Йосеф Шагал

Ностальгия по чужбине

Книга первая

«С точки зрения общественной морали, деятельность любой разведслужбы полностью и абсолютно аморальна…»

МАРКУС ВОЛЬФ

Шеф политической разведки «Штази» бывшей ГДР

«Темнеет, но я уже зажег черный свет моей души…»

ДЖОН ЛЕ КАРРЕ

Светлане Иосифовне Змудь,

за все тридцать лет

Бестселлеры с продолжением

Обращусь к утверждению Вольтера, которое стало весьма расхожим, но истина от частого употребления истиной быть не перестает: «Хороши все жанры, кроме скучного». Иногда доводится слышать иное: «Книга хорошая, но… скучная». Как может быть хорошим сочинение, сквозь которое продираешься, будто сквозь тягостные испытания, и которое невозможно дочитать до конца? Слышится порой и такое гордое откровение: «Я пишу для себя!» Подобный сочинитель напоминает фармацевта, который лишь сам принимает изготовленное им лекарство, или пекаря, который в одиночку поедает хлеб, который печет. На мой взгляд, настоящий писатель живет ради читателей! Не сомневаюсь, что Йосеф Шагал это убеждение разделяет…

Надо, однако, чтобы авторское перо не только само стремилось к читателям, но и было ими востребовано и даже стало для них желанным. То, что пишет Йосеф Шагал, мало назвать литературой читаемой — это книги, перечитываемые, а то и зачитанные (не хочу сказать, что «до дыр», поскольку издания ТЕРРЫ полиграфически не только изысканны, изящны, но и прочны).

Итак, речь идет об авторе талантливом, умеющем завлечь, увлечь читателей и надолго удержать их возле себя. Очень важно, меж тем, как и чем именно он нас завораживает. Безусловно, сюжетом… Но чтобы роман можно было причислить к литературе подлинной, этого недостаточно. Шагаловские сюжеты, властно не отпускающие нас от себя, повествуют о событиях значительных. Они неотторжимы, разумеется, от определенной эпохи, а вот проблемы, кои в связи с ней художественно исследует автор, общечеловечны и временем не ограничены. Романы — о политических фантасмагориях, связанных с конкретным режимом, но теми необычайностями не зажаты в тиски. Напротив, идеалы непримиримого противостояния смелости и благородной находчивости коварству неполитической бесцеремонности, узнаваемы сейчас и будут узнаваемы завтра. Вообще книги конъюнктурно актуальные обречены на короткое существование, а проникнутые размышлениями о нынешнем и одновременно о вечном, о поступках и нравах, типичных для разных эпох и столетий (вот как многотомная эпопея Шагала!) могут рассчитывать на долголетие. Александр Дюма-отец создавал свои знаменитейшие многотомия чаще всего на фундаменте политических и исторических фактов. Но таким был только фундамент, а здания на нем вздымались по проектам, исполненным собственной изобретательности и подчас бурной фантазии. В результате, даже закованный в идеологические шоры Карл Маркс вынужден был в читательском запале признать, что «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо» переживут все книги мира. И это отнюдь не исключено.

Йосеф Шагал видится мне в жанре психологического и политического детектива поклонником Александра Дюма-отца. В основе шагаловской прозы — исторические реалии… Но как смел и порою даже дерзок полет авторского воображения! Да, прославленный «отец» угадывается… Правда, «сын Йосеф» уже не очень похож на Дюма-отца, но некоторые черты узнаю — и очень этому радуюсь.

Наталья Кончаловская рассказала мне как-то такую историю… Завершив свое бессмертное полотно «Утро стрелецкой казни», ее великий дед Василий Суриков решил показать картину Репину. На полотне, как известно, стрельцы ждут своей страшной участи… Илье Ефимовичу картина поправилась, но он предложил одного стрельца уже повесить. Это, по его мнению, должно было произвести еще большее эмоциональное впечатление. Суриков «прислушался», одного стрельца подверг казни — и картина почти умерла; оказалось, что ожидание беды гораздо ужасней, чем сама беда — Суриков «вздернутого» стрельца замазал. — Вот что такое деталь! Из деталей слагаются и картина живописна, и картина каждой человеческой жизни. Как из песни слова не выкинешь, так и не выкинешь из книг Йосефа Шагала деталей, которые снайперски точно определяют характеры и события. Вглядываешься в эти детали и воспроизводишь порой свое собственное бытие и бытие окружающего тебя мира.

Писать роман с продолжением рискованно: возник ли у читателей роман с романом? А если и возник, то захотят ли они его продолжить? На этот раз ни секунды не сомневаюсь: захотят и уже захотели! И наверняка будут нетерпеливо ждать книг этого автора — новых произведений, которые столь же увлекательно расскажут о том, что происходило «десять лет спустя», и «двадцать лет спустя», и тридцать-сорок лет спустя с теми же героями или их потомками. Впрочем, сроки могут либо сократиться либо продлиться…

И вот тут я подошел к персонажам, к героям, а прежде всего — к главной героине шеститомника.

Лев Толстой писал, что самое важное и самое сложное в литературной прозе — это создание или воссоздание характеров, ибо только через человеческие характеры могут быть воссозданы характеры Времени и Эпохи. Что ж, трудным искусством «лепки» характеров Йосеф Шагал владеет, по моему мнению, мастерски. С Валентиной Мальцевой я, мне кажется, давно лично знаком: встречу и сразу узнаю — по походке жизненной и буквальной, по манере мыслить, говорить… И принимать решения — иногда отчаянные, предельно опасные, непредсказуемые. Думаю, Валентина может стать и станет любимой личностью очень многих читателей. Йосефа же Шагала она околдовала до такой степени, что он совершил поступок воистину рыцарский: уступил ей (к счастью, не навсегда) авторство своего многотомного романа, который, вновь напомню, сотворил сам. Валентина этот самоотверженный шаг «приняла»… Но потом, как я догадываюсь, она — по благородству характера — попросила Йосефа Шагала авторство его все-таки обнаружить. Мы, наконец-то, узнали, что есть на свете замечательный мастер, блестяще, на мой взгляд, представляющий любимейший читателями жанр увлекательного чтения.

История знаменитой французской романистки, но только наоборот… Говорят, Жорж Санд однажды тоже — правда, в скобках — свое авторство обозначила. Первые четыре книги шагаловского романа уже стали бестселлерами. Станут и последующие. Предрекаю это и не боюсь ошибиться…

Анатолий АЛЕКСИН,

Лауреат Международных премий,

Государственных премий СССР

ПРОЛОГ

25 декабря 1985 года.

08.45 Штаб-квартира ЦРУ США.

Лэнгли (штат Вирджиния)

— Как американец американцу я просто вынужден заявить, что вы испортили мне Рождество, Генри…

Узкое, морщинистое лицо Уильяма Кейси, возглавившего Центральное разведывательное управление спустя год после победы Рональда Рейгана на президентских выборах, излучало доброжелательное спокойствие. Умный, богатый и влиятельный выходец из аристократической Филадельфии в полной мере владел тем набором качеств, которые белые протестанты его круга, более ста пятидесяти лет определявшие политический курс Америки, с лицемерной скромностью называли «хорошим воспитанием». Он безжалостно увольнял высокопоставленных чиновников ЦРУ, отдавал приказы на весьма рискованные операции, сражался с Конгрессом за увеличение финансирования ЦРУ как овдовевший лев, и все это делал с такой доброй и лучезарной улыбкой, словно приглашал оппонента в свой загородный дом в Висконсине на вечеринку с барбекью. Вот почему, в фирме очень быстро сообразили: полагаться на интонации директора Кейси было верхом глупости. Его надо было СЛУШАТЬ.

— Поверьте, это не входило в мои планы, — пробормотал Уолш, ерзая в кресле. — Кстати, я забыл поздравить вас с Рождеством, босс…

— На Уолл-стрите, где я когда-то возглавлял адвокатскую контору, между сотрудниками существовало железное правило — заблаговременно сообщать боссу о своей отставке…

Не меняя положения в высоком кресле с подголовником, директор ЦРУ извлек длинной рукой из ящика письменного стола шоколадную конфету, освободил ее от обертки, после чего отправил тонкими пальцами в рот, тщательно прожевал, аккуратно сложил фантик, опустил его в корзину для мусора и холодно продолжил:

— Возможно, у адвокатов не стоит учиться хорошим манерам. Тем не менее, их знание законов под сомнение не ставится. Вы согласны со мной, Генри?

— О да, сэр, вполне.

— Отлично! — Уильям Кейси вытащил вторую конфету, проделал с ней ту же процедуру, что и с ее предшественницей, после чего положил перед собой обе руки, будто отдавал себя в полное распоряжении маникюрши. — Тот факт, дорогой Генри, что вы забыли поздравить меня с Рождеством, я перенесу безболезненно. Поскольку он никак не влияет на мои служебные планы. Крайне неприятно другое — вы забыли предупредить меня о своей отставке хотя бы за сутки… У вас весьма своеобразная манера делать сюрпризы в сочельник, дорогой Генри…

Уолш поскреб ухо и промолчал.

— Могу я поинтересоваться причинами?

— Возраст, сэр! — Уолш развел руками.

— Это не причина, — брезгливо поморщился Уильям Кейси. — Это следствие. Я же спрашиваю о причинах, побудивших вас подать прошение об отставке.

— Так сразу и не скажешь, — вздохнул Уолш и потянулся к нагрудному кармашку твидового пиджака за сигарой.

— Даже не думайте! — холодно предупредил Колби[1].

— Извините, сэр.

— Хотите я помогу вам? — предложил директор ЦРУ.

— Я уже пытался бросить курить, сэр. Это бесполезно.

— Я не о сигарах, — на сморщенном лице Кейси в этот момент можно было замораживать свежие фрукты. — Я помогу сформулировать причины вашего намерения уйти на покой.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, сэр, — пробормотал Уолш и чуть откинулся в кресле. — Хотя мне казалось, что я уже сделал это…

— Итак, на своем посту начальника оперативного управления ЦРУ вы, дорогой Генри, пережили восемь президентов США и одиннадцать директоров фирмы…

— Как ужасно стремительно летит время, — грустно улыбнулся Уолш.

— Это — послужной список либо изощренного карьериста, либо действительно незаурядного профессионала разведки. Не стану скрывать, Генри, я уже задавал себе этот вопрос. Буквально, на следующий день после того, как сел в это кресло. И остановился на втором варианте…

— Что ни говорите, сэр, но когда тебе под семьдесят, а в истории твоих болезней уже не осталось ни одного прочерка, приятно услышать от умного человека, что ты, все-таки, не карьерист…

— Считаете, Генри, что ваши заслуги перед ЦРУ и государством не были оценены по достоинству?

— Нет, сэр, — Уолш решительно мотнул головой. — Я так не считаю.

— Хотели бы занять более высокий пост, нежели тот, который занимаете сейчас?

— Вы же сами только что пришли к выводу, Уильям, что я — не карьерист.

— Есть причины, по которым вы не хотели бы работать именно со мной?

— Боже упаси, сэр! — Уолш вытянул волосатые руки, словно отодвигая очевидную напраслину. — Вы, по всей видимости, один из самых умных и профессиональных политиков, когда-либо занимавших это кресло.

— В таком случае, в чем проблема, Генри Уолш? — Директор Кейси недоуменно пожал узкими плечами. — Не мне вам говорить, что люди ТАКОГО уровня, как ваш, собственными ногами из разведки не уходят. Даже по болезни…

— Проблема только во мне, сэр. Сидя в одном кресле столько лет, невольно обрастаешь проблемами, как мхом на болоте…

— Послушайте, Генри, я не психоаналитик, — Кейси поморщился. — Да и вы не похожи на человека, страдающего сезонными депрессиями. И вообще, сегодня сочельник и через пару часов нам пора расходится по домам. Я слишком уважаю вас, Генри, чтобы игнорировать ваши намерения. Даже если мне лично они кажутся ошибочными. Я только думаю — надеюсь, вы не станете упрекать меня в чрезмерном патетизме — что все мы, прежде всего, — слуги государства, системы. И только государство вправе решать нашу судьбу. Государство и наша совесть…

Уже открыв рот для ответа, Уолш запнулся, подыскивая нужные слова…

— Хорошо, попробую объяснить… Я не чувствую, сэр, что и дальше могу быть полезным на своем посту. Мне кажется, что в данный момент, учитывая сложившиеся в мире политические реалии, оперативное управление ЦРУ должен возглавить более подготовленный, более современно мыслящий руководитель…

— Но не вы, Генри?

— Но не я, сэр.

— У вас есть подходящая кандидатура? — разделяя слова на слоги, спросил Кейси. — Только не торопитесь отвечать. Ведь этот человек должен будет заменить вас, мистер Уолш. Причем заменить полностью, что мне лично представляется на данный момент делом абсолютно нереальным.

— Почему же нереальным, сэр?

— Потому, что знание кадров ЦРУ и уж, тем более, его руководящего звена, является частью моей работы, основной функцией руководителя. Станете спорить?

— Нет, сэр, я согласен!

— Нас ведь беспокоит одна и та же проблема, не так ли, Генри? — голос Уильяма Кейси звучал абсолютно ровно.

— Если вы имеете в виду Россию, то да, сэр.

— Ох уж эта Россия! — покачал головой директор ЦРУ. — Признайтесь, Генри: после проведения операции, на которую дал санкцию наш неотразимый красавчик Картер, и которая завершилась действительно триумфально, вы, наверное, считали, что Советский Союз перейдет на вашингтонское время и сделает английский вторым государственным языком? Ведь так, не правда ли?

— Не совсем, — пробормотал Уолш. — Но, примерно так, сэр.

— И вдруг такой сокрушительный удар…

— Все мы смертны, — пробормотал Уолш.

— Глупо спорить! — кивнул Кейси и желчно улыбнулся. — Вопрос только, когда именно эта биологическая аксиома становится свершившимся фактом.

— Думаю, что для нас — в самый неподходящий момент, — медленно произнес Уолш.

— Генри, что вам известно о смерти Андропова?

Вопрос Кейси прозвучал неожиданно и резко.

— Вы же знаете, сэр, в своей работе мы отдаем приоритет решению реальных задач… — Уолш не без любопытства посмотрел на своего босса. — Данный же вопрос, увы, относится к разряду гипотетических…

— А если нет?

— Вам что-то известно? — Уолш непроизвольно подался вперед.

— Вначале удовлетворите мое любопытство, Генри.

— Мне трудно представить себе, что вам это действительно нужно.

— И, тем не менее: объясните, каким образом за какой-то год мог, как говорят русские, сгореть на работе в принципе еще далеко не старец и не смертельно больной генеральный секретарь Юрий Андропов? Особенно, если учесть, что на него, как и на его предшественников, работало все советское здравоохранение? Странно, не правда ли? Прокладывал, как ледокол, дорогу к власти, сумел оттеснить на второй план всех конкурентов, в конце концов, добился своего, стал генеральным секретарем партии, единоличным лидером гигантской империи и вдруг… Просто так взял и в течение нескольких месяцев развалился от тривиальной дистрофии почек?.. У вас есть вразумительное объяснение этому феномену?

— Ну, во-первых, у Андропова были серьезные проблемы с сердеч…

— Оставьте! — вяло отмахнулся Кейси. — Я читал заключение о его смерти. И оно меня, кстати, совершенно не интересует. Вызовите любого эксперта из нашей химической лаборатории и он прочтет вам популярную лекцию, как в течение трех суток можно вызвать инфаркт миокарда у восемнадцатилетнего олимпийского чемпиона по плаванию в спринте. Причем вызвать так, что действительные и почетные члены всех медицинских академий мира охотно подпишутся под ЕСТЕСТВЕННОСТЬЮ летального исхода. Здесь важно не это, дорогой Генри. Вот Брежнев, к примеру, после семьдесят пятого года был действительно больным человеком. Скажу даже больше: он был ОЧЕНЬ больным лидером, который буквально разваливался физически и духовно. А скончался он — обратите внимание! — аж в восемьдесят втором! Причем, как говорят русские, скончался на боевом посту! Его искусственно поддерживали почти восемь лет, Генри! А восемь лет для политического лидера — это целая эпоха, две наши президентские каденции… Меня не интересует, КАК русские врачи это делали. Принципиально важно другое — они это СДЕЛАЛИ. Абсолютно неважно, что старик маразмировал, бедокурил и нес с высоких трибун откровенную ахинею. Важно другое — Брежнев выполнил отведенную ему функцию, потому, что в этом были заинтересованы конкретные люди из его окружения. Улавливаете нюанс, Генри?

— Мы не исключали возможность того, что Андропова убрали…

— А я ПОЛНОСТЬЮ исключаю вероятность его естественной смерти! — отчетливо произнес Кейси. — Полностью, Генри! Думаю, и вы тоже. Просто не желаете себе в этом признаться…

— Вы хотите сказать, что…

— Знаете, Генри, мне рассказывали анекдот брежневских времен, который был весьма популярен в России. Будто утром в спальню Дика Никсона вбежал чрезвычайно взволнованный помощник по национальной безопасности с жутким воплем: «Господин президент, кошмар, случилось непоправимое: русские высадились на Луне и полностью выкрасили ее в красный цвет!» На что Никсон пробормотал спросонья: «И из-за такой ерунды ты меня разбудил?! Свяжись с НАСА, пусть отправят на Луну челнок с нашими астронавтами и прикажут им провести посередине Луны белую полосу и написать на ней: „Marlboro“»…

Уолш хмыкнул.

— Только не притворяйтесь, будто не слышали этот анекдот, — желчно процедил Уильям Кейси. — Так вот: вы провели колоссальную работу, ПОСТАВИВ на Андропова и блестяще реализовав свой план. То, что сделали вы и ваши люди, Генри, на мой взгляд, является шедевром тайной политической стратегии. Я думаю, Аллен Даллес с того света аплодировал бы вам. Операций такого масштаба не знала история внешней разведки. Но тем горше осознавать, уважаемый Генри, что русские ПЕРЕИГРАЛИ вас на самом финише, когда вы уже пересекли первыми финишный створ и даже держали в руках кубок. Замечу от себя, что переиграли очень обидно для вас. Поскольку вы, дорогой Генри, действовали с помощью тончайших хирургических инструментов, манипулируя микронами, а русские разбили всю вашу высокотехнологичную конструкцию примитивным молотком. Просто взяли и физически ликвидировали Юрия Андропова. В этом, на мой взгляд, и кроется причина вашего желания уйти в отставку, Генри. Вы затратили слишком много сил на создание этой конструкции, чтобы сейчас начинать все с начала. А не начинать, бездействовать на своем посту, вы не способны. И, разочаровавшись, решили уйти на покой. Кроме того, вы, Генри, слишком опытный и умный сотрудник разведки, чтобы не понимать: фиаско вашей операции было предопределено ошибкой в подходе…

— Что вы имеете в виду, сэр?

— В самом деле не знаете? — Уильям Кейси откинулся в кресле и внимательно посмотрел на Уолша. — С трудом верится, Генри. Скорее всего, решили просто подыграть боссу. Впрочем, отвечу: в акциях столь серьезного масштаба крайне рискованно и даже опасно делать ставку на конкретных людей. Основной акцент должен быть сделан на ПРОЦЕССЫ. Это ведь не конкретная личность, не так ли? Полностью дезавуировать процесс практически невозможно. А в вашем случае, дорогой Генри… Что ж, считайте что усатый дядюшка Джо в очередной раз напомнил вам о себе с того света: «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы…» А теперь скажите мне, Генри, в чем конкретно я неправ?

— Все так, как вы сказали, сэр, — кивнул Уолш, оценив про себя безжалостную точность анализа, сделанного Кейси, и, в то же время, корректную форму, в которой он был изложен.

В кабинете воцарилась тишина. Обе ладони директора ЦРУ по-прежнему лежали на крышке стола, терпеливо дожидаясь, пока невидимая маникюрша закончит свою работу. А взгляд Уильяма Кейси сфокусировался на одной точке, расположенной где-то между ухом и скулой Уолша. И было совершенно неясно, то ли директор ЦРУ, словно удав, только что пообедавший кроликом, переваривает свой аналитический монолог, то ли раздумывает, какой именно авторучкой — шариковым «Паркером» или перьевым «Пеликаном» — подписать прошение Генри Уолша об отставке.

Минуты через две Кейси ожил так же внезапно, как впал в задумчивость:

— Вы ничего не хотите мне сказать, Генри?

— Вы имеете в виду мое заявление об отставке?

— О какой отставке, черт подери, вы тут толкуете? — Кейси впервые за весь разговор выглядел удивленным. — После того, как я потратил без малого час своего времени, чтобы изложить вам КОНЦЕПЦИЮ нашей предстоящей работы по России, после того, как мы с вами, похоже, пришли к общему мнению, вы…

Уильям Кейси убрал руки со стола, демонстрируя высшую степень недовольства. То ли шефом оперативного управления ЦРУ, то ли маникюршей, которая так и не появилась в его кабинете с ножницами и пилочкой.

— Простите, сэр, я не совсем вас понял…

Уолш заученным движением вытянул из нагрудного кармана пиджака пластмассовый футляр от сигары и начал механически отвинчивать серебряную крышку.

— Что именно вы не поняли, Генри?

— О какой, собственно, концепции идет речь?..

С решимостью человека, готового в борьбе с никотиновой смертью на самые крайние меры, Кейси внимательно следил за волосатыми пальцами Уолша, явно готовившего сигару к прямому использованию. Казалось, все[2]

концепции вы говорили?

— Надеюсь, вы не собираетесь закурить в моем кабинете, дорогой Генри? — сухо поинтересовался Кейси.

— Я не курю уже два месяца, сэр, — буркнул Уолш, только сейчас обративший внимание, что практически расчехлил толстую кубинскую «Корону» и держит ее возле губ. — Это просто рефлексы старого курильщика. Не обращайте внимания, сэр.

— Я не спрашиваю вас, Генри, откуда вязалась эта сигара. Хотя, насколько не известно, Рейган все еще не отменял экономическую блокаду Кубы. Но Бога ради, пожалейте свое и мое здоровье!..

Уолш сунул злосчастную сигару в нагрудный карман пиджака и обреченно поднял руки в знак капитуляции.

— А что касается концепции, — продолжал Кейси, сразу же успокоившись, — то, честно говоря, я хотел поговорить с вами об этом сразу же после Рождества…

— Теперь ваша очередь омрачать мне праздник? — улыбнулся Уолш.

— Я вас заинтриговал, не так ли?

— Настолько, что индейка вряд ли полезет мне в горло.

— Но только вкратце, Генри… — Уильям Кейси бросил выразительный взгляд на настенные часы. — Я не рассчитывал проводить сегодня оперативное совещание.

— Кажется, Донован говорил, что чем гениальнее концепция, тем короче ее можно изложить…

— Донован? — поморщился Кейси.[3]

Было заметно, что одно лишь упоминание имени Уильяма Донована, шефа стратегической военной разведки США, впоследствии преобразованной в ЦРУ, было крайне неприятно Кейси. Уолш вспомнил, что лет двадцать назад в Вашингтоне ходили слухи о некой приятной даме из министерства юстиции, которую, грубо говоря, не поделили между собой Кейси и Донован. Последний не случайно заработал в тесном кругу друзей прозвище Дикий Билл: если генерал видел перед собой конкретную цель, то неизменно достигал ее первым. Характерно, что отбив у Кейси смазливую девицу из министерства юстиции, флиртовавшую поначалу с обоими, Донован охладел к ней через несколько месяцев. Простить такое злопамятный аристократ Кейси, да еще такому солдафону, как Донован, естественно, не мог…

— Впрочем, сэр, мы можем поговорить об этом и после Рождества, — предложил Уолш, сообразив, что допустил бестактность.

— Нет, нет! — Кейси наморщил лоб. — Вы меня просто озадачили, Генри. Я считаю свою концепцию достаточно четкой, однако после вашего замечания пытаюсь сформулировать ее как можно короче.

— Сэр, — пробормотал Уолш, — это замечание вас к ни к чему не обя…

— Есть! — Лицо Кейси просветлело. — Ваш грубиян Донован был абсолютно прав. Так что, стратегическую концепцию борьбы с империей зла, как предпочитает говорит о русских наш с вами президент, можно сформулировать одним словом — деструктуризация. Именно так! — На губах директора ЦРУ заиграла довольная улыбка. — Точнее не скажешь!..

— Боюсь, сэр, я не совсем вас понял… — Уолш заерзал на жестком стуле. — Деструктуризацию чего именно вы вы имеете в виду? Армии? Комитета госбезопасности? Политбюро?..

— Деструктуризацию СИСТЕМЫ. Знаете, Генри, будь у меня такая возможность, я бы обязательно собрал всех наших политологов, советологов, кремленологов, всех этих яйцеголовых придурков в твидовых пиджаках профессоров на контракте, в исследования которых несчастный американский налогоплательщик вбухал немыслимые деньги…

Кейси даже зажмурился от удовольствия, представляя себе эту встречу.

— Для чего?

— Чтобы заставить их вернуть все до цента…

— Сэр, ну, хоть пару сотен долларов они, все-таки, отработали, — улыбнулся Уолш.

— Нет! — не принимая шутку, желчно отрезал Кейси. — Даже на пару сотен! Мало того, своими многотомными прогнозами и рекомендациями они отодвинули нас назад лет на двадцать, не меньше…

— Вы хотите сказать, что у нас была возможность покончить с Советским Союзом в шестьдесят пятом году?

— А может быть и раньше, — вскинул седую голову Кейси. — Года через три-четыре после XX съезда партии. Вполне вероятно, даже до Карибского кризиса…

— Ничего подобного я раньше не слышал, — негромко произнес Уолш.

— Ответьте мне, Генри: разве без аналитических трудов этих самых советологов мы не знали, что данное государственно-политическое образование — я имею в виду коммунистическую Россию — было обречено на гибель уже в момент своего возникновения?

— Думаю, знали и без советологов, — кивнул Уолш. Мысли, высказываемые директором ЦРУ, действительно были нестандартными.

— Но ученые сумели навязать нам, политикам-практикам свою концепцию: мол, Советы, в силу политической, экономической и социальной противоестественности своего образования и становления, деструктивны по природе. Что-то вроде неизлечимого больного, который вот-вот загнется. А наша задача — по мере сил и возможностей — ПОДДЕРЖИВАТЬ этот процесс, доведя его до логического завершения.

— Что мы и продолжаем делать, — криво улыбнулся Уолш.

— Совершенно верно, — насупив брови, мрачно кивнул Кейси. — Что мы и продолжаем делать вот уже шестьдесят восемь лет…

— А в чем, собственно, ошибка, сэр?

— В оценке фактора времени, — процедил директор. — Вам, наверное, известно, что в прошлом году я похоронил своего отца…

Уолш кивнул.

— У него был рак предстательной железы, — продолжал Кейси ровным голосом. — Проклятье, которое подстерегает практически каждого мужчину. Так вот, диагноз ему поставили в онкологическом отделении Парклендского госпиталя, в Далласе. Да, Генри, в том самом, где в шестьдесят третьем испустил дух Джон Кеннеди. И знаете, когда это было? Семь лет назад! Моему отцу было тогда семьдесят шесть. Это был сильный, уверенный в себе и, я бы даже сказал, неистовый мужчина. Умел работать, мог основательно выпить, любил погулять… Приговор врачей он, конечно, знал: отец сам разговаривал с оперировавшим его хирургом и буквально выбил из него, что жить ему после операции год, максимум полтора. Но никак не более…

— А скончался он только в прошлом году, — пробормотал Уолш.

— Вот именно! — воскликнул Кейси. — То есть, прожил семь лет! Я часто спрашивал себя: собственно, за счет чего? Медикаментозная помощь отцу ничего не давала. Только морфий для снятия жутких болей, и все, Генри. Так вот, на одном лишь характере, на врожденной неспособности подчиняться обстоятельствам, на фанатичном стремлении во что бы то ни стало ПРОДЛИТЬ свое существование — назвать жизнью эту борьбу с нескончаемой болью язык не поворачивается — мой отец прожил в три раза больше, чем ему предрекали профессиональные врачи…

— Следовательно, русские… — Уолш поднял голову и встретил торжествующий взгляд директора.

— Та же картина, Генри, — кивнул Уильям Кейси. — Абсолютно та же! В кровь этой ужасной системы имплантирован уникальный по силе и длительности воздействия фермент СОПРОТИВЛЯЕМОСТИ. Обратите внимание, Генри: они там бесконечно мутируют. И чем суровее условия жизни, чем бесчеловечнее карательные меры, чем масштабнее унижение личности, тем активнее и ожесточеннее они сопротивляются. Давно уже разобщенные, они, тем не менее, по-прежнему сплочены. Интеллектуалов в этой дикой стране больше, чем во всем западном мире, а политической оппозиции нет и даже не намечается. Они нищенствуют, стоят в очередях, работают сутками за гроши, но продолжают выживать, напрягая весь мир и по-прежнему представляя самую реальную угрозу для человечества…

— Да, на агонию действительно не похоже, — негромко произнес Уолш.

— О какой агонии вы тут говорите, Генри?! — Кейси на секунду прикрыл глаза, давая им отдохнуть от яркого света люминесцентных ламп, заливавшего кабинет. — Кому как не вам известен наш нынешний бюджет на оборону. А внебюджетные ассигнования! Чего нам стоят только эти космические игрушки с лазерами и новейшими системами наведения! А этот противоракетный зонтик, под которым тешит свое самолюбие наш президент и его подсиненная подруга! Если так пойдет и дальше, нам придется взять за горло собственный народ, Генри!.. Да и не верю я больше ни в какую агонию Советов! Не ве-рю!..

— Но динозавры, все-таки, вымерли, сэр, — улыбнулся Уолш.

— Вымерли, не спорю, — кивнул Кейси. — Правда, ушло на этот закономерный процесс каких-то пара-тройка миллионов лет… — директор потянулся к воротничку накрахмаленной сорочки и расстегнул под галстуком верхнюю пуговичку. — Мои дети, внуки и правнуки столько не проживут. Следовательно, необходимо предпринимать что-то сейчас, немедленно!.. Еще раз повторяю: ваша операция с Андроповым была великолепной работой, Генри. Но это, согласитесь, была только разведка, только операция, а не ПОЛИТИКА. Вы что же, действительно поверили, что схватили Бога за яйца?

Уолш пожал плечами, но промолчал.

— Давайте допустим на минуту, что этот суровый господин все еще жив и, сидя в главном кремлевском кресле, полностью контролирует ситуацию в Советском Союзе. Что это могло бы дать Штатам КОНКРЕТНО?

— Ну… — Уолш задумчиво поскреб кончик носа. — Мы не стали был так лихорадочно разворачивать те же космические вооружения и сэкономили бы Штатам пару десятков миллиардов долларов.

— Согласен. Что еще?

— Пожалуй, можно было бы снять с боевого дежурства процентов 30–35 межконтинентальных ракет…

— Еще несколько миллиардов долларов, — кивнул Кейси. — Дальше?

— Характер стратегического противостояния вполне мог перестать быть таким агрессивным и непредсказуемым…

— Все?

— А разве этого мало, сэр?

— Вы сказали хорошую фразу, Генри — «противостояние перестает быть агрессивным». Выражаясь образно, это значит, что в затяжном семейном скандале с женой вы перестаете швырять друг в дружку чем под руку попадет, а просто исподтишка плюете крест-накрест в утренний кофе со сливками…

— Что вы хотите мне доказать, сэр? — в голосе Уолша зазвучало сдержанное раздражение. — Что родиться в семейном поместье на Канарских островах лучше, чем жить под мусоркой в Бронксе? Так я согласен с этим и без аргументов…

— Я просто объясняю вам свою концепцию, — спокойно произнес директор ЦРУ. — И до нас и после нас все ясно понимали свою задачу: необходимо развалить этот коммунистический бардак, причем желательно без применения термоядерного оружия. Так вот, я предлагаю закопать как можно глубже концепцию неизбежного распада Советского Союза, как корректную только теоретически, устроить на месте этого захоронения торжественную панихиду, после чего постараться решить задачу на практике…

— Кажется, сейчас вы произнесете волшебное слово, — улыбнулся Уолш.

— Вам правильно кажется, Генри. Когда я говорю о деструктуризации, то имею в виду, прежде всего, лоскутный характер советской империи. Она сколочена из национальных республик и автономных образований, чем очень напоминает примитивный ящик для овощей. Причем сколочена наспех, как попало — доски не состыкованы, щели пропускают влагу, гвозди проржавели и согнулись…

— Сепаратизм? — хмыкнул Уолш и с любопытством посмотрел на директора. — Простите, сэр, но в этом подходе лично я ничего нового не вижу.

— А кто вам сказал, что я гонюсь за новизной? — окрысился Кейси. — Мы же тут не премьеру бродвейского мюзикла обсуждаем. Да и Советский Союз возник на карте мира задолго до появления в Белом доме мистера Рейгана… И вот еще какая важная деталь, Генри: для нашей с вами фирмы всю подготовительную работу в этом направлении господин Иосиф Сталин уже провел. Провел фундаментально, основательно и с размахом. Как умел только он. Они же там все смертельно обижены друг на друга: чеченцы на ингушей, крымские татары на казанских, западные украинцы на восточных, осетины на грузин, армяне на азербайджанцев, лакцы на аварцев… И все вместе — на русских, в которых видят главное зло и объект кровной мести. Сепаратизм, как основа деструктуризации любого государства, напоминает яблоню: плоды должны не просто налиться соком, а вот-вот, с минуту на минуту, упасть под тяжестью накопленной, вызревшей ненависти к своему подвешенному состоянию. И, упав — вначале одно, потом несколько — вызвать обвал, цепную реакцию. Такую мощную и стремительную, которую не смогут остановить ни службы внутренней безопасности, ни армия, ни даже сам Господь Бог, если у него, естественно, хватит ума вступаться за Советский Союз. Так вот, мне кажется, что этот момент наступил. Или вот-вот наступит…

— Сэр, хочу напомнить, что попытки инициировать вспышки сепаратизма предпринимались — я имею в виду только нашу фирму — еще с середины пятидесятых годов. Попытки, надо вас сказать, серьезные. Мы ухлопали на эти затеи прорву денег. Но результаты, как вы знаете, были мизерные…

— При тогдашнем советском аппарате контроля и подавления иными они быть не могли, — кивнул Кейси. — Сейчас совсем другое время, Генри. Скажу больше: еще год назад, когда в Кремле сидел ваш друг Андропов, обязавшийся сохранять с нами стратегический баланс, я бы не подписал даже стодолларовую смету на тактические мероприятия, связанные с внутринациональным распадом Советов. Однако сегодня, при господине Горбачеве, мы имеем исторический шанс окончательно смести с лица земли этот бардак и заодно все его восточноевропейские филиалы. Впервые мы имеем дело с кремлевским лидером, который так отчаянно, так ВСЕСТОРОННЕ жаждет завоевать популярность именно на Западе…

— Судя по всему, он вам нравится? — не без иронии поинтересовался Уолш.

— Кто мне нравится? — Мелкие черты лица Уильяма Кейси соединились на долю секунды в одну сплошную МОРЩИНИСТОСТЬ. — Горбачев? Он мне глубоко омерзителен, Генри! Не помню кто именно, кажется, Гардинг, говорил, что любой уважающий себя политик должен на восемьдесят процентов состоять из принципов и только на двадцать — из популизма. А Горбачев — популист на все сто процентов. Его политическое кредо — нравиться всем и при любых обстоятельствах. Ибо сам от себя он в полном восторге. В истории еще не было советских лидеров со столь тяжелым и специфическим диагнозом. Вы, естественно, читали стенограмму его беседы с Тэтчер? Ну, той, во время первого посещения Горбачева Англии, когда он еще был секретарем по идеологии?

— Да, конечно, сэр.

— Поверьте моему политическому опыту, Генри: Тэтчер — самая гениальная женщина двадцатого века. И с потрясающей реакцией, что для англичан вообще не характерно. Выслушав ту ахинею, которую под сухие кексы и кларет для почетных гостей нес Горбачев, она сразу, даже не проконсультировавшись с помощниками, дала ему путевку в жизнь. Эта крашеная гладильная доска, не похвалившая за всю жизнь даже собственного мопса, выдала такие комплименты в адрес Горбачева, что… Короче, наша британская тетушка сразу поняла, что ей ВЫГОДНО иметь этого эмоционального живчика в качестве политического партнера по ту сторону железного занавеса. По-видимому, до Тэтчер первой дошло, что для Запада появление Горбачева на советском горизонте — знамение свыше. В авторитарном государстве нет и не может быть места демократии. Никакой! И наоборот. Так вот, лозунг о необходимости демократизации советского общества, с которым сегодня носится по миру Горбачев, вся эта его перестройка и есть законченная, ИДЕАЛЬНАЯ формула развала советской империи…

— Знание формулы не гарантирует успешное завершение эксперимента, — возразил Уолш.

— Но достаточное основание, чтобы его начать…

— А как же быть с ферментом выживаемости, о котором вы только что говорили? — Уолш чуть подался вперед. — Ведь политический курс Горбачева может быть просто отвергнут. И тогда его сметут, уничтожат…

— Кто уничтожит? Партийное руководство?

— И не только центральное, сэр. Огромную силу и влияние имеют местные партийные лидеры, функционеры. А армия? Госбезопасность? Это же классическая структура мафиозной организации. В то же время, Горбачев ведет себя как обычный политический авантюрист. Пытаясь просчитать стратегию его нововведений, наши эксперты в отчаянии опускают руки, сэр! Такое впечатление, что он не только не знает, что и с какой целью делает, но и стремится культивировать этот принцип управления государством, как единственно правильный. Его решения противоречивы. Короче, сэр, он то и дело ПОДСТАВЛЯЕТСЯ. И делает это столь очевидно, что вопрос его устранения от власти может стать пктуальным в любую минуту…

— Что вы имеете в виду? Конкретно, пожалуйста!

— На мой взгляд, Горбачев пошел на смертельно опасный шаг, практически официально позволив средствам массовой информации, да и партийным организациям ПЕРЕСМАТРИВАТЬ идеологию. Он нарушил табу, сэр. Ведь надстройка всегда была святая святых коммунистов…

— Что еще?

— Его сумбурные новации по части введения элементов частного предпринимательства и в какой-то степени не контролируемого внутреннего рынка потребления грозят уничтожить политический и экономический фундамент государства…

— Тем не менее, его терпят, — возразил Кейси.

— ПОКА терпят, — кивнул Уолш. — Но только потому, что вся его перестройка пока реально не угрожает существование СИСТЕМЫ. Хотя и основательно ее подтачивает. Однако если завтра в этой отлаженной схеме закоротит самый пустяковый, мало что значащий блок, тут же сработает защитная реакция механизма. И тогда крестного отца уничтожат. А в том, что закоротит, я не сомневаюсь, сэр. Поскольку действует этот господин хоть и очень уверенно, но с неуклюжестью топора в бассейне…

— Допустим, — растягивая гласные, сказал Кейси. — Допустим, что такая опасность существует реально. Но, во-первых, Горбачев достаточно хитер. Он искушенный политический интриган и, думаю, сумеет себя обезопасить. Для этого у него, кстати, есть все необходимое, Генри. Не забывайте, что он поднялся наверх не просто так, по воле случая, а весьма тонко просчитывая политические конъюнктуры. А в этих русских конъюнктурах сам черт ногу сломит. Парень работал и под Брежневым, и под Андроповым, и под Черненко… Причем работал не просто — последовательно рос, ВЫДВИГАЛСЯ… А это говорит о многом. Посмотрите, как решительно он избавился от конкурентов, которые по определению не могли стать его союзниками, как грамотно и тонко он прибрал к рукам самых опасных для себя членов Политбюро: Шеварднадзе — министр иностранных дел и поет с ним в унисон, Алиев — на коротком поводке в кресле первого зампреда Совета министров, Язов, которого он сделал министром обороны, предан Горбачеву как старая бездетная жена, наш с вами коллега генерал Чебриков тоже его человек — именно благодаря заботам Горбачева его ввели в состав Политбюро… Следовательно, и о правительстве, и об армии, и о КГБ — во всяком случае, временно, — ему можно не беспокоится. Все к непосредственной близости, все под его контролем. А, во-вторых, максимальная безопасность Горбачева и обеспечение этому господину широкого поля политической деятельности в рамках его полудемократических, полу черт знает каких реформ — наша с вами прямая задача, Генри. Запомните: если Горбачев исчезнет с политической арены в течение ближайших двух-трех лет, все наши планы не стоят и цента. В том числе, и сегодняшний разговор, который я планировал провести после Рождества. Этого нельзя допускать ни в коем случае! Поверьте, Генри, такого благоприятного момента у нас еще никогда не было…

— Минутку, сэр… — Уолш вновь потянулся к нагрудному карману пиджака, но где-то на полпути его рука замерла. — А в чем, собственно, план?

