Эрих Фромм

О неповиновении и другие эссе

Erich Fromm

ON DISOBEDIENCE AND OTHER ESSAYS

Печатается с разрешения The Estate of Erich Fromm and of Annis Fromm и литературного агентства Liepman AG, Literary Agency.

© 1981, 1982 by The Estate of Erich Fromm

© Перевод. А.В. Александрова, 2011

© Издание на русском языке AST Publishers, 2011

Предисловие

В этих эссе Эрих Фромм рассуждает о том, что значит слушаться человеческой природы и что – следовать целям человеческого общества, а также что значит не подчиняться разного рода идолам и политическим идеологиям. Сегодня его размышления все еще важны. Неподчинение конформизму и критическое отношение к общепринятой бессмыслице все еще должны быть нашей главной задачей.

Психологическое проникновение Фромма в социальные и политические феномены привело его к тому, что какое-то время он поддерживал американскую социалистическую партию и участвовал в движении за мир и в мероприятиях, направленных на разоружение. Его непослушание проявлялось в виде здравого смысла и размышлений о политике; по примеру пророков, он следовал разуму, как делали это Альберт Швейцер и Бертран Рассел.

Все статьи, вошедшие в этот том, публиковались ранее в книгах и журналах и здесь впервые собраны вместе. Они показывают глубокую озабоченность Эриха Фромма сохранением мира и выживанием человечества. Хочу поблагодарить всех, кто содействовал публикации этой книги.

Аннис Фромм

Локарно, Швейцария, 1981 г.

I. Ценности, психология и человеческое существование

Данная статья посвящена тому, что ценности уходят корнями в самые условия человеческого существования; таким образом, знание этих условий – то есть «человеческой ситуации» – приводит к установлению ценностей, имеющих объективную значимость для человеческого существования; за его пределами отсутствуют и ценности. Что собой представляет человеческая природа, каковы специфические условия человеческого существования, чем являются потребности, проистека– ющие из этих условий?

Человек утратил исходное единение с природой, определяющее существование животных. Обладая одновременно разумом и воображением, он осознает свое одиночество и отдельность, свое бессилие и невежество, случайность своего рождения и смерти. Он не смог бы и мгновение выносить такое состояние, если бы не сумел найти новые связи со своими товарищами-людьми, которые заменили бы старые, управляемые инстинктами. Даже если бы все его физиологические потребности были удовлетворены, он ощущал бы свое одиночество и отдельность как тюрьму, из которой он должен вырваться, чтобы сохранить рассудок. Действительно, тот, кто потерял рассудок, – это человек, совершенно не способный установить какие-либо связи с себе подобными и томящийся в темнице, даже если он и не находится за решеткой. Близость с другими живыми существами, тесная с ними связь – настоятельная потребность, от удовлетворения которой зависит здравие рассудка человека. Эта потребность лежит в основе всех феноменов, создающих гамму интимных человеческих отношений, всех страстей, называемых любовью в самом широком смысле слова.

Существует множество путей, по которым можно стремиться к такому союзу и находить его. Человек пытается достичь единства с миром, подчиняясь личности, группе, организации, Богу. Таким способом он преодолевает обособленность своего индивидуального существования, делаясь частью чего-то или кого-то большего, чем он сам, и идентифицируя себя с силой, которой подчиняется. Другая возможность преодоления изолированности противоположна первой: человек может попытаться соединиться с миром, обретя над ним власть, сделав других частью себя, и тем самым благодаря доминированию выйти за пределы индивидуального существования.

Общим элементом как подчинения, так и доминирования является симбиотическая природа принадлежности. Обе участвующие стороны лишаются своей целостности и свободы, они живут друг другом и друг для друга, удовлетворяя свою жажду близости, однако страдают при этом от отсутствия внутренней силы и способности полагаться на себя, требующих свободы и независимости; более того, им постоянно угрожает осознанная или неосознанная враждебность, неизбежно вытекающая из симбиотических отношений. Реализация страсти к подчинению (мазохистской) или к доминированию (садистской) никогда не приносит удовлетворения. Такая реализация обладает самовоспроизводящимся динамизмом, и поскольку никакая степень подчинения или доминирования (владения, славы) недостаточна для ощущения идентичности или единства, человек стремится все к большему и большему. Конечный результат таких страстей – поражение. Иначе и быть не может: хотя целью является создание единства, страсти разрушают чувство целостности. Человек, которым движет страсть, на самом деле становится зависимым от тех, кому подчиняется или кого подчиняет, а не развивает собственную личность.

Существует только одна страсть, которая удовлетворяет потребность человека в единстве с миром и в то же время дает ему чувство целостности и индивидуальности, – и это любовь. Любовь есть союз с кем-то или с чем-то за пределами себя при условии сохранения собственной отдельности и целостности. Это готовность отдавать и приобретать, позволяющая полностью проявиться внутренней активности человека. Чувство любви избавляет от необходимости иллюзий. Нет нужды в том, чтобы приукрашивать образ другого человека или самого себя, потому что реальность общего владения и любви позволяет выйти за рамки индивидуального существования и в то же время ощутить себя носителем активной силы, которая и порождает акт любви. Значение имеет лишь особое качество любви, а не ее объект. Любовь – это чувство солидарности с себе подобными, эротическая любовь мужчины и женщины, любовь матери к младенцу, а также любовь к себе как к человеческому существу; она являет собой мистический союз. В акте любви «Я» и «Все» делаются единым и в то же время «я» остаюсь собой – уникальным, отдельным, ограниченным смертным. Именно из полярности между отдельностью и единением любовь рождается снова и снова.

Другим аспектом человеческой ситуации, тесно связанным с потребностью в принадлежности, является состояние творения и жажда преодолеть это состояние пассивного творения. Человек попадает в мир без своего согласия и не по собственной воле. В этом отношении он ничем не отличается от животных, от растений, от неорганической материи. Однако будучи наделен разумом и воображением, он не может удовлетвориться пассивной ролью творения, ролью кости, брошенной из стаканчика. Им движет стремление выйти за пределы роли творения, преодолеть случайность и пассивность своего появления на свет, стать творцом.

Человек может дарить жизнь. Это чудесное свойство он разделяет со всеми живыми существами, но различие заключается в том, что он один сознает, что был сотворен или что является творцом. Человек может дарить жизнь, вернее, это может делать женщина, рождая ребенка и заботясь о нем до тех пор, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы обеспечивать собственные потребности. Человек – мужчина или женщина – может творить, сажая семена, производя материальные объекты, создавая произведения искусства, порождая идеи, любя друг друга. Актом творения человек превосходит себя как создание, поднимает себя над пассивностью и случайностью своего существования и попадает в царство целенаправленности и свободы. В потребности человека превзойти себя кроется один из источников любви, а также искусства, религии, материального производства.

Предпосылками творчества являются активность и забота. Такой же предпосылкой является и любовь человека к своему творению. Как же удается человеку превзойти себя, если он не способен творить, если он не может любить? Существует и другой ответ на потребность в преодолении: если я не могу дарить жизнь, я могу ее уничтожить. Уничтожение жизни также позволяет мне выйти за ее пределы. Действительно, способность человека разрушить жизнь – такое же чудо, как и то, что он способен ее создать, потому что жизнь – непостижимое чудо. Актом разрушения человек ставит себя выше жизни, он превосходит себя как творение. Таким образом, конечным выбором человека, поскольку он движим стремлением превзойти себя, является выбор между созиданием и уничтожением, между любовью и ненавистью. Мощная сила стремления к разрушению, проявления которой мы видим в истории и свидетелями которой стали в наше время, коренится в природе человека, так же как и стремление к созиданию. Сказать, что человек способен развить свои исходные способности к любви и разуму, не значит наивно верить в его добродетель. Деструктивность также является потенциалом человека, уходящим корнями в само его существование; она обладает той же интенсивностью и мощью, какие свойственны любой страсти. Однако – и в этом заключается главный пункт моих рассуждений – деструктивность служит альтернативой способности к творчеству. Созидание и разрушение, любовь и ненависть не являются двумя существующими независимо инстинктами; они служат ответом на одну и ту же потребность в преодолении, и воля к разрушению возникает тогда, когда стремление к творчеству не может быть удовлетворено. Удовлетворение жажды созидания ведет к счастью, а деструктивность – к страданиям, и больше всего – к страданиям самого разрушителя.

Третья потребность, также вследствие условий человеческого существования, есть укорененность. Рождение означает расставание человека с его природным домом, начало расторжения естественных связей. Однако такое расторжение пугает: если человек теряет свои природные корни, то где он и кто он? Он окажется одиноким, без дома, без корней; вынести такое одиночество и беспомощность он был бы не в состоянии. Он лишился бы рассудка. Он может расстаться со своими природными корнями, только если найдет новые человеческие связи; только после того как он их найдет, он сможет снова почувствовать себя дома в этом мире. Так удивительно ли обнаружить глубокое стремление человека не разрывать естественные узы, бороться против отторжения от природы, от матери, от родной крови, от почвы?

Наиболее элементарной из естественных связей является привязанность ребенка к матери. Жизнь младенца начинается в материнской утробе; он существует так много дольше, чем детеныши большинства животных. Даже после рождения ребенок остается физически беспомощным и полностью зависимым от матери, и этот период беспомощности и зависимости также длится много дольше, чем у любого животного. В первые годы жизни не происходит полного отделения ребенка от матери. Удовлетворение всех его физиологических потребностей, жизненно важной потребности в тепле и любви полностью зависят от нее; мать не только рождает ребенка, она продолжает давать ему жизнь. Материнская забота безусловна, она не определяется ничем, что ребенок делал бы для матери, никакими обязательствами с его стороны. Женщина заботится о младенце, потому что новое существо – ее дитя. Ребенок в эти решающие первые годы жизни воспринимает мать как источник жизни, как всеобъемлющую, защищающую, питающую силу. Мать – это пища, это любовь, это тепло; она – сама почва жизни. Быть любимым ею значит быть живым, быть укорененным, быть дома.

Как рождение означает расставание с обволакивающей защитой чрева, так и взросление приводит к уходу с охраняющей материнской орбиты. Даже у взрослого зрелого человека никогда полностью не исчезает жажда возвращения в когда-то существовавшую ситуацию, несмотря на то, что разница между ребенком и взрослым очень велика. Взрослый обладает умением стоять на собственных ногах, заботиться о себе и даже о других, в то время как ребенок еще ничего этого делать не умеет. Однако учитывая возрастающие жизненные сложности, неполноту наших знаний, случайности, подстерегающие взрослого человека, и неизбежно совершаемые им ошибки, положение взрослого не так сильно отличается от положения ребенка, как принято считать. Каждый взрослый нуждается в помощи, в тепле, в защите; несмотря на все отличия, потребности взрослого во многом сходны с потребностями ребенка. Удивительно ли обнаружить в человеке глубокую жажду надежности и укорененности, которые когда-то давали ему отношения с матерью? Разве не следует ожидать, что он не откажется от этой жажды, если только не найдет другие способы ее удовлетворить?

В психопатологии находится множество свидетельств этого феномена – отказа покинуть всеохватывающую материнскую орбиту; в самой предельной форме это выражается в жажде возвращения в утробу. Одержимый таким желанием человек проявляет симптомы шизофрении. Он ощущает себя и ведет себя как зародыш в материнском чреве и неспособен даже к самым элементарным функциям младенца. При многих тяжелых неврозах проявляется то же стремление, но как подавленное желание, обнаруживающее себя только в сновидениях, проявляющееся в симптомах и невротическом поведении, что проистекает из конфликта между глубоким желанием оставаться в материнском чреве и взрослыми чертами личности, стремящейся жить нормальной жизнью. В сновидениях подобное убежище находит символическое выражение в образах темной пещеры, одноместной субмарины, ныряния в глубокую воду и т. д. В поведении страдающего тяжелым неврозом человека обнаруживается страх перед жизнью и зачарованность смертью (которая фантастически представляется возвращением в материнское чрево, в мать-землю).

Менее тяжелый случай фиксации на матери имеет место в том случае, когда человек позволяет себе родиться, но боится сделать следующий шаг – оторваться от материнской груди. Люди, застрявшие на этой стадии, испытывают страстное желание быть объектом заботы и ухода, защиты со стороны человека, выполняющего материнские функции, они навсегда остаются зависимыми: боязливыми и неуверенными, когда материнская опека отсутствует, но оптимистичными и активными, когда рядом любящая мать (или ее заместитель) – как в реальности, так и в фантазиях.

Жизнь – процесс непрерывного рождения. Трагедия большинства из нас заключается в том, что мы умираем, не успев полностью родиться. Родиться, впрочем, значит не только освободиться от утробы, кормящей груди, направляющей руки, но также обрести свободу действовать и творить; подобно тому как младенец должен начать дышать, когда перерезается пуповина, так и взрослый должен быть активным и креативным в каждый момент своего рождения. Полнота рождения дает новый вид укорененности, лежащей в творческой связи с миром и порождаемом ею чувстве единства со всеми людьми и с природой. От пассивного укоренения в природе и материнской утробе человек переходит к активному и творческому единению с жизнью.

В четвертых, человек нуждается в ощущении идентичности. Человека можно определить как животное, способное сказать о себе «я», осознающее себя как отдельное существо. Животное, являясь часть природы и не выходя за ее пределы, не обладает самосознанием и не нуждается в чувстве идентичности. Человеку же, оторвавшемуся от природы и обретшему разум и воображение, нужно создать концепцию себя, нужно сказать и почувствовать, что «я есть я». Поскольку он не является объектом жизни, а живет, поскольку он утратил исходное единство с природой, должен принимать решения, осознает себя и своих соседей как отдельные существа, человек должен быть в состоянии чувствовать себя субъектом собственных действий. Как и в случае потребности в принадлежности, укорененности, трансцендентности, эта потребность в ощущении идентичности настолько жизненно важна и непреодолима, что человек не мог бы оставаться в здравом рассудке, если бы не нашел способа ее удовлетворения. Чувство идентичности развивается в процессе освобождения от «первичных уз», связывающих человека с матерью и природой. Младенец все еще чувствует себя одним целым с матерью, не способен еще сказать «я», да и не испытывает в этом нужды. Только после того как ребенок начинает воспринимать окружающий мир как нечто отдельное и отличающееся от него, он обретает осознание себя как отдельного существа; одно из последних слов, которые он осваивает, – это «я» применительно к себе.

Степень, в которой человек осознает себя как отдельное существо в процессе развития человеческой расы, зависит от того, насколько он отделился от клана и как далеко зашел процесс индивидуализации. Член примитивного клана может выразить свое чувство идентичности формулой «я это мы»; он еще не способен воспринимать себя как «индивида», существующего отдельно от его группы. В средневековом мире индивид идентифицировал себя со своей социальной ролью в феодальной иерархии. Крестьянин не был человеком, который случайно оказался крестьянином, а феодал – человеком, который случайно оказался феодалом. Человек был крестьянином или феодалом, и это восприятие неизменности собственного положения было главной частью его идентичности. Когда феодальная система распалась, покачнулось и такое ощущение идентичности, и остро встал вопрос «кто я?» или, точнее, «как мне узнать, кто я?» В философской форме этот вопрос был поставлен Рене Декартом. Проблему идентичности Декарт разрешил так: «Я сомневаюсь, следовательно, я мыслю; я мыслю, следовательно, я существую». Такой ответ делал упор на ощущении собственного «я» как субъекта мыслительной деятельности и оставлял без внимания тот факт, что «я» ощущается также в процессе чувствования и творчества.

Развитие западной культуры шло в направлении создания основы для полного проявления индивидуальности. Сделав индивида свободным политически и экономически, научив его думать и освободив от авторитарного давления, надеялись дать ему возможность чувствовать «я» в том смысле, что человек – центр и активный субъект собственной силы, и так и будет себя вести. Однако только меньшинство достигло нового ощущения «я». Для большинства индивидуализм оказался не более чем фасадом, за которым скрывалась неспособность обрести индивидуальное чувство идентичности.

Замену истинно индивидуальному чувству идентичности и искали, и находили. Нация, религия, класс и профессия могут дать такое ощущение. «Я американец», «я протестант», «я бизнесмен» – таковы формулы, помогающие человеку идентифицировать себя с чем-то, после того как исходная клановая идентичность исчезла, а истинно индивидуальной идентичности человек еще не обрел. Эти различные идентификации в современном обществе обычно используются в совокупности. В широком смысле они служат статусными идентификациями и бывают более эффективными, если смешиваются с древними феодальными понятиями, как в европейских странах. В Соединенных Штатах, где сохранилось мало феодальных реликвий, а социальная мобильность высока, подобные статусные идентификации, естественно, менее действенны, а чувство идентичности все более и более смещается в сторону конформизма.

Поскольку я не отличаюсь от других и похож на них, поскольку они признают меня «нормальным парнем», я могу соответственно воспринимать собственное «я». Я таков, «каким вы меня желаете», как назвал Пиранделло одну из своих пьес. Взамен доиндивидуалистической клановой идентичности формируется новая, стадная, основанная на ощущении не подвергающейся сомнению принадлежности к толпе. Этот факт не меняется от того, что униформизм и конформизм часто не опознаются и прикрываются иллюзией индивидуальности.

Проблема ощущения идентичности не является, как обычно думают, чисто философской или касающейся лишь нашего ума и мышления. Потребность в чувстве идентичности коренится в самих условиях человеческого существования и является источником самых интенсивных побуждений. Поскольку я не могу оставаться в своем уме без чувства «я», я вынужден делать что угодно, чтобы обрести это чувство. За страстным стремлением к статусу и конформизмом скрывается именно эта потребность, и она иногда оказывается даже сильнее стремления к физическому выживанию. Что более очевидно, чем тот факт, что люди готовы рисковать жизнью, жертвовать любовью, отказываться от свободы и собственных мыслей ради принадлежности к стаду в силу конформизма и тем самым обретения ощущения идентичности, даже если оно иллюзорно?

То обстоятельство, что человек обладает разумом и воображением, приводит к необходимости не только иметь чувство идентичности, но и интеллектуально ориентироваться в мире. Это может быть уподоблено процессу физической ориентации, развивающейся в первые годы жизни и завершающейся, когда ребенок начинает ходить самостоятельно, трогать и перемещать предметы и опознавать, что́ они собой представляют. Однако умение ходить и говорить – лишь первый шаг в направлении ориентации. Человек обнаруживает, что окружен многими загадочными феноменами, и, обладая разумом, должен их понять, ввести в какой-то контекст, понятный ему и позволяющий манипулировать ими в мыслях. Чем сильнее развивается разум человека, тем более адекватной делается его система ориентации, то есть тем точнее она приближается к реальности. Однако даже если система ориентации человека полностью иллюзорна, она удовлетворяет его потребность в создании картины, которая имела бы для него смысл. Верит ли он во власть животного-тотема или бога дождя, в неотвратимость судьбы или превосходство собственной расы, потребность в системе ориентации оказывается удовлетворена. Несомненно, имеющаяся у человека картина мира зависит от развития его разума и его знаний. Хотя биологически емкость человеческого мозга остается неизменной на протяжении тысяч поколений, требуется долгий эволюционный процесс, чтобы достичь объективности, то есть способности видеть мир, природу, других людей и себя такими, каковы они есть, не искаженными желаниями и страхами. Чем больше у человека развита объективность, тем теснее он соприкасается с реальностью, тем более зрелым он становится, тем лучше способен создавать человеческий мир, в котором чувствовал бы себя, как дома. Разум дает человеку возможность объять мир мыслью – в отличие от интеллекта, представляющего собой способность манипулировать миром при помощи мысли. Разум – тот инструмент, благодаря которому человек постигает истину, а интеллект – инструмент для более успешного управления окружением; первый является собственно человеческой особенностью, второй свойственен животной стороне человека.

Разум – это способность, которую следует упражнять, чтобы она развивалась. Разум неделим; под этим я понимаю следующее: способность к объективности предполагает знание о природе, как и знание о человеке, обществе и о себе. Если человек живет иллюзией в отношении одной области жизни, его способность мыслить ограничена или повреждена; таким образом, использование разума оказывается подавлено и в отношении всех других областей. Разум подобен любви: как любовь является ориентацией, касающейся всех объектов и несовместимой с ограничением одним объектом, так и разум представляет собой человеческую способность, которая должна охватывать весь мир, с которым соприкасается человек.

Потребность в системе ориентации существует на двух уровнях. Первый из них, более фундаментальный, заключается в том, чтобы такую систему иметь, независимо от того, истинна она или ложна. Без субъективно удовлетворительной системы ориентации человек не может сохранять рассудок. На втором уровне имеет место потребность в соприкосновении с реальностью с помощью разума, в объективном восприятии мира. Однако необходимость развивать свой разум не так неотложна, как необходимость в создании некой системы ориентации, поскольку в последнем случае на кону оказывается счастье и душевное спокойствие, а не здравый рассудок. Это делается ясным, если мы исследуем функцию рационализации. Каким бы неразумным или аморальным ни был поступок, человек испытывает непреодолимое стремление рационализировать его, то есть доказать себе и другим, что его действия направляются интеллектом, здравым смыслом или по крайней мере общепринятой моралью. Человек с легкостью ведет себя иррационально, но для него почти невозможно не придать своим действиям видимость разумной мотивации.

Если бы человек представлял собой всего лишь бестелесный интеллект, его цель была бы достигнута созданием непротиворечивой мыслительной системы. Однако будучи существом, наделенным не только разумом, но и телом, он должен реагировать на двойственность своего существования не только в мышлении, но и в процессе жизни в целом, в своих чувствах и действиях. Поэтому любая удовлетворительная система ориентации содержит не только интеллектуальные элементы, но и элементы чувств и ощущений, выражающиеся в отношении к объекту поклонения.

Ответы на потребность человека в системе ориентации и в объекте поклонения широко различаются и по форме, и по содержанию. Существуют примитивные системы, такие как анимизм и тотемизм, в которых природные объекты или предки рассматриваются как отвечающие поиску человеком смысла жизни. Существуют нетеистические системы, например, буддизм, обычно именуемые религиями, хотя в своей оригинальной форме они не содержат концепции Бога. Существуют чисто философские системы, такие как стоицизм, и монотеистические религиозные системы, предлагающие ответ на вопрос о смысле жизни, ссылаясь на концепцию Бога.

Однако каково бы ни было их содержание, все системы представляют собой реакцию на потребность человека иметь не только определенную мыслительную систему, но и объект поклонения, который придавал бы смысл его существованию и положению в мире. Только анализ различных форм религии может показать, какие ответы лучше или хуже служат нахождению смысла жизни и объекта поклонения; «лучше» или «хуже» всегда рассматривается с точки зрения природы и развития человека.

Обсуждая потребности человека, проистекающие из условий его существования, я старался показать, что все они так или иначе должны быть удовлетворены, чтобы человек не лишился рассудка. Однако существуют различные способы удовлетворения каждой из этих потребностей, и различие между ними есть различие в том, насколько они способствуют развитию человека. Потребность в принадлежности может быть удовлетворена благодаря подчинению или доминированию; однако только любовь может удовлетворить другую человеческую потребность – потребность в независимости и целостности личности. Потребность в трансцендентности может быть удовлетворена творчеством или деструктивностью, но только творчество дарит радость, в то время как деструктивность ведет к страданиям и собственным, и других людей. Потребность в укорененности может удовлетворяться регрессивно, фиксацией на природе и матери, или прогрессивно – в результате полного рождения, приводящего к новому единению и общности. Здесь снова только в последнем случае сохраняется индивидуальность и цельность. Система ориентации может быть рациональной или иррациональной, но только рациональная способна послужить основой для роста и развития личности. Наконец, чувство идентичности может базироваться на первичных связях с природой и кланом или приспособлении к группе или, с другой стороны, на полном творческом развитии личности; только в последнем случае может человек обрести радость и силу.

Различие между ответами означает различие между здравым умом и психической болезнью, между радостью и страданием, между ростом и стагнацией, между жизнью и смертью, между добром и злом. Все ответы, которые могут быть оценены как хорошие, имеют между собой то общее, что они соответствуют самой природе жизни, которая представляет собой постоянное рождение и рост. Все плохие ответы имеют между собой общее в том, что они конфликтуют с природой жизни, ведут к стагнации и в конце концов к смерти. Действительно, в момент рождения жизнь задает человеку вопрос – вопрос человеческого существования. На этот вопрос требуется давать ответ в каждое мгновение жизни. Давать ответ должен человек – не его ум, не его тело, но он сам, реальная личность с ногами, руками, глазами, желудком, разумом, чувствами – реальная, а не воображаемая или абстрактная. Существует лишь ограниченное число ответов на вопрос существования. Мы находим эти ответы в истории религий, от наиболее примитивных до высочайших. Мы находим их также в разнообразии характеров – от полной разумности до глубочайшего психоза.

В приведенных рассуждениях я пытался обрисовать эти возможные ответы, подразумевая, что каждый индивид представляет собой человечество и его эволюцию в целом. Мы обнаруживаем людей, находящихся на наиболее примитивном историческом уровне, и других, которые показывают нам, каким будет человечество через тысячи лет.

Я говорил, что те ответы, которые соответствуют реалиям человеческого существования, порождают психическое здоровье. Однако обычно психическое здоровье понимается как отрицание – скорее как отсутствие болезни, чем как наличие благополучия. В психиатрической и психологической литературе даже мало обсуждается вопрос о том, что́ составляет благополучие.

Я описал бы благополучие как способность вести творческую жизнь, осознавать окружающее, реагировать на него, быть независимым и полностью активным, и тем самым достигать единства с миром; заботиться о том, чтобы быть, а не иметь, испытывать радость от самой жизни и рассматривать творчество как единственное, что придает жизни смысл. Благополучие – не заключение ума; оно испытывается всем телом и выражается в том, как человек ходит, говорит, в тонусе его мускулов.

Любой, кто захочет достичь этой цели, должен будет бороться против многих основных тенденций современной культуры. Я хочу кратко упомянуть только о двух из них. Одна – это идея о разрыве между интеллектом и аффектом, идея, превалировавшая от Декарта до Фрейда. Учеными (хотя были, конечно, исключения) был сделан вывод о том, что только интеллект рационален, а аффект иррационален по самой своей природе. Фрейд очень ясно высказал эту мысль, утверждая, что любовь невротична, инфантильна, иррациональна. Его целью было помочь человеку преодолеть иррациональный аффект с помощью интеллекта; говоря его словами, «там, где был Ид, должно быть Эго». Однако эта догма разрыва между мыслью и чувством не соответствует реальности человеческого существования и препятствует человеческому росту. Мы не можем полностью понять человека или достичь благополучия, если только не откажемся от нее, не вернем человеку его исходного единства и не признаем, что разрыв между аффектом и интеллектом – всего лишь продукт наших собственных измышлений и не соответствует человеческой реальности.

Другим препятствием на пути достижения благополучия, глубоко укорененным в расколе современного общества, является факт свержения человека с принадлежащего ему престола. XIX столетие сказало: «Бог умер»; XX век мог бы заключить: «Человек умер». Средства оказались на месте целей, производство и потребление стали целью жизни, которой подчинено все существование человека. Мы производим вещи, которые ведут себя, как люди; люди ведут себя, как вещи. Человек превратил себя в вещь и поклоняется тому, что сделал собственными руками; он отвернулся от себя и регрессировал к идолопоклонству, хотя и поминает имя Божье. Уже Эмерсон видел, что «вещи в седле и погоняют человека». Сегодня это видят многие из нас. Достижение благополучия возможно только при одном условии: если мы вновь посадим человека в седло.

II. Непослушание как психологическая и моральная проблема

На протяжении веков короли, священнослужители, феодалы, промышленники и родители настаивали на том, что послушание – добродетель, а непокорность – грех. Чтобы показать другую точку зрения, противопоставим этой позиции следующее утверждение: человеческая история началась с акта неповиновения, и не исключено, что закончится она благодаря акту послушания.

Если верить еврейским и греческим мифам, начало истории человечества положило непослушание. Адам и Ева в райском саду были частью природы, жили в гармонии с ней, но не выходили за ее пределы. Они находились в природном окружении, как плод в чреве матери. Они были людьми, но в то же время и не людьми. Все переменилось, когда они не послушались приказа. Разрывая узы с почвой, с матерью, перерезая пуповину, человек отказался от до-человеческой гармонии и смог сделать первый шаг к независимости и свободе. Акт неповиновения освободил Адама и Еву и открыл им глаза. Они узнали, что являются отдельными друг от друга существами, а мир вокруг – тоже отдельный от них и даже враждебный. Акт неповиновения разрушил первичные узы и сделал их индивидами. «Первородный грех» вовсе не развратил человека, а освободил его; он и стал началом истории. Человек должен был покинуть райский сад, чтобы научиться полагаться на собственные силы и сделаться полностью человеком.

Мессианские концепции пророков подтвердили идею о том, что человек был прав в своем непослушании, что он был не развращен своим «грехом», а освобожден от оков до-человеческой гармонии. Для пророков история – это место, где человек становится человеком: распрямляясь, он развивает силы своего разума и любви, пока не достигает новой гармонии со своими собратьями и с природой. Эта новая гармония описывается как «конец дней» – период в истории, когда мир установится между людьми и между людьми и природой. Это будет новый рай, созданный самим человеком, тот, который только человек может создать, потому что был вынужден в результате неповиновения покинуть «старый» рай.

И еврейский миф об Адаме и Еве, и греческий о Прометее рассматривают человеческую цивилизацию как основанную на акте неповиновения. Прометей, похитив у богов огонь, заложил основание эволюции человека. Если бы не «преступление» Прометея, человеческой истории не возникло бы. Он, как Адам и Ева, был наказан за свое непослушание, однако не раскаялся и не стал просить прощения. Напротив, он гордо говорит: «Я предпочитаю быть прикованным к этой скале, чем остаться покорным слугой богов».

