых рядах, как два сверкающих маслом мускулистых колосса вдруг спрыгнут на тротуар, подхватят ее под локти и подсадят на медленно проплывающую платформу, где будет стоять высоченная пальма, а под нею хижина Робинзона Крузо в лице полненькой девицы в неглиже, которая в обычное время наверняка управляет колбасной лавкой где-нибудь неподалеку. Оба Пятницы станут ритмично двигаться вокруг нее, а колбасная робинзонка набросит ей на шею пышные бусы из пинг-понговых шариков. Она посмотрит на него сверху, чуть виновато, как бы спрашивая разрешения, он помашет ей рукой и улыбнется. И тогда она начнет двигаться в ритм с ними, самая красивая на этом празднике. А платформа будет уплывать все дальше и дальше, ее сменят новые, потом еще другие; он будет тянуть шею, чтобы не потерять из виду вздымающуюся белокурую гриву, пока ее окончательно не заслонят картонные хижины и фанерные дворцы…
Улыбка так и осталась на его лице. Сигарета дотлела почти до фильтра и, обломившись, упала вниз рассыпающимся пеплом. Он забыл про нее. Велосипедный звонок вернул ему крепкое ощущение реальности, в которой было место всему, что он любил и о чем думал. Он знал, что не станет планировать ничего в новом дне, что этот день повторит предыдущие в главном – в надежной неопределенности. Он понял, что не может больше терпеть, вдохнул в себя соленый воздух, повернулся и шагнул в комнату. Секунду глаза привыкали к полумраку помещения, а когда привыкли, он увидел аккуратно убранную пустую постель. На столе лежало яблоко в луже пролитого кофе. Никого не было.

Глеб свалился с дивана и некоторое время стоял на четвереньках, опустив голову. С кончиков волос упали на пол три-четыре капли пота. Спазм перебил дыхание, садистски дозируя поступающий в легкие воздух. Потом он тяжело поднялся на ноги и, шатаясь, хватаясь за стены, потащился в ванную. Открыл холодную воду и сунул голову под ледяную струю. Постепенно дыхание нормализовалось. Он выпрямился и посмотрел на себя в зеркало. Ее не стало очень давно, много лет назад. Несчастный случай.

13

«Шантиль», кофейня в самом центре города, пользовалась необъяснимой популярностью у богемной публики и, как следствие, у девушек, которые в изобилии приходили сюда поболтать с подругой. Девушки пили чай, ели пирожные и чутко прислушивались к монологам музыкантов, певцов, артистов, сидевших по соседству. Кофейня обладала одним неоспоримым достоинством: окна заменяли собой стену, от пола до потолка, открывая широкий вид на сквер, площадь и перекресток. Внутри всегда было светло.

Глеб занял столик в углу, откуда мог наблюдать за происходящим внутри и снаружи, и заказал кофе. Лиза опаздывала. Она позвонила и взволнованно посетовала, что вынуждена крутиться в переулках, поскольку многие магистрали перекрыты милицейскими кордонами. Глеб предложил перенести встречу, но в ответ получил целый залп заклинаний не уходить, подождать, потерпеть – и остался.

Некоторые посетители говорили чересчур громко – то ли увлекаясь, то ли нарочито, дабы привлечь к себе завистливое внимание простых людей. Глеб не узнавал никого, но, судя по впечатлению, которое они производили на окружающих их девушек, все это были люди в чем-то известные, и даже, вероятно, весьма. Какой-то в измятом пиджаке матерно сокрушался по поводу отмены его концертов, лишь одна аппаратура для которых стоила миллионы. Другому, наоборот, в чем-то таком сильно повезло: полный успех и признание. Его поздравляли. Кто-то прочувственно заверял, что скрипки олицетворяют линию добра, а тромбоны – линию зла. Многие были знакомы и при встрече делано, по-домашнему, не отрываясь от мобильного телефона и шаря глазами по лицам присутствующих, целовались.

В кофейне завели Yesterday. Рассеянное внимание Глеба перескочило на соседний столик, за которым перед окаменевшими барышнями глухо вещал некто с лохматой, вспотевшей головой, чрезвычайно, видимо, авторитетный, должно быть, в кинематографе. Глядя сквозь внемлющих ему сотрапезников, он наговаривал приблизительно следующее:

– Моя задача – расширить границы дозволенного в любви. Когда мы расширяем границы любви, общество должно к этому как-то отнестись. Вы всю жизнь реализуете свою программу любви. – Его ладонь покачивалась в мессианском жесте. – Можно сказать, что я занимаюсь любовью профессионально. Границ любви не существует. Отсюда все эти запреты, обвинения в педофилии. Чушь! В психологии это называется рефрейминг – когда старое содержание дается в новой интерпретации. Пусть говорят что угодно, но мой фильм имел аншлаг в Лондоне, его купили пять стран. Искусство должно давать новый вектор, беспощадно ломать замшелую психологию. Мир запретов нужно поменять на мир любви.

– Да, – задумчиво изрек сидящий рядом товарищ, – уже шесть.

– Что? – не понял кинематографист.

– Я говорю, уже шесть стран купили. Фильм. Еще Эстония.

Позади заседали, по-видимому, жители ночных клубов и сопутствующие им творческие личности. Каждый спешил сообщить что-то свое наперекор собеседнику. Складывалось впечатление рокочущей какофонии.

– Лично я таких слов, как face control и dress code, не приемлю. Ну, скажите, как по одежде можно распознать того или иного человека? У нас на дверях стоит Галя Крипер, она психолог с двумя высшими образованиями. За те пять секунд, которые она смотрит человеку в глаза, она определяет, когда он в последний раз был агрессивно настроен. Если это было очень-очень давно – человека пропускают.

– Я прочитала «Вишневый сад» и подумала: какая же она отвратительная, эта Раневская! И мне ее играть! Все время плачет, вспоминает своего наркомана в Париже, в то время как дочь сидит без средств к существованию. Пустая женщина! Надеюсь, что я на нее совсем не похожа! Буду пытаться делать ее другой. А вообще Чехов – он удивительно пошлый! Умеет выпятить мещанскую струну, которая есть в каждом человеке, до такой степени, что на человека смотреть противно! Мне иногда кажется – может, он и сам был такой? Окажись Чехов моим современником, представляете, что я бы с ним сделала?

– А мне Чехов так и вовсе не нравится. Зря ты с ним связалась.

– Написание песни для меня, скорее, удовлетворение самосознания. Это когда ты совершаешь что-то, а не придумываешь.

– Я вот тоже в него влюбилась, но так, дня на два, на три. А он прям все эти годы… по чесноку. Потом я уже снималась… А он приходит и говорит, что я для него жена.

– Ай, брось! Что там твое самосознание! Да хоть блюй! Да хоть тряси голой задницей! Или испражняйся прилюдно! На здоровье! Важно, чтоб все подчинялось как бы одной идее! Если внутри у ней любо-о-овь, люди как бы сами почувствуют!

– Кстати, ты не помнишь, в каком году Блок написал стихи о Прекрасной Даме?

Глеб получил кофе, расплатился и уткнулся в окно, прижавшись виском к стеклу. Темный, сумрачный люд сонно копошился на площади, заполнив ее до краев, перемешиваясь, словно дробь, ссыпанная на гладкий стол. В бессмысленном, на взгляд со стороны, движении сквозила угрожающая готовность подчиниться некоему решению, и даже ощущалось ожидание решения, способного слить хаотичную толпу в единый кулак. Было много военных, стариков, много молодежи, подростков, явно с окраин, бедно и серо одетой и злой. Некоторые сосали дешевое пиво и кидали пустые бутылки под ноги, чтобы они разбились. «Намагничено там, что ли?» – равнодушно подумал Глеб. Немногочисленные милиционеры ничему не препятствовали, они были вооружены дубинками, наручниками, овчарками, которых разрешалось дружелюбно трепать по холке. Светофоры на перекрестке не работали, поэтому машины пробирались как бог на душу положит, без конца сигналя в бессильном негодовании. А так, стоял погожий летний вечер, освещенный косыми лучами закатного розового солнца.

Соседи по кофейне продолжали без устали трындеть о творчестве, о любви, не обращая внимания на телевизор, по которому профсоюзный лидер Белов в политкорректных выражениях прозрачно намекал едва ли не на политический переворот, который может случиться в ближайшие сутки.

– Любовь – оборотная сторона эгоизма, – сообщил кто-то. – Но если любить только себя, что будет?

Наконец перед кофейней притормозило такси, из которого выпорхнула Лиза. Одетая как девушка, которая хочет нравиться, она выделялась в сером потоке ярким рекламным пятном. Наказав водителю ждать, девушка легко вбежала в «Шантиль». Ее появление можно было сравнить с прыжком пантеры на скотный двор. Не замечая оценивающих взглядов, Лиза практически подбежала к столику, за которым расположился Глеб. Она поцеловала его в губы и расслабленно плюхнулась в кресло напротив, отбросив волосы со лба. Глеб поймал себя на том, что не испытывает естественного для мужского тщеславия лестного чувства, когда такая незаурядно красивая девушка выбирает его, и только его: может быть, и потому, что она хотела, чтобы он почувствовал это. Она легла подбородком на кулаки и, улыбаясь, сказала:

– Капибары – это большие морские свинки, милые травоядные существа, которые хорошо умеют плавать. Совсем миролюбивые.

– Вот как? Не знал.

– Знал, знал. Но я тебе все равно верю.

– Ладно. Вот, я заказал для тебя кофе.

– Прекрасно. Люблю выпить чашечку кофе вечерком.

– Вечерний кофе – к бессоннице.

– Прекрасно. Именно этого я и хочу.

– У тебя глаза блестят.

– Это от удовольствия. Давай уедем.

– Зачем?

– Увидим другие страны. Станем свободны.

– Зачем?

– Странный вопрос.

– Не более странный, чем само предложение.

– Папа настаивает, чтобы я уехала срочно.

– Что ж, поезжай.

– Без тебя?

– Ну, от меня-то папа этого не требует.

– Я хочу, чтобы мы уехали вместе, Глеб.

– Это еще почему?

– Потому что я люблю тебя.

Он надел темные очки. Потом снял их. Постучал дужкой по блюдцу. Затем тыльной стороной ладони уперся в подлокотник кресла, слегка нагнулся к девушке, перевел дух и тихо процедил:

– Вы что тут все, с ума посходили?

– Кто это – все? – оторопела Лиза.

Очки с хрустом переломились в его кулаке. Она увидела капли пота на лбу. Лицо перекосила гримаса ярости.

– Кто все? – прохрипел Глеб и отбросил очки в сторону.

Сидевшие рядом стихли и оборотились к нему.

– Все! – рявкнул он так, что Лиза вздрогнула, а в зале примолкли. – Везде! Всюду! Бубнят и бубнят! Любовь-любовь, любовь-любовь. Нашли себе оправдание – любовь! Гнусные морализаторы, извращенцы, пожиратели детей, уроды! Только скажи, предупреди заранее – это любовь, и можешь делать любую мерзость! – Он обвел всех безумным взглядом. – Чего уставились, пустобрехи? Сейчас вылетит птичка!

– Глеб, – дрожащим голосом пискнула Лиза, – что с тобой?

– Что со мной? Ничего особенного! – Он вскочил на ноги. – Просто я не люблю – да-да, не люблю, с большой буквы! – не люблю! Кто-то вот любит, а я – не лю-блю! Слышите? Убийцы! В вас нет ничего живого! Вы жрете воздух, которым я дышу! Вы заполняете мою жизнь собой! Неужели кто-то из вас когда-нибудь состарится и станет живым человеком?

В кофейне нарастал возмущенный ропот. Постояльцы спрашивали: кто такой? Требовали позвать милицию. Гадали: пьяный или псих? Официанты угрожающе двинулись к Глебу. Поднялись и посетители.

– Что, трупы, вам нужны чаевые? – Сильным ударом в челюсть он отправил одного кинематографиста на стол, а второму резко швырнул в лицо пачку купюр, которую выхватил из заднего кармана, успев крикнуть: – Это за удовольствие!

– Уйдем! – взвизгнула Лиза, но несколько человек уже бросились на Глеба.

Судя по естественной грации движений, это были танцоры. Впрочем, к драке они были приспособлены не лучше, чем оперные певцы к балету: старались бить ладонями и толкались. Обрызганный клюквенным джемом кинематографист участвовал в драке морально, призывая «начистить рыло подлецу». Обсуждавшие Чехова дамы удовлетворенно чокнулись бокалами с вином. Артисты, сценаристы, интеллектуалы всех мастей словно ждали мордобоя, в котором любой мог безнаказанно поучаствовать на виду у девушек, отбегая и наскакивая, норовя заехать прямее, чтобы уловить в себе прилив адреналина, возможно путая его с тестостероном. Под градом пинков и ударов, на которые почти не отвечал, Глеб рвал на них самое дорогое – эксклюзивную одежду. Возня плавно перетекала в стадию озверения.

– К выходу! – вопила официантка, прикрываясь подносом. – Пожалуйста, к выходу тащите!

Глеба потащили к выходу, чтобы эффектно спустить с лестницы. Он уже не мог сопротивляться навалившимся на него крепким творческим работникам. Какая-то мадам подбежала и плеснула в него кофе со сливками. Со всех сторон неслись подбадривающие крики, требующие наддать подонку. Прежде чем вылететь из кофейни, Глеб успел двинуть локтем в ближайший нос, окропив кровью раскаленные эмоции. Эмоции вспыхнули белым пламенем. Его бы разорвали на части, если бы в эту минуту в роскошное окно кофейни (от пола до потолка) не влетел кусок кирпича. Его запустил юный прохожий в измятой спецовке с отцовского плеча – и даже не убежал, злорадно ухмыляясь своим товарищам. Стекло взорвалось сотней осколков, вызвав невообразимую панику внутри, что дало Глебу шанс выкатиться из кофейни сравнительно безболезненно.

Лиза нашла его за углом. Он сидел на перевернутом мусорном баке и курил. Рубашка осталась почти без пуговиц, светлые брюки залиты кофе, по лицу, от виска к подбородку, протянулись две параллельные царапины. Она присела перед ним на корточки и промокнула царапины платком. Глеб улыбнулся.

– Ни одного синяка, представляешь? – сказал он. – Сплошные шишки.

Тем же платком она попробовала стереть со своих век поплывшую тушь, еще больше размазав ее вокруг глаз. Улица неистовствовала автомобильными гудками. Поднявшийся ветер нес по мостовой мусор: газеты с уже прокисшими новостями, политические листовки, зовущие к мирному штурму, грязные целлофановые пакеты. С ближайшей церкви ударили в колокол.