— Генри, вы действительно стареете, — усмехнулся Уильям Кейси и, застегнув пуговичку сорочки, вернул на место дорогой темно-вишневый галстук, украшенный золотым зажимом. — С каких это пор в функции директора ЦРУ стала входить формулировка конкретного плана операции? Концепция, общая стратегия, наиболее существенные политические аспекты, связь с президентом и Конгрессом — еще куда ни шло. Что же касается всего остального… Для чего же тогда в Центральном разведывательном управлении существует оперативный отдел? И его многолетний босс, кавалер трех орденов «Пурпурное сердце», бригадный генерал Генри Уолш?.. Вот и приходите ко мне, дружище, сразу же после Рождества. Не только со своими идеями, которые я — говорю об этом со всей искренностью — весьма ценю. Но и с конкретным планом оперативных действий. Меня очень интересует наиболее прогнившая доска этого уродливого ящика для овощей. Та самая, с которой мы начнем разбирать его на части. И не забудьте, пожалуйста, что, в отличие от стратегических концепций, оперативные планы такой организации, как ЦРУ, должны быть пространными, подробными и абсолютно законченными. Впрочем, о чем я говорю — вы ведь постигали тайны разведывательной работы под началом генерала Донована…

1

Копенгаген.

Международный аэропорт Каструп.

16 декабря 1985 года. 07.55

Очередь к стойке, у которой проходили регистрацию пассажиры рейса 063 Копенгаген-Мюнхен, была небольшой — всего несколько человек. Да и сам Каструп — огромный, нарядный, с натертыми до зеркального блеска серо-розовыми плитами гранитных полов, отражавших яркий свет бесчисленных плафонов — казался в этот ранний утренний час пустым и сонным. Как и все северные столицы, Копенгаген просыпался с трудом, нехотя…

Стоя в очереди за седым коренастым стариком в защитной штормовке, Мишин подумал, как должны эти люди дорожить своим временем, чтобы добираться до соседки-Германии современным реактивным самолетом. Датчане, как правило, отдавали предпочтение поездам и автомобилям. И те, и другие степенно вкатывались в гостеприимно распахнутые створы комфортабельных паромов, за каких-то полтора часа пересекавших пролив Бол Бельт и причаливавших к берегам Западной Германии. Таким образом, такая поездка была относительно недолгой и, главное, не такой дорогой…

— Простите, господин, служба безопасности!..

Голос за спиной Мишина звучал совсем молодо и с едва уловимым подтекстом. Таким голосом, обычно, в глухих переулках самый смелый из сомнительного вида компании просит закурить у загулявшего одиночки.

Мишин медленно обернулся.

Двое рослых датчан в одинаковых серых костюмах, светло-голубых сорочках и при черных галстуках смотрели на Мишина с казенной доброжелательностью. Из прикрепленных к лацканам пластиковых карточек с фотографиями владельцев однозначно следовало, что оба представляют ту самую службу безопасности международного аэропорта, на которую они сослались секунду назад.

— Слушаю вас, молодые люди, — на немецком откликнулся Мишин, завершив визуальный осмотр.

Почти семь лет жизни в Копенгагене так и не привили ему вкус к датскому. Язык оказался не только сложным, но и каким-то чужим, неорганичным. Впрочем, серьезных проблем за все эти годы у него так и не возникло: на языке Шиллера и Гете свободно общались практически все датчане.

— Проверка документов, господин, — пояснил прыщавый белобрысый мужчина лет двадцати пяти, очевидно, старший в минигруппе проверяющих.

— То есть, вы хотите проверить мои документы?

— Именно так, господин.

— Я что, похож на террориста? — улыбнулся Витяня.

— А как они выглядят? — улыбнулся в ответ второй — чуть пониже ростом крепко сбитый шатен с ОБШАРИВАЮЩИМ взглядом блеклых серых глаз.

— Так мы можем взглянуть на ваш паспорт, господин? — спросил белобрысый, переходя к делу.

— Конечно, можете… — Мишин извлек из внутреннего кармана пиджака синий с золотым тиснением орлом паспорт гражданина ФРГ, с которым семь лет назад въехал в Данию, и протянул его офицеру безопасности.

«Господи, — мелькнуло в голове, — не так уж и много лет прошло. А кажется, будто вся жизнь…»

— Вы не против, если мы отойдем в сторону? — спросил коренастый.

— Вы же на службе, — Витяня равнодушно пожал плечами. — Так что, ни в чем себе не отказывайте, господа…

Перелистав странички, белобрысый несколько раз энергично перевел взгляд с фотографии на оригинал, и, не выпуская паспорт, спросил:

— Господин Штрумпф, вы ведь гражданин Западной Германии, не так ли?

— Вы поверите мне больше, чем написанному в паспорте?

— Куда вы летите, господин Штрумпф?

— В Мюнхен… — Витяня выразительно кивнул на стойку регистрации. — Естественно, если вы ничего не имеете против. Регистрация вот-вот закончится…

— Мы не задержим вас, — успокоил коренастый.

— Цель поездки? — не обратив внимание на реплику Мишина, спросил белобрысый.

— Деловая. Я бизнесмен.

— У вас есть с собой огнестрельное оружие, наркотики, что-нибудь еще, запрещенное к вывозу?

— Нет, — спокойно ответил Мишин. — К моему бизнесу перечисленные вами вещи никакого отношения не имеют.

Белобрысый передал паспорт своему крепко сбитому коллеге и внимательно посмотрел на Мишина.

— Господин Штрумпф, а вы знаете, что вид на жительство в Дании истек у вас еще в прошлом месяце? — спросил коренастый, листая паспорт.

— Какое это имеет значение? — Мишин равнодушно пожал плечами. — Я бизнесмен, в Дании не работаю, здесь просто живет моя семья. Как гражданин Западной Германии, насколько мне известно, я могу въезжать в вашу страну в любое время и выезжать отсюда, когда захочу. Разве не так?

— Порядок есть порядок, господин Штрумпф, — возразил белобрысый сотрудник службы безопасности. — Вам придется проследовать с нами…

— И далеко проследовать? — голос Мишина звучал совершенно спокойно, однако профессионал, конечно, сразу бы обратил внимание на то, каким настороженным, КОЛЮЧИМ стал его взгляд.

— Это в аэропорту, но в другом конце терминала, — корректно улыбнулся коренастый. — Мы займем у вас всего несколько минут, так что вы еще успеете пройти регистрацию и улететь в Мюнхен, — добавил он, увидев выражение недовольства на лице пассажира. — Пойдемте, господин Штрумпф, это недалеко…

«Они меня не сопровождают, а конвоируют», — флегматично, словно о ком-то другом, подумал Мишин, упершись взглядом в аккуратно подстриженный затылок коренастого, и ощущая на спине ПОСТАВЛЕННОЕ дыхание белобрысого. — «Что происходит?.. Просрочка вида на жительство — ерунда, формальная зацепка… Что-то эти парни от меня хотят, зачем-то я им понадобился…»

Семь лет, которые Виктор Мишин, подполковник КГБ, заочно приговоренный на своей родине к расстрелу, прожил в Дании с Ингрид Кристианссен, ставшей в 1979 году его законной женой, прошли, а вернее, пролетели, счастливо и безоблачно. Хотя по поводу долговечности этого счастья Мишин никогда особенно не заблуждался — он слишком хорошо, ИЗНУТРИ, знал волчьи законы спецслужб. Тем более, той, которая его взрастила, сформировала, использовала, а потом приговорила без суда и следствия к смертной казни. Конечно, он понимал: после всего происшедшего в покое его не оставят. Рано или поздно это должно было кончиться появлением на горизонте какого-нибудь вестника из прошлого. И можно было даже не гадать, с ЧЕМ именно этот вестник объявится. Поняв спустя какое-то время, что практически невозможно жить в мучительном ожидании неизбежного, Мишин просто принимал каждый прожитый день с улыбкой счастливого человека, благодаря судьбу за то, что она послала ему Ингрид. Между ними никогда не возникало объяснений, связанных с его прошлой жизнью. Эту табу не нарушалось даже в моменты, когда Витяня испытывал жесточайшие приступы депрессии. Ингрид, чувствовавшая малейшую смену в его настроении, пыталась не затрагивать болезненную для обоих тему, но как-то раз постоянное ощущение страха и тревоги за любимого человека взяло верх.

— Я знаю, почему ты не хочешь, чтобы у нас был ребенок…

Это было глубокой ночью, когда и без того нешумный Копенгаген погрузился в глубокий, обстоятельный сон. Шторы на широком окне спальни были раздернуты, и на невыразительном фоне свинцового весеннего неба подсвеченный изнутри шпиль лютеранской кирхи напротив казался лучом мощного фонарика, с помощью которого Господь осматривал темные закоулки своих бескрайних владений.

— Я знаю, что ты знаешь, — тихо ответил Витяня, не открывая глаз.

— Тебя привезли ко мне, в мой дом… Раненого, полуживого, брошенного всеми… Ты помнишь?

— Да. Хотя много бы дал, чтобы забыть.

— Я не хочу тебя терять, Виктор!

— И я не хочу…

— Тогда давай уедем отсюда и покончим со всем этим, с твоим жутким прошлым, с твоими страхами перед будущим…

Заложив руки за голову, Витяня, не мигая, смотрел в потолок.

— Почему ты молчишь, Виктор?

— Я не умею думать и разговаривать одновременно.

— О чем ты думаешь сейчас?

— О том, зачем уезжать, Ингрид? Разве нам плохо здесь?

— Чтобы жить, как нормальные люди… — она приподнялась на локте и положила свою узкую, прохладную ладонь на его плечо. — Чтобы не вздрагивать, когда звонят в дверь… Чтобы не покрываться холодной испариной, когда за твоей спиной скрипят тормоза такси… Чтобы не закрывать в ужасе глаза, когда до тебя доносится обрывок русской речи…

— Ты же не говоришь по-русски, милая, — улыбнулся Витяня и, повернувшись к жене, нежно привлек ее к себе. — Зачем же вздрагивать, если не понимаешь?

— Я ЧУВСТВУЮ этот язык. Остро чувствую. Как тебя…

— А что еще ты чувствуешь, дорогая?

— Что если бы в твоей жизни не появилась я, все бы у тебя было иначе…

— Если бы не появилась ты, меня бы уже не было.

— И ты боишься только за меня, правда? И этот страх тебя доканывает. А я не могу этого видеть…

— Говорила мама, не женись на умной, — пробормотал Витяня. — А я, дурень, не послушался…

— Давай уедем, родной. Куда угодно, хоть на край света… Ты ведь не был в Новой Зеландии, верно?

— Нет, дорогая, в Новой Зеландии я не был.

— В Окленде живет папина троюродная сестра. Мы с ней изредка переписываемся. Очень, кстати, милая женщина… Хочешь, попробуем пожить там какое-то время? Сменим фамилии, получим новые паспорта, деньги у нас, слава Богу, есть…

— Пластические операции делать будем? — деловито осведомился Мишин.

— Если это так необходимо, то я согласна… — Ингрид притянула к себе голову Витяни и нежно поцеловала его в глаза. — Ради тебя я согласна на все…

— А как ты будешь узнавать меня после пластической операции? Мужчина с чужим лицом…

— Наощупь.

— А я тебя?

— По дыханию.

— Ингрид, скажи, все архитекторы такие неисправимые романтики? Или только соотечественники Ганса-Христиана Андерсена?

— Только те, кто выходят замуж за бывших шпионов.

— Обидеть рыцаря плаща и кинжала может каждый, — улыбнулся Мишин.

— Зато далеко не каждый способен его полюбить.

— Боюсь, дорогая, нам нет никакого смысла уезжать.

— Почему, Виктор?

— Ты, что, действительно не понимаешь?

— Чего я не понимаю?

— Если ОНИ захотят нас найти, то найдут где угодно… Даже в Новой Зеландии. Так что, если суждено, пусть все произойдет здесь. Я уже привык к этому виду из окна…

— Они что, действительно всесильны? — тихо спросила Ингрид.

— Не столько они, сколько те, кто стоят за ними.

— Значит, выхода нет?

— Выход есть всегда, Ингрид.

— Ты как-то нехорошо это сказал, Виктор.

— Проблема не в тебе…

— А в ком? В тебе?

— Видишь ли… — Осторожно освободившись от объятий жены, Мишин потянулся к тумбочке, нащупал коробку «Кента» и, вытянув сигарету, щелкнул зажигалкой. — Пока ты училась на архитектурном отделении и, высунув от старания кончик языка, вычерчивала на кальке пилоны и капители, я с неменьшей старательностью и точностью убивал людей. Самых разных, которых до этого даже в глаза не видел… Просто приводил в исполнение приговоры своего начальства, которое торжественно сообщало перед заданием, что порученное — приказ партии. Представляешь, дорогая, мне это даже нравилось…

— Как нормальному человеку может нравится ЭТО?

— Значит, я был ненормальным, — Мишин глубоко затянулся. — С другой стороны, разве за плохое дело дают ордена, подарки, очередное офицерское звание?.. Понимаешь, Ингрид, когда я возвращался домой, меня встречали как победителя, жали руку, хлопали по плечу… Я, представь себе, даже гордился, что умею убивать лучше, чем любой из моих коллег. О расплате я не думал. Да кто из нас в молодости вообще задумывается над смыслом того, что делает? И вот в момент, когда пришло время платить по счетам — а накопилось их на несколько жизней сразу — я получаю вместо пули в лоб самую прекрасную женщину на свете. Знаешь, я часто спрашиваю себя: а в награду за что, собственно, я ее получаю? Такими как ты, Ингрид, украшают жизнь настоящих праведников, великих альтруистов, гениев, которые, в благодарность Создателю, рождены на свет, чтобы одарить человечество озарениями светлого разума и возвышенных чувств… А потом понял: очевидно, перед тем, как погрузить грешное тело и черную душу раба божьего Виктора Мишина в кипящие котлы ада, Создатель решил открыть глаза мне, убийце, на настоящую любовь к женщине, на нежность, которая растворяет тебя изнутри, на мучительность и сладостность тревоги о самом близком тебе человеке. И послал тебя…

— Замолчи, прошу тебя!

— Не плачь, пожалуйста.

— Я не хочу тебя терять!

— Но мы же вместе, родная… — Витяня загасил сигарету и притянул Ингрид к себе. — И будем вместе, пока живем. Будем сидеть перед этим окном, как Кай и Герда… Стоит ли думать о том времени, когда кого-то из нас не станет? Тем более, рано или поздно это все равно случится…

— Значит, ничего менять не будем?

— Конечно, не будем! — улыбнулся Витяня. — Год мы с тобой прожили? Ну и слава Богу. Глядишь, и еще что-нибудь отломится.

— А может, они про тебя просто забыли, а?

— Конечно, забыли, милая. У них ведь там бардак. Иначе они нам и год спокойно пожить не дали бы…

Витяня лгал, Ингрид знала, что он лжет, да и Мишин понимал, что она это знает. То был молчаливый уговор, семейное соглашение, под которым стояла символическая обоюдная подпись. Оба заставляли себя не думать о том, что ОНИ никогда ничего не забывали. Их учили помнить, и учили на совесть. А потому, в течение последующих шести лет, бывший подполковник КГБ СССР Виктор Мишин ждал — мучительно, скрывая от всех, опустошая себя — когда ЭТО случится…

— Ну, вот мы и пришли, — сказал белобрысый, энергично толкая дверь в какое-то помещение. Оторвавшись от своих мыслей, Мишин боковым зрением уловил на уже полуоткрытой двери два жирно выведенных ноля и выразительный черный треугольник острием вниз, увенчанный черным шаром стилизованной головы. В тысячную долю секунды мускулы спины и ног резко напряглись, но еще на мгновение раньше он даже не ощутил физически — только почувствовал жалящий укол под лопатку. После чего все моментально погрузилось в темноту…

Очнулся Мишин от жуткого рева, словно в самый разгар киносеанса попал на фильм ужаса. Вокруг стоял такой невообразимый грохот, будто где-то совсем рядом гигантские механизмы дробили скальный грунт. Открыв глаза, Мишин обнаружил, что лежит спеленутый, как младенец, и обвязанный ремнями на обычных санитарных носилках. Вокруг вздрагивало серебристо-голое чрево транспортного самолета. Обзор был минимальный, поскольку общий вид загораживали какие-то ящики и брезентовые мешки, да еще пара мужских ног в добротных английских ботинках, купленных явно не на дешевой распродаже. Подняв глаза, Витяня увидел на откидном сидении напротив белобрысого сотрудника службы безопасности аэропорта Каструп. «Датчанин», жуя огромный сандвич с беконом и помидорами, рассматривал спеленутого пленника с неподдельным интересом — без ненависти, открыто и РАССЛАБЛЕННО.

— Ну, земеля, очнулся наконец? — спросил белобрысый на чистом русском. — А я уж думал, что химик наш что-то напортачил…

— Чем вы меня так крепко уговорили? — хрипло спросил Мишин, безуспешно пробуя шевельнуться и чувствуя во рту мерзкий металлический привкус, словно лизнул дверную ручку. Спеленали его на совесть. «Советское — значит качественное» — почему-то вспомнился идиотский лозунг на одном из московских домов.

— Что, понравилось? — осклабился белобрысый, продолжая энергично жевать.

— Слов нет…

— Это мы тебя нембутальчиком, — с набитым ртом пояснил белобрысый. — С незначительными природными добавками. Но это уже к химику — не ко мне…

— Хоть бы новое что-нибудь придумали, умники.

— А на фига? — пожал плечами белобрысый, с сожалением наблюдая, как неумолимо сокращается его аппетитный сандвич. — Действует надежно и, главное, быстро. Тебя же, кабана, скопытили за секунду…

— И наглость все та же… — Витяня тоскливо разглядывал ребристый потолок транспортного самолета.

— Ты о чем, земляк?

— А поймешь?

— Чай не пальцем деланый.

— Где датскому учили, халдей?

— В профтехучилище.

Короткий смешок белобрысого органично слился с сытой отрыжкой.

— Ты, часом, не из «девятки»?

— А что это такое? — белобрысый откровенно издевался над своим пленником.

— Сволота, — беззлобно пробормотал Мишин, вновь безуспешно попытался расслабить натяжение ремней на руках и ногах, после чего закрыл глаза.

— Еще какие вопросы, земеля?

Явно не зная, что делать с собственными руками, осиротевшими после умятого в бешеном темпе сандвича, белобрысый недобро взглянул на спеленутого Мишина.

«Сейчас пнет ногой», — флегматично подумал Витяня и инстинктивно напрягся.

— Может, закурить дашь, гордость системы профтехобразования?

— А не перебьешься?

— А если по нужде?

— Под себя — и все дела!

— Суров ты однако, халдей.

— А тебе что, любви моей захотелось?

— Летим-то домой, небось?

— Это смотря кому что домом называть…

— Мой дом в Москве, — морщась, сказал Мишин.

— Ошибочка, гражданин хороший. Твой дом в могиле. Кстати, заждался он без хозяина…

— С Урала?

— Что?

— Родом, спрашиваю, откуда? С Урала?

— С чего взял? — Голос белобрысого впервые за разговор напрягся.

— С чего взял? — морщась, переспросил Мишин. — С рожи твоей одухотворенной.

— Только крутого из себя не строй, ладно? — Белобрысый растер затекшие икры. — Повязали тебя как зеленку поганую. На три-четыре. А инструкций-то было, господи! Будто Фантомаса берем какого, а не козла толстожопого…

— Вот и развязал бы меня, халдей, — пробормотал Мишин. — Все бы вопросы сразу и решили. И насчет Фантомаса, и по поводу козла толстожопого. За пару секунд…

— Разбираться тебе со мной не судьба, — флегматично отмахнулся белобрысый. — А язык попридержи, гражданин ФРГ хренов. Для собственной же пользы придержи. Велено тебя живым доставить по назначению. А если при этом без зубов или с яйцами всмятку — так претензий со стороны начальства не предвидится. Потому как извлекали мы тебя в оперативной обстановке. Понял, плейбой или как-нибудь доступнее объяснить?

— Понял, не тупой, — пробормотал Витяня и вновь закрыл глаза с единственным желанием — провалиться в уже знакомую темноту как можно глубже. Так глубоко, чтобы уже никогда не видеть свет…

* * *

Во второй раз Мишин пришел в себя от резкого толчка. Его носилки взлетели на несколько сантиметров от провонявшего соляркой и кошачьей мочой резинового коврика допотопного автобуса, и, в строгом соответствии с законами земного притяжения, с грохотом вернулись на исходную позицию.

От нестерпимой боли в ребрах Мишин вскрикнул.

— Не первый класс в «каравелле», верно? — прогнусавил напротив уже знакомый голос белобрысого. — Погоди, земляк, сейчас перед тобой стюардесса извинится и коньячку поднесет для душевного успокоения…

По-прежнему спеленутый, словно разбушевавшийся пациент психбольницы, и накрепко привязанный толстыми брезентовыми ремнями к обычным санитарным носилкам, Мишин мог видеть только металлические ножки автобусных сидений, да три пары крупных мужских ног, принадлежавших, очевидно, его конвоирам. Он лежал на полу и, естественно, не мог наблюдать за маршрутом следования. Но даже не глядя в окна этого импровизированного катафалка, Витяня хорошо знал, в КАКОМ городе он очутился, и КУДА именно его сейчас везут…

Спустя полтора часа автобус остановился, три пары ног в ботинках ожили, замелькали перед носом… Потом его носилки подхватили и понесли. Мишин ориентировался по основательно забытым, но до боли в печенках знакомым запахам — навеки вмурованный в память омерзительный букет СЛУЖЕБНЫХ ароматов, настоянный на вони плохо вымытых жестяных пепельниц, старых, пропыленных канцелярских папок, засохшего гуталина и карболки, с помощью которой изначальной нищете служебных сортиров придавался особый, неповторимый блеск замаскированной убогости. С ЭТИМ букетом не стыковался только запах прелых сосновых лап и специфический, торфяной дымок Подмосковья…

Даже не открыв глаз, Мишин знал, что привезли его в полуподвал караульного помещения одной из конспиративных опорных баз Первого главного управления, где с «клиентами» конторы проводили законченный цикл знакомства — от увещеваний и задушевных бесед до проверок на прочность с помощью оголенных проводов и других нехитрых приспособлений для обретения требуемого красноречия.

Чьи-то крепкие, пахнущие «Примой» и дешевым земляничным мылом руки распеленали его, рывком приподняли с носилок, после чего завели руки назад, защелкнули на запястьях наручники и пригвоздили к деревянному табурету, привинченному к полу в нескольких сантиметрах от широкого письменного стола. По другую сторону восседала примерно его лет женщина в форме, с погонами старшего лейтенанта внутренней службы. У женщины было широкое, не лишенное некоторой приятности, лицо с выщипанными бровями и твердой линией увесистого подбородка, вызывающе выпяченного в сторону нового арестанта.

Комната освещалась только настольной лампой, покоившейся на мраморном цоколе по левую руку от командирши с девичьими бровями. Чья-та волосатая лапища с синей буквой «Ж», вытатуированной на безымянном пальце, положила на письменный стол коричневый бумажный пакет. Не отрывая пытливого взгляда от Мишина, командирша осторожно, словно редкие драгоценности, высыпала содержимое пакета на потертое, захватанное жирными пятнами сукно стола.

Это были личные вещи Витяни.

— Посмотрите внимательно, гражданин задержанный, — голос старшего лейтенанта внутренней службы был глубоким, грудным. Таким в клубе Дзержинского обычно поют в хоре «Гляжу в озера синие…» — Все ли вещи, изъятые у вас при задержании, находятся здесь?

— А какое это имеет значение? — Мишин пожал плечами.

— Вам повторить вопрос?

— Все.

— Посмотрите еще раз внимательно…

Витяня тупо окинул взглядом свои вещи, выложенные на столе. «На что они рассчитывают, идиоты? — думал он, пытаясь специально для командирши придать своему взгляду выражение осмысленности. — Что, по их мнению, я должен носить при себе? Банковские коды? Описание явок и паролей? Обойму с отравленными патронами и фотографию человека, приговоренного к смерти? Или что-нибудь еще, изобличающее меня, как ДЕЙСТВУЮЩЕГО агента? Семь лет нормальной жизни — разве это объяснишь? Разве понять им, что, живя жизнью НОРМАЛЬНОГО человека, ты обрастаешь НОРМАЛЬНЫМИ человеческими признаками. Как отбившееся от стаи дикое животное, которое, вопреки зову природы, стремится быть одомашненным. Бумажник с кредитными карточками, двумя тысячами датских крон и фотографией Ингрид… Буклетик авиакомпании „KLM“ с расписанием рейсов… Авторучка… Серебряные наручные часы „Радо“ — подарок Ингрид к его тридцатипятилетию… Связка ключей — от дома, машины, гаража… И даже переданный ему белоголовым Довом немецкий паспорт, с которым, давным-давно, он прилетел в Копенгаген, никак не сможет сказать больше, чем уже говорил…»

— Я посмотрел внимательно. Все мои личные вещи на месте…

— Тогда подпишите здесь, — девица с погонами старшего лейтенанта отчеркнула ненакрашенным ногтем указательного пальца одну из многочисленных линий служебного протокола дознания.

— Чем подписать? — хмыкнул Витяня. — Зубами?

Чьи-то руки за спиной чиркнули ключом и освободили его запястья от стальных браслетов.

Витяня сделал пальцами несколько энергичных сжатий, чтобы восстановить кровообращение.

Руки слушались плохо.

— Ну? — нетерпеливо прикрикнула девица, протягивая Мишину дешевую шариковую ручку.

Морщась от моторного зуда в пальцах, Витяня подписал протокол. И тут же кто-то невидимый вновь завел ему руки за спину и сковал их наручниками.

— Правила поведения подследственного в ходе допроса вам известны? — сухо осведомилась девица.

— Да.

— Вы в этом уверены?

— Да иди ты в жопу, подстилка караульная! — вяло огрызнулся Мишин. — Еще объясни, как бляху солидолом чистить…

Выщипанные брови старшего лейтенанта даже не дрогнули. Ее девственные уши, никогда не знавшие серег, слышали всякое…

— Что такое карцер, знаете?

— Мама на ночь рассказывала.

— За любое нарушение правил поведения подследственного в ходе допроса — трое суток в карцере. Понятно?

— Понятно.

— Уведите!..

…Его провели через коридор, подталкивая, заставили подняться на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице, втолкнули в тамбур, образованный створками двух прошитых дерматином дверей, и, приоткрыв последнюю, оставили в одиночестве…

* * *

— Ну, здравствуй, сынок, — прошамкал генерал Карпеня из глубины кабинета, с ненавистью разглядывая своего блудного ученика. — Давненько не виделись. Ишь как раздобрел на буржуйских харчах. Аж морда лоснится..

— Здорово, дед…

Мишин сделал несколько шагов к обшарпанному письменному столу (хозуправление КГБ молилось на режим экономии, перебрасывая на базы списанную мебель) и, не дожидаясь разрешения, плюхнулся на жесткий стул.

— Вот кого действительно не ожидал увидеть в этой жизни — так тебя.

— Чего же так печально, Витя?

— Думал, ты уже давно на пенсии, картошку окучиваешь на участке…

— С нашей работы на пенсию не уходят — не тебе рассказывать.

— Святые слова, дед, — кивнул Витяня. — Это мне как раз хорошо известно. С нашей работы — только на тот свет. Вся пенсионная программа за выслугу лет — пуля в ухо, да салют над могилой.

— Окстись, Витя! — Карпеня укоризненно покачал стриженной «под горшок» головой. — На могилах предателей не салютуют.

— Это ты меня считаешь предателем? — Мишин рывком откинул назад соломенную шевелюру и недобро прищурился.

— Ты бежал…

— Верно, — кивнул Витяня. — Бежал от смертного приговора. Который ты же, дед, мне и вынес. Или твои начальники, что сути дела не меняет. Причем вынесли приговор, даже не объяснив, за что…

— Ты давал присягу, — генерал Карпеня упрямо мотнул головой. — Ты был одним из опытнейших офицером Первого главного управления. С колоссальным опытом закордонной работы. В звании подполковника. Имел правительственные награды…

— Присягу я не нарушал, — голос Мишина звучал спокойно. — И ты это знаешь не хуже меня. Просто я никому не давал слово, что подставлю, как баран, лоб для контрольного выстрела. Меня учили драться. Ты сам учил, дед. Так в чем тогда мое преступление?

— Не умаялся в бегах, а? — Карпеня сдвинул к переносице кустистые седые брови. — Почитай, не мальчик уже…

— Покурить у тебя можно по старой дружбе?

— Ты же не Кио, — хмыкнул старый генерал. — Как курить будешь, коли руки в браслетах?

— А ты распорядись…

— Не положено, Витя. Или забыл наши правила?

— А ты чего это вдруг за меня забеспокоился? В конце концов, я же в бегах, дед, не ты…

— Тебе известен приговор трибунала?

— Известен.

— Ты знаешь, что он не отменен?

— Знаю. Хотя за одно дельце, вроде бы, отменить обещали…

— Кто? — быстро спросил Карпеня. — Кто обещал?

— Если знаешь, зачем спрашиваешь? — Мишин откинулся на жесткую спинку стула. — А, ежели не в курсе, то, значит, и знать тебе того не положено.

— Ты хоть понимаешь, зачем тебя сюда вывезли?

— А вот этого, дед, не понимаю, — голос Мишина зазвучал искренне. — Ну, хоть убей, но пойму!

— Ну, правильно, на гражданке мозги жиром заплывают, — хмыкнул Карпеня и высморкался в несвежий синий платок.

— Оставь мои мозги в покое! — огрызнулся Мишин. — Объясни лучше, к чему эти тактические учения в аэропорту? Что, в Копенгагене уже места не осталось, где твои дебилы без хлопот могли бы шлепнуть беглого нелегала? Или в конторе тоже перестройка? Неужели деньги лишние завелись по загранкам оболтусов выгуливать?

— Мы же русские люди, Витя, — пробасил с напускным благодушием старый генерал. — Не какие-нибудь там нехристи-бусурмане. А поговорить? Не по-людски как-то — шлепнуть товарища по оружию, пусть даже предателя, и не поинтересоваться перед этим, как он жил-то все эти годы, чего видел, о чем думал…

— А тебя это интересует, дед?

— Конечно интересует, — улыбнулся генерал. — Ты мне, сынок, не чужой все-таки. Я тебя, можно сказать, этими вот руками сделал…

— Чего же не поинтересовался, коли так интересно? — Мишин исподлобья взглянул на Карпеню. — Чего молчал почти семь лет? Мог бы в гости наведаться, чаю попить в семейном кругу, порадоваться за ученика своего…

— Ждал, что пригласишь, уважишь наставника, — хмыкнул генерал. — Так и не дождался. Да и дел других хватало, Витя… — Карпеня развел огромными руками. — Сам знаешь, служба у нас хлопотная…

— Знаешь, дед, я так думаю, что нам с тобой не о чем говорить… — Витяня потер подбородок о плечо. — Да и я, если помнишь, не из разговорчивых…

— Ой ли? — прищурился Карпеня. — Так уж и не о чем? А если поднапрячься?

— Слушай, кончай ты эту волынку!.. — Мишин устало взглянул на генерала. — С кем в подвал спускаться? Неужто, дед, ты меня собственноручно пристрелишь? Из своей табельной пукалки?..

— Какой я тебе дед, еб твою мать?! — вдруг загремел Карпеня и стукнул обеими кулаками по поцарапанному столу с такой силой, что «чекистская» настольная лампа с зеленым абажуром несколько раз жалобно мигнула. — Я для тебя генерал-лейтенант Первого главного управления КГБ СССР Иван Федорович Карпеня. Ты понял, щенок?! Ты что же думаешь, можно так вот, безнаказанно, замочить шесть оперативников КГБ, нюхаться как последняя потаскуха с жидами и американцами, подставлять собственную агентуру, работать против своих как самая настоящая вражина, а после этого свить себе гнездышко за бугром и спокойно ждать наступления смерти от старости?!.. Так вот хрен тебе, Виктор Мишин! Совсем службу забыл, подонок, мразь!.. Забыл, с кем дело имеешь?! Так я тебе напомню, тля! Мы с тебя, поганец, глаз не спускали ни на секунду!.. Все эти годы, понимаешь?!.. Чего щеришься, поганец? Думаешь, на пушку беру? Да я тебе прямо сейчас могу до последней цацки перечислить, что на трельяже твоей супружницы стоит, с каким зонтом ты на улицу выходишь, какого цвета пипифакс в твоем роскошном сортире… И знай, Мишин: ты жил все эти годы — и красиво ведь, паскуда, жил, ничего не скажешь! — только потому, что мы ДАВАЛИ тебе жить. А теперь все, баста! Кончился твой многолетний заграничный отпуск! Семь лет попасся на лужайке и все! Будя! Чтоб ты знал, Мишин: в данный момент твоя поганая жизнь не стоит даже пули. И уж точно во сто крат дешевле билета из Копенгагена в Москву, — уж ты мне поверь, внучек…

— Слушай, дедуля, прекрати вонять, а! — Мишин сквозь зубы сплюнул на потертый ковер. — Лапшу будешь вешать на уральские уши своих салаг. Пули ему видите ли жалко!.. Да ты из-за меня одного целый транспортник зафрахтовал…

— И то правда, — неожиданно спокойно согласился Карпеня. — Зафрахтовал. Но ты все равно оплатишь наши расходы. До копейки!..

— Извини, дед, у меня кредитные карточки при обыске изъяли. Буду должен…

— У тебя уже есть должок перед нами, Витя. Ка-а-а-нкретный такой — конкретнее не бывает. А долги мы получать привыкли…

— Чего ж не получали аж семь лет?

— А ждали.

— Чего ждали-то?

— Пока проценты не нарастут. Потому и не трогали, Витя. А вот теперь самый момент расплаты И пришел…

— Что же я вам такое задолжал, что ты аж трясешься от злобы? — спокойно поинтересовался Мишин. — Денег из кассы, вроде бы, не брал. Что несколько воспитанников твоих к апостолам отправил — так это в порядке вынужденной самообороны, тебе известно. Тайн ваших я не выдавал, явки не раскрывал… Чего ты так заелся дед? Смотри, годы твои немалые, того и гляди кондратий посетит ненароком…

— А ты подумай как следует, бывший подполковник.

— А здесь и думать нечего, — глаза Витяни зло сверкнули. — Ничего я вам не должен!..

— Ну, нам, как говорится, виднее, — процедил Карпеня.

— Вам-то, может, и виднее. Да только получать все равно с меня будете.

— С тебя, родимый, с кого же еще!

— Ты меня, дед, только не пугай, ладно? — негромко процедил Мишин, подаваясь всем телом вперед, к письменному столу Карпени. «Строгие» наручники, которыми его окольцевали, врезались в запястье, причиняя при малейшем движении острую боль. — Твоими молитвами, дед, я под пулями вырос, под смертью жил, смертью и промышлял… Носился как угорелый по белу свету, пока ты свой геморройный анус грел в этом поганом кресле. Что ты можешь мне сделать, старый безмозглый осел, старшина шайки убийц, дерьма кусок продажного? Расстрелять? На дыбу вздернуть? Рвать из меня кусками?.. Что?..

— А не боишься? — прищурился Карпеня.

— Так отучили вы меня бояться, мать вашу перемать! Ты же, дед, и отучил! Помнишь свои педагогические перлы? «Не бойся боли — рано или поздно наступит шок и боль отпустит. Не бойся шока — ты в беспамятстве… Очнешься — пойдешь по второму кругу — им тебя все равно не согнуть, ты секрет знаешь… А не очнешься — значит покойник. Опять-таки, отмучался…» Вот и получается, отец-наставник: по сравнению с тем, что я по вашей милости пережил и прошел, все это ерунда, повторение пройденного!.. Ты и твои ублюдки похоронили меня живым много лет назад. Стало быть, любая форма смерти для меня — всего лишь возврат в свое естественное состояние. Да ты сам повторял, дед, что труп расстрелять нельзя…

Монолог своего блудного ученика генерал Карпеня выслушал молча. И хотя по толстым губам старого генерала КГБ скользила добрая, всепонимающая дедовская улыбка, молчание Карпени было зловещим. Мишин слишком хорошо знал своего наставника, чтобы не понимать: сюда, в этот кабинет на территории охраняемой электроникой и натасканными псами подмосковной базы Первого главного управления, его приволокли с другого конца Европы вовсе не для того, чтобы, выматерив и отведя душу, пустить в расход. Его привезли сюда, чтобы ПОЛЬЗОВАТЬ. И у Мишина надсадно ныло под ложечкой от страшного предчувствия, что этот старый пень с генеральскими звездами знает, КАК сделать это с максимальным эффектом. Он, собственно, всегда отличался от других крупных начальников конторы именно тем, что многое знал не по ТЕОРИИ.

— Ну, что, все сказал, молодогвардеец?

— Все.

— Выпить хочешь?

— Так я же не Кио.

— Чарку к зубам поднесу, так и быть.

— Перебьюсь!

— Ну, тогда вот тебе телефон, звони!..

Прихватив один из четырех стоявших по правую руку старых телефонных аппаратов (тоже списанных), старый генерал-лейтенант, кряхтя, перегнулся через широкий стол и поставил его перед Мишиным.

— Цифры буду носом набирать?

— Здесь помогу, без проблем.

— Куда звонить? — Витяня даже не пытался скрыть своего замешательства. — Горбачеву? Так мы с ним вроде лично не знакомы.

— У него и без тебя проблем хватает, — басом проворчал Карпеня. — Ты лучше домой позвони. В славный город Копенгаген… Чего зенки вылупил? Неужто телефончик забыл? Это надо же!..

— Зачем?

— Что, «зачем», Виктор?

— Зачем звонить?

— А как же иначе? — Недоумение на лице Карпени было неподдельным, искренним и даже доброжелательным. — Ты же заботливый муж, разве не так, сынок? Опять-таки, жена твоя на сносях, вот-вот сыночка тебе родит. Или девку, что, скажу тебе из личного опыта, еще приятнее… Это ж какое счастье для такого волка матерого да одинокого — на склоне лет потомством обзавестись! Небось, и не рассчитывал, а, Витяня? Ну, соберись, не распускай сопли, подполковник! Откуда это дебильное выражение? Ты же у нас не деревня какая, а коренной москвич, интеллигент, белая косточка, можно сказать… Вот тебе и задачка на сообразительность: что делает нормальный супруг, отлучившийся в командировку на пару дней? Ну?.. Правильно: звонит домой, интересуется, все ли в порядке…

Серые глаза Мишина почернели.

— Не понимаю… — Карпеня развел огромными руками. — Ты, что же, не хочешь позвонить собственной жене?

— Что вы с ней сделали? — хрипло спросил Витяня, сразу же перестав ощущать режущую боль «строгих» наручников.

— Ты ж в конторе не первый год, Виктор… — Генерал-лейтенант Карпеня был абсолютно спокоен. — Вдобавок к тому же профессионал, один из лучших моих учеников. Так что, должен понять: до тех пор, пока ты не вернешь нам свой долг, НИЧЕГО с твоей женой не случится. Не тебе объяснять: главное в нашей работе — достижение поставленной цели…

— Где она?

— Там, где ей надлежит в данное время быть, — отрезал Карпеня, с лица которого моментально слетела маска благодушия. — Здоровье, присмотр врача, комфорт, трехразовое питание и прочее — при ней. Так что, можешь не дергаться. И ребеночек твой родиться в срок, исправным. Естественно, если поведешь себя разумно. Все понял, Мишин?

— Я хочу с ней поговорить.

— Через… — Карпеня взглянул на настенные часы. — Через часика три-четыре, не раньше. Тебя соединят. Я позабочусь…

— Что я должен сделать?

— Ничего нового.

— Кого?

— А кого скажут. Узнаешь в свое время, — по-отечески улыбнулся генерал Карпеня. Его широкое, крестьянское лицо с нависшими козырьками седых бровей, выражало удовлетворение. Так врачи реагирует на появление пульса у пациента, балансировавшего между жизнью и смертью. — А пока тебе придется какое-то время пожить в родных местах. Сейчас здесь почти нет пациентов — тишь. Так что, широкий круг общения оставим на потом. Но, как сам понимаешь, пара-тройка людей будут находится рядом с тобой круглосуточно. Так что без фокусов, ученик: шаг влево, шаг вправо и ты вдовец. Причем бездетный. Режим солдатский: подъем, кросс, тактика… Сбросишь жирок, наберешь форму, постреляешь всласть — небось соскучился, а?

— Ага, — буркнул Витяня. — Места себе не находил от тоски.

— Вот и замечательно, — Карпеня кивнул. — На сегодня, вроде бы, все…

— Мне нужны гарантии, дед, — тупо разглядывая полустертый узор на ковре, произнес Митин.

— Какие гарантии? — кустистые седые брови Карпени сошлись на переносице. — О чем это ты?

— С ней ничего не должно случится. И с… ребенком тоже. Ни сейчас, ни потом…

— О себе чего не говоришь, не торгуешь?

— О покойниках либо хорошо, либо ничего…

— Умен, звереныш, — пробормотал Карпеня.

— Без гарантий я и пальцем не шевельну, — Мишин поднял голову. — Ты меня знаешь, дед. Заложник — я. Стало быть, я за все и отвечу. Так тебя устраивает?

— Годится, — выдержав паузу, кивнул Карпеня. — Как представляешь себе эти самые… гарантии?

— Подумаю, — тихо сказал Мишин.

— Подумай, сынок, подумай… — Карпеня часто закивал. — Время у тебя пока есть…

2

Барстоу (штат Калифорния).