Человек продолжал развиваться благодаря актам непослушания. Возможным стало не только его духовное развитие, потому что нашлись люди, посмевшие сказать «нет» властям предержащим во имя своей совести или своей веры; интеллектуальное развитие зависело от способности не подчиняться – не подчиняться авторитетам, пытавшимся заставить молчать новую мысль, не подчиняться власти давно установившихся взглядов, согласно которым любое новшество – нонсенс.

Если способность к неповиновению положила начало истории человечества, то послушание вполне может, как я уже сказал, привести к ее концу – и вовсе не символическому или поэтическому. Существует возможность и даже вероятность того, что в ближайшие пять – десять лет человеческая раса уничтожит цивилизацию и даже всю жизнь на Земле. В этом нет ни пользы, ни смысла. Однако факт остается фактом: хотя технически мы живем в атомном веке, большинство людей, включая тех, кто находится у власти, – эмоционально все еще представители каменного века; в то время как математика, астрономия, естественные науки принадлежат веку двадцатому, большинство идей о политике, государстве, обществе существенно отстают от научных достижений. Если человечество совершит самоубийство, это случится потому, что люди послушаются тех, кто приказывает им нажать смертоносную кнопку, потому что подчинятся древним страстям – страху, ненависти, алчности, потому что пойдут на поводу у устарелых клише государственного суверенитета и национальной гордости. Советские лидеры много говорят о революции, а мы в «свободном мире» много говорим о свободе. Однако и они, и мы подавляем непослушание – в Советском Союзе открытой силой, в свободном мире скрыто, более тонкими методами принуждения.

Однако я не хочу сказать, что всякое непослушание – благо, а всякое подчинение – грех. Такой взгляд игнорировал бы диалектическую связь между ними. Когда принципы, которым люди подчиняются или не подчиняются, несовместимы, акт послушания одному неизбежно означает акт непослушания противоположному, и наоборот. Антигона – классический пример такой дихотомии. Подчинившись бесчеловечным законам государства, она неизбежно нарушила бы законы гуманности. Подчинившись последним, она нарушила бы первые. Все мученики веры, борцы за свободу и за научную истину должны были восстать против тех, кто хотел заставить их молчать, ради собственной совести, законов гуманности и разума. Если человек способен только подчиняться – он раб; если он способен только на неповиновение – он бунтовщик (но не революционер): он действует в силу гнева, разочарования, возмущения, но не по убеждению или ради принципа.

Впрочем, чтобы не путать термины, следует сделать важное уточнение. Послушание личности, учреждению или власти (гетерономное послушание) есть подчинение; оно предполагает отказ от собственной автономности и принятие чужой воли или мнения вместо своего. Следование собственному разуму или убеждению (автономное послушание) есть акт не подчинения, а утверждения. Мои убеждения и мое суждение, если они являются действительно моими, – это часть меня. Если я следую им, а не чужому мнению, я остаюсь самим собой; поэтому термин «послушание» может употребляться только метафорически и в смысле, фундаментально отличающемся от того, что имеет место при гетерономном послушании.

Однако такое различие все еще требует двух уточнений: одного – в отношении концепции совести и другого – в отношении концепции авторитета.

Термин «совесть» употребляется для выражения двух феноменов, совершенно друг от друга отличающихся. Один – это «авторитарная совесть», интернализованный голос авторитета, которого мы стараемся удовлетворить и боимся прогневать. Авторитарная совесть – это то, чему подчиняется большинство людей. О ней и говорит Фрейд, называя ее Суперэго. Суперэго выражает интернализованные приказания и запреты отца, принятые сыном из страха. В отличие от авторитарной существует совесть гуманистическая: это внутренний голос, имеющийся у каждого человека, не зависящий от внешних санкций и поощрений. Гуманистическая совесть основывается на том факте, что мы как человеческие существа обладаем интуитивным знанием того, что гуманно и что негуманно, что способствует жизни и что разрушает ее. Такая совесть дает нам возможность функционировать как людям. Это голос, призывающий нас вернуться к собственной сути, к нашей человечности.

Авторитарная совесть (Суперэго) – все еще послушание силе вне меня, хотя эта сила и интернализована. Сознательно я полагаю, что следую собственной совести; на деле же я воспринял принципы руководящей силы, просто потому, что существует иллюзия, будто гуманистическая совесть и Суперэго идентичны; воздействие интернализованного авторитета гораздо эффективнее, чем ясно ощущаемое внешнее воздействие авторитета, частью меня не являющегося. Покорность «авторитарной совести», как и любое подчинение пришедшим извне мыслям и указаниям, ослабляет «гуманистическую совесть», способность быть самим собой и принимать собственные решения.

С другой стороны, утверждение о том, что послушание другому человеку есть ipso facto[1] подчинение, также нуждается в уточнении: нужно отличать «иррациональный» авторитет от «рационального». Примером подчинения рациональному авторитету служат отношения ученика и учителя, примером подчинения иррациональному – отношения раба и рабовладельца. В обоих случаях отношения строятся на том, что авторитет властвующей личности признается. Динамически же они имеют разную природу. Интересы учителя и ученика в идеальном случае совпадают. Учитель бывает удовлетворен, если преуспел в наставлении ученика; если же нет, то неудача постигла их обоих. Рабовладелец, напротив, стремится как можно сильнее эксплуатировать раба. Чем большего он добивается от раба, тем более он доволен. В то же время раб старается изо всех сил защитить свои надежды на минимальное счастье. Интересы раба и рабовладельца антагонистичны, потому что выгодное одному невыгодно другому. Превосходство одного над другим в каждом из рассмотренных случаев имеет разные функции: в случае учителя и ученика оно направлено на прогресс того, кто подчиняется авторитету, в случае раба и рабовладельца это условие эксплуатации. Имеется и параллельное различие: рациональный авторитет потому и рационален, обладает ли им учитель или капитан, отдающий в шторм приказания команде, что действует во имя разума, который, будучи универсальным, может быть принят мной без подчинения. Иррациональный авторитет должен прибегать к силе или внушению, потому что никто не позволил бы эксплуатировать себя, если бы мог это предотвратить.

Почему человек так склонен к покорности и почему ему так трудно не подчиняться? Пока я послушен власти государства, церкви, общественного мнения, я нахожусь в безопасности, чувствую себя защищенным. Не имеет особого значения, чьей власти я подчиняюсь. Это всегда организация или группа людей, которые в той или иной форме прибегают к силе и жульнически претендуют на всезнание и всесилие. Покорность делает меня частью той силы, которую я почитаю, а потому я чувствую себя сильным. Я не могу совершить ошибку, потому что власть все решает за меня; я не могу оказаться одиноким, потому что она за мной присматривает; я не могу согрешить, потому что она мне этого не позволит, а даже если и согрешу, то наказание окажется лишь способом возвращения к всемогущей силе.

Чтобы проявить непокорность, нужно обладать мужеством оказаться в одиночестве, ошибаться и грешить. Однако мужества недостаточно. Способность проявить мужество зависит от того, насколько человек развит. Только если это личность, оторвавшаяся от материнской юбки и готовая нарушить приказания отца, если она достигла полного развития и тем самым обрела способность мыслить и чувствовать самостоятельно, только тогда появляется смелость сказать «нет», проявить непокорность.

Человек может стать свободным через акт непослушания, научившись говорить «нет» власти. Однако не только способность к непослушанию является условием свободы – свобода в свою очередь является условием непослушания. Если я боюсь свободы, я не посмею сказать «нет», у меня не найдется мужества стать непокорным. Действительно, свобода и способность к непослушанию неразделимы, поскольку любая социальная, политическая, религиозная система, провозглашающая свободу, но искореняющая непослушание, не может говорить правду.

Есть еще одна причина того, почему так трудно осмелиться не подчиниться, сказать «нет» власти. На протяжении большей части человеческой истории покорность отождествлялась с добродетелью, а непослушание – с грехом. Причина этого проста: многие века большинством управляло меньшинство. Такое правление становилось необходимым потому, что жизненных благ хватало немногим, а большинству доставались крохи. Если эти немногие хотели наслаждаться благами и, кроме того, пользоваться трудом большинства, возникало необходимое условие: большинству следовало научиться покорности. Несомненно, послушание может быть достигнуто грубой силой. Однако такой метод имеет много недостатков. Он создает постоянную угрозу того, что в один прекрасный день большинство найдет способ силой сбросить меньшинство; кроме того, существует множество видов работы, которые не могут выполняться должным образом, если за послушанием не стоит ничего, кроме страха. Поэтому покорность, обеспечиваемая лишь силой страха, должна быть заменена такой, которая коренится в сердце человека. Человек должен хотеть подчиняться и даже нуждаться в этом, а не бояться проявить непослушание. Чтобы этого достичь, власти следует выглядеть всеблагой и премудрой, она должна стать всезнающей. Если такое удается, власть может объявить непослушание грехом, а покорность добродетелью; и тогда большинство становится послушным, потому что это хорошо, и начинает испытывать отвращение к непокорности, потому что это плохо, вместо того чтобы презирать себя за трусость. Со времен Лютера до XIX столетия приходилось считаться с неприкрытым, явным давлением авторитетов. Лютер, папа, князья хотели сохранить установившийся порядок, в то время как средний класс, рабочие и философы старались его подорвать. Борьба против авторитарности в государстве, как и в семье, часто становилась основой развития независимой, смелой личности. Борьба против авторитетов была неотделима от интеллектуальных устремлений, характерных для философов и ученых века Просвещения. Этот «дух критики» порождался верой в разум и в то же время подвергал сомнению все, что говорилось и думалось, если оно основывалось на традиции, суеверии, обычае, власти. Принципы «sapere aude» и «de omnibus est dubitandum» – «смей быть умным» и «следует сомневаться во всем» – стали проявлением отношения, допускавшего и поощрявшего способность говорить «нет».

Пример Адольфа Эйхмана символичен в этом отношении и имеет гораздо большее значение, чем можно судить на основании обвинений, выдвинутых против него в иерусалимском суде. Эйхман – образец «человека организации», отчужденного бюрократа, для которого мужчины, женщины и дети стали всего лишь номерами. Он символ нас всех. Мы можем в нем видеть себя. Однако самое устрашающее заключается в том, что после того, как все преступления были раскрыты на основании его собственных признаний, он оказался в состоянии с полной уверенностью говорить о своей невиновности. Совершенно ясно, что окажись он снова в той же ситуации, он действовал бы так же. И так же поступили бы – и поступаем – мы тоже.

«Человек организации» потерял способность не подчиняться, он даже не осознает того факта, что им управляют другие. В настоящий момент истории способность сомневаться, критиковать и не покоряться, может быть, единственное, что стоит между будущим человечества и концом цивилизации.

III. Приложение гуманистического психоанализа к марксистской теории

Марксизм – это гуманизм, и его цель – полное раскрытие потенциала человека; не того человека, каким он представляется на основании своих идей или своего сознания, а реального человека со всеми его физическими и психическими особенностями, который живет не в вакууме, а в социальном окружении, который должен производить, чтобы жить. Именно цельный человек, как и его сознание, служит объектом марксистской мысли; этим и отличается «материализм» Маркса от идеализма Гегеля и от экономико-механистических искажений марксизма. Величайшим достижением Маркса явилось освобождение касающихся человека экономических и философских категорий от абстрактных холодных понятий и приложение философии и экономики ad hominem[2]. Маркса занимал человек, и целью его было освобождение человека от преобладания материальных интересов, из той темницы, которую выстроили его собственные установления и деяния. Без понимания этой установки Маркса невозможно понять ни его теорию, ни ее фальсификацию многими из тех, кто провозглашает себя ее сторонниками. Хотя главный труд Маркса называется «Капитал», он предполагался только как первый шаг в его всеобъемлющем исследовании, за которым должно было последовать изучение истории философии. Для Маркса рассмотрение капитала было основным инструментом, нужным для понимания ущербного состояния человека в индустриальном обществе. Это первая часть огромной работы, которая, если бы Марксу удалось ее написать, могла бы называться «О человеке и обществе».

Труды Маркса – и «молодого», и автора «Капитала» – полны философских концепций. Он оперирует такими понятиями, как «сущность человека» и «ущербный человек», «отчуждение» и «сознание», «устремления» и «независимость», если перечислять только самые основные. Однако, в отличие от Аристотеля и Спинозы, которые основывали этику на систематизированной психологии, Маркс почти не пользуется психологическими теориями. Не считая фрагментарных упоминаний различий между безусловными потребностями (голодом, сексуальным влечением) и гибкими импульсами, порождаемыми общественными условиями, в работах Маркса почти нельзя найти существенных психологических данных; то же можно сказать и о трудах его последователей. Причина этого лежит не в отсутствии интереса или неспособности к анализу психологических феноменов (не подвергшаяся сокращениям переписка Маркса и Энгельса показывает такой глубокий анализ неосознанной мотивации, который сделал бы честь любому талантливому психоаналитику); ее следует искать в том факте, что во времена Маркса еще не существовало динамической психологии, которую он мог бы приложить к проблемам человека. Маркс скончался в 1883 году; Фрейд начал публиковать свои работы, когда прошло больше 10 лет после смерти Маркса.

Та разновидность психологии, которая послужила бы необходимым дополнением анализа Маркса, была, хотя она и нуждается в многочисленных ревизиях, создана Фрейдом. Психоанализ – это прежде всего динамическая психология. Она имеет дело с психическими силами, определяющими поведение человека, его действия, чувства, идеи. Эти силы не всегда можно распознать непосредственно, их существование приходится выводить из наблюдаемых феноменов и изучать во всех их противоречиях и трансформациях. Чтобы принести пользу марксистской мысли, психология должна также видеть эволюцию этих психических сил как процесс постоянного взаимодействия между потребностями человека и социальной и исторической реальностью, в которой человек существует. Это должна быть психология, с самого начала являющаяся психологией социальной. Наконец, она должна быть критической психологией, в особенности критической в том, что касается сознания человека.

Фрейдистский психоанализ удовлетворяет этим основным требованиям, хотя его важность для марксистской мысли не была понята ни большинством психоаналитиков, ни марксистами. Причины такой неспособности установить контакт ясны в отношении обеих сторон. Марксисты сохраняют традицию игнорирования психологии. Фрейд и его последователи развивали свои идеи в рамках механистического материализма, ограничивавшего развитие великих идей Фрейда и несовместимого с «историческим материализмом».

Тем временем развитие продолжалось. Одним из самых важных его проявлений явилось возрождение марксистского гуманизма. Многие придерживающиеся марксистских взглядов социалисты в малых социалистических странах, а также некоторые на Западе осознали тот факт, что марксистское учение нуждается в психологической теории человека; они также поняли, что социализм должен удовлетворять потребность человека в системе ориентации и поклонения, должен озаботиться вопросами о том, кто человек такой, каков смысл и цель его жизни. Это должно было стать основой этических норм и духовного развития за пределами пустых фраз вроде того, что «хорошо все, что служит революции» («государство рабочих», «историческое развитие» и т. д.).

С другой стороны, критика, начавшаяся в психоаналитическом лагере в отношении механистического материализма, на котором основывалось мышление Фрейда, привела к критической переоценке психоанализа, в особенности теории либидо. Представляется, что в результате развития и марксистской, и психоаналитической мысли пришло время для гуманистов-марксистов признать, что применение динамической, критической, социально-ориентированной психологии жизненно важно для дальнейшего развития марксистской теории и социалистической практики; что теория, в центре которой находится человек, не может и дальше обходиться без психологии, если не желает утратить контакт с человеческой реальностью. Ниже я собираюсь указать на некоторые принципиально важные проблемы, с которыми имел дело или которыми должен заняться гуманистический психоанализ[3].

Первой проблемой, которой следовало бы заняться, является проблема «социального характера» – характерологической матрицы, общей для группы (например, нации или класса), которая эффективно определяет действия и мысли членов группы. Она представляет собой особое развитие фрейдовской концепции характера, главной особенностью которой является динамическая природа характера. Фрейд рассматривал характер как сравнительно стабильное проявление различных видов либидозных побуждений, т. е. психической энергии, направленной на определенные цели и порождаемой определенными источниками. Своей концепцией орального, анального и генитального характеров он предложил новую модель человеческого характера, которая объясняла поведение как исход отчетливых ярко выраженных устремлений. Фрейд пришел к заключению, что направление и интенсивность этих устремлений есть результат раннего детского опыта в отношении «эрогенных зон» (рта, ануса, гениталий); помимо конституциональных элементов, за развитие либидо по большей части ответственно поведение родителей.

В концепции социального характера рассматривается матрица структуры характера, общей для группы. Она предполагает, что основополагающим фактором в формировании характера является жизненная практика, какой она создается способом производства и вытекающей из него социальной стратификацией. Социальный характер – это та особая структура психической энергии, форма которой определяется каждым данным обществом таким образом, чтобы быть полезной для функционирования именно этого общества. Средний человек должен хотеть делать то, что он должен делать, чтобы его действия позволяли обществу использовать его энергию в своих целях. В социальных процессах энергия частично проявляется как простая физическая (в возделывании почвы или в строительстве дорог), а частично – в специфических формах психической энергии. Член примитивного племени, живущего за счет нападений на соседние племена и грабежа, должен обладать характером воина, любить воевать, убивать, грабить. Члены миролюбивого земледельческого племени должны обладать склонностью к кооперации, быть против насилия. Феодальное общество функционирует успешно, только если его члены стремятся подчиняться властям, уважать и восхищаться теми, кто стоит выше. Капитализм нуждается в людях, стремящихся работать, людях дисциплинированных и пунктуальных, чей главный интерес заключается в получении денежной выгоды и чей главный жизненный принцип – доход в результате производства и обмена. В XIX веке капитализму были нужны люди, которым нравилось накопление; в середине XX века ему понадобились люди, испытывающие страсть к тратам и потреблению. Социальный характер – это форма, в которую отливается человеческая энергия для использования в качестве производительной силы в социальном процессе.

Социальный характер укрепляется всеми доступными обществу инструментами – системой образования, религией, литературой, песнями, шутками, обычаями и в первую очередь – родительскими методами воспитания детей. Последнее особенно важно потому, что структура характера индивида в значительной мере формируется в первые пять или шесть лет жизни. Однако влияние родителей не является по большей части индивидуальным или случайным, как полагает классический психоанализ. Родители – в первую очередь агенты общества, как в силу собственных характеров, так и воспитательных методов; они лишь в малой степени отличаются друг от друга, и эти различия обычно не ослабляют создания ими социально желательной матрицы социального характера.

Условие формирования социального характера жизненной практикой данного общества идет вразрез с фрейдовской теорией либидо, лежащей в основе его концепции характера. Теория либидо уходит корнями в механистическое представление о человеке как о машине, для которой либидо (помимо стремления к самосохранению) служит источником энергии и которая подчиняется «принципу удовольствия», выражающемуся в ослаблении повышенного либидозного напряжения до нормального уровня. В противовес этой концепции я старался показать (в особенности в «Человеке для себя»), что различные побуждения человека, являющегося в первую очередь существом социальным, развиваются вследствие его потребности в ассимиляции (предметов) и социализации (в отношении людей) и что формы ассимиляции и социализации, порождающие его основные устремления, зависят от социальных условий, в которых человек существует. Согласно этой концепции человека характеризуют ярко выраженные стремления к объектам – людям и природе – и потребность в связи с миром.

Концепция социального характера отвечает на важные вопросы, не получившие адекватного ответа в рамках марксистской теории.

Как получается, что обществу удается добиться лояльности большинства своих членов несмотря на то, что они страдают под его властью, даже когда разум говорит им, что их лояльность идет им во вред? Почему их реальные интересы как человеческих существ не перевешивают вымышленные, созданные всевозможными идеологическими воздействиями и промывкой мозгов? Почему осознание положения своего класса и понимание преимуществ социализма не настолько эффективны, как ожидал Маркс? Ответ на эти вопросы лежит в феномене социального характера. Как только обществу удается придать структуре характера среднего человека такую форму, что ему начинает нравиться то, что он должен делать, он становится удовлетворен теми условиями, которые общество ему навязывает. Как сказал один из персонажей Ибсена, «он может делать все, что хочет, потому что хочет только того, что может сделать». Нет необходимости говорить, что социальный характер, который, например, удовлетворен подчинением, – это характер ущербный. Однако, ущербный или нет, он служит целям общества, которому для должного функционирования требуются покорные люди.

Концепция социального характера также служит для объяснения связи между материальным базисом общества и «идеологической надстройкой». Марксу часто приписывали утверждение о том, что идеологическая надстройка – всего лишь отражение экономического базиса. Такая интерпретация неверна; дело в том, что в теории Маркса природа связи между базисом и надстройкой не была достаточным образом объяснена. Динамическая психология может показать, что общество порождает социальный характер, а социальный характер имеет тенденцию вырабатывать идеологию, которая его удовлетворяет и им питается. Однако порождение экономическим базисом определенного социального характера, который, в свою очередь, порождает определенные идеи, не однонаправлено: идеи, однажды возникнув, также влияют на социальный характер и косвенно на социоэкономическую структуру. Я хочу подчеркнуть следующее: социальный характер – посредник между социоэкономической структурой и идеями и идеалами, распространенными в обществе. Это посредник, который действует в обоих направлениях: от экономического базиса к идеям и от идей к экономическому базису. Данное положение иллюстрирует следующая схема:

Концепция социального характера может объяснить, как человеческая энергия, подобно любому другому сырому материалу, используется обществом для удовлетворения собственных нужд. Человек на самом деле – одна из наиболее податливых природных сил; его можно принудить служить почти любой цели, его можно заставить ненавидеть или содействовать, покоряться или противостоять, наслаждаться страданиями или благополучием.

Хотя все это верно, верно также и то, что разрешить проблему своего существования человек может, только в полной мере раскрыв свои силы. Чем более ущербным делает человека общество, тем более он становится нездоровым, даже если при этом сознательно и бывает удовлетворен своей судьбой. Однако бессознательно человек удовлетворения не испытывает, и именно эта неудовлетворенность заставляет его со временем менять социальные формы, делающие его ущербным. Если ему это не удается, то данный вид патогенного общества умирает. Изменения в обществе и революции вызываются не только производительными силами, вступающими в конфликт с прежними формами организации общества, но и противоречиями между негуманными социальными условиями и неотъемлемыми человеческими потребностями. С человеком можно сделать почти что угодно, но именно почти. История борьбы человека за свою свободу – наиболее выразительное проявление этого принципа.

Концепция социального характера полезна не только для теоретических рассуждений; она важна для эмпирических исследований, имеющих целью выявление частоты, с которой в данном обществе или классе встречаются различные виды социального характера. Если определить «крестьянский характер» как индивидуалистический, запасливый, упрямый, не склонный к кооперации, мало обращающий внимания на время и пунктуальность, то такой синдром вовсе не является суммированием определенных черт, а представляет собой структуру, заряженную энергией. Эта структура окажет интенсивное сопротивление – насилием или молчаливой обструкцией – попыткам ее изменить; даже экономической выгоде нелегко будет оказать на нее воздействие. Данный синдром обязан своим существованием форме производства, которая характеризовала крестьянскую жизнь на протяжении тысячелетий. То же самое верно в отношении идущей к упадку мелкой буржуазии, приводила ли она к власти Гитлера или белых бедняков в южных штатах США. Отсутствие какой-либо позитивной культурной стимуляции, недовольство своим положением и отставание от передовых течений в обществе, ненависть к тем, кто разрушал их образ, которым можно было гордиться, – все это создавало характерологический синдром, включавший любовь к смерти (некрофилию), сильную злокачественную фиксацию на крови и почве, интенсивный групповой нарциссизм (выражающийся в национализме и расизме)[4]. Последний пример: структура характера промышленного рабочего включает пунктуальность и способность к работе в команде; это синдром, обеспечивающий минимум успешного функционирования промышленного рабочего (другие его особенности – зависимость/независимость, интерес/безразличие, активность/пассивность – в данном случае игнорируются, хотя они чрезвычайно важны для структуры характера рабочего теперь и в будущем).

Наиболее важным приложением концепции социального характера является выявление будущего социального характера, свойственного социалистическому обществу, каким его видел Маркс, основываясь на социальном характере капитализма XIX века с его основополагающим желанием владеть собственностью и богатством, в отличие от социального характера XX столетия (капиталистического или коммунистического), который делается все более распространенным в высоко индустриальных обществах, – характера homo consumens[5].

Homo consumens – это человек, основной целью которого является в первую очередь не владение вещами, а все большее и большее потребление, компенсирующее внутреннюю пустоту, пассивность, одиночество и тревожность. В обществе, характеризующемся огромными предприятиями и огромными промышленными, правительственными и профсоюзными бюрократиями, индивид, лишенный возможности контролировать условия своей работы, чувствует себя бессильным, одиноким, скучающим и беспокойным. В то же время необходимость для большой потребительской сферы получать доход с помощью рекламы делает его ненасытным, вечным сосунком, стремящимся потреблять все больше и больше, для которого все становится объектом потребления – сигареты, спиртное, секс, кинофильмы, телевидение, путешествия и даже образование, книги и лекции. Создаются новые искусственные потребности, вкусами человека манипулируют. (Характер homo consumens в своей крайней форме является хорошо известным психопатологическим феноменом. Он обнаруживается у страдающих депрессией или тревожностью, ищущих компенсации в переедании, непрерывных покупках или алкоголизме.) Страсть к потреблению, которую Фрейд называл «орально-рецептивным характером», делается доминирующей психической силой в современном индустриальном обществе. Homo consumens питает иллюзию счастья, в то время как бессознательно страдает от скуки и пассивности. Чем больше власти он обретает над машинами, тем более бессильным он становится как человеческое существо; чем больше он потребляет, тем в большей мере он становится рабом все возрастающих потребностей, которые создает и которыми манипулирует индустриальная система. Он принимает азарт и возбуждение за радость и счастье, материальный комфорт – за бодрость; удовлетворение потребностей становится смыслом жизни, стремление к удовлетворению потребностей – новой религией. Свобода потребления делается сутью человеческой свободы.

Этот дух потребления – прямая противоположность духу социалистического общества, каким его себе представлял Маркс. Он ясно видел опасности, скрытые в капитализме. Целью Маркса было общество, в котором сам человек представляет собой многое, а не то, где он много имеет или много потребляет. Он хотел освободить человека от цепей материальной алчности, чтобы он смог полностью пробудиться, стать живым, восприимчивым, перестать быть рабом своей жадности. «Производство слишком многих полезных вещей, – писал Маркс, – приводит к созданию слишком многих бесполезных людей». Он хотел уничтожить нищету, поскольку она не дает человеку полностью стать человеком; он также хотел предотвратить чрезмерное богатство, из-за которого индивид становится узником своей алчности. Его целью был не максимум, а оптимум потребления, удовлетворение тех истинных человеческих потребностей, которые служат средством создания более полной и духовно богатой жизни.

Ирония истории проявляется в том, что дух капитализма – удовлетворение материальной алчности – завоевывает коммунистические и социалистические страны, которые со своей плановой экономикой должны были бы иметь средства его ограничивать. Этот процесс имеет собственную логику: экономический успех капитализма произвел чрезвычайное впечатление на те беднейшие страны Европы, в которых победил коммунизм, и победа социализма стала идентифицироваться с успешным соревнованием с капитализмом – в соответствии с духом капитализма. Социализм подвергается опасности выродиться в систему, которая может достичь индустриализации бедных стран быстрее, чем капитализм, но не способна стать обществом, главная цель которого – развитие человека, а не экономическое производство. Этому способствовал тот факт, что советский коммунизм, принявший грубую версию «материализма» Маркса, утратил, как и капиталистические страны, контакт с гуманистической духовной традицией, одним из величайших представителей которой был Маркс.

Действительно, социалистические страны все еще не разрешили проблемы удовлетворения законных материальных потребностей населения (и даже в Соединенных Штатах 40 % населения не относятся к пользующимся изобилием). Однако очень важно, чтобы социалисты – экономисты, философы, психологи – осознали опасность того, что оптимальное потребление как цель может с легкостью превратиться в максимальное потребление. Задачей теоретиков социализма является изучение природы человеческих потребностей: нахождение критериев различий между истинными, удовлетворение которых делает индивида более живым и чувствительным, и искусственными, созданными капитализмом, ослабляющими человека, делающими его пассивным и скучающим, рабом вещей.

Я хочу здесь подчеркнуть, что не производство как таковое должно быть ограничено; как только оптимальные нормы индивидуального потребления окажутся удовлетворены, производство должно быть ориентировано на социальные цели: школы, библиотеки, театры, парки, больницы, общественный транспорт и т. д. Постоянно растущее индивидуальное потребление в высокоразвитых странах говорит о том, что конкуренция, алчность и зависть порождаются не только частной собственностью, но и неограниченным личным потреблением. Теоретики-социалисты не должны упускать из вида тот факт, что цель гуманистического социализма – построение индустриального общества, образ производства которого будет служить самому полному развитию целостного человека, а не созданию homo consumens; что социалистическое общество – это индустриальное общество, пригодное для того, чтобы человек в нем жил и развивался.

Существуют эмпирические методы, позволяющие изучать социальный характер. Целью такого изучения является выявление частоты различных характерологических синдромов среди населения в целом и в пределах каждого класса, интенсивности воздействия новых и противоречивых факторов, порождаемых различными социоэкономическими условиями. Все эти переменные позволяют определить силу существующей характерологической структуры, процессы ее изменения и меры, которые могут способствовать таким изменениям. Нет необходимости говорить, что понимание этих явлений важно для стран, переходящих от сельского хозяйства к индустриализации, так же как для рабочего класса при капитализме или государственном капитализме, то есть существующего в неблагоприятных условиях, при переходе к истинному социализму. Более того, подобные исследования показывают направление желательных политических акций. Если мне известны лишь политические «мнения» людей, выявляемые при опросах, я знаю, как, вероятно, люди будут действовать в ближайшем будущем. Если я хочу определить влияние психических факторов (которые в данный момент, возможно, еще не проявились), таких, например, как расизм, воинственность, миролюбие, исследования структуры характера покажут мне мощность и направление действия лежащих в основе социальных процессов сил, которые могут проявиться только через какое-то время[6].