– Действительно, надо уехать, – молвил Глеб. Прищурив глаз, он посмотрел на красный диск солнца, свет которого уже не слепил, глубоко затянулся и подытожил: – К морю.

– Конечно, – всхлипнула Лиза, – давай уедем к морю. Прямо завтра, а? – Она вскинула голову и поймала его взгляд. – Ведь если не ждать счастья, оно не придет.

– Завтра так завтра. – Он погладил ее по щеке и некоторое время разглядывал ее лицо. – Осталось лишь выбрать подходящее море, – тихо, почти смиренно добавил он. – Впрочем, у меня есть одно на примете.

Он нагнулся, притянул ее за подбородок и поцеловал в губы, шепнув на ухо:

– Если бы ты видела себя сейчас. Если бы ты видела.

– А что? – обеспокоенно спросила она. – Что такое?

– Ну, вылитая очковая змея. – Он прижался лбом к ее лбу, и оба прыснули от смеха. – Вылитая.

– Ты обещал мне кофе.

– Обещал… Но у меня нет при себе денег. Я же расплатился.

– Надеюсь, окончательно.

– Надеюсь.

14

У Назара, примостившись на стойке, ревела Ксюха. Ревела устало, то и дело прикладываясь к стакану виски с колой. Ксюху обидели милиционеры. Отобрав выручку, всю ночь протиранили в участке. Ее утешали кто как умел. Даже Скваронский пробормотал что-то про греческого мудреца, который радовался тому, как мало ему надо.

Безразличным оставался лишь один финн, желтоволосый, с розовой, пропитой физиономией, который третий час, как вбитый гвоздь, одиноко сидел в центре зала и молча, угрюмо надирался. Он не владел русским языком.

– Менты проклятые! – в сотый раз с рыданием выдавила из себя Ксюха, и все, как по команде, повернулись к одинокой фигуре Гуся, который сидел в стороне и один не утешал пострадавшую проститутку.

Гусь сидел спиной, но сразу почувствовал на себе этот многоокий взгляд. Поежившись, он схватил в руки солонку, поставил ее на место, принялся было стряхивать с себя ее содержимое, но бросил это и, наконец, возмутился:

– Я следователь! Да! Простой следователь. – Он опять нервно вцепился в солонку, взмахнул ею, щедро посолив себе ширинку. – Даже не из убойного отдела!

Многие знали, что у него с Ксюхой производственный роман, но сам он об этом помалкивал, видимо полагая, что очков ему эта связь в глазах общественности не прибавит. Впрочем, Ксюха при всяком удобном случае охотно козыряла своими непротокольными отношениями с опером. Как ни жаль, но на этот раз сия пикантная подробность ей не помогла. В том отделении, куда она угодила, о Гусе ничего не слыхали.

– Я не могу знать всех ментов города! – бросил Гусь в ледяное молчание.

Марленыч осуждающе вздохнул, приобнял Ксюху за полное плечо и рассудительно заметил:

– Ну чего с мента взять, кроме беззакония. – И, поразмыслив, добавил: – Мент, он как совсем человек, только в фуражке. От этого у него гордость.

– Господи, ну какую чушь ты несешь, Марленыч! – завопил Гусь.

Старик махнул на него рукой и завершил свою тугую мысль:

– Кабы у них еще сердце было, окромя фуражки, то они бы подумали, какую хорошую девку обижают. Эх! Ты, дочка, не плачь. Плюнь на них. Посмотри хоть на нашего. – Он кивнул на Удуева. – Ва-ажный какой, глянь-ка. А толку-то? Все одним маслом мазаны. Как бутерброды.

Гусь горестно сплюнул, надулся и решил не отвечать.

– За квартиру задолжала пять месяцев, – пожаловалась Ксюха, давясь виски. – Меня вот-вот на улицу выкинут.

– Держись, детка, – ободрил Барбузов и ушел в бильярдную катать шары.

Марленыч побежал к вновь прибывшим. Все шустро разбрелись в разные стороны, и Ксюха осталась в одиночестве. Помаявшись недолго, Гусь встал и бочком, по-крабьи, подвалил к притихшей девице. Сел рядом, осторожно поинтересовался величиной долга и аж присвистнул.

Перед стойкой материализовался Глеб.

– Мама моя! – воскликнул Назар, откладывая в сторону полотенце, которым натирал бокалы. – Какие злодеи так тебя отделали?

Глеб махнул рукой и, перегнувшись через стойку, сказал:

– Поехали наверх.

– Что, прямо сейчас? – удивился Назар.

– А что?

– Да в общем-то ничего. Только предупрежу Марленыча.

Черным ходом они вышли в подъезд и вызвали лифт.

– И ты даже не попросишь кул-энд-стронг? – поражался Назар, нажимая кнопку последнего этажа. – Определенно, что-то произошло. Медведь, что ли, сдох в берлоге? Или ты пошел в бомбисты? У нас нет милиции на хвосте? А! Тебя перепутали с каким-нибудь горлопаном, наобещавшим три короба по ящику! Надеюсь, ты не просил толпу уступить тебе дорогу?

Через люк в потолке, от которого у Назара имелись ключи, они забрались на чердак, а оттуда – на плоскую крышу, обнесенную по периметру оградой. В центре под полосатым навесом стояли два обшарпанных кресла: одно – качалка, другое – обтянутое кожзаменителем, с дырами, из которых торчал поролон. С высоты восьмого этажа открывалась подробная панорама города, загроможденного разностильной, безалаберной застройкой, похожей на хлам из бабушкиного сундука. Назар подтащил кресло-качалку к краю крыши, уселся в него и принялся интенсивно раскачиваться, попыхивая сигаретой. Глеб облокотился на ограду и замер.

Сверху людские перемещения ассоциировались с табачной тлей, сползающейся в густые гнезда, копошащейся в них, растекающейся во все стороны. На многих перекрестках, запруженных толпой или перекрытых милицией, бессмысленно переключались светофоры. Машины крутились во дворах, стараясь преодолеть неожиданные заторы. Кое-где горели покрышки, переполненные мусором баки, наполняя воздух сладковатым чадом. В иных местах возникало нечто напоминающее баррикады, из старой мебели и всяких уличных предметов вроде скамеек, урн, заборов, дорожных знаков. В то же время самый дорогой в городе стрип-клуб «Казанова» зажег свою рекламу, приглашая состоятельных господ к приятному времяпрепровождению, работали уличные кафе и рестораны, на бульварах гуляли мамаши с детьми, собачники, обнимались пары, веселились подростки – все это в странном соседстве с набирающей силу опасностью: так стадо антилоп мирно пасется возле озера, кишащего голодными крокодилами.

– Хочешь полюбоваться с высоты птичьего полета? – спросил Назар.

– Ну какой тут птичий.

– Самое неприятное, что они перестали убирать мусор. Верный знак. – Назар сбил пепел с сигареты и неуверенно добавил: – Это взорвется. Вот увидишь, день-два – и это взорвется. Я чувствую. Как бы и нам не загреметь под обломки.

Глеб словно не слышал его. Тогда Назар перестал качаться.

– Ты молчать будешь? – поинтересовался он. – Если ты будешь молчать, то зачем тогда ты меня сюда притащил?

– Дай сигарету.

– Сигарету я мог тебе дать и внизу.

– Солнце, кажется, зашло, – сказал Глеб. – Не поймешь… В городе заката не увидишь, слишком много высоких зданий.

– А где увидишь?

– В море.

– Тогда представь, что мы сейчас в море, на теплоходе. Или нет, лучше на пароме. Я слышал, есть паромы в десять этажей. Внутри даже лифт ходит. Целый город на плаву. На каждом этаже казино, магазины, рестораны, бассейны. Вот ты стоишь на палубе, а море под тобой. И вид как с нашей крыши. А ты плывешь, плывешь.

– И наблюдаю закат.

– Вот именно.

– И моря никакого не надо.

– Не-а, не надо.

– Ну что ж, давай так. Ляжем на створ инкерманских маяков!

– Это – как?

– А так, что путь на Севастополь открыт!

– Ах, мы в Севастополе? Тогда полный ход!

– Зачем они жгут покрышки? – поморщился Глеб.

– Надо же им чем-то заняться. Они не только покрышки жгут. Могут и по морде смазать.

Глеб перегнулся через перила и заглянул в отвесную бездну.

– Не узнаю ничего, – сказал он. – Не понимаю. Смотрю – и не понимаю ни-че-го. А ведь я вырос в этом городе.

Назар, по-стариковски кряхтя, выбрался из кресла, пихнул Глеба в спину и осторожно встал рядом, держась за перила.

– А чего тут понимать? – Он сплюнул вниз и проследил за полетом слюны. – Все на месте. Крыши, улицы, дома, люди. Просто наше время резко отодвинулось. Как будто кто-то вырезал середину фильма. Осталось светлое начало. И сразу – печальный конец. А мы не успели к этому привыкнуть.

– Да, – согласился Глеб. – Все очень просто.

– Беда не в том, что происходят перемены, – вздохнул Назар. – Беда – когда они происходят слишком быстро. Ну, это все равно как большую яхту опустить в бассейн с купающимися. – Он пошевелил пухлыми пальцами для усиления образа. – Не тебе на ней плыть в светлое далеко. Но килем по башке может крепко заехать. А ведь ты просто в бассейн пришел поплавать.

– Да, в бассейне на яхте далеко не уплывешь – ни в светлое, ни в темное. – Глеб хмыкнул. – Поэт, мама.

– Ну ладно, ладно, – заулыбался Назар смущенно.

Он растер тлеющий окурок, отбросил его и повернулся к приятелю.

– А ты уверен, что ей вообще надо куда-то плыть? Может быть, ее задача – лишь демонстрировать намерение.

– Из всего, что ты сказал, друг Гораций, мой слух задело только это кто-то . Кто же этот кто-то , который вырезал середину моего фильма? Как его наказать?

– Зачем? – удивился Назар. – Тебя зовут Дон Кихот? Что толку рвать на себе волосы? Возьми саблю, пойди на задний двор, поруби крапиву.

– Изо дня в день человек делает одно и то же, думает об одном и том же, ненавидит одних и тех же, утешается одним и тем же. Жизнь превращается в ленту Мёбиуса, покуда он может понимать и чувствовать. Тут не крапиву – головы пойдешь рубить. Жаль, подвернулись наши. – Глеб оторвался от перил и бесцельно побрел по крыше. – Мне жаль, дружище, не более.

– Вот причина перемен, – заметил Назар. – Революция – от скуки.

– Плевать мне на революцию. Меня тошнит от просчитанной неизбежности. Пусть все останется внизу. Там! Если бы ты знал, как надоел я себе. Эти руки, ноги, сердце, мысли – одно и то же, каждый день. Трижды прав Скваронский: если бы знать, что жизнь нужна. Не надо – зачем. Просто – нужна. И можно не думать. Посмотри вниз – вон она, твоя революция, ползает. Какое нам до нее дело?

– Хандра, старик, – отмахнулся Назар. – С любым бывает. А все потому, что ты не работаешь. Работал бы, меньше думал. Ну что за занятие – бильярд?

– А разве работа нужна, чтобы не думать?

– И для этого тоже.

– Иногда обнаруживаю себя сидящим перед пустой стеной. Словно в дыру провалился, где меня нет. Посмотрю на часы – а уж и час прошел. – Он помолчал и добавил почти удивленно: – Но там ничего нет… Ничего…

– Только не свихнись, ради бога… Гляди.

На тротуаре внизу появился сильно пьяный финн, он вышел из бара. Вышел, замер на месте, пошатываясь. Каждую проходящую мимо девушку он молча, без эмоций, практически на ощупь хватал за руку. Кто-то вырывал руку, кто-то возмущался, одна двинула сумкой. Финн стоял, как скала.

– Спорим, снимет?

– Не-а.

– Два кралнапа.

– Сто баксов.

Облокотившись на ограду, они долго таращились вниз. Пятнадцатая пошла.

– Твоя взяла.

– Принцип финна. Гони сто грамм.

– Смотри, смотри! – вдруг заверещал Назар. – Голубей гоняют! Эх, пышно парят, стервецы!

– Где, где? – оживился Глеб.

– Да вон они, неужели не видишь? Откуда-то оттуда. А моих помнишь, какие? Аглицкие, почтовые! Голубятню лет десять как сожгли, а до сих пор жалко. Хотя куда их теперь?

Словно привязанная к невидимой нити, по небу носилась голубиная стая. Она походила на подброшенную кверху горсть конфетти. В сумбурном полете чувствовался какой-то задорный замысел, понятный птицам и человеку, оставшемуся на земле. Свистнул Назар, следом натужно свистнул Глеб. Потом свистнули вместе. Свист их потонул в мерном рокоте двух вывалившихся из пустоты небес вертолетов, на борту которых отчетливо различались красные звезды.

– Я, возможно, уеду, Назар.

– Далеко?

– Не знаю…

Их возвращение в бар совпало с появлением Линькова. Постояв в дверях с ошарашенным видом, по-бабьи прижимая к груди желтый пакет, Линьков перевел дух и ринулся в бильярдный зал, на голоса. Глеба он не заметил. В бильярдной Линьков нашел Барбузова, Кизюка и собутыльника Кизюка, вполне еще трезвых. Кизюк с товарищем играли против Барбузова. На кон была выставлена бутылка дешевого коньяка.

– Шары гоняете? – зловеще прошипел Линьков, вытирая пот рукавами. – Беспечничаете? – (На секунду он пришел в замешательство от вывихнутого словца, но, решив, что так того требует пафос минуты, удовлетворился.) – А между тем горит белым пламенем наше государство, мужики! Что будет, один я знаю!

– Во как, – сказал Барбузов, не отрываясь от игры. – Он один знает. Какая важная птица к нам залетела.

– Пока вы тут шары гоняете и коньяк хлещете, есть темные силы, которые все уже решили, есть. – Линьков отхлебнул из кружки Барбузова пива. – Ко мне один документик попал, очень хитрый документик. Такого в газетах не прочитаешь, и по телевизору никто не покажет.

– Это как же он к тебе попал? – спросил Барбузов доброжелательно. – С фельдъегерской почтой доставили?

– Все шутишь, голубчик, все тебе весело? – Линьков обессиленно упал в кресло. – А между тем завтра начнется такое, о чем нам всем знать не положено.

– Между тем хватит лакать мое пиво! Поди свое купи.