Частный дом.

1 января 1986 года. 07.45

После визга циркулярной пилы и лязганья работающего мусоровоза, пронзительная телефонная трель под ухом спящего человека — третий по мерзости звук в природе. Когда он напомнил о себе в шестой раз, я, совершая убийственное насилие над биологией сонного организма, разлепила наконец глаза и начала соображать, что, собственно происходит…

Юджин спал, уткнувшись носом в подушку и вообще не подавал признаков пробуждения. Вчерашнее празднование нового года с друзьями было действительно бурным и затянулось почти до пяти утра. Но ведь не настолько же оно было бурным, чтобы так вот, откровенно по-хамски, не реагировать на непрекращающиеся садистские звонки и заставлять любимую жену просыпаться ни свет ни заря!..

— Правильно старые люди говорят: все мужчины сволочи и эгоисты, — прошипела я, по частям подтягивая свое безжизненное от хронического недосыпа тело к продолжавшему трезвонить аппарату.

— Нельзя с утра плохо говорить о мужчинах, — пробубнил Юджин, не отрывая лицо от подушки.

— Почему нельзя? — Его наглость была просто потрясающей. Я на мгновение даже забыла о звонках, грозивших перебудить весь дом.

— Это плохая примета.

— А вечером — хорошая?

— До вечера еще надо дожить…

— Так вот: если ты сейчас же не возьмешь эту проклятую трубку, до вечера тебе точно не дожить!..

— Учитывая, КАК у меня разламывается голова, я не доживу в любом случае, — пробормотал Юджин, не отрывая голову от подушки. — Так какой смысл вставать, дорогая? Лучше умереть лежа…

— Юджин, немедленно возьми трубку! — потребовала я, продолжая подтягивать тело к телефону. — Я хочу спать, ты это понимаешь?!..

— Не вредничай, тебе ближе тянуться.

— Ты специально поставил телефон с моей стороны.

— Садизм должен быть изысканным, — пробурчал он в подушку. — Это — по-джентльменски…

— Свинья!

— И тебе доброе утро, дорогая…

Дотянувшись, наконец, до трубки, я наощупь перекинула ее в пространство между ухом и плечом, после чего, в изнеможении падая на подушку, прохрипела:

— Только не говорите мне доброе утро, ладно! Своими долбаными звонками вы его окончательно уничтожили! Неясно только, за что?..

В трубке кто-то неуверенно прокашлялся.

— Алло? — взревела я. — Да скажите же что-нибудь, черт бы вас подрал!

— Простите, я говорю с госпожой Спарк?..

Голос был мужской, густой, как вишневое варенье (есть, знаете ли, такие сумасшедшие хозяйки, которые выковыривают косточки из каждой ягоды), совершенно незнакомый и вдобавок ко всему с убийственным немецким акцентом. Только прожив в Америке семь лет, я поняла, что по-английски немцы разговаривают еще ужаснее, чем по-русски. Хотя мне лично это всегда казалось невозможным.

— Да, — сбавив тон на умеренный, призналась я. — К несчастью, вы действительно говорите с госпожей Спарк…

— С госпожей Валентиной-Вэл Спарк? — уточнил голос.

Немецкий акцент в трубке звучал слишком натурально и органично, чтобы я могла заподозрить кого-то из наших немногочисленных друзей в столь глупом розыгрыше. Да они никогда бы себе и не позволили подобного…

— Вы что, из налоговой службы?

— Нет-нет, как раз наоборот, — поспешил успокоить меня мужчина.

— Что значит, «наоборот»? — насторожилась я, заметив краем глаза, как распатланная голова Юджина медленно, словно таракан, приходящий в себя после обработки дихлофосом, зашевелилась на подушке.

— Простите меня за столь ранний звонок, госпожа Спарк, но мне нужно было его сделать именно сегодня утром…

— Знаете, я уже как-то догадалась…

Спать как-то сразу расхотелось. Я вдруг почувствовала легкий озноб, хотя поставленный на «тепло» кондиционер работал исправно и в спальне поддерживалась нормальная, комнатная температура.

— Меня зовут Карл-Хайнц Эрлих, госпожа Спарк, — сообщил бас, медленно и тщательно, словно таблетку аспирина, разжевывая каждое ненавистное ему английское слово. — Я являюсь шефом лос-анджелесского отделения «Франкфуртер коммерциал банк». Сегодня в шесть утра я получил из Германии спецпочтой пакет, адресованный лично госпоже Валентине-Вэл Спарк с указанием моего непосредственного руководства вручить его немедленно и лично в руки адресату. В настоящее время в Барстоу направляется наш сотрудник, который везет с собой этот пакет. Вы должны подготовить ваше удостоверение личности или водительские права, дабы сотрудник нашего банка мог убедиться, что пакет доставлен непосредственно в руки адресату. После этого вам надо будет расписаться в бланке квитанции и заполнить специальную карточку, в которой вы подтверждаете, что «Франкфуртер коммерциал банк» выполнил данное поручение своевременно. Такова процедура, за соблюдение которой я несу личную ответственность…

— Если я правильно поняла, господин Эрлих, вы банкир?

— О, ja! — приосанился голос, в котором отчетливо зазвучали горделивые тевтонские интонации. — Именно так, госпожа Спарк. Я глава американского филиала одного из старейших банков Европы. Хочу довести до вашего сведения, мисс Спарк, что наш банк был основан в одна тысяча восе…

— С каких это пор, мистер Эрлих, банки стали выполнять функции почты?..

Ненавижу телефонных хамов, позволяющих себе подобную бесцеремонность. Однако к себе в тот момент я относилась вполне терпимо. Да и вообще, о каких церемониях могла идти речь, если тебе, после бурного празднования новогодней ночи, не дали поспать даже трех часов и подняли с постели ни свет ни заря?!

— Только в том случае, моя госпожа, если этот пакет хранился в банке. В данном случае, в нашем банке…

— А если бы…

— Боюсь, госпожа Спарк, никаких разъяснений, кроме того, что уже было сказано, я вам дать не смогу. Еще раз извините за столь ранний звонок, к которому меня вынудили служебные обстоятельства. С новым годом, госпожа Спарк…

— И вам того же, — пробормотала я, положила трубку и посмотрела на Юджина.

— Что-то случилось? — спросил он, оторвав, наконец, голову от подушки, но все еще с закрытыми глазами.

— Ром, вишневая настойка, абсент… — я невольно улыбнулась при виде распухшей после затянувшегося ночного веселья родной физиономии. — Пил абсент, свинья?

— Точнее, ее мексиканский эквивалент — огненную текилу… — Юджин медленно раскрыл глаза и неуверенно моргнул. — Что случилось, девушка?

— Мне сейчас привезут какой-то пакет из немецкого банка…

— Ну, да… Я почему-то так и понял.

— Что ты «так и понял»?

— Ну, что из немецкого, а не австралийского или китайского.

— Синдром похмельной проницательности?

— Ага… Спровоцированный цитатой из Ремарка.

— Слегка пьян и как всегда образован.

— На розыгрыш не похоже, верно?

— Непохоже, — кивнула я и рухнула на подушку. Желание спать куда-то улетучилось вместе с хорошим настроением. — Слишком все это серьезно… Фамилия, название банка, извинения… И этот жуткий акцент!

— Не будь снобкой!

— Как этого добиться, живя среди снобов?

— Может быть, ты получила наследство?

— Какое еще наследство? — меня аж передернуло. — От кого?

— Ну, не знаю… — окончательно проснувшись, Юджин забросил длинные руки за голову и мечтательно уставился в потолок. — Скажем твоя бабушка по материнской линии закрутила в самом начале века где-нибудь в Баден-Бадене или Карлсбаде этакий красивый курортный роман с богатым шалопаем — знатным отпрыском рода Гогенцоллернов. Или, что еще лучше, Круппов. А может, даже, самих фон Тиссенов. И произвела на юного немца-перца-колбасу такое неизгладимое впечатление, что он, по приезде в опостылевший фатерланд, буквально каждую ночь, с открытыми глазами, прямо, как я сейчас, вспоминал незабываемые, сладостные мгновения любви с твоей обворожительной бабушкой под романтическое журчание знаменитых минеральных источников. Вскоре его — естественно, насильно — женили на худосочной, очкастой и плоскогрудой наследнице другой кучи дойчмарок. Детей у них, естественно, не было, поскольку владелица второй кучи, в силу пуританского воспитания, наотрез отказывалась делать эти омерзительные движения при муже. А без него дети никак не получались… Потом началась первая мировая война, затем революцию в России… Твоя бабушка с головой ушла в строительство коммунизма, а богатый немецкий шалопай превратился в матерого капиталиста, продолжая, по заведенной семейной традиции, не покладая рук, варить сталь вначале для броневиков Людендорфа, а потом для танков Адольфа Гитлера. За что, кстати, и получил звание бригадного генерала вермахта, несколько латифундий в Аргентине, а впоследствии даже часть Янтарной комнаты, которую немцы свистнули у русских. А потом…

— Ты никогда не станешь профессиональным сценаристом, милый, — пробурчала я, вставая и набрасывая халат.

— Признайся, что в тебе говорит зависть, дорогая, — улыбнулся Юджин.

— Не зависть, а уважение к традициям соцреализма. Моя бабушка родилась в Коростышеве, если тебе о чем-нибудь говорит это географическое название…

— А почему оно должно мне о чем-то говорить? Там были алмазные копи?

— Там было еврейское местечко.

— И что?

— А то, что про Баден-Баден в Коростышеве не слышал даже самый просвещенный человек…

— Которым был твой дедушка, да?

— Которым был местный раввин. И вообще, представить себе мою бабушку в объятиях знатного немецкого отпрыска, вообразить себе мою незабвенную Фаню Абрамовну, которая даже перед собственным мужем, под угрозой изнасилования бандой петлюровцев, ни за что не сняла бы лифчик, могла только такая жертва кабельного телевидения, как ты, дорогой.

— Значит, о наследстве не может быть и речи?

— Тебе что, не хватает средств к существованию, жлоб?

— Просто я ни разу в жизни не получал наследства. Как и всякого интеллигентного человека, меня интересует процедурная сторона дела…

— Увы, дорогой, если это и наследство, то радости оно нам не принесет…

— Да что с тобой? — голос Юджин стал серьезным. — Что ты так всполошилась?

— Не нравится мне этот звонок, милый…

— Почему не нравится?

— Не люблю вестей из прошлого.

— Почему обязательно из прошлого?

— Потому что вести из настоящего приносит почтальон, а не банковский служащий…

Так и не нащупав под кроватью шлепанцев, я босиком подошла к окну. Снег в этих южных краях — явление нечастое, я бы даже сказала, исключительно редкое. Однако в то утро примыкающий к нашему двухэтажному дому газон с несколькими карликовыми пальмами и невинно обнаженными кустами акации полностью исчез под пушистым белым ковром. Я любила этот небольшой и очень уютный, вместительный и теплый дом, который мы купили в середине семьдесят девятого года, примерно через месяц после того, как Юджин окончательно вышел в отставку и ЦРУ произвело с ним полный (и, надо сказать, щедрый) расчет. С этим домом у меня были связаны только добрые и радостные воспоминания. Здесь прошли первые годы моего замужества, моей новой жизни в красивой, благополучной, доброжелательной, но так и не ставшей родной Америке. Здесь, в течение четырех лет, я родила двух сыновей — Юджина-младшего и Тима, здесь дожидалась возвращения Юджина-старшего, который довольно долго не мог найти себе работу по вкусу, пока, наконец, не устроился в крупную туристическую фирму заведующим отдела рекламы. Позднее, после того, как моему младшему сыну Тиму исполнилось два года и его можно было оставлять с няней, в эту же фирму взяли и меня. Английский я освоила довольно быстро. А когда юджинские шефы увидели, что я не только бойко общаюсь, но и довольно складно пишу на этом языке, меня посадили в отдел, занимавшийся организацией туров во франкоязычные страны. По всей видимости, моя работа их устраивала; через несколько месяцев я уже заведовала этим отделом, получая практически столько же, сколько и мой высокообразованный муж-американец.

Со временем наша жизнь с Юджином вошла в стабильное русло: переживания и страхи, связанные с событиями, прибившими меня к берегам Америки, постепенно стерлись и выцвели под уютным абажуром налаженного, спокойного быта. Я перестала вздрагивать при каждом телефонном звонке, при любом стуке в дверь, при появлении в моем доме посторонних людей… Не сразу, конечно. Мне понадобилось несколько лет, чтобы окончательно поверить, что в этой стране мне и моим детям ничего не угрожает. Кроме того, Юджин как-то обмолвился невзначай, что имел встречу с Генри Уолшем; последний убедил его в том, что та страшная история с КГБ похоронена навсегда, — последнюю точку в ней поставила (или должна была поставить — горький опыт прекратил меня в субъективного идеалиста, верившего только в то, что можно пощупать собственными руками) смерть Юрия Андропова. В размеренной, комфортабельной и достаточно интересной после того, как у меня появилась работа, жизни не хватало только мамы. До середины восемьдесят пятого года мы с Юджином предпринимали отчаянные усилия и потратили кучу денег, чтобы получить разрешение на ее въезд в США. Я звонила матери практически ежедневно, успокаивая ее и информируя о наших усилиях. И когда мы миновали, казалось бы, все мыслимые юридические и дипломатические препоны, произошло то, чего я никак не могла предусмотреть: как-то ночью позвонила моя неунывающая подруга и сообщила, что мама умерла от обширного инфаркта. Во сне. Она ушла из жизни именно так, как в семьдесят восьмом году мечтала уйти я. Естественно, я никогда не рассказывала маме о тех своих страшных планах, но, очевидно, между матерью и дочкой существуют какая-та особая, виртуальная связь. И действует она бесперебойно. До тех пор, пока кто-то не умирает…

Это был удар страшной силы. Через два часа после звонка моей подруги, ни слова не сказав Юджину (он панически боялся моего возвращения в Москву, доказывая всякий раз, когда заходил разговор на эту тему, что меня никогда не выпустят обратно и что наши сыновья останутся сиротами при живой матери), я уже сидела в одном из кабинетов советского консульства в Лос-Анджелесе. Молодой консульский сотрудник с литыми плечами капитана КГБ или ГРУ (различать их я так и не научилась — даже моего выстраданного на собственной шкуре опыта оказалось для этого недостаточно) долго и придирчиво разглядывал открытый дипломатический паспорт на имя Валентины Васильевны Мальцевой, лично врученный мне Юрием Андроповым семь лет назад, потом, извинившись, куда-то отлучился на полчаса, после чего строевым шагом, но уже без синего с золотым тиснением дипломатического картона, вернулся в кабинет, сел за свой канцелярский стол и уставился на меня так, словно я предложила ему заняться любовью непосредственно на его рабочем месте.

— Что-то не так? — механически спросила я, понимая, что «не так» буквально все и даже больше.

— Дело в том, Валентина Васильевна, что ваш заграничный паспорт утратил действительность…

Только великая русская бюрократическая школа была способна произвести на свет этот шедевр чиновничьего словоблудия. Он произнес убийственную фразу-приговор так радостно, словно сообщал, что мне присудили Государственную премию СССР в области науки и техники.

— И давно он утратил действительность?

— Какое это имеет значение, Валентина Васильевна?

— Ну, на могилах ведь пишут не только год рождения, но и дату смерти…

— С 15 июня 1984 года.

— Вот как, да?…

Я все еще не понимала необратимости происшедшего и лихорадочно прикидывала, сколько времени займет у меня перелет в Москву.

— Но в любом случае, я советская гражданка. Вчера ночью умерла моя мать. Мне необходимо срочно вылететь в Москву. Как это сделать? Мне нужна ваша помощь!..

— Боюсь, это невозможно, — вежливо улыбнулся консульский чекист.

— Что невозможно? — не понимая смысла услышанного, переспросила я. — О чем вы говорите, молодой человек?

— Тогда же, 15 июня 1984 года, вы были лишены советского гражданства.

— Кем лишена?

— Президиумом Верховного Совета СССР.

— За что лишена?

Потом, перебирая в памяти детали этого мерзкого разговора, я поняла, что по сути последний вопрос был абсолютно идиотским. Вроде того, когда на похоронах спрашивают, от чего, собственно, умерла покойница.

— А это уже не ко мне, Валентина Васильевна, — дежурно улыбнулся консульский чиновник. — Если хотите, я могу сделать официальный запрос в соответствующие организации. Ответ вы получите в надлежащее время, в письменном виде.

— Спасибо, не надо… — Я почувствовала, что задыхаюсь. — Тогда дайте мне визу как американской гражданке. Это-то вы можете сделать? У меня есть паспорт, все необходимые документы… Поймите, я должна похоронить свою мать!..

— Увы, ничем не могу вам помочь, — развел руками молодой человек. — По существующему положению, бывшие граждане СССР, натурализовавшиеся в США, могут вернуться в Советский Союз в качестве туристов только спустя десять лет после получения гражданства США. А вы, насколько мне известно, получили американское гражданство только в 1980 году. Кроме того, в данный момент не имеет ровным счетом никакого значения, ЗА ЧТО ИМЕННО вас лишили гражданства. Вы же понимаете, Валентина Васильевна, что решение высшего органа законодательной власти страны необоснованным не бывает. Я не припомню ни одного случая, когда лицу, лишенному гражданства, выдавали разрешение на въезд в Советский Союз. Одним словом, не получается у нас вами, Валентина Васильевна…

Это лицемерное, фальшивое «у нас с вами» окончательно меня добило. Несмотря на то, что все происходило как в тумане и мое тогдашнее душевное состояние иначе как приторможенным назвать было трудно, я мобилизовала жалкие остатки воли и выдержки и, набрав в легкие побольше воздуха, чтобы голос предательски не дрожал, прохрипела:

— Спасибо за время, которое вы мне уделили, молодой человек. Единственное, что я могу пожелать вам на прощанье, это чтобы вы, как и я сейчас, никогда бы не смогли похоронить свою мать. И пусть простит мне Бог эти слова, но, родив ничтожество вроде вас, эта женщина заслужила столь горькую участь…

За такие слова в Москве он бы расквасил мне лицо.

Но американской гражданке, тем более, в Лoc-Анджелесе, он даже не ответил. Хотя я видела, каких усилий стоила ему эта дипломатическая сдержанность. Просто, как и все капитаны, этот подонок в бесцветной личине консульского сотрудника, мечтал когда-нибудь стать майором…

Пытаясь разобраться в обрывках самых разных, не связанных между собой мыслей, мелькавших в голове после странного утреннего звонка, я, прижавшись носом к холодному оконному стеклу и автоматически подумав, что снег Южной Калифорнии даже отдаленно не напоминает белые ландшафты Подмосковья, впервые почувствовала себя неуютно в своем собственном доме.

— Да что с тобой, дорогая?

Юджин подошел сзади и уткнулся носом в мои всклокоченные со сна волосы.

— Ничего особенного. Так, дурные предчувствия…

— Тебе принести кофе, Вэл?

— Что? — я оторвалась от окна и дурных мыслей. — Зачем кофе?..

— А затем, что нормальные родители утром пьют кофе и еще готовят завтрак для своих детей! — произнесла на английском просунутая в дверной проем спальни вихрастая голова моего четырехлетнего младшего сына Тима — в пижаме и босиком. — Дети голодные, между прочим, — добавил он по-русски.

Последняя фраза адресовалась лично мне. Еще до рождения нашего первенца, мы с Юджином заключили устное соглашение: сколько бы у нас ни было детей, все они обязательно будут говорить по-русски. Дальнейшее уже зависело от целей, которые ставили перед собой мои сыновья: если им нужно было что-то от отца, они говорили по-английски, если от матери — то по-русски. Языковое разделение привело к тому, что, как это ни покажется странным, и Юджин-младший, и, особенно, Тим свободно и непринужденно владели обоими языками, никогда не вставляя в английскую речь русские слова и наоборот.

— Ты почему босиком, малыш? — спросила я.

— А ты почему? — спросил Тим.

— Я первая спросила.

— Я не нашел тапочки. Ты тоже?

— Естественно, — улыбнулась я и раскинула руки. — Ну, бегом ко мне, неспокойное дитя запоздалой зрелости!..

Тим издал воинствующий клич индейца и уже через мгновение висел у меня на шее, обхватив мою спину костлявыми пятками.

— А что делает Юджин?

— Уже десять минут как чистит зубы.

— Почем бы тебе не присоединиться к брату?

— А какой смысл? Рано или поздно, но ты ведь все равно нас накормишь, верно, ма? Так я лучше поем вначале, а уже потом…

— Пошли почистим зубы вместе, дипломат, — сказал Юджин, снимая с меня Тима. — А то мне одному скучно…

* * *

…Посланник басистого банкира Эрлиха позвонил в нашу дверь через сорок минут, когда Юджин и Тим, покончив со своими мерзкими кукурузными хлопьями (я, несмотря на все старания, так и не сумела приучить своих сыновей к русской манной каше, которой меня пичкали все детство) умчались вместе с соседскими мальчишками лепить что-то из снега, а мы с Юджином молча допивали по второй чашке кофе.

Как я и предполагала, на пороге стоял молодой клерк с сообразительными, живыми глазами самого успевающего ученика класса. В роскошной светло-коричневой дубленке и огромной меховой ушанке, на которую, по моим самым скромным подсчетам, пошло не менее пяти шкур половозрелых канадских бобров. На втором плане, перед решетчатой оградой нашего дома, стоял припаркованный с немецкой аккуратностью добротный черный «мерседес-320», явно принадлежащий почтенному «Франкфуртер коммерциал банку» — я уже привыкла к тому, что в Америке банковские и прочие клерки ездят на «тойотах».

— Госпожа Вэлэри Спарк? — с таким же жутким немецким акцентом, как и его босс, спросил молодой человек

— Да, это я.

— Мое имя Юпп Штейнгель, — представился отличник. — Вам должен был позвонить мой шеф, герр Эрлих…

В слове «герр» клерк, видимо, полностью расслабился, произнося его на родном языке, без ненавистного английского выговора, когда звук «р» необходимо загонять в самую глубь глотки.

— Да, он действительно звонил. Проходите, пожалуйста…

Пойдя в прихожую, Юпп Штейнгель сразу же определил местонахождение веничка для обуви, аккуратнейшим образом, строго на половик, смел снег со своих добротных черных ботинок, потом — правда, уже рукой — проделал аналогичную операцию с шапкой и дубленкой, после чего повесил пальто на вешалку, ушанку водворил на специальный крючок, улыбнулся Юджину и, интуитивно проигнорировав покрытый толстым мексиканским ковром холл, твердым шагом проследовал на крытую линолеумом кухню. Короче, этот утренний гость был сущим подарком для чистоплотной хозяйки. Правда, себя к этой категории женщин я никогда не относила, а потому оценить достоинства Юппа Штейнгеля, наверняка родившегося в крепкой крестьянской семье где-нибудь в Вестфалии, где почитали порядок и стерильную чистоту, я не могла. Впрочем, в тот момент мои мысли блуждали в совершенно иной плоскости…

— Выпьете с нами кофе, герр Штейнгель? — по-немецки спросил Юджин и пододвинул к гостю стул. — Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома…

— О, вы говорите по-немецки?! — искренее обрадовался клерк. — Как это мило с вашей стороны! Знаете, в Америке редко встретишь человека, владеющего немецким…

— Это естественно, — улыбнулся Юджин.

— Почему?

— Ваши соотечественники, герр Штейнгель, опоздали лет на сто пятьдесят…

— Куда опоздали? — в живых глазах клерка застыл немой вопрос.

— Осваивать Америку. Основная масса немцев, в отличие от тех же ирландцев или англичан, ринулась в Новый свет только в XX веке, когда к власти пришел Гитлер…

Я сделала Юджину страшные глаза.

— Тем не менее, у вас прекрасный немецкий, мистер Спарк, — банковский клерк дипломатично обогнул скользкую тему.

— Практики не хватает, — скромно улыбнулся Юджин и подмигнул мне. — К сожалению, этим языком не владеет моя супруга. Так что, если не возражаете, вернемся к английскому. Тем более, что вы приехали к ней, не так ли?

— Совершенно верно, — кивнул клерк.

— Как вы добрались, мистер Штейнгель? — механическим голосом автоответчика спросила я, усаживаясь за стол и наливая гостю кофе.

Изнутри меня бил мелкий озноб.

— Нормально, благодарю вас… — клерк отпил глоток кофе и аккуратно промокнул салфеткой тонкие губы. — Хотя в Америке я как-то уже отвык водить по заснеженным дорогам… Если не возражаете, я бы хотел взглянуть на ваши права или любой другой документ, который удостоверял бы вашу личность, миссис Спарк. Простите, но таковы инструкции…

Я вернулась в прихожую, покопалась в сумке, достала из бокового кармашка пластиковую карточку водительских прав и принесла ее раннему немецкому гостю. Юппу Штейнгелю понадобилась какая-та секунда, чтобы окинуть документ цепким, профессиональным взглядом и с улыбкой вернуть его назад.

— Благодарю вас, миссис Спарк, этого вполне достаточно…

Выразительно отодвинув от себя чашку, словно давая понять, что он УЖЕ при исполнении служебных обязанностей, немец положил на колени черный «атташе-кейс», щелкнул золотыми замками и извлек небольшой светло-коричневый пакет. Самый обычный, размером чуть больше стандартного почтового конверта. Пакет был в трех местах просургучен, а в левом углу красовалась фирменная эмблема «Франкфуртер коммерциал банка» — прозрачный сиреневый конус, сквозь который отчетливо проглядывал хищный, остроклювый профиль орла.

— Пожалуйста, миссис Спарк, распишитесь вот здесь, — немец протянул мне бланк квитанции с такой же эмблемой.

Я механически расписалась, а потом посмотрели на пакет. Дрожь внутри не унималась, я вдруг почувствовала, что БОЮСЬ взять его в руки. «А вдруг он пропитан контактным ядом?..» — мелькнула совершенно идиотская мысль.

Юпп Штейнгель был, судя по всему, не только исполнительным клерком, но и неглупым молодым человеком. Ощутив в атмосфере кухни невидимые токи напряжения, он тут же заторопился в обратную дорогу, посетовал на снежные заносы, стремительно нахлобучил свою роскошную бобровую шапку и, пожелав мне с Юджином счастливого нового года, навсегда исчез из нашей жизни.

«Навсегда ли?» — подумала я, закрывая за гостем дверь и возвращаясь на кухню. Пакет с сиреневой эмблемой по-прежнему лежал между двух чашек с недопитом кофе. В тот момент я была, вероятно, самой НЕЛЮБОПЫТНОЙ женщиной на свете. В тот момент мне совсем, ну, ни капельки, не хотелось знать, что принесли в мой дом в этом стандартном пакете…

— Он не заминирован, дорогая.

Как всегда, Юджин понимал мое состояние без слов.

— Мне страшно…

— Чего ты боишься?

— Не знаю… Прочти ты.

— Почему я? — Он пожал плечами. — Письмо адресовано тебе…

— Можешь по такому случаю засунуть свою интеллигентность куда-нибудь поглубже. Я тебе разрешаю…

— Да что с тобой, Вэл?!.. — Юджин встал и, наклонившись, поцеловал меня в шею. — Все в порядке. Я здесь. Вот только поднимусь наверх, приберу в спальной… А ты пока читай, потом все расскажешь… Учти: я не теряю надежду на внезапное наследство. Деньги, как известно, еще никому не мешали…

Позднее я смогла в полной мере оценить его деликатность. Ибо моя первая реакция на прочитанное в этом странном, утреннем послании, так и осталась для меня тайной. А что может быть страшнее и опаснее для налаженной и не обремененной взаимными подозрениями семейной жизни, чем реакция женщины, которая вдруг перестала себя КОНТРОЛИРОВАТЬ…

Мне потребовалось приложить немалое усилие, чтобы не торопиться. Очень долго, шаря явно НЕ В ТЕХ ящиках, я искала ножницы, потом придирчиво вертела в руках пакет, примериваясь с какой стороны его взрезать, в какой-то момент мне показалось, что три сургучные печати лучше на всякий случай сохранить… Потом я начала придумывать место, где лучше припрятать эти печати, чтобы дети ненароком… Короче, прошло не меньше получаса, пока я наконец не вскрыла пакет. Внутри лежало два тонких листа белой бумаги, без монограммы, исписанных крупным, небрежным и на сто процентов мужским почерком:

«Валентина, привет!

Так и вижу твою отвисшую губу и изумление в ненакрашенных очах! Кстати, все эти годы мне очень хотелось увидеть все это не в воображении, а реально. Как я сейчас понимаю, при всех недосказанностях нас с тобой связывало очень много всякого. Слишком много, чтобы можно было обойтись с этим по испытанному методу нашей математички Нэлли Ивановны. Помнишь, как она стирала с доски мои примеры, сопровождая этот акт уничтожения одним словом „Бред!“? С другой стороны, годы идут, а справедливое возмездие, которое я заслужил по всем законам жанра, никак меня не настигает. Мало того, Бог, непонятно за какие подвиги, подарил мне то, о чем может только мечтать мужчина. Краем уха слышал, что и у тебя все в порядке. Чему я несказанно рад. Если можешь, поверь в искренность этой радости. Кто знает, может, и я, и, в особенности, ты, не просто заслужили, а выстрадали это счастье, а?..

Как бы я хотел, Валентина, чтобы ты никогда не получала это письмо, чтобы все плохое, уродливое, страшное, что когда-то нас связывало, так и осталось бы кошмарным сном, недоразумением, роковой несостыковкой обстоятельств… Но если ты читаешь сейчас эти строки, значит, произошло то, что в любом случае должно было произойти. Возможно, тебе будет трудно в это поверить, но, кроме женщины, которая стала для меня всем в жизни и впервые придала ей конкретный смысл, у меня больше никого, кроме тебя, Валентина Васильевна, нет. Стало быть, и с одолжением, о котором сейчас прошу, могу обратиться только к тебе.

Скорее всего, я не должен был этого делать. Поверь, я очень долго размышлял, по какому, собственно, праву хочу нагрузить тебя — наконец-то счастливую, устроенную, семейную, при надежном муже и детях — тяжестью своих проблем. А потом, все-таки, решился. Помнишь „Кошкин дом“? Когда богатая Кошка, после того, как у нее сгорело все, пришла за ночлегом к своим котятам-племянникам, которых сама же, будучи в силе и богатстве, прогнала прочь? И котята ее приняли. Помнишь, что они ей сказали? „Кто сам просился на ночлег, скорей поймет другого…“ Так вот, если есть на всем белом свете человек, который поймет меня, то этим человеком являешься ты, Валентина. Что, впрочем, не дает мне ни малейших оснований порицать тебя в том случае, если ты откажешься выполнить мою просьбу.

А теперь к делу, гражданка Мальцева, как говаривали в приемной одной организации, на которую я имел несчастье проработать часть сознательной жизни.

В том же году, когда ты вышла замуж и обосновалась в Америке, я женился на женщине по имени Ингрид Кристианссен (в чем-то она удивительно на тебя похожа, только датчанка и никакого отношения к НАШИМ делам не имеет), и осел в славном городе Копенгагене. Моя жена богата, да и я сумел кое-что поднакопить для спокойной жизни. Но… Наши с тобой приятели из одного дома на известной площади, с которыми ты имела глупость однажды связаться, в покое меня не оставят. Вопрос только, когда именно сей прискорбный факт будет иметь место быть — завтра, через год или через десять… Я ничего не боюсь, Мальцева. По той причине, что знаешь ты меня достаточно хорошо, тебя не нужно убеждать в том, что это не бравада и не поза. С другой стороны, у меня нет НИКАКОЙ возможности защитить Ингрид в том случае, если они вновь решат взять меня за жабры. Меня не особенно беспокоит собственная смерть. Во-первых, я ее заслужил, а, во-вторых, при столь печальном раскладе Ингрид останется вдовой, а мой ребенок (если я когда-нибудь решусь обзавестись потомством) — безотцовщиной. Неприятно, конечно, но жить можно и даже нужно. Куда больше меня пугает ситуация, при которой они возьмут в оборот Ингрид. С единственной целью воздействовать таким образом на меня, заставить меня сделать то, на что, при обычной ситуации, я никогда не соглашусь. Эта мысль меня убивает. Слишком хорошо зная наших с тобой „товарищей по оружию“, я нисколько не сомневаюсь, что они — в том случае, естественно, если я им ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понадоблюсь — именно так и поступят. Поэтому, собственно, и появилось письмо, которое ты сейчас держишь в руках. Хотел бы я знать, какой сейчас год на твоем календаре! Письмо написано в апреле 1980 года и положено на хранение в банк. По условиям, которые я сам сформулировал, раз в неделю — с настоящего момента и до конца моей жизни — я должен звонить по одному только мне известному номеру телефона и говорить одному только мне известную фразу. Это и есть сигнал спокойствия. В том случае, если по истечении недели эта фраза не прозвучит, банк обязан как можно быстрее отыскать некую госпожу Валентину-Вэл Спарк, или Валентину Васильевну Мальцеву, или… (короче, я был вынужден предусмотреть все возможные перемены в твоей жизни, так что, тебя бы нашли при любых обстоятельствах — я не только щедро и своевременно плачу за это, но и беззаветно верю в прославленную немецкую исполнительность) и передать ей это письмо.

Если ты примешь решение и захочешь мне помочь, ты должна, сразу же по получении письма, сделать следующее:

1. Немедленно позвонить (все телефоны и прочая цифирь — в конце письма) Ингрид. В случае, если тебе ответит она, и ты убедишься, что это действительно так, можешь считать свою миссию завершенной. Поскольку ЖИВАЯ Ингрид у себя дома означает только одно: что меня уже пристрелили и я (с того света, естественно), благодарю тебя за помощь. Как принято говорить в таких случаях, сочтемся в другой жизни, подруга. Еще раз повторяю: это — наиболее благоприятный расклад, на который я могу рассчитывать.

2. Если Ингрид нет не месте, и если ты не обнаружишь ее по другим телефонам, номера которых я даю, значит, сбылись мои худшие опасения: в руках „конторы“ не только я, но и моя жена. Можешь не сомневаться: при таком раскладе я, к сожалению, все еще жив и даже, очевидно, буду принужден к активным действиям под угрозой расправы над Ингрид.

3. Самый ответственный этап, против которого просто обязан выступить твой муж (во всяком случае, я бы на его месте сделал именно так): ты должна позвонить (ТОЛЬКО из автомата!) по телефону под номером 5 и попросить Этель. Тебя скажут, что она в отъезде. Только в этом случае ты должна произнести фразу: „Как жаль, а я собиралась дать свое согласие на продажу двух напольных вьетнамских ваз“. Разговор ты должна провести либо по-английски, либо по-немецки. Думаю, с этим ты справишься.

Как ты сама понимаешь, это уже не шутки, а пароль, Валентина. Сделав ЭТОТ шаг, ты берешь на себя вполне определенные обязательства. Человек, который САМ выйдет с тобой на связь — в каком-то смысле мой должник. Не из тех, правда, что будет безвозмездно творить добро во спасение беглого офицера КГБ и его супруги, но все же… Ему ты можешь рассказать все, включая содержание этого письма. И только от него зависит, можно ли будет (хотя бы теоретически) вытащить Ингрид до того, как я выполню то, что от меня хотят. Поскольку ПОСЛЕ этого живой они ее все равно не выпустят.

Таковы правила…

4. На тот случай, если этому человеку (что маловероятно) или тебе (что вполне возможно) понадобятся деньги. Под номером 11 ты найдешь название банка, номер секретного счета и специальный код. На этом счету лежат 150 тысяч долларов. Пользуйся ими так, как сочтешь нужным. Ни с этого света, ни, тем более, с того я не стану требовать у тебя отчет за произведенные траты.

5. Каким бы ни было твое окончательное решение, ты должна уничтожить это письмо. Лучше не занимайся самодеятельностью, а попроси Юджина — он знает, как это делается.

Вот, собственно, и все, многоуважаемая и во многом дорогая Валентина Васильевна.

Привет (уж не знаю, с какого света) от твоего школьного приятеля. И прости, если в чем остался перед тобой виноват.

Твой Виктор Мишин.

Апрель, 1980 года.

Копенгаген».

3

Париж.

Площадь Пирамид.

Январь 1986 года

Самвелу Автандиляну, владельцу нескольких десятков магазинов по продаже и скупке антиквариата и ковров, разбросанных по странам Западной Европы и на Ближнем Востоке, никто не давал его шестидесяти трех лет. Мсье Самвел Автандилян был подтянут, моложав, остроумен, охоч до молоденьких студенток, мексиканских ресторанов и других радостей жизни, заказывал костюмы только в знаменитой мастерской Жака Плесси на Елисейских полях, ездил на последней модели «альфа-ромео» с откидывающимся верхом, имел собственную «сессну» в одном из частных ангаров Ле-Бурже, короче, вел жизнь богатого холостяка-аристократа, беззаботно встречающего восход солнца в семикомнатной квартире на парижской улице Риволи, окна которой выходили на знаменитую конную статую Жанны Д'Арк работы скульптора Фремье.

Потомок богатого рода, чудом спасшегося от кровавой резни 1915 года, учиненной турками над армянами, Автандилян родился в Париже, где сформировался как истинный француз, получив к тому же соответствующее воспитание. После второй мировой войны он успешно защитил докторат по античной культуре Средиземноморья в университете Сорбонны и подавал надежды, как вдумчивый и безусловно талантливый искусствовед. Однако вскоре понял, что жизнь с ее радостями и соблазнами течет, подобно бурной реке, параллельно, никак не соприкасаясь с замкнутым миром академических библиотек и научных симпозиумов, на затворничество в котором он себя обрек…

В пятидесятом году Автандилян окончательно порвал с академической карьерой ученого и взялся за торговлю предметами антиквариата, в которой, благодаря профессиональным знаниям, налаженным связям и врожденным деловым качествам быстро преуспел. Когда мсье Самвел получил в наследство от скончавшихся в течение двух лет родителей весьма приличное по тем временам состояние, оно уже практически ничего не решало — к тому времени господин Самвел Автандилян был очень состоятельным человеком.

В буржуазном обществе, особенно, в среде аристократов и пристально следящих за ними нуворишей, стремящихся как можно быстрее «облагородить» свои происхождение и деньги, торговлю предметами антиквариата принято считать бизнесом не только респектабельным, но и весьма прибыльным. Это был один из мифов, из поколения в поколение культивировавшихся в закрытом обществе состоятельных людей. Вот почему никому и в голову прийти не могло, что вхожий в самые аристократические, престижные салоны Парижа, утонченный, неизменно щедрый и остроумный мсье Автандилян сделал свое огромное состояние вовсе не на салонных гарнитурах XVII века, античных черепках и полотнах импрессионистов, а на торговле оружием. Да и кто мог подумать, что десятки магазинов Автандиляна в Париже, Брюсселе, Бейруте, Роттердаме, Лондоне и Дамаске существовали только как прикрытие, респектабельно декорированный фасад, за которым осуществлялись миллионные, а подчас, и миллиардные сделки по продаже и скупке оружия — от заурядных автоматов и ручных гранат для постоянно враждующих африканских племен до ракетных комплексов и высокоточных навигационных приборов для более серьезных любителей «антиквариата». Схема, по которой Автандилян в течение тридцати лет, кропотливо, по кирпичику, выстраивал подпольную империю торговли оружием, не являлась чем-то уникальным. Как известно, любой человек, занимающийся СЕРЬЕЗНЫМ делом и преуспевающий в нем, не может не соответствовать конкретным требованиям бизнеса. Такой человек должен обладать в полной мере интуицией, терпением, железной выдержкой, актерским дарованием, способностью держать язык за зубами и принимать важные решения, никому не веря и во всем рассчитывая только НА СЕБЯ. В этом плане Самвел Автандилян исключением не являлся. Уникальной была поистине невероятная удачливость этого человека, за тридцать лет ни разу не имевшего дело с правоохранительными органами, никогда не прибегавшего к профессиональным услугам телохранителей, не замеченного ни в одной подозрительной компании, не подвергавшегося нападениям, а если и фигурировавшего в прессе, то исключительно как глубоко светский человек, удачно торгующий предметами старины и ведущий образ жизни великовозрастного плейбоя, что, в соответствии с моральным кодексом французов, было совершенно нормальным явлением не только для закоренелого холостяка…

* * *

…Сорокалетний Ришар Тозья не был знаком с Автандиляном. Если и существовала какая-то вероятность, что пути двух мужчин когда-нибудь пересекутся, то только сугубо теоретическая. Поскольку Ришар Тозья принадлежал к социальному слою, представители которого, как правило, вообще не интересовались предметами античной древности, не проводили отпуск на ухоженных горнолыжных трассах Давоса и Картино д'Ампеццо и не пользовались услугами частных портных, предпочитая магазины готовой одежды в период сезонных распродаж.

Угрюмый и неразговорчивый Ришар Тозья, одетый в любое время года в старую брезентовую штормовку, черный свитер и вылинявшие почти добела джинсы, работал автослесарем в маленьком гараже, передвигался по Парижу на неприметном «рено» семьдесят четвертого года, снимал маленькую двухкомнатную квартирку в частном доме неподалеку от бульвара Клиши и из всего многообразия развлечений, которыми был так богат гигантский Париж, признавал только светлое пиво и футбол. Тозья был страстным поклонником столичного клуба «Пари Сен-Жермен» и ни при каких обстоятельствах не пропускал ни одного матча на стадионе «Парк де-Пренс», на который вот уже много лет, в самом начале сезона, покупал абонемент.