Здесь нет места для подробного обсуждения методов, которые могут использоваться для получения упомянутых выше данных о характере. Общее качество, присущее им, заключается в том, чтобы не принимать ошибочно идеологию (рационализацию) за выражение внутренней – и обычно неосознаваемой – реальности. Один из методов, доказавший свою полезность, – это опросник, включающий открытые вопросы, ответы на которые имеют ненамеренное или неосознанное значение. Так, если на вопрос «Какие личности в истории вызывают у вас наибольшее восхищение?» следует ответ «Александр Великий, Нерон, Маркс, Ленин» или «Сократ, Пастер, Маркс, Ленин», то можно сделать вывод о том, что первый респондент преклоняется перед силой и жесткой властью, а второй ценит людей, работающих на благо жизни, благодетелей человечества. Используя расширенный проективный опросник, можно получить достоверную картину структуры характера человека[7]. Другие проективные тесты – анализ излюбленных шуток, песен, рассказов – и наблюдаемое поведение (в особенности «мелкие поступки», столь важные для психоанализа) помогают получить точные результаты. Методологически упор при таких исследованиях делается на способ производства и классовую стратификацию, наиболее значимые характерологические черты и образуемые ими синдромы и на взаимосвязи между этими двумя наборами данных. Благодаря методу стратифицированных выборок обследование менее тысячи респондентов позволяет оценивать целые нации или большие социальные классы.

Другим важным аспектом аналитической социальной психологии является то, что Фрейд называл «бессознательным». Однако если Фрейд интересовался в основном подавлением у индивида, тот, кто изучает марксистскую социальную психологию, должен основное внимание уделять «социальному бессознательному». Эта концепция относится к подавлению внутренней реальности, общему для больших групп. Каждое общество должно делать все от него зависящее, чтобы не позволить своим членам или представителям определенного класса осознать импульсы, которые, будь они сознательными, могли бы вести к социально «опасным» мыслям или действиям. Эффективная цензура действует не на уровне печатного или произнесенного слова, а благодаря препятствованию определенным мыслям когда-либо стать осознанными, т. е. благодаря подавлению опасного сознания. Естественно, содержание социального бессознательного меняется в зависимости от многих форм общественной структуры: агрессивности, бунтарства, зависимости, одиночества, несчастья, скуки, если упомянуть только некоторые. Подавленный импульс должен оставаться подавленным и быть заменен идеологией, его отрицающей или утверждающей противное. Скучающего, беспокойного, несчастливого человека в современном индустриальном обществе учат думать, что он счастлив и испытывает удовольствие. В других странах индивид, лишенный свободы мысли и слова, приучается думать, будто он почти достиг самой полной формы свободы, пусть в этот момент только вожди провозглашают эту свободу. В некоторых системах подавляется любовь к жизни и вместо нее культивируется любовь к собственности; в других подавляется осознание отчужденности и пропагандируется лозунг «В социалистической стране не может быть отчужденности».

Другой способ выразить феномен бессознательного – говорить о нем в терминах Гегеля или Маркса, то есть как о совокупности сил, действующих за спиной человека, пока он наслаждается иллюзией свободы в своих действиях; как говорил Адам Смит, «экономический человек ведом невидимой рукой к цели, которая не входит в его намерения». Если для Смита эта невидимая рука была благодетельной, то для Маркса (как и для Фрейда) она представлялась опасной; ее следовало выявить, чтобы лишить действенности. Сознание является социальным феноменом; по мнению Маркса, это по большей части ложное сознание, работа сил подавления[8]. Бессознательное, как и сознание, также социальный феномен, определяемый «социальным фильтром», не позволяющим большинству реальных человеческих ощущений перейти из бессознательного в сознание. Социальный фильтр состоит в основном из языка, логики и социальных табу; его маскирует идеология (рационализация), субъективно переживаемая как истина, в то время как в действительности это всего лишь социально выработанная и разделяемая фикция. Такой подход к сознанию и подавлению может эмпирически продемонстрировать валидность утверждения Маркса: «Общественное бытие определяет сознание».

Из этих рассуждений как следствие вытекает другое теоретическое различие между догматическим фрейдистским и марксистски-ориентированным психоанализом. Фрейд полагал, что действующей причиной подавления (наиболее важным содержанием, нуждающимся в подавлении, являются инцестные желания) служит страх кастрации. Я считаю, напротив, что индивидуально и социально больше всего человек боится полной изоляции от других людей, полного остракизма. Даже страх смерти легче вынести. Общество усиливает свое требование подавления угрозой остракизма. Если вы не отрицаете наличия определенных чувств, вы не принадлежите к обществу, вы оказываетесь в пустоте и вам грозит безумие. (Безумие на самом деле – болезнь, характеризуемая полным отсутствием связей с внешним миром.)

Марксисты обычно считают, что за спиной человека работают и направляют его действия экономические силы и их политические репрезентации. Психоаналитические исследования показывают, что это слишком узкая концепция. Общество состоит из людей, и каждый человек обладает потенциалом побуждений, от самых архаических до самых прогрессивных. На этот человеческий потенциал как целое воздействует комплекс экономических и социальных сил, типичных для каждого данного общества. Эти силы формируют определенное социальное бессознательное и порождают конфликты между репрессивными факторами и человеческими потребностями, жизненно важными для разумного человеческого функционирования (например, определенной степенью свободы, поощрением, интересом к жизни, счастьем). На самом деле, как уже говорилось выше, революции возникают как выражение не только новых производительных сил, но также подавленной части человеческой природы; они оказываются успешными лишь тогда, когда эти два условия объединяются. Подавление, определяется ли оно индивидуально или социально, искажает и делит на части личность, лишает человека полной человечности. Сознание представляет «социального человека», порожденного данным обществом; бессознательное представляет универсального человека в нас, добро и зло, цельного человека, к которому приложимы слова Теренция: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» (кстати, это – любимый афоризм Маркса).

Глубинная психология также может дополнить проблему, занимающую центральное место в теории Маркса, пусть Марксу так и не удалось найти ее удовлетворительного разрешения, – проблему сути и природы человека. С одной стороны, Маркс, особенно после 1844 года, не хотел употреблять метафизический, неисторический термин «суть человека» – концепцию, которую на протяжении тысячелетий использовали правители, чтобы доказать, что их правление и законы соответствуют объявленной неизменной «природе человека». С другой стороны, Маркс находился в оппозиции к релятивистскому взгляду, согласно которому человек рождается чистой страницей, на которой свой текст пишет каждая культура. Будь это так, как смог бы человек восставать против форм существования, предписанных данным обществом своим членам? Как мог бы Маркс в «Капитале» использовать концепцию «ущербного человека», если бы не имел концепции «модели человеческой природы», которая могла бы стать ущербной? Ответ, который предлагает психоанализ, заключается в том, что не существует «сути человека» в смысле субстанции, которая остается неизменной на протяжении истории. Ответ, на мой взгляд, кроется в том факте, что суть человека заключается в противоречии между его принадлежностью природе, явлением в мир и уходом из него в случайное время и в случайном месте и без его согласия, и в то же время выходом за пределы природы в силу отсутствия важнейших инстинктов и осознания – себя, других, прошлого и настоящего. Человек, «каприз природы», чувствовал бы себя невыносимо одиноким, если бы не мог разрешить это противоречие, найдя новую форму общности. Главное противоречие человеческого существования заставляет его искать ответ на вопрос, который жизнь задает ему с момента рождения. Существует множество известных, но ограниченных ответов на вопрос о том, как найти единение. Человек может его найти, попытавшись вернуться в животное состояние, отказавшись от того, что является специфически человеческим (разума и любви), став рабом или рабовладельцем, превратившись в вещь, – или развивая истинно человеческие силы до такого уровня, чтобы найти новое единство с другими людьми и с природой, став свободным – свободным не только от цепей, но и свободным сделать своей целью развитие всех своих способностей, став человеком, существование которого зависит только от его собственных производительных усилий. Человек не обладает врожденным «стремлением к прогрессу», но он испытывает потребность разрешить свое экзистенциональное противоречие, возникающее заново на каждом новом уровне развития. Это противоречие – иными словами, различные и противоречивые возможности человека – и составляет его суть.

Данная статья является призывом включить в марксистское учение диалектически и гуманистически ориентированный психоанализ как значимый вклад. Я полагаю, что марксизм нуждается в такой психологической теории, а психоанализ нуждается в том, чтобы войти в истинную марксистскую теорию. Такой синтез удобрит оба поля.

IV. Пророки и жрецы

Можно без преувеличения сказать, что никогда еще знание великих идей, рожденных человеческой расой, не было так широко распространено в мире, как сегодня, и никогда еще эти идеи не были менее действенны, чем теперь. Идеи Платона и Аристотеля, пророков, Христа, Спинозы и Канта известны миллионам образованных людей в Европе и в Америке. Им учат в тысячах учебных заведений, некоторые из них проповедуются в церквах разнообразных религий. И все это происходит в мире, который следует принципам ничем не сдерживаемого эгоизма, который порождает истерический национализм и который готовится к безумному массовому уничтожению. Как можно объяснить такое расхождение?

Идеи не производят на человека глубокого воздействия, когда это всего лишь идеи и мысли, которым учат. Обычно, представляемые таким образом, они сменяют другие идеи, новые мысли приходят на смену старым, новые слова занимают место старых. Однако все, что происходит, – это смена концепций и слов. Почему все должно быть иначе? Чрезвычайно трудно добиться, чтобы идеи тронули человека, чтобы он понял истину. Для этого ему нужно преодолеть глубоко укоренившиеся инерцию, боязнь ошибиться, стремление не выделяться из толпы. Простого ознакомления с другими идеями недостаточно, пусть эти идеи сами по себе правильны и убедительны. Однако идея воздействует на человека, если тот, кто проповедует ее, живет в соответствии с ней, если она персонифицируется в учителе, если идея является во плоти. Если человек, проповедующий смирение, смиренен сам, тогда те, кто его слушает, поймут, что такое смирение; они не только поймут это, но и поверят, что он говорит о реальности, а не просто произносит слова. То же самое справедливо для всех идей, которые философ или проповедник хочет донести до слушателей.

Тех, кто проповедует идеи – и не обязательно новые – и живет в соответствии с ними, можно назвать пророками. Именно так поступали ветхозаветные пророки: они провозгласили идею о том, что человек должен найти ответ на вопрос о смысле своего существования, и ответ на этот вопрос – развитие разума и любви; они учили, что смирение и справедливость неразрывно связаны с любовью и разумом. Они жили в соответствии с тем, чему учили. Они не искали власти, но избегали ее, даже той власти, которую имеет пророк. На них не производило впечатления могущество, они говорили правду, даже если из-за этого попадали в темницу, подвергались остракизму или угрозе смерти. Они не были теми, кто стоит в сторонке и ждет, что случится. Они отвечали своим собратьям-людям, потому что чувствовали за них ответственность. То, что случалось с другими, случалось и с ними. Человечность была внутри них, а не снаружи. Именно потому, что они видели истину, они чувствовали обязанность провозглашать ее; они не грозили, но показывали, какая альтернатива открывается перед человеком. Дело было не в том, что пророк желал стать пророком; лишь лжепророки имели такую амбицию. Пророку достаточно просто стать пророком, потому что выбор, который он видит, прост. Эту идею сжато выразил пророк Амос: «Лев начал рыкать; кто не содрогнется? Господь Бог сказал; кто не будет пророчествовать?» (3:8). Слова «Господь Бог сказал» здесь просто означают, что выбор стал безошибочно ясен. Сомнений больше быть не может. Нельзя больше уклоняться. Следовательно, человек, чувствующий свою ответственность, не имеет другого выбора, кроме как стать пророком, пас ли он овец, выращивал виноград или порождал идеи и учил им. Функция пророка – показывать реальность, показывать альтернативы и протестовать; его функция – громко воззвать, пробудить человека от его привычного полусонного состояния. Пророков создает историческая ситуация, а не желание человека стать пророком.

Многие нации имели собственных пророков. Будда жил так, как учил; Христос явился во плоти; Сократ умер за свои идеи; Спиноза жил в соответствии со своими идеями. Все они оставили глубокий отпечаток на человечестве именно потому, что их идеи для каждого из них проявлялись телесно.

Пророки в человеческой истории появляются с перерывами. Они умирают, оставив свое послание. Послание воспринимается миллионами, становится для них дорогим. Именно в этом кроется причина того, что идея начинает эксплуатироваться другими, теми, кто пользуется привязанностью к ней людей, для собственных целей: возможности властвовать, контролировать. Назовем людей, которые используют высказанные пророками идеи, жрецами. Пророки живут в соответствии со своими идеями. Жрецы отправляют обряды для людей, которых идеи привлекают. Идея теряет свою жизненность, превращается в формулу. Жрецы объявляют, что очень важно, как идея формулируется; естественно, формулировка всегда становится важной, когда чувство умерло: как иначе контролировать людей, контролировать их мысли, если не с помощью «правильной» формулировки? Жрецы используют идею, чтобы организовать людей, чтобы управлять ими с помощью ее должного выражения, а когда в достаточной мере заглушат их чувства, объявляют, что человек неспособен сознательно направлять собственную жизнь и что они, жрецы, действуют из чувства долга и даже из сострадания, руководя людьми, которые, предоставленные самим себе, боятся свободы. Верно, что не все жрецы действуют таким образом, но большинство поступает именно так, особенно те, кто обладает властью.

Не только религии имеют своих жрецов. Существуют жрецы в философии и в политике; их имеет каждая философская школа. Жрецы часто очень образованы: их дело – преподносить идею оригинального мыслителя, интерпретировать ее, превращать в музейный экспонат и тем самым охранять. За последние 150 лет мы видели достаточно политических жрецов. Они проповедуют идею свободы, чтобы защитить экономические интересы собственного класса. В XX веке жрецы взялись за пропаганду идей социализма. Хотя эти идеи ставят своей целью освобождение и независимость человека, жрецы тем или иным способом доказывают, что человек быть свободным неспособен или по крайней мере не станет таковым еще долгое время. До этого времени обязанность жрецов – управлять, решать, как следует формулировать идею и кто верует правильно, а кто – нет. Жрецы обычно запутывают людей, потому что называют себя наследниками пророка и утверждают, что живут в соответствии с тем, что проповедуют. И хотя ребенку ясно, что на деле имеет место прямо противоположное, огромным массам людей удается эффективно промывать мозги; в конце концов люди начинают верить, что если жрецы живут в роскоши, то это жертва с их стороны, потому что они должны представлять великую идею, а если они безжалостно убивают, то делается это из веры в революцию.

Никакая историческая ситуация не могла бы в большей мере вести к появлению пророков, чем наша. Существованию всей человеческой расы угрожает безумие приготовлений к ядерной войне. Ментальность каменного века и близорукость привели человечество к тому, что оно, похоже, быстро движется к трагическому концу истории в тот самый момент, когда оно близко в своему величайшему свершению. В такой момент человечество нуждается в пророках, даже если сомнительно, что их голоса смогут заглушить голоса жрецов.

К тем немногим, кто являет собой идею во плоти и кого историческая ситуация сделала из учителей пророками, принадлежит Бертран Рассел. Он великий мыслитель, но это не играет особой роли в том, что он – пророк. Он вместе с Эйнштейном и Швейцером являет собой ответ западного человечества на угрозу его существованию, потому что они все трое высказались, предостерегли, указали на альтернативы. Швейцер на практике осуществил идею христианства своей жизнью в Ламбарене. Эйнштейн осуществил идею разума и гуманизма, отказавшись поддержать истерические вопли национализма немецкой интеллигенции в 1914 году и много раз позднее. Бертран Рассел на протяжении многих десятилетий выражал свои идеи рациональности и гуманизма в своих книгах; в последние годы он вышел на трибуну, чтобы показать всем людям, что когда законы государства противоречат законам гуманности, настоящий человек должен предпочесть последние.

Бертран Рассел понял, что идея, даже воплощенная в одном человеке, приобретает общественную значимость, только когда воплощается в группе. Когда Авраам спорил с Богом о судьбе Содома и усомнился в Божьем правосудии, он просил пощадить Содом, если в нем найдется не менее десяти праведников. Другими словами, будь их меньше десяти, не найдись даже небольшой группы, олицетворяющей идею правосудия, даже Авраам не мог бы ожидать спасения города. Бертран Рассел пытался доказать, что существует та десятка, которая может спасти город. Поэтому-то он организовывал людей, выходил с ними на марши, устраивал с ними сидячие демонстрации и вместе с ними задерживался полицией. Пусть его голос был голосом, звучащим в пустыне, это был не одинокий голос. Он возглавлял хор, и лишь история ближайших лет сможет показать, был ли это хор греческой трагедии или Девятой симфонии Бетховена.

Среди идей, воплощенных Бертраном Расселом в жизни, возможно, первой следует упомянуть право и обязанность человека не покоряться.

Под непокорностью я понимаю не беспричинное бунтарство человека, который не подчиняется потому, что не имеет другого интереса в жизни, кроме как говорить «нет». Такая разновидность бунтарской непокорности столь же слепа и бессильна, как и ее противоположность – конформистское послушание, неспособность сказать «нет». Я говорю о человеке, который говорит «нет» потому, что имеет убеждения и может отказывать в повиновении как раз потому, что способен подчиняться своей совести и своим принципам. Я говорю о революционере, а не о бунтовщике.

В большинстве социальных систем послушание – абсолютная добродетель, непослушание – абсолютный грех. Действительно, в нашей культуре большинство людей чувствуют себя «виноватыми» потому, что испытывают страх, проявив неповиновение. Их на самом деле волнует не моральная сторона дела, как они считают, но тот факт, что они нарушили приказ. Это, в конце концов, неудивительно. Христианское учение интерпретирует непослушание Адама как деяние, которое развратило его и его потомков настолько фундаментально, что только особый акт божественного милосердия может спасти человека от этой порочности. Такая идея, конечно, соответствует социальной функции церкви, поддерживающей власть правителей, уча паству тому, что непокорность греховна. Только те, кто воспринимал всерьез библейское учение о смирении, братской любви и справедливости, восставали против светских властей; в результате церковь чаще всего клеймила их как бунтовщиков, погрешивших против Бога. Протестантизм этого не изменил. Напротив, если католическая церковь сохраняла осознание различий между духовной и светской властью, протестантизм примкнул к последней. Лютер лишь первым жестко выразил эту тенденцию, когда в XVI веке писал о восставших немецких крестьянах: «Так пусть всякий, кто может, карает, убивает и режет, тайно или открыто, помня, что нет ничего более ядовитого, вредного и дьявольского, чем бунтовщик».

Несмотря на прекращение религиозного террора, авторитарные политические системы продолжали делать покорность человеческим краеугольным камнем своего существования. Великие революции XVII и XVIII веков боролись против власти королей, но скоро покорность их наследникам, какое бы имя они ни носили, стала добродетелью. Где теперь власть? В авторитарных странах это открытая власть государства, поддерживаемая прививаемым в семье и школе почтением к правителям. Западные демократии, с другой стороны, гордятся тем, что преодолели авторитаризм XIX века. Но так ли это – или изменился только характер власти?

Наш век – век иерархически организованной бюрократии в правительстве, бизнесе, профсоюзах. Она одинаково управляет предметами и людьми; она следует определенным принципам, в особенности экономическому принципу баланса, квантификации, максимальной производительности и прибыли, и функционирует в основном подобно компьютеру, запрограммированному в соответствии с этими принципами. Индивид становится цифрой, превращается в вещь. Но именно потому, что открыто действующей власти не существует, что человек «не принуждается» к покорности, у индивида возникает иллюзия, будто он действует по своей воле, следует указаниям только «рациональной» власти. Кто может не подчиниться «резонному»? Кто может ослушаться компьютера-бюрократии? Кто может не повиноваться, если он даже не осознает, что повинуется? То же самое происходит в семье и в системе образования. Извращение теорий прогрессивного образования привело к тому, что ребенку не говорится, что он должен делать, ему не отдаются приказания, он не наказывается за то, что не выполняет распоряжений. Ребенок просто «самовыражается». Однако с первого дня жизни он наполняется порочным стремлением к конформизму, страхом перед тем, чтобы оказаться «другим», боязнью выделиться из толпы. «Человек организации», воспитанный таким образом семьей и школой, завершивший образование в большой организации, имеет мнения, но не убеждения, он развлекается, но несчастлив, он даже готов пожертвовать своей жизнью и жизнью своих детей, добровольно подчиняясь безличной, анонимной силе. Он принимает расчеты смертей, ставшие такими модными при обсуждении термоядерной войны: половина населения страны погибнет – «вполне приемлемо»; две трети – «может быть, и чересчур».

Сегодня вопрос о неповиновении имеет жизненную важность. Если, согласно Библии, история человечества началась с акта неповиновения Адама и Евы, если, согласно греческому мифу, цивилизация началась с акта неповиновения Прометея, вполне вероятно, что конец истории человечества положит акт повиновения, покорность правителям, которые сами подчиняются архаическим фетишам «государственного суверенитета», «национальной чести», «военной победы» и по приказу которых нажмут фатальную кнопку те, кто подчиняется им и их фетишам.

Непослушание, таким образом, в том смысле, который здесь придается этому термину, есть акт утверждения разума и воли. Это установка, в первую очередь направленная не против чего-то, а за способность человека видеть, говорить о том, что он видит, и отказываться утверждать то, чего он не видит. Для этого человек не должен быть агрессивным или бунтовать; он должен жить с открытыми глазами, полностью пробудиться и быть готовым взять на себя ответственность за то, чтобы открыть глаза тем, кому грозит опасность погибнуть из-за существования в полусонном состоянии.

Карл Маркс однажды написал, что Прометей, сказавший, что предпочтет быть прикованным к скале, чем стать покорным слугой богов, «святой покровитель всех философов». Это означает, что сама жизнь должна снова и снова выполнять функцию Прометея. Высказывание Маркса очень ясно указывает на проблему связи между философией и непослушанием. Большинство философов в свое время не проявляли непокорности правителям. Сократ умер, подчинившись приговору. Спиноза предпочел отказаться от должности профессора, чтобы не вступить в конфликт с властями. Кант был лояльным подданным. Гегель в поздние годы сменил свои юношеские революционные симпатии на прославление государства. Однако, несмотря на это, Прометей был их святым покровителем. Действительно, они оставались в своих учебных аудиториях и в своих кабинетах, не выходили на площадь, для чего существовало много причин, которые я сейчас не буду обсуждать. Однако как философы они были непокорны власти традиционных мыслей и концепций, клише, в которые тогда верили и которым учили. Они несли свет во тьму, они будили полусонных, они «смели знать».

Философ противоречит клише и общему мнению, потому что послушен разуму и человечности. Именно потому, что философ, следующий своему разуму, есть гражданин мира и его объект – человек, а не та или иная личность, та или иная нация, разум универсален и проникает через все национальные границы. Родина философа – весь мир, а не та страна, где он был рожден.

Никто не выразил революционную природу мысли с бо́льшим блеском, чем Бертран Рассел в «Принципах социальной реконструкции» (1916). Он писал: «Люди боятся мысли больше, чем чего-либо на земле: больше катастрофы, даже больше смерти. Мысль имеет подрывной и революционный характер, она деструктивна и ужасна; мысль безжалостна к привилегиям, установлениям, удобным привычкам; мысль анархична и беззаконна, безразлична к авторитетам, бесцеремонно обращается с проверенной веками мудростью. Мысль без страха заглядывает в глубины ада. Она видит человека – крохотную песчинку, окруженную невообразимыми глубинами молчания, но несет себя гордо, непреклонная, словно повелительница вселенной. Мысль величественна, быстра и свободна, она – свет мира, величайшая слава человека.

Однако если мысль должна стать собственностью многих, а не привилегией меньшинства, нужно разделаться со страхом. Именно страх сдерживает человека – боязнь того, что заветные верования окажутся заблуждениями, что учреждения, с которыми человек сжился, окажутся вредоносными, что сам он окажется менее заслуживающим уважения, чем привык считать. «Следует ли рабочему свободно размышлять о собственности? Что тогда станется с нами, богатыми? Следует ли молодым мужчинам и женщинам свободно думать о сексе? Что тогда сделается с моралью? Следует ли солдатам свободно рассуждать о войне? Что тогда будет с военной дисциплиной? Долой мысль! Обратно в тень предрассудков, чтобы собственность, мораль, война не оказались в опасности! Пусть лучше человек будет глуп, ленив, жесток, чем его мысль станет свободной. Ведь если мысли людей станут свободны, люди могут думать не так, как мы. Это несчастье должно быть предотвращено любой ценой». Так рассуждают противники мысли в глубинах своего бессознательного. И так они действуют в своих церквях, своих школах, своих университетах».

Способность Бертрана Рассела не повиноваться коренится не в каком-то абстрактном принципе, но в самом реальном опыте, какой только существует, – в любви к жизни. Любовь к жизни сияет со страниц его книг, как и в самой его личности. Сегодня это редкое качество, и особенно редкое именно в тех странах, где люди живут, окруженные изобилием. Многие путают азарт с радостью, возбуждение с интересом, потребление с бытием. Некрофильский лозунг «Да здравствует смерть!», хотя осознанно провозглашается лишь фашистами, наполняет сердца многих людей, живущих в благополучных странах, хотя сами они этого не осознают. Представляется, что в этом факте кроется одна из причин, объясняющих, почему большинство людей мирится с ядерной войной и приносимым ею концом цивилизации и предпринимает так мало шагов для предотвращения катастрофы. Бертран Рассел, напротив, боролся против грозящего несчастья не потому, что он пацифист или из какого-то абстрактного принципа, но именно потому, что он – человек, любящий жизнь.

По этой же причине он не прислушивался к голосам тех, кто обожает распинаться о порочности человека, на самом деле говоря тем самым больше о себе и своем мрачном настроении, чем о людях в целом. Не был Бертран Рассел и сентиментальным романтиком. Он рассудительный, критичный, едкий реалист, он осознает всю глубину зла и глупости, которые могут быть обнаружены в сердце человека, но он не путает это обстоятельство с предполагаемой врожденной развращенностью, с помощью которой оправдывается взгляд тех, кто слишком мрачен, чтобы верить в способность человека создать мир, в котором он чувствовал бы себя дома. «За исключением тех редких душ, – писал Рассел в «Мистицизме и логике» (1903), – что рождаются без греха, людям нужно пройти через темную пещеру, прежде чем они достигнут храма. Вход в пещеру – отчаяние, и ее пол вымощен могильными камнями несбывшихся надежд. Там личность должна умереть, там следует убить рвение и неукрощенные желания, потому что только так может душа освободиться от власти Судьбы. Однако из пещеры Врата Отказа вновь выводят на дневной свет мудрости, в сиянии которой новое прозрение, новая радость, новая теплота радуют сердце пилигрима». Позднее в «Философских эссе» (1910) Рассел писал: «Однако для тех, кто чувствует, что жизнь на этой планете была бы жизнью в темнице, если бы не существовало окон в больший мир вовне, для тех, кому вера во всемогущество человека представляется высокомерием, кто желает скорее свободы стоика, приходящей с обретением власти над страстями, чем наполеоновской власти, видящей государства этого мира у своих ног, – другими словами, для людей, которые не считают человека достойным объектом поклонения, мир прагматика покажется мелким и узким, лишающим жизнь всего, что придает ей цену, делающим самого человека мельче, потому что вселенная, которую он видит, лишится всего своего величия». Свои взгляды на предполагаемую порочность человека Рассел с блеском выразил в «Непопулярных эссе» (1950): «Дети, после того как считались исчадиями сатаны в традиционной теологии и мистически озаренными ангелами на взгляд реформаторов Просвещения, вернулись в состояние дьяволят – не теологических демонов, вдохновляемых Отцом Греха, а в научное фрейдистское проклятие, направляемое бессознательным. Они, следует признать, гораздо порочнее, чем были в диатрибах монахов, они, согласно современным учебникам, проявляют изобретательность и настойчивость в греховных помыслах, с которыми в прошлом не могли сравниться ничьи, кроме святого Антония. Так есть ли это наконец объективная истина? Или это просто компенсация взрослого воображения за то, что больше не дозволяется пороть маленьких паразитов? Пусть ответят фрейдисты, каждый за всех». Еще одна цитата показывает, как глубоко Рассел, мыслитель-гуманист, испытывал радость жизни. «Влюбленный, – писал он в «Научном взгляде» (1931), – поэт, мистик находят более глубокое удовлетворение, чем когда-либо познает властолюбец, потому что они могут сохранить объект своей любви, в то время как властолюбец должен постоянно заниматься новыми манипуляциями, если не хочет страдать от чувства опустошенности. Когда ко мне придет смерть, я не буду чувствовать, что жил напрасно. Я видел, как небо краснеет на закате, как утром блестит роса, как снег сверкает под зимним солнцем; я ощущал запах дождя после засухи, слышал, как в бурю волны Атлантики бьются в гранитные берега Корнуолла. Наука может даровать эти и другие радости огромному числу людей. Если это так, ее силу следует использовать разумно. Однако когда она лишает жизнь моментов, которым жизнь обязана своей ценностью, наука не заслуживает восхищения, как бы ловко и изобретательно она ни вела человека по дороге к отчаянию».