– Господи, пиво! Он думает о пиве! А ведь ты художник, Барбузов, должен вроде яйцами чувствовать социальные катаклизмы! Где твой нюх, художник?

Барбузов, сопя, зыркнул на Линькова:

– Ну уж точно не в яйцах.

– Да-а, ребята, вы хуже Удуева. Ленивы и нелюбопытны.

– Зато ты, Линьков, как я погляжу, шибко любопытный. Даже в трусы ко мне заглянул, – съязвил Барбузов.

– Я хотел сообщить вам страшные вещи, но вижу, что испугать вас может разве что пустая бутылка.

– Слушай, ты чего привязался? – спросил Кизюк угрюмо.

– Абсолютно не журналистский вопрос! Абсолютно! Уж кого-кого, а тебя все это должно бы заинтересовать в первую очередь. Я притащил сенсацию, а ты спрашиваешь, чего надо. – Линьков, торжествуя, опять отпил барбузовского пива. – Ты потерял политический нюх, нюх репортера.

– Ну, ты быстренько поможешь ему этот нюх унюхать, – буркнул Барбузов, раздражаясь. – Он ведь известно где. – Барбузов шагнул к Линькову и выхватил у него из рук свою кружку.

– Вы мне дадите сегодня слово сказать? – возмутился Линьков и потряс желтым пакетом над головой. – Совсем вы меня запутали!

– Кто тебе мешает? – сказал Кизюк тоном диктора и присел на стол. – Говори.

Получив слово, Линьков растерянно замолк и уставился на своих слушателей. У Барбузова бритая голова и красная шея. Кизюк – типичный завсегдатай кабаков, с заплывшими глазами, прикрытыми узкими очками интеллигента. Им скучно, они внимательно смотрят на него и ждут, когда он от них отвяжется.

– Во-от, – наконец исторг из себя Линьков, медленно возбуждаясь. – Бараны мы, братцы. Бараны. – Он горестно усмехнулся. – Через несколько часов, возможно, через сутки нам будет уже не до шуток. Какие же дьяволы нами вертят! Я перестаю воспринимать себя как человека – винтик. Нет, кусочек гальки, хрустящей под колесом, – вот что я такое!

– Хочешь пивка, Тарас? – Барбузов сочувственно протянул ему свою недопитую кружку.

– Оказывается, меня нет, я давно уже умер, лишь только родился, наверное. И вы, кстати, тоже. Мы все – просто статистика. А может, статистическая погрешность уже. Что вы так на меня смотрите? Не понимаете? Ладно, я не буду ничего говорить, просто зачитаю несколько страничек текста.

– Он в своем уме? – спросил Кизюк у Барбузова. – Я пришел сюда слушать лекции этого психа? Тыква и так трещит. Порше мопед купил, всю ночь обмывали. Короче, будешь отыгрывать бутылку или нет? – Кизюк слез со стола и взял кий. – А тебя, Линьков, наверно, опять по башке веслом шваркнули.

– Да подождите вы, – заторопился Линьков. – Я спер эти бумаги совершенно случайно. Сам не ожидал, думал, там деньги или что-то ценное. Короче, что подвернулось, то и взял. Времени не было. Но вы послушайте только – это же план, заговор, схема – черт знает, что такое!

– Дай сюда.

Линьков затравленно развернулся и увидел идущего к нему Глеба.

– Что? – машинально спросил Тарас.

– Ты знаешь что. – Глеб протянул руку. – Дай сюда.

Линьков сжался и нерешительно протянул ему пакет.

– А что в нем такое? – спросил Барбузов.

– Не знаю, – пожал плечами Глеб, сунул пакет под мышку и вышел из бара.

Разноцветные глазки Линькова злобно сверкнули ему вслед.

– Все ясно, – прошипел Тарас, лихорадочно кусая губы, – и он с ними. Они вместе. Как я сразу не допетрил? Раз он был там, он был там не случайно… Но я помню. До последнего слова, до последней стрелочки. Гады вонючие! Гады. Видали такое?.. Он был там…

– Конец моему пониманию происходящего! – страдальчески воскликнул Барбузов и ударил по шару с такой силой, что кий вылетел из рук.

– Уйди отсюда! – взорвался Кизюк.

– Эх, вы! Даже слушать ничего не хотите! – Тарас разгневанно кинулся прочь, но, увидев Удуева, вернулся. – Знаете что, – выпалил он, – хотите – слушайте, хотите – нет, но я молчать не буду. Играйте, играйте. Доказательств у меня, как видите, больше нет, верить мне не обязательно…

В эту минуту в бар зашли трое молодых людей, похожих друг на друга и возрастом, и комплекцией. От их присутствия внутри сразу сделалось как-то тесновато. Они молча огляделись, решительно, как занавеску, отодвинули в сторону подскочившего Марленыча и прошли в бильярдную. В бильярдной наступил стоп-кадр. Один из вошедших показал на Линькова и тихо сказал: «Этот». Двое подошли к Тарасу, который побледнел и словно уменьшился, не говоря ни слова, вынули его из кресла и повели к выходу. Внезапно Линьков ожил и принялся слабо упираться, звонко повторяя одно и то же: «Кто вы? Я вас не знаю!» Присутствовавшие в баре застыли в немой мизансцене и ошеломленно созерцали происходящее.

Линькова уже почти выволокли, когда неожиданно путь им преградил весь мокрый от волнения Удуев. Дрожащей рукой он выставил перед собой служебное удостоверение и завопил, желая, по-видимому, привлечь к себе как можно больше внимания:

– Куда это вы его? Я следователь! Оперативник! Куда? Вот ксива моя, видите? Оставьте его немедленно и объясните сейчас же, что происходит?! Иначе…
Тот, что шел впереди, взял Удуева под локоть, аккуратно развернул, освобождая проход, но Удуев возмущенно вырвал руку, и в ту же секунду на него обрушился чугунный кулак. Челюсть явственно хрустнула. Второй удар смял ребра, и Удуев оказался на полу, теряющий сознание и зубы, которые кровавыми сгустками выкашливались на белый кафель. Ксюха с воем кинулась к нему. От ужаса Линьков потерял волю к сопротивлению. Его вывели, запихнули в припаркованный возле бара автомобиль и увезли.

15

Сухой ветер гнал по улицам космы желтой пыли, поднимал в воздух спаленные жарким августовским солнцем листья, покрывшие город хрустящим покровом, как если бы уже наступила глубокая осень, и мусор, неистребимый уличный мусор, от которого не было никакого спасения, грязной метелью пронесся по тухлым подворотням, по выбеленным затянувшейся жарою дворам, пылью забил носы гуляющим псам и посеял смутную тревогу в сердцах их хозяев. Ветер не обещал ни ослабления пекла, ни долгожданного дождя: как будто Всевышний безразлично ворошил своим посохом руины раздавленного, уже обреченного на гибель термитника.

Но людям, населяющим термитник, хотелось жить. Тонкими ручейками, группами, стихийными толпами стекались они со всех окраин в воронку центрального округа. В этом упорном движении угадывалась невидимая цепкая сила, властно ведущая общественных насекомых к единой цели, сила ясной и крепкой идеи, воплотившей вечное стремление простого человека к иллюзии справедливости. За это можно было грызть глотки и погибать.

То ли попритерпевшись к каждодневным митингам, то ли взирая на происходящее как на народное гуляние по случаю летнего перегрева, но многие не пожелали менять свои субботние планы и теперь беспечно слонялись по магазинам и кафе, подспудно ожидая, впрочем, чего-то такого эдакого, что могло бы вдруг разразиться каким-нибудь зрелищным скандалом, который жалко будет пропустить.

Приближаясь к митингующим, чтобы поглазеть на исступленных, озлобленных сограждан, гуляющие не замечали, как сами сливались с толпой, незаметно стискиваемые прибывающими отовсюду все новыми и новыми группами. Все это угрюмо стягивалось со всех сторон в направлении увитых спиралями Бруно мощных бетонных зданий, олицетворяющих нищету, богатство и власть.

Спирали Бруно протянулись и по некоторым городским магистралям, обозначив таким образом улицы, открытые для продвижения толп. Кордоны милиции были существенно сокращены, расставлены на первый взгляд бессмысленно и смотрелись заброшенными. Никакой спецтехники, кроме автомобилей автоинспекции, многие из которых были пусты, на улицах не наблюдалось. Центральные магазины опустили жалюзи на витринах. Предвыборные плакаты комкались и рвались под ногами. По телевизору бесперебойно выступали лидеры профсоюзов, зовущие людей к сдержанности и возбужденно обещающие всё и всем. Создавалось впечатление, что власти покинули город, даже не удосужившись перекрыть в него въезд. Впрочем, в воздухе постоянно барражировали вертолеты, причем не только милицейские, но и военные, – однако на них никто уже не обращал внимания.

Общее возбуждение раскалялось, как масло на сковороде. Преобладали ликующие эмоции ввиду очевидной и, похоже, бескровной победы над обезволенным режимом. Обнадеживающие слухи кругами разбегались по ушам, заглушая собой треск мегафонов и призывные вопли штатных ораторов. И даже те, кто оказался здесь случайно, испытывали странное воодушевление, навеянное, по-видимому, невольной причастностью к единому, целому, общему, такому большому, сплоченному, грозному, способному раздавить любое препятствие под катком глубоко прочувственной, тяжелой ненависти.

Людям нравятся перемены. И даже те, кому они не нравятся, могут незаметно для себя растерять свои убеждения, оказавшись в сердце толпы. Увлекаемые куда-то дальше, вперед, они постепенно уже не ведают, что творят, становясь чем-то поначалу возвышенно обобщенным, смелым, одухотворенным полетом несущейся в старые стены чугунной бабы. Понимали все они – с детьми, собаками, домочадцами, бедные и обеспеченные, пожилые, юные, умные и глупые, веселые, злые, отчаянные, бездетные, многодетные и одинокие, грязные и опрятные, – куда идут и чего желают получить, что будет впереди, да и будет ли что? Положившись на мудрость толпы, позабыв себя, свои дела и заботы, большинство из них с нарастающим оптимизмом безоглядно неслось вслед зыбкой надежде, чем-то похожей на отдых в санатории, чем-то – на веселый домашний обед или на выздоровление, а может, на стабильную работу, чистое белье, рок-концерт, интимную пирушку или на что-нибудь совсем отдельное, свое.

Лопнули первые витрины, смялись первые автомобили, непредусмотрительно припаркованные у обочин.

Полковник Книга отошел от широкого окна на восьмом этаже отеля «Националь», откуда можно было наблюдать за движением масс с разных сторон, выключил звук в телевизоре и, тяжело вздохнув, произнес:

– Уж не перемудрили ли мы?

– Не понял, – выпрямился молодой человек в элегантном костюме.

Книга сурово зыркнул на него из-под бровей:

– Не сомневаюсь в этом, господин специалист как-вас-там. – Полковник достал папиросу, продул ее и закурил. Потом буркнул в сторону специалиста: – Не поздно ли приступать к задуманному?

– Отчего же?

– Да оттого, что город перекалился. Глянь поди в окно.

– Мы не можем ничего изменить, господин полковник, – отчеканил молодой человек. – Нас не поймут.

– Не поймут – и что?

– А то, что завтра будет другая власть, другие чиновники и другие правила, – расслабленно отвечал специалист, упиваясь своей проницательностью. – Мне грозит в лучшем случае инфаркт. А вас – посадят.

– Да ладно, – отмахнулся Книга. – Терпеть не могу этих ваших газетных речей. Как в газету пишет. Заткните этих клоунов в телевизоре. Немедленно!

– Слушаюсь. – Губы молодого человека тронула чуть заметная ироничная усмешка. – Это в наших силах.

Он снял трубку телефона и повел с кем-то тихий разговор.

– Неверову позвони тоже. Он знает, – сказал Книга и вернулся к окну. – Хоть бы дождь пошел, – пробурчал он и горько нахмурился. – А лучше гроза.

Оставалось совсем немного времени, когда, по мысли вдохновителей волнений, несколько потоков сольются на главной площади города и образуют пробку, выбить которую не под силу будет никакой милиции.

Книга понимал, что механизм уже запущен, и лишь тонкость расчета, в которой он крепко и небезосновательно сомневался, позволит аккуратно дезорганизовать массы без еще большего ущерба для и без того уже обнуленного авторитета власти. Остановить или внести какие-то изменения в заданный поток событий действительно не представлялось возможным. Книга отлично все понимал, и сказанное им этому юному попугаю с дипломом политтехнолога было всего лишь обрывком мысли человека, привыкшего старомодно анализировать мелочи. И все-таки он не знал наверняка, чем обернется навязанный ему план, более того, он нутром чуял, как старый цепной пес чует непогоду, что все повернется не так, как задумано. Книга верил в успех операции, но его тяготила возможная цена.

«А неплох был бы цензор-то, – мрачно подумал он. – Очень даже неплох».

Повесив трубку, молодой человек пружинистой походкой кутилы подошел к полковнику и тоже глянул вниз.

– Если они овцы, – насмешливо сказал он, – а их вожди – пастухи, то кто тогда мы с вами?

Полковник сонно посмотрел на него и проворчал:

– Свиньи.

– Выходит, те, кто над нами, – свинопасы? – рассмеялся парень.

– Что, не нравится? – Книга загасил окурок и сунул в рот новую папиросу.

– Может, и нравится.

– Тогда подумай, кто те, которые еще выше, и утрись.

– А вы – человек с юмором.

– Ты заметил в моих словах юмор? – буркнул Книга еще мрачнее. – А я-то думал, у тебя есть будущее, сынок. – И неожиданно рявкнул: – Какие, черт возьми, трассы открыты на выезд?

– Практически все, – ответил молодой человек отрывисто. – Выбраться можно отовсюду, выезды открыты, но в центре, похоже, уже только переулками… Почему вы так неуверенны?

– Да потому, щенок, что тебе нравится быть свиньей, – сказал Книга. – Ты думаешь, это ступень. Но свиньи дальше свинопаса не ходят. Налей-ка мне лучше полстакана водки. Этому тебя не учили? Бегом!

Полковник больше не обращал внимания на своего помощника, всецело погрузившись в себя.

Глеб с Лизой выехали рано, задолго до того, как улицы заполнились взбудораженными толпами; он подхватил ее на выезде из города, и они направились в П-бург, поскольку местные аэропорты были заблокированы гигантскими автомобильными пробками. Глеб вел машину лихо, ловко лавируя на трассе, предполагая быть в П-бурге часа через три. Это было похоже на бегство.