Таким образом, Самвел Автандилян и Ришар Тозья являли собой классический пример социальных антиподов. Впрочем, существовало и нечто, объединявшее двух незнакомых мужчин: оба были холостяками и оба существовали как бы в двух измерениях. И если за респектабельной внешностью и аристократическими манерами Самвела Автандиляна никто не мог распознать международного торговца оружием, то невыразительный образ Ришара Тозья был создан с единственной целью — как можно тщательнее и незаметнее спрятать «второе дно» угрюмого механика из гаража — профессию наемного убийцы.

Как это ни покажется странным на первый взгляд, но в среде профессиональных убийц также существуют — правда, очень своеобразные — мораль, принципы и даже кодекс чести. В суровом, наглухо закрытом, не поддающемся изучению и систематизации мире наемных убийц, киллеров, встречаются типы, к услугам которых прибегают не чаще одного раза в два-три года. И вызвано это вовсе не отсутствием необходимого спроса, а весьма своеобразными нравственными ограничениями, о которых убийцы заранее ставят в известность своих клиентов. Любой киллер, как правило, готов принять заказ на убийство взрослого мужчины. Практически все отказываются от заказов на ликвидацию детей и инвалидов. Многие не способны стрелять в женщин и стариков… На сленге наемных убийц Ришар Тозья был типичным «отморозком» или, на тюремном жаргоне, «ломом подпоясанным». То есть, он принимал заказы без всяких ограничений, приводя в исполнение неведомо кем вынесенный смертный приговор с такими же спокойствием и обстоятельностью, с которыми регулировал в своей автомастерской обороты двигателя машины. В сочетании с его бесспорными профессиональными качествами это делало Тозья одним из самых надежных и безотказных киллеров в Париже.

Имя Ришара Тозья не значилось ни в картотеках французской полиции, ни в компьютерах Интерпола. У него не было родных и друзей, общение с женщинами этот мрачный тип свел до уровня биологической потребности, имея дело только с проститутками. Консьержка дома, в котором Ришар снимал квартиру (как и большинство ей подобных — нештатная осведомительница парижской криминальной полиции) могла бы сказать, что две комнаты на четвертом этаже снимает по существу идеальный жилец — тихий, непьющий, не приводящий женщин и всегда вовремя расплачивающийся за постой. Но даже если вдруг, по какой-то причине, полиция решила бы поинтересоваться мрачным автослесарем, занимающим всегда одно и то же место на стадионе «Парк де-Пренс», то ровным счетом ничего любопытного или настораживающего она бы не обнаружила. Ришар Тозья имел такую же безликую, как собственная внешность, биографию, в которой буквально ни одна строчка не наводила на мысль о его истинной профессии. С другой стороны, с какой стати полиции должна была интересоваться обычным работягой, каких в Париже больше половины?..

Как известно, профессиональные киллеры редко попадают в руки правоохранительных органов. Тому есть немало объективных причин, главная из которых — уголовный статус наемных убийц. Ну, кому, скажите, придет в голову идея охотиться за электрическим стулом, эшафотом или гильотиной? И, главное, зачем? Чтобы обвинить в убийстве его орудие? Стражи общественного порядка прекрасно понимали, что профессиональные киллеры — всего лишь приспособления, с помощью которых приводится в исполнение смертный приговор. Полицию куда больше интересовали люди, ПРИГОВАРИВАЮЩИЕ к смерти. Что же касается киллеров, то отлавливать их, отвлекая на эту цель перегруженную делами полицию, представлялось занятием таким же бессмысленным, как борьба с тараканами на кухне. Эти живучие насекомые, как известно, появляются и шуршат не где попало, а только в условиях конкретной СРЕДЫ ОБИТАНИЯ. Кроме того, наемные убийцы — худший источник информации, который только можно представить. Из них практически нечего выбивать, поскольку они не знают ни имени заказчика, ни мотивов, побудивших его оплатить чье-то убийство… Киллер — все равно что безмолвный почтовый ящик, в который, вместе с наличными за услуги, опускают «черную метку». У наемных убийц нет послужных списков, никому не известно число их жертв, никто не фиксирует уровень их квалификации… Пространное или в несколько строк — в зависимости от значимости казненного — сообщение в утренних газетах и есть самый убедительный, не требующий подтверждений, отчет о проделанной работе. Заказчики не любят тасовать исполнителей, предпочитая работать с одним киллером. От его услуг отказываются раз и навсегда только в случае невыполнения заказа. Доводы, объясняющие срыв намеченного убийства, клиентов не интересуют. Как не интересуют их причины, по которым деньги за несовершенное убийство — что случалось исключительно редко — не возвращались заказчику. Устранение приговоренного означало автоматическое продление контракта. Именно такими методами формировался принцип естественного отбора на рынке профессиональных киллеров.

Работать автослесарем и наемным убийцей Тозья начал одновременно — тринадцать лет назад…

* * *

У Ришара Тозья были все основания считать ЭТОТ день удачным: сидя в самом углу маленького бистро, расположенного в двух кварталах от его дома, он не переставал прокручивать в памяти самые интересные моменты закончившегося час назад матча. Его любимый ПСЖ вколотил пять голов в ворота «Бордо», и это было прекрасное, незабываемое зрелище. Потягивая светлое пиво, Тозья вытащил из куртки сложенную вчетверо таблицу национального чемпионата Франции, бережно разгладил уже основательно затертые сгибы и, высунув от старания язык, с удовольствием вписал победу «Пари Сен-Жермен» в соответствующую графу. У его любимцев были все шансы стать в этом сезоне чемпионами…

— Простите, мсье, можно подсесть за ваш столик?

Тозья медленно поднял голову. Над ним, заложив руки в косые карманы коричневой кожаной куртки на меху, стоял, слегка покачиваясь с пяток на носки, здоровенный светловолосый парень. Его узкое, тщательно выбритое либо без каких-либо запоминающихся черт выглядело вполне заурядно.

— Вокруг полно пустых столиков, приятель, — недовольно буркнул Ришар и уткнулся в таблицу чемпионата. — А я люблю сидеть один…

— Значит, я сяду, — спокойно бросил парень в куртке и, не дожидаясь разрешения, опустился напротив. — Поговорить надо…

Тозья тяжело вздохнул. Так прекрасно начавшийся вечер был безнадежно испорчен.

— Что тебе надо?

— Сказал же — поговорить.

— Так говори, не тяни волынку.

— Что будешь пить? Угощаю.

— Не видишь — я уже пью.

— Заказ есть один… — По-французски светловолосый говорил с легким акцентом. «Наверное, бельгиец», — отстраненно подумал Тозья.

— Слышишь?

— Не глухой.

— Так возьмешься?

— За что?

— Сказал же, заказ есть…

— Заказ, говоришь? — Тозья прищурился. — Ладно, приезжай завтра в гараж, там и поговорим.

— А сейчас мы договориться не можем? — светловолосый недоуменно пожал широкими плечами. — Уж в твоем деле бюрократия точно ни к чему…

— Ты всегда такой настырный?

— Всегда.

— Какая у тебя тачка?

— У меня? — удивленно переспросил блондин. — «Форд-таурас», 82 года.

— Что, трамблер?

— Не понял…

— Я спрашиваю, трамблер барахлит? — спокойно повторил Тозья. — У «фордов», приятель, это самое слабое место. Через мои руки их знаешь сколько прошло…

Мужчина в кожаной куртке неожиданно рассмеялся и протянул к носу Ришара оттопыренный большой палец:

— Браво, приятель! У тебя определенно способности!..

Ришар Тозья молча сделал глоток из кружки. На его угреватом, нездорового цвета лице не дрогнул ни один мускул.

— Ну, ладно: порезвились и хватит… — Взгляд серых глаз блондина неожиданно стал жестким и даже колючим. — Тебе что-нибудь говорит имя Камиль Демулен?

Короткие черные ресницы Ришара едва заметно дрогнули.

— Неужели не знаком? — Блондин откровенно издевался над ним. — Тогда я тебе кое-что расскажу об этом парне. Да не кисни ты так, приятель, это поинтереснее сегодняшнего футбола будет… Так вот, этот самый Камиль Демулен в шестьдесят девятом прибился к иностранному легиону. Уж не знаю, каким образом, но мундир, «шмайссер» и приличное по тем временам жалованье он получил… Мотался по Африке пару лет, наследил и в Конго, и в Заире, и в Чаде… Причем, понимаешь, странный какой парень этот Демулен: специализировался не столько в боях с повстанцами, сколько на всяких «зачистках». Знаешь, что это такое, приятель?..

Тозья равнодушно пожал плечами. Мол, какое мне дело до твоей болтовни.

— Ну, естественно! — Блондин фыркнул и, повернувшись к бару, произнес:

— Гарсон, принесите мне бокал шабли!..

Тозья внимательно смотрел на непрошеного гостя.

— Итак, ты, приятель, не знаешь, что такое «зачистка»? — Блондин откровенно издевался над Тозья. — Впрочем, чему я в самом деле удивляюсь? Откуда простому парижскому автослесарю знать такие специфичные вещи! Так я тебе объясню, коль скоро мы коротаем время вдвоем. Представь себе, выбили черномазых с «Калашниковыми» из какой-нибудь зачуханной африканской деревушки. И оставались там только женщины да дети. Так вот, этот самый Демулен выстраивал их возле домов и косил из ручного пулемета. С бедра, как в американских фильмах про Вьетнам. Такой вот своеобразный парень, этот Демулен… Тебе что, неинтересно, приятель?

Тозья продолжал угрюмо молчать.

— Но это еще не вся история, — продолжал блондин. — Пару сотен черномазых баб с их трахомными детишками этому Демулену как-нибудь простили бы. Даже несмотря на то, что профессиональным наемникам такие разборки не по кайфу… Но, понимаешь, однажды, темной африканской ночью, этот парень натурально перерезал глотку казначею батальона, забрал из походного сейфа около ста тысяч долларов — считай, всю месячную зарплату своих боевых товарищей, — и смылся без следа. Представляешь, как они его искали? И по сей день ищут?..

Блондин пристально посмотрел на автомеханика.

— Зачем мне твоя история? — равнодушно пожал плечами Тозья. — Какое это имеет отношение ко мне?

— Непосредственное, дружок, — улыбнулся блондин. — Самое непосредственное. Ты только напряги мозги, приятель, больше от тебя сейчас ничего не требуется. Я ведь рассказываю все это дерьмо не гарсону, не другим клиентам, а лично тебе. Понимаешь, что это значит?

— Что это значит? — спокойно повторил вопрос Тозья.

— Что, во-первых, на твои фальшивые документы и пластическую операцию, которую в семьдесят третьем году тебе сделали в Марселе в клинике профессора Рене Гужона, мне насрать с высокого парижского каштана. И, во вторых: ПОКА я рассказал эту историю только тебе. Заметь, не полиции, не Интерполу, и даже не послу Конго в Париже… А ведь жив еще Люк Рюдо — твой бывший командир и, заодно, родной брат того самого казначея батальона, которому ты так хладнокровно перерезал глотку темной африканской ночью. Представляешь, что он с тобой сделает, если после нашей задушевной беседы я подойду вон к тому телефону у стойки, попрошу у гарсона жетончик, наберу его домашний номер и поделюсь информацией, под каким именем прячется сегодня Камиль Демулен?..

Ришар Тозья обладал железной выдержкой. Блондин в кожаной куртке, пытливо всматривавшийся в реакцию наемного убийцы, так и не понял, подействовало на него разоблачение или оставило совершенно равнодушным. Помолчав с минуту, Тозья допил пиво, вытер рукавом штормовки тонкие черные усы и негромко спросил:

— Кто ты такой, приятель?

— А тебе что до этого?

— Не хами мне, — негромко, сквозь зубы произнес Ришар, демонстративно положив обе руки с обкусанными ногтями на мраморный столик. — Тебе известно многое, но не все… Если мы сейчас не поймем друг друга, меня, как я понимаю, достанут и без твоих угроз. Правда, ты об этом уже никогда не узнаешь…

Несмотря на то, что руки автослесаря продолжали лежать на столе, блондин непроизвольно напрягся.

— Скорее всего, ты профессионал, — спокойно продолжал Тозья. — Ну, так и веди себя, как положено. Говори, зачем меня разыскал и что тебе нужно. А оскорблять меня не надо, приятель. У каждого своя жизнь, и только Бог вправе судить нас…

Несколько секунд блондин внимательно, словно впервые увидел, рассматривал Ришара Тозья. После чего коротко кивнул:

— О'кей, приятель. Есть один человек, о котором необходимо позаботиться. Все, что для этого необходимо, я передам, когда будем расходиться. Фотографии, адрес и прочее… Но дело непростое. Этого человека надо… ранить. Всего лишь ранить. Причем ты должен сделать это именно так, как я скажу: произвести три выстрела, но только одним прострелить ему любое предплечье. Желательно, не задев кость. Короче, сквозное ранение. Сможешь?

— Ты что, извращенец? — На угрюмом лице Ришара появилась гримаса, которую, с известно натяжкой, можно было принять и за улыбку.

— Ага, извращенец, — кивнул блондин. — Так я поздравляю друзей с Рождеством.

— Может быть, ты псих?

— Давай лучше поговорим о тебе. Так сможешь это сделать или нет?

— С какого расстояния придется стрелять?

— Тебе решать, — блондин пожал плечами. — Как можно с более близкого, естественно.

— Чье оружие?

— Твое.

— Охрана?

— У него нет охраны.

— Где?

— Лучше всего дома.

— Живет один?

— Холостяк.

— Прислуга?

— Не трать попусту время, приятель. Ответы на все вопросы здесь, — блондин похлопал себя по карману куртки.

— Что потом?

— Потом? — блондин ухмыльнулся. — Потом мы расстанемся. Ты же прекрасно жил и без этого знакомства, ведь так? Стало быть, проживешь и дальше…

— Платить будешь? Или услуга за услугу?

— А ты наглец.

— Почему?

— Если уж кто должен платить, так это ты, Демулен, — недобро сверкнул глазами блондин. — Правда, я не уверен, хватит ли у тебя денег рассчитаться. Так что, услуга за услугу: я не знаю тебя, ты — меня. И запомни, приятель: сделав это маленькое одолжение, ты моментально забудешь все — от этой встречи в бистро до последнего выстрела. В противном случае я не…

— Оставайся профессионалом, — спокойно прервал блондина Ришар. — И не болтай лишнего. В какой срок надо уложиться?

— Трое суток. С момента нашего уговора.

— Считай, что мы договорились, — кивнул Тозья и с сожалением взглянув на кружку, в которой еще оставалось пиво, медленно встал.

— Не промахнись, пожалуйста… — Блондин нацелил в грудь киллера указательный палец. — Предплечье и лоб — разные зоны поражения…

Когда он вышел из бистро, был уже двенадцатый час ночи. Тозья по привычке огляделся и, не заметив вокруг ничего подозрительного, медленно побрел домой вдоль металлической ограды парка. Выпавший несколько дней назад снег уже растаял, напоминая о себе сляткотными лужами на тротуаре. Съежившись от порыва холодного ветра, Тозья натянул на голову капюшон штормовки и зашагал быстрее. Однако преодолев метров тридцать, вдруг резко обернулся. Улица по-прежнему была пустынной. В такую собачью погоду парижане сидят либо дома, либо в кафе. Постояв с минуту и словно принюхиваясь, Ришар Тозья стремительно перебежал улицу, нырнул в знакомый проходной двор и, обогнув внутреннюю площадку овощного склада, по которой, нещадно матерясь, сновали с ящиками чернокожие грузчики в кожаных передниках, пристроился за выступом жилого дома, расположенного строго напротив бистро. С того момента, как он вышел оттуда, прошло не более пяти минут.

Тозья ждал блондина в кожаной куртке.

В слабом свете неоновой вывески, мигавшей над входом в бистро, рослый блондин появился через восемь минут. В ту же секунду Тозья чуть пригнулся и неуловимым, ЗАУЧЕННЫМ движением выхватил из прикрепленной к лодыжке кобуры девятимиллиметровый «люгер» с глушителем. Но снять оружие с предохранителя Тозья так и не успел, ибо почувствовал, как в его затылок уперся теплый ствол пистолета.

Ришар Тозья застыл.

— Очень медленно, не оборачиваясь, спрячь пушку, — негромко приказал мужской голос за спиной. — Туда, где она лежала. Ну, быстро!..

Он выполнил все, что ему приказали, даже не думая оборачиваться. Только сейчас до Ришара по-настоящему дошло, что он действительно попал в серьезный переплет. За ним следили так, что даже ОН не заметил…

— Теперь повернись лицом к стене, урод!..

Ришар послушно прижался носом к холодному, пористому камню, продолжая ощущать на затылке ствол пистолета.

— Молодец, понятливый… — пробормотал тот же голос. — А теперь слушай внимательно, приятель. В Париже ты не единственный, хотя и один из лучших. Так что, не делай больше резких рывков и не изображай из себя Мишеля Платини. Тем более, что мне плевать на твой футбол. Сделай, что велено, и у тебе не будет проблем, Ришар. Попытаешься еще раз схимичить или выкинуть какой-нибудь фортель — и ты труп. Усек, дружище? А теперь будем прощаться. Прости, что не представился — я сегодня без смокинга. Инструкции такие: стоишь тихо и ровно дышишь в стенку, медленно считая до двадцати. Потом свободен. O'revuar, mon ami…

Ровно через двое суток, в двенадцатом часу ночи, карета «скорой помощи» доставила в частную больницу Святого Франциска, что в трех кварталах от Площади Республики, мсье Самвела Автандиляна. Дежурный врач в приемном отделении записал в журнал регистрации данные потерпевшего, а также диагноз — сквозное пулевое ранение левого предплечья. Состояние удовлетворительное, потеря крови минимальная, потерпевший в сознании, оперативное вмешательство не требуется. Госпитализирован в отдельной палате «люкс» в соответствии с условиями в карточке медицинского страхования пострадавшего.

А еще тремя часами позже в городской морг Парижа было доставлено тело автомеханика Ришара Тозья, 40 лет, холостого. Судя по протоколу, подписанному дежурным врачом «скорой помощи» и сержантом полиции Люком Валле, смерть Ришара Тозья наступила в результате передозировки героина, который потерпевший ввел себе за десять минут до наступления летального исхода. Смерть от передозировки наркотиков была настолько распространенным явлением, что Люк Валле, получив от дежурного врача заполненный по всем правилам формуляр, даже не стал осматривать тело погибшего.

Ришар Тозья унес с собой в могилу мрачную тайну Камиля Демулена…

* * *

В просторной палате «люкс» с цветным телевизором, баром и многоканальным телефоном, где на высоко взбитых подушках лежал, погруженный в утренний выпуск «Франс суар», перевязанный Самвел Автандилян, рослый блондин из бистро, сменивший кожаную куртку на меху на элегантный серый костюм, светло-голубую сорочку и ярко-красный с косыми белыми полосами галстук, появился ровно в десять утра. Под мышкой блондин держал большую коробку конфет.

— Мсье Самвел Автандилян?

Оглядевшись с порога палаты и по достоинству оценив ее сдержанный, не бьющий в глаза комфорт, блондин удовлетворенно кивнул и подошел к постели раненого.

Отложив газету, Автандилян с нескрываемым недоумением уставился на незнакомого мужчину.

— Меня зовут Ян Йорданс, — спокойно представился блондин, присаживаясь на мягкий стул у койки.

— Мы с вами встречались когда-нибудь, мсье Йорданс?

— Вряд ли, мсье… — Мужчина, представившийся Яном Йордансом, корректно улыбнулся. — Скажу даже больше: мы с вами незнакомы, мсье Автандилян. Во всяком случае, очно.

— Вы ведь не француз, не так ли?

— Как и вы, мсье, — сдержанно улыбнулся блондин. — По происхождению я бельгиец.

— Чем вызвано ваше посещение?

— Обстоятельствами, мсье Автандилян… — Йорданс ненатурально вздохнул. — Очень неприятными обстоятельствами, которые, собственно, и привели вас на больничную койку…

— Чего-то я не ничего не пойму, — пробормотал раненый и попытался приподняться на подушках.

— Лежите спокойно, мсье, вам нельзя беспокоиться!

— Вы из полиции, мсье Йорданс?

— Боже упаси!

— Тогда непонятно, что привело вас в мою палату?

— А как вы думаете?

— Неужели сострадание к ближнему? — ирония в голосе Автандиляна звучала почти незавуалированно.

— Вы ошиблись, мсье, — холодно улыбнулся блондин.

— Тогда что же?

— Только любопытство.

— Любопытство? — Автандилян нахмурился.

— Скажите, мсье, вас не удивило это странное покушение?

— Скорее, напугало, — спокойно уточнил Автандилян. — Удивило меня другое: почему это заинтересовало вас? Кто вы, мсье Йорданс?

— Интересант.

— Интересант?

— Вот именно, — кивнул блондин.

— Но это ни о чем мне не говорит, мсье.

— Тогда считайте меня человеком, который интересуется вашим ОСНОВНЫМ бизнесом…

— Вы хотите что-то купить, мсье Йорданс?

— В некотором смысле, да, хочу.

— Что именно, позвольте спросить?

— Ваши профессиональные услуги, мсье Автандилян.

— Странная тема для беседы в больничной палате.

— Пусть вас это не смущает, — утренний визитер улыбнулся и вытащил из кармана пиджака плоскую черную коробочку с мигающим индикатором. — Наша беседа носит конфиденциальный характер…

— Скрэмбл? Зачем он вам?

— Для торговца антиквариатом вы неплохо разбираетесь в специальной технике.

— Чаще смотрите телевизор, мсье Йорданс, — спокойно ответил раненый. — И станете разбираться в куда более сложных игрушках.

— Мсье Самвел… — Блондин откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. — Лечащий врач сказал, что после ранения его пациенту нужен покой. Поэтому я предлагаю не тратить ваши драгоценные силы на светскую болтовню и перейти непосредственно к делу…

— Давно хотел предложить вам то же самое, — натянуто улыбнулся Автандилян.

— В вас стрелял наемный убийца. Кстати, он уже… — Йорданс оттянул рукав пиджака и взглянул на наручные «Луи Патек» с золотым браслетом, — …семь часов как мертв. Его труп находится в настоящее время в городском морге и через семь суток, после того, как никто не придет его опознать, будет погребен за муниципальный счет на кладбище в Сен-Дэни.

— Ваша информированность вызывает уважение, — пробормотал Автандилян, не отрывавший настороженного взгляда от странного визитера.

— Мсье Автандилян, вам еще только ПРЕДСТОИТ оценить мою информированность, — улыбнулся блондин. — Я также хочу довести до сведения, что покушение на вас заказал я.

— Вы?!.. — в черных глазах Автандиляна отразилось неподдельное изумление. — Вы приказали меня убить?

— Если бы я заказал убийство, вы сейчас лежали бы не в палате-люкс, а на мраморном столе морга, — вежливо возразил Йорданс. — Но заказано было именно ранение. Причем, максимально легкое, чтобы оно ни в коем случае не отразилось на вашем здоровье…

— Но зачем?

— Считайте это протоколом о НАШИХ намерениях.

— У вас очень странная манера представляться, мсье Йорданс… — Автандилян попытался улыбнуться, однако пухлые, четко очерченные губы передавали, скорее, гримасу боли. — Разве нельзя было выйти на беседу со мной иначе? Более… — раненый на секунду запнулся, подыскивая нужное слово, — …цивилизованным способом?

— Я лучше знаю, кому и, главное, КАК надо представляться! — Едва прозвучавшая в голосе блондина нотка раздражения тут же сменилась на прежний, корректный тон. — Вы же деловой человек, мсье Автандилян, и сразу можете определить СЕРЬЕЗНОСТЬ намерений ваших контрагентов. Разве теперь, после всего случившегося, мои намерения кажутся вам несерьезными?

Автандилян промолчал.

— У нас есть деловое предложение, мсье Автандилян.

— У кого это, «у нас»?

— У интересантов, — спокойно ответил блондин.

— Скажите, Йорданс, на какую разведку вы работаете?

— Странный вы человек, — усмехнулся блондин. — А как бы вы ответили на вопрос: «Скажите, Автандилян, каким оружием вы торгуете?» Мы оба с вами посредники, дорогой мсье. Просто работаем в разных сферах. Так вот, характер работы определяют масштабы заказа. Я же не спрашиваю, на кого вы работаете, продавая танки Ирану, а противотанковые ракеты — Ираку. Ибо знаю, что работаете вы, главным образом, НА СЕБЯ. Так почему же вы отказываете в этом мне?

— Послушайте, Йорданс… — Автандилян устало провел ладонью по вспотевшему лбу. — Я что-то совсем ничего не понимаю!.. Вы уверены, что не спутали меня с кем-то другим, а? О каких танках вы говорите?! Что общего у меня со всей эт…

— Врач приписал вам покой! — грубо оборвал раненого Йордане. — Поэтому вы должны бережно относиться к своему здоровью и, заодно, к моему терпению. Я вас ни с кем не спутал, мсье Автандилян. Хотя теперь закрепившаяся за вами репутация умного человека кажется мне несколько преувеличенной. А вот вы меня явно путаете с дешевым шантажистом из числа тех, что фотографируют интимные позы любовников в отеле, а потом продают фотографии ревнивым супругам по тысяче франков за штуку. И чтобы устранить это оскорбительное заблуждение, я готов предложить вам на выбор два реестра, мсье Автандилян. В одном будут перечислены ВСЕ ваши сделки с поставщиками оружия, начиная с пятьдесят шестого года. В другом вы собственными глазами увидите перечень европейских, арабских и американских спецслужб, которые ИСПОЛЬЗОВАЛИ вас в конкретных операциях по вооружению как отдельных группировок, так и целых армий. Другое дело, что в интересах вашего же здоровья, мсье Автандилян, вам лучше никогда не видеть эти реестры. Не спорю: знание — действительно сила. Но иногда эта сила способна убить…

— Мне казалось, что…

— Мсье Автандилян! — Блондин чуть повысил голос. — Вы все еще не убедились в серьезности намерений моих клиентов?

Утерев туго накрахмаленным краем пододеяльника бисеринки пота, прозрачными пупырышками усеявшие бледный лоб, Самвел Автандилян опустил веки и сказал:

— Я слушаю вас, мсье Йорданс.

— Наконец-то! — Блондин выпрямился. — Мне бы не понадобились столь заковыристый способ завести с вами знакомство, если бы речь шла только о поставке относительно небольшой — во всяком случае, на первых порах — партии оружия. На рынке достаточно крепких оптовиков, которые легко справились бы с этой задачей. И тем не менее, мои клиенты остановили выбор именно на мсье Самвеле Автандиляне, имея в виду его происхождение…

— Что? — Близко посаженные к крупному с характерной горбинкой носу глаза Автандиляна широко раскрылись. — Что вы сказали?

— А чего это вы так всполошились? — Блондин недоуменно пожал плечами. — Вы, мсье Автандилян — краса и гордость армянской диаспоры Парижа. Это ни для кого не секрет. О ваших пожертвованиях советским армянам пишут все газеты Франции. Вы блестяще владеете языком своих предков, ведете активную переписку с видными деятелями армянской церкви и культуры… Сколько раз за последние годы вы бывали в Ереване, мсье Автандилян? Семь? Восемь?.. — Не дождавшись ответа, Йордане пожал плечами. — Впрочем, не в этом суть…

— Вы, наверное, не понимаете, мсье Йорданс… — Автандилян заговорил быстро и сбивчиво. — Я действительно занимаюсь благотворительностью, жертвую определенные суммы на нужды григорианской церкви, консультирую государственный исторический музей Армении, изредка передаю в дар кое-какие экспонаты, имеющие ценность для истории моего народа… Но поймите: эти отношения с соотечественниками не имеют ничего общего с моим… бизнесом.

— И замечательно, что не имеют! — кивнул блондин. — Так и должно быть!

— Почему?

— Потому, что ни у кого не возникнут подозрения, что миллионер и меценат Самвел Автандилян появился на родине отца и матери с какой-нибудь иной целью, кроме как еще одна искусствоведческая консультация, которая увенчается очередным даром в коллекцию государственного исторического музея Армении. Заодно, кстати, съездите к своим соотечественникам в Нагорный Карабах, который вы ни разу не посещали. Это ведь недалеко от Еревана, правда?..

— Ах, вот оно в чем дело! — прошептал Автандилян. — Вот на что вы нацелились…

— К чему весь этот драматизм в голосе, мсье Автандилян! — Блондин брезгливо выпятил нижнюю губу. — Речь, между прочим, идет не о моих соотечественниках — о ваших! Это армяне, а не бельгийцы стонут под пятой Азербайджана, отчаянно сопротивляясь национальной и культурной ассимиляции со стороны мусульман. Насколько мне известно, карабахские армяне уже не первый год ведут борьбу за воссоединение с Арменией, которая жестоко подавляется властями Баку. Почему же вы, истинный армянский патриот, что, кстати, не раз доказывали, не хотите помочь соотечественникам в борьбе против диктатуры за национальное самоопределение?

— Зачем вам это нужно мсье Йорданс? — тихо спросил Автандилян. — Во что вы хотите меня втянуть?

— В редкую по выгоде сделку, — спокойно ответил блондин. — В которой будут учтены как ваши деловые, так и национально-патриотические интересы. Вполне допускаю, мсье Автандилян, что вы можете даже войти в новейшую историю своего народа. В том случае, естественно, если доведете эту миссию до конца. Вот вам мой телефон… — Йорданс с подчеркнутой вежливостью положил на отворот одеяла визитную карточку. — Я буду ждать вашего ответа ровно два дня. На третьи сутки можете не утруждать себя, дорогой мсье Автандилян — по этому номеру вам все равно не ответят…

Блондин встал, аккуратно разгладил смявшиеся брюки, еще раз по-хозяйски осмотрел палату-люкс и медленно направился к выходу. Уже открыв дверь палаты, он неожиданно повернулся и, опершись локтем о притолоку, негромко произнес:

— Но есть и другой вариант, мсье Автандилян. Если вы сочтете невозможным принять мое предложение, то на третий день выяснится, что вы схватили воспаление легких и скоропостижно скончались. Эти парижские сквозняки могут кого угодно довести до могилы. Особенно тех, кто только что перенес пулевое ранение и несколько ослаб организмом…

— Зачем вы мне угрожаете? — тихо спросил раненый.

— Кстати, мсье Автандилян, — не отвечая на вопрос, продолжал Йорданс, — даже не рассчитывайте на, что в день похорон во всех ведущих парижских газетах будут напечатаны некрологи с перечислением ваших несомненных заслуг. Наоборот, читатели увидят пространные статьи-разоблачения с выносами на первых полосах о том, кем же был на самом деле утонченный аристократ и столп общества по имени Самвел Автандилян. После чего вас посмертно проклянут и французы, и армяне. Первые за низкопородность, вторые — за скаредность. Желаю вам скорейшего выздоровления, мсье Автандилян…

4

Барстоу (штат Калифорния).

1 января 1986 года. 13.50

Потом Юджин рисовал мне жуткую, прямо-таки сюрреалистическую картину. Будто я, с судорожно трясущимися руками, истошно выкрикивала его имя, и носилась как угорелая по кухне с отчаянием домохозяйки, которую оторвали от панировки свиных котлет, чтобы изнасиловать непосредственно на разогретой плите.

Я, естественно, ничего подобного не помнила. Единственное, что навсегда запечатлелось в моей памяти — это тонкие, чуть вздрагивающие пальцы Юджина, державшие два листка мишинского послания, и моя собственная рука, сжимавшая плечо мужа с такой силой, словно я поставила перед собой цель сломать ему ключицу еще до того, как он закончит чтение.

— Ну? — спросила я, не выпуская многострадальное плечо мужа.

— Теперь я точно знаю, за что ненавижу немцев, — пробормотал Юджин, ладонью припечатав к столу исписанные листки.

— За что, милый? — спросила я испуганно.

— За разветвленную банковскую систему.

— О чем ты говоришь, я не понимаю?!

— О банкирах, письмах и способах доставки.

— Юджин, а ты здоров?

— Вэл!..

Я уже хорошо изучила этот взгляд любимого мужа. Таким взглядом обычно судьи на ринге в белых рубашках и черных бабочках пытаются утихомирить боксеров, наплевавших на правила и мордующих друг друга чем под руку попадет. Боксером, естественно, была я.

— И это вся твоя реакция?

— А чего ты ждала, дорогая?

— Оценки… Точки зрения… Выводов…

— Честно?

— Нет, начни мне лгать.

— Единственное, что мне понравилось в этом письме — так это пункт номер пять. — Перехватив мой недоуменный взгляд, Юджин пояснил: — Ну, там, где про уничтожение письма. Я, кстати, охотно этот пункт выполню. Тем более, имея на сей счет рекомендации твоего школьного приятеля…

— Тебе не кажется, дорогой, что твоя ирония в данном случае абсолютно неуместна?

— А кто тебе сказал, дорогая, что я иронизирую?.. — Юджин вдруг полоснул меня жестким взглядом, который я впервые ощутила много лет назад, в Буэнос-Айресе. — Я говорю с тобой совершенно серьезно. Кстати, на тот случай, если в твоей очаровательной заднице в очередной раз начал заниматься костер шпионских приключений, хочу напомнить, что ты — во всяком случае, до сегодняшнего утра все было именно так — по-прежнему моя жена. И вдобавок мама двух очаровательных мальчиков. Кстати, по твоему же собственному утверждению, любящая мама. Естественно, я не стану напоминать, что ты еще и руководитель отдела достаточно серьезной фирмы с годовым окладом 90 тысяч долларов. Так стоит ли, дорогая, отвлекаться на мелочи?..

— То есть, надо сделать вид, что этого письма не было вообще?..

Я вдруг ощутила ледяное спокойствие — ни одной мысли и сплошная внутренняя решимость. В таком состоянии, наверное, выигрывают золотые олимпийские медали. Это было воистину арктическое спокойствие. Во всяком случае, стоявший за спиной холодильник показался мне в тот момент раскаленной духовкой.

— Ну, ты же не хотела его читать…

— А немец в бобрах нам просто приснился, да, милый?

— Не заводись, — примирительно пробурчал Юджин. — Твой Мишин платит по счетам.

— А его жена?

— Что, его жена?

— За что должна платить она?

— За глупость… За любовь… Откуда я знаю, Вэл?!

— Юджин, а если бы это произошло со мной?

— Что «это»?

— Слушай, прекрати придуриваться! Ты знаешь, о чем я спрашиваю… Так вот, если бы ты оказался в его ситуации? И таким же письмом попросил Мишина помочь твоей жене? То есть, помочь мне, матери твоих сыновей… Как по-твоему, Витяня отреагировал бы на мою просьбу? Как ты сейчас?

— Я не знаю… — Ответ Юджина был обращен в пол.

— Зато я знаю, дорогой!

— Вэл, еще раз прошу тебя: не заводись!

— Ты ведь никогда ему не верил, верно?

— А ты верила?

— Юджин, этот человек дважды спасал меня. Вытаскивал из-под пуль. Он рисковал ради меня жизнью. Заметь, дорогой, я это не по радио слышала — так было на самом деле!..

— То была его работа. Неплохо, кстати, оплаченная.

— Чушь! То была ТВОЯ работа. Потому что ты любил меня, а не он. Работа же других людей, особенно, таких, как Мишин — спасать в подобных ситуациях исключительно собственную жопу!

— Ну, да, — пробормотал Юджин, кивнув. — Не киллер с Лубянки с руками по локоть в крови, а странствующий рыцарь Ланселот в погонах подполковника КГБ…

— Тебе неприятно, что со мной он вел себя не как киллер?

— А ты считаешь, что он вел себя как Ланселот?

— Это не мое сравнение, дорогой.

— Впрочем, этому есть объяснение.

— Чему «этому»?

— Поведению Мишина.

— Какое объяснение?

— Он поступил ТАК, потому что любил тебя…

Как заводная кукла Барби, я несколько раз хлопнула ресницами, не в силах выдавить из себя ни звука.

— Эй, девушка! — забеспокоился Юджин. — Ты где?! Ау, мисс Спарк!..

— Что ты сказал?

— А что я сказал?

— Ты это серьезно?

— Не веришь?

— Ревнуешь?

— А я не должен?

— Ты будешь разговаривать со мной нормально?

— В чем ты пытаешься убедить меня, дорогая?

— Прежде всего в том, что ты — идиот, Юджин Спарк!.. — Непонятно с какой целью, я схватила за горлышко пластиковую бутылку с оливковым маслом и стала ею размахивать, как дубиной. — Как, впрочем, и все мужики, когда речь заходит о взаимоотношениях полов. Русские корни, знание русского языка и наличие русской жены так и не раскрыли твои ясные очи на психологию советского человека. Этот предмет не преподают ни в одном учебном заведении мира, дорогой. Даже на его родине. С ним рождаются, от него же и дохнут. Мишин был моим школьным товарищем, понимаешь?! Потом он появился в моей жизни как проводник, чтобы довести меня до края пропасти и, убедившись, что я честно протопала заданный маршрут, столкнуть с нее. И обязательно сделал бы это, получи он соответствующий приказ. Но этот же человек потом дважды не дал своим начальникам пристрелить меня… Понимаешь, дебил: не будь Мишина, у тебя не было бы меня! И, соответственно, моих детей!..

— Вэл, положи, пожалуйста, бутылку! — примирительно попросил Юджин. — Она может выскользнуть из рук и тогда…

— При чем здесь бутылка?! — заорала я. — А теперь по поводу любви… Между нами ничего никогда не было и быть не могло, понимаешь? Мы с Мишиным — из одного зоопарка, из одной вонючей клетки! И нас кормили чем-то таким, что вызывает взаимную сексуальную и духовную ненависть. Даже если оба мы этого не заслуживали…

— Прости меня, дорогая…

— Я же сказала, что в ЭТОМ ты идиот! А на идиотов не обижаются!.. — Я почувствовала, как возвращается ко мне арктическое спокойствие. Я швырнула в мойку бутылку с оливковым маслом и села напротив мужа. — А теперь отвечай прямо, Отелло из Барстоу: ты веришь в правдивость этого письма?

— Да, верю, — кивнул Юджин.

— В самом деле веришь или просто боишься со мной поссориться?

— Сказал же: верю!

— Это ведь не провокация, не ловушка, не часть какого-то дьявольского плана, верно?

— Думаю, что так.

— А ты сам мог попасть в такую ситуацию?

— В принципе, мог.

— У тебя есть человек, которому ты бы мог написать ТАКОЕ письмо? Обратиться с ТАКОЙ просьбой?

— Надеюсь, что есть.

— Он бы понял тебя?

— Да.

— Помог бы?

— Надеюсь.

— Он бы сообразил, что ты, жертвуя собой, намерен спасти свою жену и сыновей, верно?

— Да.

— Тогда ответь мне: чем Мишин хуже тебя? Или, не так: чем его жена хуже меня?

— Не знаю… Наверное, ничем.

— Так вот, дорогой: мы ДОЛЖНЫ сделать то, о чем он меня попросил.

— Ты знаешь, я уже как-то догадался…

— И не только потому, кстати, что больше это сделать некому.

— Почему же еще?

— Потому, что я тоже жена шпиона…

— Бывшего шпиона.

— «Бывшими» бывают только бухгалтеры. И то, если не нагрянула ревизия и не вскроет старые долги пенсионера…

— Что я в тебе люблю, — пробурчал Юджин, — так это трепетное отношение к людям. Причем ко всем сразу…

— Ты мне поможешь?

— У нас дети, Вэл. Извини за назойливость…

— Что им угрожает?

— Кроме перспективы осиротеть, практически ничего. Успокаивает, что бедными они не останутся — мы с тобой застрахованы…

— Ты думаешь, это настолько опасно?

— Минуту назад ты вспомнила, что являешься женой шпиона… — Юджин покачал головой. — А вопросы задаешь на уровне подружки садовника.

Какое-то время я пыталась осмыслить услышанное.

— Юджин, но что опасного в том, если я просто позвоню его жене и поинтересуюсь, все ли у нее в порядке? Даже не называя себя, просто так?

— Ничего абсолютно, дорогая…

Он вдруг как-то сразу осунулся и потемнел.

— Тогда я позвоню в Копенгаген, а?

— Конечно, позвони!

Юджин пожал плечами и потянулся за кофейником.

— Просто спрошу, как у нее дела и все, — примиряюще пробормотала я, ощущая жар холодильника.

— Действительно, почему бы не позвонить?

— Дорогой, это обязательно надо сделать из автомата или можно звонить из дома?

— Абсолютно не имеет никакого значения.

— Почему не имеет значения?

Я вдруг сообразила, что спрашиваю шепотом.

— Почему?.. — Рука Юджина с кофейником застыла на полпути к чашке. — Ты же знаешь, дорогая, что я тебя очень люблю…

— Прекрасное начало, — пробормотала я.

— Продолжение тебе вряд ли понравится.

— Почему?