Бертран Рассел – ученый, человек, который верит в разум. Однако как он отличается от многих, чья профессия та же: наука! Для них значение имеет интеллектуальный охват мира. Они уверены, что их интеллект исчерпывает реальность, и что нет ничего значительного, что не могло бы быть ими понято. Они скептически относятся ко всему, что не может быть заключено в интеллектуальную формулу, однако наивно верят в собственный научный подход. Их больше интересуют результаты их размышлений, чем процесс прозрения, происходящий с любознательным человеком. Рассел говорил об интеллектуальной процедуре такого сорта, когда обсуждал прагматизм в своих «Философских эссе» (1910); он писал: «Прагматизм привлекателен для такого склада ума, который находит на поверхности этой планеты весь материал для воображения, который чувствует уверенность в прогрессе и не осознает неподвластных человеку ограничений его силы, который любит сражения со всеми сопутствующими им рисками, поскольку на самом деле не сомневается в своей победе, который стремится к религии подобно тому, как стремится к железным дорогам и электричеству – как к комфорту и помощи в мирских делах, а не чему-то, что дарует духовные объекты, удовлетворяющие жажду совершенства и заслуживающие бесконечного поклонения».

Для Рассела в противоположность прагматику рациональная мысль является не поиском уверенности, а приключением, актом самоосвобождения и мужества, меняющим человека, делая его более пробужденным и более живым.

Бертран Рассел – человек веры. Не веры в теологическом смысле, а веры в силу разума, веры в способность человека собственными усилиями создать свой рай. «Что касается геологического времени, – писал он в «Опасности для человека водородной бомбы» (1954), – человек до сих пор существует очень короткий период – самое большее миллион лет. То, что ему удалось совершить, в особенности за последние шесть тысяч лет, есть нечто совершенно новое в истории мироздания, по крайней мере, насколько мы с ним знакомы. На протяжении бесчисленных столетий солнце вставало и садилось, луна прибывала и убывала, по ночам светили звезды, но только с появлением человека все эти явления были поняты. В великом мире астрономии и в крошечном мире атома человек раскрыл секреты, которые можно было бы счесть нераскрываемыми. В искусстве, литературе и религии некоторые представители рода человеческого достигли такой возвышенности, что это делает наш вид достойным сохранения. Неужели все это должно кончиться тривиальным ужасом потому, что столь немногие способны думать о Человеке, а не о той или иной группе людей? Неужели наша раса настолько лишена мудрости, настолько неспособна на бескорыстную любовь, настолько глуха даже к простейшим требованиям самосохранения, что последним доказательством ее глупой изобретательности должно стать уничтожение всей жизни на нашей планете? Ведь исчезнет не только человек, но также животные и растения, которых никто не может обвинить в коммунизме или антикоммунизме.

Я не могу поверить, что таков будет конец. Я хотел бы, чтобы люди на мгновение забыли свои распри и подумали о том, что если они позволят себе выжить, то есть все основания ожидать в будущем триумфов, неизмеримо превосходящих триумфы прошлого. Перед нами лежит, если мы это выберем, постоянное движение к счастью, знаниям и мудрости. Выберем ли мы, напротив, смерть, потому что не можем забыть свою вражду? Я призываю – как человек – других людей: помнить о нашей человечности и забыть остальное. Если вы на это способны, путь в новый рай открыт; если нет, вас не ждет ничего, кроме всеобщей смерти».

Эта вера коренится в качестве, без которого нельзя понять ни философию Рассела, ни его борьбу против войны, – в его любви к жизни.

Для многих людей это не значит особенно много: они полагают, что жизнь любят все. Разве человек не цепляется за жизнь, когда возникает угроза ей, разве он не получает удовольствия от жизни, не испытывает волнующих и возбуждающих ощущений?

Во-первых, люди не цепляются за жизнь, когда ей грозит уничтожение; как иначе можно было бы объяснить пассивность человечества перед угрозой ядерной катастрофы? Во-вторых, люди путают возбуждение с радостью, нервный трепет с любовью к жизни. Они «окружены изобилием, но не имеют радости». Факт заключается в том, что все достоинства, за которые превозносят капитализм – личная инициатива, готовность к рискам, независимость, – давно исчезли из индустриального общества; их можно обнаружить по большей части в вестернах и среди гангстеров. В бюрократизированном, централизованном индустриальном обществе, независимо от политической идеологии, все больше людей, которые по горло сыты жизнью и готовы умереть, чтобы избавиться от скуки. Это они утверждают: «Лучше мертвый, чем красный», но глубинная суть этого лозунга иная: «Лучше мертвый, чем живой». Как я уже говорил выше, конечная форма такой ориентации могла быть обнаружена среди фашистов, лозунгом которых было «Да здравствует смерть!». Никто не показал этого яснее, чем Мигель де Унамуно в своей последней речи в университете Саламанки, ректором которого он был в начале гражданской войны в Испании, в ответ на выступление генерала Миллана Астрея; любимый лозунг генерала «Viva la Muerte!» (Да здравствует смерть!) кто-то из его последователей выкрикнул из зала. Когда генерал закончил свое выступление, Унамуно поднялся и сказал: «Я только что слышал некрофильский и бессмысленный крик «Да здравствует смерть!». И я, проведший жизнь, высказывая парадоксы, вызывающие непонимание и гнев у других, я должен как эксперт сказать вам, что этот нелепый парадокс вызывает у меня отвращение. Генерал Миллан Астрей – калека. Пусть это будет сказано без всякого уничижительного подтекста. Он – инвалид войны. Инвалидом войны был и Сервантес. К несчастью, сейчас в Испании слишком много калек. И скоро их будет еще больше, если Бог не придет нам на помощь. Мне больно думать, что генерал Миллан Астрей будет определять характер массовой психологии. Калека, лишенный духовного величия Сервантеса, склонен искать зловещее удовлетворение, сея увечья вокруг себя». Миллан Астрей больше не мог сдерживаться. «Abajo la inteligencia! (Долой интеллигенцию!) – закричал он. – Да здравствует смерть!» Это вызвало поддержку фалангистов, однако Унамуно продолжал: «Здесь храм интеллекта, и я – его верховный жрец. Это вы оскверняете его священные стены. Вы выиграете, потому что грубой силы у вас более чем достаточно. Но вам не удастся убедить. Чтобы убедить, вам нужно принуждение. Чтобы принудить, вам потребовалось бы то, чего вы не имеете: Разум и Право в борьбе. Полагаю бесполезным призывать вас подумать об Испании. Я закончил».

Впрочем, влечение к смерти, которое Унамуно назвал некрофилией, не является продуктом одной только фашистской мысли. Это феномен, глубоко укорененный в культуре, в которой все более доминируют бюрократические организации крупных корпораций, правительств, армий, в которой центральную роль играют сделанные человеком вещи, приспособления, машины. Этот бюрократический индустриализм стремится превратить человеческие существа в вещи. Он хочет заместить природу техническими устройствами, живую материю неживой.

Одно из самых ранних проявлений такой любви к разрушению и к машинам – осуждение женщин (женщина – проявление жизни для мужчины, как и мужчина – проявление жизни для женщины) – может быть найдено в футуристическом манифесте Маринетти, одного из интеллектуальных предшественников итальянского фашизма (1909). Он писал: «4. Мы утверждаем, что величие мира обогащено новой красотой, красотой скорости. Мчащийся автомобиль, украшенный трубками, похожими на змей, выдыхающих взрывы, ревущий автомобиль, летящий словно шрапнель, прекраснее Ники Самофракийской. 5. Мы будем воспевать человека за рулем, идеальная стойка которого пронзает Землю, несущуюся по своей орбите… 8. Зачем нам оглядываться назад, когда мы можем вломиться в таинственные порталы Невозможного? Время и пространство умерли вчера. Мы уже живем в абсолютном, потому что уже создали скорость, вечную и вездесущую. 9. Мы желаем прославить войну – единственное, что оздоровляет мир, прославить милитаризм и патриотизм, прославить разрушающую руку анархиста, прославить прекрасные идеи, которые убивают, выразить презрение к женщине. 10. Мы желаем разрушить музеи и библиотеки, бороться против морали, феминизма, оппортунистической и утилитаристской мелочности».

Поистине нет большего различия между людьми, чем различие между теми, кто любит жизнь, и теми, кто любит смерть. Такая любовь к смерти – исключительно человеческое приобретение. Человек – единственное животное, способное скучать, он единственное животное, способное любить смерть. В то время как импотент (я не имею в виду сексуальную импотенцию) не может создать жизни, он может ее уничтожить и тем самым выйти за пределы жизни. Любовь к смерти среди живых – крайнее извращение. Есть истинные некрофилы, и они приветствуют войну и приближают ее, хотя по большей части не осознают своей мотивации и рационализируют свои желания, считая их служащими жизни, чести, свободе. Они, возможно, составляют меньшинство, но есть много людей, которые никогда не делали выбора между жизнью и смертью и которые нашли убежище в бизнесе, чтобы скрыть это. Они не приветствуют уничтожение, но не приветствуют и жизнь. Они лишены радости жизни, которая неизбежно яростно противилась бы войне.

Гёте однажды сказал, что самое глубокое различие между разными историческими периодами заключается в вере и неверии, и добавил, что все эпохи, в которые доминирует вера, – блестящие, вдохновляющие, плодотворные, в то время как те, в которые доминирует неверие, исчезают, потому что никто не хочет посвятить себя бесплодным делам. Гёте говорил о вере как о глубоко укорененной любви к жизни. Культуры, которые создают условия для любви к жизни, это также культуры веры; те, которые не могут породить такой любви, не порождают и веры.

Бертран Рассел – человек веры. Читая его книги и наблюдая за его борьбой за мир, видишь, что его любовь к жизни – главная движущая сила всей его личности. Он предостерегает мир от грядущего несчастья точно так же, как это делали пророки, потому что любит жизнь во всех ее формах и проявлениях. Он, как и пророки, не является детерминистом, утверждающим, что историческое будущее уже определено, он «альтернативщик», видящий ограниченные и оцениваемые альтернативы. Для нас альтернатива лежит между окончанием гонки ядерных вооружений и общим уничтожением. Заглушит ли голос этого пророка голоса обреченности и усталости, зависит от величины жизненной силы, которую сохранит мир и в особенности молодое поколение. Если нам предстоит исчезнуть, мы не можем утверждать, что не были предупреждены.

V. Пусть человек восторжествует

Когда средневековый мир развалился, казалось, что западный человек устремился к окончательному исполнению своих заветных мечтаний и чаяний. Он освободился от авторитета тоталитарной церкви, от груза традиционного мышления, от географических ограничений наполовину неизвестного мира. Он открыл для себя природу и индивида. Он осознал собственную силу, осознал свою способность сделаться хозяином природы и традиционно заданных обстоятельств. Он поверил, что сумеет объединить свое новорожденное чувство силы и рациональность с духовными ценностями гуманистической традиции, пророческие идеи мира и справедливости, принесенные веком мессианства и осуществляемые в историческом процессе, и греческую теоретическую мысль. За столетия, последовавшие за Возрождением и Реформацией, он построил новую науку, постепенно высвободившую неслыханные производительные силы и полностью изменившую материальный мир. Он создал политические системы, которые, казалось бы, гарантировали свободное и продуктивное развитие индивида, он сократил рабочий день настолько, что западный человек получил возможность наслаждаться свободным временем так, как его предки и мечтать не могли.

И все же где мы находимся сегодня?

Мир разделен на два лагеря: капиталистический и коммунистический. Оба они уверены, что обладают ключами к осуществлению вековечных чаяний человечества, оба утверждают, что хотя они должны сосуществовать, их системы несовместимы.

Правы ли они? Не находятся ли оба в процессе перехода в индустриальный нео-феодализм, в промышленное общество, которое направляют и которым манипулируют большие мощные бюрократии, в общество, в котором человек превращается в хорошо накормленный развлекающийся автомат, потерявший индивидуальность, независимость и гуманность? Должны ли мы примириться с тем фактом, что мы все в большей степени способны властвовать над природой и производить товары, но должны отказаться от надежды на новый мир солидарности и справедливости, что этот идеал выродится в пустую технологическую концепцию «прогресса»?

Разве нет иной альтернативы, чем выбор между капиталистическим и коммунистическим управленческим индустриализмом? Разве не можем мы построить индустриальное общество, в котором индивид сохранил бы свою роль активного, ответственного гражданина, контролирующего обстоятельства, а не подчиняющегося им? Неужели действительно экономическое процветание и раскрытие человеческой сущности несовместимы?

Капиталистический и коммунистический лагери соревнуются не только экономически и политически, они противостоят друг другу в смертельном страхе перед атомным нападением, которое сотрет с лица земли оба, если не цивилизацию в целом. Действительно, человек создал атомную бомбу, это стало результатом одного из его величайших интеллектуальных свершений. Однако он утратил власть над собственным созданием. Бомба стала его госпожой, и сила его творения сделалась его самым опасным врагом.

Есть ли еще время свернуть с этого пути? Можем ли мы преуспеть в изменении курса и стать хозяевами положения, а не позволить обстоятельствам нами управлять? Можем ли мы преодолеть глубоко укоренившееся варварство, заставляющее нас пытаться разрешить проблемы единственным способом, которым они никогда не могут быть разрешены, – силой, насилием, убийствами? Сможем ли мы уничтожить разрыв между нашими великими интеллектуальными достижениями и своей эмоциональной и моральной отсталостью?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо более детальное исследование современного положения западного человека.

Для большинства американцев успех нашей индустриальной организации представляется несомненным и всеобъемлющим. В наиболее развитых в промышленном отношении странах новые производительные силы – пар, электричество, нефть, атомная энергия – и новые формы организации труда – централизованное планирование, бюрократизация, усиление разделения функций, автоматизация – создали материальное богатство, уничтожили крайнюю бедность, в которой большинство населения жило еще столетие назад.

За последние сто лет рабочая неделя сократилась с семидесяти до сорока часов; увеличивающаяся автоматизация делает рабочий день все более коротким, предоставляя человеку неслыханно много свободного времени. Среднее образование получает каждый ребенок, а высшее – все бо́льшая часть населения. Кино, радио, телевидение, спорт и увлечения заполняют долгие часы, которые теперь человек имеет для отдыха.

Действительно, представляется, что впервые в истории огромное большинство – а скоро и все поголовно – в западном мире будут в первую очередь озабочены тем, чтобы жить, а не бороться за получение материальных средств к существованию. Представляется, что самые заветные мечты наших предков близки к осуществлению, что западный мир нашел ответ на вопрос о том, «что такое хорошая жизнь».

В то время как большинство жителей Северной Америки и Западной Европы все еще разделяют такой взгляд, растет число вдумчивых и восприимчивых людей, которые видят недостатки этой привлекательной картины. В первую очередь они замечают, что даже в самой богатой стране мира, США, пятая часть населения не участвует в хорошей жизни большинства, что большое число наших сограждан не достигают того стандарта материального благосостояния, который является основой достойного человеческого существования. Более того, они осознают, что более двух третей человечества, на протяжении столетий бывшие объектом западного колониализма, имеют уровень жизни, в десять-двадцать раз более низкий, чем наш собственный, а их ожидаемая продолжительность жизни вдвое меньше, чем у среднего американца.

Их поражают иррациональные противоречия нашей системы. В то время как миллионы наших соотечественников и сотни миллионов людей за границей не имеют достаточного пропитания, мы ограничиваем сельскохозяйственное производство и к тому же тратим сотни миллионов каждый год на хранение излишков. Мы обладаем изобилием, но не имеем радости жизни. Мы более богаты, но менее свободны. Мы больше потребляем, но мы – пустышки. У нас все больше атомного оружия, но мы все более беззащитны. Мы более образованы, но все меньше способны на критические суждения и убеждения. У нас процветает религия, но мы все больше становимся материалистами. Мы говорим об американских традициях, являющихся духовными традициями радикального гуманизма, но мы обвиняем в «антиамериканизме» тех, кто хочет применять эти традиции в современном обществе.

Однако даже если мы утешаем себя, как это делают многие, тем, что лишь несколько поколений отделяют Запад, а в будущем и весь мир от экономического изобилия, остается вопрос: что станет с человеком и куда он пойдет, если мы продолжим двигаться по дороге, избранной нашей индустриальной системой?

Чтобы понять, как те элементы, благодаря которым наша система преуспела в разрешении некоторых экономических проблем, ведут ко все возрастающей неспособности разрешать человеческие проблемы, необходимо изучить особенности, характеризующие капитализм XX столетия.

Концентрация капитала ведет к формированию гигантских предприятий, управляемых иерархически организованными бюрократиями. Огромные массы рабочих трудятся совместно, будучи частью необъятной производственной машины, которая, чтобы работать вообще, должна работать гладко, без трения, без перерывов. Промышленный рабочий и клерк становятся винтиками этой машины, их функции и действия определяются всей структурой организации, в которой они трудятся. На больших предприятиях легальное владение средствами производства отделено от управления и потеряло важность. Большие производства управляются бюрократическим руководством, которое формально им не владеет, но владеет социально. Эти управленцы не обладают качествами прежних собственников – личной инициативой, смелостью, готовностью рисковать; им свойственны качества бюрократа: отсутствие индивидуальности, безличность, осторожность, отсутствие воображения. Они управляют людьми и предметами и обращаются с людьми, как с предметами. Управленческий класс, хотя и не владеет предприятием легально, фактически его контролирует; он на самом деле не несет ответственности ни перед акционерами, ни перед работниками. На практике наиболее важные отрасли производства находятся в руках больших корпораций, которые управляются своими высшими служащими. Огромные корпорации, контролирующие экономику и в значительной степени политику страны, осуществляют нечто прямо противоположное демократическому процессу: они представляют собой силу, не подконтрольную тем, кем она управляет.

Помимо промышленной бюрократии, огромное большинство населения управляется и другими бюрократиями. В первую очередь это правительственная бюрократия (включая вооруженные силы), которая в той или иной форме влияет и направляет жизнь многих миллионов. Промышленная, военная и правительственная бюрократии все больше переплетаются между собой, и в своей деятельности, и в отношении персонала. С развитием все более крупных предприятий профсоюзы также превратились в большие бюрократические механизмы, в которых отдельный член почти не имеет права голоса. Многие профсоюзные лидеры стали управленцами-бюрократами, подобно промышленному руководству.

Как и следует из самой природы бюрократического управления, все эти бюрократии не имеют планов и видения будущего. Когда человек превращается в вещь, им и управляют, как вещью; управленцы сами превращаются в вещи, а вещи не имеют ни воли, ни видения, ни планов.

При бюрократическом управлении людьми демократический процесс вырождается в ритуал. Касается ли это собрания акционеров большой компании, политических выборов или собрания профсоюза, индивид утратил почти всякое влияние на принятие решений и лишен возможности активно в нем участвовать. В политической сфере в особенности выборы все более и более сводятся к плебисциту, когда избиратель может высказать предпочтение одному из двух списков профессиональных политиков, и лучшее, что может быть сказано о такой системе, – это что гражданином управляют с его согласия. Однако средства получения такого согласия – внушение и манипулирование; самые фундаментальные решения, определяющие внешнюю политику – мир или войну, – принимаются маленькими группами, едва ли известными среднему избирателю.

Политические идеи демократии, какими их создавали отцы-основатели Соединенных Штатов, не были чисто политическими. Они основывались на духовной традиции, унаследованной нами от пророческого мессианства, из евангелий, из гуманизма философов века Просвещения. Все эти идеи и движения сосредоточивались вокруг одной надежды: что человек в ходе истории сможет освободиться от нищеты, невежества и несправедливости и создать общество гармонии, мира и согласия между людьми и человеком и природой. Представление о том, что история имеет цель, и вера в совершенствование человека в историческом процессе были самыми характерными элементами западной мысли. Они – эта та почва, на которой выросла американская традиция и из которой она черпает силу и жизнеспособность. Что же случилось с идеей совершенствования человека и общества? Она выродилась в плоскую концепцию «прогресса», в стремление ко все большему и большему производству вещей вместо того, чтобы вести к рождению обладающего жизненной силой и продуктивного человека. Сегодня наши политические концепции утратили свои духовные корни. Они стали вопросом удобства, оцениваемыми по тому критерию, способствуют ли они достижению более высокого уровня жизни и более эффективному политическому администрированию. Лишившись корней в сердцах и желаниях людей, они превратились в пустую скорлупу, которую можно выбросить, если этого потребует удобство.

Индивидом управляют и манипулируют не только в сфере производства, но также в сфере потребления, в которой предположительно человек выражает свой свободный выбор. Касается ли это пищи, одежды, напитков, сигарет, кинофильмов, телепрограмм, действует мощный аппарат внушения, преследующий две цели: постоянно увеличивать жажду новых объектов потребления и направлять эту жажду по каналам, приносящим наибольший доход промышленности. Сам размер инвестиций в производство потребительских товаров и конкуренция между немногочисленными гигантскими компаниями не позволяют оставлять потребление на волю случая, так же как не позволяют предоставлять потребителю свободный выбор в том, что и в каком количестве он хочет приобретать. Его аппетит следует постоянно возбуждать, вкусами манипулировать и делать их предсказуемыми. Человек превращается в «потребителя», вечного сосунка, у которого единственное желание: потреблять все больше и все «лучшие» предметы.

Хотя наша система обогатила человека материально, она сделала его нищим в человеческом смысле. Невзирая на всю пропаганду западной веры в Бога, на весь идеализм, на озабоченность духовностью, наша система создала материалистическую культуру и материалистического человека. В рабочие часы индивидом управляют как частью производственной команды. В свободное время им манипулируют, превращая в совершенного потребителя, который любит то, что ему велят любить, но при этом сохраняет иллюзию следования собственным вкусам. Постоянно обрушиваются на него призывы и предложения, постоянно звучащие голоса лишают последних крох реализма, которые у него еще остаются. Начиная с детства, человека поощряют не иметь истинных убеждений. Он редко встречается с критической мыслью, с настоящими чувствами, и поэтому только согласие с другими может спасти его от непереносимого одиночества и потерянности. Индивид не ощущает себя активным носителем собственной силы и внутреннего богатства; он обнищавшая «вещь», зависимая от внешних сил, в которые он переносит свою жизненную субстанцию. Человек отчуждается от себя и склоняется перед созданиями собственных рук. Он склоняется перед собственными произведениями, перед государством и перед лидерами, которых сам же и создал. Его собственные действия становятся для него чуждой силой, противостоящей ему, вместо того чтобы подчиняться. Более чем когда-либо в истории, консолидация нашей собственной продукции в объективную силу, вышедшую из-под нашего контроля, пренебрегающую нашими ожиданиями, уничтожающую наши расчеты, стала одним из главных факторов, определяющих наше развитие. Товары, машины, государство стали идолами современного человека, и эти боги в отчужденной форме представляют его жизненные силы.

Несомненно, Маркс был прав, утверждая, что «место всех физических и психических чувств занято их самоотчуждением, чувством владения. Частная собственность сделала нас такими глупыми и бессильными, что вещи становятся нашими, только если мы ими владеем, то есть если они существуют для нас как капитал и принадлежат нам, поедаются нами, выпиваются нами; другими словами, нами используются. Мы бедны, несмотря на все наше богатство, потому что имеем много, но сами мы малы».

В результате средний человек чувствует себя неуверенным, одиноким, угнетенным, страдает от отсутствия радости посреди изобилия. Жизнь не имеет для него смысла; он смутно сознает, что значение жизни не может заключаться в том, чтобы быть всего лишь «потребителем». Он не смог бы вынести безрадостной и бессмысленной жизни, если бы система не предлагала ему бесчисленные пути бегства – от телевидения до транквилизаторов, позволяющие забыть, что он теряет все больше и больше из ценностей жизни. Несмотря на все утверждения обратного, мы быстро приближаемся к обществу, управляемому бюрократами, заботящимися о том, чтобы человек был сыт, лишен забот, обесчеловечен и подавлен. Мы создаем машины, которые подобны людям, и людей, подобных машинам. То, что было величайшим упреком социализму пятьдесят лет назад – что он приведет к унификации, бюрократизации, централизации, бездушному материализму – стало реальностью сегодняшнего капитализма. Мы говорим о свободе и демократии, однако все больше людей боится ответственности, которую несет свобода, и предпочитает рабство хорошо накормленного робота; люди не верят в демократию и счастливы предоставить принятие решений политическим экспертам.

Мы создали разветвленную систему коммуникаций при помощи радио, телевидения и газет. Однако люди получают дезинформацию и промывку мозгов вместо знаний о политической и социальной реальности. Степень унификации наших мнений и идей можно было бы с легкостью объяснить как результат политического давления и запугивания. Факт заключается в том, что все «добровольно» соглашаются с властью, несмотря на то, что наша система основана на праве каждого на несогласие и на стремлении к разнообразию идей.

Демагогия стала правилом в странах свободного предпринимательства, как и среди их оппонентов. Первые называют диктатуру «любовью к свободе», если речь идет о политических союзниках, последние – «народной демократией». О возможности того, что пятьдесят миллионов американцев погибнут в случае атомной атаки, говорят как о «военных потерях», а о победе в такой войне – как о «решении проблемы», хотя любому разумному человеку ясно, что ничья победа при атомном холокосте невозможна.

Образование, от начального до высшего, достигло своего пика. Люди делаются более образованными, однако они менее разумны, все реже обладают собственным мнением и убеждениями. В лучшем случае повышается их интеллект, но разумность, то есть способность проникать глубже поверхности и постигать движущие силы индивидуальной и общественной жизни, все больше обедняется. Происходит все больший раскол между мышлением и чувством, и самый факт того, что люди терпят угрозу атомной войны, нависшую над человечеством, показывает, что современный человек достиг точки, в которой его разумность должна быть подвергнута сомнению.

Человек, вместо того чтобы быть хозяином созданных им машин, стал их слугой. Однако человек не создан быть вещью, и при всем удовлетворении, которое приносит потребление, жизненные силы человека не могут до бесконечности оставаться в подчинении. Перед нами стоит единственный выбор: снова стать хозяевами машин, сделать производство средством, а не целью, использовать его для раскрытия возможностей человека; иначе подавленная жизненная энергия проявится в хаотичных и деструктивных формах. Человек предпочтет уничтожить жизнь, чем умереть от скуки.

Можем ли мы возложить ответственность за такую социальную и экономическую организацию на человека? Как было указано выше, наша индустриальная система, ее способ производства и потребления, отношения между человеческими существами, которых она растит, создают именно ту человеческую ситуацию, которая мной описана. Так происходит не потому, что система этого хочет, не из-за злых намерений индивидов, но в силу того факта, что характер среднего человека формируется жизненной практикой, которая определяется структурой общества.

Нет сомнения: та форма, которую капитализм принял в XX веке, очень отличается от имевшего место в XIX столетии – настолько отличается, что даже возникает сомнение: можно ли применять к обеим системам один и тот же термин. Огромная концентрация капитала в гигантских корпорациях, все возрастающее отделение управленцев от собственников, существование могущественных профсоюзов, государственные субсидии сельскому хозяйству и некоторым отраслям промышленности, элементы «государства всеобщего благосостояния», контроль над ценами, управляемый рынок и многие другие особенности радикально отличают капитализм XX века от капитализма века XIX. Однако какую бы терминологию мы ни выбрали, некоторые основополагающие элементы остаются общими для старого и нового капитализма: лучшие результаты приносят не принципы солидарности и любви, а индивидуалистические, эгоистические действия; вера в то, что жизнь общества должен регулировать безличный механизм, рынок, а не воля, видение и планирование людей. Капитализм ставит вещи (капитал) выше жизни (труда). Власть рождается из обладания, а не из активности. Современный капитализм создает дополнительные препятствия для полного раскрытия человека. Ему нужны беспрепятственно работающие команды из исполнителей и из потребителей; они нужны ему потому, что большие предприятия, возглавляемые бюрократиями, требуют именно такого вида организации и подходящего для нее «организационного человека». Наша система должна создавать людей, которые удовлетворяют ее потребностям; она должна создавать людей, которые способны успешно взаимодействовать в большом коллективе, людей, желающих потреблять все больше и больше, людей, вкусы которых стандартизированы и потому их легко предвидеть и на них воздействовать. Система нуждается в людях, которые чувствуют себя свободными и независимыми, не подчиняющимися какому-то авторитету или принципу совести, но тем не менее готовы делать то, что от них ожидается, без трения становиться составными частями социальной машины; система нуждается в людях, которыми можно руководить без насилия, которых можно вести без лидеров, перед которыми можно не ставить никакой цели, кроме как вести упорядоченный образ жизни, пошевеливаться, не останавливаться. Производство направляется принципом: вложение капитала должно приносить прибыль; то, что производится, определяется вовсе не реальными потребностями людей. Поскольку все, от радио и телевидения до книг и лекарств, починяется принципу прибыли, людьми манипулируют, заставляя потреблять то, что часто вредоносно для духа, а иногда и для тела.

Неспособность нашего общества удовлетворить желания человека, коренящиеся в наших духовных традициях, приводит к явным следствиям в отношении двух самых жгучих проблем нашего времени: сохранения мира и устранения дисбаланса между богатством Запада и нищетой двух третей человечества.

Отчужденность современного человека и все ее последствия делают трудным разрешение этих проблем. Из-за того, что человек поклоняется вещам и утратил благоговение перед жизнью, как своей, так и жизнью других людей, он лишен не только моральных принципов, но и способности рационально мыслить в интересах собственного выживания. Ясно, что ядерные вооружения могут привести ко всеобщему уничтожению, и даже если атомную войну удастся предотвратить, противостояние создает климат страха и подозрений, тот самый климат, в котором не могут выжить свобода и демократия. Ясно, что экономический разрыв между богатыми и бедными странами приведет к разрушительным взрывам и возникновению диктатур, – однако не предлагается ничего, кроме равнодушных, а потому бесплодных попыток разрешить эти проблемы. Действительно, похоже на то, что мы вознамерились доказать утверждение: боги лишают разума того, кого хотят погубить.

Такова история достижений капитализма. Что можно сказать про социализм? К чему он стремился и чего достиг в тех странах, в которых получил шанс реализоваться?