С самого утра он пребывал в возбужденном состоянии: предстоящие перемены вывели его из равновесия. Он не мог приспособиться к их скоротечности, вмиг утратив твердую почву под ногами. Ему уже не хотелось никуда уезжать, резко сворачивать привычный быт неподъемного валуна. Быстро собравшись, он буквально выбежал из дома, никому не сказав о своих планах, как будто боялся, что неведомая сила остановит его, усадит в кресло и сунет в руку телевизионный пульт.

Километров через пятьдесят навстречу вылетели несколько темно-коричневых автозаков с зарешеченными окнами в сопровождении двух военных джипов, которые на бешеной скорости пронеслись в сторону города. Из откинутого борта замыкающего колонну джипа торчали дула ручных пулеметов.

– А вы, Кругели, не лыком шиты, – вдруг сказал Глеб с усмешкой.

– Не понимаю, – повернулась к нему Лиза.

– И я не понимаю. – Он резко прибавил газу. – Не понимаю и не хочу понимать.

– Нас, Кругелей, – только отец и я. О ком ты говоришь? – Лиза пожала плечами. – Я не совсем понимаю это выражение: лыком шиты.

Но он не слушал ее.

– Лет пятнадцать не видел моря, – сказал Глеб, помолчав.

– Невозможно! – воскликнула Лиза. – Просто невозможно!

– Что – невозможно?

– Не представляю себе даже полгода без моря!

– Я был занят.

– Бильярдом?

– И им тоже.

– Море – это так прекрасно. Его можно помнить. Им можно дышать. Я умею заплывать очень далеко – вот увидишь. Ты будешь даже волноваться.

– Не надо. Очень далеко – не надо. Это мелкое море.

– Во время прилива – очень даже возможно. Хотя и трудно.

– И опасно.

– Почему?

– Там водится большая белая черепаха.

– Большая белая чере… – Лиза рассмеялась фарфоровым смехом. – Где ты видел такое чудище, любимый?

– Я не видел, – сказал Глеб. – Мне говорили, что видели… Я тоже не поверил.

– Лучше всего морем пахнут устрицы.

– Да, да. И некоторые женщины, – вставил Глеб.

– Женщины редко едят устриц. А я обожаю, могу съесть сразу дюжину. Две дюжины!

– Но ведь они живые и пищат. Им больно, наверное, когда на них лимон давят. Они не хотят, чтобы их ели. Им жить хочется. Вот как тебе.

– Да ну тебя, Глеб, все шутки.

– Какие тут шутки, когда речь о жизни. Пусть даже жизни простой, но живой устрицы.

– Да ну тебя, болтун! – застонала Лиза. – Какой ты болтун!

– Мы остановимся в маленьком дешевом отеле окнами на море.

– Но почему в маленьком, почему в дешевом?

– С одной небольшой комнатой и балконом.

– Но мы можем жить в больших апартаментах и тоже с видом на море, – удивилась Лиза. – Впрочем, если тебе так хочется…

– Да, мне хочется именно так. С балкона будет виден весь пляж, соседние городки и все море.

– Конечно, дорогой. Только я не понимаю, почему бы нам не взять отель подороже? В маленьких номерах, кроме кровати и тумбочки с телевизором, ничего нет. И аляповатый – так, кажется, по-русски? – постер над кроватью с голой женщиной или с кусочком местного пейзажа. К тому же там останавливается бог знает кто. Нет халатов, нет тапочек.

– Ничего. Это ничего. Я куплю тебе халат и тапочки.

– Там плохо убирают.

– Пустяки. Главное – море, вот о чем я думаю.

– Разберемся на месте, любимый. Хорошо?

Глеб не ответил. Лиза включила радиоприемник. В надрывной манере тонущего в гуще событий психопата комментатор передавал полувоенные сводки с улиц города, в которых логики было не больше, чем в наводнении. Он то взывал к властям, которые безрассудно убрали куда-то милицейские заслоны, то с ужасом сообщал, что не знает, сколько человек вышло на улицы, поскольку это не поддается подсчету, то ругал оппозицию за беспорядки, грозящие вылиться в побоище, то перебивал сам себя и звал радиослушателей посмотреть на страшные толпы из окна своей студии, пугая сталинщиной. «Все камеры работают в прямом эфире! – захлебывался комментатор, окончательно позабыв, видимо, что он не на телевидении. – Съемка ведется одновременно с разных точек! Вы имеете уникальную возможность следить за развитием событий в режиме реального времени! Пока все проходит без видимых инцидентов, но кто знает, что ждет нас в ближайшие часы!»

– А что там происходит? – спросила Лиза.
Не ответив, Глеб переключил частоту, и салон наполнился солнечной музыкой Вивальди.
Все началось слаженно, почти синхронно, как в хорошо продуманной боевой операции. Полковник Книга выпил еще полстакана водки, но голова оставалась ясной. В разных частях города одномоментно загорелись коммерческие магазинчики, частные лавки, забегаловки, а также пара казино. Поджигателей никто не видел, так что казалось, будто торговые точки воспламенились сами собой. Ни о каких пожарных, разумеется, речи быть не могло, и магазины с лавками быстро выгорели дотла, посеяв переполох среди местных жителей и прохожих, о чем немедленно сообщили в выпусках новостей, отметив при этом, что все заведения контролировались теневым бизнесом. Еще больший шум вызвали то ли два, то ли три, то ли неизвестно сколько взлетевших на воздух фургонов, чудом никого не покалечивших. Парламент созвал экстренное совещание. Затем из ближайших к центральным площадям переулков и дворов, как по команде, выкатились автобусы с затемненными стеклами в сопровождении сверкающих на солнце черных джипов и разместились таким образом, чтобы по возможности затруднить выходы с основных магистралей и площадей, плотно забитых людьми. Вид этой техники вызвал тревогу и страх, толпа слегка отхлынула и уплотнилась, несколько попритихла и насторожилась в предчувствии непонятной опасности. Прошло минут десять. Дверцы автобусов резко распахнулись, из них посыпались крепкие парни в темных кожаных куртках – человек по пятьдесят из каждого – и кинулись к толпе. Многие были вооружены кастетами. Кисти рук у некоторых оплетали велосипедные цепи.

Никто, кроме разрозненных групп, слонявшихся с краю, не успел осознать, что происходит, но через всю человеческую массу, как через одно огромное живое тело, электрическим разрядом прокатилась дрожь, сменившаяся испугом попавшего в ловушку зверя.

Парни молча набросились на зевак, выбирая мужчин покрепче, и стали натасканно избивать. Воздух прорезали женские визги и плач детей. Люди ошалело заметались на месте, не понимая, что происходит, куда бежать, что делать. Пожилой человек с рассеченной головой вырвался из толпы и, пройдя пару шагов, упал на мостовую. Первая кровь распалила нападавших. Толпа опасно заколыхалась, послышались задыхающиеся крики, переходящие в мощный, нарастающий рев. Те, кто находился внутри толпы, не могли знать, чем вызвано общее волнение, но каким-то неведомым чувством они догадывались, что это не милиция, не военные, а что-то другое, более жестокое и бескомпромиссное – нечто, сеющее первобытный ужас.

– Бандиты! – пронеслось над головами, и это страшное слово мигом достигло слуха каждого, вызвав всеобщий ужас. «Почему? Почему? Откуда?»

Ужас охватывал все существо человека, стиснутого по рукам и ногам и не способного предпринять усилий к своему спасению. Началось какое-то овечье смятение: так судорожными рывками животное пытается определить общее движение отары, чтобы совпасть с ним и так спастись. А мускулистые парни в темных куртках хладнокровно ломали челюсти, били под дых, в пах, топтали упавших, все более пьянея от безбрежности свободы и собственной власти над стадом, отданным им на заклание.

Отовсюду несся стон и вой. Люди спотыкались, падали и сразу оказывались затоптанными под ногами своих соратников. Где-то толпа, подобно гидре, сжималась до такого предела, что из пор на лицах задыхающихся людей проступала розовая влага; где-то толпа распадалась, открывая распластанные в противоестественных позах измятые человеческие тела. Случилось худшее из всего, что могло случиться: зажатые по основным магистралям массы людей, охваченные пламенем паники, в слепом озверении давили друг друга, как насекомых, не отдавая себе отчета в том, что происходит и почему. Животный ужас разбегался во все стороны, подобно пламени пожара на ветру.

В нескольких местах наверх выбросили детей, которые ползали по головам в поисках родителей. Где-то лопнули пивные бутылки, их осколки не смогли упасть наземь, застряв между телами, и теперь медленно рвали одежду и плоть. Крыши домов, балконы, даже деревья были облеплены зеваками, которые бурно комментировали происходящее. То там, то тут кто-то из них срывался и падал в поток раскаленной людской лавы.

Какой-то репортер с зажатой над головой камерой был подхвачен бушующей толпой и отброшен на вогнутую внутрь садовую ограду, концы которой прошили его насквозь. Оказавшихся с краю людей практически размазывало по стенам домов. При этом стационарные камеры ведущих телекомпаний, закрепленные на уровне второго этажа, вели бесперебойный репортаж с человеческой бойни, который транслировался на всех телеканалах мира.

В полном соответствии с тем, как волки, влетая в стадо, бессмысленно режут скот, опьяненные кровью и безнаказанностью парни молотили кулаками уже без разбору. Их загорелые лица и руки покрылись чужой кровью, их сердца возбужденно трепетали из-за отсутствия сопротивления. Им было легко, как в свободном полете, пока то в одном месте, то в другом, кто концом сломанного флагштока, кто ловким ударом локтя, кто вырванной арматурой не сумел повалить на асфальт пару-другую нападавших. Те не успевали подняться на ноги, мгновенно забиваемые до смерти ботинками манифестантов. Поначалу отхлынув, людское море вернулось неудержимым цунами, затопив собою все улицы и переулки.

Незаметно для себя нападавшие увлеклись и увязли в человеческой массе, которая быстро и безнадежно обволакивала их, затягивая, точно трясина. На свою беду, они заметно выделялись кожаными куртками, короткими стрижками, хищными повадками – и не овцы уже, а предельно озверевшие мужчины и женщины со всех сторон били, резали, рвали, царапали их тела руками, ногами, зубами, ножами, бутылками, все более ожесточаясь от прибывающей силы. И когда из джипов прозвучала команда уходить, вдруг обнаружилось, что ее не так-то легко выполнить, поскольку значительная часть братвы к тому моменту уже наглухо втянулась в неравную драку.

– Отходим!! – вопили вожаки, вываливаясь из джипов.

Но толпа железной махиной неотвратимо надвигалась на них…

– Почему они не уезжают? – спросил Книга.

Молодой политтехнолог вытер пот с лица и кинулся к телефону.

– Заминка, господин полковник! – хрипло крикнул он, повернув к нему белое, как простыня, лицо. – Какая-то заминка! Эти дураки по телевизору уже зовут милицию спасать народ от бандитов! В парламент срочно вызван министр внутренних дел! Но он не приедет! Остановить ничего невозможно! Это каток!

– Кой черт остановить, – угрюмо промычал Книга. – Прав был Кругель, ох и прав. Теперь каша будет. Мудаки! – Он с ненавистью зыркнул на политтехнолога и, согнувшись пополам, багрово проорал: – Включить сейчас телевизор, мать твою! Сей момент включить!

На Лизе были белая, высоко открывающая загорелые, опушенные редкими светлыми волосками стройные ноги юбка и короткая на бретельках майка. Для человека с воображением на ней, в сущности, ничего не было. Глеб ощутил у себя на шее теплое дыхание.

– Как я хочу тебя, милый, – чуть слышно сказала она, хихихнув.

Он бросил на нее быстрый взгляд и постарался улыбнуться. Сердце билось ровно, незаметно, но печаль, беспричинная и оттого как-то особенно жгучая, тихой отравой расплывалась в груди. Это депрессия, подумал он, задыхаясь. Это пройдет. Лиза сладострастно запустила пальцы в его волосы.

– Давай помечтаем, – предложила она.

– О чем?

– О том, как нам будет хорошо вместе. Представь себе: синее небо, голубое море…

– …желтый песок.

– Да, – обрадовалась Лиза, – и желтый песок. Мы станем купаться, валяться на пляже с утра до вечера. А с вечера до утра будем заниматься любовью… А море, куда мы едем, оно не очень холодное?

– Не очень. В дневные часы даже теплое.

– Я не боюсь холодной воды. Это даже приятно. Это даже освежает.

– Угу.

– Когда ты щуришься на солнце, у тебя морщинки возле глаз. Кстати, это легко убирать. В Лондоне есть такой курс. Три укола – никаких морщин. Маленькой дозой. Это не опасно. Просто убирает лишние складки на лице. Но ты нравишься мне и с морщинками. Это мужественно. Как у Бельмондо.

– Бельмондо, говоришь? А если, – Глеб резко обогнал автобус, – Бельмондо этого да пополам с водкой?

– Дурак, – надулась девушка.

Он привлек ее к себе:

– Нет, просто шутка дурацкая.

Лиза охотно придвинулась к нему и мечтательно улыбнулась:

– Вот, еще несколько часов – и мы на море.

Он представил себе это холодное море с долгим, далеким отливом, унылое в своей экзотической неполноценности, слишком мелкое для плавания, слишком тесное для радостного ощущения простора; берег усеян сохнущими на песке водорослями и дохлыми мидиями; утренняя скука плавно перетекает в вечернюю, дневная жара сменяется ночным холодом. По забитому пляжу сомнамбулически фланируют бесформенные мамаши с визжащими детьми, так и норовящими заехать тебе по башке пикирующими воздушными змеями. Старики и старухи в болтающихся на дряблых мослах купальниках, с рыбьими глазами до одури умиротворенных жителей мира порядка и сытости. Перекормленная удовольствиями молодежь. Игры в тарелочку или в мяч. Endschuldigung… Pardon… Селедка без костей. Арбузы без косточек. Все мило, удобно, безжизненно, пестро. И безжизненное солнце болтается в небесах, навевая мысли о бренности существования. Уже с утра не знаешь, чем занять себя вечером, потому что вечером город попросту подыхает. И ты подыхаешь вместе с ним на фоне закрытых лавок и опущенных жалюзей. О боже, куда? Зачем?

– Почему же мы не поехали поездом? – спросил он, чтобы что-то спросить.

– Поездом – это так скучно. Я не могу. Жидкий чай, закрытые туалеты, запахи. О-о, запахи ваших поездов! Холодные котлеты пополам с грязными носками. – Лиза скорчила забавную гримасу. – Нет уж, уволь, пожалуйста. В ваших поездах даже нет классов! Все едут вместе, как жители одной деревни.