— Потому, дорогая, что ты либо совершенно непробиваемая дура, либо хочешь, чтобы я выглядел еще глупее!..

Я никак не отреагировала на вопиющую несправедливость обвинения в свой адрес. Поскольку почти наверняка знала, ЧТО он сейчас скажет. Знала, но почему-то надеялась, что это не так, что Юджин ошибается…

— Ты несправедлив ко мне, Юджин!

— Побойся Бога, Вэл, я еще никогда не был так корректен! — воскликнул мой обычно сдержанный супруг. — Ну-ка, напомните мне пожалуйста, мисс Спарк: если я не ошибаюсь, последние психологические характеристики из родильного отделения, характеризуют вас как холеричку, верно?

— Холерика.

— Причем типичного?

— Допустим, — нехотя согласилась я.

— А вам известно, как холерики постигают мир?

— Только не говори, что методом тыка!

— В принципе верно, хотя и довольно вульгарно: они постигают мир ЭМПИРИЧЕСКИ!

— Да что ты говоришь?! — Я изумленно всплеснула руками. — Господи, и откуда на меня такое счастье свалилось — иметь под боком образованного мужа!

— Счастье действительно немалое, — скромно согласился Юджин. — И сравнимо оно только с несчастьем иметь абсолютно необразованную жену!

— За абсолютно необразованную жену ты, парень, ответишь персонально. Я тебе обещаю…

— Конечно, отвечу, — с готовностью закивал мой муж. — Но позднее, если можно… А сейчас проверим, как тесно научные теории стыкуются с унылой практикой… Хочешь?

Я равнодушно пожала плечами.

Не вставая со стула, Юджин своей длиннющей рукой подхватил с полки телефонный аппарат, прижал трубку к уху, коротким взглядом ВЫХВАТИЛ из письма Мишина номер телефона и стремительно набрал его.

— Куда ты звонишь, дорогой?..

С привычкой задавать вопросы, заранее зная ответ, я, скорее всего, умру.

— Я звоню в Копенгаген, — ответил Юджин.

— Если трубку возьмет Ингрид, передай ее мне, — напомнила я.

— ЕСЛИ возьмет, то обязательно передам, — кивнул Юджин…

Телефонный аппарат был включен на внешнюю связь и до меня отчетливо доносились эфирные потрескивания. А потом прозвучал длинный гудок. Первый… Третий… Пятый… Восьмой…

— Может быть, она вышла по делам? — неуверенно предположила я. — За покупками или чем-нибудь еще… В конце концов, замужняя женщина не может целый день сидеть дома…

— А незамужняя?

— Что?

— Вэл… — Юджин посмотрел на меня с горькой усмешкой и покачал головой. — К сожалению, первый пункт письма твоего школьного товарища уже утратил актуальность.

— Ты хочешь сказать, что?..

— Что жена Мишина у НИХ. И будет находится там столько, сколько ИМ понадобиться.

— Ты в этом уверен?

— Существуют правила… — Юджин залпом допил кофе и — что было ему совершенно не свойственно — аккуратно поставил чашку на блюдце. — Да и твой школьный приятель вполне убедительно все изложил. Единственное, что я могу сказать тебе в утешение, — и он, и она, скорее всего, живы…

— Пока живы, — пробормотала я.

— То же самое можно сказать о любом из нас, — проворчал Юджин. — И в любое время…

— Зачем он им понадобился, как ты думаешь?

— Хороший вопрос для руководителя отдела рекламы туристической фирмы.

— Они не трогали его семь лет…

— Есть агенты, которых держат в консервации и дольше. Значит, для чего-то понадобился…

— Я думала, что ТАМ его простили.

— Очевидно, ТАМ думали иначе.

— Что мы будем делать, Юджин?

— Ты все еще хочешь что-то предпринять?

— Думаешь, нет смысла?

— Я понимаю, дорогая: ты у нас — ветеран войн с КГБ. Только не забывай, пожалуйста, что в ТЕХ войнах ты была не одна. За тобой стояла очень даже неслабая спецслужба. И, если мне память не изменяет, не одна…

— Может, тебе стоит поговорить с Уолшем?

— А вот эта идея мне совершенно не нравится!

— Чем она плоха, милый?

— Насколько я помню, мы с тобой договорились как-то раз: с ТЕМ временем покончено! Я больше не офицер ЦРУ, ты — не заложница КГБ, а мы оба — муж и жена, имеющие только ВЗАИМНЫЕ обязательства. И никаких других, ни перед кем. Баста!

Я сидела за столом, обхватив голову, и мучительно думала. На душе было так тошно, как уже давно не было, а изнутри кто-то невидимый, приладивший к моему сердцу дрель со здоровенным сверлом, по-садистски медленно проворачивал ручку.

— Ну, как ты не понимаешь, Вэл! — перегнувшись через стол, Юджин положил свою руку на мою. — ОНИ ничего не делают просто так. Твои сострадальческие мотивы, твои идеи добра в ответ на добро им неведомы и чужды. Их единственный мотив — ИНТЕРЕС собственной фирмы. И в этом интересе нет ничего личного. Кузнечный пресс лишен способности думать, он просто сплющивает все, что под него подкладывают. Это не его вина, дорогая, он просто так устроен. Любое обращение к НИМ, — пусть даже это просьба достать два билета на финал супербола, — автоматически означает СОТРУДНИЧЕСТВО. Со всеми вытекающими последствиями. А если я встречусь с Генри, речь пойдет, как ты понимаешь, не о суперболе… И нас вновь вовлекут в их игры, в их идиотские операции, насильно, угрожая и шантажируя, опустят за уши в ту грязь, от которой мы оба сбежали и еще толком даже не отмылись. Сделать это во второй раз нам вряд ли удастся… Неужели, ты хочешь, чтобы все вернулось?

— Нет, не хочу, — прошептала я.

— Тогда забудь об этом письме, дорогая! Выбрось его из своей головы! Ты не в состоянии помочь ему, его жене… Они оба знали, на что идут, и теперь платят за это. Пойми, дорогая: в этом письме речь идет о страшных вещах, которых лучше вообще не касаться…

— Но ведь зачем-то Мишин его отправил…

— Это отчаяние, дорогая. Тупик, в который он сам себя завел. Он позволил себе то, на что не имеет право нелегал — полюбив женщину, женившись на ней, уйдя от своего ремесла, твой приятель ОТКРЫЛСЯ, впервые обнажил уязвимое место и тут же лишился права жертвовать только собой. То есть, сделал себя зависимым. И этим воспользовались. У него нет выхода, Вэл…

— Ты плохо знаешь Витяню…

Я мотнула головой, пытаясь отогнать от себя внезапно ожившее ощущение, что кто-то, кого я хорошо знаю, но не вижу, опять решил меня использовать. Кто? Где он сейчас? Как распознать черты этого человека в мелькании лиц покойников и живых призраков?..

— Мне так не кажется, — покачал головой Юджин.

— Ты ошибаешься, Юджин! Если бы Витяня понимал, что действительно очутился в тупике, из которого нет выхода, он никогда бы не отправил это письмо, не стал бы подставлять меня… Просто так подставлять, по принципу скопом на бойню веселее… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Пытаюсь понять.

— Очевидно, тот человек или люди, которым я должна позвонить, могут помочь ему РЕАЛЬНО. Очевидно, они знают нечто такое, что поможет Мишину выкрутиться. Еще раз внимательно прочти письмо, именно то место…

— В этом нет необходимости, — пробурчал Юджин. — Чувствует мое сердце — этот шедевр эпистолярного жанра я запомню на всю жизнь…

— Кто тот человек, Юджин, о котором он пишет?

— Не знаю и знать не хочу! — отрезал мой муж.

— Я прошу тебя!

— О чем ты меня просишь?

— Я хочу с твоей помощью прийти к решению.

— Разве мы еще не пришли к нему?

— А разве ты этого еще не понял? Юджин, прошу тебя, не разговаривай со мной, как с неврастеничкой. Лучше постарайся меня понять. Я знаю, то труднее, чем настаивать на своем и приводить аргументы, на которые трудно возразить что-либо, но, все-таки, постарайся, милый! Ну, подумай: если бы не ты, не твоя любовь и вера в меня, нашей семьи никогда бы не было! И детей наших, и того дома тоже… Ты же знаешь: тогда, в Буэнос-Айресе, они бы меня уничтожили. Физически. Без следа. Даже заведомо зная, что я ни в чем не виновата, что глубоко безнравственно лишать жизни молодую женщину, травить ее каким-нибудь контактным ядом только за то, что она, совершенно случайно, по дурости или примитивному бабскому любопытству, видела то, что видеть ей никак не полагалось… Но таковы были правила игры. Кто мог помочь мне в той страшной ситуации? Кто у меня вообще был, способный хоть что-то сделать, хоть как-то помочь?.. Моя бедная мама, дрожавшая в страхе каждую ночь там, в Москве, за тысячи километров от своей единственной дочери? Моя несчастная, полусумасшедшая подруга, проживающая жизнь слепца без поводыря? Или тот человек, которого я когда-то любила, и который сдал меня с легкостью, с какой сдают в комиссионку подаренные на день рождения серебряные ложки?.. Был только один человек на свете, который, вопреки этим правилам, рискуя всем, жертвуя собой, спас меня от гибели. И не просто спас, а сделал самой счастливой женщиной на свете…

— Вэл!..

— Не перебивай меня! Знаешь, старые люди говорят, что жизнь слишком длинна для одной настоящей любви. Возможно, они и правы, хотя я бы не хотела в это верить. Но в любом случае, я буду всегда любить только тебя. Даже если вдруг стану ненавидеть… Ибо ненавидеть в тебе я буду всего лишь мужа. Но никогда не перестану любить в тебе МУЖЧИНУ. Настоящего мужчину, способного на поступки, о которых до самой старости мечтает любая нормальная баба. А ненормальная, кстати, тоже мечтает, только еще больше. Так вот, дорогой мой, сейчас мне нужен мужчина, а не муж. Понимаешь? А теперь быстро, пока я не усохла в сомнениях, поцелуй меня, и скажи, что в тебе ничего не изменилось…

Растерянный Юджин — такая же редкость, как снег в Барстоу. Но реакция его осталась прежней. И уже через секунду мой нос уткнулся в выемку, образованную грудью и плечом самого дорогого на свете человека. Так мы и стояли — долго-долго — прижавшись друг к другу и чуть раскачиваясь в такт доносящейся из радиоприемника незатейливой песенке, в которой автор доверительно сообщал всему миру, что давно и страстно хочет толстую, черную женщину и готов ради нее на все, что угодно.

«I wonna fat black woman…»

* * *

…Я все сделала по инструкции и, откровенно говоря, почти не волновалась. Надо сказать, что даже после семилетней паузы в активной шпионской деятельности, выполнять подобного рода поручения в принципе не страшно. Особенно, если для этого не надо ехать в отдаленные места, если телефонная будка расположена в ста метрах от твоего собственного дома, дальние и ближние подступы к ней, на всякий случай, бдительно стережет твой муж, а вокруг, по случаю первого дня нового года, нет ни души. На таких райских условиях от желающих стать шпионами не было бы отбоя…

Я без запинки отбарабанила по-английски условные слова, услышала на классическом «островном» английском отзыв довольно молодой, судя по голосу, женщины, и буквально уткнулась в паузу. Очень короткую, не более нескольких секунд. Но даже за этот микроскопический промежуток времени успела ощутить огромное облегчение. В конце концов, Витяня не просто так дал мне пароль. Очевидно, люди на другом конце провода были посвящены в какие-то неведомые мне детали, и теперь, после того, как получили условный сигнал, знают, как помочь Мишину в безе. Таким образом, моя миссия была выполнена, а совесть, соответственно, — чиста…

— Куда вам можно перезвонить? — ожил наконец голос в трубке.

— А зачем?..

Уже ответив, я прикусила язык

— Простите, что вы сказали?..

Я растерялась. С одной стороны, в памяти всплыли суровые инструкции Витяни звонить только из автомата и ни в коем случае из дома. А с другой, вопрос, заданный невидимой собеседницей, показался мне каким-то странным, даже несерьезным. Словно я ей только что не пароль выдала, а пригласила на чашку чая к себе домой. И теперь она спрашивает, куда ей позвонить, если сегодня у нее с визитом ничего не получится…

— Алло? Вы меня слышите?

— Да… Я очень хорошо вас слышу…

— Вы звоните из таксофона?

— Да, конечно…

— Откуда?

— Что значит, «откуда»?..

Я даже не знала, с какой целью так откровенно дурю голову незнакомому человеку. Впрочем, если баба на другом конце провода не была дурой (а дур, насколько мне было известно, на секретные телефоны не сажают), то могла бы и сообразить, что у меня нет ровным счетом никакого желания сообщать, откуда я звоню… И вообще, единственное, чего я в тот момент хотела по-настоящему — это как можно скорее повесить трубку и в ту же секунду очутиться в своем туалете. От перенапряжения у меня начало жутко крутить в животе…

— Из какой страны вы звоните?

Дурой она, естественно, не была. Но и проявлять понимание тоже не желала.

— Соединенные Штаты Америки…

Страну проживания я выдала с трудом. Как страшную тайну. Поняв, что терять мне уже нечего, я шмыгнула носом и добавила:

— Штат Калифорния…

— Хорошо… Вы видите номер таксофона? Он должен быть по правую руку от вас, чуть выше автомата. Скорее всего, на специальной табличке…

— Да, я вижу этот номер.

— Продиктуйте мне его, пожалуйста.

Я подчинилась.

— И последнее…

Она разговаривала с мной так, словно уже взяла меня на работу и даже обговорила два главных условия найма — слепая покорность и молчаливое послушание…

— Ровно через час будьте возле этого автомата и ждите моего звонка. Пожалуйста, не опаздывайте — это очень важно. В случае, если после нашего звонка вы по какой-то причине не сможете разговаривать, скажите только одну фразу: «Я почти ничего не слышу!» Тогда мы повторим звонок еще через час. И так далее, через каждый час, пока вы не убедитесь, что можете разговаривать спокойно… Вы меня поняли?

— Да, поняла.

— До свидания…

Я вышла из телефонной будки и огляделась в поисках Юджина. Мой муж прогуливался по другой стороне улицы, беззаботно глазел по сторонам и вообще так естественно демонстрировал всем и каждому, что не имеет ни малейшего отношения к направлявшейся в его сторону интересной даме, что мне даже стало неприятно.

Я пересекла девственную чистую от пешеходов и машин улицу — в порядочном городке Барстоу люди честно досыпали свое после весело проведенной новогодней ночи — и взяла его под руку.

— Не стоит так слепо верить в систему Станиславского! — нежно проворковала я, безуспешно пытаясь ущипнуть Юджина через мягкую кожу дубленки. — Выйди из образа, дорогой! Как минимум половине этого городка ты известен как мой муж. Так что, нет никакого смысла разыгрывать из себя постороннего. Ты дождешься, парень, что я перережу все телевизионные кабели в доме…

— Это ты мне рассказывала про Фадеева? — спросил Юджин, увлекая меня в сторону ближайшего бара, до которого было метров пятьдесят.

— Про какого Фадеева? — Рассеянно спросила я. Мысли витали где-то вокруг белой таблички с номером таксофона. — Александра?

— По-видимому, да.

— Почему, по-видимому?

— Потому, что других я все равно не знаю.

— Что именно я рассказывала?

— Ну, что он относится к Сталину как к своей матери. То есть, любил и боялся?

— Возможно. А что?

— А то, что я отношусь к тебе так же, дорогая.

— Да ну? — Я теснее прижалась к его руке. — Ты что, действительно меня любишь и боишься одновременно?

— Ага, — Юджин кивнул и посмотрел на меня через плечо. — Особенно, когда ты становишься чрезмерно веселой. Как сейчас, например… Когда тебе перезвонят?

Я остановилась.

— Откуда ты зна…

— Когда? Через полчаса?

— Через час…

— Значит, все равно надо где-то переждать и выпить по чашке кофе. Или чего покрепче…

Он галантно распахнул передо мной деревянные двери бара «Колумб», из которого, как ни странно, доносились шумная мужская многоголосица.

— Они что, вчера не все допили? — Я поморщилась от сигаретного дыма и резкого запаха пива. Меньше всего в тот момент меня привлекала перспектива оказаться в шумной компании похмеляющихся мужиков. Хотя в Америке — справедливости ради надо отметить — эта картина не казалась такой омерзительной, как на привокзальной площади в Мытищах, выстроившаяся у ларьков в очереди за водкой толпа небритых мужиков сучила в нетерпении ногами, как новорожденные, которых в кульминационный момент насыщения оторвали от материнской груди…

— Только настоящий мужчина способен после ночи беспробудного пьянства добрать свое наутро, — не без гордости хмыкнул мой муж. — Это, дорогая, и есть Америка!..

— В таком случае, вся Россия сплошь состоит из настоящих мужиков. Разница лишь в том, что эти, — я кивнула на нескольких мужчин, облепивших, словно мухи клейкую ленту, высокую стойку бара, — через часок-другой разлягутся на своих продавленных диванах перед телевизорами, а те, — я кивнула на дверь бара, будто Советский Союз начиналась там, за углом, — пойдут на работу…

— И что они на ней наработают?

— А это уже не твоего ума дело!

— Почему это не мое? — возмутился Юджин.

— Государственная тайна! — Я многозначительно подняла указательный палец и села за столик у окна.

— Вэл, какие еще тайны от своего народа? — Юджин опустился напротив и жестом подозвал бармена. — Ты же гражданка США, девушка. Раскалывайся немедленно!

— Не буду, начальник.

— Почему не будешь?

— У меня двойное гражданство.

— А тебя его лишили, дорогая! — голос моего мужа звучал почти торжествующе.

— Лишить можно только невинности, — спокойно возразила я. — На худой случай, любимой работы. Но только не гражданства…

— Никак не соображу, что же сделало тебя философом? — улыбнулся Юджин. — Неужели жизнь в Америке?

— Жизнь в Америке с тобой, — уточнила я. — И еще мои дети, которые, не имея советского гражданства, общаются со мной по-русски…

— Что будете пить? Мэм? Сэр?..

Бармен Римас, про которого завсегдатаи бара шутили, что он запросто может спрятаться за шваброй, встал между нами как полуживой фрагмент выполненного в реалистической манере полотна «Вредная работа».

— Мне виски. Чистое. Безо льда.

Я с неудовольствием отметила про себя, что Юджин обдумал заказ заблаговременно.

— Мисс?

— Мне эспрессо. Двойной. Без сливок.

— Если мне не изменяет память, утром ты находился на волосок от смерти, — не без ехидства напомнила я, когда тощий Римас скрылся за стойкой. — Даже телефонную трубку взять не мог…

— Что, в самом деле не мог?

— Так это выглядело со стороны.

— Все правильно: совам нельзя вставать рано.

— А пить рано неразбавленный виски совам можно?

— В зависимости от того, кто эта сова — мужчина или женщина. Кстати, Вэл, сова какого рода?

— Не подлизывайся!

— Я серьезно.

— Ты как кого меня спрашиваешь? Как филолога или как жену?

— Как филолога, — подумав, сказал Юджин.

— У совы, пьющей по утрам неразбавленное виски, нет ни рода, ни племени.

— А что бы ты ответила как жена?

— Как жена я бы полностью поддержала филолога.

— Я люблю тебя именно такой…

Он протянул ладонь к моей щеке.

— Какой «такой»?..

Я прижалась щекой к его теплой ладони и закрыла глаза. Господи, как я любила его руки — огромные, сильные руки мужчины, казавшиеся на вид грубыми и неуклюжими, а на самом деле такие мягкие и гладкие, как шелк… Каждая клеточка моей кожи помнила все его прикосновения, все до единого… Как и мужчины, женщины плохо переносят отсутствие свободы, они также не любят ощущать чрезмерный контроль над собой. Естественно, если сами к этому не стремятся. Тем не менее, я не сомневалась, что даже самая свободолюбивая и эмансипированная баба на свете сразу же согласилась бы на бессрочную зависимость от мужчины, имей она гарантию, что касаться ее будут только ТАКИЕ руки.

— Эй, девушка, не спи!

— Что?..

Я открыла глаза.

— Не спи, говорю, — улыбнулся Юджин, не отнимая руки. — Свидание с телефонной будкой проспишь.

— Знаешь, я бы с удовольствием…

— Может быть, так и сделаем?

— А если ОНИ хотят что-то узнать? Какую-нибудь дополнительную информацию?

— У кого узнать? — Юджин смешно скривил губы и закурил первую в этот день сигарету. — У тебя? После того, как ты его семь лет в глаза не видела?..

— Юджин, — запротестовала я, — они запросто могут этого и не знать…

— Ты не права! — Юджин покачал головой и огляделся по сторонам. — Они не могут НЕ ЗНАТЬ этого! Хочешь расскажу, что они сейчас делают, дорогая?

— Кто «они», Юджин?

— Да какое имеет значение, кто?! — сдержанно рявкнул мой обычно уравновешенный супруг. — Китайцы, немцы, таиландцы!.. Короче, люди, которые без обмена условными фразами даже в собственную жену войти не могут…

— Почему ты злишься?

— Потому, что зло берет!

— На меня?

— На себя.

— В чем ты себя винишь?

— В том, что не могу тебя убедить.

— Так что же делают сейчас этим самые китайцы-немцы-таиландцы?

— Они ПРОГОНЯЮТ твой голос. Фильтруют картотеки. Сопоставляют оперативные данные… Короче, они тебя ВЫЧИСЛЯЮТ, дорогая…

— Ты специально сгущаешь краски, да? — Я спрашивала шепотом. — В конце концов, я могла сразу же повесить трубку, не говорить ей, откуда я звоню…

— Ничего ты не могла, Вэл… — Он уткнул подбородок в переплетенные пальцы и грустно улыбнулся. — В этом трижды проклятом деле не ограничиваются одной буквой. Сказав «А», ты должна пройти весь алфавит. До конца…

— Но ведь она же спрашивала меня номер автомата… — Своими репликами Юджин убивал во мне последние остатки надежды на спокойную жизнь. — Зачем ей было это делать, если, по твоим же словам, им ничего не стоит меня разыскать?

— А зачем тратить несколько суток на то, что можно получить в течение часа?

— Тебе доставляет удовольствие пугать меня?

— Извини, — пробормотал Юджин, одним глотком покончив со своим неразбавленным виски. — Все. Больше не буду…

Мы поднялись из-за столика синхронно, не сговариваясь. Заказанный мной «эспрессо» так и остался нетронутым. Стакан Юджина, как живой укор моему ослабленному духу, был девственно чист. Толкнув дверь бара, Юджин вышел первым и только потом пропустил меня. Мостовая влажно поблескивала. Сероватая крупа редкого, словно просеянного через дуршлаг, снега лениво падала на асфальт и тут же таяла. И только тронутые белой сыпью кокетливые бока вечнозеленых кипарисов, которыми было высажено главное городское авеню Линкольна, напоминали о зиме в этих далеких, южных краях, так и не ставших мне родными. Вокруг по-прежнему было безлюдно и тихо, если не считать негромкого ворчания работающего мотора приземистой спортивной машины у тротуара напротив, в которой самозабвенно целовалась патлатая молоденькая парочка. После гомона прокуренного «Колумба», где время текло мерно и неторопливо, как пиво из-под медного крана Римаса, опустевшее авеню Линкольна — эта краса и гордость провинциального Барстоу, где можно было встретить всех без исключения горожан — казалось неестественным и мертвым. Словно фрагмент декорации в брошенном на произвол судьбы театре.

Я поежилась и подняла воротник утепленного плаща.

— Тебе холодно? — спросил Юджин, повторяя ту же операцию с воротником своей дубленки.

— Немного. Просто в баре было слишком уж натоплено…

Я чувствовала себя виноватой со всех сторон и просто боялась признаваться мужу, что меня буквально колотит нервная дрожь.

— Который час, Юджин?

— Не торопись… — Он огляделся и прикурил вторую за день сигарету. — До звонка есть еще семь минут. Успеешь.

— Ладно… — Я посмотрела на телефонный автомат, возле которого, естественно, не было ни души. Да и какому сумасшедшему пришло бы в голову вылезать в такую слякоть на улицу, чтобы позвонить? Тем более, что в теплом баре наискосок было целых три телефонные кабинки плюс запасливый бармен Римас с никогда не кончающимися телефонными жетонами в выдвижном ящике кассы. — Я сейчас пойду, милый, а ты жди меня здесь…

— Не торопись, еще есть пара минут… — Повернувшись спиной к проезжей части улицы, Юджин за плечи притянул меня к себе, заслоняя от порывистого ветра, и слегка наклонил голову. — Я хочу попросить тебя об одной вещи, Вэл…

— Ты же знаешь, что в ближайшие две минуты я не смогу это сделать, — пробормотала я, вдыхая родной запах. — Зато потом…

— Вэл, пожалуйста, перестань резвиться! — Шепот Юджина стал жарким. — Я говорю серьезно…

С годами я поняла, что женщины реагируют только на интонации. Смысл любых, даже самых важных вещей, а также значение тех или иных выразительных жестов доходит до их сознания чуть позднее, словно преодолевая естественный барьер восприятия. И только ИНТОНАЦИЯ принимается мгновенно, практически без паузы. Поскольку несет она в себе самое что ни есть главное — ответ на извечный бабский вопрос, ХОРОШУЮ или ПЛОХУЮ новость принес ее единственный. Так вот, интонация, с которой Юджин сказал «Я говорю серьезно…», была такой ужасной, что я…

И в этот момент, почувствовав мое непроизвольное желание дернуться, он прижал меня еще крепче и негромко произнес:

— Стой тихо, дорогая. Вот так… И слушай меня, не перебивая… Я знаю, что тебе это будет сделать непросто, но ты уж постарайся ради меня, ладно?

— Да что с то…

— Представь себе, дорогая что я — стена. А дверь «Колумба» — стена противоположная. Как только я скажу тебе: «Вперед!», ты пулей, — понимаешь, родная, пулей и даже чуть быстрее, — промчишься от одной стены к другой, не отклоняясь в сторону даже не полградуса…

— Зачем я до…?

— Заткнись! — ласково прошептал Юджин, щекоча дыханием мое ухо. — Делай, что я тебе сказал. Как только очутишься в баре, срочно вызывай полицию. Поняла, Вэл?

— Нет!

— Сделать то, что я прошу, без вопросов сможешь?

— Только ради тебя, дорогой.

— Тогда бе…

Он так и не сказал «Беги». Я даже не услышала, а УЛОВИЛА где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, прерывистый шелест воздуха. Словно кто-то за спиной моего мужа открыл подряд три жестянки пива. Или «кока-колы». И в ту же секунду Юджин, не разжимая объятий, стал как-то странно оседать и клониться, подминая меня под свое неестественно грузное, непонятно почему отяжелевшее тело. Ничего не соображая, я грохнулась на тротуар, не в силах даже шевельнуться — тело Юджина словно пригвоздило меня к мокрому асфальту.

Я хотела закричать, но вдруг с ужасом почувствовала, что горло не пропускает ни единого звука. Словно кто-то вырвал из меня голосовые связки, вставив на их место вязкий рулон туалетной бумаги. И почти в ту же секунду уши буквально заложило от пронзительного визга тормозов и рева мощного двигателя. Кто-то торопился по своим делам, даже не обратив внимание на взрослую и прилично одетую пару, валявшуюся на мокром тротуаре как два окурка.

И только потом, когда ужасный визг и резкий запах паленой резины постепенно растворились и исчезли, а высаженное кипарисами авеню Линкольна вновь впало в состояние неестественной тишины, все вокруг стала поглощать беспросветно черная мгла. Медленно погружаясь в эту чернильную бездну, я представляла себе, что пытаюсь поднять своего мужа, о чем-то кричу, кого-то зову на помощь…

На самом же деле я лишь беззвучно шевелила губами…

5

Подмосковье.

Правительственная дача ЦК КПСС.

Январь 1986 года

В вертикальной системе советской власти, доведенной до автоматизма десятилетиями подковерной борьбы, суровых репрессий, иезуитских партийных и государственных чисток, политических интриг и не прогнозируемых кадровых перестановок, должность председателя Президиума Верховного Совета за глаза называли «дежурным по Советской власти»…

До неприличия огромный, словно сборочный цех автозавода, увешанный подлинниками великих мастеров и обставленный раритетной мебелью кабинет председателя Президиума Верховного Совета в Кремле больше походил на драгоценный кубок для праха кремированного, нежели на рабочее место живого человека. Этот диковинный кабинет, за редким исключением, занимали люди с выдающимися биографиями и бесспорными заслугами в деле строительства коммунистического общества, с помпой вытолкнутые в силу конкретных политических и конъюнктурных обстоятельств на высший государственный пост, но за канаты РЕАЛЬНОЙ власти.

Это было одновременно самое почетное и наименее значимое кресло в советской иерархии власти, помнившее и благодушную покорность «всесоюзного старосты» Михаила Калинина, даже пикнуть не смевшего под суровым взглядом Сталина, и неуемные политические амбиции Николая Булганина, которому так и не удалось отпихнуть Хрущева, и мелкое интриганство Николая Подгорного, пытавшегося время от времени вставлять палки в колеса Брежнева…

С семьдесят седьмого года легендарное кресло «дежурного по Советской Власти» пустовало: осознав свое бессилие перед дипломатическим протоколом, Брежнев, которому было тесно в кабинете генерального секретаря ЦК КПСС, под бурные овации Дворца съездов, провозгласил новую советскую конституцию, добавил к титулу генерального секретаря партии пост президента СССР и, целиком узурпировав власть в стране, стал получать в подарок от иностранных лидеров роскошные авто и как генсек, и как президент великой державы…

Летом 1985 года про «кремлевский склеп» очень своевременно вспомнил Михаил Горбачев, выпихнув туда семидесятипятилетнего Андрея Андреевича Громыко — человека, которому, по существу, Горбачев был обязан своим стремительным возвышением. Вот так, обыденно и невесело завершилась уникальная карьера последнего из оставшихся в живых учеников Сталина, почти тридцать лет занимавшего пост министра иностранных дел и примерно столько же входившего в элиту партийно-государственного руководства страны.

Громыко со свойственным поколению руководителей сталинской школы аскетизмом всей душой презирал этот помпезный кабинет, внешнюю значимость, а по сути дела, абсолютную несерьезность новых функций, и потому старался как можно реже посещать присутственное место, где, по заведенному десятилетиями распорядку, чиновники, вроде бы, занимавшиеся законотворчеством, а на деле просто перекладывавшие бумажки и распределявшие очередность церемоний вручения наград, посещения торжественных заседаний и дипломатических приемов, прекрасно обходились без своего легендарного шефа. Большую часть времени Громыко проводил на своей даче под присмотром практически бездельничавшей охраны из Девятого управления КГБ — тропа вельможных ходоков к БЫВШЕМУ члену Политбюро и министру иностранных дел СССР, еще совсем недавно вытоптанная до последней травинки, мгновенно заросла. И не было никаких оснований держать в сердце обиду и корить в черной неблагодарности вчерашних друзей, коллег и сподвижников: инерция мышления, на которой СИСТЕМА воспитала подавляющее большинство начальников, прорабов и чернорабочих строительства коммунизма (в их числе, и самого Громыко) полностью исключала вероятность возвращения «оттуда». И политический труп Андрея Андреевича Громыко, без церемоний и речей, был заживо погребен…

Мысль сесть за воспоминания пришла к Громыко не сразу. Являясь одним из самых жестких и последовательных советских прагматиков, почти полвека занимавший ответственные государственные посты, он практически никогда не имел свободного времени, а потому его организм привык подчиняться жестко спланированному распорядку, в котором сну отводилось не более шести часов. Понятие «выходной» для Громыко не существовало вообще: где бы он ни находился — в рабочем кабинете на Смоленской площади, на правительственной даче в Пицунде, на переговорах за рубежом, — за ним неизменно следовали справки, протоколы, отчеты, с которыми нужно было ознакомиться, отредактировать, уточнить, подписать… Резкий, никак не ожидавшийся отход от дел, тоскливая маята в самом синекурном кресле Советского Союза, полная изоляция от происходящего вокруг не могли не привести к началу духовного и физического распада бесспорно незаурядной личности. Громыко подолгу валялся в постели, стал испытывать приступы хандры, вяло отмахивался от попыток сына чаще видеться с ним…

Но однажды, сев за письменный стол и автоматически, по памяти, набросав несколько строк о своей встрече с президентом Рузвельтом, настолько увлекся этой работой, что даже не заметил, как пролетел день и сгустились сумерки… С этого момента работа над мемуарами стала смыслом его жизни. Опытнейший политик и дипломат, обладавший редкой способностью безошибочно определять будущего ПОБЕДИТЕЛЯ, незаурядная, сильная и жесткая по натуре личность, Андрей Громыко, переживший Сталина и Молотова, Берию и Маленкова, Хрущева и Брежнева, Андропова и Устинова, полностью отдавал себе отчет в том, насколько НЕБЕЗОБИДНО его новое увлечение. Как ни старался Громыко придать своим воспоминаниям профессиональный характер размышлений опытнейшего советского дипломата, мемуары складывались как политические очерки — с конкретными именами и фактами, о которых знали считанные люди… По определению лишенный сентиментальности, Громыко отдавал себе отчет в том, что рано или поздно мемуары будут опубликованы. Но поскольку он твердо решил, что при жизни эти бумаги никто видеть не должен, Громыко принял все меры предосторожности, чтобы сохранить свою работу в секрете. Запершись однажды в своем дачном кабинете, он взял с полки один из двадцати добротно изданных томов «Советской дипломатической энциклопедии» и после тридцатой страницы вырезал внутри опасной бритвой глубокую — почти на весь формат и толщину книги — нишу. Сюда он и укладывал, перед тем как заснуть, уже исписанные готовые листы а также черновики, к которым ему еще предстояло вернуться. Все остальное сжигалось.

Условия для работы, которая с каждым днем доставляла ему все больше удовлетворения, были прекрасными; в свой кремлевский кабинет Громыко приезжал не чаще одного раза в неделю, ссылаясь на стариковское недомогание… Впрочем, никто и не замечал его отсутствия: Андрей Андреевич Громыко был «вне игры», телефоны на даче молчали, словно кто-то, предусмотрительно решив не мешать бывшему министру иностранных дел в работе, перерезал кабели. Единственным источником информации было радио, которое Громыко, по старой, еще довоенной привычке, всегда предпочитал телевизору. Настроенное на «Маяк», радио ему никогда не мешало, поскольку одинокий хозяин дачи умел концентрировать внимание, не отвлекаясь на посторонние шумы. С другой стороны, ни одно важное сообщение не проходило мимо его ушей. Так уж был устроен человек, который в течение тридцати лет формировал советскую внешнюю политику и дипломатию…

* * *

Правительственный телефон, номер которого был внесен в кремлевский справочник, зазвонил в семь вечера. Громыко, с головой ушедший в описание событий сорок седьмого года сразу же после печально знаменитой Фултоновской речи Уинстона Черчилля, непроизвольно вздрогнул, по привычке сунул исписанные страницы в выдвижной ящик стола и только потом снял трубку.

— Громыко слушает.

— Добрый вечер, Андрей Андреевич! Воронцов беспокоит, если помните…

— Юлий Александрович? — голос Громыко смягчился.

— Он самый. Приятно, что еще не забыли…

— На память не жалуюсь, — проворчал Громыко, силясь сообразить, чем вызван звонок важного генерала с Лубянки. — Слушаю вас…

— Да тут мы вопрос один никак решить не можем, Андрей Андреич… Нужна ваша консультация. Как старого дипломата. Можете уделить мне полчасика?

— Когда именно?

— Да хоть сейчас, Андрей Андреич. Я буквально в десяти минутах езды от вашей дачи…

— Что ж, милости прошу, — проскрипел Громыко. — Охрану предупредить? Или они свое начальство и без моих предупреждений в глаза знают?

— Я не их начальство, Андрей Андреич… — Голос Воронцова звучал серьезно. — Так что, лучше предупредите…

— Жду, — сказал Громыко и положил трубку…

Дверной звонок тренькнул ровно ровно через десять минут. Открыв дверь, Громыко сразу же узнал моложавого, подтянутого и благоухающего дорогим французским одеколоном генерала Юлия Воронцова — в черном, элегантном пальто застегнутом под горло и дорогой серой шляпе с широкими полями. На этом блестящем фоне Громыко в своем неизменном шерстяном свитере и наброшенной на плечи меховой безрукавке смотрелся как ночной сторож.

— Прошу вас! — Громыко жестом пригласил гостя в холл. Быстро раздевшись, гость с Лубянки сразу же направился к камину и протянул руки к огню.

— Русского человека всегда тянуло к огню, — не оборачиваясь, произнес Воронцов.

— Верно. Оттого так часто и обжигался… — Громыко пристально посмотрел на гостя. — Что, Юлий Александрович, холодно?

— Очень, — Воронцов повернулся к хозяину дачи. — Наверное, градусов двадцать пять, никак не меньше…

— Что-нибудь выпьете?

— Чаю — с удовольствием.

— А то ведь могу предложить чего покрепче.

— О, нет! — Воронцов печально покачал головой. — После инфаркта — только чай…

— Прислугу я уже отпустил, так что, грейтесь пока в одиночестве, Юлий Александрович. А я сейчас…

— Андрей Андреич, давайте я сам, а? — Воронцов отвел наконец руки от огня и сделал шаг к Громыко. — Не по чинам как-то получается…

— А, бросьте! Какие уж тут чины!.. — Громыко вяло махнул рукой и пошаркал на кухню. Воронцов обратил внимание, что ноги председателя Президиума Верховного Совета были обуты в настоящие меховые унты. В таких обычно, даже уйдя на пенсию, ходят летчики полярной авиации.

…Ступая медленно, словно под ногами был не добротный, тщательно натертый воском, паркет, а тонкий слой льда, Громыко проследовал из кухни в холл, держа обеими руками красивый серебряный поднос с двумя стаканами в массивных «сталинских» подстаканниках, вазочкой с колотым сахаром и тонко нарезанным лимоном. Положив поднос на журнальный столик у камина, Громыко тяжело сел в кожаное кресло и потянул к себе стакан. Воронцов сел напротив.

Несколько минут оба молча прихлебывали чай. Тишину нарушал лишь треск поленьев и гудение хорошо прочищенного дымохода.

— Ну, так что у вас за вопрос? — негромко спросил Громыко, откровенно давая понять позднему гостю, что «чайная церемония» завершена.

— Вопрос сложный, Андрей Андреич… — Породистые губы Воронцова дрогнули в иронической улыбке. — Настолько сложный, что, откровенно говоря, даже не знаю, с чего начать…

— Вам помочь?

— Да нет, — вновь улыбнулся Воронцов. — Попробую сам… Прежде всего, дорогой Андрей Андреич, хочу сказать, что отношусь к вам с безграничным уважением. И не только я один…

Никак не реагируя на сугубо протокольную фразу, Громыко буравил неожиданного гостя тяжелым взглядом из-под клочковатых седых бровей.

— Несколько человек, — продолжал Воронцов, не отводя взгляд от хозяина дачи, — занимающих достаточно высокие и ответственные посты в различных структурах власти, крайне обеспокоены ситуацией в стране…

— Я не занимаюсь на даче решением государственных вопросов, Юлий Александрович, — тихо, но очень твердо произнес Громыко.

— Так вы ими и в Кремле не занимаетесь, — спокойно отпарировал Воронцов. — Вы, дорогой Андрей Андреич, можно сказать, вообще сейчас не занимаетесь государственными делами…

— Простите… — На заостренном лице Громыко застыла гримаса нескрываемого изумления. — Что вы сказали, Юлий Александрович?

— Дорогой Андрей Андреич, не будем тратить время попусту. Да и нет его у меня особенно… — Воронцов откинулся в кресле и обеими руками вцепился в подлокотники. — Я ведь приехал к вам с конкретным делом, полностью отдавая себе отчет во всем. Мы разговариваем с глазу на глаз, наша беседа не может быть ни записана, ни снята на видеопленку… Предусмотрено абсолютно все, даже люди вашей охраны, которые, если понадобится, скажут, что в этот вечер вас никто не посещал…

— Зачем вы это мне говорите?

— Чтобы подчеркнуть предельно доверительный, конфиденциальный характер этой встречи, Андрей Андреич. Во всяком случае, с моей стороны. Как уже было сказано, я представляю интересы нескольких людей, и нахожусь здесь с их ведома и согласия. Если вы откажетесь от предложения, которое я намерен сделать, будем считать, что этого разговора не было вовсе…

— Тогда давайте считать, что этого разговора не было вовсе, — проскрипел Громыко и медленно перевел взгляд на синие языки пламени в камине.

— И вам неинтересно, в чем заключается наше предложение? — Воронцов внимательно посмотрел на хозяина.

— Представьте себе, неинтересно… — Громыко продолжал созерцать огонь.

— Можно поинтересоваться, почему, Андрей Андреич?

— Я знаю, зачем вы пришли…

Воронцов молчал, внимательно наблюдая за насупленным хозяином.

— Видите ли, Юлий Александрович, — негромко произнес Громыко и повернулся к генералу. — Я человек достаточно опытный. Особенно, в некоторых вещах. Я, кстати, занимался ими как посол в США еще в то время, когда вы, уважаемый Юлий Александрович, только заканчивали среднюю школу и готовились к поступлению в МГИМО. Надеюсь, я вас не обидел?