Социализм XIX века, и в той форме, как его представлял себе Маркс, и в многочисленных иных формах, стремился создать материальный базис для достойного человеческого существования всех и каждого. Он хотел, чтобы труд правил капиталом, а не капитал – трудом. Для социалистов труд и капитал были не просто двумя экономическими категориями; они олицетворяли два принципа: капитал основывался на принципе накопления вещей, владения, а труд – на принципе жизни и человеческой силы, бытия и становления. Социалисты обнаружили, что при капитализме жизнь направляют вещи, что владение выше бытия, что прошлое управляет настоящим, – и захотели сделать соотношение обратным. Целью социализма было освобождение человека, его возврат к состоянию неотстраненного, неизувеченного индивида, вступающего в новые, богатые, спонтанные связи с другими людьми и с природой. Целью социализма было избавление человека от сковывающих его цепей, фикций и иллюзий, превращение его в существо, способное творчески использовать свои силы, чувства и разум. Социализм хотел, чтобы человек стал независимым, то есть научился стоять на собственных ногах; считалось, что он на это способен, только если, по словам Маркса, «он сам хозяин своего существования, если он подтверждает свою индивидуальность цельного человека во всех своих связях с миром – видит, слышит, обоняет, ощущает, мыслит, желает, любит, – короче, если выражает все составные части своей индивидуальности». Целью социализма был союз человека с человеком и человека с природой.

В противоположность часто употребляемому клише, согласно которому Маркс и другие социалисты учили, будто наиболее фундаментальным стремлением человека является желание максимальной материальной выгоды, социалисты полагали, что именно структура капиталистического общества делает материальный интерес глубочайшим мотивом, а социализм позволит утвердиться нематериальным мотивам и освободит человека от служения материальным интересам. (Печальным свидетельством человеческой непоследовательности является обвинение социализма в его будто бы имеющем место «материализме» и одновременное утверждение, что лишь «мотив прибыли» может заставить человека работать как можно лучше).

Целью социализма была индивидуальность, а не единообразие, освобождение от экономических уз, а не подчинение жизни материальному успеху, ощущение полной солидарности со всеми людьми, а не манипулирование и доминирование одного человека над другим. Принцип социализма гласил, что каждый человек самодостаточен и никогда не должен быть средством достижения цели другого человека. Социализм желал создать общество, в котором каждый гражданин активно и ответственно участвовал бы в принятии всех решений, в котором гражданин мог бы делать это, потому что был бы личностью, а не вещью, потому что имел бы убеждения, а не искусственно созданное мнение.

Для социализма порок не только нищета, но и богатство. Материальная бедность лишает человека основы по-человечески богатой жизни. Материальное богатство, как и власть, человека развращает. Оно разрушает чувство пропорции и ограничений, неотделимых от человеческого существования, порождает нереалистическое и почти безумное ощущение «неравенства» индивида, заставляя его чувствовать себя неподвластным тем же основополагающим условиям жизни, которым подчиняются другие люди. Социализм желает, чтобы материальный комфорт использовался для достижения истинных целей жизни; он отвергает индивидуальное богатство как опасность для общества и для индивида. Именно этим принципом определяется его противостояние капитализму. Сама логика капитализма предполагает стремление ко все большему материальному богатству, в то время как цель социализма – постоянно растущая человеческая продуктивность, живость, счастье, а материальный комфорт ценен только в той мере, в какой он способствует достижению этих человеческих целей.

Социализм надеялся на постепенное отмирание государства, так что управлять будет нужно только вещами, а не людьми. Его целью было бесклассовое общество, в котором индивиду вернутся свобода и инициатива. В XIX веке и до начала первой мировой войны социализм был наиболее значительным гуманистическим и духовным движением в Европе и в Америке.

Что же произошло с социализмом?

Он покорился духу капитализма, на смену которому хотел прийти. Вместо того чтобы видеть в нем движение за освобождение человека, многие и сторонники, и противники социализма стали видеть в нем исключительно движение за улучшение экономического положения рабочего класса. Гуманистические цели социализма были забыты или стали признаваться лишь на словах, а на деле, как и при капитализме, весь упор делался на достижение экономической выгоды. Как идеалы демократии утратили свои духовные корни, так и социализм лишился своей самой глубокой основы – пророчески-мессианской веры в мир, справедливость, братство людей.

Так социализм превратился в средство завоевания рабочими своего места внутри капиталистической структуры вместо того, чтобы вести за ее пределы; вместо того, чтобы изменить капитализм, социализм был поглощен его духом. Упадок социалистического движения стал полным, когда в 1914 году его вожди отказались от интернациональной солидарности и предпочли экономические и военные интересы собственных стран интернационализму и миру, записанным в их программе.

Неправильное понимание социализма как чисто экономического движения и национализации средств производства как его основной цели стали свойственны и правому, и левому крылу социалистического движения. Реформисты – вожди социалистического движения в Европе – стали видеть свою главную задачу в повышении экономического статуса рабочих в капиталистической системе, а в национализации некоторых крупных предприятий – наиболее радикальное средство для этого. Только недавно многие поняли, что национализация предприятия сама по себе не есть реализация социализма, а управление гласно избранной бюрократии по сути не отличается для рабочих от управления бюрократией, назначенной собственником.

Вожди коммунистической партии Советского Союза понимали социализм тоже в чисто экономическом смысле. Однако живя в стране, гораздо менее развитой, чем страны Западной Европы, и не имеющей демократических традиций, они использовали террор и диктатуру для быстрого накопления капитала, которое в Западной Европе произошло в XIX веке. Они создали новую форму государственного капитализма, который оказался экономически успешным, но разрушительным в человеческом смысле. Они построили бюрократически управляемое общество, в котором классовые различия – как в экономическом отношении, так и в смысле управления другими – глубже и жестче, чем в любом современном капиталистическом государстве. Они называют свою систему социалистической, потому что национализировали всю экономику, в то время как в действительности их система полностью отрицает все, чего добивается социализм, – утверждение индивидуальности, полное развитие человека. Чтобы добиться поддержки масс, которые должны были приносить тяжелейшие жертвы ради быстрого накопления капитала, они использовали социалистическую идеологию в соединении с националистической; это принесло им неохотное содействие тех, кем они управляли.

До сих пор система свободного предпринимательства превосходит коммунистическую систему, потому что сохраняет одно из главных достижений современного человека – политическую свободу в сочетании с уважением к достоинству индивида, что связывает нас с фундаментальной духовной традицией гуманизма. Это дает возможность существовать критике и предложениям по конструктивным социальным переменам, которые практически невозможны в полицейском советском государстве. Следует ожидать, впрочем, что когда страны советского блока достигнут того же уровня экономического развития, что и Европа и Соединенные Штаты, то есть когда они смогут удовлетворить потребность комфортабельной жизни, им больше не потребуется террор, но они смогут использовать те же методы манипуляции, которые используются на Западе: внушение и принуждение. Такое развитие приведет к конвергенции капитализма XX века и коммунизма XX века. Обе системы основываются на индустриализации, их цель – постоянно растущая экономическая эффективность и богатство. Это – общества, управляемые классом менеджеров и профессиональных политиков. Они оба являются полностью материалистическими, несмотря на заверения в приверженности христианской идеологии на Западе и светскому мессианизму на Востоке. Они организуют массы в централизованную систему, в большие предприятия, в массовые политические партии. В обеих системах, если они будут придерживаться того же курса, человек из масс – отчужденный, хорошо накормленный, хорошо одетый, имеющий всевозможные развлечения автомат, управляемый бюрократами, так же не имеющими цели, как и он сам, – заменит творческого, думающего, чувствующего человека. На первое место выйдут вещи, а человек будет мертв; говоря о свободе и индивидуальности, он не будет представлять собой ничего.

Так где же мы находимся сегодня?

Капитализм и вульгарный, искаженный социализм довели человека до точки, в которой он подвергается опасности сделаться обесчеловеченным автоматом, потерять разум и оказаться на грани самоуничтожения. Только полное осознание своего положения и грозящих опасностей, новый взгляд на жизнь, осуществление целей человеческой свободы, достоинства, творчества, разума, справедливости и солидарности могут спасти нас от почти неизбежного вырождения, потери свободы, уничтожения. Нас не заставляют выбирать между управленческой системой свободного предпринимательства и управленческой коммунистической системой. Существует третья традиция – традиция демократического гуманистического социализма, которая, основываясь на исходных принципах социализма, предлагает нам видение нового, истинно человеческого общества.

VI. Гуманистический социализм

На основании общего анализа капитализма, коммунизма и гуманистического социализма следует рассматривать социалистическую программу в трех аспектах. Каковы принципы, на которые опирается идея социалистической партии? Каковы промежуточные цели гуманистического социализма, ради реализации которых трудятся социалисты? Каковы ближайшие цели социалистов в условиях, когда промежуточные цели еще не достигнуты?

Так каковы же принципы, на которые опирается идея гуманистического социализма? Любая социальная и экономическая система представляет собой не только специфическую систему отношений между предметами и организациями, но систему человеческих отношений. Любые концепции и практики социализма должны рассматриваться в терминах того, какой тип отношений между людьми они порождают.

Высшей ценностью всех социальных и экономических установлений является человек; цель общества – создание условий для полного развития человеческого потенциала, разума, любви, творчества; все общественные установления должны быть направлены на преодоление отчуждения, ущербности человека, на то, чтобы дать ему возможность достичь истинной свободы и индивидуальности. Цель социализма – такое объединение людей, при котором полное развитие каждого является условием полного развития всех.

Высший принцип социализма заключается в превосходстве человека над вещами, жизни над нищетой и тем самым – труда над капиталом; власть должна проистекать из творчества, а не владения; человек должен не управляться обстоятельствами, а управлять ими.

В отношениях между людьми каждый человек должен рассматриваться как самоцель и никогда не должен превращаться в инструмент достижения целей другого человека. Отсюда следует, что никто не должен лично властвовать над другим по причине обладания капиталом.

Последователи гуманистического социализма убеждены в единстве и солидарности человечества. Они противники любого преклонения перед государством, нацией или классом. Человек в первую очередь должен быть предан человеческой расе и моральным принципам гуманизма. Необходимо стремиться к возрождению тех идей и ценностей, на которых была построена западная цивилизация.

Гуманистический социализм категорически против войны и насилия в каких бы то ни было формах. Он рассматривает любую попытку разрешать политические и социальные проблемы с помощью силы не только как бесполезную, но и как аморальную и бесчеловечную. Поэтому он бескомпромиссный противник любой политики, направленной на обеспечение безопасности путем гонки вооружений. Мир рассматривается не только как отсутствие войны, но как позитивный принцип человеческих взаимоотношений, основанных на свободной кооперации всех людей ради всеобщего благополучия.

Из принципов социализма следует, что каждый член общества несет ответственность не только за своих сограждан, но и за всех граждан мира. На исправление несправедливости, в результате которой две трети человечества живет в нищете, должны быть направлены усилия, далеко выходящие за рамки тех, которые до сих пор предпринимались богатыми странами для помощи развивающимся нациям для достижения экономического уровня, удовлетворяющего человеческие потребности.

Гуманистический социализм ратует за свободу. Он ратует за свободу от страха, бедности, угнетения и насилия. Однако понятие свободы предполагает не только свободу «от», но и свободу «ради»: ради активного участия в принятии и ответственности за все решения, касающиеся граждан, ради наиболее полного развития личного человеческого потенциала.

Производство и потребление должны быть подчинены потребностям развития человека, а не наоборот. Вследствие этого все производство должно определяться принципом социальной полезности, а не материальной выгодой отдельных лиц или корпораций. Таким образом, если приходится делать выбор между увеличением производства, и большей свободой и развитием человека, следует предпочесть человеческие ценности материальным.

При социалистическом производстве целью является достижение не высочайшей экономической продуктивности, а высочайшей человеческой продуктивности. Это значит, что способ, которым человек тратит свою энергию, как на работе, так и в свободное время, должен быть для него осмыслен и интересен. Он должен стимулировать и способствовать развитию всех человеческих способностей – как интеллектуальных, так и эмоциональных и художественных.

Хотя для того, чтобы жить по-человечески, необходимо удовлетворять основные материальные потребности, потребление не должно стать самоцелью. Все попытки искусственно стимулировать материальные потребности ради извлечения прибыли должны пресекаться. Бессмысленное расходование материальных ресурсов и потребление ради потребления разрушительны для развития зрелого человека.

Гуманистический социализм – это система, при которой человек управляет капиталом, а не капитал – человеком; при которой человек, насколько возможно, управляет обстоятельствами, а не наоборот; при которой члены общества планируют, ассортимент производства, а не подчиняют производство законам безличной власти рынка и стремлению капитала к максимальным прибылям.

Гуманистический социализм означает выход демократического процесса за рамки чисто политической реальности, в экономическую сферу; он представляет собой политическую и промышленную демократию. Это – возрождение политической демократии в ее исходном значении: истинное участие информированных граждан во всех касающихся их решениях.

Распространение демократии на экономическую сферу означает демократический контроль над всей экономической деятельностью со стороны ее участников: рабочих, инженеров, администраторов и т. д. Гуманистический социализм проявляет интерес в первую очередь не к праву собственности, а к общественному контролю над большими и мощными предприятиями. Безответственное бюрократическое управление, руководствующееся стремлением капитала к прибыли, должно быть заменено администрацией, действующей в интересах тех, кто производит и потребляет, и контролируемой ими.

Цели гуманистического социализма могут быть достигнуты только введением максимальной децентрализации в сочетании с минимальной централизацией, необходимой для координации функционирования индустриального общества. Функции централизованного государства должны быть сведены к минимуму; основным механизмом общественной жизни должна стать свободная деятельность добровольно объединяющихся граждан.

Хотя базовые общие цели гуманистического социализма одинаковы для всех стран, каждая страна должна определить собственные специфические цели в терминах своих традиций и конкретной ситуации, а также выработать собственные методы их достижения. Солидарность социалистических стран должна исключать любую попытку одной страны навязать свои методы другой. Труды отцов социалистической идеи не должны превращаться в священные тексты, используемые одними лицами для того, чтобы получить власть над другими; общий их дух, впрочем, должен жить в сердцах социалистов и направлять их мышление.

Гуманистический социализм – добровольный, логический исход действия человеческой природы в рациональных условиях. Он – реализация демократии, имеющей корни в гуманистической традиции человечества, в реалиях промышленного общества. Он – социальная система, действующая без насилия – ни физического, ни гипнотических внушений, когда человека вынуждают к поступкам без осознания их. Такая система может быть создана только благодаря разуму человека и его стремлению к более человечной, осмысленной, богатой жизни. Она основывается на вере в способность человека построить истинно гуманный мир, в котором обогащение жизни и развитие индивида – главные цели общества, а экономике отводится приличествующая ей роль средства обеспечения достойной человека жизни.

Обсуждая цели гуманистического социализма, мы должны различать окончательные цели социалистического общества, основанного на свободной кооперации его граждан и сведении к минимуму роли централизованного государства, и промежуточные, имеющие место до достижения окончательных. Переход от существующего централизованного государства к полностью децентрализованной форме общества невозможен без переходного периода, когда нельзя обойтись без определенной степени централизованного планирования и вмешательства государства. Однако чтобы избежать тех опасностей, к которым может привести централизованное планирование и вмешательство государства, таких как усиление бюрократизации и ослабление личной целостности и инициативы, необходимо, чтобы а) государство находилось под эффективным контролем граждан; б) большие корпорации были лишены социальной и политической власти; в) с самого начала поощрялись все формы децентрализованных добровольных ассоциаций в производстве, торговле, местной социальной и культурной деятельности.

Хотя сегодня невозможно составлять конкретные детальные планы в отношении окончательных целей социализма, все же можно сделать предположения о промежуточных целях социалистического общества. Однако потребуются многие годы исследований и экспериментирования, чтобы прийти к более определенным и специфическим формулировкам даже и таких целей, и этому должны быть посвящены усилия лучших умов и сердец нации.

Следование принципу общественного контроля, а не легального владения, – основополагающая идея социализма, а его первейшая цель – трансформация всех больших предприятий таким образом, чтобы их руководители назначались и полностью контролировались всеми сотрудниками – рабочими, клерками, инженерами, – с участием профсоюзов и представителей потребителей. Для любого крупного предприятия эти группы должны быть высшим авторитетом. Они должны решать все вопросы производства, цен, использования прибыли и т. д. Акционеры продолжают получать приемлемую компенсацию за использование их капитала, но не имеют права контролировать и управлять предприятием.

Автономия предприятия ограничивается централизованным планированием в той степени, которая необходима для того, чтобы производимый продукт служил целям общества.

Небольшие предприятия должны работать на кооперативной основе; их следует поощрять налоговыми льготами и другими способами. Участники объединения должны делить между собой доходы и участвовать в контроле над администрацией наряду с собственниками.

Некоторые отрасли промышленности, имеющие основополагающую важность для всего общества, такие как добыча нефти, банки, телевидение, производство лекарств, транспорт, должны быть национализированы, но управление национализированными предприятиями должно строиться на тех же принципах эффективного контроля работниками, профсоюзами и потребителями.

В тех областях, где ощущаются общественные потребности, но существующий уровень производства недостаточен, общество должно финансировать предприятия, удовлетворяющие эти потребности.

Индивид должен быть защищен от страха и неизбежности подчинения чьему-либо принуждению. Ради достижения этой цели общество должно обеспечивать бесплатное удовлетворение минимальных материальных потребностей: в пище, в жилище, в одежде. Любой, стремящийся к большему материальному комфорту, должен ради него работать; однако, поскольку удовлетворение минимальных потребностей гарантировано, никто не должен иметь власти над другим человеком в силу прямого или непрямого материального принуждения.

Социализм не отменяет личной собственности на предметы потребления. Не требует он и полного выравнивания доходов: доход человека должен быть связан с его усилиями и умениями. Однако различия в доходах не должны создавать такой разницы в материальных условиях, чтобы уровень жизни одного оказывался недоступен для другого и тем самым порождал отчуждение.

Принцип политической демократии должен осуществляться в терминах реальности XX века. Учитывая технические возможности связи и обработки данных, в современном массовом обществе можно вернуться к принципу городского собрания. Формы, в которых это может осуществляться, требуют изучения и экспериментирования. Они могут выражаться в создании сотен тысяч маленьких групп, основанных на общности места работы или проживания; они образовали бы нижнюю палату парламента нового типа, участвующую в принятии решений наряду с централизованно избранным парламентом. Децентрализация должна быть направлена на то, чтобы важные решения находились в руках жителей небольших местных образований, подчиняющихся общим принципам, управляющим жизнью общества. Однако какие бы формы ни были найдены, демократический процесс должен трансформироваться так, чтобы свою волю могли выражать хорошо информированные и ответственные граждане, а не автоматы, контролируемые методами гипнотического воздействия на массы.

Не только в сфере политических решений, но и в управлении всеми областями жизни общества бюрократия должна быть лишена власти ради восстановления свободы. Помимо решений, которые спускаются сверху, во всех областях активность должна развиваться на самом низком уровне и «просачиваться» снизу вверх. Рабочие, организованные в профсоюзы, потребители, организованные в потребительские союзы, граждане, организованные в упоминавшиеся выше небольшие политические единицы должны участвовать в постоянном обмене с центральной властью. Этот взаимообмен должен обеспечивать новые меры, новые законы, которые могли бы предлагать низы, а все выборные представители подвергались бы постоянной критической оценке и в случае необходимости могли быть отозваны.

В соответствии с этими базовыми принципами, целью социализма является отказ от национального суверенитета, отказ от любых вооруженных сил, установление общего содружества наций.

В сфере образования главными целями являются помощь в развитии критических способностей индивида и создание основы для творческого выражения его личности, – другими словами, воспитание свободного человека, обладающего иммунитетом по отношению к манипулированию и собственной внушаемости ради удовольствий и прибылей других людей. Знания должны стать не просто массой информации, но рациональным способом раскрытия глубинных сил, определяющих материальные и духовные процессы. Образование должно включать не только науки, но и искусства. Капитализм, порождая отчуждение, отделил научное понимание от эстетического восприятия. Целью образования при социализме является возврат человеку возможности свободно и полно заниматься и тем, и другим. Социализм стремится к тому, чтобы человек стал не только вдумчивым наблюдателем, но и обладающим всеми необходимыми средствами участником – и в производстве материальных ценностей, и в наслаждении жизнью. Для устранения опасности отстраненного интеллектуализма знакомство с теорией и фактами должно дополняться обучением производительному труду и искусствам, объединяя их в ремесле (изготовлении полезных предметов), в начальном и высшем образовании. Каждый подросток должен обладать опытом в производстве чего-то ценного собственными руками и благодаря собственным умениям.

Принцип власти, основанной на насилии и эксплуатации, должен быть заменен не невмешательством, а властью знаний и умений без запугивания, принуждения и внушения. Образование при социализме должно выработать новую концепцию разумной власти, которая бы отличалась и от иррационального авторитаризма, и от беспринципного невмешательства.

Образование не должно ограничиваться детством и юностью; существующие формы образования взрослых следует всемерно расширить. Особенно важно предоставить каждому человеку возможность в любое время менять занятие или профессию; это станет экономически достижимым, если по крайней мере минимальные материальные потребности окажутся удовлетворены обществом.

Культурная деятельность не должна ограничиваться предоставлением интеллектуального образования. Все формы художественного выражения (музыка, танец, драма, живопись, скульптура, архитектура и т. д.) чрезвычайно важны для гуманитарного развития человека. Общество должно направлять значительные средства на создание обширной программы художественной деятельности, на проектирование не только полезных, но и прекрасных зданий, даже за счет других, менее важных нужд потребителя. Особое внимание следует уделять сохранению свободной личности артиста, чтобы избежать превращения социально ответственного искусства в искусство бюрократическое, «государственное». Необходимо поддерживать равновесие между законными претензиями артиста к обществу и законными требованиями общества. Социализм стремится к сокращению разрыва между производителем и потребителем в сфере искусства и в конечном счете сведению его к минимуму благодаря созданию оптимальных условий для раскрытия творческих способностей каждого человека. Однако нельзя при этом следовать заранее заданному шаблону; необходимо признать, что проблема потребует значительно большего внимания и исследований, чем она получала до сих пор.

В социалистическом обществе не подвергается сомнению полное равенство рас и полов. Равенство, впрочем, не подразумевает одинаковости, и следует предпринять все усилия для полнейшего развития талантов, характеризующих каждую расовую и национальную группу, как и каждый из полов.

Должна быть гарантирована свобода вероисповедания одновременно с полным отделением церкви от государства.

Изложенная программа должна послужить указанием на принципы и цели социализма. Их конкретные и детальные формулировки требуют всестороннего обсуждения. Одна из основных задач социалистической партии – провести такое обсуждение и выработать конкретные и подробные предложения. Дискуссия требует рассмотрения всех данных, которые может предложить практический опыт и общественные науки. Однако в первую очередь она требует воображения и смелости в рассмотрении новых возможностей, отказа от рутинного мышления.

Помимо всего прочего, потребуется значительное время, прежде чем большинство населения Соединенных Штатов уверится в обоснованности социалистических принципов и целей. Каковы задачи и функции социалистической партии на это время?

Социалистическая партия – Социал-демократическая федерация (СП – СДФ) должна воплотить в своей структуре и деятельности те принципы, которые защищает, она должна стремиться не только к построению социализма в будущем, но безотлагательно начать его реализацию в собственной среде. Данная организация не должна стремиться убедить людей в своей программе, апеллируя к иррациональным эмоциям, прибегая к гипнотическому внушению или используя «привлекательные личности»; она должна опираться на реализм, корректность, глубокий анализ экономических, социальных, политических и гуманитарных ситуаций. СП – СДФ должна стать моральной и интеллектуальной совестью Соединенных Штатов и как можно шире распространять свои взгляды и анализ.

В своей деятельности СП – СДФ должна следовать собственным принципам: оптимальной децентрализации и активному, ответственному участию своих членов в обсуждениях и в принятии решений. Она также в полной мере должна выражать и поддерживать мнения меньшинств. Социалистическая программа не может быть фиксированным планом, она должна расти и развиваться благодаря постоянной активности, усилиям и ответственности всех членов партии.

Таким образом, СП – СДФ должна отличаться от других политических партий не только своей программой и идеалами, но самой структурой и способом функционирования. Она должна стать духовным и общественным домом для всех своих членов, объединяемых духом гуманистического реализма и разума, солидарных в общей заботе и в общей вере в человека и его будущее.

СП – СДФ должна проводить широкую образовательную кампанию среди рабочих, студентов, профессионалов – представителей всех общественных классов, от которых можно ожидать потенциального понимания социалистической критики и социалистических идеалов.

Нельзя ожидать, что СП – СДФ добьется победы за короткое время. Однако это не означает, что она не должна ставить своей целью широкое общественное влияние. Она должна стремиться приобрести все увеличивающуюся поддержку народа, который благодаря партии сделает свой голос слышимым и в Соединенных Штатах, и во всем мире.

СП – СДФ основывается на гуманистической традиции социализма; она стремится к изменению традиционных социалистических целей в соответствии с условиями общества XX века, видя в этом условие их осуществления. В первую очередь СП – СДФ отвергает насильственные методы для достижения своих целей или установление любого вида диктатуры. Ее единственное оружие – реализм идей, тот факт, что они отвечают истинным потребностям человека, горячая преданность тех граждан, которые знают истинную цену фикциям и иллюзиям, наполняющим умы современных людей, и верят в более богатую и полную жизнь.

Веры членов СП – СДФ в общий идеал недостаточно. Такая вера становится пустой и бесплодной, если не претворяется в действие. Жизнь партии должна быть так организована, чтобы предоставлять каждому ее члену обширные и разнообразные возможности для преобразования своей озабоченности в значимое, немедленное действие. Как это может быть сделано?

Следует ясно понимать, что базовые цели социализма, в особенности способ управления крупными предприятиями представителями работников, профсоюзов и потребителей, возрождение демократического процесса, гарантированный минимум удовлетворения материальных потребностей каждого гражданина, создают проблемы, которые в деталях очень трудно разрешить. Их разрешение требует теоретических изысканий в области экономики, организации производства, психологии и т. д.; кроме того, они требуют практических планов и экспериментирования. Если к социальным проблемам подходить с теми же верой и воображением, которые свойственны специалистам в области естественных наук и технологии, будут найдены решения, которые с современной точки зрения могут показаться фантастическими, как представлялись фантастическими космические полеты двадцать лет назад. Однако трудности поиска решений для разумной и гуманной общественной организации не превосходят те, которые встречаются в теоретических и прикладных областях естественных наук.

Таким образом, первой задачей для социалистов является изучение проблем практического социализма в их собственной сфере деятельности и обсуждение накопленного опыта и предложений в рабочих группах СП – СДФ. В дополнение к работе таких групп следует создать постоянные комитеты для изучения возникающих проблем. Комитеты должны состоять из специалистов в разных областях – экономике, социологии, психологии, внешней политике и т. д. Комитеты и группы должны находиться в тесном контакте, обмениваясь идеями и опытом и тем самым стимулируя друг друга.

Однако активность членов СП – СДФ не должна ограничиваться творческим мышлением и планированием. Кроме них необходимы немедленные и конкретные действия. Важно, чтобы каждый демонстрировал социалистический образ жизни на своем рабочем месте – на фабрике, в офисе, школе, лаборатории, больнице и т. д. Каждый член СП – СДФ должен проявлять социалистический подход к решению проблем, сам находя новые методы и стимулируя других. Особенно важно, чтобы те социалисты, которые входят в профсоюз, активно добивались большего участия в его жизни; и в профсоюзе, и вне его члены СП – СДФ должны поддерживать все тенденции, ведущие к децентрализации, активному участию масс, борьбе со всеми формами бюрократии.

СП – СДФ стремится привлекать мужчин и женщин, искренне озабоченных проблемами гуманизации общества и готовых работать ради их разрешения, жертвуя временем и деньгами, которых такая работа требует.

Хотя основное внимание СП – СДФ уделяет достижению фундаментальных целей своей программы, она должна активно участвовать в решении злободневных политических задач, важных для прогрессивного развития общества. Она должна объединяться со всеми политическими группировками и индивидами, искренне стремящимися к тому же. Среди таких задач, в частности, следует назвать:

♦ Разумную внешнюю политику, основанную на реалистической оценке фактов политической жизни, – политику, стремящуюся к разумному компромиссу и осознающую, что война может быть предотвращена только в том случае, если оба противостоящих блока примут существующие экономические и политические позиции и откажутся от изменения их с помощью силы.

♦ Борьбу против идеи, согласно которой безопасность может быть обеспечена гонкой вооружений. Единственный способ избежать всеобщего уничтожения заключается во всеобщем разоружении. Это значит, что переговоры о разоружении не должны использоваться для предотвращения истинного разоружения, а мы должны быть готовы пойти на риск в попытках его достичь.

♦ Резкое расширение программы экономической помощи развивающимся странам, при этом какой-то части наших сограждан придется пожертвовать своим благополучием. Мы предлагаем проводить политику, которая служила бы не интересам инвестиций американского капитала в зарубежных странах и не означала бы непрямого вмешательства Соединенных Штатов в дела малых независимых государств.

♦ Усиление роли ООН и поддержку ее действий, направленных на разрешение международных конфликтов и на широкую помощь иностранным государствам там, где она нужна.

♦ Поддержку всех мер по подъему уровня жизни той части нашего населения, которая все еще живет хуже большинства. Это касается бедности, вызванной как экономическими, так и региональными и расовыми факторами.

♦ Поддержку любых мер, направленных на децентрализацию и увеличение активности населения, а также направленных на ограничение безответственной власти корпоративной, государственной и профсоюзной бюрократии.

♦ Поддержку всех мер, направленных на улучшение социального обеспечения, означающих немедленную помощь в напряженных ситуациях, вызванных безработицей, болезнью или старостью. Поддержку всех мер, направленных на развитие общедоступной медицинской помощи, предполагающей свободный выбор врача и высокий уровень услуг.

♦ Экономические меры, которые привели бы к полному использованию продуктивности сельского хозяйства и излишков как в собственной стране, так и на международном уровне.