– Ты преувеличиваешь. Ехать можно днем, в вагоне-ресторане.

– Ресторан, любимый, не может быть вагоном.

– Пожалуй, ты права, – вяло согласился Глеб. – На машине удобнее.

– Может быть, займемся в ней любовью? – предложила Лиза лукаво. – Я никогда не занималась любовью в машине на полном ходу. Все мои подруги вслед за celebrity только и твердят: я потеряла девственность на заднем сиденье автомобиля. Наверное, это тесно.

– Заднее сиденье нашего автомобиля предназначено для детей. Мы не поместимся.

– Ах, как жаль. Тогда в лесу. За ланчем.

– Хочешь полные трусы муравьев? Лучшие ощущения испытываешь в чистой постели.

– Но так долго ждать!

– Всего несколько часов.

– Ты медведь. Грубый. Говоришь, что думаешь. Медведь. Хорошо хоть, ты пользуешься тормозами.

Глеб посмотрел на нее и сказал серьезно:

– Не всегда.

– Вот как?

– Иногда хочется насладиться полетом. Хоть несколько секунд. Допустим, с какого-нибудь высокого обрыва.

– Я согласна. – Лиза выпрямилась, как школьница, и положила ладони на колени. – Но здесь нет обрывов. Равнина.

– Поэтому я и пользуюсь тормозами.

– Ты мне нравишься, медведь. Таких не бывает в Лондоне. Нигде не бывает в Европе. Скучные обладатели больших и маленьких банковских счетов. Вот и вся характеристика, в сущности. Но ты… Ты особенный. Совсем не старый.

– Спасибо.

– Рядом с тобой я чувствую себя… э-э… покорной. – Лиза подумала и добавила: – Покорной и, как ни странно, свободной.

– От чего?

– От обязательств. Человек опутан обязательствами, как Лаокоон. Куда ни посмотри, ты всюду и всем должна. И когда только успела одолжиться?

– Забавная мысль.

– Ну, правда. Посмотри, сколько условностей, которые определяют все, каждый день. Тебе только кажется, что ты принадлежишь себе. На самом деле ты принадлежишь обществу, морали. Это как езда по автобану: можно гнать на любой скорости, но только в направлении, которое предусмотрено. Иначе шею свернешь.

– Да ты бунтарка.

– Совсем нет. Я не феминистка. Женщине по природе нравится быть покорной мужчине. Но она не хочет отказываться от свободы. В этом противоречии разрывы, разводы, неудовлетворенность.

– Господи, чему вас там в вашем колледже учат?

– Тебе не нравятся умные женщины?

– Разные нравятся.

– Я надоела тебе своей болтовней?

– Нет, конечно. Иначе я бы тебя высадил.

По радио завели «Болеро» Равеля. Глеб сделал звук погромче. На огромной скорости их обогнал вишневого цвета «рено».

– Догоним! – взвизгнула Лиза.

Глеб послушно прибавил газу, машина устремилась в погоню. Дважды они едва не влепились во встречные грузовики, но на крутом повороте все-таки обошли «рено», прижав его к обочине. В зеркале заднего вида Глеб заметил, как водитель «рено» выразительно стучит пальцем по виску.

– Вот, – сказал Глеб, – догнали. Теперь будем ехать на этой скорости.

Побледневшая Лиза порывисто кивнула. Ее пальцы судорожно вцепились в кресло.

– Ты что, испугалась? – спросил Глеб.

Она отрицательно мотнула головой.

– А говорил, что пользуешься тормозами.

– Я ими пользовался, – заверил Глеб. – Только незаметно. Притормаживал, чтобы ты не испугалась.

– Ну, тогда ладно. Тогда хорошо. На такой скорости мы скоро уже приедем.

Музыка по радио прервалась для экстренного выпуска новостей. Голос комментатора был на удивление сух и даже официален:

«По сообщениям наших корреспондентов, на улицах и площадях правительственного квартала разгорелись настоящие бои. Мирные демонстранты противостоят разбушевавшимся молодчикам, вооруженным железными прутьями и цепями. По некоторым сведениям, они относятся к крупным криминальным группировкам, которые понесли убытки из-за нескольких сгоревших торговых точек и казино.

Представители профсоюзов, ответственные за организацию демонстраций и митингов, и лидеры ведущих политических партий уже обратились к руководству страны с призывом вмешаться в конфликт и привлечь к его разрешению дополнительные силы внутренних войск, а если понадобится, то и армии. Напомним, что во избежание столкновений с милицией высшее руководство под нажимом оппозиции и профсоюзов приняло решение дать возможность людям беспрепятственно выразить свою точку зрения на последние события.

По требованию президента и правительства внутренние войска уже приведены в боевую готовность и стягиваются к центру города, чтобы прекратить кровавые столкновения народа с распоясавшимся криминалом. Защитить мирных людей от бандитов – главное требование к власти сегодня».

После того как диктор сообщил, что примерно через час ожидается обращение главы государства к народу, наступила долгая пауза. Потом прямо в радиоэфире кто-то смачно выругался, послышался вздох, скрежет, и все смолкло.

– Переключить программу? – спросила Лиза.

Глеб покачал головой:
– Какой смысл? Сейчас будет музыка.

16

То, что услышал по радио Глеб, неслось над городом из всех динамиков гражданской обороны. Это была официальная информация, состряпанная в недрах срочно созданного штаба по разрешению чрезвычайной ситуации. За скобками осталось, что в ста километрах от города формируются повстанческие бригады, что ряд армейских генералов не восприняли приказ командования двинуться в сторону мирных объектов и отказались вывести из казарм подчиненные им подразделения, в первую очередь танковые, что в коридорах власти нарастает паника, главным образом из-за отсутствия сколь-нибудь внятной идеологии, способной повлиять на разум разъяренного населения, что, наконец, происходящее на улицах и площадях окончательно вышло из-под контроля.

Впрочем, наблюдавшие за происходящим вертолетчики едва бы согласились, что у гигантской человеческой массы, плывущей внизу, осталась хоть капля разума, к которой стоило апеллировать. Сверху было видно, как превратившаяся в многоголовую гидру толпа с каким-то дробным стоном, пробивавшимся даже сквозь рокот винтов, расползается во все стороны, подобно лаве, сметая на своем пути любое препятствие, как она подминает и давит самое себя, упрямо продвигаясь к какой-то теперь уже никому не ведомой развязке.

Черными факелами пылали автомобили. На редкие свободные от толпы пространства ссыпались люди, забивались в подъезды, вламывались в квартиры, магазины, учреждения, продавливали витрины. Издали было видно приближение жалких милицейских подразделений в касках, с дюралевыми щитами, но от каких бандитов намеревались они защищать население, уже было совершенно неясно, поскольку развязавшие бойню молодчики в большинстве своем были растоптаны тысячами ног или заживо горели в своих автобусах и джипах.

Внезапно обломился забитый людьми козырек перед входом в какое-то учреждение, и гора из бетона и человеческой плоти рухнула в текущую под нею массу, превратив все, что было внизу, в кровоточащую рану. Толпа мгновенно смыла эту рану собой, не останавливаясь ни на мгновение. Охваченная ужасом и ненавистью, она слепо рвалась куда-то вперед, сгорая от ужаса и жажды мести.

Полковник Книга полулежал в кресле, пьяный вдрызг, и, отирая со лба пот, пялился в телевизор. Политтехнолога он вышвырнул, залепив ему напоследок крепкую затрещину. Если бы он мог понимать, к чему ведет эта Ходынка, чем она завершится, какими жертвами, он ощутил бы себя Феликсом. Если каким-то мудрым приказом или, наоборот, непослушанием какой-то высшей команде он мог бы остановить это безликое чудовище, пожирающее у него на глазах человеческие жизни сотнями, он бы протрезвел и сделал это, даже если потом ему пришлось выпрыгнуть из окна. Но он не знал таких приказов; больше того, вот уже час никто не давал ему вообще никаких указаний. Пьяный полковник растянулся в кресле и обессиленно плакал пьяными слезами.

В воздух были подняты все вертолеты ГАИ и зачем-то два боевых Ми-8, оснащенных к тому же ПТУРами: возможно, их попросту не подумали снять впопыхах. Динамики давали только одну команду: наблюдать и ждать.

– Чего ждать-то? – проорал усатый майор-штурман, мучимый похмельем.

– А хрен его знает, – отвечал пилот, тоже майор, но постарше возрастом. – Чего они нас-то сорвали, не понимаю? Гаишников им мало!

– Глянь, Сергеич, снайперы на крышах.

– Вижу.

– По ком стрелять будут, гады?

– По ком будут, не наше дело! Главное, чтоб не по нам.

– А мы по кому?

Сергеич отмахнулся и повел вертолет на новый круг.

Плотные милицейские кордоны с грохотом выстроились по главным магистралям, поскольку взять в кольцо бушующую толпу не представлялось возможным. Самое странное, что приказа по отсечению криминальных групп от массы протестантов никто не отменял, и задыхающиеся от жары милиционеры испытывали некоторую растерянность при виде несущихся прямо на них растерзанных, ошалевших людей явно не той масти.

Словно обнаружив наконец врага, за которым безуспешно велась охота, толпа с яростью голодного хищника кидалась на них. Большинство заградительных кордонов было смято в первые минуты. Никто – и в первую очередь сами милиционеры – не ожидал, что оружие может быть укомплектовано не холостыми, а боевыми патронами: обещаны были исключительно холостые. Началась рыхлая стрельба, сперва в воздух, потом по людям. Толпа взревела раненым зверем. Кто-то ринулся в подворотни, кто-то рухнул на асфальт, но основная часть под натиском все прибывающих масс девятым валом обрушилась на стрелявших, смяла их под себя и понеслась дальше, навстречу прибывающим грузовикам с подразделениями внутренних войск.
Потом началась бессмысленная бойня.
– Ты глянь, что они делают! – заорал штурман, приникнув к иллюминатору. – Ты только глянь! Снайперы на крышах! Глянь, по людям шмалят! По своим бьют, суки! Как волков, отстреливают!

– Заткнись, Леха! Наше дело – крутись! Приказ слышишь?! Заткнись!

– Приказ слышу, – сказал штурман и выпрямился. – Слышу приказ.

– Дурак, – не унимался пилот, – там теперь не поможешь! Там теперь баня кровавая! И кого в эту баню занесло, живым не выберется! Чего тебе, а? Какого рожна, пьяная твоя рожа? Черт меня дернул тебя с бодуна на борт взять! У тебя же мозги не варят!

– Варят, Сергеич, очень даже варят! – неожиданно спокойно ответил штурман. – Вчера майор пехотный глотку себе перерезал. В гостинице, возле части. Наши его выносили. Домой ехал. Ребята говорят – без копья денег. А у него на Северах – пара мальцов, жена безработная. Вот он бритвой себя… Не выдержал такой несправедливости! Слыхал?

– Чего тебе этот майор? Ну, слыхал! Ты что, его родственник?

– Ага, вроде того, – сказал штурман и хлебнул из плоской фляжки. – Я русский офицер, как он! И сижу в такой же жопе! У меня тоже – сын и жена! И мне им тоже в глаза смотреть стыдно! Я офицер – а чего я могу? Только пить или пулю в лоб? Там, – он треснул кулаком по стеклу, – там теперь не поможешь, это ты верно заметил, Сергеич! Там за нас гражданские пузо рвут, пока мы с тобой вокруг них крутимся!

– Прекрати истерику! – завопил Сергеич, тонко учуяв неладное. – Прекрати, пьяный дурак! Ты чего удумал, а? Откуда водка, мать твою? Я тебя, Леха, знаю! Мне ведь тоже жалко – и майора этого, и внизу этих! И денег тоже нет, и жилья! Но приказ – крутиться! Приказ! Пока керосин не выйдет! Крутиться – и баста! Чем мы поможем им, а? Ну чем, пьяная твоя морда?!

Ми-8ТВ, бортовой номер 17, завис над комплексом министерских зданий, осаждаемых обезумевшей толпой, которая с упорством носорога рвалась внутрь, невзирая на редкую пальбу из окон. И разбежались бы, да в такой давке уже не могли. Увидев в небе военный вертолет, многие решили, что власти ввели в конфликт армию, и пошла безобразная паника.

– А я покажу тебе, Сергеич, чем! – пьяно проорал штурман и положил ладонь на рычаг управления. – Я тебе сейчас покажу! – Большим пальцем он откинул крышку на рычаге. – Не все же нам горло резать да в сортирах на портупеях вешаться!

– Стой, дура!! – дернулся было пилот, но штурман отпихнул его локтем и вдавил кнопку пуска.
Вертолет сильно тряхнуло, хвосты выброшенных ракет полыхнули белым пламенем. Ракеты ударили в главный корпус правительственных офисов практически в упор. Два оглушительных взрыва, слившиеся в один, отбросили машину, развернули ее боком; мелькнуло прижатое к стеклу белое от ужаса лицо пилота, и вертолет медленно рухнул на головы окружавших государственное учреждение солдат. Спустя минуту он взорвался.
Именно в это время президент закончил свое обращение к нации словами: «…поэтому все, для кого свято процветание нашей Родины, должны знать: только единство государственной власти и народа способно вернуть порядок на наши улицы и надежду в наши сердца. Мы не позволим обнаглевшему криминалу диктовать условия стране. Для этого у нас есть милиция и армия, верные своему долгу, присяге и президенту».

Аэровокзал, казалось, разбух и трещал по швам от небывалого наплыва людей, желающих немедленно вылететь из страны, он производил впечатление налетевшего на айсберг «Титаника». Машину пришлось оставить за пределами стоянки и буквально пробиваться к входу: благо Глеб взял с собой лишь небольшую сумку через плечо, а вещи Лизы были доставлены на борт частного самолета накануне. Они прошли мимо телевизионной группы, берущей интервью у известного режиссера, который с видом человека, обманутого в лучших надеждах, информировал население о своем отъезде как об акте крайнего разочарования и страха за судьбу своего таланта и семьи. «Я не могу работать среди рабов», – с горькой улыбкой резюмировал он и покатил чемодан по направлению своей лос-анджелесской виллы.