— Боже упаси! — отмахнулся Воронцов. — Я внимательно вас слушаю, Андрей Андреич…

— Как объект вербовки я вряд ли представляю интерес для вашей конторы, верно Юлий Александрович?

Воронцов улыбнулся.

— Следовательно, — продолжал Громыко, — вы пришли ко мне как к политику. С каким-то ПОЛИТИЧЕСКИМ предложением. А когда высокопоставленный генерал КГБ приходит с политическим предложением к попавшему в опалу бывшему члену Политбюро, занимающему игрушечный пост, что это значит?

— Что это значит? — эхом откликнулся Воронцов.

— Это значит, что речь пойдет о заговоре. В которых я, уважаемый Юлий Александрович, по целому ряду причин никогда не участвовал и участвовать не буду. Считайте, что я ответил на ваше предложение. Что же касается первой части, — о доверительности беседы, — то я принимаю ее полностью. В эти часы здесь, на даче, никого кроме ее хозяина никогда не бывает…

— Должен признаться, Андрей Андреич, вы меня сбили с толку, — пробормотал Воронцов.

— Не расстраивайтесь… — Взгляд Громыко вдруг потеплел. Было видно, что только ПРОШЛОЕ могло хоть как-то смягчить суровое выражение этого надменного, усохшего лица. — Долгие годы это было моим главным достоинством на переговорах. Литвинов правильно говорил: «Сбить с толку, значит, выиграть диалог».

— Вам ведь известно, Андрей Андреич, что я почти десять лет проработал в КГБ под началом Юрия Владимировича Андропова?

Громыко кивнул.

— Так вот, как-то раз — уже не помню, по какому поводу, он привел в пример вас, Андрей Андреич. Речь тогда шла об антисоветской кампании, поднятой в Америке после убийства Кеннеди. Выстрелы Освальда связали с КГБ, и какое-то время там никто даже не сомневался, что покушение на президента было организовано Москвой. Юрий Владимирович говорил мне, что угроза войны с Америкой была в те дни куда реальнее, чем даже в период Карибского кризиса…

— Так оно и было, — недовольно пробурчал Громыко.

— И эту войну, по словам Андропова, предотвратило одно-единственное решение. ВАШЕ решение, Андрей Андреич…

— О каком решение идет речь?

— А вы не помните?

— Юлий Александрович, голубчик, я тридцать один год был министром иностранных дел. А до того — послом в Штатах, Англии, первым замом у Молотова, представителем СССР в ООН… По вопросам внешней политики со мной консультировались все — от Сталина и Рузвельта до Горбачева и Рейгана. Я принимал ТАКОЕ количество определяющих решений, от которых зависело слишком многое, если не все, что каждое и не упомнишь…

— Мы тогда РАБОТАЛИ с Освальдом, — сказал Воронцов. — Вернее, пытались работать, когда он переехал в Советский Союз и жил в Минске. Парень оказался на редкость бесперспективным. Куратор назвал его «серым и вздорным». Короче, Освальд нам не подошел и на него просто махнули рукой, вычеркнули из списка и забыли. Все это, естественно, было задокументировано. В шестьдесят третьем году — как утверждал Андропов, впервые за всю историю советских органов госбезопасности — документы КГБ были переданы американцам. Когда в ЦРУ убедились, что это не «липа», скандал утих сразу же…

— Теперь вспомнил, — кивнул Громыко. — Но идея передать бумаги КГБ американцам принадлежала не мне. Ее предложил Добрынин, наш посол в Штатах…

— Андропов говорил не об идее, а о решении, — возразил Воронцов.

— Решение было принято Хрущевым.

— Но с вашей подачи, Андрей Андреич?

— Естественно, — кивнул Громыко. — Я поддержал ее в разговоре с Никитой Сергеевичем, и через несколько часов документы КГБ были уже на рабочем столе Линдона Джонсона… — Громыко неожиданно вскинул коротко стриженную голову с редеющим седым «ежиком» на макушке. — А почему вы вдруг вспомнили об этом эпизоде, Юлий Александрович?

— Потому что от решения, которое вы можете принять СЕЙЧАС, зависит намного больше, чем судьба советско-американских отношений. Даю вам слово офицера: я даже не представляю себе, что уйду от вас с пустыми руками. И потому убедительно прошу выслушать наше предложение. Вы просто не имеете права отказать нам, Андрей Андреич! И я убежден, что не откажете…

— Вот даже как!.. — Клочковатые брови Громыко стремительно взлетели. — Это еще почему, скажите на милость?

— За все, что происходит сейчас в стране, в значительной степени ответственны вы, уважаемый Андрей Андреич.

— Что за чушь! — Громыко резко вскинул голову. — О чем вы толкуете, Юлий Александрович?!..

— Позвольте с вами не согласиться, — Воронцов покачал головой. — То, что я сказал — вовсе не чушь. Поскольку именно вы и никто другой привели Горбачева к власти. Именно вы, как наиболее сильный и авторитетный представитель старой гвардии в Политбюро, в решающий момент взяли сторону Горбачева, сделав его генеральным секретарем. И именно вы, уважаемый Андрей Андреич, оказались выпихнутым из Политбюро руками человека, которого сами же толкнули наверх…

— Меня никто не выпихивал, — хрипло возразил Громыко. — Так сложились обстоятельства…

— Полноте, Андрей Андреич!.. — Воронцов резко взмахнул рукой. — Я знаю практически все о роли обстоятельств в высокой политике. И не могу себе представить, что гениальный тактик Громыко, человек, безошибочно лавировавший между Молотовым и Маленковым, Хрущевым и Булганиным, Брежневым и Косыгиным, Андроповым и Сусловым мог НЕ УЧЕСТЬ какие-то обстоятельства. Все одновременно и проще, и сложнее. Сказать, почему Горбачев поступил так именно с вами?..

Громыко молчал. Колючий, немигающий взгляд, блеснувший в амбразуре седых бровей и набрякших под глазами мешков подобно спаренному пулемету, нацелился точно в середину воронцовского лба.

Генерал непроизвольно поежился, но продолжил:.

— Я знаю, что вам это известно. Но все равно скажу. Чтобы вы осознали, Андрей Андреич: истинные причины вашей опалы понимают сегодня многие. Да, вы действительно, — как, впрочем, и всегда, — не претендовали на первую роль. И, следовательно, конкурентом Горбачеву не были. Но вы ему МЕШАЛИ, Андрей Андреич!..

— Чем же это я ему так мешал? — насупленное лицо Громыко потемнело. Чувствовалось, что этот вопрос он задавал себе неоднократно.

— Да тем, Андрей Андреич, что, оставаясь членом Политбюро и министром иностранных дел, вы никогда бы не допустили эти позорные уступки американцам, эти унизительные переговоры с позиций бедных родственников, на которых провинциальные дилетанты от политики и дипломатии, заискивая и лебезя, фактически уничтожают страну. Потому, что вы, Андрей Андреич, всегда честно и последовательно стояли на защите национальных интересов и приоритетов нашей страны, а этот плешивый ставропольский болтун с его «новым мышлением» и двумя дипломами о высшем образовании собрался отдать Западу все, что было достигнуто кровью, потом и слезами десятилетий — наши позиции в Европе, наши приоритеты в вооружениях, наше бесспорное право на самостоятельную политику, на собственные, неоткорректированные Западом, политические и экономические реформы… И он сделает это, Андрей Андреич, если мы ему не помешаем…

Громыко молчал, целиком погрузившись в свои мысли. Казалось, он и не слышит ничего.

Воронцов вдруг заговорщически улыбнулся:

— Вы знаете, как теперь здороваются в МИДе?

— Что, простите? — хозяин дачи словно спустился с небес на землю.

— Я спрашиваю, знаете ли вы, как сегодня здороваются на Смоленской площади?

— Как? — с неожиданным испугом в голосе спросил Громыко.

— Прижимают руку к сердцу и говорят: «Good morning, генацвале!»

— Это что, анекдот? — губы Громыко высокомерно поджались. Одного этого было вполне достаточно, чтобы Воронцов понял, какая безграничная пропасть отделяет Громыко от нынешнего хозяина Смоленской площади…

— Возможно. Но очень жизненный. Ваш преемник Шеварднадзе дипломатом ведь никогда не был. Хотя и прошел НАШУ школу. Что, согласитесь, тоже немало…

— Что вы хотите от меня, Юлий Александрович?

— Вашего принципиального согласия.

— Согласия на что?

— Вашего согласия занять пост генерального секретаря партии и президента СССР.

— Насколько мне известно, в настоящее время эти посты вакантными не являются, — сухо отрезал Громыко.

— ПОКА не являются.

— Вы вообще понимаете, что говорите?

— Конечно, понимаю! — Воронцов с едва заметным недоумением пожал плечами. — Понимаю и как патриот своей страны, и как заместитель председателя КГБ СССР, и как коммунист с тридцатипятилетним стажем, если хотите…

— Знаете, что больше всего мне не нравится в вашей идее?

— Что, Андрей Андреич?

— Не помню, чьи это слова: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае зовется он иначе…» Впрочем, важно не это… — Громыко тронул указательным пальцем подбородок, покрывшийся к вечеру колючей седой щетиной. — Так вот, даже если вы добьетесь успеха в своем начинании, еще одну революцию этой стране не выдержать. Даже если ее знаменем провозгласят Андрея Громыко. Вы уж поверьте моему опыту, Юлий Александрович…

— Мятеж, дорогой Андрей Андреич, — это когда группа лиц физически смещает в интересах узурпации власти другую группу, данной властью владеющую, — медленно, как на лекции, произнес генерал-полковник Юлий Воронцов. — Нами же руководят соображения принципиально иного плана. Я пришел к вам не для того, чтобы распределять кресла первых секретарей и портфели министров. Я не прошу у вас какой-то высокой должности для себя лично или для моих сподвижников… Поймите, нам ничего не надо, Андрей Андреич! Да, я согласен, что этой страной всегда торговали в розницу и оптом. Но не НА ВЫНОС же торговали, Андрей Андреич! Разве вы не видите, куда ведет эта перестройка? Речь идет о судьбе Советского Союза, и его патриотам эта судьба совсем не безразлична. Вот, собственно, и все наши мотивы… Мы не сразу пришли к своему решению, но, придя к нему в конце концов, уже не сомневаемся: на сегодняшний день есть только один человек, который способен возглавить страну и выровнять ужасный, смертельный крен, который с каждым днем становится все опаснее и опаснее. Этот человек вы, Андрей Андреич. Мы не намерены вовлекать вас в организацию намеченного. Мы просто просим вас сказать «да». И занять пост руководителя страны в тот момент, когда это станет возможным.

— Какими силами вы располагаете? — Громыко произнес эту фразу так тихо, что Воронцов понял смысл вопроса только по артикуляции сухих старческих губ.

— Что конкретно вы имеете ввиду?

— Есть ли хоть один член Политбюро, разделяющий ваши взгляды?

— Разделять наши взгляды и действовать сообразно с ними — разные вещи, согласитесь?

— Значит, нет, — пробормотал Громыко.

— Ну и что? — губы Воронцова высокомерно поджались.

— Ваш шеф в курсе?

— Чебриков? Нет, только не он!

— Министр обороны?

— Нет.

— МВД?

— На уровне министра? Нет.

Громыко замолчал, о чем-то раздумывая. Потом приподнял голову и наморщил крючковатый нос, словно принюхиваясь:

— На что вы рассчитываете, Юлий Александрович?

— Чем меньше вы будете знать об этом, уважаемый Андрей Андреич, тем меньше оснований будет потом обвинять вас в причастности к попытке государственного переворота. Или в чем-нибудь еще похуже…

— Хуже не бывает, — мотнул головой Громыко.

— Бывает, — мрачно улыбнулся Воронцов. — Теперь уж вы поверьте на слово генералу государственной безопасности.

— Где именно будет зафиксировано мое «да»?

— Нигде не будет… — Воронцов несколько раз энергично качнул головой. — Нигде абсолютно! Нам вполне достаточно вашего слова. Нам хватит вашего «да».

— Тогда я говорю «да»…

— Спасибо, Андрей Андреич!

— Это все, Юлий Александрович?

— Есть еще одна просьба: если бы вы могли назвать мне имена наших действующих дипломатов — желательно высокопоставленных, наделенных правом решать, в ПОРЯДОЧНОСТИ которых лично вы не сомневаетесь ни на секунду, нам было бы куда проще решить некоторые м-м-м… тактические проблемы. Такие люди у вас есть?

— Надеюсь, — пробормотал Громыко, сплетая узловатые старческие пальцы.

— Вы мне можете назвать их имена?

— Прямо сейчас?

— Сколько времени вам понадобится, Андрей Андреич?

— Не меньше недели. Необходимо кое-что уточнить. Я не был на Смоленской площади больше полугода… — Громыко сделал паузу и неожиданно улыбнулся. — Уж вы меня извините, генацвале…

* * *

…Тем же вечером, двумя часами позже, черная «волга», несшаяся со скоростью почти под сто километров по неосвещенному отрезку Можайского шоссе, неожиданно резко, не включив «поворотники», свернула на едва заметную в сплошной стене заснеженных сосен отвилку и, плотоядно урча форсированным двигателем, проехала на второй скорости метров триста, пока дальний свет фар не выхватил из кромешной темноты опущенный шлагбаум. С правой стороны в землю был врыт металлический щит с надписью: «Стоп! Опытно-экспериментальный участок Сельскохозяйственной академии. Въезд на территорию без специального пропуска категорически воспрещен!»

Юлий Воронцов, сидевший за рулем, не выключая мотор, несколько раз мигнул фарами. Спустя минуту обросший сосульками шлагбаум, напоминавший гигантскую пилу со страшными, сверкающими в лучах фар зубьями, медленно поднялся. Проехав сотню метров по вырубленной просеке, Воронцов свернул в густой сосновый бор и, почти сразу ощутив под колесами гладко заасфальтированную дорогу, нажал на газ. Через десять минут «волга» подъехала к высоченным цельнометаллическим воротам, врезанным в такой же высоты глухую стену, поверх которой были протянуты два ряда колючей проволоки. Определить площадь комплекса на глаз было невозможно, поскольку стены уходили в глухую темноту зимней подмосковной ночи. Едва только «волга» выехала на площадку перед въездом, кто-то невидимый осветил все пространство в радиусе нескольких десятков метров вокруг мощными армейскими прожекторами и привел в действие механизм ворот. Словно два неуклюжих пресса, только что выполнивших свою работу, они стали медленно разъезжаться, образуя коридор, в который, не притормаживая, въехал Воронцов…

Миновав несколько плоских одноэтажных строений с погашенными окнами, «волга» плавно обогнула занесенную снегом спортивную площадку с баскетбольными щитами и гимнастическими снарядами, и притормозила у трехэтажного особняка с кокетливо выступающими балкончиками…

Через пару минут Воронцов уже входил в небольшой рабочий кабинет с плотно зашторенными окнами. Стандартный письменный стол с двумя телефонными аппаратами, широкий кожаный диван, пара кресел по обе стороны низкого чайного столика и мини-бар со встроенным торшером под желтым абажуром создавали атмосферу почти домашнего уюта. От табачного цвета изразцов старинной голландской печи тянуло ровным и приятным теплом.

Повесив пальто и шляпу на стоящую в углу вешалку-одноножку, Воронцов подошел к «голландке» и приложил обе ладони к гладким, горячим плиткам. Постояв так с минуту с закрытыми глазами, генерал шагнул к бару, извлек оттуда початую бутылку «Ахтамар» и пузатую хрустальную рюмку, наполнил ее на четверть пахучей, цвета цейлонского чая, жидкостью и, пробормотав под нос: «Ну, за удачу, Юлий Александрович!», залпом выпил коньяк. Потом сел за письменный стол, включил настольную лампу, вытащил из нагрудного кармана твидового пиджака продолговатый замшевый футляр, извлек оттуда узкие, в тонкой костяной оправе, очки для чтения, водрузил их на переносицу и углубился в бумаги, которыми был завален стол.

Генерал Карпеня вошел в кабинет неслышно.

— Как доехали, Юлий Александрович?

— Нормально… — Воронцов посмотрел на старого генерала поверх очков. — Присаживайся, Федор Иванович…

Отложив бумагу в сторону, Воронцов, чуть прищурясь, смотрел, как основательно, аккуратно поддернув брюки, опускается в кресло Карпеня.

— Согласился? — негромко спросил старый генерал.

— Кто?

— ОН.

— Да, — кивнул Воронцов. — Хотя и не сразу.

— Значит, все идет по плану?

— Пока по плану… — сняв очки, Воронцов встал из-за стола, с хрустом потянулся, после чего устроился напротив Карпени на диване, с наслаждением вытягивая ноги.

— Устали, Юлий Александрович? — в голосе Карпени не было подобострастия — так заботливый дедушка оглядывает любимого внука, который тянет на своих плечах большую и не очень благополучную семью.

— Как говорил наш бывший председатель, усталость от работы — не в счет. Есть новости из Штатов?

— Пока ничего нет. Ждем.

— Где Мальцева?

— Вроде бы в Барстоу. У койки мужа дежурит.

— Дед, что значит «вроде бы»? — Воронцов поморщился.

— Городок — что наши Люберцы, Юлий Александрович, — Карпеня стал загибать пальцы с распухшими суставами. — Это раз. Все на виду, знают друг друга как облупленные. Оперативная обстановка самая что ни на есть неподходящая — это два. Так что, я приказал Викингам сидеть в Лос-Анджелесе и носу не казать…

— Облажались твои хваленые Викинги, — спокойно произнес Воронцов.

— Не согласен, Юлий Александрович, — Карпеня упрямо мотнул стриженой головой. — Считаю, что действовали ребятки четко, с умом. И спланировано все было грамотно, хотя мы и торопились. Просто случай вмешался, Юлий Александрович. Муженек ее — оперативник с опытом. Видимо, почувствовал что-то в последний момент, шельма, и прикрыл ее…

— Прямо как в кино, — пробормотал Воронцов и вздохнул. — Он выживет?

— Пытаемся выяснить. Пока находится в реанимации…

— Выясняй быстрее, дед! Как можно быстрее! Если потребуется — подключай Криса, я разрешаю. Но сделай так, чтобы на время подготовки и проведения операции все связи твоего воспитанника были обрезаны. Под самый корень, как те маслята!..

— Ну, со Спарком вопрос, вроде бы, решился, — пробормотал Карпеня. Потом перехватил вопрос в глазах Воронцова и добавил. — Три пули в область легких, Юлий Александрович. Как в нашем тире. Даже если выживет парень, то с койки не встанет, это уж точно. Как минимум за полгода головой отвечаю…

— Допустим, — кивнул Воронцов. — А что с девкой будешь делать?

— А, может, шут с ней, Юлий Александрович? — Карпеня выразительно пожал квадратными плечами. — Может, мы и в самом деле на воду дуем, а? Ну, чем она опасна? Куда она от мужика своего денется? Сидит себе возле него с поильником и судном, и пусть сидит. А даже если захочет дернуться… Все аэропорты на Западном побережье мы контролируем, информацию о пассажирах имеем за два часа до вылета, так что, перехватить дамочку всегда успеем. Ей богу, Юлий Александрович, я бы не стал рисковать Викингами во второй раз…

— Ты плохо знаешь эту мадам, дед, — пробормотал Воронцов. — Или забыл, сколько крови она у нас выпила… Потом тряхнул головой и уже энергичнее добавил. — Могу дать тебе 48 часов, не больше. За это время выяснишь ТОЧНО, где находится Мальцева. Если в Барстоу, то без спешки подготовьте все необходимое, чтобы убрать ее. Без пальбы на улице и гонок на краденых машинах. ТИХО убрать, ты меня понял, дед?

Карпеня кивнул.

— Если же выяснится, что гражданка снялась с места, то немедленно найти и сделать то же самое. Только в два раза быстрее. И пойми: Мишин нужен мне стерильно чистым. Как перед полостной операцией. Ни одной ЖИВОЙ связи остаться не должно. В противном случае то, что мы планируем, теряет смысл. Хочу также напомнить тебе, дед, что андроповские времена кончились. А наш нынешний хозяин не стена вовсе, а как раз наоборот — палач безжалостный. Так что, если проколемся, платить будем собственными головами. С этим тебе все ясно?

— Ясно, Юлий Александрович.

— Хорошо. Теперь рассказывай, что у тебя здесь?

— Пока тихо.

— Что воспитанник?

— Молчит как сычь.

— Неужели даже вопросы не задает? — Воронцов прикрыл глаза и кончиками пальцев стал массировать себе лоб.

— Ему сейчас не до вопросов… — Карпеня поскреб стриженый висок. — Парень гарантии формулирует…

— Себе?

— Супруге.

— Это моя забота.

— Как договаривались, Юлий Александрович…

— Очень изменился?

— Да я бы не сказал… Постарел малость, немного погрузнел… А в остальном все тот же зверь. Верите, Юлий Александрович, я стараюсь не оставаться с ним наедине. Хотя и знаю, что он ничего не сделает. Одно слово: монстр с глазами херувима. Впрочем, можете сами убедиться.

— Не сейчас… — отмахнулся Воронцов. — Ты уверен, что мы сделали правильный выбор?

— Уверен, Юлий Александрович. Все сходится в одной точке. Мишин это и есть то, что мы искали. Просто счастье, что его раньше не шлепнули…

— И имя этому счастью — Юрий Андропов… — Начальник Первого главного управления КГБ криво усмехнулся. — Великий был человек, царствие ему небесное. Все понимал, но еще больше ЧУВСТВОВАЛ…

— Жаль, что не уберегли.

— На ТАКОМ уровне уберечь может только Господь.

— Точно, — кивнул Карпеня.

— Мишин не бунтует?

— А смысл?

— Тоже верно… Ты ему с женой поговорить дал?

— А не нужно было?

— Сколько разговаривали?

— Несколько секунд.

— Как отреагировал?

— Шут его разберет! — Карпеня развел руками. — Запись можете прослушать. Только смысла особого нет — говорили на датском. А у меня тут, вы же знаете, с толмачами напряженка. Датчан на базе пока не держим, а передавать кассету на Лубянку не хочется. Береженого Бог бережет…

— Здесь ты прав. И смотри, дед, за эту дамочку ты мне головой отвечаешь… — Воронцов вздохнул и открыл глаза. — Это наш с тобой страховой полис. А с Мишиным я все проблемы улажу — моя забота. Если, дай Бог, все пройдет нормально, потом разберемся. Со всеми…

— Что у нас со сроками, Юлий Александрович?

Карпеня вытащил платок и высморкался.

— Все только ориентировочно, — негромко отметил Воронцов, не прекращая сеанс самомассажа. — Нужен момент, дед. Хороший момент, складный… Если будем его ждать, то вполне можем и не дождаться. Следовательно, необходимо ускорить его наступление. Но готовы к нему мы должны быть в любую секунду. А потому временем не разбрасывайся…

— Когда это я разбрасывался, Юлий Александрович? — Карпеня обиженно выпятил нижнюю губу. — Работаем…

6

Каир.

Международный аэропорт Халилья.

Январь 1986 года

Только в аэропорту по-настоящему понимаешь, что современный мир, при кажущейся бескрайности, на самом деле очень тесен. Во всяком случае, на Ближнем Востоке запись «Задохнулся в толпе» в заключении о смерти встречается ненамного чаще, чем констатация летального исхода от инфаркта миокарда. И в этих богоугодных краях подобным парадоксам никто уже не удивляется.

Прожив на Ближнем Востоке десять лет, он мог с уверенностью утверждать, что практически полностью адаптировался в этом странном мире. И, прежде всего, потому, что вовремя сообразил: если Создатель по какой-то непонятной причине решил положить начало земной цивилизации на Ближнем Востоке, то наверняка с одним условием — чтобы эта самая цивилизация, зародившись в междуречье Тибра и Евфрата и распространившись по всему белу свету, ни при каких обстоятельствах не возвращалась на свою географическую родину.

Что, собственно, и произошло.

Он не был ни расистом, ни снобом, ни даже занудой. Больше того, с определенной симпатией относился к арабам, к которым за долгие годы основательно привык. Именно поэтому их удивительная, по-детски непринужденная способность создавать невообразимый бардак везде, где они появлялись даже на мгновение, примирила его в конечном счете и с Геродотом, и с Творцом: создав несколько тысячелетий назад фундаментальные основы математики, астрономии, письменности, а также изощренные способы бальзамирования почивших в бозе тиранов, арабы, видимо, вывалили на алтарь человечества такой внушительный груз интеллектуальных усилий, что исторически выстрадали законное право на общенациональную аллергию против любых, даже самых примитивных, форм цивилизованности.

Решив про себя эту историко-философскую проблему, он дал слово ничему в Египте не удивляться. Вот и в то солнечное, январское утро, вжавшись в искусственную выемку между газетным киоском и лавкой с прохладительными напитками и прикидывая в уме, сколько же, все-таки, осталось до прибытия самолета из Лондона (информационное табло в аэропорту, естественно, не работало), он привычно взирал на ревущие табуны усатых мужиков в белых галабиях и тучных, густобровых дам, обвешанных тоннами серебряных украшений, проносившихся мимо его естественного укрытия подобно селевым потокам, сметая на своем пути скамейки, плевательницы, канатные ограждения и зазевавшихся иностранцев. Над черным морем голов непринужденно парило несколько беззаботных ласточек, свивших себе гнезда под металлическими стропилами аэровокзальных перекрытий.

В колыбели мировой цивилизации зарождался новый день…

Он вздохнул, не без усилий развернулся в своей выемке и стал наблюдать сквозь давно немытую стеклянную витрину терминала за интригой привычного скандала, назревавшего между двумя владельцами такси. Он давно уже привык к тому, что в Каире за пальму первенства в перехвате пассажира, таксист запросто может перерезать горло коллеге. В том случае, естественно, если конкурент окажется менее проворным. О таком понятии, как корпоративность, здесь даже не догадывались…

Мысленно поставив в надвигающейся схватке на коренастого палестинца в красно-белой куфие, он прикинул, что обмен изощренными оскорблениями перерастет в драку не позднее чем через полминуты. Однако увидеть триумф своего фаворита ему так и не довелось — за спиной прозвучал печальный, чуть надтреснутый голос:

— Доброе утро, Николай Игоревич…

Вообще-то его звали Кеннет Джей Салливан. Немногочисленные коллеги предпочитали обращение Кен, близкие приятельницы — Кенни. Как видите, ничего общего с Николаем, а тем более Игоревичем не наблюдалось. Да, и еще одна важная деталь — он абсолютно не владел русским языком. О чем свидетельствовала персональная карточка учета кадров британского информационного агентства Би-би-си, в которой, много лет назад какой-то дотошный кадровик черным по белому вписал, что собственный корреспондент агентства на Ближнем Востоке Кеннет Джей Салливан, 1953 года рождения, уроженец Дублина, выпускник отделения восточной филологии Каирского университета, холост, помимо родного английского, владеет арабским, немецким и испанским языками. Короче, оборачиваться он не собирался, хотя и подумал непроизвольно, что грозившая с секунды на секунду обернуться поножовщиной разборка двух таксистов как-то сразу утратила свою первоначальную привлекательность.

— Николай Игоревич, ты чего набычился?.. — Надтреснутый голос демонстрировал откровенную назойливость. — Или не узнаешь?..

Кроме него, в выемке никого не было. Надо было что-то отвечать. Незнание языка, как известно, не освобождает от естественной реакции на уровне второй сигнальной системы. А потому, испытывая легкое напряжение в ногах и теле, он медленно развернулся с уже ГОТОВЫМ выражением изумления на лице:

— Простите, вы это мне? — спросил он на английском.

— Вам, кому же еще! — послушно переходя с русского на английский, ответил немолодой худощавый мужчина с вытянутым, как сохнущий на веревке чулок, лицом, и протянул руку. — Ну, здравствуй, брат!..

Длинные желтые зубы, срезанный под острым углом подбородок и, особенно, неспокойное выражение темных глаз были ему знакомы. И знакомы более чем хорошо. Впрочем, какое это все имело значение! Да будь у него даже стопроцентная гарантия, что человек, решивший, назвать Кеннета Джей Салливана экзотическим для Каира именем Николай Игоревич, имеет на то веские основания, он все равно остался бы тем, кем был. То есть, британским журналистом, не владеющим русским языком. Он не был ни телезвездой, ни процветающим бизнесменом, ни даже активистом шоу-бизнеса. А принцип узнаваемости в его профессии всегда являлся элементом совершенно излишним и даже вредным. Ибо полностью соответствовал тексту эмалированной таблички с черепом и скрещенными костями, которую во всем мире вешают на металлические сетки дверей электроподстанций: «Не дотрагиваться! Смертельно опасно! Убьет!» С другой стороны, он обладал определенными лингвистическими способностями. В том смысле, что ему ничего не стоило заговорить на совершенно неведомом языке. Даже на таком сложном, как русский. Правда, для того, чтобы это случилось, ему, подобно бронированному сейфу с персонально подобранной программой, необходимо было услышать несколько слов. Самых, кстати, заурядных, которых, тем не менее, он не слышал целых два года. Однако самое досадное заключалось в том, что фраза «Николай Игоревич, ты чего набычился? Или не узнаешь?..» ничего общего с этими словами не имела.

А раз так, то…

— Извините, сэр, вы очевидно обознались…

— Очевидно, — промямлил незнакомец с очень знакомым лицом. — У того, за кого я вас принял, была рассечена правая надбровная дуга…

Он сжался.

— А у вас, как я вижу, — продолжал по-английски незнакомец, — нет даже шрама. Сделали пластическую операцию?

— Пришлось.

— В Йоханнесбурге?

— В Ковентри.

— А имя хирурга Роберт?

— Роджер.

— Ну, здравствуй, Николай Игоревич!

— Мудак!

Это было первое слово на родном языке, которое Николай Игоревич Серостанов произнес вслух за два года.

— Сдурел, брат?

— Ты мудак, Коровин, — вполголоса повторил он, чувствуя, что получает удовольствие не только от формы, но и содержания родной речи. — И всегда был мудаком. Но об этом позднее… Знаешь где отель «Рамзес»?

Мужчина кивнул. На его скверно выбритых щеках отчетливо проступили несимметричные красные пятна. Вполне возможно, как следствие оскорбленного мужского достоинства. Русскому человеку всегда неприятно услышать о себе «мудак». Даже в Каире…

— Через два часа. Европейский бар на третьем этаже. Купи себе джин, сядь за столик и не возникай. Я подойду сам. Если меня не будет, подожди пятнадцать минут и уходи. Появишься там же завтра, в семь вечера. Говори только по-английски. Все понял?

Коровин кивнул.

— Двигай!

И только когда костлявую спину Коровина поглотил селевой поток пассажиров и встречающих, он вспомнил, что так и не пожал протянутую руку…

* * *

…Последний раз он видел Коровина в начале восемьдесят пятого, в дублинском аэропорту Шэннон. Это была случайная встреча, спустя ровно год после того, как о нем вдруг забыли, словно навсегда вычеркнули из списка. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Но ни один мускул на вытянутом лице Коровина даже не дрогнул. Связной спокойно прошествовал мимо и скрылся в проеме стеклянного пассажа, витрины которого сверкали товарами народного потребления, так недостававшими его соотечественникам. И Серостанов вновь обернулся к экрану телевизора, установленного за спиной жирного бармена в белой рубашке с бабочкой и засученными рукавами…

Время было неспокойным, удручающая череда смертей и траурных церемоний по престарелым генсекам сменилась воцарением на престоле молодого, энергичного и не в меру многословного Михаила Горбачева. Сидя со стаканом джин-тоника и наблюдая за тем, как на мигающем экране увлеченно размахивает руками генеральный секретарь ЦК КПСС в прямом эфире с корреспондентом Си-эн-эн, Серостанов с внезапной остротой, словно кто-то ткнул его булавкой под сердце, почувствовал, что, вероятно, его странное положение заживо погребенного — вовсе не случайность. Короче, как в воду глядел. А если быть совсем точным, как в бокал с джин-тоником.

Безвылазно сидя на Ближнем Востоке много лет, скованный по рукам и ногам своей «железной» легендой, Серостанов был обречен на пассивность во всем, что было хоть как-то связано с проявлением личной инициативы. Пятнадцать лет назад один из многозвездных чинов советской военной разведки, лично встретившийся с ним в обшарпанной бейрутской кофейне, сказал как бы невзначай: «Забудь о Советском Союзе, забудь о русских, и вообще забудь обо всем, что связывает тебя с родиной, старший лейтенант. Ты у нас англичанин, стало быть, таким и живи, сколько Бог отпустил. В меру пьянствуй, женись, обжирайся пудингами, заводи любовниц, проигрывай деньги в казино, болей за „Арсенал“, получай литературные премии, словом, делай что хочешь, но только оставайся в рамках легенды. Никто не знает, когда пробьет твой час. Но когда он пробьет, ты должен будешь сделать все, что от тебя потребуют. Считай, что твоя жизнь посвящена одной цели — вживанию в чужую среду. И помни, старшин лейтенант: даже твоя светлая голова — сущее ничто в сравнении с теми средствами, терпением и усилиями, которые мы вложили в ее создание…»

Два года, проведенные им в Каире без связи с Центром, без контактов с соотечественниками и практически без надежды, что этой неопределенности когда-нибудь наступит конец, были самым страшным периодом в его жизни. Серостанов дал себе слово, что придет такой день, и он обязательно расскажет о том, как жил и что чувствовал в течение двух лет среди опостылевших пирамид, прилипал-нищих и совершенно чокнутых таксистов. Просто возьмет и поделится накопленным душевным хламом с какой-нибудь эмоциональной, умной, доброй и нежной женщиной лет тридцати-тридцати пяти с безукоризненной фигурой и высокой, полной грудью, которая еще в далекой юности, зачитываясь перед сном романами Драйзера или Салмана Рушди, грезила только им, а встретив наконец свой идеал мужчины, тут же помчалась в церковь (костел, мечеть, кирху, синагогу), где и поклялась страшной клятвой, во-первых, навеки сомкнуть свои коралловые уста, а, во-вторых, перепрофилировать восхитительную грудь зрелой и искушенной в любви наяды в сокровенное вместилище душевных излияний своего ненаглядного. Образ умной, красивой, умеренно сексуальной и абсолютно немой женщины был настолько идеален, что Серостанов практически ничем не рисковал, пообещав самому себе рассказать ей все самое сокровенное. Таким образом, из многочисленных вариантов своей скоропостижной смерти он со спокойной душой вычеркивал расстрел за разглашение государственной тайны.

Какое-то время, по причине отсутствия реальных альтернатив, Серостанов просто терпел, успокаивая себя тем, что, в конце концов, курс выживания в экстремальных условиях проходят даже солдаты срочной службы. Так что, кадровому майору ГРУ с восьмилетним опытом работы за бугром, сам Бог велел терпеть… Правда, его беспокоило, что информация весьма деликатного и скоропортящегося характера накапливалась и накапливалась, а человеческие возможности запоминания, как известно, хоть и обширны, но, все-таки, ограниченны. Через полгода он уже напоминал сам себе забитый по самую щель почтовый ящик, который местный почтальон по непонятной причине упорно игнорирует. С каждым днем удерживать в голове непрекращающийся поток информации становилось все труднее и труднее; Серостанов нес и берег себя, как драгоценный сосуд, думая только о том, как бы не расплескать его специфическое содержание к моменту, когда о нем, наконец, вспомнят и соизволят поговорить по душам.

Но почтальон так и не появлялся, превращая его существование в сущий кошмар…

У профессии разведчика-нелегала или, крота, нет аналогов. И вовсе не в плане вредности или опасности этой работы. Всякая работа, — тем более, в наш сумасшедший век, — содержит определенную долю риска. Труд спелеолога или, скажем, водолаза, по сути дела, намного опаснее. Ведь, если не увлекаться детективной литературой, то работа нелегалов — те же занудство и бюрократизм, только под вымышленным именем, на иностранном языке и на чужой территории. Все равно как петь на итальянском арию Хозе, но так, чтобы публика поверила в итальянское происхождение тенора. Разница же заключается в том, что спелеологам и водолазам ни при каких обстоятельствах не нужно скрывать ни свою профессию, ни привычку принимать с утра пораньше 150 грамм с сосиской, изображая из себя в первой половине дня добросовестного работника, а во второй — заботливого мужа. При наличии комплекта жизненных неурядиц, все они, честно исследовав структурные особенности сталактитов или отвинтив допотопный гермошлем, возвращались в конце дня или недели домой. Нелегалы же счастья трудиться по системе «дом-работа-дом» лишены по определению. О реальности вялотекущей депрессии и первых признаков раздвоения личности, как следствие затянувшегося пребывания вдали от родных берез, говорить просто нет смысла. Но самое страшное, когда к перечисленным прелестям жизни о существовании крота в чужой стране элементарно забывают, даже не удосужившись черкнуть пару строк открыточкой. Мол, так и так, уважаемый господин Салливан, в ГРУ нынче большая заваруха, кадры тасуются, будущее не определено… Так что, извини, братец-крот, не до тебя нам сейчас… И спустя год полного забвения Серостанов занялся самым опасным для мужчин его возраста и профессии делом — стал задумываться о смысле жизни. Много лет назад, в учебном заведении закрытого типа, никак не связанным с восточной филологией, Серостанову преподавал один тип, в исполнении которого форма обучения ряду специфических дисциплин представлялась простой и надежной, как зубило в школьной мастерской по трудовому воспитанию подростков. «Ничего и никогда не записывать, — вдалбливал тип вкрадчивым голосом вора в законе. — Все запоминать и держать в голове. Увижу у кого-нибудь записную книжку — вырву прямую кишку и намотаю на ваш же локоть!..» Серостанов поверил этому человеку и с тех пор только и делал, что запоминал, запоминал, запоминал…

Когда до второй годовщины необъявленного отлучения от профессиональных обязанностей оставался ровно месяц, Серостанов начал потихоньку звереть. Однако железная выучка и природное терпение взяли верх: трезво рассудив, что другого выхода все равно нет, он продолжал ждать, когда его, наконец, расконсервируют. К тому моменту он впервые почувствовал, что в психологическом плане находится на грани срыва. Быть англичанином больше десяти лет (особенно, если ты со всех сторон стопроцентный русский) — очень трудно. Быть британским подданным и безвылазно жить среди арабов — почти подвиг. Оказаться же выщелкнутым из обоймы офицером ГРУ, зарабатывать себе на хлеб репортажами на Би-Би-Си о контрастах арабской действительности и проводить законный трехнедельный отпуск дома, в Лондоне, в компании невероятно пресных приятелей — это уже полное самоотрешение. Крот без связи — даже если его фамилия не Протасов, а Салливан — все равно живой труп.

С какой стороны ни смотри…

Конечно, Серостанов предпринимал попытки (естественно, в жестких пределах соответствующих инструкций) связаться с высоким начальством. Однако дважды обнаружив свой тайник пустым, он понял, что три человека в руководстве военной разведки, которые знали о его существовании, по всей видимости, либо отправлены на пенсию, либо занялись политикой. И забыли сообщить о его существовании четвертому…

* * *

Бар в отеле «Рамзес» был одним из трех мест в Каире, где Серостанов мог спокойно пить джин и надкусывать бутерброды, не вспоминая бессмертную мысль академика Семашко о том, что без санитарной культуры нет культуры вообще. Здесь, в основном, собирался дипломатический корпус, иностранные журналисты, изредка захаживали арабы из числа правительственных чиновников, с наивной тщательностью скрывавшие свои симпатии к западному образу жизни. Заведение было оборудовано кондиционерами, двери плотно закрывались, что сводило к минимуму риск узреть в собственном стакане пару-тройку зеленых мух, отчаянно боровшихся за выживание в любой среде.

Коровин точно следовал его инструкциям — сидел за угловым столиком спиной к входу и пил джин. Серостанов огляделся. Было еще довольно рано, основная масса народа собиралась ближе к ленчу. Кивнув бармену, он заказал финскую водку со льдом и, прихватив со стойки на треть заполненный стакан, направился к угловому столику.

— Ты чего в аэропорту делал, коллега?

— Тебя искал, — флегматично ответил Коровин, залпом опрокинул в себя бесцветную жидкость и негромко, по-русски, крякнул.

— Неужели понадобился?

— А ты против, брат?

— Нет, серьезно? Лучше скажи, как было: случайно встретился, а теперь подводишь под это базис…

— Слушай, имей совесть: я почти сутки не спал…

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я обычный связной, Коля…

— Господи, неужели не повысили? За столько-то лет!..

— Будем говорить обо мне?

— А почему бы, собственно, и не поговорить?

Серостанов попробовал водку и печально кивнул головой — даже несмотря на три кубика льда и исправно работающий кондиционер, выпивка все равно казалось теплым пойлом. — Я, к твоему сведению, почти два года ни одного русского человека в глаза не видел. Ты знаешь, что такое одичать среди феллахов?

— Откуда ж такое счастье? — хмыкнул Коровин.

— Смеешься?

— Слушаю.

— Как там Москва? Как Даргомиловская? Заасфальтировали наконец или по-прежнему раскопана?..

— В конторе сменилось руководство.