♦ Поддержку в организации экономической комиссии, в которую входили бы представители промышленности, торговли, профсоюзов, экономисты и потребители. Этой комиссии следует поручить регулярную оценку потребностей нашей экономики и разработку всеобъемлющих планов изменений, учитывающих интересы нации в целом. Первоочередной задачей было бы обсуждение и принятие планов перехода от производства вооружений к производству мирной продукции. Отчеты этой комиссии, включая отчеты, касающиеся меньшинств, должны публиковаться и широко распространяться. Подобные комиссии должны быть созданы в области внешней политики, культуры и образования; в комиссии должны входить представители широких слоев населения и лица, чьи знания и добросовестность общепризнаны.

♦ Увеличение ассигнований государства на строительство жилья, дорог, больниц, на развитие культуры (музыки, театра, балета, живописи).

♦ Социальное экспериментирование, доступное в силу богатства Соединенных Штатов. На принадлежащих государству предприятиях должны опробоваться различные формы участия работников в управлении.

♦ Организацию правительством образцовых предприятий в областях промышленности, имеющих важное социальное значение; такие предприятия конкурировали бы с частными и тем самым вынуждали их повышать свои стандарты. Такие меры в первую очередь должны проводиться в области радио, телевидения и кинопромышленности, хотя желательны и в других сферах.

♦ Усилия по введению программы участия работников в управлении большими корпорациями. Двадцать пять процентов голосов в советах директоров должны принадлежать свободно избранным представителям рабочих и служащих.

♦ Усиление влияния профсоюзов не только в отношении оплаты, но и условий труда; одновременно со всей энергией следует поддерживать процесс демократизации в самих профсоюзах.

♦ Поддержку любых усилий по ограничению гипнотического внушения со стороны коммерческой и политической пропаганды.

Мы понимаем, что приведенная выше программа применима в основном к промышленно развитым странам Северной Америки и Европы. Для других государств она должна меняться в соответствии с конкретными условиями. Тем не менее общие принципы, на которых программа основана, такие как производство в интересах общества, усиление процесса демократизации, справедливы для всех стран как экономически, так и политически.

Мы призываем всех граждан взять на себя ответственность за собственную жизнь, за жизнь своих детей и всего человечества. Человек подошел к моменту самого важного решения, какое ему только приходилось принимать: использовать ли свой разум и умения для создания мира, который стал бы если не раем, то по крайней мере местом, где его потенциал реализовался бы в полной мере, миром радости и творчества, – или выбрать мир, который уничтожит себя или атомной бомбой, или скукой и пустотой.

Действительно, программа социализма отличается от программ других партий тем, что содержит видение будущего, предлагает идеал лучшего, более человечного общества, чем существующее. Социализм стремится не исправить тот или иной дефект капитализма, он стремится к созданию нового общества, какого еще не бывало; он ставит себе цели, выходящие за рамки имеющей место социальной реальности, однако базирующиеся на реальном потенциале человека. Социалисты говорят: вот чего мы хотим, вот к чему мы стремимся; это не абсолютная и окончательная форма жизни, но лучшая, более человечная форма. Это осуществление идеалов гуманизма, которые вдохновляли лучшие достижения западной и восточной культур.

Многие скажут: мы не хотим идеалов, мы не хотим выходить за рамки существующего. Мы, социалисты, утверждаем: это не так. Напротив, люди жаждут чего-то, ради чего они могли бы трудиться и во что верить. Вся жизненная сила человека зависит от возможности выйти за рамки рутины, от стремления к цели, которой достичь возможно, хотя этого еще никогда не случалось. Если у человека не будет шанса осуществить свой рациональный, гуманистический идеал, он в конце концов от депрессии и скуки станет жертвой иррациональных, сатанинских бредней диктаторов и демагогов. Самая большая слабость современного общества заключается в том, что оно не предлагает идеалов, не требует веры, не имеет перспективы, кроме все большего количества того, что уже есть. Мы, социалисты, не стыдимся признаться в своей глубокой вере в человека и видении нового, гуманного общества. Мы обращаемся к вере, надежде и воображению наших современников, призываем их присоединиться к нам в попытке реализовать наши идеалы. Социализм – это не только социоэкономическая и политическая программа, это программа человечества: реализация идеалов гуманизма в условиях индустриального общества.

Социализм должен быть радикален. Чтобы быть радикальным, нужно дойти до корней – корней Человека.

VII. Психологические аспекты гарантированного дохода

Данная статья посвящена исключительно психологическим аспектам гарантированного дохода, его ценности, рискам и человеческим проблемам, которые с ним связаны.

Наиболее важной причиной для принятия этой концепции является то, что гарантированный доход может резко увеличить свободу индивида[9]. До сих пор в человеческой истории свободу действий человека ограничивали два фактора: силовые методы усмирения несогласных (включая убийство) и, что более важно, угроза голодной смерти для тех, кто не желает принять условия труда и существования в обществе, которые ему навязываются.

Любой, кто отказывался принимать эти условия, даже если против него не применялась сила, оказывался под угрозой голода. Принцип, действовавший на протяжении большей части истории человечества и в прошлом, и в настоящем (как при капитализме, так и в Советском Союзе), гласит: «Кто не работает, тот не ест». Эта угроза принуждала человека не только действовать в соответствии с тем, что от него требовалось, но и думать и чувствовать так, чтобы даже не возникло соблазна вести себя иначе.

Тот факт, что история прошлого определялась угрозой голода, как показывает анализ, связан с существованием человека, за исключением некоторых примитивных племен, в условиях дефицита как в экономическом, так и в психологическом смысле. Никогда не бывало достаточно материальных ресурсов, которые позволяли бы удовлетворить потребности всех – обычно небольшая группа правителей забирала себе все, что желала, а тем, кому не хватало места за столом, говорилось, что таков божественный закон или закон природы. Однако следует отметить, что главной причиной этого была не алчность правителей, а низкий уровень материального производства.

Гарантированный доход, ставший возможным в эру экономического изобилия, мог бы впервые в истории освободить человека от угрозы голода и тем самым сделать его действительно свободным и независимым. Никто не должен был бы соглашаться на определенные условия труда только потому, что боялся бы остаться без средств к существованию: талантливый или амбициозный человек мог бы приобрести новые умения, чтобы освоить другую профессию. Женщина могла бы оставить мужа, молодой человек – свою семью. Люди научились бы не бояться, если бы им не пришлось больше опасаться голода. (Это верно, конечно, только при условии отсутствия политической угрозы, ограничивающей свободу мысли, слова и действия.)

Гарантированный доход не только установил бы истинную, а не на словах, свободу, он также утвердил бы принцип, глубоко укорененный в западной религиозной и гуманистической традиции: человек имеет право на жизнь независимо ни от чего! Это право на жизнь, пищу, крышу над головой, медицинскую помощь, образование и т. д. есть присущее человеку от рождения право, которое не может быть ограничено ни при каких условиях, даже требованием «общественной пользы».

Переход от психологии нехватки к психологии изобилия – один из самых важных шагов в развитии человека. Психология нехватки порождает тревогу, зависть, эгоизм (что наиболее отчетливо проявляется в крестьянских культурах). Психология изобилия рождает инициативу, веру в жизнь, солидарность. Несомненно, большинство все еще психологически основывается на экономических фактах нехватки, в то время как индустриальный мир входит в новую эру изобилия. Однако из-за такого психологического отставания многие не могут даже понять новых идей, представленных в концепции гарантированного дохода, поскольку традиционные взгляды обычно определяются чувствами, связанными с предыдущими формами общественной жизни.

Еще одним следствием гарантированного дохода, помимо резкого сокращения рабочего времени для всех, стало бы то, что духовные и религиозные проблемы сделались бы реальными и неотложными. До сих пор человек был слишком поглощен работой (или был слишком усталым после работы), чтобы всерьез задумываться о таких вопросах: «Каков смысл жизни?», «Во что я верю?», «Каковы мои ценности?», «Кто я?» и т. д. Если работа перестанет занимать большую часть его времени, он сможет серьезно заняться этими проблемами или сделается полубезумным от прямой, ничем не уравновешенной скуки.

Из всего сказанного следует, что экономическое изобилие, устранение угрозы голода должны были бы отметить переход от до-человеческого к истинно человеческому обществу.

Для того, чтобы уравновесить картину, необходимо выдвинуть некоторые возражения или по крайней мере сомнения по поводу концепции гарантированного дохода. Самый очевидный вопрос, который возникает в связи с ней, – это не уничтожит ли гарантированный доход стимул к труду.

Несмотря на то, что уже сейчас для все большей части населения не находится работы (а значит, для этих людей вопрос о стимуле к работе не важен), возражения остаются, и достаточно серьезные. Я полагаю, впрочем, что материальный стимул ни в коем случае не является единственным стимулом для работы и усилий.

Во-первых, существуют и другие стимулы: гордость, общественное признание, удовольствие от самой работы. Примеров этого достаточно: наиболее очевидным является труд ученых, деятелей искусства и т. д.: их выдающиеся достижения мотивируются не стимулом материальной выгоды, а совокупностью разных факторов: главным образом интересом к выполняемой работе, но также и гордостью за достижения или желанием славы. Однако каким бы очевидным ни казался этот пример, он не так уж убедителен, поскольку можно сказать, что эти выдающиеся люди могли бы прилагать выдающиеся усилия именно в силу своего выдающегося таланта, а потому не могут служить примером реакции среднего гражданина. Такое возражение, впрочем, не покажется столь уж важным, если мы рассмотрим стимулы деятельности людей, не обладающих необыкновенными качествами великих творцов. Какие усилия прикладываются во всех видах спорта, ради многочисленных увлечений, где отсутствуют какие бы то ни было материальные стимулы! До какой степени стимулом может служить сам по себе рабочий процесс, было впервые ясно показано профессором Мэйо в его классическом исследовании на Хоторнских заводах Западной электрической компании в Чикаго[10]. Сам факт того, что неквалифицированные женщины были заинтересованными и активными участницами эксперимента по изучению производительности их труда, привел к росту производительности труда и даже улучшению состояния их здоровья.

Проблема видится еще яснее, когда мы рассматриваем более старые формы общества. Всем известны эффективность и неподкупность традиционной прусской гражданской службы, хотя зарплата там была очень низкой; в этом случае мотивацией эффективной работы служили такие понятия, как честь, лояльность, долг. Еще один фактор проявляется при рассмотрении до-индустриальных обществ (таких как средневековая Европа или полуфеодальные государства начала XX века в Латинской Америке). В них плотник, например, желал заработать достаточно, чтобы обеспечить свой традиционный образ жизни, и отказался бы работать больше, чтобы заработать сверх того, что было ему необходимо.

Во-вторых, фактом является то, что от природы человек не ленив; напротив, он страдает от бездеятельности. Люди могут стремиться не работать месяц или два, но потом огромное большинство станет умолять о работе, даже если она не будет оплачиваться. Данные о развитии детей и о психических заболеваниях представляют достаточно свидетельств этого; необходимы только их систематизация и анализ с точки зрения «лень как болезнь»; новые исследования дают дополнительные данные.

Если деньги не являются главным стимулом, тогда работа в ее технических или социальных аспектах окажется достаточно привлекательной и интересной, чтобы перевесить неудовольствие, связанное с бездеятельностью. Современный отчужденный человек испытывает глубокую скуку (обычно бессознательно) и потому желает предаваться лени, а не проявлять активность. Впрочем, эта жажда сама по себе является симптомом нашей «патологии нормальности». Несомненно, неправильное использование гарантированного дохода через короткое время прекратится, так же как люди через несколько недель перестанут объедаться сладостями, за которые не нужно платить.

Еще одно возражение заключается в следующем. Сделает ли человека в самом деле более свободным исчезновение страха голода, учитывая, что те, кто зарабатывает достаточно, скажем, 15000 долларов в год, так же боятся потерять работу, как и те, для кого безработица означала бы потерю средств существования? Если это возражение основательно, то гарантированный доход увеличит свободу большинства населения, но не среднего и верхнего классов.

Чтобы в полной мере понять это возражение, нужно рассмотреть дух современного индустриального общества. Человек превратился в homo consumens[11]. Он ненасытен, пассивен и старается компенсировать собственную внутреннюю пустоту постоянным и все возрастающим потреблением (существует множество клинических примеров этого механизма: переедание, ненужные покупки, алкоголизм как реакция на депрессию и тревожность) – он потребляет сигареты, спиртные напитки, секс, кинофильмы, путешествия, как и образование, книги, лекции и искусство. Он выглядит активным, «увлеченным», но глубоко внутри он страдает от беспокойства, одиночества, угнетенности, скуки (скука может быть названа состоянием хронической депрессии, которая с успехом компенсируется потреблением). Этот новый психологический тип, homo consumens, порожден индустриализмом XX века в первую очередь по экономическим причинам, то есть потребностью в массовом потреблении, которое стимулируется и направляется рекламой. Однако тип характера, однажды созданный, также влияет на экономику, в результате чего принципы все возрастающего удовлетворения потребностей начинают казаться рациональными и реалистическими[12].

Современный человек испытывает ненасытное стремление ко все большему и большему потреблению. Поскольку алчности нет предела и в обозримом будущем никакая экономика не сможет произвести продукции в таком количестве, чтобы каждый член общества мог потреблять неограниченно, «изобилие» (в психологическом смысле) недостижимо, пока доминирует структура характера homo consumens. Для алчного человека всегда имеет место нехватка, поскольку ему всегда мало того, что он имеет, как бы богат он ни был. Более того: он завидует и состязается со всеми вокруг; поэтому он чувствует себя изолированным и испуганным. Он не в состоянии по-настоящему наслаждаться искусством и другими культурными ценностями, поскольку в основе своей остается жадным. Это значит, что люди, экономический статус которых остается на уровне гарантированного дохода, будут чувствовать себя разочарованными и не имеющими ценности, а те, кто зарабатывает больше, останутся пленниками обстоятельств, так как будут бояться потерять возможность максимального потребления. По этим причинам я полагаю, что гарантированный доход без изменения принципа максимального потребления разрешит только некоторые экономические и социальные проблемы, но не окажет того радикального воздействия, которое должен был бы произвести.

Что же тогда следует сделать для введения гарантированного дохода? Вообще говоря, мы должны изменить свою систему так, чтобы перейти от максимального к оптимальному потреблению. Это означало бы следующее.

Резкий переход от производства продукции, предназначенной для индивидуального потребления, к производству объектов общественного пользования: школ, театров, библиотек, парков, больниц, общественного транспорта, жилищ; другими словами, упор должен делаться на производство тех предметов, которые служат основой для раскрытия внутренней продуктивности и активности индивида. Можно показать, что алчность homo consumens направлена в основном на индивидуальное потребление того, что он «ест» (поглощает), в то время как пользование бесплатными общественными услугами, позволяющими человеку наслаждаться жизнью, не предполагает жадности и прожорливости. Такой переход от максимального к оптимальному потреблению потребует радикальных изменений в схеме производства, а также резкого сокращения возбуждающей аппетит, промывающей мозги рекламы[13]. Все это должно сопровождаться значительными переменами в культуре: возрождением гуманистического отношения к ценности жизни, продуктивности, индивидуализму и т. д. в противовес материализму «человека организации» и манипулированию обитателями «человеческого муравейника».

Эти соображения ведут к необходимости рассмотрения других проблем: существуют ли объективно валидные критерии для проведения различий между рациональным и иррациональным, между хорошими и плохими потребностями, имеют ли разные субъективно ощущаемые потребности одинаковую ценность? (Под хорошими потребностями здесь понимаются те, которые усиливают живость, бодрость, продуктивность, восприимчивость, а под плохими – ослабляющие или парализующие человеческий потенциал.) Следует помнить, что в случаях наркомании, переедания, алкоголизма все мы проводим такое различение. Изучение указанных проблем привело бы к следующим практическим вопросам: каковы минимальные законные потребности индивида (например, одна комната для одного человека, столько-то одежды, столько-то калорий, столько-то культурно ценных предметов – радио, книг и т. д.)? В обществе относительного изобилия, каким сегодня является общество в Соединенных Штатах, было бы нетрудно подсчитать, какова стоимость существования на минимально достойном уровне и, соответственно, какими должны были бы быть границы максимального потребления. Следует обдумать введение прогрессивного налогообложения потребления, выходящего за определенные границы. Мне представляется важным устранение образа жизни трущоб. Все это означало бы соединение принципов гарантированного дохода и перехода нашего общества от максимального к оптимальному индивидуальному потреблению и резкий поворот от производства товаров для удовлетворения личных потребностей к производству объектов общественного назначения.

Я полагаю важным добавить к идее гарантированного дохода еще одну идею, требующую изучения: концепцию бесплатного получения некоторых товаров. Одним примером такого товара является хлеб, затем молоко и овощи. Представим себе на мгновение, что любой может войти в лавку и взять столько хлеба, сколько ему хочется (государство должно оплачивать пекарне весь произведенный хлеб). Как уже говорилось, жадный человек сначала возьмет больше, чем может потребить, но через короткое время такой «потребитель-жадина» выровняется; люди будут брать только то, что им на самом деле нужно. Такое бесплатное потребление, по-моему, создаст новое измерение в жизни человека (если только не рассматривать это как повторение на более высоком уровне схемы потребления некоторых примитивных обществ). Человек освободится от принципа «Кто не работает, тот не ест». Даже начало бесплатного потребления может вызвать совершенно новое ощущение свободы. Даже для не-экономиста очевидно, что снабжение бесплатным хлебом всех может с легкостью оплачиваться государством, которое покрывало бы эти расходы из соответствующего налога. Впрочем, можно сделать и еще один шаг. Предположим, что не только минимальная потребность в пище – хлебе, молоке, овощах, фруктах – удовлетворяется бесплатно, но и минимальная потребность в одежде (по определенной системе каждый мог бы бесплатно получать один костюм, три рубашки, шесть пар носков в год) и в транспортных услугах (что потребовало бы, конечно, существенного усовершенствования общественного транспорта, а личные автомобили сделались бы более дорогими). С течением времени, как можно предположить, так же могла бы быть решена проблема жилища путем строительства больших жилых зданий со спальнями для подрастающего поколения и небольшими комнатами для людей среднего возраста или семейных пар – бесплатных для всех, кто пожелает там жить. Это приводит к предположению, что проблема гарантированного дохода может быть решена иначе: бесплатным удовлетворением минимальных потребностей вместо денежных выплат. Производство этих минимально необходимых товаров в сочетании с радикальным улучшением общественных служб поддерживало бы промышленность, как это делали бы платежи из гарантированного дохода.

Можно возразить, что этот метод более радикален, а потому менее приемлем, чем то, что предлагают другие авторы. Возможно, это и верно, но не следует забывать, что, с одной стороны, метод бесплатных минимальных услуг мог бы теоретически быть применен в существующей системе, а с другой – идея гарантированного дохода будет неприемлема для многих не потому, что она неосуществима, а в силу психологического сопротивления отказу от принципа «Кто не работает, тот не ест».

Нужно изучить еще одну философскую, политическую и психологическую проблему: проблему свободы. Западная концепция свободы в значительной мере основывалась на свободе владения собственностью и ее эксплуатации при условии, что другие законные интересы не подвергаются угрозе. На самом деле этот принцип во многом нарушается в западном индустриальном обществе налогообложением, которое является формой экспроприации, и государственным вмешательством в сельскохозяйственное производство, торговлю и промышленность. В то же время частная собственность на средства производства все больше замещается полуобщественной собственностью, характерной для гигантских корпораций. Хотя концепция гарантированного дохода означала бы дополнительное государственное регулирование, нужно помнить, что сегодня концепция свободы среднего индивида предполагает не столько свободу владеть и эксплуатировать собственность (капитал), сколько свободу потреблять все, что человек пожелает. Многие сегодня увидели бы ограничение своей свободы, если бы неограниченное потребление оказалось под контролем, хотя на самом деле только верхушка общества может выбирать, что пожелает. Конкуренция между разновидностями одного и того же товара создает иллюзию личной свободы, хотя в действительности индивид хочет того, на что у него выработан условный рефлекс[14]. К проблеме свободы необходим новый подход; лишь с трансформацией homo consumens в продуктивную, активную личность будет человек видеть свободу в истинной независимости, а не в неограниченном потреблении.

Полного воздействия принципа гарантированного дохода можно ожидать только при сочетании (1) изменения привычек потребления, трансформации homo consumens в продуктивную, активную личность (в том смысле, как это понимал Спиноза); (2) создания нового – гуманистического (в теистическом и нетеистическом смысле) – духовного отношения; (3) возрождения истинно демократических методов (например, создания новой нижней палаты представителей из принимающих решения сотен тысяч групп населения, образованных из лично знающих друг друга людей, активного участия всех сотрудников предприятия в управлении им)[15]. Опасность того, что государство, которое кормит всех, превратится в богиню-мать с диктаторскими наклонностями, может быть преодолена только немедленным резким увеличением демократических процедур во всех сферах общественной жизни. (Государство даже сегодня излишне могущественно, а преимущества гарантированного дохода отсутствуют).

Суммируя, следует сказать, что наряду с экономическими исследованиями концепции гарантированного дохода следует предпринять изучение психологических, философских, религиозных, образовательных сторон вопроса. Великий шаг – введение гарантированного дохода – может оказаться успешным, на мой взгляд, только если будет сопровождаться переменами в других сферах. Не следует забывать, что гарантированный доход станет возможным, только если мы перестанем тратить 10 % своих ресурсов на экономически бесполезные и опасные вооружения, если мы сможем остановить распространение бессмысленного насилия, систематически помогая развивающимся странам, если мы найдем способ остановить демографический взрыв. Без таких изменений никакие планы на будущее не смогут осуществиться, потому что не будет будущего.

VIII. Доводы в пользу одностороннего разоружения

Не приходится сомневаться в том, что предложение об одностороннем разоружении – в широком смысле как о расформировании военного комплекса страны без предварительных условий – в ближайшем будущем не будет приемлемо ни для Соединенных Штатов, ни для Советского Союза. Поэтому, поскольку данная статья касается практических соображений по сокращению вооружений, в ней содержится другое, очень ограниченное предложение по одностороннему разоружению, которое Чарльзом Осгудом было названо постепенной односторонней акцией (или выходом из боя) и могло бы быть названо односторонней инициативой в практических шагах к разоружению. Главная идея, лежащая в основе этой концепции, заключается в радикальной перемене метода переговоров по взаимному разоружению. Такая перемена предусматривает отказ от существующей практики заключения сделки, при которой каждая уступка, которую мы делаем, зависит от соответствующей гарантированной уступки со стороны русских; вместо этого мы могли бы в одностороннем порядке делать постепенные шаги к разоружению в ожидании, что русские поступят аналогично, и тем самым будет найден выход из тупика на переговорах по всеобщему разоружению.

Говоря о природе этой политики односторонних шагов, я не могу улучшить описание Ч. Осгуда, который, насколько мне известно, первым высказал такую идею в двух блестящих и глубоких статьях[16]. «Чтобы достичь максимальной эффективности, – пишет он, – в побуждении противника к встречным действиям, одностороннее разоружение (1) должно, имея в виду военную агрессию, состоять из шагов явно невыгодных, но не калечащих военный потенциал; (2) должно быть таким, чтобы противник отчетливо видел снижение внешней угрозы; (3) не усиливало угрозы нашей территории[17]; (4) должно быть таким, чтобы встречное действие противника было явно достижимым и отчетливо видимым; (5) должно быть объявлено заранее, а союзники, нейтральные страны и противник о нем проинформированы – в отношении характера действия, его цели как части последовательной политики и ожидаемых ответных действий, но (6) не требовало бы предварительного обязательства противника принять аналогичные меры как условия одностороннего разоружения»[18].

Что касается конкретных шагов, которые должны были бы быть сделаны в этом направлении, они требуют серьезного обдумывания с участием компетентных специалистов. Однако чтобы представить по крайней мере идею конкретных шагов, которые предполагала бы такая политика, хочу упомянуть следующее (отчасти в согласии с Осгудом): обмен научной информацией, прекращение ядерных испытаний, сокращение численности вооруженных сил (эвакуация одной или более военных баз, прекращение перевооружения Германии и т. д.). Можно ожидать, что русские так же хотят избежать войны, как и мы, поэтому они начнут делать ответные шаги, а как только курс на взаимную подозрительность окажется свернут, будут приняты более решительные меры, которые приведут к полному двухстороннему разоружению. Более того, я полагаю, что переговоры по разоружению должны идти параллельно с политическими переговорами, имеющими целью взаимное невмешательство на основе признания status quo. Здесь тоже (и опять в основном в согласии с позицией Осгуда) следовало бы сделать односторонние шаги, такие как признание линии Одер – Нейсе и принятие Китая в ООН, рассчитывая на ответные шаги русских (ограничение агрессивности Китая, невмешательство на Среднем и Дальнем Востоке).

Каковы же предпосылки для предлагаемых односторонних шагов по разоружению? На данном этапе я упомяну лишь некоторые фундаментальные условия, а остальные будут обсуждены во второй части статьи, где приводятся аргументы в пользу полного одностороннего разоружения. Они таковы: (1) как указывалось выше, применяющиеся методы переговоров не ведут к цели взаимного разоружения в силу глубоко укоренившихся взаимных подозрений и страхов; (2) без достижения полного разоружения гонка вооружений будет продолжаться и приведет к разрушению нашей цивилизации, как и цивилизации русских или, даже если война и не начнется, к медленному разрушению и уничтожению ценностей, ради защиты которых мы рискуем своим физическим существованием; (3) хотя односторонние шаги и представляют определенный риск (как и должно быть в силу самой природы идеи), риск на каждом этапе не является калечащим военный потенциал и представляет гораздо меньшую угрозу, чем продолжение гонки вооружений.

Хотя даже более широкая концепция полного, а не постепенного одностороннего разоружения, как уже говорилось, не является практической возможностью близкого будущего в отношении Соединенных Штатов и Советского Союза, я считаю полезным привести аргументы в ее пользу, не потому, что редактор этого журнала попросил меня, и не потому, что я разделяю взгляды незначительного меньшинства, полагающего, что риск, связанный с продолжением гонки вооружений, значительно превышает риск, тоже весьма серьезный, одностороннего разоружения. Хотя обе эти причины могут показаться недостаточным оправданием последующего изложения, я уверен: оно полностью оправдано, поскольку обдумывание аргументов в пользу радикальной – пусть и практически недостижимой – позиции помогает преодолеть мысленный барьер, не дающий нам разорвать порочный круг взаимных угроз в попытках достижения мира. Рассмотрение доводов в пользу непопулярной концепции полного одностороннего разоружения может открыть новые подходы, важные, даже если наша практическая цель – постепенное одностороннее разоружение или всего лишь переговоры по двухстороннему разоружению. Я полагаю, что трудность достижения полного разоружения в значительной мере связана с консервативными стереотипами чувств и привычками мышления у обеих сторон, с тем, что любая попытка сдвинуть их с места и иначе взглянуть на проблему в целом может оказаться важной для нахождения выхода из существующего опасного тупика.

Предложение о полном одностороннем разоружении поддержано с религиозных, моральных или пацифистских позиций такими людьми, как Виктор Голланц, Льюис Мамфорд и некоторые квакеры. Оно также поддержано Бертраном Расселом, Стивеном Кинг-Холлом и Чарльзом Миллсом[19], которые не отвергают использования силы при любых обстоятельствах, но которые бескомпромиссно против термоядерной войны и любых к ней приготовлений. Ч. Миллс занимает промежуточную позицию между строгим пацифизмом и взглядами таких людей, как Б. Рассел и С. Кинг-Холл[20].

Различия между этими двумя группами не столь фундаментальны, как может показаться. Их объединяет критическое отношение к иррациональным аспектам международной политики и глубочайшее уважение к жизни. Они разделяют убеждение в единстве человечества и веру в духовный и интеллектуальный потенциал человека. Они следуют велениям своей совести, отказываясь принимать какое-либо участие в том, чтобы «делать миллионы женщин и детей, мирное население заложниками их собственных правительств[21]». Что бы они ни думали, придерживаясь теизма или нетеистического гуманизма (в смысле философии от стоиков до Просвещения XVIII века), все они разделяют духовную традицию и не желают поступаться ее принципами. Они едины в своем бескомпромиссном отрицании любого вида обожествления, включая преклонение перед государством. Хотя их противостояние советской системе как раз и коренится в оппозиции идолопоклонству, они столь же критически относятся к идолопоклонству в западном мире, касается ли это Бога или демократии.

Хотя среди сторонников одностороннего разоружения нет ни одного, кто не считал бы, что индивид должен быть готов отдать жизнь за высшие ценности, если возникнет такая необходимость, они столь же убеждены, что риск для существования человечества и даже его усилия на протяжении последних пяти тысяч лет аморальны и безответственны. Поскольку военные действия становятся одновременно и бессмысленными, и все более разрушительными, растет единство между религиозными пацифистами, гуманистами и прагматичными противниками ядерных вооружений.

С точки зрения сторонников одностороннего разоружения продолжение гонки вооружений катастрофично, срабатывает устрашение или нет. В первую очередь они не верят, что средства устрашения воспрепятствуют развязыванию термоядерной войны[22]. Они полагают, что результаты термоядерной войны будут таковы, что даже в «лучшем» случае опровергнут идею о том, что мы должны сражаться в такой войне, чтобы спасти свой демократический образ жизни. Нет нужды гадать о том, будет ли уничтожена одна треть или две трети населения противоборствующих стран и какая часть нейтрального мира (зависит от направления ветра) будет уничтожена. Это гадание на грани безумия, поскольку рассматривать возможность истребления 30, 60 или 90 % собственного и вражеского населения как допустимый (хотя, конечно, и весьма нежелательный) исход, несомненно, значит проводить патологическую политику. Все возрастающий разрыв между интеллектом и аффектом, такой характерный для развития Запада в последние столетия, достиг опасного, шизоидного пика, раз мы спокойно и вроде бы разумно можем обсуждать возможное уничтожение мира в результате наших собственных действий. Не требуется большого воображения, чтобы представить себе, что неожиданное разрушение и угроза медленной смерти для значительной части жителей Америки, России и всего мира вызовет панику, ярость и отчаяние, которые можно сравнить только с психозом, вызванным Черной Смертью в Средние века. Травматические последствия подобной катастрофы привели бы к возникновению новой формы примитивного варварства, возрождению наиболее архаичных элементов, которые как потенциал сохраняются в каждом человеке, чему мы имели достаточно свидетельств на примере террора, проводившегося Гитлером и Сталиным. Любой, кто изучает человеческую природу и психопатологию, сочтет весьма маловероятным, что люди станут лелеять свободу, уважение к жизни и любовь, после того как станут свидетелями и участниками беспредельной жестокости, которую означает термоядерная война. То, что акты зверства ожесточают их участников и ведут к еще большим зверствам, – психологический факт.