В ожидании рейса люди сбивались вокруг телемониторов, которые транслировали происходящее в режиме реального времени. Многие попросту не могли поверить, что это подлинные события, происходящие здесь и сейчас, а не какой-то вымышленный фильм-катастрофа. «Смотрите, вон, в углу слева бежит, видите?.. О, упал!.. Подстрелили, наверно…» – вырывались удивленные возгласы. Когда боевой вертолет выпустил ракеты в правительственное здание, по всему аэропорту прокатился вопль глубокого потрясения и растерянности.

– Что это у вас такое творится, я не понимаю? – изумилась Лиза, крепко цепляясь за локоть Глеба.

– У нас? Вам и не снилось, – проворчал Глеб. – Давай-ка протиснемся к расписанию.

– Это совсем ни к чему, – заверила Лиза. – У нас частный самолет. Он полетит по собственному расписанию.

Глеб остановился:

– Тогда что будем делать?

То ли из-за переполненности помещений, то ли еще по какой причине, но в здании аэропорта вышла из строя система кондиционирования воздуха, и на всей его территории установилась удушающая влажная жара. Бригада из трех медиков с ног сбилась, приводя в чувство падающих в обморок пассажиров и откачивая грудных младенцев. Ко всему прочему среди отъезжающих, рейсы которых задерживались, пробежал слух, будто самолеты могут вообще не вылететь, что им не дадут. Люди в страхе кидались к справочным стойкам, надеясь получить хоть какую-то информацию, но стойки пустовали, и паника разрасталась сама собой.

– Нам нужно искать ВИП! – почти прокричала Лиза. – Где-то там, на втором ярусе, видишь?

Лестница, ведущая на второй этаж, была блокирована вооруженными охранниками с собаками.

– Туда? – переспросил Глеб.

Лиза энергично закивала и принялась махать кому-то рукой, потянув его к лестнице. Потные плечи, животы, сумки, тюки, дети. «Боже мой, что теперь будет с нашей бедной Родиной?» – выдохнул полный гражданин в голубой панаме, вглядываясь в электронное табло на вылет. Дети, мокрые животы, сумки, тюки, локти. Где-то орал попугай. «С кем же в таком случае военные! Черт меня побери! Ничего не понимаю!» – в азарте вокзальной полемики вскрикивал отрывисто испитой голос, пока его не осадил злой бабий крик: «Ну чего тебе это, дурень ты эдакий! Наш самолет третий раз откладывают, а ты – военные». – «Это потому, что в Вену, – пояснил некий доброжелатель. – Туда еще с застоя неохотно пускают. Евреи-с. Слишком много хлопот».

– Так не бывает! – вырвался из общей суматохи знакомый голос, и прямо перед собой Глеб увидел заросшее двухдневной щетиной, осунувшееся, но безбрежно улыбающееся лицо своего однокурсника Сергея Верника.

– Глеб! – крикнуло лицо. – Ты ли это?

– Как видишь. – Глеб почувствовал себя котом, пойманным за хвост, и с трудом выдавил улыбку. – Здравствуй, Сергей.

– Сколько же мы не виделись, бродяга? В этакой толпище и не обняться!

– Ничего. Кажется, это твоя рука?

– Моя, кажется! – гаркнул радостно Верник и просиял еще лучистее. – Смотри, Маринка, – обратился он к своей кудрявой спутнице, вероятно жене, – это Глеб! Помнишь, я тебе рассказывал? Да ты все помнишь! Мы с ним в таких передрягах, эх!.. Афган помнишь?.. Мы там, Маришка, оросительные системы под пулями прокладывали!.. Мы с Глебом…

– Прости, Сергей, но сейчас мне надо спешить, – сказал Глеб сухо.

– Да? – смутился Верник и, пытаясь успеть сообщить старому приятелю хоть что-то о себе, торопливо прокричал поперек общего гвалта: – А мы с Маринкой из Самары прилетели! Специально! Чтобы помочь, поддержать вас тут, чем можем! У нас-то не лучше! Телевизор тоже смотрим! Знаем! Вот и подумали…

Последние слова Сергей адресовал неизвестно кому, поскольку Глеба уже и след простыл, и тогда, смущенный, хмурый, он потащил жену к выходу.

Присмотревшись, кому машет Лиза, Глеб увидел на втором этаже Феликса Кругеля. На нем был светлый костюм с черной рубашкой, открывающей покрытую седыми волосами бронзовую от загара грудь. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал черный платок. Феликс стоял, как скала, положив руки на ограждение, и дымил сигарой. Глаза закрывали темные очки. Он не видел спешащую к нему дочь. В его фигуре читалось монолитное равнодушие ко всему происходящему под ним внизу.

– Папа! – звонко крикнула Лиза. – Эй, мы здесь!

Феликс увидел ее, коротко улыбнулся и подал знак охранникам пропустить. Те расступились. С какой-то необъяснимо пылкой нежностью он прижал к себе дочь, снял очки и некоторое время глядел ей в лицо. Поцеловал в лоб, дотронулся до щеки, затем ласково отстранил и протянул руку ее спутнику. Глеб принял рукопожатие – более крепкое, чем можно было ожидать, – и, слегка кривляясь, склонил голову по-гусарски. В глазах Феликса мелькнула и сразу погасла невеселая усмешка.

– Доехали без приключений? – спросил он.

– Да, папочка, – бойко ответила Лиза, – если не считать этого кошмарного аэропорта.

Феликс печально посмотрел вниз и понимающе кивнул.

– Теперь все, слава богу, позади.

– А впереди – только море, солнце и песок. Так говорит Глеб. – Лиза приподнялась на цыпочки и повисла на плечах отца. – Когда наш самолет?

– Я думаю, скоро… Впрочем… – Он сделал рассеянный жест и прижал два пальца к переносице, как человек, который пытается собраться с мыслями. – Впрочем… вот что, милая, ты пойди в ту дверь и сама все узнай. Номер самолета тебе известен. Кстати, надо заполнить кое-какие бумаги. Вот ты и заполни их пока.

– Что значит пока? А Глеб?

– Он тоже заполнит… После тебя.

Лиза нахмурилась и отступила на шаг:

– Я не понимаю, папа. Мы ведь с тобой обо всем договорились. Все решили. Вчера! Ты мне слово дал!

– Не волнуйся, – вмешался Глеб. – Я заполню после тебя. Вот только сигарету выкурю.

Феликс благодарно глянул на него и добавил с укором:

– Разве когда-нибудь я не выполнил своего обещания?

Секунду-другую она сопела, переводя взгляд с Глеба на отца, как рассерженный ребенок, которому нечего возразить, затем молча повернулась и с независимым видом двинулась в указанном направлении.

Глеб закурил и стал ждать, что скажет Феликс, который в странном замешательстве топтался на месте, попыхивая сигарой и пряча глаза. Потом он надел очки.

– Вы что-то хотели мне сказать? – помог Глеб, которому надоела эта драматическая неопределенность.

Феликс встрепенулся.

– Да, конечно, – сказал он. – Давайте пройдем сюда. – Он указал на приоткрытую дверь. – Ненадолго. Здесь слишком шумно, нельзя говорить. А Лизе, если она быстро освободится, покажут, где мы.

Они оказались в гулком пустом помещении, где, кроме пепельниц на высоких стойках, не было никакой обстановки. Внешнюю стену заменяло огромное стекло, за которым открывалась панорама летного поля. Аэропорт, судя по всему, работал на пределе возможного: самолеты поднимались и садились каждые десять минут.

– Завораживающее зрелище, не правда ли? – сказал Феликс. Стук его каблуков заполнил собой все пространство. Он замер перед окном, держа дымящуюся сигару между двух согнутых пальцев. Сигара описала полукруг в воздухе. – Все как на ладони. Игрушечные машины, игрушечные самолеты. Даже не верится, что внутри люди. Подобное чувство испытываешь в горах. Ты – и горы. Возникает впечатление, будто ты сопоставим с ними. Такой же большой и сильный. А на самом деле тебя из иллюминатора не видно.

– Вас это до сих пор удивляет? – спросил Глеб.

– Да.

– В таком случае вы – неутомимый романтик. – Он подошел к пепельнице, чтобы раздавить окурок. – Или очень опасный человек.

– Почему?

– Потому что каждое ваше изречение можно рассматривать как угрозу.

– Вы первый, кто говорит мне такое. Неутомимый романтик… Надо говорить – неисправимый. А впрочем… неутомимый романтик – еще хуже.

– Не хотел вас обидеть.

– Меня трудно обидеть, Глеб. – Феликс качнулся на каблуках. – Но вам это иногда удается. – Он задумался и, усмехнувшись, покачал головой. – Ну вот, кажется, опять получилась угроза.

Оба умолкли. Глеб достал новую сигарету и закурил. Глядя на него, можно было подумать, что время остановилось.
– Лизу я воспитывал усилиями нянек, гувернанток, элитных колледжей, иностранных преподавателей, – неожиданно глухо заговорил Кругель. – В этом моя неизбывная вина перед нею. Только сейчас я отчетливо понял, что девочка росла отдельно, как цветок в саду, которым любуешься, проходя мимо окна. Ей всегда не хватало тепла. Ее мать слишком рано оставила нас. Теперь об этом поздно говорить, но полнота чувства достигается посредством накопления. У меня не было сил, работа и увлечения сжигали все мое время, хотя я всегда любил Лизу больше жизни. Однажды она позвонила мне и сказала, что у нее депрессия. Я направил к ней бригаду лучших психологов, а сам не приехал, не смог. И вот она выросла. Сама по себе. Рядом со мной, но без меня. Поэтому у меня нет морального права решать что-то за нее. – Феликс повернулся к Глебу, снял очки и убрал их в карман пиджака. – Ее выбор – это ее выбор. Не знаю, чего в нем больше – каприза, любви или страсти, – но это недолговечно, я уверен. Возможно, вы – ее неосознанная месть за все мои спорадические попытки устроить ее жизнь чужими руками. Возможно, это не так. Но как бы там ни было, прошу вас, прошу: поймите ее, отнеситесь к ней с вниманием. – Он поднял руку с сигарой и бессильно уронил ее. – Ведь для вас она точно игрушка. – В его глазах блеснуло страдание. – Я знаю. Она – нет.
Пустив дым, Глеб отвел его рукой и поморщился – то ли от попавшего в глаз дыма, то ли от нелюбви к душещипательным сюжетам.

– Разрешите мне не комментировать ваши слова, – сказал он. – А то выходит так, будто вы просите меня о чем-то слишком старомодном, чтобы это могло быть возможным в наше время.

– Благодарю за понимание, Глеб, – ровно произнес Феликс. – В таком случае вы можете вернуться к Лизе. Ваш самолет – через сорок шесть минут.

– Очень хорошо, – сказал Глеб, отделяясь от стены и растирая в пепельнице недокуренную сигарету. – Кстати, могу вам вернуть то, что пропало из вашего кабинета.

Из дорожной сумки он вынул папку, которую отобрал у Линькова, и протянул ее Феликсу. Лицо Кругеля сразу потемнело. Закусив губу, он покачал папку на ладони, будто проверяя на вес, затем небрежно кинул ее на пол.

– Уже не актуально, – еле слышно заметил Феликс, сощурившись, как от яркого солнца. Он отбросил сигару, сунул руки в карманы брюк, сделал три шага, свесив голову, и неожиданно остро взглянул на Глеба. – А между тем простой народ оплакивал Нерона и приветствовал казнь убийц Тиберия, – без видимой связи сказал Феликс. Его мягкий, задумчивый голос эхом отразился под потолком. Он помолчал, словно прислушивался к своим словам, затем тихо спросил: – Вы ознакомились с бумагами, разумеется?

– Да, – ответил Глеб бесстрастно. – Но это не имеет никакого значения.

– То есть как?

– А так, – он щелкнул пальцами, – что это не мое. Меня не волнуют общественные страсти. Тем более теперь.

Повисла тяжелая пауза. Поеживаясь, Феликс прошелся взад-вперед, явно сбитый с толку тем фактом, что информация, предназначенная для узкого круга лиц, прошлась по умам посторонних.

– Странный вы человек, Глеб, – наконец молвил он. – Удивительный. Неужели вам непонятно, куда вы сунули нос?

– В помойное ведро, полагаю, – ответил Глеб и добавил чуть ли не презрительно: – Но что с того, если сам живешь на помойке?.. Извините, конечно.

Феликс посмотрел на часы.

– У вас есть еще двадцать минут свободного времени, – сказал он. – Мне нужно вам кое-что разъяснить. Это нужно мне, – подчеркнул он. – Так что не сочтите за труд выслушать.

Глеб послушно кивнул и прислонился к стене.

– То, что волею случая стало предметом вашего внимания, и впрямь не имеет никакого значения, – начал Феликс, оборотясь лицом к летному полю. – Тем более что, как вы, наверное, заметили, все пошло не по сценарию. Непредсказуемо много людей… М-да. Теперь они пытаются удержать за хвост взбесившегося коня, хотя, не будь этой тупой, самонадеянной алчности, они спокойно вели бы его в поводу. Один чудной французский философ – по происхождению румын – заметил, что любая революция торжествует только в том случае, если вступает в схватку с отжившим строем. Отжившим! – Феликс выхватил из внутреннего кармана сигару, откусил и выплюнул кончик и торопливо раскурил. – Любые схемы хороши, если вы не имеете дело с сумасшедшим, вернее – доведенным до сумасшествия: остается вероятность случайного попадания в цель. Угадать будущее можно лишь по недоразумению. Кто знает, что надо делать и как? Все случайно. Успех приписывают хитроумному плану. Неудачу – бездарности. Но то и другое – случайность. Или – предопределенность… Меня вынудили… – произнес он как-то сонно. – Не оставили выбора… Даже самые великие артисты призваны твердить чужой текст… – Он глубоко затянулся. – Им захотелось быстро и дешево. Но народ превратился в толпу, а это зверь непредсказуемый. Зверь хочет жрать. Много и кроваво. И пока не насытится, он будет жрать. Такого зверя можно только убить. Поверьте мне: его и убьют. Свои или чужие – не важно. Но убьют непременно – такова логика любого бунта.

Феликс проводил взглядом взлетающий лайнер компании Lufthansa, уносящий пассажиров в Германию.

– Никто не думает о покое, – мрачно произнес он. – Никто не хочет простоты, присущей животным и дикарям. Люди рано устают. Им кажется, они видели и знают жизнь. Их поиск ограничен чувственным началом: есть, пить, услаждать свое тело… Я вижу это и в вас, Глеб. Вы не голодны и не больны, но в вас есть эта гнилая усталость… Вы даже не судите!