— «Ура, ура вскричали тут швамбраны все!..» — пробормотал Серостанов и пригубил водку. С момента последнего глотка она стала еще теплее.

— В ближайшее время тебя отзовут, — не отрываясь от созерцания стакана, сообщил Коровин.

— Навсегда отзовут?

— Там тебе скажут.

— И ты приперся сюда, чтобы сообщить мне эту новость?

— Коля, я связной.

— Тебя что, заклинило? — вскипел Серостанов. — Я уже эту информацию слышал.

— Тогда сообщу еще одну: через два часа мне надо быть в аэропорту.

— Что я должен сделать по этому поводу? Купить тебе билет в первый класс?

— Выслушать меня, — ровным голосом произнес Коровин. — Спокойно выслушать, Коля. Внимательно. И без реплик.

— Я не в форме, приятель, — Серостанов, прищурившись, посмотрел на долгожданного связного. — Спокойно у меня не получится. Я чувствую. К тому же, ты меня активно раздражаешь, Коровин. Тебе знакомы такие ощущения?

— Странно… — Связной ГРУ с нескрываемым сожалением посмотрел на свой пустой стакан и покачал головой. — И чем это я тебя так раздражаю? В назойливости меня вроде бы заподозрить трудно — появляюсь раз в несколько лет…

— Ты почему пароль сразу не сказал?

— Приглядывался, Коля…

— К кому ты приглядывался?

— К тебе.

— Я так сильно изменился?

— Знаешь, все мы за последнее время изменились, — Коровин вздохнул и неожиданно улыбнулся. — Как живешь, земляк?

— Живу потрясающе, — буркнул Серостанов. — Скоро заведу пять жен и вообще перестану снимать галабию… Говори, с чем приехал?

— Ты можешь съездить в Израиль?

— Это с моим-то арабским?

— Повторить вопрос?

— В принципе, могу.

— Поясни, что значит, в принципе?

— Это значит, земляк, — медленно отчеканил Серостанов, — что я по-прежнему приписан к Каиру. Как и положено журналисту, специализирующемуся на арабах и их долбаных проблемах. На арабах, понимаешь, братишка Коровин, а не на евреях. Разница между двумя этими национальностями во многом определяет историю второй половины XX века… Пользуясь редким случаем, хочу тебе также сообщить, что государством Израиль в моей бюрократической конторе профессионально занимаются другие парни. Для этого, кстати, они и сидят в Иерусалиме, где у них есть отделение. То есть, целый корпункт. Так что, мне надо будет вразумительно объяснить своим лондонским шефам, чего это вдруг меня потянуло в иудейские края…

— А ты что, Коля, числишься в своей конторе в антисемитах?

— Это не в британских традициях.

— Тогда в чем же проблема?

— Сколько времени я должен там пробыть?

— Денек-другой… — Коровин неопределенно пожал плечами. — Все зависит от того, как быстро управишься.

— Что там?

— Надо встретиться с одним человеком… — Коровин продолжал вертеть в руках пустой стакан. — Человек, Коля, очень серьезный. Вернее, не столько сам человек, сколько то, что он должен передать…

— А кроме меня, это сделать некому?

— Странные вопросы задаешь, Коля.

— Я вообще стал странным за эти два года… — Серостанов навалился на край столика. — То меня держат в масле и упаковке без каких-либо объяснений, то, вдруг, бросают, как какого-то заурядного курьера в самое гиблое место на Ближнем Востоке… Имею я право знать, что вообще происходит?

— Я сказал тебе то, что мог, — сухо отчеканил Коровин. — А насчет «какого-нибудь заурядного курьера» хочу заметить, земляк, что ты — просто зажравшаяся и неблагодарная свинья! Ведь, наверное, даже приблизительного понятия не имеешь, что значит передать мини-контейнер у самого входа в Рокфеллер-центр, под носом у ищеек ФБР, которые пасут тебя даже в сортире, когда ты воду в унитаз спускаешь! Короче, Коля, каждый занимается своим делом. Так что, не греши на ближних — Бог не простит…

— Ну, ладно, не лезь в бутылку, — Серостанов впервые улыбнулся.

— Ты же понимаешь: будь у Центра варианты, тебя бы туда не послали. Проблема даже не с людьми. Просто оттуда очень трудно, практически невозможно что-то вывезти. Границы перекрыты глухо, всего один международный аэропорт, контрразведка почище нашей будет… Не страна, а концлагерь какой-то!..

— А им иначе нельзя, — пробормотал Серостанов. — С волками жить…

— Короче, Коля: ты должен так организовать свой выезд, чтобы особенно долго там не задерживаться. Со следующей недели и каждую среду, с двенадцати пополудни до двенадцати десяти, наш человек будет стоять у остановки 51-го маршрута на центральной автобусной станции в Тель-Авиве. У него все замотивированно: каждую среду он едет на работу именно этим автобусом. Место — самое оживленное и бестолковое в городе: толпы людей, полно туристов, сотни магазинов, лавок, ну и тому подобное. Ровно в двенадцать ты должен встать в очередь к автобусу. Наш человек сам тебя узнает и встанет за тобой. Надень репортерскую куртку и не забудь раздернуть «молнии» на боковых карманах. Когда дойдет твоя очередь, садись в автобус. Доедешь до здания биржи, — в крайне случае спросишь, водитель тебе напомнит, — затем сойдешь, сделаешь несколько снимков, после чего возвращаешься в отель, собираешь манатки и ближайшей лошадью — в Каир…

— Как он меня узнает?

— Вот по этому…

Коровин положил на стол круглый жестяной значок, из разряда тех, что сотнями продают в любом сувенирном лотке. На белом фоне крупными черными буквами было написано: «I love you, Margaret!»

— Не очень вызывающе? — серьезно спросил Коровин.

— Сойдет, — пробормотал Серостанов, пряча значок в карман. — Тем более, что она во многом этого заслуживает…

— Он опустит в твой карман обычную фотокассету, — продолжал Коровин. — Кстати, на первых десяти-двенадцати кадрах будут запечатлены виды Тель-Авива. В основном, в районе набережной, где ты будешь жить. Это так, на всякий случай. Скорее всего, ты почувствуешь, что в твой карман что-то опустили. Как только это произойдет, сунь руку в карман и нащупай выступ от катушки, на которую наматывается пленка. И пока не уедешь оттуда, пока не сядешь в самолет и не очутишься в Каире, твой палец должен постоянно находится на этом выступе. В случае чего-то непредвиденного — моментально нажимай на выступ…

— И что будет? Взлечу на воздух вместе с катушкой?

— Изображение на негативе будет мгновенно смыто… — Связной явно не был расположен к шуткам. — Как видишь, Коля, предусмотрено все. Но, конечно, в Центре очень надеются, что ты доставишь не засвеченную пленку.

— Это все?

— Запомни телефон в Тель-Авиве — 71-67-49. Это на тот случай, если человек не явится на встречу. Пароль на английском: «Это химчистка Ицика?» Если ответят: «Ицик продал ее мне, а я решил закрыть дело», значит, встреча состоится в следующую среду. Любой другой ответ означает провал.

— Пароли в духе перестройки.

— А что? — Коровин равнодушно пожал плечами. — Стараемся следовать моде.

— Что мне делать с кассетой?

— Через день-два после возвращения, тебе необходимо будет съездить в Сирию. Организовать поездку в Дамаск, думаю, будет не так сложно, как в Израиль, верно?

— Трудно сказать… — Серостанов покачал головой. — Нужна веская причина…

— Можешь сказать своему начальству, что у тебя появилась возможность сделать репортаж из тренировочного лагеря «Хезболлах»…

— Ты это серьезно?

— Вполне! — Коровин усмехнулся. — Такая возможность у тебя действительно будет. По приезде в Дамаск тебя встретит чиновник протокольного отдела сирийского МИДа. Зовут его Хосров эль-Шатир. Запомнил?

— Мне сейчас куда сложнее запомнить фамилию типа Иванов.

— Тем лучше, — кивнул Коровин.

— Они знают, кто я?

— Естественно, — улыбнулся связной. — Кому на Ближнем Востоке неизвестны блестящие и всегда лояльные по отношению к арабам репортажи британского корреспондента Кеннета Салливана. Кстати, этот самый эль-Шатир будет сопровождать тебя в поездке…

— Куда?

— В 140 километрах севернее долины Бекаа, неподалеку от деревни аль-Рутаки, расположен тренировочный лагерь «Хезболлах». Контингент стандартный — палестинцы, ливийцы, иранцы, ну и так далее. Туда тебя и отвезут, чтобы ты на месте сделал фоторепортаж…

— В Центре хотят, чтобы меня представили к Пулитцеровской премии?

— В Центре хотят, чтобы кассета была передана по назначению. Это очень важно, Коля. В детали, естественно, меня никто не посвящал, однако дали понять, что выполнение задания имеет колоссальное значение. Там, в лагере, к тебе подойдет мужчина и скажет на арабском: «Я бы очень хотел, чтобы вы сфотографировали меня вместе с другом. Но его убили в семьдесят третьем…» Этому человеку ты отдашь кассету. Затем вернешься в Каир.

— Что дальше?

— После возвращения?

— Да.

— Оброни в своем бюро невзначай, что хочешь уехать на пару недель в отпуск. Тем более, что все рождественские каникулы ты безвылазно торчал в Египте…

— Бурное предстоит мне времечко, — пробурчал Серостанов. — Вначале в Израиль, потом в Сирию, теперь еще в отпуск… Кстати, куда я должен уехать?

— Домой, естественно, — хмыкнул Коровин. — В Лондон.

— Зачем?

— Остальное узнаешь в Москве. Кстати, маршрут меняется. Ты должен вылететь из Каира в четверг вечером в Эр-Риад. А оттуда через Бухарест в Москву. Велено также передать, что в Каир ты возвращаешься в воскресенье ночью.

— Почему меня отзывают?

— Коля, я только связной.

— Думаешь, какие-то новости?

— Возможно, — улыбнулся Коровин.

— Возвращаемся к обычной связи?

— Да, брат.

— Ты что, окропил тайник живой водой?

— Считай, что так.

— И давно?

— Только что… — Коровин заерзал. — У тебя сигарета есть? Забыл купить…

— Не курю.

— И давно?

— Как только перестал чувствовать себя русским.

— Образцовый кротяра, — хмыкнул Коровин. — Небось, воду в раковину набираешь, когда бреешься, а?

— Проверь, если не боишься.

— А чего бояться-то?

— Я бреюсь опасной бритвой. Помнишь такую фирму — «Золлинген»?

— Предпочитаю электробритву…

— Когда надо выезжать?

— Как можно быстрее. — Коровин встал. — С твоей профессией и паспортом проблем быть не должно. И поосторожнее, подполковник.

— Майор.

— Пять дней назад тебе присвоено очередное звание. И еще кое-что. Но это уже дома, когда вернешься. Поздравляю, брат.

— Моральная компенсация за причиненный ущерб, — пробормотал Серостанов себе под нос.

— В переводе с русского на русский это означает «Служу Советскому Союзу»?..

* * *

В Тель-Авив Серостанов прилетел рейсовым самолетом «Еджипшн эйр» во вторник утром. Договорившись по телефону со своим старым приятелем из «Файнэншл таймс» о фоторепортаже с тель-авивской фондовой биржи, он, что называется, прикрыл себя перед непосредственным лондонским начальством. В штаб-квартире Би-би-си за Салливаном давно уже закрепилась репутация крепкого профессионала, неизменно находившего свой ракурс в освещении самых разных тем — от закулисных политических интриг на неизменно бурлящем Ближнем Востоке до сенсационных подробностей из жизни тамошних знаменитостей. Вот почему, в Лондоне довольно благожелательно смотрели на стремление опытного репортера зашибить на стороне лишнюю пару тысяч фунтов: даже публикуясь в крупнейших лондонских газетах, он неизменно подписывался корреспондентом Би-би-си. Кроме того, проработав на Ближнем Востоке почти десять лет, Серостанов имел дополнительный кредит доверия начальства на публикации в других изданиях: в конце концов, далеко не каждый журналист соглашался так долго торчать в этой знойной дыре, где даже туристы больше недели не выдерживали.

…В отеле «Хилтон» Серостанов поднялся на лифте в свой номер на четырнадцатом этаже, бросил на кровать кожаную сумку-кофр, в котором дорогой «Хассельблат» с несколькими мощными объективами был прикрыт сверху свитером и двумя рубашкам, и вышел на узкий балкончик. Вид тель-авивской набережной, дугой охватившей сине-зеленую акваторию Средиземного моря, был великолепен. Косые лучи нежаркого январского солнца причудливо отражались и играли в окнах вереницы пятизвездочных отелей, выстроившихся вдоль побережья, как взвод на плацу. Впервые в жизни попав в Израиль, Серостанов испытывал естественное любопытство туриста. Впрочем, состояние внутренней расслабленности было недолгим: полюбовавшись в течение минуты впечатляющей панорамой города, Серостанов вернулся мыслями к предстоящему заданию, стараясь разобраться в причинах дурных предчувствий, не покидавших его с момента с момента встречи со связным Центра в каирском баре «Рамзес».

Для советской военной разведки Израиль всегда был страной за семью замками. Серостанов знал это давно, еще с тех времен, когда молоденьким лейтенантом проходил специальную подготовку на оперативных курсах Главного разведывательного управления Советской Армии. Хотя и не понимал вначале, о каких проблемах с добычей секретной информации могла идти речь в государстве, где живут сотни тысяч людей, для которых русский язык и советская психология являлись понятиями совершенно естественными, органичными. Только проработав десять лет на Ближнем Востоке, он сумел разобраться в ПРИРОДЕ израильской закрытости для иностранных спецслужб. Микроскопическое государство с четырехмиллионным населением, выигравшее три крупномасштабные войны и постоянно готовое к четвертой, представляло собой идеально закамуфлированный под цивилизованное европейское государство военизированный, идеально укрепленный лагерь со всеми законами военного времени. Убедительные победы над арабами в войнах шестьдесят седьмого и семьдесят третьего годов не только не расслабили, а, наоборот, еще больше укрепили Израиль в его стремлении сохранять постоянную боеготовность. Серостанов знал, что на малюсенькой прибрежной полоске, прилегавшей к Средиземному морю, сосредоточен военно-промышленный комплекс высокоразвитой ядерной державы, о котором и мечтать не смели такие гиганты, как Китай, Индия или, скажем, Пакистан. Охрана оборонных объектов, жесточайшая и, в то же время, тщательно скрытая система внутренней безопасности, контроля и постоянной перепроверка кадров, имевших допуск к закрытым объектам, были поставлены на такой высочайший уровень, что внедрение агентуры (хоть эта задача и рассматривалось советской военной разведкой в течение десятков лет как необходимая стратегическая мера) тем не менее, воспринималось руководителями ГРУ как проект в большей степени иррациональный и бесперспективный. С годами сложилась определенная тактика разведывательной работы: львиную долю информации о ядерном и оборонном комплексах Израиля советская военная разведка получала из… иностранных источников. То есть, благодаря активности резидентур в США, Франции, Англии и, естественно, на Ближнем Востоке, где географическая близость к Израилю давала определенные преимущества. Серостанову было хорошо известно, что, по большому счету, советская военная разведка серьезных результатов в Израиле никогда не добивалась. Общая служба израильской безопасности ШАБАК действовала так эффективно и изощренно, что ГРУ, после провала нескольких своих агентов, которых пытались внедрить под разными легендами, практически отказалась от активных действий на этой территории, удовлетворяясь косвенной информацией. На этом фоне задание, полученное Серостановым, выглядело несколько странно: оно, как бы не вписывалось в общую картину. Серостанов понимал, что Центр никогда не стал бы излишне рисковать им, используя в качестве обычного курьера. Следовательно, речь действительно шла об очень важной информации, которую необходимо было срочно вывезти из страны. Но, с другой стороны, это означало, что в Израиле работает крупный агент советской военной разведки, получивший доступ к особо важной информации. Скорее всего, стратегического характера. Серостанову это казалось странным, его продолжали мучать сомнения до самого вечера, когда он, чтобы хоть как-то расслабиться, бесцельно бродил по шумному, пестрому городу, вертя головой по сторонам, как заурядный турист…

Просчитывая в голове ситуацию, прикидывая вероятные возможности провала, Серостанов отдавал себе отчет, что, если будет схвачен ШАБАКом «на горячем», с рук ему это не сойдет ни при каких вариантах. Даже, если израильской контрразведке не удастся доказать его связь с ГРУ. В конце концов, шпионажем в Израиле занимались не только советские спецслужбы, но и традиционные израильские союзники, которые одной рукой воо[4] ри евреев до зубов[5], а другой откровенно изощрялись, пытаясь выудить из их сейфов секреты использования своего же собственного оружия и военных технологий, а также разработок новых видов ядерного, химического и бактериологического оружия.

…Остановишись под огромным платаном на бульваре Ротшильда, Серостанов вытащил из бокового кармашка кофра крупномасштабную карту Тель-Авива, которую заблаговременно купил в сувенирном киоске аэропорта, еще раз повторил про себя название улиц, которые вели к автобусной станции, и, вздохнув, пошел дальше…

7

Барстоу (штат Калифорния).

Городская больница.

Январь 1986 года

В сознание я возвращалась несколько раз, но не больше чем на пару секунд. Вяло, видимо, по инерции, выныривала из пучины, с колоссальным трудом, словно на каждой из ресниц кто-то привязал по пудовой гире, разлепляла веки, и снова погружалась в небытие, унося с собой невыразимое смятение в душе и размытые очертания знакомого женского лица.

И еще я не выпускала чью-то суховатую, с ощутимо проступающими венами, руку, словно это и не рука была вовсе, а спасательный трос, без которого я не могла время от времени выкарабкиваться на поверхность.

Кто говорил, что, находясь в бессознательном состоянии, люди ничего не чувствуют? А тяжесть на душе, тянущая тебя на самое дно этой бесконечной пучины? А мучительный вопрос, который ты не в состоянии ни сформулировать, ни задать, и только чувствуешь, как он гложет тебя, съедает, словно саркома, заживо?..

Я вернулась окончательно только после того, как поняла, наконец, что продолжаю держать руку своей свекрови Элизабет.

— Он жив?

— Да.

— Я говорю о Юджине.

— Я понимаю, дорогая, о ком ты говоришь…

— Ты не должна мне лгать, Элизабет…

— Я не лгу тебе, дорогая.

— Поклянись.

— Ты мне не веришь?

— Поклянись своими внуками!

— Это грех.

— Грех врать.

— Я клянусь тебе своими внуками.

— Ты знаешь, что я никогда не прощу тебе, если ты солгала.

— Я знаю.

— Он действительно выживет?

— Он ДОЛЖЕН выжить… — Моя свекровь продолжала комкать платочек, даже не делая попыток остановить слезы, прокладывавшие извилистые бороздки сквозь плотной слой темной пудры. — Операция длилась шесть часов. Доктор Уэйн сделал все возможное. Теперь только он сам может помочь себе… Но он крепкий мальчик, Вэл, он обязательно выкарабкается… У него замечательные дети, красивая и верная жена… Ему есть за что бороться…

— А мне?

Слезы струились как бы сами по себе, стекая к моим ушам.

— Что ты сказала?

— Ничего… Как дети?

— Все в порядке дорогая, не беспокойся. Пока я в больнице, с ними все время мисс Картридж. У тебя чудесные мальчики, Вэл. Настоящие маленькие мужчины…

— У них перед глазами был хороший пример…

— Не говори так, умоляю тебя!.. — Она крепко сжала мою руку. — Все будет хорошо, ты увидишь…

— Сколько я тут валяюсь?

— Двое суток.

— Меня тоже оперировали?

— О чем ты говоришь?! — Моя свекровь вытерла наконец слезы и шмыгнула носом. — На тебе нет даже царапины — просто очень глубокий нервный шок. Ты почти двое суток пролежала без сознания…

— Что-нибудь удалось выяснить?

— Нет… Счастье, что буквально через несколько минуту после выстрелов из бара вышел какой-то мужчина… Ведь на улице не было ни людей, ни машин, ничего вообще… А вы даже звука не издали. Хорошо, что этот мужчина не мешкал, — тут же вернулся в бар и вначале вызвал скорую помощь, а уже потом сообщил обо всем собутыльникам… Понимаешь, как мне здесь объяснили, каждая минута имела значение. Он потерял очень много крови. Врачи даже не поняли в первое мгновение, в кого из вас стреляли…

— Почему не поняли?

— Он лежал на тебе… Ты была в крови больше, чем Юджин…

— Я хочу его увидеть.

— Это невозможно, Вэл.

— Просто увидеть, Элизабет, ничего больше!

— Я…

— Где он?

— В реанимации. Без сознания. К нему, по-моему, только электростанцию еще не подключили…

— Ты проведешь меня туда?

— Туда никого не пускают.

— Значит, ты там не была?

— Я же сказала: туда никого не пускают!

— Помоги мне встать, Элизабет…

— Уймись, Вэл, ты под капельницей! — взмолилась моя свекровь.

— Так сними ее к ебаной матери!

— Не ругайся в больнице.

— Я даже толком не начинала.

— Подожди, я вызову врача…

— Только быстрее, пожалуйста…

Симпатичный молоденький врач с огромным носом, оседланным круглыми ученическими очками, смотрел на меня с такой неподдельной жалостью, словно только что собственноручно ампутировал мне обе конечности и думал только о том, как тяжело теперь мне будет обнимать любимого.

— Миссис Спарк? Вы что-то хотели?..

Из-за белой спины доктора выглядывало испуганное, пожелтевшее лицо Элизабет.

— Да, хотела… — Мысленно я приказала своим безнадежно разобщенным телу и душе немедленно соединиться, причем как можно естественнее, чтобы этот оседланный очками длинный еврейский нос не вздрагивал так траурно.

— Я бы хотела, чтобы, во-первых, док, вы отсоединили меня от этой идиотской капельницы, а, во-вторых, немедленно вернули мою одежду. Вот, собственно, все что я хотела.

— Боюсь, что это невозможно, поскол…

— Боюсь, что мне наплевать на то, чего вы боитесь! — На меня вдруг нахлынула такая волна лютой ненависти, словно никто иной, как носатый доктор стрелял из машины в моего мужа. — Вы слышали, ЧТО я вам сказала, доктор?

— Но, мэм…

Врач ошарашенно смотрел на меня, потом перевел взгляд на Элизабет.

— Ну, если она действительно чувствует себя нормально… — неуверенно начала моя свекровь и полувопросительно посмотрела на меня. То, что увидела Элизабет, заставило ее произнести следующую фразу более уверенным тоном:

— Под мою личную ответственность, доктор Беркович.

— Как вам будет угодно, мэм…

Процедура освобождения от капельницы, переодевания и заполнения специальных бланков, в соответствии с которыми администрация городской больницы более не несла ответственность за возможные неприятности с г-жой Вэлэри Спарк ложилась исключительно на последнюю[6], заняла значительно больше времени, чем я думала. Впрочем, даже у классического больничного бюрократизма есть свою плюсы: за это время я ощутила себя на ногах значительно тверже. Желание жить и действовать стремительно возвращалось ко мне…

— Вы уверены, мэм, что чувствуете себя нормально? — заботливо поинтересовался доктор Беркович, настроившийся, видимо, пользовать меня не меньше месяца.

— Да, вполне, — ответила я, с трудом сдерживаясь. — Впрочем, как врач вы могли бы оказать мне огромную любезность…

— Какую именно, миссис Спарк?

— Я хотела бы увидеть своего мужа.

— Он в реанимации, мэм! — очки доктора возмущенно блеснули. С большим пиететом можно было произнести только одну фразу: «Он на личном приеме у президента, в Овальном кабинете!» — Как вы не понимаете: ваш муж перенес сложнейшую, многочасовую операцию! Это совершенно, абсолютно невозможно!..

— Послушайте, док… — Я понимала, что необходимо подключить максимум обаяния как, впрочем, и нереальность этого подключения: бледным и ненакрашенным женщинам с всклокоченными патлами и безумным взглядом рассчитывать не на что. Даже у таких вот неоперившихся юнцов в круглых очках. — Поймите, док, я вовсе не собираюсь заниматься с мужем любовью в реанимации. Дайте мне только взглянуть на него! Обещаю вам, что больше я ничего не потребую…

— Это невозможно, миссис Спарк!

Решительный взгляд юного доктора Берковича выглядел неприступным, как Монблан зимой. Я посмотрела на его вздрагивающий от негодования нос и прибегла к самому проверенному оружию:

— У вас есть мама, доктор Беркович?

— Какое это имеет зна?..

— Не нервируйте больную! — прикрикнула я. — Есть или нет?

— Есть, мисс Спарк… — Доктор затравленно оглянулся на мою свекровь.

— Вы ее любите?

Я вдруг представила себе еврейскую маму, дожившую до величайшего счастья увидеть своего ненаглядного сыночка в белом халате дипломированного врача.

Суровые черты юного лица, словно под воздействием какого-то внутреннего отопления, расплылись в неконтролируемой, широкой улыбке.

— Конечно, люблю.

— И я очень любила свою маму. Но она умерла. И теперь у меня вместо нее — мой муж. Я бы вам, доктор Беркович, никогда в такой просьбе не отказала бы…

Юный доктор с некоторой опаской взглянул на меня, потом на Элизабет. Очевидно, моя свекровь внушала ему больше доверия. Во всяком случае, после секундной паузы, он покорно кивнул и жестом предложил нам следовать за ним. На лифте размером в танцплощадку мы поднялись на третий этаж и проследовали в самый конец длинного коридора, упиравшегося в стеклянные двери… Стараясь не смотреть по сторонам, я сфокусировала взгляд на узкой, с выпирающими через халат лопатками, спине доктора Берковича. А потом спина исчезла, и на ее месте появилась оконная рама, густо перечеркнутая полуоткрытыми полосками жалюзи. Прильнув к окну, я увидела светлую комнату, уставленную таким количеством аппаратов, мониторов, механизмов и датчиков, что не сразу обнаружила кровать, на которой лежал Юджин в сплетении бесчисленных шлангов и проводков. Голова его была как-то неестественно запрокинута, заострившийся нос задран, руки без движения лежали поверх одеяла… В спинку кровати был вмонтирован тихонько попискивающий осциллограф, на котором тускло мелькали зеленые цифры. Комната казалась безжизненной, холодной. И хромированный глянец многочисленных приборов только усиливал это ощущение. Единственными признаками жизни в реанимации оставались лишь ритмичный писк и зеленое мелькание осциллографа…

Я прижалась носом к холодному стеклу, чувствуя, как от жалости и любви к этому человеку с заострившимся носом на части разрывается мое сердце. Больше всего на свете я хотела в тот момент поменяться с ним местами, вместо него лежать в этой холодной кровати под сплетением шлангов и проводков…

— Прости меня, родной… Если только можешь, прости меня, дуру…

— Вэл! — Рука Элизабет осторожно коснулась моего плеча. — Поедем. Дети, наверное, еще не спят…

* * *

Для своих шестидесяти двух лет моя свекровь Элизабет выглядела более чем привлекательно — невысокая, ладно сложенная блондинка с ухоженными руками и прекрасным цветом лица. При не очень ярком освещении мы с ней вполне могли бы сойти за подружек. Однако даже эти бесспорные плюсы не давали Элизабет морального права самозабвенно обниматься в холле моего собственного дома с крупным моложавым мужчиной, облапившим мою свекровь с уверенностью не сомневающегося в себе собственника.

— Элизабет!..

Мужчина поднял голову и…

— Бержерак, — прошептала я. — Это надо же…

— Господи Иисусе! — Хоботообразный нос Бержерака плотоядно дернулся и аж затрепетал. — Элизабет, ты только взгляни на этот неповторимый шедевр Создателя! У этой женщины по-прежнему лучшая грудь в мире! Когда-нибудь она меня доконает!..

Сразу же бросив мою обмякшую свекровь, Бержерак, рассекая воздух, стремительно рванулся ко мне и так основательно сжал в своих объятиях, что на секунду лишил доступа кислорода.

— Вэл, я завтра же пришлю свою жену на консультацию. Умоляю тебя, расскажи этой зашпаклеванной плоскодонке, что ты делаешь со своей грудью, как ты сохраняешь такую изумительную форму, почему, черт побери, она у тебя уже как минимум десять лет совершенно не меняется?!..

— Ты думаешь, твоей жене это поможет? — выдавила я из себя, жадно глотая воздух.

— Ей уже ничего не поможет!

— Тогда зачем рассказывать?

— Чтобы этой стерве, обрекшей своего любимого мужа и лучшего на восточном побережье ценителя женской плоти пожизненно щупать шарики для пинг-понга, было стыдно!..

Ослабив, наконец, стальной обруч объятий, Бержерак по-хозяйски огляделся, рухнул на диван в холле и с наслаждением раскинул руки.

— Если бы ты знала, Вэл, как я ненавижу летать!

— Что-нибудь выпьешь, ценитель женской плоти?

— Кофе, — кивнул Бержерак. — Литров десять. И без молока. Но с сахаром. Не очень сладкий. Ложек семь…

— Вэл, ты в порядке? — Голос Элизабет донесся из кухни одновременно со звуком льющейся воды.

— Да, — не оборачиваясь, ответила я. — Вполне.

— Тогда вот ваш кофе, молодые люди, я выйду присмотреть за мальчиками…

Умная и хорошо вышколенная бесконечными иносказаниями мужа и сына Элизабет была рождена идеальной свекровью.

— Если бы та знала, милочка, как я боюсь их роликовых коньков! — Вздохнула Элизабет, открывая дверь. — Это же открытые переломы на подшипниках!..

Когда дверь за свекровью закрылась, я тяжело вздохнула, а Бержерак моментально посерьезнел.

— У него будет все в порядке, Вэл.

— Ты еще и врач по совместительству?

— Я говорил с врачом. Он выкарабкается. В этом плане мое доверие к евреям безгранично

— Дай Бог… Давно я тебе не видела.

— После свадьбы… — Угреватое лицо Бержерака расплылось в улыбке. — Ох и наклюкались мы тогда!..

— Как твои дела?

— Все в порядке, все по-старому.

— Там же?

— Пока там.

— Зачем приехал?

— Он мой старый друг, Вэл! — Нос Бержерака протестующе дернулся. — Разве ты поступила бы иначе?

— Находясь на службе в конторе?

— Значит, сразу к делу?

— Прости, мне сейчас не до воспоминаний.

— Тебя допрашивала полиция?

— Еще нет… — Я покачала головой. — Меня выписали только вчера вечером.

— Ты что-нибудь видела?

— Ничего.

— Ничего подозрительного? Вспомни, не торопись говорить «нет». Прохожие, машины, какие-то шероховатости… Сгодиться все, только вспомни, Вэл!..

— Я ничего не видела. Мы стояли на улице, он обнял меня и в этот момент кто-то выстрелил… Понимаешь, Юджин полностью отгородил меня от улицы, перекрыл обзор…

— Вэл, только не делай из меня идиота, ладно?

— О чем ты?

— Он не отгородил тебя, дорогая, а ПРИКРЫЛ… — Бержерак залпом опрокинул в себя кофе, пролив на диван как минимум треть. — Прикрыл своим телом. Следовательно, он знал, что делает. Так вот, я хочу спросить тебя: ЧТО он знал? Что Юджин увидел ТАКОГО, после чего подставил свою спину между тобой и тем, кто стрелял?

— Ты хочешь сказать, что стреляли в меня?

— А ты хочешь сказать, что этого не знаешь?

— Короче, что тебе от меня нужно?

— Вэл, мы живем не в Колумбии… — Бержерак отпил кофе и поморщился. — В провинциальной Америке, в стороне от банков и других мест для хранения наличности не принято просто так, без веской причины, стрелять среди бела дня по живым мишеням. Особенно, если в качестве мишени выступают отставной офицер ЦРУ и его жена, тоже имевшая кое-какое отношение к спецслужбам… И еще одно обстоятельство: если ОНИ решили тебя достать, то рано или поздно все равно сделают это. Юджин получил вместо тебя три пули и чудом остался жив. Для вас это, безусловно, счастье, но для кого-то — оплошность. Впрочем, такие оплошности быстро исправляются. То есть, второго шанса на избавление не будет, Вэл. Если тебе наплевать на собственную жизнь, подумай о своем муже и детях…

— Ты же сам сказал, что им нужна я.

— Да, — кивнул Бержерак. — Но в реанимации сейчас пытается выжить твой муж…

Я тупо смотрела, как забавно двигается его гигантский нос, и ничего не ответила.

— Я прилетел сюда по личному указанию Уолша, — негромко произнес Бержерак. — Я НА РАБОТЕ, Вэл. И то, что здесь случилось, находится на контроле у фирмы. А потому рассказывай все, что знаешь, дорогая. Абсолютно все, без исключения. Самое главное сейчас — понять, что произошло? Почему спустя семь лет они вспомнили о тебе? Кому ты вдруг стала мешать? Причем так сильно, что тебя даже не стали выслеживать — просто припасли наспех в провинциальном городишке, где все друг друга знают в лицо… И то, что им не удалось тебя убрать, только подтверждает эту спешку…

Конечно, Бержерак был прав со всех сторон. И мне сейчас надо было рассказывать ему все до мельчайших деталей. Про письмо Мишина, про номера счетов и телефонный пароль, про возражения Юджина, про патлатую парочку, самозабвенно целовавшуюся в спортивной машине напротив… Но что-то останавливало меня, хотя, видит Бог, давно уже мне не было так плохо, как тогда, давно уже мне так не нужна была помощь, поддержка, ощущение уверенности, как в те страшные часы… И мне не надо было копаться в себе, чтобы ответить на вопрос об этом «что-то»: я ЗНАЛА, почему ничего не говорю и ничего не скажу этому доброму, сильному и по-своему порядочному парню, когда-то давно так сильно выручившему меня в Праге… В памяти вдруг отчетливо и точно всплыли слова Юджина, словно они были записаны в голове на магнитофонную пленку:

«ОНИ ничего не делают просто так. Твои сострадальческие мотивы, твои идеи добра в ответ на добро им неведомы и чужды. Их единственный резон — ИНТЕРЕС собственной фирмы. И в этом интересе нет места личному. Кузнечный пресс лишен способности думать, он просто сплющивает все, что под него подложат. Любое обращение к ним, — пусть даже это просьба достать два билета на финал супербола, — автоматически означает СОТРУДНИЧЕСТВО. Со всеми вытекающими последствиями. А если я встречусь с Генри, речь пойдет не о билетах… И нас вновь вовлекут в их бесконечные игры, в их идиотские операции, насильно, угрожая и шантажируя, опустят за уши в ту грязь, от которой мы оба сбежали и еще даже толком не отмылись. Сделать это во второй раз нам вряд ли удастся… Неужели, ты хочешь, чтобы все вернулось?..»

Нет, милый, я этого не хочу. Мне нужно лишь одно: спасти свою семью, спасти тебя, наших детей и нашу любовь. Это и есть единственная цель моей жизни, ради которой я ничего не пожалею. Потому что я хочу пить с тобой на кухне кофе, твердо зная, что между нами нет и не может быть никого. Потому что ни одна душа, ни одна сила на свете не должна иметь права распоряжаться нами. Пусть даже под самым благородным, под самым патриотическим предлогом. Только мы с тобой. Только ты и я…

Я не знала тогда, что именно стану делать. Через час. Через месяц. И не видела реального выхода. Даже в том, что так складно, так логично объяснял и предлагал мне Бержерак. Я сомневалась не в искренности их желания защитить мою семью, а в намерении подчинить этой задаче СВОИ собственные интересы. Бержерак заработал мое «нет» почти сразу же, когда веско, с нажимом произнес: «Я НА РАБОТЕ». Все правильно: для него это была работа, для меня — жизнь. Мы не только по-разному видели эту ситуацию, мы по-разному собирались из нее выкарабкиваться.

Очевидно, Бержерак это понял, ибо к концу монолога нос его как-то сразу поник, а взгляд утратил характерную живость.

— Что ты задумала?

— Ничего абсолютно.

— Вэл!..

— Хочешь еще кофе?

— Мне пора уезжать?

— Можешь остаться. Комната для тебя есть.

— А ты?

— А я сейчас поеду в больницу.

— Вэл, я добирался сюда тремя самолетами.

— Тебе же оплачивают дорогу.

— Не будь свиньей.

— Что ты хочешь от меня?

— Я не хочу, чтобы тебя убили.

— Неужели больше, чем я сама?

— Они тебя достанут, как ты не понимаешь?

— Мы, кажется, пошли по второму кругу…

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да.

— Что? Деньги?

— Нет, как раз деньги мне не нужны… — Я положила руку на его бетонное колено. — Слушай меня внимательно, Бержерак. Ты не раз говорил, что Юджин — твой друг. И у меня никогда не было оснований усомниться в твоей искренности. Так вот, дорогой, останься его другом. И сделай то, что ты обязан сделать — защити детей своего друга. Я думаю завтра Элизабет увезет их к себе. Это нормально — бабушка забирает внуков к себе в Айову на рождественские каникулы. Тебе известно, где она живет, и ты знаешь, ЧТО надо делать, чтобы с моими мальчиками ничего не случилось. Да?

— Да.

— Я не думаю, что моим мальчикам что-то реально угрожает. Тем не менее, мне необходимо знать, что они в полной, АБСОЛЮТНОЙ безопасности. Ты меня понимаешь, Бержерак?

— Да, я тебя хорошо понимаю.

— Тогда скажи мне, глядя в глаза: «Вэл, ты можешь быть спокойна!»

— Вэл, ты можешь быть спокойна!

— Моей свекрови надо лично звонить Уолшу?

— В этом нет необходимости, Вэл.

— Ты уверен?

— Да. Все будет сделано…

— Спасибо, дорогой! Теперь второе. Ты можешь сделать так, чтобы — во всяком случае, пока — полиция не лезла ко мне с расспросами? Понимаешь, мне сейчас совсем не до этого. Тем более, сказать им практически нечего…

— Понятно, — пробормотал Бержерак. — Если ты даже мне не сказала…

— Так сделаешь что-нибудь?

— Я постараюсь, Вэл… Но это недели две-три, не больше. Полиция штата по-прежнему нам не подчиняется.

— Зато она как-то подчиняется ФБР, верно? А вы с этой конторой давно уже любитесь потихонечку…

— А ты свечу держала? — вяло огрызнулся Бержерак.

— Я чужая на этом празднике соития. И слава Богу!

— Ладно, — кивнул Бержерак. — Что еще?

— Оружие при тебе?

— А что случилось? — Бержерак непроизвольно потянулся к подмышке.

— Я это к тому, чтобы ты сразу не хватался за пистолет…

— Ну, говори!

— Мне нужен паспорт.

— Ты в своем уме?

— Если не считать супружескую постель, то всегда.

— Зачем тебе паспорт, Вэл?

— Не задавай идиотских вопросов, пожалуйста. Если не можешь — так и скажи. Что-нибудь сама придумаю. Хотя лучше бы ты согласился, дорогой…

— Ты вообще понимаешь, о ЧЕМ просишь, Вэл?

— А что тут понимать? — я пожала плечами. — Мне ведь все равно не к кому больше обратиться с этой просьбой… И потом, тебе совсем не обязательно выкрадывать его из сейфов своей долбаной конторы.

— Так откуда я тебе его достану?

— Когда придуриваешься, Бержерак, пожалуйста, улыбайся!

— Зачем?

— Так убедительнее.

— Я действительно не по…

— Свяжись с кем-нибудь, кто занимается этим профессионально. Связи у тебя пообширнее моих, наверное… Не беспокойся, я заплачу как положено. Только не надо меня убеждать в том, что поддельные документы в Америке делают исключительно в типографиях ЦРУ!..

Бержерак вдруг замолчал и начал сосредоточенно скрести кончик носа. Молчала и я, понимая, что другу моего мужа действительно есть над чем поразмыслить.

— Какой именно картон тебе нужен? — Бержерак перестал наконец терзать свой нос и пристально смотрел на меня. — Американский?

— Лучше бы европейский.

— А британский сойдет?

— Не помню где, но я точно читала, что их труднее всего подделать.

— Ага! — кивнул Бержерак. — Так же трудно, как подделать островной выговор, билеты на «Уэмбли» и их проклятый рисовый пудинг. Больше слушай англичан, дорогая…

— Там должна быть МОЯ фотография.

— Ну не моя же! — хмыкнул Бержерак.

— Если ты задержишься еще на час, я тебе ее дам.

— У тебя нет под рукой готовой?

— ТАКОЙ нет.

— Понятно, — пробормотал Бержерак и встревоженно посмотрел на меня. — Что ты задумала, женщина?

— Когда я смогу получить паспорт?

— Когда тебе нужно?

— Вчера.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Ну, примерно, через неделю, дней десять…

— Не годится. Мне он нужен завтра во второй половине дня.

— Даже не думай, Вэл!

— Сколько это стоит?

— Вэл!..

— Я знаю, что ты джентльмен. Но это мои проблемы, Бержерак. Следовательно, мои расходы.

— Не меньше пяти тысяч долларов.

— Частный сектор всегда зарабатывал больше, чем государственный, — пробормотала я.

— Или! — выразительно повел носом Бержерак.

— А за десять тысяч баксов я смогу получить его завтра?