Но что будет, если устрашение сработает?

Каково вероятное будущее социального характера человека в односторонне или многосторонне вооруженном мире, где, какими бы сложными ни были проблемы и каких бы своих целей ни достигло определенное общество, главной, все определяющей реальностью в жизни любого человека станет нацеленная ракета, гудящий компьютер, ею управляющий, ожидающие счетчики радиации и сейсмографы, – всеобъемлющее технократическое совершенство (скрывающее мучительный беспомощный страх перед возможным несовершенством) механизма холокоста? Сколько-нибудь долгая жизнь под постоянной угрозой уничтожения у большинства людей вызывает определенный психический эффект: страх, враждебность, бесчувственность, бессердечность, – и как результат безразличие ко всем ценностям, которые мы лелеем. Такие условия превратят нас в варваров – но варваров, вооруженных самой современной техникой. Если мы всерьез утверждаем, что наша цель – сохранение свободы (т. е. предотвращение подчинения индивида всесильному государству), мы должны признать, что эта свобода будет потеряна, сработает устрашение или нет.

Независимо от этих психологических фактов, продолжение гонки вооружений создает особую угрозу западной культуре[23]. В процессе победы над природой главным занятием и целью жизни западного человека стало производство и потребление. Мы превратили средство в цель. Мы создаем машины, похожие на человека, и человека, похожего на машину. Индивидом в рабочие часы управляют как частью производственной команды. В свободное время он подвергается манипуляциям как потребитель, который любит то, что ему велят любить, однако сохраняет иллюзию, будто следует собственному вкусу. Сделав центром своей жизни производство вещей, человек сам подвергается опасности превратиться в вещь, поклоняться идолам выпускающей продукцию машины и государства, сохраняя иллюзию поклонения Богу. «Вещи в седле и погоняют человека», – как сказал Эмерсон. Обстоятельства, которые нами созданы, превратились в силу, которая нами управляет. Техническая и бюрократическая система, которую мы построили, говорит нам, что следует делать, все за нас решает. Может быть, нам и не грозит опасность превратиться в рабов, но существует угроза превращения в роботов; традиционные человеческие ценности – целостность, индивидуальность, ответственность, разум, любовь – под угрозой. Бесконечное говорение об этих ценностях превращается в пустой ритуал.

Это движение к миру бессильных людей, направляемых властными машинами (как в Соединенных Штатах, так и в Советском Союзе), порожденное технологическими и демографическими факторами, а также растущей централизацией и бюрократизацией больших корпораций и правительств, достигнет точки невозврата, если мы продолжим гонку вооружений. Как бы ни была опасна существующая ситуация, мы все еще имеем шанс посадить человека в седло, добиться возрождения духовных ценностей великой гуманистической традиции. Если такого возрождения не произойдет, если мы не сумеем достичь радикального духовного воскресения, на котором основывается наша культура, мы утратим жизненную силу, необходимую для выживания, и угаснем, как угасли многие мощные цивилизации в истории. Настоящей угрозой нашему существованию является не коммунистическая идеология, даже не коммунистическая военная сила, а пустота наших верований, тот факт, что свобода, личность, вера стали пустыми формулами, что Бог превратился в идола, что наша жизненная сила иссякает, потому что мы хотим только все больше и больше того же самого. Представляется, что ненависть к коммунизму в конечном счете основывается на глубоком неверии в духовные ценности демократии. Поэтому вместо того чтобы любить то, за что мы стоим, мы ненавидим то, против чего выступаем. Если мы будем продолжать жить в страхе перед гибелью и планировать массовое уничтожение других, последний шанс на возрождение гуманистической духовной традиции будет утрачен.

Преимущества и опасности одностороннего разоружения

Если политика устрашения сопряжена с опасностями, то что же сторонники одностороннего разоружения рассматривают как преимущества и опасности собственной политики?

Наиболее вероятным результатом одностороннего разоружения является то, что оно предотвратит войну. Главной причиной, которая может толкнуть Советский Союз или Соединенные Штаты на атомную войну, служит постоянный страх перед нападением и уничтожением противником. Эта позиция хорошо показана Германом Каном, который вовсе не является сторонником одностороннего разоружения. Г. Кан пишет: «Помимо идеологических разногласий и самой проблемы безопасности, между Соединенными Штатами и Россией нет объективных противоречий, которые оправдывали бы риски и расходы, к которым мы вынуждаем друг друга. Главное, чего Советский Союз и Соединенные Штаты должны бояться, – это сам страх[24]». Если действительно главная причина войны кроется во взаимном страхе, то разоружение Советского Союза или Соединенных Штатов наверняка эту главную причину устранит, а значит, уничтожит и вероятность войны. Однако не существует ли других мотивов, кроме страха, которые могли бы подвигнуть Советский Союз на попытку завоевать мир? Одним таким мотивом мог бы быть экономический интерес в экспансии, который играл главную роль в начале войн XIX столетия, а также первой и второй мировых войн. Именно в этом мы видим различие между природой конфликтов 1914 и 1939 годов и современной ситуацией. Во время первой мировой войны Германия угрожала английским рынкам и французским залежам угля и железной руды; в 1939 году Гитлер желал территориальных приобретений ради экономической экспансии. Сегодня ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты не имеют жизненных экономических интересов в завоевании рынков и источников полезных ископаемых, поскольку подъем национального продукта на 2 или 3 процента принесет больше выгоды, чем любое военное завоевание, и более того, каждая сторона обладает капиталом, сырьем, ресурсами и населением для постоянного подъема общего уровня производства[25].

Более серьезный возможный мотив может быть найден в страхе, широко распространенном в Соединенных Штатах: Советский Союз собирается завоевать весь мир для коммунизма; если Соединенные Штаты разоружатся, то Россия еще больше будет стремиться к мировому господству. Такое представление о намерениях русских основывается на ошибочной оценке современного Советского Союза. Несомненно, под руководством Ленина и Троцкого русская революция имела целью завоевание капиталистического мира (по крайней мере, Европы), отчасти потому, что коммунистические вожди были убеждены: успех революционной России невозможен, если к ней не присоединятся промышленно развитые страны Европы (как минимум, Германия), отчасти в силу веры в то, что победа коммунистической революции во всем мире приведет к исполнению их светски-мессианских надежд.

Отказ от этих надежд и связанная с ним победа Сталина привела к полному изменению природы советского коммунизма. Уничтожение почти всех старых большевиков явилось лишь символическим актом разрушения старой революционной идеи. Сталинский лозунг «Социализм в одной отдельно взятой стране» преследовал одну простую цель: быструю индустриализацию России, не совершенную при царизме. Россия повторила тот же процесс накопления капитала, через который Запад прошел в XVIII–XIX веках. Главная разница заключается в том, что в западных странах использовались исключительно экономические средства, а сталинская система прибегла к политическим санкциям – прямому террору; кроме того, она использовала социалистическую идеологию, чтобы подсластить эксплуатацию масс. Сталинская система не была ни социалистической, ни революционной; она представляла собой государственный капитализм, основанный на беспощадных методах планирования и экономической централизации.

Эпоха Хрущева характеризовалась тем, что в силу успешного накопления капитала население смогло позволить себе гораздо более высокий уровень потребления, от него требовалось приносить меньше жертв; результатом этого стало значительное ослабление политического террора.

Однако правление Хрущева никоим образом не изменило советское общество в одном основополагающем смысле: режим не стал ни социалистическим, ни революционным; он остался чрезвычайно консервативным, основанным на классовом подходе и принуждении, хотя и экономически эффективным. Если целью демократического социализма является эмансипация человека, преодоление его отчуждения и в конечном счете освобождение от государства, то «социалистические» лозунги в советской России отражают пустую идеологию, а общественная реальность являет собой прямую противоположность истинному социализму. Правящий класс Советского Союза не более революционен, чем были искренними последователями учения Христа римские папы времен Возрождения. Пытаться объяснить эпоху Хрущева, цитируя Маркса, Ленина или Троцкого, значит совершенно не понимать историческое развитие, имевшее место в Советском Союзе, и проявлять неспособность оценивать различие между фактами и идеологией. Следует добавить, что наше отношение служит лучшей пропагандой, какую только могли бы пожелать русские. Вопреки фактам они стараются убедить рабочих Западной Европы и крестьян Азии в том, что представляют осуществленную идею социализма, бесклассовое общество и т. д. Западное общество, попадаясь на удочку этой пропаганды, делает именно то, что нужно русским для подтверждения этих утверждений. (К сожалению, очень немногие, за исключением социал-демократов, обладают достаточными знаниями, чтобы видеть разницу между социализмом и его искаженной и развращенной формой, именующей себя советским социализмом.)

Роль, которую играет Россия, еще более подчеркивает факт ее страха перед потенциально экспансионистским Китаем. В один прекрасный день Россия может оказаться в таком же положении в отношении Китая, как мы, по нашему мнению, – в отношении России. Если бы угроза России со стороны Соединенных Штатов исчезла, Россия могла бы обратить свою энергию на отражение опасности со стороны Китая, если бы всеобщее разоружение не положило конец всяким угрозам такого рода.

Приведенные выше соображения указывают на то, что опасность, которая возникла бы, если бы Советский Союз не отказался от своих вооружений, более незначительна, чем кажется многим. Воспользуется ли Советский Союз своим военным превосходством, чтобы оккупировать Соединенные Штаты или Западную Европу? Не считая того, что агентам Советского Союза было бы как минимум чрезвычайно трудно управлять экономической и политической машинами Соединенных Штатов или Западной Европы, и не считая отсутствия у России жизненной необходимости в завоевании этих территорий, коммунистам это было бы весьма не с руки – по причине, которая обычно недооценивается. Даже прокоммунистические рабочие на Западе не представляют себе степени принуждения, которому они подверглись бы при советской системе. Они, как и рабочие, не разделяющие коммунистических взглядов, противились бы новым властям, которым пришлось бы использовать против протестующих танки и пулеметы. Это усилило бы революционные тенденции в сателлитных государствах или даже в самом Советском Союзе, что было бы чрезвычайно нежелательным для советских руководителей и оказалось бы особенно опасным для хрущевской политики либерализации и тем самым для политического положения Хрущева.

Со временем Советский Союз мог бы попытаться использовать свое военное преимущество для проникновения в Азию и в Африку. Это возможно, но даже при существующей политике вооруженного сдерживания сомнительно, чтобы Соединенные Штаты на самом деле захотели начать термоядерную войну, чтобы воспрепятствовать русским добиться определенных преимуществ в мире за пределами Европы и американского континента.

Все эти заключения могут быть ошибочными, однако сторонники одностороннего разоружения полагают, что вероятность ошибки с их стороны значительно меньше шанса на то, что продолжение гонки вооружений положит конец той цивилизации, которую мы стремимся сохранить.

Некоторые психологические соображения

Нельзя обсуждать вопрос о том, что может случиться в результате одностороннего – да и двухстороннего тоже – разоружения, не изучив некоторые психологические аспекты. Наиболее распространенным является довод «русским нельзя доверять». Если доверие рассматривается в моральном смысле, то, к сожалению, несомненно, что политическим лидерам редко можно доверять. Причина этого кроется в разрыве между личной и общественной моралью: государство, сделавшись идолом, оправдывает любую безнравственность, совершенную в его интересах, в то время как те же политические лидеры никогда не совершили бы ничего подобного, действуя в собственных частных интересах. Впрочем, выражение «доверять людям» имеет и другой смысл, смысл, гораздо более важный в политическом отношении: речь идет о вере в то, что люди – разумные и рациональные существа и будут действовать соответственно. Если я имею дело с оппонентом, на разумность которого могу полагаться, я могу оценить его мотивы и в некоторой степени предсказать их, потому что существуют определенные правила и цели, в частности, выживание и соразмерность целей и средств, которые являются общими для всех разумных людей. Гитлеру нельзя было доверять, потому что разумности ему не хватало, и именно это обстоятельство привело к уничтожению его самого и его режима. Представляется совершенно ясным, что сегодняшние советские лидеры – разумные и рациональные люди, а следовательно, важно не только знать, на что они способны, но и предвидеть то, что их мотивирует[26].

Вопрос о том, вменяемы ли народ и его вожди, ведет к другому соображению, важному и для нас, и для русских. При обсуждении контроля над вооружениями многие аргументы базируются на рассмотрении того, что возможно, а не того, что вероятно. Различие между этими двумя подходами как раз и есть различие между параноидным и вменяемым мышлением. Непоколебимое убеждение параноика в правильности его иллюзий основывается на том факте, что они логически возможны, а следовательно, неопровержимы. Логически возможно, что его жена, дети, коллеги ненавидят его и составили заговор с целью убить его. Пациента нельзя убедить в том, что это невозможно, ему можно только сказать, что это чрезвычайно маловероятно. Если последнее утверждение требует изучения фактов и в некоторой степени веры в жизнь, то для параноидной позиции достаточно одной лишь возможности. Я полагаю, что наше политическое мышление страдает от подобных параноидных тенденций. Нам следовало бы думать о том, что вероятно, а не о том, что возможно. Это – единственный разумный и рациональный способ управлять как жизнью индивида, так и жизнью государства.

В психологическом отношении существует определенное непонимание радикального разоружения, которое часто проявляется при его обсуждении. Во-первых, одностороннее разоружение понимается как подчинение и уступка. Напротив, пацифисты и прагматики-гуманисты полагают, что одностороннее разоружение возможно лишь как выражение глубоких духовных и моральных перемен в нас самих. Это – акт мужества и сопротивления, а не трусости и капитуляции. Формы сопротивления различаются в зависимости от точки зрения сторон. Последователи Ганди и такие люди, как С. Кинг-Холл, проповедуют сопротивление ненасилием, что, несомненно, требует максимума смелости и веры; они приводят в пример сопротивление индийцев Британии или норвежцев – нацистам. Эта точка зрения ярко представлена в книге «Говори правду власти»[27].

Со своей стороны мы не приемлем исходно эгоистичного отношения, по ошибке названного пацифизмом и более заслуживающего названия разновидности безответственного антимилитаризма. Мы также не согласны с утопизмом. Хотя выбор ненасилия связан с радикальными переменами в человеке, он не требует совершенства. Мы старались показать, что готовность испытывать страдание, а не причинять его другим, есть суть жизни по принципам ненасилия, и что мы должны быть готовы, если потребуется, заплатить самую дорогую цену. Несомненно, если человечество готово в войнах потратить миллиардные средства и заплатить бесчисленными жизнями, нельзя отмахиваться от ненасилия, говоря, что при ненасильственной борьбе люди могут быть убиты! Также совершенно ясно, что если отсутствуют приверженность цели и готовность приносить жертвы, то ненасильственное сопротивление не может быть эффективным. Напротив, оно требует большей дисциплины, более напряженной подготовки, большего мужества, чем насилие.

Некоторые думают о вооруженном сопротивлении, о мужчинах и женщинах, защищающих свою жизнь и свободу с помощью ружей, пистолетов, ножей. Вполне можно себе представить, что обе формы сопротивления – насильственная или ненасильственная – могут воспрепятствовать нападению агрессора. По крайней мере, это более реалистично, чем считать, будто использование термоядерного оружия могло бы привести к «победе демократии».

Пропагандисты «безопасности через вооружение» иногда обвиняют нас в нереалистичном, глупо оптимистичном представлении о природе человека. Они напоминают, что «извращенное человеческое существо имеет темную, нелогичную, иррациональную сторону»[28]. Они заходят даже так далеко, чтобы утверждать, что «парадокс ядерного сдерживания есть вариант фундаментального христианского парадокса. Чтобы жить, мы должны выразить готовность убивать и умирать»[29]. Независимо от этой грубой фальсификации христианского учения, мы ни в коей мере не закрываем глаза на потенциальное зло в человеке и трагические аспекты жизни. Действительно, бывают ситуации, когда человек должен быть готов умереть, чтобы жить. В такой готовности при насильственном или ненасильственном сопротивлении я вижу выражение принятия трагичности и жертвенности. Однако нет трагедии и жертвы в безответственности и беспечности; нет смысла и достоинства в идее уничтожения человечества и цивилизации. Человек несет в себе потенциал зла; сама его жизнь подвержена противоречию, порождаемому условиями его существования. Однако эти истинно трагичные аспекты не следует путать с последствиями глупости и отсутствия воображения, с готовностью поставить на карту будущее человечества.

Наконец, рассмотрим последнее критическое замечание в адрес одностороннего разоружения, заключающееся в том, что в отношении коммунизма проявляется излишнее потворство. Наша позиция как раз и заключается в отрицании принципа всемогущества государства; сторонники одностороннего разоружения резко противятся превосходству государства, они не хотят, чтобы оно обрело все возрастающую силу, что неизбежно при гонке вооружений, они отрицают право государства принимать решения, которые могут привести к уничтожению огромной части человечества и сделать будущие поколения обреченными. Если основополагающий конфликт между советской системой и демократическим миром заключается в вопросе защиты индивида от поползновений со стороны всемогущего государства, то поддержка одностороннего разоружения наиболее радикально противостоит принципу советской системы.

Обсудив доводы в пользу одностороннего разоружения (в широком смысле), хочу вернуться к практическим шагам в этом направлении. Я не отрицаю, что ограниченная форма одностороннего разоружения сопряжена с риском, но учитывая, что современные методы переговоров не дают результатов и что шанс на успех в будущем невелик, учитывая огромную опасность, связанную с продолжением гонки вооружений, я считаю, что и практически, и морально такой риск оправдан. В настоящее время мы оказались в положении, когда шанс выжить мал, если, конечно, мы не хотим искать утешения в надеждах. Если у нас будет достаточно убежищ, если будет достаточно времени для предупреждения и эвакуации городов, если «средства активной защиты и нападения Соединенных Штатов смогут контролировать ситуацию после обмена немногими ударами, дело может ограничиться всего лишь пятью, двадцатью пятью или семидесятью миллионами убитых»[30]. Впрочем, если эти условия не осуществятся, «враг сможет повторными ударами добиться почти любого уровня смертности и разрушения, какого пожелает»[31]. (Такая же угроза, как я думаю, существует и для Советского Союза). В такой ситуации, когда «нации противостоят друг другу в последний момент, когда соглашение еще может положить конец риску ужасающей войны, развязанной фанатиками, безумцами или честолюбцами[32], совершенно необходимо преодолеть инерцию привычного мышления и, главное, увидеть новые альтернативы выбору, который мы имеем сейчас.

IX. Психологические проблемы старения

Одним из первых вопросов, на которые требуется ответить при обсуждении психологических проблем старения, является такой: представляет ли собой старческий возраст нечто обременительное? Болезненная ли это стадия перед уходом, которую нужно приукрашивать всякими уклончивыми словами, или такой же жизненный этап, как детство, юность, средний возраст; не встает ли перед нами такая же проблема, как возникающая на любом этапе, а именно: как нам жить хорошо и как на данном этапе максимально сохранить бодрость?

Можно глубокомысленно рассуждать об искусстве жить и при этом сказать, что искусство стареть – это просто столь же важная глава, как искусство быть ребенком или юношей.

Совершенно очевидно, что старческий возраст стал привлекать к себе пристальное внимание с возникновением современного индустриального общества. Сто и даже пятьдесят лет назад старец был редкостью. Тогда человек, проживший достаточно долго, чтобы увидеть собственных внуков или правнуков, был величайшим исключением, в то время как сегодня это становится все более частым явлением. Ясно, что жизнь в старости – проблема, созданная развитием общества. В первую очередь это результат прогресса медицины, что, впрочем, составляет лишь часть общего прогресса науки и технологии.

Кроме того, можно сказать, что старость может быть определена не только в биологических или психологических терминах, но и в социальных: старческий возраст – это время, когда вы больше не должны работать. Момент, с которого вы не должны работать, в значительной мере определяется организацией промышленности. Можно представить себе, что с ростом автоматизации не только рабочие часы будут укорачиваться, но и трудоспособный возраст будет оканчиваться все раньше и раньше, так что, возможно, через пятьдесят лет любой возраст старше сорока лет будет считаться нетрудоспособным, потому что, за небольшим исключением, ни один человек старше сорока лет не будет иметь ни обязанности, ни возможности работать.

Мы в западном обществе не только добились роста продолжительности жизни, но нам повезло и в том, что мы сумели создать материальные условия для того, чтобы эта более долгая жизнь была достойной, удобной и приятной. Все мы знаем, что проблема перенаселенности в мире вызвана тем фактом, что медицина добилась успехов, но промышленность не создала или не смогла создать материальных средств для того, чтобы человечество смогло воспользоваться благодеяниями медицины. В такой ситуации происходит рост населения без соответствующего удовлетворения материальных потребностей людей, которые стали жить дольше. Мы, граждане Соединенных Штатов, как и граждане всех промышленно развитых обществ в целом, располагаем материальными средствами (и имеем их все больше и больше), чтобы подобное противоречие не возникло.

Наше современное промышленное общество создало новый возраст: старость. Теперь старость – это время, когда человек мог бы жить в безопасности и счастливо, если бы современное общество не создало также еще некоторых феноменов, не столь привлекательных и имеющих определенное влияние на проблему старческого возраста. Я буду обсуждать некоторые из них и попытаюсь связать их с проблемой старости.

Современное общество создает тип человека, которого я ранее назвал homo consu-mens – обывателя, главный интерес которого, помимо работы с девяти до пяти, – потреблять.

Это вечный сосунок. Это мужчина или женщина с открытым ртом, которые с жадностью все потребляют, – спиртное, сигареты, кинофильмы, телевидение, лекции, книги, художественные выставки, секс, – все превращается в предмет потребления.

Несомненно, для тех, кто продает все эти предметы, в такой ситуации нет ничего плохого. Они стараются развивать дух потребительства как только могут; однако если мне будет позволено использовать некоторые знания из моей собственной профессии, должен сказать, что в этом есть что-то глубоко порочное, потому что за жаждой потребления скрывается внутренняя пустота – ощущение собственной бессодержательности. С бесконечным потреблением связаны депрессия, ощущение одиночества. Доказательства такой связи мы находим в клинической практике: очень часто переедание и чрезмерные покупки оказываются результатом депрессии или сильной тревожности. Человек чувствует себя внутренне пустым или беспомощным; приобретая вещи, он стремится ощутить себя наполненным чем-то, что делает его сильным.

Естественно, это не сознательный мыслительный процесс, ведь он не предполагает рефлексии; однако таков один из неосознанных способов компенсации внутренней пустоты с помощью потребления – бесконечного и неограниченного.

Наша концепция свободы, если не иметь в виду то, что обсуждается в политических терминах, наше настоящее представление о свободе сегодня в значительной мере заключается в возможности покупать и потреблять. В XIX веке свобода по большей части означала право обладать частной собственностью и делать с ней все, что пожелаешь. Сегодня частная собственность в нашем обществе можно сказать что исчезает – по сравнению с тем доходом, который обеспечивают заработки. То, что мы ощущаем как свободу, – это в значительной мере свобода покупать и потреблять; другими словами, выбирать между очень многими разными предметами и говорить: «Я хочу эти сигареты. Я хочу этот автомобиль. Я хочу именно эту вещь, а не другую». Индивид считает, что делать свободный выбор в его власти, хотя многие из конкурирующих марок в действительности не слишком отличаются друг от друга. Думаю, что если бы многие люди честно признались в том, как представляют себе рай, он выглядел бы как огромный супермаркет, где они могли бы каждый день покупать что-нибудь новенькое и по возможности больше, чем сосед.

Такое стремление ко все возрастающему потреблению есть своего рода болезнь; опасность заключается в том, что, наполняясь потребностью в приобретениях, человек на самом деле не решает проблемы своей внутренней бездеятельности и пустоты, тревожности и депрессии, потому что жизнь каким-то образом теряет смысл.

Ветхий Завет учит: самым тяжким грехом евреев было то, что они жили без радости посреди изобилия. Боюсь, что критики нашего общества также скажут, что мы развлекается и веселимся, но живем без особой радости, хотя и пользуемся изобилием.

Я обсуждаю все это в связи с проблемами старческого возраста по той простой причине, что опасаюсь превращения пожилых в сверхпотребителей. Они могут превратиться в людей, имеющих время на потребление не только с девяти до пяти, но и с девяти до двенадцати и сделавших потребление своим главным занятием. Они могут стать людьми, к которым молодые будут относиться с некоторым пренебрежением стать полностью праздными и тратить время на то, чтобы убивать время.

Нашей странной особенностью является то, что мы прилагаем так много усилий, чтобы сэкономить время, а когда сэкономим, тревожимся, потому что не знаем, что с ним делать, и начинаем время убивать. Наша индустрия развлечений показывает нам, как убивать время, не замечая этого, приучает потреблять развлечения в убеждении, что в наших занятиях есть смысл. Мне кажется, существует опасность того, что мы превратим стареющих людей со всеми возможностями, которые они имеют, со всем их свободным временем в сверхпотребителей, которые абсолютно пассивны и убивают время на то, что эксперты называют достойным времяпрепровождением. Это, на мой взгляд, было бы просто позором.

На самом деле старческий возраст – огромный вызов и огромный шанс. Старость могла бы стать лучшим временем в жизни человека, потому что он свободен от обязанности зарабатывать на жизнь, от опасения потерять работу, от необходимости угождать начальству, чтобы получить повышение, – он действительно свободен, почти так же свободен, как во сне; как видно из сновидений, мы обладаем гораздо большим творческим потенциалом, чем когда-либо предполагали.

Пожилой человек, скажем, после шестидесяти пяти, действительно имеет шанс жить, быть активным, сделать жизнь своим основным занятием. Он также может со всей искренностью посвятить себя духовным и религиозным проблемам жизни. Думаю, в прошлой истории человечества у людей не оставалось энергии или времени на то, чтобы серьезно заняться этими проблемами.

Если вы заняты физическим трудом, вы слишком устаете; если же вы физическим трудом не заняты, то из-за своих амбиций и сомнений в успехе слишком утомлены, чтобы на самом деле задуматься о проблемах жизни. Иногда, обычно по воскресеньям, мы говорим о них. Каков смысл жизни? Кто я? Каково мое место в мире? Какова причина или цель всякой деятельности? Вот какие вопросы можно услышать на проповеди по воскресеньям, однако в будние дни нет ни времени, ни сил особенно задумываться о таких вещах.

В наступающем веке автоматизации, когда со временем людям придется работать всего десять – двадцать часов в неделю, человек впервые будет вынужден рассмотреть действительные духовные проблемы жизни.

У пожилых людей есть шанс рассмотреть их прямо сейчас, поднять эти вопросы не в теории, а как нечто непосредственно их касающееся. Кто я такой? Какова моя цель в жизни? Для чего вообще жизнь? В старческом возрасте есть шанс подумать над вопросами, составляющими часть философии жизни, над окончательной реальностью смерти, которая никого не минует, взглянуть на жизнь с точки зрения ее окончания с наступлением смерти.

Если я говорю, что жизнь кончается с наступлением смерти, я высказываю нечто, чего христиане и евреи, верящие в загробный мир, не примут. Впрочем, полагаю, в одном они со мной согласятся: даже если кто-то верит в жизнь после смерти, едва ли он ожидает, что это будет похоже на развлекательную поездку. Только то, что случится в нашей жизни здесь, сделает возможным участие в будущем существовании, которое описывают различные религии. На самом деле не имеет большого значения, верим мы или нет в определенные религиозные положения или догмы, касающиеся жизни и смерти, потому что все равно мы должны воспринять проблему смерти со всей серьезностью и не пытаться закамуфлировать ее или убежать от нее.

Некоторые фундаментальные проблемы жизни требует серьезного рассмотрения. Что является противоположностью потребителя? Что является противоположностью пустого, пассивного человека, который тратит – и, я сказал бы, напрасно – свою жизнь, убивая время?

Это очень трудно описать, но в общем главный ответ заключается в том, чтобы испытывать интерес. К сожалению, мы используем это слово так часто, что оно потеряло значительную часть своего значения, значения, связанного с его латинским корнем: inter-esse – «быть внутри» чего-то, другими словами, быть в состоянии выйти за пределы собственного «я», выйти за узкие границы, создаваемые моими амбициями, моей гордостью принадлежащей мне собственностью, моей гордостью приобретенными знаниями, моей семьей, моим супругом, моими детьми – моими, моими, моими… Это значит – забыть все подобные вещи и потянуться к тому, что напротив меня и что передо мной, будь это ребенок или цветок, книга или идея, человек или что угодно.

Испытывать интерес – значит быть активным, но быть активным в том смысле, какой вкладывали в это понятие Аристотель или Спиноза, а не современный бизнес, когда человек просто должен все время что-то делать. Любой человек, который способен посидеть час или два, ничего не делая, возможно, более активен, чем мы, все время чем-то занятые; быть активным в этом смысле, конечно, гораздо более трудно. Для пожилого человека истинная проблема – быть в силах проявлять активность в таком – внутреннем – смысле, а не внешне.