– Судить – зачем? – удивился Глеб. – Чтобы судить, надо болеть, а я, как вы заметили, человек здоровый. – Он изобразил веселость. – В здоровом теле – здоровый труп, если угодно… А вам требуется судья?

– Рано или поздно судья нужен каждому. Иначе человек не преодолеет комплекса вины, – вздохнул Феликс. – Я жил и действовал по законам времени. Не я писал эти законы. Не я настаивал на их исполнении. Моя роль во всем этом мала и технична. Но мне ясно одно: сотрясаемое подобными катаклизмами общество обречено переродиться во что-то иное, неведомое, сократив тем самым сроки своего существования. Китай, Египет – тысячелетия ровного, дремотного процветания без смут и потрясений – вот признак жизнестойкости. Так называемые вожди перемен – хотят они того или нет – гонят общество к бунту. Достигая сиюминутных целей, они теряют в исторической перспективе, обрекая страну на самоуничтожение. Впрочем, не думаю, что им есть до этого дело… Все идет к закономерному, оправданному всем ходом нашей истории концу. – Он помолчал. – Так при чем же здесь отдельные личности? Зло сделалось привлекательным, добро – постыдным. Мы устали быть людьми. Нам хочется стать высшей силой, каким-нибудь суперкомпьютерным Воландом. Ведь это не требует большого труда. Зато как эффектно!.. Им нужна не власть вообще. Они пресыщены ею. Им хочется властвовать над душами. Вот чего им хочется! Я говорю путано, сбивчиво, – продолжил Феликс в прежней, несколько нервной манере. – Это оттого, что мало времени осталось… У кого-то когда-то прочитал: жизнь – колоссальное событие, не имеющее ни малейшего смысла. Почти готов согласиться с этим ужасным тезисом. Нет, в свете последних событий я просто согласен с ним… И все-таки озадачен: а Бог?

Он повернулся к Глебу.

– Знаете что, – отозвался Глеб, – вы образованный человек. Слишком образованный для нашего времени. Мой вам совет – если он, конечно, вам требуется: уйдите в быт. Все на свете имеет свои отражения: возвышенное – в обыденном, сложное – в простом. И путаная политическая интрига, пусть даже затрагивающая интересы государства, найдет свое отражение в прозаичной кухонной войнушке. Не надо знать смысла жизни, не надо задавать себе вопросы, ответ на которые есть только по ту сторону. Ведь это как стену бодать. В конце концов, сейчас лето. Вы уезжаете в теплые страны. Зачем мучиться неразрешимыми проблемами?

Феликс посмотрел на часы, подошел к двери и взялся за ручку.

– А почему вы решили, что я уезжаю? – спросил он привычно мягким тоном.

– А разве у вас есть другой выход? – удивился Глеб. – Если содержимое этой папки сопоставить со случившимся, вам определенно грозит опасность. По-моему, здесь вас не оставят в живых.

Кругель на секунду задержался в дверях.

– Я всегда плачу по долгам, Глеб, – тихо и твердо сказал он. – Тем более по бильярдным. Всегда. Счастливого пути.

Дверь закрылась. Одновременно на поясе Глеба зазвонил мобильный телефон. Звонил Кирилл, в состоянии полуобморочной аффектации.

– Алло, Глеб, – завопил он так, что Глеб отвел трубку от уха, – ты где сейчас? Куда ты пропал? Тут черт знает что творится! Стрельба, на улицах трупы! Мама не выходит из дома! Плачет, боится! А у нее дверь деревянная! Я тоже боюсь выходить на улицу! Даже за продуктами! Где ты?

– Меня не будет… Слышишь, Кирилл? Меня не будет недели три, может быть, месяц. Я уезжаю.

– Как?! Куда?

– Не важно… Я позвоню завтра.

– Ну да, ну да… – Кирилл сразу сник. – Наверное, ты правильно делаешь… Здесь очень, очень опасно. И страшно.

– Если сможешь, перевези мать ко мне. У меня дверь железная. Да и сам с ней оставайся.

– Ну да, ну да… Конечно, Глеб, обязательно… Да, вот еще что… Тут такое, понимаешь, событие…

– Какое событие?

– А ты не слышал? Удуева ведь избили, он в больнице, а Линькова какие-то головорезы прямо у Назара схапали и увезли куда-то. И все, ни слуху ни духу. Никто не знает… И вот еще… Не знаешь, что ли? Не слышал?

– Господи, ну что еще?

– Так ведь Назара-то нашего того… зарезали…

– Что?!

– Ну да. Вчера ночью. Пришел какой-то гад, блондинчик с косичкой, постоял, понюхал, потом подошел к Назару и ни с того ни с сего пырнул ножом. На глазах у всех. Прямо в сердце. Мне сказали, ты эту сволочь отлупил недавно. Вот он и отомстил, выходит, так… Тебя же не было…

– Он… жив?

– Не, наповал… Даже не мучился.

Кровь ударила в голову. Дыхание удавом перехватил спазм. На лбу выступила холодная испарина. Глеб опустил трубку, машинально нажав кнопку «отбой». За окном в воздух поднялся серебряный «боинг» с синей аббревиатурой SAS на борту. За считаные минуты он растворился в небе. В дверь впорхнула Лиза.

– Глеб, ну что же ты! – с порога закричала она. – Где папа? У нас пятнадцать минут до вылета! Я уже все за тебя заполнила. Остались одни формальности. Идем скорее!.. – Она приблизилась к нему. – Что с тобой? Ты такой… бледный.

– Ничего, – выдавил Глеб. – Нервы. Пройдет. Иди, я тебя догоню.

– Тебе плохо?

– Уже лучше. Иди и жди меня в ВИПе. Через минуту я буду.

– Может, тебе нужна помощь?

– Иди! – рявкнул он, упираясь рукой в стекло.

На мгновение Лиза остолбенела, потом погладила его по вспотевшему лбу и, старательно имитируя беспечность, сказала:

– Хорошо, милый. У нас есть еще пятнадцать минут.

Охваченная беспокойством, Лиза вышла. С минуту он стоял, пытаясь удержать себя в кулаке. Внезапно его охватил тяжелый кашель, скрутив, как туберкулезника. Когда вновь зазвонил телефон, от неожиданности он уронил трубку на пол. Телефон продолжал звонить. Глеб поднял трубку.

– Да, – почти прошептал он.

На другом конце стоял непонятный грохот, сквозь который пробился голос Кристины:

– Глеб! Ты?

– Да, – сказал он громче и опять закашлялся.

– Слава богу, я дозвонилась! Где ты?

– Далеко.

– Что? Я не слышу! Здесь такой шум!

– За городом.

– Алло! Хоть ты меня слышишь?

– Слышу! – почти крикнул он.

– Теперь слышу! Тут что-то страшное!

– Где – тут?

– Что?

– Что за шум?

– Я в переходе! Возле Новых ворот! Такой длинный переход, знаешь?

– Что ты там делаешь?

– Я застряла! Сюда набилось человек сто! С одного конца – пожар, горит что-то, а с другого – стреляют! Столько людей подавило, ужас! Выбраться не можем! И дым! Глеб, где ты?

Глеб выпрямился. Глаза его были пусты.

– Постарайся никуда не вылезать! Слышишь меня? – хрипло крикнул он.

– Да! Да! Слышу! Сейчас слышу!

– Я смогу быть через два-три часа! Сиди там! Никуда не ходи! Понимаешь?

– Да, понимаю!

– Жди!

Он окинул взглядом залитое солнцем летное поле, покрытое невероятно зеленой травой. На минуту задержал дыхание и резко выдохнул.

Под ногами у него мерно плескалось светлое, спокойное море. В небе парили чайки и плыли по горизонту прогулочные теплоходы. Метрах в десяти прямо в воде выстроился квартет из пожилых музыкантов в черных костюмах, с бабочками. Подмигивая и посылая друг другу лучезарные улыбки, они самозабвенно играли на скрипках… Но он больше не слышал их.

17

Он был спокоен, даже как-то слишком спокоен, отрешен. Его огненного цвета «фольксваген» вот уже час летел с бешеной скоростью по узкому загородному шоссе в направлении Извойска, мимо которого тянулась комфортабельная трасса, ведущая в П-бург. Он мчался в П-бург. Два или три раза машину заносило на вираже, но он не сбрасывал скорость. Его рука равнодушно скользила по коже руля, придерживая его тремя пальцами, не из щегольства, а по привычке к управлению надежным, податливым автомобилем. Дорога еще не просохла от короткого дождя, упавшего с ясного неба, и отчаянно слепила глаза, но он почему-то не надевал темные очки, лежавшие рядом. Казалось, неподвижный взгляд его упорно держится за некий ориентир, но не в зримом удалении, а еще дальше, где нельзя видеть, а можно только знать, что он там есть.

Возле придорожного кафе машина резко остановилась. Он вышел и быстрым шагом направился к кавказцу, суетившемуся в буфете. Заказав кофе, он спросил, есть ли здесь телефон. Буфетчик кивнул на кабину.

Он никак не мог дозвониться: номер срывался на первых двух цифрах, потом механический голос приветливо сообщил, что номер абонента занят или временно недоступен. В развевающейся легкой куртке он кинулся к машине, забыв о своем заказе. «Эй!» – растерянно крикнул кавказец, но машина уже сорвалась с места.

Встречные авто проносились мимо, как пули. Кто-то сигналил, кто-то мигал фарами, предупреждая, что впереди пост ГАИ. Твердым движением он вынул из кармана сигарету, длинную и тонкую, какие курят женщины, задумчиво понюхал ее и сунул в рот. Впереди истерическими прыжками дорогу пересек заяц. Он проводил его быстрым, равнодушным взглядом и добавил газа. До Извойска оставалось пять километров. Ветер клокотал в приоткрытом окне, заглушая радио. Он усилил звук в приемнике. По радио крутили «Болеро».

18

Издалека было видно, что небо над городом затянуто серым дымом. Вечерело. По мере приближения к границе города встречный поток становился гуще, плотнее, медленнее, расползался на соседние ряды, так что километров за двадцать до кольцевой автострады «фольксваген» Глеба вынужден был пробираться по единственной более-менее свободной крайней правой полосе, непрестанно гудя и рискуя скатиться в кювет. Глеб заметил, что вместо милиционеров на постах ГАИ стояли бэтэ эры с солдатами на броне. Из проезжающих мимо «жигулей» крикнули, чтобы он поворачивал оглобли, поскольку в городе идет настоящая война.

То там, то тут старые машины не выдерживали жары и замирали с кипящими радиаторами, как камни в реке, усиливая неразбериху и практически парализуя движение. Мат и проклятия сливались с рокотом сотен двигателей. В грязных болотцах вдоль трассы, испуская истошный рев, барахтались внедорожники. Выхлопные газы и пыль вынуждали закрывать окна и плавиться от духоты внутри собственных автомобилей. Старики умирали в салонах, не в силах вырваться наружу, поскольку в потоке ползущих впритирку друг к другу машин не было возможности открыть двери. Сверкая тысячами огней, смердя, захлебываясь грохотом и злобой, гигантское неповоротливое чудовище катилось вон из пылающего мегаполиса.

Наконец, Глеб пристроился в хвост оснащенному сиреной и проблесковым маячком внедорожнику, битком набитому омоновцами, и продвигаться стало легче. Во всяком случае, теперь ему не грозили свернуть шею, если он немедленно не съедет в придорожную канаву, чтобы уступить дорогу. Таким образом, прикрытый вооруженными до зубов спецназовцами, он беспрепятственно вполз в город и проехал довольно далеко, пока внедорожник не повернул к группе военных, разместившихся на детской площадке. Дальше пришлось ехать без эскорта.

Улицы пригорода являли собой странное зрелище: что-то роковое, гибельное буквально витало в воздухе. Одинокие пешеходы с сосредоточенными лицами, торопливо пересекающие пустынные проспекты; растерянные мужчины, вполголоса гадающие, что произойдет в ближайшие часы; насмерть перепуганные женщины; какие-то темные люди, одетые почти маскарадно – кто в кирзовых сапогах поверх брюк, кто в камуфляже, кто в офицерской фуражке и джинсах, с «калашниковым» через плечо; тихушно свирепая давка в немногих работающих еще частных продуктовых лавках; легкий бег закупоренных бэтээров; поваленные рекламные щиты; как будто из-под земли выросшие горы мусора повсюду; мертвые фонари, смутный гул вдали и зарево над крышами мертвых домов – все указывало на близость смертельной опасности, спасение от которой – случай; все говорило о зыбкой, томительной, как зубная боль, неопределенности, в которую стремительно погрузилась привычная жизнь огромного города.

На подъезде ко второму транспортному кольцу Глеба остановили. Дорога была перекрыта выстроившимися поперек фурами. Откуда-то тянулся едкий коричневый дым. К Глебу, тяжело хромая, подошел пожилой капитан. Лицо его было испачкано сажей. Возле уха запеклась кровь.

– Куда спешим? – крикнул он сорванным голосом. – Документы.

Глеб протянул права и процедил:

– Что, дальше ходу нет?

– А тебе надо? – недоверчиво поинтересовался капитан.

– Надо.

– Тогда пешком иди, раз жизнь не дорога. – Он махнул рукой в сторону центра и проворчал: – Приказа не пускать не было.

Глеб отогнал машину на обочину, запер ее и направился к фурам. Капитан молча наблюдал за ним, присев на капот своих «жигулей». Когда Глеб огибал уже кабину рефрижератора, он просипел ему вслед:

– Во дворы не ходи. Держись стен. – Он закашлялся. – И куртку сбрось! Она у тебя светлая.

Сумерки сгущались. Настал тот короткий сиреневый час, который французы называют между волком и собакой . Глеб вновь набрал номер Кристины. Номер по-прежнему был заблокирован. Тогда он побежал.

Улицы, как ни странно, были переполнены возбужденными, озлобленными, испуганными людьми. В их хаотичных перемещениях – группами, поодиночке, бегом – замечалась какая-то пьяная растерянность перед случившимся, которая, словно черная дыра, втягивала всех и каждого в тревожную неизвестность. Некоторые были вооружены, преимущественно автоматами, видимо отобранными у военных. При этом попадались куда-то спешащие, густо бряцающие амуницией милицейские подразделения: на них старались не обращать внимания. Окна и стены многих домов были измазаны черной копотью. Посреди улицы из пробитого водопровода бил фонтан кипятка. Стояла ужасная жара, но окна по большей части были закрыты и плотно зашторены. Там и тут откуда-то доносились сухие щелчки выстрелов. Хищные глаза мародеров выискивали незапертые подъезды в домах побогаче. Возле магазинов толпились жители, они вычищали все, что было в наличии, ругались, дрались. Набитые сумки тащили домой, явно опасаясь не донести, поскольку шайки подростков становились все наглее. Телевизоры выставляли прямо на тротуары, люди окружали их и спорили. Удивительно, но на центральных улицах работали кафе, рестораны, и в них сейчас спокойно ужинали те, кто готов был оплачивать астрономические счета за пустяковые, в сущности, удовольствия.