Нельзя игнорировать проблему ложной активности. Не только в сфере бизнеса, но и в других сферах люди часто обманываются насчет истинности своих чувств. Приведу пример, который, возможно, покажется не относящимся к делу, но, на мой взгляд, имеет прямое касательство к проблеме. Мистер А. подвергается гипнозу; предположим, что в 9.00 гипнотизер говорит ему, что днем, в 3.00, он снимет пиджак, если только не получит другого указания, а потом все забудет. Теперь предположим, что вы повстречались с мистером А. в 2.30. Вы поговорили о погоде, о политике и еще о чем-то, что вас интересовало в тот момент. За минуту до 3.00 мистер А. говорит: «Что-то жарко сегодня. Сниму-ка я пиджак».

Если день действительно теплый, вы подумаете, что это очень разумно; если день холодный, но отопление работает так, что вы едва это выносите, вы по-прежнему будете считать реакцию мистера А. вполне разумной. Однако если день не слишком теплый, а отопление в здании работает еле-еле, вы очень удивитесь, что мистеру А. жарко; вы можете подумать, что у него повысилась температура, и предложить ему обратиться к врачу. Тем не менее вы не усомнитесь, что мистеру А. жарко и хочется снять пиджак. Если, однако, вы присутствовали на гипнотическом сеансе, вы будете знать, что ощущение жары вызвано у мистера А. внушением гипнотизера. Интересный феномен заключается в том, что мистер А. испытывает потребность сделать нечто, что представляется ему вполне рациональным. Мистер А. не может просто ни с того ни с сего снять пиджак. Нет, он должен найти причину для своего поступка. Если вы утром не присутствовали на сеансе, вы будете убеждены, что мистеру А. действительно жарко.

Это только особый случай; такое происходит постоянно и без всякого гипноза. Мы полагаем, что чувствуем что-то, чего на самом деле не чувствуем, потому что следуем внушению, общественному мнению и т. п. Потом нам бывает нужно найти причину своих действий, которая представлялась бы мотивированной чувствами, – мы прибегаем к рационализации. Например, если вы принадлежите к культурной элите, вы, вероятно, находите, что работы Пабло Пикассо очень красивы и являются великими произведениями искусства. Если вам внушили, что Пикассо создал нечто выдающееся, вы смотрите на картину и чувствуете восхищение, хотя на самом деле вы не чувствуете ничего. Все, что имеет место, – это что у вас возникло представление о чувстве; большинство людей вполне в состоянии отличить искреннее чувство, соответствующее действительности, соответствующее тому, что происходит в их психике, от представления о чувстве, которое почти то же самое, что и настоящее чувство, за тем исключением, что им не является.

Если человек присмотрится к тому, что происходит в единственной лаборатории, которая есть у него внутри, то обнаружит, что он часто убежден, будто испытывает что-то – интерес, любовь, радость или другие эмоции, – когда на самом деле только представляет себе эти чувства.

Существует много ситуаций, когда чувства человека являются псевдочувствами: он чувствует то, что от него ожидается, в силу культурной установки; во многих случаях индивид чувствует то, что, как предполагается, должен чувствовать, и не может увидеть различия между настоящими чувствами и псевдочувствами, которые на самом деле представляют собой всего лишь мысли.

Такие псевдочувства есть нечто совершенно отличное от действительного интереса, от активного участия, от попытки прикоснуться. Чтобы жизнь была интересной, нужно испытывать интерес, иначе будет скучно, и в отчаянии человек станет хвататься за любое средство развеять скуку. Несмотря на тот факт, что о бессознательном ведется столько разговоров, и люди действительно думают об эдиповом комплексе, о кровосмесительных устремлениях и всем таком, полагаю, нет ничего столь же подавляемого, как испытываемое людьми ощущение скуки.

Неосознанная скука обрела в современной культуре необыкновенные пропорции, и успех радио, телевидения и других сходных предметов потребления возможен только потому, что человек совершенно лишен истинных ощущений. Наше общество внушает нам, что быть незаинтересованным совершенно неприлично; это по крайней мере свидетельствует о неудаче, потому что «успешный» человек чем-то да интересуется. Поэтому мы должны заменить чувство скуки на чувство возбуждения, хотя на самом деле это возбуждение часто всего лишь мысль, мотивированная установкой, согласно которой определенные ситуации или персоны должны быть волнующими.

Легко увидеть связь между тем, что я говорил об интересе и скуке, и проблемами пожилых людей, которые ничем не заняты и имеют много свободного времени.

Другой психологический аспект старения проявляется в том факте, что очень часто истинный характер человека проявляется более правдиво в старческом возрасте, чем в то время, когда человек был занят, должен был быть приятным, должен был искать и сохранять работу. Иногда люди думают, что, старея, человек автоматически деградирует. Однако это совершенно не обязательно. Раньше ему приходилось поддерживать впечатление живости, но когда это перестало быть необходимым, он просто обнаружил тот регресс, который произошел.

Мы все знаем, что на работе многие, если не большинство, стремятся демонстрировать то, что психологи называют личиной: мы хотим представить себя в том виде, который лучше всего соответствует работе, которую мы выполняем. Впрочем, если человек – хороший, очень хороший хирург, ему нет нужды надевать личину, потому что, во-первых, пациент почти не видит хирурга, а во-вторых, так счастлив, что нашел хорошего хирурга, что ему совершенно безразлично, улыбается тот или нет. Если вы – опытный сталевар, вам тоже нет необходимости быть приятным, потому что для ваших напарников значение имеют только ваши умения и возможность на вас положиться. Тем не менее сегодня в большинстве профессий в нашем бюрократизированном обществе очень важно производить приятное впечатление – иногда даже более важно, чем обладать умениями. Если вы обладаете и тем, и другим, это, конечно, достоинство, но выглядеть приятным чрезвычайно важно.

Так если вам больше не нужно быть приятным, почему бы не стать неприятным? Почему бы наконец не почувствовать: теперь я могу быть самим собой! Я не хочу этим сказать, что неприятных людей так уж много, но их достаточно, и неверно было бы относить всю неприветливость, встречающуюся у старых людей, за счет деградации, вызванной старением. Просто пожилые впервые чувствуют свободу быть самими собой.

Однако это верно не только для неприветливых людей; то же самое относится и ко многим очень добрым старикам. Если вы проявляете большую доброту в бизнесе, вы – простак, и вы почувствуете это в отношении к вам окружающих. В результате вы будете стыдиться своего добросердечия; даже если у вас возникнет желание отдать свой товар кому-то, кто не может позволить себе такой покупки, вы обнаружите, что должны подавить подобное чувство, иногда и не осознавая этого, потому что иначе, даже если такой поступок вам по карману, в силу принятой в обществе установки вы будете считаться простаком.

Когда же вы достигли почтенного возраста, вы можете почувствовать проявить свою истинную суть в позитивном смысле, так что сможете стать более добрым, чем это было позволительно в определенных социальных ситуациях в прошлом.

Я хочу сказать вот что: к добру или к худу, старый человек имеет шанс – и очень часто его использует – жить в соответствии со своим истинным характером, а не тем воображаемым, который демонстрировал, когда нужно было пробиваться наверх.

Таким образом, при любой попытке достичь понимания старых людей, на мой наверх, очень важно различать разные структуры характера, – так же важно, как когда это касается молодых людей. Я предложил бы, что при изучении старшего поколения следует обращать внимание на структуры характера и на их отличия. Огромные различия могут быть обнаружены между теми, кто любит жизнь и все живое, и теми, кто грустно отдает предпочтение смерти, кого привлекает распад и все неживое.

Я довольно подробно писал об этом в «Сердце человека», а тут только кратко упомяну основное положение, к которому хотелось бы привлечь внимание. Большинство людей считает, что жизнь любят все. К несчастью, это не так. Существует меньшинство, которое больше привлекают распад, механические предметы, все неживое. Я использую термины «некрофилия» и «биофилия» для различения групп любящих смерть и любящих жизнь.

Иногда можно заметить проявления некрофилии, например, у матери, которая просто оживает, когда говорит о болезнях своего ребенка. Если ребенок является домой, получив от чего-то удовольствие, полный жизни, такая мать почти не замечает его, но когда ребенок заболевает, она на самом деле им интересуется. Можно даже извинить такое поведение, потому что у матери есть по крайней мере основания интересоваться здоровьем ребенка. Впрочем, вы наверняка встретите людей, чье внимание особенно привлекают похороны, смерть, заболевания, чья любимая тема разговора – история их болезней; можно заметить, что для пожилых людей такое гораздо чаще становится излюбленной рационализацией их некрофилии, чем для молодых.

По мере того как мы стареем, все мы начинаем изучать медицину, у нас появляется одна болезнь, потом другая, и скоро мы становимся специалистами в различных областях – остается только надеяться, что не в слишком многих. Человек, склонный к некрофилии, обнаружив, что ему остается жить всего десять – пятнадцать лет и что смерть близка, не видит больше необходимости подавлять свои некрофильские тенденции. Теперь он может открыто проявлять интерес к болезни и смерти; он становится не только занудой, но и представляет настоящую опасность для тех, кто живет с ним рядом, потому что он с удовольствием распространяет атмосферу уныния. Для него самого, конечно, это не уныние; для него тема болезни и смерти – самая волнующая тема в мире, но для людей, любящих жизнь, это ужасно.

Если вы не знаете, что имеете дело с тем, что может в широком смысле быть названо болезнью, вы с легкостью можете поддаться этой атмосфере уныния, особенно если испытываете сочувствие к человеку, который не может перестать говорить о болезнях.

Я полагаю, что если вы привязаны к старику, нужно ясно осознавать, что такая озабоченность болезнями, смертью и похоронами вовсе не является естественным следствием старости. В большинстве случаев это скорее откровенное выражение или проявление тенденции, которая была свойственна этому человеку всю его жизнь: а именно, испытывать возбуждение от единственной вещи, возбуждаться от которой не стоит, – от распада.

Другая психологическая установка, важная для пожилых людей, касается различий между независимостью и зависимостью. Все мы независимы, у всех нас есть работа, и мы больше не принимаем денежную помощь родителей. Однако мы зависим от своих работодателей, от общественного мнения, или, если речь идет о врачах, от удовлетворенности их пациентов. Все же мы чувствуем себя независимыми, если так или иначе зарабатываем на жизнь. К несчастью, независимости или свободы не так легко достичь, как кажется. Одной из основных проблем личностного развития является проблема того, что на языке психологов может быть названо индивидуализацией: как человеку удается развиться из зародыша в чреве в независимую личность?

Это, конечно, долгий процесс. Ясно, что пока человек находится в чреве матери, он не независим – во вполне очевидном физиологическом смысле. Когда же мы рождаемся, мы становимся независимы физиологически, но остаемся зависимыми психологически. На самом деле наше существование в первые недели жизни, возможно, ближе к жизни зародыша, чем к жизни взрослого человека. Мы полностью зависим от матери. Мы не воспринимаем ее как другого человека. Как я сказал бы, мы находимся с ней в симбиотической связи. Различия между «я» и «не я» еще не существует. Для младенца весь мир – это «я», и если мать ожидает любви от своего недельного малыша, она питает иллюзию. Даже ожидая любви от годовалого ребенка, она несколько ошибается и может нажить неприятности.

Процесс превращения в «я», отдельную личность, которая связана с миром, интересуется миром и является независимой, которая обязана своим существованием лишь самой себе есть одна из основных форм развития человека.

Очень больные люди никогда не выходят за пределы первой симбиотической фазы. К такому типу психотических личностей относятся те, кто эмоционально и практически все еще хочет обитать в чреве матери, все еще хочет быть симбиотически связан с матерью или кем-то, кто ее заменяет.

Есть люди, остановившиеся на стадии, когда они хотели бы сосать материнскую грудь; другие, несколько более продвинутые, желают сидеть у матери на коленях; еще более продвинутые – держаться за руку матери или отца. По-настоящему независим лишь человек, достигший полной зрелости; он способен стоять на собственных ногах, потому что по-настоящему связан с миром, а не остается частью другой личности; его интерес и любовь направлены во внешний мир. Он может быть полностью независимым, потому что принадлежит миру, но большинство людей этой стадии не достигает.

Вы обнаружите многих, весьма преуспевающих социально и экономически, но не являющихся независимыми. На первый взгляд это незаметно, потому что положение, которое они занимают, представляется очень независимым. Так обстоит дело со многими бизнесменами и профессионалами, которые зависят от своих секретарей, жен или общественного мнения; правда, при этом они считают себя независимыми.

Хочу подчеркнуть важность этой характерологической особенности пожилых людей: очень часто оказывается, как и в случае некрофилии/биофилии, что старик проявляет признаки зависимости, и люди это признаком старения, тогда как на самом деле данный человек всегда принадлежал к зависимому типу и только теперь может себе позволить это проявить, потому что от старых людей ожидают некоторой степени зависимости. Здесь вы встречаетесь с определенной психологией старческого возраста: человек чувствует себя инвалидом или нуждается в чьей-то опеке. В нашей культуре это дает пожилым прекрасную возможность и оправдание проявлению зависимости, которая была им свойственна и в тридцать или сорок лет, но тогда оставалась неосознанной и скрывалась.

Нужно не поддаваться этому, а видеть проблему такой, какова она есть, а именно, характерологическую черту, которая была свойственна данному человеку всегда и которой теперь следует противостоять, а может быть, даже лечить, но вовсе не принимать за признак старения.

Существуют и другие важные особенности характера и характерологические различия, иногда проявляющиеся в старческом возрасте. Например, кто-то может обнаружить завистливость. Пока человек был молод, стремился вперед, был активен, его завистливость контролировалась и даже подавлялась, потому что это качество производит нежелательное впечатление. Ему приходилось скрывать зависть, если он хотел выбиться, скажем, в помощники управляющего. Нужно было проявлять совсем противоположные качества.

Однако когда этот человек стареет, зависть, которая всегда имела место, делается явной, да и человек видит больше всего того, чему можно завидовать. Такой индивид завидует молодости других людей или даже тому, что у них нет тяжелой болезни, от которой страдает он сам. Здесь снова проблема заключается в том, чтобы не обманываться: завистливость развилась не потому, что человек постарел, а скорее эта черта характера проявилась, потому что появилась возможность открыто ее обнаружить и вести себя соответственно. Человек остается таким же, каким был всегда.

Вы можете задаться вопросом: даже если я прав в своем психологическом описании, что же тут можно сделать? Во-первых, я полагаю, что даже просто осознание того, что многие характерологические особенности, которые считаются свойственными старческому возрасту, на самом деле являются проявлением черт, которые всегда наличествовали, но были скрыты, окажет помощь в том, как на них реагировать. Во-вторых, я сказал бы, что даже в возрасте шестидесяти пяти лет или старше не поздно измениться. Степень такого изменения зависит в первую очередь не от возраста. Она определяется жизненной силой, интенсивностью желания измениться, интересом и многими другими факторами.

Существуют двадцатилетние, о ком можно сказать, не пытаясь казаться всеведущим, что они никогда не изменятся, потому что в их характере не хватает чего-то; и в тридцать, и в сорок лет они останутся такими же инертными и пассивными. Я встречал семидесятилетних, которые полностью изменили свою жизнь, потому что все еще сохраняли нужную для этого живость и обнаружили, что впервые получили возможность задуматься о том, кем бы хотели быть. Я не верю в то, что старческий возраст сам по себе обязательно является фактором, препятствующим радикальным изменениям характера.

Я хочу сказать, что не следует обманываться определенными характерологическими особенностями, проявляющимися с возрастом, когда на самом деле они всегда были присущи человеку, но также не следует проявлять излишний скептицизм в отношении того, может ли пожилой человек измениться, если у него есть воля, энергия, живость и мужество.

Впрочем, нужно избегать, как уже говорилось выше, превращения пожилого человека исключительно в потребителя, в человека, которого нужно учить, как достойно проводить время в ожидании конца. Мы, таким образом, не должны проявлять какой-либо снисходительности к старикам, по крайней мере, не больше и не меньше, чем в отношении молодых людей. Не думаю, что снисходительность приемлема где бы то ни было. Вы можете сочувствовать человеку, который не преуспел в жизни и не имеет возможности исправить это, но точно такое же сочувствие мы испытываем к тридцати – сорокалетним, которые не преуспели в жизни и не могут ничего с этим поделать.

Это не проблема старческого возраста, это проблема человеческого существования, с которой сталкивается каждый из нас. Я считаю, что очень важно больше думать о том, как мы можем помочь пожилым чувствовать себя более активными, более заинтересованными и избегать пассивной потребительской жизни, которая так часто им предлагается.

Я знаю, что в этой области еще предстоит провести очень много исследований, так же как в образовании в целом. На самом деле эти две проблемы не очень различаются. Как можно сделать из студента, только потребляющего лекции, человека, активно интересующегося тем, что он изучает? Та же проблема имеет место и в отношении пожилых. Как можно помочь старику почувствовать себя более живым, чем он когда-либо был, а не потерять интерес к жизни? Думаю, что исследования в этом направлении окажут людям огромную помощь. Как сделать интерес более активным? Достигается ли это дискуссиями, чтением, пробуждением внимания к искусству и даже к политике? Когда я упоминаю политику, я не имею в виду чтение вашей любимой газеты и одобрение прочитанного; я говорю о пробуждении, вынесении суждений, критическом взгляде на события, видении реальности, взятии на себя ответственности; другими словами, реагировании на происходящее, реагировании, которое пристало человеку.

Суммируя, можно сказать, что пожилому человеку, как и молодому, следует стараться быть более отзывчивым к окружающему миру; это то же самое, что и проявлять ответственность. Старый человек должен уяснить себе, что рекреация может стать ре-креацией – новой способностью проявить креативность, и для этого ему не нужно становиться художником или поэтом или приобретать новую профессию; все, что ему нужно, – это быть живым, то есть искренне интересоваться окружающим миром.

Примечания

1

В силу самого факта. – Примеч. пер.

2

К человеку. – Примеч. пер.

3

К сожалению, лишь очень немногие авторы пытались приложить пересмотренный психоанализ к проблемам марксизма и социализма; поэтому мне приходится в основном ссылаться на собственные работы, начиная с 1930-х годов, в частности, на «Догмат о Христе» (The Dogma of Christ. N.Y.: Rinehart and Winston, 1963), «Психоаналитическая характерология и ее важность для социальной психологии» (Psychoanalytic Characterology and Its Relevance for Social Psychology // The Crisis of Psychoanalysis. N.Y.: Rinehart and Winston, 1970), «Бегство от свободы» (Escape from Freedom. N.Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1941), «Здоровое общество» (The Sane Society. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955), «Концепция человека у Карла Маркса» (Marx’s Concept of Man. N.Y.: Frederick Ungar & Co., 1961), «По ту сторону порабощающих нас иллюзий» (Beyond the Chains of Illusion. N.Y.: Pocket Books: Credo Series, ed. R.N. Anshen, 1962), в которых исследуется связь между теориями Маркса и Фрейда. Среди других авторов, пишущих с марксистско-психоаналитических позиций, наиболее значимым является В. Райх, даже если между его и моими теориями есть мало общего. Попытки Сартра разработать марксистски-ориентированный гуманистический анализ страдают от того, что он обладает малым клиническим опытом и в целом подходит к психологии поверхностно, пусть и излагает свои взгляды блестящим языком.

4

См. подробное обсуждение этого в моей работе «Сердце человека, его гениальность в добре и зле» (The Heart of Man, Its Genius for Good and Evil. N.Y.: Harper and Row, 1964).

5

Человек потребляющий. – Примеч. пер

6

Так, например, деструктивность, присущая немецкой мелкой буржуазии, проявилась, только когда Гитлер предоставил ей возможность найти себе выражение.

7

Этот метод впервые был использован мной совместно с Э. Шехтелем, П. Лазарфельдом и другими в Институте социальных исследований Франкфуртского университета в 1931 году, а позднее – в Колумбийском университете. Целью исследования было определение частоты авторитарных/неавторитарных характеров среди немецких рабочих и служащих. Результаты довольно точно совпали с фактами, показанными последующим историческим развитием. Тот же метод был использован при психологическом исследовании, поддержанным Фондом психиатрических исследований и проводившимся под моим руководством и с участием Т. и Л. Шварц и М. Маккоби, в маленькой мексиканской деревушке. Статистические методы, разработанные Л. Макквитти, сделали возможной обработку с помощью компьютера сотен тысяч отдельных ответов таким образом, что ясно выявлялись синдромы типичных связанных характерологических черт. См. Фромм Э., Маккоби М. Социальный характер в мексиканской деревне. Социо-психоаналитическое исследование. Энглвуд Клиффс: Прентис Холл, 1970 (E. Fromm and M. Maccoby, Social Character in a Mexican Village. A Sociopsychoanalytic Study (Englewood Cliffs: Prentice Hall, 1970); Фромм Э. Немецкие рабочие и служащие в канун возникновения Третьего Рейха. Социо-психоаналитическое исследование. Штуттгарт: Дойче Верлаг Анштальт, 1980 (E. Fromm, Deutsche Arbeiter und Angestellte am Vorabend des Dritten Reiches. Eine sozialpsychologische Untersuchung, edited by W. Bonss.(Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1980).

8

Интересно отметить, что Маркс использовал термин «вытеснение» – Verdrangung – в «Немецкой идеологии». Роза Люксембург говорила о бессознательном (в логике исторического процесса) как возникающем раньше сознания (в субъективной логике человеческого существа) в работе «Ленинизм или марксизм» (издание на английском языке: The Russian Revolution and Leninism or Marxism? Ann Arbor: University of Michigan Press, 1961).

9

Для сравнения: моя концепция «универсальной гарантии средств к существованию» в «Здоровом обществе» (The Sane Society. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955).

10

См. Мэйо Э. Человеческая проблема индустриальной цивилизации (The Human Problem of an Industrial Civilization. N.Y.: The Macmillan Co., 1946).

11

Человек потребляющий. – Примеч. пер.

12

Проблему еще более усложняет тот факт, что по крайней мере 20 % американского населения живет в условиях нехватки, как и население некоторых стран Европы, в особенности социалистических стран, которые еще не достигли удовлетворительного уровня жизни, и что большинство жителей Латинской Америки, Азии и Африки все еще страдает от недоедания. Любой аргумент в пользу ограничения потребления встречает другой аргумент: для большинства человечества требуется увеличение потребления. Это совершенно верно, но существует опасность того, что даже в странах, которые сейчас бедны, идеал максимального потребления будет направлять усилия и формировать мировоззрение и тем самым будет продолжать действовать, даже когда будет достигнут уровень оптимального (а не максимального) потребления.

13

Необходимые ограничения рекламы, и более того, изменения производства в направлении большего предоставления общественных услуг, на мой взгляд, едва ли мыслимы без значительного вмешательства государства.

14

В этом тоже тоталитарная бюрократизация потребления в странах советского блока сослужила плохую службу любому регулированию потребления.

15

См. Фромм Э. «Здоровое общество».

16

Осгуд Ч.Э. Предложения о том, как выиграть настоящую войну с коммунизмом (Suggestions for Winning the Real War with Communism // Conflict Resolution, December 1959. V. III, N 4, p, 131); В пользу постепенного одностороннего разоружения (A Case for Graduated Unilateral Disarmament, // Bulletin of Atomic Scientists, V. XVI, N 4, pp. 127 ff).

17

Это условие, на мой взгляд, следует рассматривать только как оптимально желаемое, поскольку любое ослабление агрессивного потенциала одной стороны означает стратегическое увеличение агрессивного потенциала оппонента.

18

Осгуд Ч.Э. Предложения о том, как выиграть настоящую войну с коммунизмом (Suggestions for Winning the Real War with Communism // Conflict Resolution, December 1959. V. III, N 4, p, 316).

19

Голланц Виктор – британский общественный деятель, книгоиздатель, публицист, правозащитник. Мамфорд Льюис – американский философ, социолог, культуролог. Труды Мамфорда оказали большое влияние на решение социологических и культурологических проблем. Рассел Бертран – выдающийся английский философ, логик, математик, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии. Кинг-Холл Стивен – английский писатель и драматург. Миллс Чарльз Райт – американский социолог и публицист, один из основоположников леворадикального направления в социологии. – Примеч. пер.

20

Рассел Б. Здравый смысл и ядерная война (Russell B. Common Sense and Nuclear Warfare. London: G. Allen & Unwin, Ltd., 1959). Кинг-Холл С. Оборона в ядерный век (King-Hall S. Defense in the Nuclear Age. Nyack, N.Y.: Fellowship Publications, 1959). Мамфорд Л. Человеческий выход (Mumford L. The Human Way Out. Pendell Hill Pamphlet no. 97, 1958). Миллс Ч. Причины третьей мировой войны (Mills, The Causes of World War Three. New York: Seeker & Warburg, 1959). Кеннан Дж. Ф. Международная политика и христианская совесть (George F. Kennan G.F. Foreign Policy and Christian Conscience», The Atlantic Monthly, May 1959). Грегг Р.Б. Сила ненасилия (Gregg R.B. The Power of Nonviolence, Nyack, N.Y.: Fellowship Publications, 1959). Служба Американского комитета друзей. Говори правду власти: квакеры в поиске уравновешивающей альтернативы (American Friends Service Committee. Speak Truth to Power, Quaker Search for an Alternative to Balance. 1955).

21

Кеннан Дж. Ф. Международная политика и христианская совесть (George F. Kennan G.F. Foreign Policy and Christian Conscience», The Atlantic Monthly, May 1959. P. 44).

22

Эта предпосылка разделяется Национальной американской плановой ассоциацией: «1970 год без контроля над вооружениями: приложения современных военных технологий» (1970 Without Arms Control; Implications of Modern Weapons Technology (by NPA Special Project Committee on Security through Arms Control; Planning Pamphlet no. 104, May 1958, Washington, D.C.); в ее отчете говорится: «Не только опасность войны остается возможной, но ее вероятность с течением времени растет и становится неизбежной, если за определенный период времени не будет найдено альтернативы». Э.Ф. Картер, президент Стенфордского исследовательского института, пишет: «В поиске безопасности через использование технологий для производства оружия советский блок и западные союзники создали общего смертельного врага – угрозу случайного начала ядерной войны» (SRI Journal, Stanford Research Institute, Fourth Quarter, 1959, vol. 3, p. 198). Г. Кан также заключает: «Вероятность того, что мир сможет выжить в условиях длящейся несколько десятилетий неконтролируемой гонки вооружений, чрезвычайно мала» (там же, с. 139). Он подчеркивает нереалистичность веры в то, что война станет невозможной в силу своего чрезвычайно разрушительного характера. Советник по науке и технологии Демократического совета 27 декабря 1959 года утверждал: «Всеобщая ядерная война представляется не только возможной, но и вероятной до тех пор, пока мы придерживаемся нынешней военной политики и не способны достичь широкого международного соглашения, которое разрешило бы теперешнюю неустойчивую ситуацию. Начало ядерной войны по ошибке, в силу несчастного случая или случайности представляет собой постоянную опасность». Следует подчеркнуть, что опасность кроется не только в технической ошибке, но в равной мере в заблуждениях принимающих решения политических и военных лидеров. Если вспомнить политические и военные ошибки, совершенные многими лидерами и приведшие к началу войн в 1914 и 1939 годах, нетрудно себе представить, что при современном уровне вооружений лидеры такого же типа взорвут мир, несмотря на добрые намерения.

23

По поводу детального анализа современного общества см. мою работу «Здоровое общество» (The Sane Society. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1955).

24

SRI Journal. 1959. Vl. 3. P. 140.

25

По тем же причинам существует реальный шанс на отказ от войн в будущем, шанс, которого в прошлом никогда не существовало. На протяжении большей части истории человечества улучшение материального положения требовало роста человеческой энергии (рабов), новых земель для выпаса скота или земледелия или новых источников сырья. Техника современности и будущего позволит достичь роста материального благосостояния за счет роста промышленного и – косвенно – сельскохозяйственного производства без порабощения или ограбления других. В настоящем и в будущем единственным «рациональным» объяснением войн станет человеческое стремление к власти и завоеваниям.

26

Разумность или неразумность политических лидеров – это не вопрос исторической случайности. Любое правительство, поставившее себе целью достичь невозможного, например, добиться равенства и справедливости, когда материальные условия для этого отсутствуют, приведет к власти фанатиков и безумцев. Так случилось с Робеспьером, так случилось со Сталиным. Правительство, которое попытается сочетать интересы наиболее отсталого общественного класса (мелкой буржуазии) с интересами экономически прогрессивных классов (рабочих и предпринимателей), как сделало нацистское правительство в Германии, также приведет к власти фанатиков и безумцев. Современный Советский Союз находится на пути к успешному разрешению своих экономических проблем, поэтому неудивительно, что его лидеры – реалисты, обладающие здравым смыслом.

27

Служба Американского комитета друзей. Говори правду власти: квакеры в поиске уравновешивающей альтернативы (American Friends Service Committee. Speak Truth to Power, Quaker Search for an Alternative to Balance. 1955), с. 52 и 65.

28

Янг П.Б. Добровольно отрекшиеся // Воздушные силы. Исторический фонд воздушных сил. Т. VII. № 1. С. 33. (Young P.B. «The Renunciationists», Airpower, the Air Force Historical Foundation, vol. VII, no. 1, p. 33).

29

Там же.

30

Кан Г. Отчет об изучении невоенной защиты (Kahn H. Report on a Study of Non-Military Defense, Rand Corporation, 1958, p. 13).

31

Там же.

32

Речь генерала де Голля в апреле 1960 г.

Content

Эрих Фромм
О неповиновении и другие эссе

Предисловие

I. Ценности, психология и человеческое существование

II. Непослушание как психологическая и моральная проблема

III. Приложение гуманистического психоанализа к марксистской теории

IV. Пророки и жрецы

V. Пусть человек восторжествует

VI. Гуманистический социализм

VII. Психологические аспекты гарантированного дохода

VIII. Доводы в пользу одностороннего разоружения

Преимущества и опасности одностороннего разоружения

Некоторые психологические соображения

IX. Психологические проблемы старения

Примечания