Глеб лихорадочно лавировал в толпе, кого-то задевал, валил с ног, получая в спину тычки и угрозы. Голый по пояс парень с избитым лицом крикнул кому-то, размахивая пистолетом ТТ: «Здесь он, точно, на крыше! Давай в этот подъезд!» Несколько человек ринулись следом за ним. «Снайпера нашли, – прокомментировал интеллигентного вида старик в очках. – Отойди, щас сбросят».

Увидев впереди забитую ревущим народом площадь, Глеб решил обойти ее дворами и нырнул под арку. Выскочив во двор, он вдруг замер на месте, точно споткнулся, вперив ошарашенный взгляд в кучу лежавших прямо посредине автомобильной стоянки людей. Он не сразу осознал, что люди мертвы. В синем свете одинокого фонаря, будто списанная со средневековых фресок, возвышалась мешанина из окоченевших рук, вывернутых грудей, разбитых голов, выломанных коленей. Трупов было много. Он никогда не видел так много трупов. Кроме собак, которые, поджав хвосты, трусливо суетились вокруг, в груде человеческой плоти неспешно хлопотали темные людские фигуры, похожие на зловещих чумных докторов. За спиной, усиленные микрофонами, кричали что-то ликующие голоса. А здесь царило какое-то удивительное спокойствие.

Толстый тип в майке-алкоголичке, задыхаясь от жары, с деловым видом стаскивал с молодого мертвеца джинсы, вместе с трусами, как вдруг заметил оцепеневшего Глеба. Выпучив глаза, толстяк отбросил в сторону трусы и угрюмо направился к нему, оглаживая добычу.

– Ты кто? – ухнул он, приблизившись. От него резко несло свежим перегаром и потом.

Глеб не ответил. Оглядевшись вокруг, толстый вытер пятерню о бабьи груди, сунул ее под брюхо, вытащил оттуда пистолет Макарова и ткнул дулом в бок Глебу.

– На колени вставай, – сказал он бесцветно.

Глеб послушно присел.

– Гля, мужики!.. – повернулся толстый к товарищам.

В ту же секунду Глеб подцепил с асфальта кривой железный прут, в глаза брызнула лютая ненависть, и со всей силы, с каким-то даже наслаждением он обрушил его на голову толстому. Пистолет, звякнув, упал к ногам. Толстый потянулся к голове, сипло вдохнул и беззвучным кулем осел наземь. Глеб кинулся через двор к ближайшей арке. Вслед прогремели выстрелы. Пули впились в штукатурку, искря, чиркнули по камням. Он пожалел, что не прихватил пистолет толстого.

Стараясь избегать открытые, переполненные народом пространства, Глеб несся переулками, нырял в проходные дворы, выскакивая на широкие улицы лишь по необходимости. Еще в двух дворах увидел сваленные в кучу трупы. Откуда? В мозгу крепко застрял образ молодого мертвеца в носках, с обнаженными гениталиями.

От едкого дыма слезились глаза. Можно было подумать, что горит весь город. На самом деле шквально полыхали несколько административных зданий и несколько разграбленных частных квартир. Даже при желании к ним бы не пробились пожарные расчеты. Этого огня хватало, чтобы в наступившей темноте улицы были подсвеченными. Продираясь через толпы, сбивая встречных, он рвался к Новым воротам, до которых было уже рукой подать.

Из горящего окна с оглушительным хлопком вылетели искры, окрасив все вокруг багровым светом. Тени резко сдвинулись. Прямо перед ним к стене прижалась женщина с двумя перепачканными сажей детьми. Они с ужасом смотрели на него. Не понимая этого ужаса, он поднял руки, чтобы успокоить их, и лишь тогда заметил, что по-прежнему сжимает железный прут, к рифленке которого прилипли волосы. Глеб с отвращением отбросил его и побежал дальше.

Теперь бег его сделался тяжелым, легкие жгло изнутри, он задыхался. От стен домов, от орущих толп, от пожарищ исходил такой жар, что казалось, будто предметы сами плывут за своими пляшущими тенями. Из распотрошенного винного магазина какие-то наряженные казаками громилы тащили ящики с водкой в сторону церкви, возле которой стояли четыре бэтээра, облепленные пьяными бунтарями и такими же пьяными солдатами. Солдаты явно не понимали, с кем они, за кого, зачем, поэтому благодарно принимали любые знаки уважения. Чуть дальше переметнувшиеся к бунтовщикам милиционеры пытались организовать хотя бы взвод из добровольцев, чтобы грамотно начать осаду правительственных объектов, пока не перешедших в руки безголовой толпы. Еще дальше всеми восемью колесами пылал перевернутый неведомой силой бэтээр, но интерес к нему давно уже был потерян. Ядовитая вонь горящей резины дурила головы почище алкоголя. Мостовая была усеяна пустыми бутылками, обувью, тряпками из модных бутиков, мелким палаточным товаром, книгами – и невероятным количеством выдранных отовсюду камней и булыжников.

По площади в ужасе от потери хозяина метался, визжа, породистый лабрадор с обгоревшей спиной.

Глеб поскользнулся и упал на какой-то ящик, раздавив его в щепки. Ему помогли подняться. Кто-то сунул платок, чтобы промокнуть ссадину на щеке. Плохо соображая, Глеб взял платок, протер им мокрый лоб, затем вернул и, шатаясь, побежал к Новым воротам, квадригу на которых уже различал поверх голов. Ему пришлось продираться через площадь.

В изменчивом возбуждении масс ощущалась нехватка вождя. Те, которые вывели людей на улицы, давно и безуспешно умоляли их разойтись, оказавшись под дулом неотвратимой ответственности. Но так легко и быстро переварить свалившуюся власть народ не мог. Возникшая было растерянность наперекор себе породила осознанную, прямую, бескомпромиссную ненависть. Толпа беременела новыми, по-настоящему опасными вожаками.

Стиснув зубы от холодной ярости, Глеб рвался вперед. Тут и там толкались разгоряченные мужчины, время от времени стрелявшие в воздух. Один из них ухватил Глеба за плечо, дыхнул в лицо гнилыми зубами: «Куда бежишь?» Открытой стороной ладони Глеб, не раздумывая, саданул ему в челюсть, перешагнул и стал протискиваться дальше. Толпа выла и рычала и сильнее давила в сторону, туда, где из разбитых грузовиков спешно сооружались трибуны. Поняв это, Глеб устремился к краю площади, прокладывая себе дорогу локтями и коленями. Треснул и оторвался рукав куртки. Стекло вонзилось в ногу, прошив подошву. Одержимый одной целью, он буквально выдавливал себя из все более крепнущих объятий толпы. Минут через двадцать, совсем обессилевший, Глеб вырвался на свободу и, не дав себе передышки – только выдернул из подошвы бутылочное стекло, – кинулся к уже целиком различимым Новым воротам. Ему пришлось пригибаться, закрывая руками голову, и лавировать среди похожих на футбольных болельщиков парней, которые упоенно забрасывали булыжниками вывернувшийся из подворотни автозак с зарешеченными окнами.

Вот, наконец, ворота, озаренные красным светом пожаров, с римской квадригой наверху.

За ними – шоссе и подземный переход.

Поначалу он не осознал происходящее. С обеих сторон трассы из перехода с какой-то нереальной интенсивностью валил густой черный дым. Траурные клубы вылетали, скручиваясь, из адских провалов, смрадной сажей оседая на всем, что было вокруг. Глеб подошел ближе, машинально набрал номер Кристины, услышал все тот же автоответчик, сообщающий, что связи нет. Тогда он разжал пальцы, и телефон упал на мостовую. Он был ему больше не нужен.

Откинувшись на гранитный парапет, окаймляющий спуск в переход, на асфальте сидел человек. На нем практически не было одежды. Кожа то ли сгорела, то ли почернела от сажи. Плечи блестели черно-бурой кровью. Спокойным взглядом он смотрел на приближающегося Глеба. «Что случилось?» – спросил Глеб. Вернее, это ему показалось, что спросил, на самом деле он только подумал, не раскрывая губ. Но в глазах его застыло такое глубокое отчаяние, что человек понял вопрос и, изогнувшись от боли, выдавил:

– Взрыв… внутри… я с краю… все…

По-видимому, этих усилий оказалось для него чересчур много: дыхание сделалось бурным, оно явно причиняло боль его обожженным легким. Глеб не мог прийти в себя, овладеть своей волей. Перед глазами высвечивались то Кристина, то Назар, то мертвый парень в одних носках.

– Чего смотришь? Помоги. – Голос прозвучал за спиной.

Глеб резко обернулся и увидел черного от копоти врача, больше похожего на шахтера. На кончике носа у него висели, казалось, абсолютно ненужные сейчас узенькие очки для чтения. О том, что это врач, можно было догадаться лишь по натянутой на голову грязной медицинской шапочке. Неподалеку стояли две чудом оказавшиеся здесь машины скорой помощи. Врач подошел к пострадавшему и взял его за предплечья. Человек застонал.

– Бери за ноги, – сказал врач.

Глеб послушно взял липкие ноги, и они понесли его, на удивление легкого, к машинам.

– Сколько живых? – спросил Глеб.

– Пятеро, – ответил врач, посмотрел на Глеба колючим взглядом и сухо добавил: – Все мужчины.

Они погрузили пострадавшего на пристегнутый к «скорой помощи» автоприцеп, выложенный матрацами, поскольку сами машины были забиты ранеными. «А если бы она не послушала меня и покинула переход…» Врач пожал ему руку. Глеб отметил, что врач немолод и худ, как жердь.

– Попробуем выбраться, – сказал он устало. – Может, кого и довезем.

Странная кавалькада медленно двинулась в путь, непрерывным гудением раздвигая людские потоки.

Глеб подошел к переходу и сел там, откуда они вынесли последнего пострадавшего, должно быть, пятого. Тяжелый, сладковатый дым, идущий из перехода, насытил его кровь дурманящей отравой. Ему вспомнилось что-то далекое, важное, но, как ни старался, он не мог уловить даже очертаний своего воспоминания.

Он не знал, сколько времени просидел на одном месте. Пальба, грохот, крики не прекращались ни на минуту. Потом он поднялся. Стянул с руки оторванный рукав куртки. «Если бы она не послушала меня… если бы Назар… если бы… если бы…» Он нагнулся, прижав ладони к лицу, и долго стоял так, покачиваясь, издавая звуки, похожие на глухое рычание затравленного зверя.

Неровным шагом он плелся по разгромленным, заваленным мусором, загаженным, липким улицам. Немного кружилась голова, и слегка подташнивало, как при качке на судне в открытом море. Вероятно, от дыма. Он шел без всякой цели, не замечая, где находится. Пробегавшие мимо люди задевали его. Один раз он даже упал. Нарастающая вокруг суматоха не достигала его сознания. В ней было не больше смысла, чем в катании шаров на бильярде, хоккейном матче, тиканье часов. В ней было не больше смысла, чем во всем том, что произошло.

Ему представилось, как он стоит на балконе, залитый теплым утренним солнцем, а перед ним через полупустой пляж сверкает и манит легким своим, светлым дыханием такое спокойное, такое недостижимое море. Банальный символ человеческого счастья – как сувенирная побрякушка, отгоняющая злых духов.

Он бездумно свернул в переулок, окончившийся тупиком, пошел обратно, но попал не туда, откуда пришел. Широкий проспект запрудила толпа человек в двести. Все они надрывно и зло орали и как-то опасливо наседали в одну сторону, при этом не продвигаясь вперед. Сквозь грохот и ор до его слуха донеслись глухие ритмичные удары. Не понимая, что делает и зачем, он протиснулся сквозь разгоряченную толпу и прямо перед собой увидел хорошо организованное подразделение милиции, натасканное на разгон демонстрантов. В касках, бронежилетах, отлично экипированные спецназовцы в лад друг другу колотили резиновыми дубинками по дюралевым щитам, стараясь нагнать страху на снедаемых жаждой крови соотечественников, от которых их отделяли какие-то сто метров.
Он и не заметил, как, очутившись в первом ряду, вдруг ощутил себя частью этого целого, как общая ненависть стала его ненавистью, как общий гнев стал его гневом, как несогласие с происходящим превратилось в несогласие с самим земным существованием этих уверенных, крепких защитников той неведомой силы, которая отняла у него профессию, надежду, цель, жизнь. Он не заметил, что уже кричит вместе с этой трусливой толпой, не способной идти на осознанные жертвы, что его руки готовы рвать и убивать, когда за пластиковым забралом он вдруг разглядел испуганные голубые глаза молодого спецназовца, и этот страх, страх оттуда, подействовал на него словно приказ. Не отдавая отчета в своих действиях, он сорвался с места и бросился на кордон. Толпа взревела и слепо ринулась за ним.
Что-то вцепилось ему в грудь, прочно и безнадежно, вгрызаясь все дальше и дальше в глубь тела. Он упал на колени, хватая рукой воздух. Толпа пролетела сквозь него и сшиблась с кордоном. «Это снайпер, дружок, – шепнул кто-то. – Во-он он, на крыше сидит». Глеб стоял на коленях, прижимая руки к груди. «Гаишник… – мелькнуло в мозгу. – Легкая мишень». Он увидел, как из массы дерущихся людей выступил человек и неспешно приблизился к нему. Постояв несколько секунд, он легко поднялся в воздух и протянул ему руку. Превозмогая нарастающую тяжесть, Глеб медленно поднял голову. Черты лица незнакомца удивительным образом напоминали ему его собственные. «Ну же», – ласково позвал незнакомец.

И тогда Глеб протянул ему свою невесомую руку.

...

Хорошо поступает тот, кто считает окружающий мир сном. Если тебе приснится кошмар, то ты проснешься и скажешь себе, что это был всего лишь сон. Говорят, что мир, в котором мы живем, ничем не отличается от сна.

Ямамото Цунэтомо

«Хагакурэ» («Сокрытое в листве»)

Content

Дмитрий Поляков (Катин)
Скользящие в рай

Вали-вала Рассказ

Скользящие в рай Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

На выдохе. Траектория шара, летящего в лузу Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18