— Откуда у тебя такие деньги?

— Подобные вопросы не задают замужней женщине, — улыбнулась я. — Это просто унизительно! Можешь спросит у своей жены. Так как насчет десяти тысяч баксов?

Бержерак закатил глаза и кивнул.

— Думаю, реально…

— Ты получишь их через час. Вместе с фотографией.

— Только нужны наличные, Вэл. Никаких чеков или кредитных карточек.

— Ты поучи женщину рожать…

— И что ты намерена с ним делать?

— Сидеть безвылазно в больнице. Возле Юджина. Без британского паспорта еврейские врачи мне это сделать не позволят…

— Когда врешь, улыбайся, пожалуйста.

— Зачем?

— Так естественнее, — хмыкнул Бержерак, вытащил тонкую черную сигару и вопросительно посмотрел на меня.

— Кури, — вздохнула я и направилась открывать форточку.

— А ты? — Бержерак вопросительно обнюхал воздух. — Неужели бросила?

— Бросила, — кивнула я. — Шесть лет назад.

— А ведь как курила!

— Это в прошлом.

— Когда хорошо — не курится?

— Наверное, ты прав…

— Так куда ты собралась, женщина?

— Я же сказала…

— Вэл, ты не будешь сидеть подле своего мужа, — Бержерак мотнул головой и выпустил огромное облако сизого дыма.

— Почему?

— Во-первых, для этого тебе совсем не нужен поддельный паспорт. А, во-вторых, потому что по складу характера ты вовсе не сиделка.

— А кто я, по-твоему?

— Хирург. А хирурги все делают стоя. Или на бегу. Их можно зацепить только в операционной. Потом хрен догонишь — носятся как угорелые…

— Так уж и хрен?

— Скажи только мне… — Бержерак заботливо разогнал дым над моей головой. — Это останется между нами, Вэл. Мы же друзья!..

— Друзья, — кивнула я. — И только как другу говорю тебе: ты начинаешь меня доставать!

— Я боюсь за тебя, Вэл.

— А должен бояться за моих детей. Мы же только что договорились!..

— Ты знаешь мой телефон?

— Знаю.

— Скажи.

Я сказала.

— Обещай, что позвонишь, если тебя прижмет.

— Только в обмен на твое обещание.

— Какое?

— Что если я позвоню, об этом не узнает даже твоя жена.

— Она и так ничего не знает, — хмыкнул Бержерак. — Договорились!

— Что ты скажешь Уолшу?

— Все за исключением того, что ты явно намереваешься ввязаться в какую-то авантюру и даже использовала с этой целью кадрового офицера ЦРУ.

— Что ж, тогда у тебя есть хорошие шансы увидеть нас с Юджином на помолвке твоей Салли.

— Главное, чтобы эти шансы были у тебя, — пробормотал Бержерак и решительно ткнул сигару в блюдце.

В доме, где еще три дня назад все были счастливы, пепельниц не держали…

* * *

Я убеждена: в каждой нормальной женщине умирает великий, а, может быть, и просто гениальный художник. Ибо вся ее жизнь — от первого прозрачного осознания себя до мутной, сквозь поволоку изношенной роговицы, взгляда старости, неразрывно связана с кропотливой, каждодневной и очень ответственной работой — созданием собственного лица. Как и все гении изобразительного искусства, женщины погружаются в этот таинственный и непредсказуемый процесс целиком, свято веря в его интимность и никого не допуская в мастерскую до завершения работы. Каждое утро, а, иногда, и вечер, женщина, независимо от возраста, семейного положения и уровня достатка ВЫРИСОВЫВАЮЩАЯ свое лицо, творит с полной самоотдачей, забывая про время и обстоятельства. Ибо знает, что выставит законченную работу на обозрение единственному и неповторимому рецензенту — мужчине.

Такова в схеме философская концепция макияжа. Однако то, я что делала перед зеркалом в спальне своего разом обезлюдевшего дома, опровергало эту концепцию в принципе. Ибо сама идея женского макияжа в том и заключается, чтобы тебя — красивую, яркую, утонченную, с загадочно загнутыми ресницами и неуловимым запахом дорогих духов — УЗНАВАЛИ. Меня же, после достаточно кропотливых процедур с краской, жирным театральным гримом, тенями и тушью узнать было очень трудно. Но именно этот странный результат и радовал. Если кому-то кажется, что стоит только блондинке стать брюнеткой, и ее не узнает собственный пес, то этот человек безнадежно заблуждается. В этом плане мужчине гораздо легче кардинально изменить свою внешность. Ибо у них под рукой всегда есть уникальный инструмент преображения, с которым женщины отчаянно сражаются до гробовой доски. Я имею в виду, pardone, волосяной покров. Это ведь так просто — сбрить бороду или наклеить ее, отрастить усы по-украински пышными или сделать их тоненькими, как азиатская Луна за секунду до полного затмения. А если добавить к манипуляциям волосяным покровом характерное для большинства мужчин отсутствие внешней, личностной ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ, то, право же, нет смысла удивляться, почему многим до глубокой старости удается так легко и непринужденно скрываться от уплаты алиментов.

Женщине же (особенно той, которую ХОТЯТ узнать) изменить свое лицо архисложно. Можно перекраситься, можно обзавестись париком, но куда деть взгляд, глаза, фигуру, линию носа, контуры подбородка?.. К сожалению, безнадежно канула в Лету мода на густые вуали. Можно было, конечно, решить проблему кардинально — облачиться в паранджу и просто закрыть свое лицо, чтобы глаза не пялили. Но, думаю, такая гражданка Великобритании сразу же вызвала бы неподдельный интерес — то есть, то, что мне было совсем не нужно. Именно по этой же причине не стоило обзаводиться паспортом гражданки Ирана. Была и еще одна сложность: в отличие от театрального грима, который должен продержаться максимум три-четыре часа и оценить достоинства которого из партера, не говоря уже о галерке, совсем не так просто, мой был обязан выдержать испытание ПЛОТНЫМ и длительным общением. В такой ситуации лучше не экспериментировать, а остановится на самом простом пути: поставить перед собой фотографию какой-нибудь знаменитой женщины, лучше всего, киноактрисы. И попытаться придать своему новому облику близкие к ней черты. Тогда ассоциативный ряд ваших потенциальных преследователей не будет столь опасным. «Посмотри, как эта женщина похожа на…»

Я поставила перед собой вырезанную из «Ньюсуика» черно-белую фотографию Роми Шнайдер — самой великой и наиболее трагической, на мой взгляд, актрисы XX века и сделала то, чего никогда раньше не делала: перекрасив волосы в черный цвет, забрала их максимально назад, стянув на затылке в пучок, и открыла лоб. Есть такие косметические ухищрения, с помощью которых гладкий лоб можно прочертить неглубокой морщиной (хотя обычно с их помощью достигают прямо противоположного эффекта). Контактные линзы преобразили светло-голубые глаза в темно-карие. Очки с тонированными стеклами я оставила пылиться на полке с гримом только по той причине, что к ним, как к своеобразной шапке-невидимке нашего времени, прибегают все, кто по какой-то причине хочет изменить внешность: что-то, возможно, они и скрывают, но, безусловно, ПРИКОВЫВАЮТ к себе внимание. С помощью черного карандаша и туши я как следует поработала над разрезом глаз — еще одна характерная деталь любой женщины. То есть, из продолговатых, я сделала их чуть округлыми. Еще немного синей туши мне понадобилось для ОБОЗНАЧЕНИЯ едва заметных мешков под глазами — ровно настолько, чтобы состарить себя на пяток лет и приблизить свое лицо к печальному и немного озадаченному облику сорокалетней Роми Шнайдер…

Поскольку эту работу я проделывала уже во второй раз (генеральная репетиция была проведена накануне для фотографии на паспорт, которую я сама же и сделала с помощью «Полароида» Юджина-младшего), то заняла она примерно на час меньше. Фотографию своего прообраза я бережно вложила в пластиковую папку вместе с документами, чековыми книжками и авиабилетом на рейс Лос-Анджелес — Балтимор — Лондон — Цюрих. Вместительный черный саквояж с золотыми замками из добротной лайки, которые мы с Юджином купили очень давно, еще во время нашего свадебного путешествия в Акапулько, был заполнен вещами только наполовину — я побросала их автоматически, поскольку даже представить не могла, что именно может понадобиться в ближайшее время. И понадобится ли вообще…

Присев по так и не искоренившейся советской привычке перед дорогой, я окинула взглядом свою спальню. Без детей, которых утром увезла к себе Элизабет, дом казался тихим и необитаемым, как склеп темной ночью. Юджин по-прежнему находился без сознания, однако утром доктор Уэйн впервые сказал мне, что его жизнь вне опасности. При этом, как и все врачи, он говорил о времени, о необходимости не форсировать события, о том, что процесс восстановления, возможно, будет очень долгим… Но все это уже не имело никакого значения. С моей души свалился первый камень — не самый тяжелый (естественно, после того, как я узнала, что самое страшное уже позади), но не дававший мне свободно дышать ни секунды. Юджин заплатил свою цену за нашу жизнь, приняв вместо меня три пули. Теперь наступала моя очередь. В этом ужасно признаваться даже самой себе, но я была по-своему рада, что мой несчастный муж все еще был без сознания. Это избавляло от необходимости что-то объяснять, уговаривать, доказывать… Мудрая Элизабет, в отличие от своего сына, поняла все без слов и сразу.

Теперь, когда мои дети и муж находились в безопасности, я имела полное право вспомнить время, когда все зависело только от меня. И больше ни от кого на свете…

— Доктор Уэйн, я хотела кое о чем попросить вас…

Шестидесятилетний хирург в очках и с наголо обритой головой, которая отражала свечение люминесцентных ламп наподобие театрального прожектора, молча кивнул.

— К моему мужу никого не пускают, ведь так?

— Да, миссис Спарк.

— На меня, как на жену, также распространяется это правило?

— В особо тяжелых случаях мы делаем для жен исключение.

— Данный случай подходит?

— Думаю, вполне…

По выражению его гладко выбритого лица с двумя глубокими вертикальными морщинами, было видно, что он не совсем понимает, куда я клоню.

— Я была бы вам очень благодарна, доктор Уэйн, если посторонним, которые попросят меня к телефону или изъявят желание передать мне что-то очень важное, сказали, что я неотлучно нахожусь у постели мужа и ни с кем не желаю разговаривать…

— Так вы остаетесь в реанимации?

— Я улетаю сегодня днем. Так надо, док…

— А если это будет полиция? — спросил хирург и посмотрел на меня так, словно впервые увидел. — Тем более, что вчера они уже наведывались…

— Полиция здесь больше не появится, — улыбнулась я. — Во всяком случае, в ближайшее время…

— Ну что ж, миссис Спарк, вам виднее.

— Спасибо, док! — Я сжала его тонкие пальцы. — Буду звонить вам так часто, как смогу. Я очень люблю вашего пациента. Передайте ему это, как только он придет в сознание.

— Обязательно передам…

В аэропорт я приехала на такси за тридцать минут до начала регистрации. Поплутав по огромному залу для вылетающих, я отыскала обособленно стоявший таксофон и, опустив сумку к ногам, набрала только один номер. Откликнулся тот же женский голос. Эта дамочка с островным английским, видимо, работала без выходных. Или их там было несколько с абсолютно одинаковыми тембрами голосов. Услышав от меня условную фразу, дамочка даже не стала утруждать себя ответом на пароль, и тут же спросила:

— С вами все в порядке?

— Уже да.

— Где вы находитесь?

— В аэропорту. Улетаю.

— Куда?

— В Европу.

— Это даже лучше… — Голос на секунду замолк, словно что-то прикидывая. — Что у вас на послезавтра?

— Говорите.

— Вы же любите родину Вольтера?

Я запнулась.

— Алло? Я вас не слышу! Вы исчезаете!..

— Когда-то любила… В другой жизни.

— Послепослезавтра. В шесть вечера по местному времени. На ступеньках к Сакре-Кер. Найдете?

— Постараюсь найти.

— Просто прогуливайтесь. К вам подойдут и спросят, как поживает Тим.

«Они тебя вычисляют», — вдруг всплыла в памяти фраза Юджина.

— А если меня не узнают?

— A-а, так… — Женщина с островным английским соображала молниеносно. — Вам ведь нравится журнал «Вог», верно?

— Да. А отк…

— Так пусть он будет с вами.

— Хорошо.

— Но только так, чтобы его было видно.

— Я поняла вас.

— Тогда до встречи…

* * *

…Двадцать минут спустя запаркованный на гигантском, занимающем несколько гектаров бесценной калифорнийской земли паркинге лос-анджелесского аэропорта крытый «ниссан-фургон» с рекламой пива «Будвайзер» по синим бокам, взвыл двигателем и очень медленно, чтобы не задеть ненароком плотно стоящие автомобили, вырулил на выход. Если бы бодрый старичок в бейсбольной кепке, компостером пробивший водителю в комбинезоне отрывной талон и получивший от него пять долларов, мог случайно взглянуть вовнутрь фургона, то был бы наверняка удивлен, не увидев там ящиков с любимой маркой пива. Одна из боковых стен фургона была плотно заставлена студийными магнитофонами, цветными мониторами и другими атрибутами передвижной телевизионной станции. У пульта сидело трое мужчин. Один из них, с непомерно длинным носом, держал у уха телефонную трубку, дымя тонкой черной сигарой и не обращая внимание, как столбики пепла то и дело падают на его брюки.

— Да сэр… Да, все записали… Хорошо, сэр, до завтра…

8

Рим. Посольство СССР в Италии.

Январь 1986 года

Поскольку телеграмма из Центра адресовалась лично ему, что автоматически обозначало степень ее важности, он раскодировал ее своим шифром:

«Сов. секретно.

Рим. Лично Владимиру.

Вам надлежит встретиться с Сергеем 14 января в 13.15 по местному времени у входа в церковь Сант'Исидоро на улице Венетто. Вы должны держать в руке журнал „Тайм“. Сергей подойдет к вам первым. Пароль на английском — „Как мне добраться до Палаццо делла Консульта?“. Отзыв: „Вряд ли я смогу вам объяснить. Воспользуйтесь лучше такси. Это недорого“.

Вы должны неукоснительно выполнить указания Сергея, направленного Центром для координации и контроля за выполнением важной операции.

Информацию о содержании встречи в Центр передавать не надо.

Леонид.

12 января 1986 года»

«Владимиром» был резидент КГБ в Италии и Ватикане полковник Анатолий Скуратов, «Леонидом» — начальник Первого главного управления КГБ СССР генерал-полковник Юлий Воронцов. А тот факт, что на встречу надлежало явиться именно резиденту, а не его заместителю или кому-то из почти двадцати оперативных сотрудников резидентуры, означало две вероятности: либо речь действительно шла о важной операции, требовавшей сохранить в полном секрете этот визит, либо Центр по каким-то своим соображениям направлял в Италию РЕВИЗОРА. Хуже последнего мог быть лишь срочный отзыв на родину.

По заведенному распорядку, Скуратов не должен был знать, кого именно он встретит. Под именем «Сергей» на встречу к церкви Сант'Исидоро мог прийти кто угодно. То была давняя и ни разу не нарушавшаяся чекистская традиция: проверяющий и проверяемый не должны были знать друг друга.

Подтвердив прием шифрованной инструкции, Скуратов пропустил ее через «овощерезку», убедился, что плотный перфорированный лист превратился в мельчайшую бумажную пыль, однако покидать полуподвальный этаж посольства не торопился. Полковник Скуратов знал: стоит ему только подняться наверх, как он вновь очутиться в атмосфере, где необходимо контролировать каждое слово, каждый жест. И хотя то была ЕГО атмосфера, в которой Скуратов прожил практически всю жизнь, он люто ненавидел ее, как ненавидят уродливую бородавку на собственном лице, с которой ты обречен существовать пожизненно. И только в бронированном полуподвале посольства с несколькими автономными отсеками для пунктов связи, хранения оружия и строго секретных документов, он чувствовал себя относительно комфортно. И то лишь в тех редких случаях, когда вокруг, в четком соответствии с инструкциями, не было ни единой души…

Полковник Скуратов настороженно огляделся, вдруг поймал себя на мысли, что даже здесь, запертый изнутри цифровыми замками бронированной двери, по привычке проверяется и тяжело вздохнул. «Погреб», как называли между собой сотрудники римской резидентуры подвальное помещение посольства, был мрачен и неуютен. Его бесчисленные сейфы, металлические шкафы для оружия, полки с плотно уставленными скоросшивателями и длинные картотечные ящики невольно вызывали глухую тоску и ощущение безысходности. Меньше всего на свете Скуратову хотелось умереть в этом мрачном месте, лишенном света и пространства. Возможно, потому, что инструкция такую возможность отнюдь не исключала. В экстренной ситуации (предусматривались все мыслимые варианты — от начала термоядерной войны до вероятности захвата посольства СССР посторонними лицами) полковник Скуратов лично отвечал за приведение в действие взрывного механизма. Только он один во всем посольстве знал комбинацию цифр, после набора которых для эвакуации людей оставалось ровно десять минут. После чего старинный четырехэтажный особняк в стиле барокко должен был превратиться в пыль…

Скуратову недавно исполнилось пятьдесят шесть, его карьера в КГБ медленно клонилась к закату, и никаких надежд на возможный перевод в центральный аппарат стареющий полковник внешней разведки уже давно не питал. Скуратов честно отбарабанил в Первом главном управлении без малого тридцать лет, ничего особо выдающегося, правда, не сделав, но и ничем серьезным себя не запятнав. Будучи выпускником факультета романских языков, Скуратов свободно владел испанским и итальянским языками, правда, так и не сумев до конца избавиться от тяжелого русского выговора. На итальянском его «р» не хватало чистоты, бесконечные шипящие испанского и вовсе не давались. Последнее обстоятельство в значительной мере предопределило всю служебную карьеру Скуратова. Объективно лишенный возможности стать «кротом» и сорвать благодаря удачно проведенной операции или вербовке ценного агента приз в виде звезды героя или, в крайнем случае, ордена Ленина, Анатолий Скуратов сумел вовремя переориентироваться, став с годами профессиональным АДМИНИСТРАТОРОМ внешней разведки, грамотно и надежно планируя работу резидентур вначале в Испании в должности заместителя, а в последние двенадцать лет — в Италии и Ватикане, куда он был переведен резидентом. Скуратову оставалось два с половиной года до пенсии, о которой он давно уже мечтал, понимая, что лучшие его годы остались в далеком прошлом. И вот теперь, как снег на голову, эта странная шифровка из Центра!

Исподволь изучив за долгие годы работы во внешней разведке правила своей конторы, Скуратов пытался понять, чем, собственно, вызван инспекторский визит. Как и за каждым высокопоставленным офицером КГБ, в течение долгих лет оторванным от дома, за Скуратовым, естественно, числились всякого рода мелкие прегрешения, которые, при желании высокого начальства в Москве, запросто могли стать поводом для служебного расследования и последующей отставки с лишением всех привилегий, включая персональную пенсию и пожизненное прикрепление к спецмагазину. Фонд материального поощрения агентуры, находившийся в личном распоряжении резидента, давал Скуратову (как, впрочем, и подавляющему большинству его коллег-резидентов, рассеянных по всему миру) стабильный «приварок» к официальной зарплате, которую Скуратов получал частично валютой, частично — рублями, перечислявшимися на его сберкнижку в Москве. Скуратов, ясное дело, ни разу не позволил себе присвоить даже доллар из казенных средств: за расходованием валюты велся жесточайший контроль; казнокрадство на Лубянке приравнивалось к предательству. Отчетность и контроль за расходованием валюты в Первом главном управлении была поставлена на высочайший профессиональный уровень, агенты, получавшие от сотрудников резидентуры КГБ регулярную зарплату или разовые вознаграждения, были обязаны расписываться в получение денег с указанием конкретной суммы до последней лиры, и эти расписки ежемесячно отправлялись с дипломатическим спецкурьером в Москву, где и оседали в центральной бухгалтерии КГБ. Однако умелое манипулирование представительскими и транспортными расходами позволяло Скуратову «по-мелкому» выкраивать ежемесячно по 200–300 долларов — деньги, конечно, не Бог весть какие, но, тем не менее, позволявшие резиденту КГБ в Италии чувствовать себя более уверенно перед маячившей на горизонте пенсией и растущими бытовыми потребностями двух взрослых, замужних дочерей в Москве.

Никакой другой вины перед своей грозной конторой полковник Анатолий Скуратов, как он ни копался в памяти, не обнаружил. Тем не менее, гнетущее ощущение надвигающейся беды не оставляло его…

Встав в день встречи пораньше, Скуратов, стараясь не разбудить жену, тихо прошел в ванную комнату, принял контрастный душ, тщательно побрился, почистил зубы, прихватил из зеркального шкафчика над раковиной баночку с кремом для лица, после чего выскользнул из ванной и закрылся в своем рабочем кабинете. Выдвинув нижний ящик письменного стола, Скуратов извлек оттуда круглое зеркало с шестикратным увеличением, парик, несколько пар роговых очков и плоскую коробочку с контактными линзами. Внимательно осмотрев в зеркале гладко выбритое, широкоскулое лицо типичного славянина, Скуратов скептически покачал головой. Затем выдавил на обе ладони жель для волос, слегка растер жирный мусс, несколькими энергичными движениями ладоней загладил назад довольно пышную для его возраста седую шевелюру и аккуратно, также снизу вверх, натянул поверх «ленинский» парик, с клочками пегих волос по бокам. Затем, бережно ковырнув средним пальцем коробочку с жирным театральным гримом, начал выравнивать тон на лбу, чтобы грань парика не отличалась по цвету и фактуре от кожи. Закончив прилаживать парик, Скуратов тщательно наклеил неширокие, стариковские усы, вставил темные контактные линзы и водрузил на переносицу тяжелую роговую оправу с простыми стеклами — на зрение полковник Анатолий Скуратов никогда не жаловался…

— Нарушаем инструкции?

В проеме двери стояла его жена и личный секретарь Нина Валентиновна, неодобрительно покачивая головой. На ней был халат, из-под которого выглядывал кружевной подол ночной рубашки,

— Нарушаем, Нинусик, нарушаем, — не отрываясь от зеркала, пробормотал Скуратов. — Ты же знаешь: в нашем деле не нарушишь — не проживешь…

Сказанное было святой правдой. Ибо работа любой спецслужбы за рубежом по своей природе рутинна, поскольку на девяносто девять процентов состоит из выполнения бесчисленного количества инструкций, подавляющее большинство которых безнадежно устарело. Скуратов доподлинно знал, что некоторые служебные наставления и правила для сотрудников иностранных резидентур были утверждены еще в двадцатые-тридцатые годы, то есть, в достопамятные времена Менжинского и Берзиня. И с тех пор никто даже не заикался о их пересмотре. Правда, в отличие от правил расходования валюты, за выполнением инструкций Центр следил куда менее пристально, вменяя контроль за исполнением в обязанности резидентов и их заместителей. Это был умный, хитрый и чисто чиновничий ход. В Центре сидели далеко не идиоты, а такие же, но более удачливые в карьерном плане, бывшие оперативники и резиденты, испытавшие на собственной шкуре сложность, непредсказуемость, а, подчас, парадоксальность оперативной обстановки, возникающей в работе за рубежом. Они прекрасно понимали, что ни одна, даже самая изощренная и иезуитски сформулированная инструкция все равно не поспевала за реальной жизнью. И тогда было найдено универсальное решение: требуя от резидентур четкого следования букве инструкций, Центр настаивал одновременно на инициативности и творческом подходе к работе. Таким образом, перед резидентами открывались две в принципе равные возможности: либо слепо придерживаться инструкций, что сводило к нулю риск, но неизменно вело к медленному «выпадению зубов» самой резидентуры и отзыву ее шефа за слабое руководство, либо пренебрегать ими под личную ответственность и быть готовым к высокой правительственной награде в случае успеха, или к досрочной отставке за провал какой-нибудь операции — при неудачном раскладе. Анатолий Скуратов, имевший от природы аналитический склад ума, сумел найти золотую середину между двумя полюсами чиновничьего бюрократизма, что и позволило ему практически дотянуть до желанной пенсии.

* * *

…Плюс 15 для январского Рима — это и есть настоящая зима. Хотя сам Скуратов, проживший в Италии двенадцать лет, так и не привык к практическому отсутствию снега и морозного воздуха, от чего маялся физически. Выглянув в окно кабинета и еще раз убедившись, что на дворе теплынь, Скуратов надел белую рубашку с отложным воротничком, облачился в старомодный черный костюм-тройку и, прихватив стоявшую в углу кабинета трость с загнутой ручкой, по-стариковски сгорбился и лукаво подмигнул жене:

— Что скажешь, Нинусик?

— Не забудь шляпу, дедуля.

— Шляпу, Нинусик, надевают только те, кто стыдиться лысины. Я же своей горжусь. Потому как сам ее и изобразил. Причем натурально. By компроне?

— Старики обычно держат голову в тепле, Толя.

— Это смотря какие старики.

— Я говорю о натуральных.

— Такие старики как я подставляют свою плешь солнечным лучам. Для поднятия гемоглобина…

— Когда ты выходишь?

— Минут через пятнадцать, дорогая. Можешь начинать одеваться…

К маленькому семейному спектаклю, до начала которого оставалось пятнадцать минут, Анатолий Скуратов и его супруга прибегали не чаще одного раза в год, а то и меньше. Официально числясь в посольстве СССР в качестве первого секретаря, полковник Скуратов (как и все дипломаты из стран, окольцованных «железным занавесом») находился под постоянным наблюдением итальянской контрразведки. Даже не выглядывая специально в окно, Скуратов точно знал, что среди машин, припаркованных на улице, обязательно есть одна, в которой сидит парочка из местной «наружки». Сменяя друг друга, итальянцы круглосуточно «пасли» первого секретаря советского посольства, сопровождая его из дома в здание посольства, из посольства до расположенного неподалеку от фонтана Альп-кафе, где собирались иностранные дипломаты, из кафе — домой… И даже вечерами, когда он с женой совершал редкие вылазки в кино или в расположенную накискосок от дома тратторию, Скуратов затылком ощущал дыхание как минимум двух «пастухов». За двенадцать лет работы в Италии Скуратов буквально считанные разы оставался без присмотра. И, как правило, это неожиданное невнимание настораживало его куда больше, чем привычное наружное наблюдение. В такие моменты Скуратов полностью сворачивал свою работу, отменял все намеченные встречи и безвылазно сидел в посольстве, ибо понимал: отсутствие «пастухов» — это сигнал тревоги.

Ровно через десять минут уже одетая Нина Валентиновна набрала номер телефона посольства и попросила к телефону Олега Сергеевича Евлампиева, числившегося советником по культуре, а на самом деле выполнявшего обязанности заместителя резидента.

— Доброе утро, Олег Сергеевич, — Нина Валентиновна говорила медленно, чтобы люди из итальянской контрразведки, сидевшие на «прослушке», не пропустили важное сообщение. — Анатолий Николаевич что-то неважно себе чувствует с утра…

— Что-нибудь серьезное? — в голосе Евлампиева звучала искренняя озабоченность и даже встревоженность. «Атташе по культуре» еще со студенческой поры был страстным театралом и даже мечтал когда-то освоить профессию актера.

— Нет, не думаю… Скорее всего, обычный грипп. И все же мне будет спокойнее, если он пару деньков отлежится дома.

— Да, конечно… Я передам послу.

— Будьте так любезны, Олег Сергеевич. Если что — звоните. Я останусь сегодня с Анатолием Николаевичем… Вот только съезжу минут на десять в аптеку — по-моему, у нас кончились антибиотики…

— Может, что-нибудь прислать? — Евлампиев точно отыгрывал свою роль.

— Да нет, спасибо. Пару деньков — и он будет на ногах.

— Передайте Анатолию Николаевичу, чтобы поскорее выздоравливал.

— Обязательно передам…

Положив трубку, Нина Валентиновна спустилась в гараж, где стояла служебная машина мужа — изрядно потрепанный «фиат-дуна» синего цвета. К слову, также непрезентабельно и даже убого выглядели автомобили и «чистых» дипломатов — по неписаным правилам дипломатических представительств СССР, респектабельный автомобиль полагался только послу…

Сев за руль, Нина Валентиновна включила мотор, дала ему немного разогреться и посмотрела в зеркальце заднего обзора:

— Ну как ты там, дедуля?

— Все нормально, Нинусик, — тихо ответил Скуратов, распластавшийся в проеме между передним и задним сидениями. — Хотя для такой позы я уже действительно староват…

Нажав кнопку дистанционного пульта, Скуратова привела в действие механизм гаражных дверей, которые, нехотя и отчаянно скрипя, поднялись. Выехав на залитую солнцем улицу, Нина Валентиновна водрузила на нос черные очки и чисто по-женски оглядела себя в зеркальце.

— Что-нибудь подозрительное? — спросил Скуратов.

— Две новые морщины.

— Шутишь, Нинусик?

— Все чисто, Толя. Клюнули…

— Какая марка?

— Красная «альфа-ромео» восьмидесятого года.

— И все же проверься, Нинусик…

Нина Валентиновна притормозила у булочной в четырех кварталах от дома и исчезла за стеклянной витриной. Вернувшись в машину, она небрежно бросила на заднее сидение полиэтиленовый пакет, из которого торчали две подрумяненные жерди французских батонов и, процедив сквозь зубы: «Их нет. Вернулись на пост у дома…», мягко тронула «фиат» с места.

Скуратов вылез из машины и растворился среди прохожих в тот момент, когда его жена, спустя десять минут, выбивала в аптечной кассе чек за две упаковки растворимого аспирина…

До улицы Венетто, расположенной в старой, или, как любят говорить римляне, античной части города, полковник Скуратов добирался в несколько этапов: вначале нырнул в метро, потом, выбравшись наверх, проехал две остановки на автобусе до публичных садов Пинчо, по которым фланировал почти час, с наслаждением подставляя загримированное лицо нежарким солнечным лучам. Выйдя через западные ворота, Скуратов остановил такси и попросил водителя подвезти его в центр города. На улице Венетто он оказался за пятнадцать минут до условленного времени встречи и, не торопясь, разглядывая витрины дорогих магазинов, направился к церкви Сант'Исидоро. По пути Скуратов сделал только одну остановку — у газетного киоска, где резидент советской разведки купил свежий номер журнала «Тайм». С обложки журнала широко улыбался Горбачев…

Фраза: «Как мне добраться до Палаццо делла Консульта?» прозвучала за спиной Скуратова ровно в четверть второго. Медленно обернувшись, он увидел перед собой молодого человека лет тридцати ярко выраженного скандинавского типа в щегольских очках с эффектными дымчатыми стеклами. Длинные светлые волосы обрамляли вытянутое, немного надменное лицо, на котором выделялись ярко-голубые, чуть сдвинутые к прямому носу, глаза.

Обстоятельно ответив на пароль, Скуратов вопросительно посмотрел на инспектора из Центра. Тот кивком поблагодарил, извлек из кармана нагрудного кармана дорогого пиджака от «Маркс и Спенсер» тонкую черную сигару, щелкнул газовой зажигалкой, и, слегка наклонившись, чтобы прикурить, вполголоса пробормотал по-русски: «Бар „Меркурий“ на противоположной стороне улицы. Через пятнадцать минут. За столиком. Я сам к вам подсяду…» Затем молодой человек не торопясь повернулся, сделал несколько шагов в сторону проезжей части улицы, остановил такси и уехал.

…Скуратов, смакуя и по-стариковски причмокивая губами допивал высокую кружку светлого пива, когда ревизор из Центра опустился по другую сторону квадратного столика, застланного клетчатой скатертью.

— Добрый день, Анатолий Николаевич.

— Здравствуйте…

— Зовите меня Сергей

— Добрый день, Сергей.

— Как чувствуете себя?

— Спасибо, все нормально.

— Как поживает супруга?

— Слава Богу, здорова.

— Леонид просил передать вам привет.

— Спасибо.

— Мы можем сразу же перейти к делу?

— Естественно.

— Меня интересует Паоло… — Сергей прищелкнул пальцами, вызывая к столику официанта. — Ведь это вы его ведете, не так ли?

— Да, я.

— И вы же его вербовали?

— Правильнее было бы сказать, что он сам проявил инициативу, — педантично уточнил Скуратов.

— Мне виски. Со льдом, — Сергей сделал заказ подошедшему официанту по-английски. — Что будете пить, мой друг?

Сергей вопросительно посмотрел на Скуратова.

— Пока ничего, — резидент кивнул на кружку. — Я еще пью.

— Как давно вы работаете с Паоло? — спросил Сергей, когда официант удалился.

— Примерно год.

— Сколько денег за это время он от вас получил?

— Около двадцати тысяч долларов. Если вас интересует точная цифра, то я…

— Не интересует, — отмахнулся Сергей. — За что конкретно вы ему платили?

— Конкретно?.. — Скуратов, скорее, по привычке, чем из соображений конспирации, почесал пегие волоски на парике. — Да, собственно, ни за что…

— То есть, как это, ни за что? — надменное лицо Сергея вытянулось. — Почти двадцать тысяч долларов…

— Я имел распоряжение Центра.

— Какое распоряжение?

— Прикармливать… Приглядываться… Ограничивать контакты по времени и содержанию бесед…

— Целый год?

— Почти год, — уточнил Скуратов. — Вся документация в бухгалтерии. До последней лиры.

— Да оставьте вы в покое эту документацию! — Сергей недовольно покачал головой. — Меня интересует ваш клиент, понимаете?

— Я готов ответить на все вопросы, Сергей, — спокойно ответил Скуратов и потянулся к своей кружке.

— Паоло действительно человек «Красных бригад»?

— Во всяком случае, он так утверждает, — уклончиво ответил резидент.

— А что думаете вы сами, Анатолий Николаевич?

— Вполне возможно, он говорит правду… — Скуратов говорил очень медленно, тщательно обдумывая каждое слово. — Видите ли, у меня есть косвенные подтверждения его связей с руководителями «Красных бригад». Но только косвенные, Сергей. С другой стороны…

Резидент сделал паузу, наблюдая за тем, с какой почтительностью и бережностью официант ставит перед его собеседником широкий стакан с виски.

— …с другой стороны, он пока не выполнил ни одного нашего поручения. Так что, возможности проверить этого парня в деле у меня не было…

— На что он просил у вас деньги?

— На оружие.

— Вы предлагали ему непосредственно оружие, а не деньги?

— Да, предлагал.

— И что он?

— Отказался.

— Объяснил почему?

— Сказал, что они имеют дело с налаженной системой поставщиков и не хотят рисковать. Кроме того, их не устраивает качество нашей пластиковой взрывчатки. Они предпочитают британскую С-4.

— Похоже на правду, — пробормотал Сергей и поднял голову. — Паоло давал вам расписки в получении денег?

— Естественно, — Скуратов недоуменно пожал плечами. — С какой стати я должен был делать для него исключение?

— Ваши люди следили за ним?

— Пробовали, — резидент коротко кивнул. — Но безрезультатно. Ребята типа этого Паоло растворяются в воздухе, как дым. С другой стороны, в этом нет ничего удивительного: они у себя дома, а наши возможности в Риме довольно ограничены. Работать в последнее время стало очень непросто…

— Я хочу с ним встретиться, Анатолий Николаевич.

— Когда именно?

— Как можно скорее. У вас есть постоянная связь с Паоло?

— Нет.

— Как же вы оповещаете друг друга о предстоящей встрече?

— Наши контакты носят односторонний характер: Паоло сам сообщает о своем желании встретиться со мной.

— Тайник?

— Да.

— Сколько всего встреч с Паоло вы провели.

— Шесть.

— Когда состоялась последняя?

— Пять недель назад.

— Вы не предусмотрели вариант, при котором он может срочно понадобиться ВАМ, уважаемый Анатолий Николаевич? — в голосе Сергея неприкрыто звучали недовольные интонации.

«Он, наверно, капитан, — подумал Скуратов, разглядывая молодое, надменное лицо Сергея. — Максимум майор… А спеси-то — на генерала. Господи, дожить бы до пенсии!..»

— Такая ситуация наступила?

— Возможно.

— У меня не было на это приказа Центра, — спокойно ответил Скуратов. — Моя задача была сформулирована четко. Тем не менее, я предусмотрел такую возможность. Правда, сам Паоло сказал мне, что использовать ее можно только в самом крайнем, исключительном случае…

— Считайте, что так оно и есть.

Скуратов пристально посмотрел на молодого собеседника. Что-то мешало ему сразу идти навстречу. Он вдруг поймал себя на мысли, что этот светловолосый плейбой его раздражает…

— Вы внимательно ознакомились с содержанием шифровки, товарищ полковник? — тихо спросил Сергей.

— А разве можно иначе?

— Тогда, окажите любезность, выполняйте приказ!..

* * *

Ночной клуб был из разряда средних: особой роскоши в мерцающем полумраке полупустого зала Сергей не заметил. В то же время, бросались в глаза официанты в строгих черных фраках и несколько рослых парней со специфическими выражениями лиц, зорко контролировавших происходящее в зале. Сев за столик в углу, Сергей мельком взглянул на сцену. Внимание немногочисленной публики было приковано к рослой, идеально сложенной мулатке, медленно покачивавшейся в такт блюза. Из одежды на девушке был только роскошный головной убор из праздничного гардероба североамериканских индейцев — разноцветные перья, плотно посаженные на узкий кожаный ремешок.

— Сеньор будет ужинать? — пожилой официант почтительно склонил голову с геометрически безукоризненным пробором строго посередине.

— Немного позже, — на английском ответил Сергей. — А пока принесите виски со льдом…

— Какой угодно, сеньор?

— «Баллантайз»…

Явившись точно в назначенное время и сев за указанный столик, Сергей настроился на ожидание. Мулатка в индейском оперении завершила наконец демонстрацию своих прелестей и под разрозненные хлопки немногочисленной публики упорхнула за кулисы. Ее место тут же заняла высокая блондинка в строгом черном платье с тоненькими бретельками на широченных плечах профессиональной пловчихи…

Сергей взглянул на часы. Фосфоресцирующие стрелки добротной швейцарской «Омеги» показывали четверть второго ночи.

— Привет! — Мулатка со сцены без приглашения села на диванчик рядом с Сергеем и обворожительно улыбнулась. — Угостишь меня выпивкой, бледнолицый брат?

На ней было коротенькое красное платье из блестящего, тонкого шелка, больше напоминавшее ночную рубашку девушки-подростка. Нескольких секунд Сергей молча рассматривал мулатку. Сквозь ткань рельефно вырисовывалась высокая грудь и резко очерченные выступы сосков.

— Что будешь пить, темнокожая сестра?

— Шампанское, — мулатка сверкнула двумя полосками крупных белых зубов. — В этом заведении девушкам запрещено пить что-либо другое.

— А вообще ты любишь шампанское?

— Шампанское? Ненавижу! — гримаса отвращения на ее точеном лице выглядела естественной. — Я люблю минеральную воду. Без газа…

Она придвинулась к Сергею поближе и длинным отполированным ногтем прочертила по его груди замысловатый зигзаг.

— А ты красивый парень, бледнолицый брат.

— Ты тоже ничего, — прищурился Сергей.

— Знаешь, я еще со сцены обратила на тебя внимание.

— А мне казалось, что ты вся ушла в танец.

— Хочешь поцеловать мою грудь? — Обняв его правой рукой за талию, мулатка левой обхватила затылок Сергея и легонько притянула к себе.

— А если пистолет прикреплен к лодыжке, что ты тогда будешь делать? — спросил Сергей, стряхивая с себя руки мулатки. — Залезешь под стол и пристроишься у меня между ногами?

— О чем ты, бледнолицый?..

— Кончай свою сексуальные проверки, балерина! — Зеленоватые глаза Сергея смотрели на нее, не мигая, в упор. — Я без оружия. Так и передай своим братьям-индейцам. И еще скажи, что у меня нет времени распивать шампанское с потаскухами…

Какое-то мгновение мулатка в красном платье молча смотрела на Сергея, словно переваривая услышанное. Потом ослепительно улыбнулась и исчезла так же стремительно, как появилась. Вернулась она спустя пять минут с бокалом шампанского в руке и непринужденно села рядом.

— За твое здоровье, бледнолицый красавчик! — она подмигнула Сергею и залпом осушила бокал. — Господи, какая же это мерзость!..

— Надеюсь, ты заказала себе самую дорогую мерзость? — холодно поинтересовался Сергей.

— Можешь даже не сомневаться, бледнолицый брат! — улыбнулась мулатка. — Любишь угощать красивых женщин?

— Ага. С детства.

— И всегда ты такой щедрый?

— Только когда уверен, что за меня будут платить другие.

Женщина усмехнулась и равнодушно пожала плечами.

— Ну, так что? — Сергей не сводил с мулатки пристальный взгляд. — Заказать еще? Или перейдешь на минеральную воду без газа?

— Руки вымыть хочешь? — без всякой связи спросила мулатка.

— Как ты догадалась?

— Видишь выход с занавеской перед кулисами? Иди туда. И не торопись, красавчик: здесь резкие движения делают только на сцене. Посетителям это не рекомендуют…

За плюшевой занавеской перед Сергеем открылся длинный, тускло освещенный коридор. Выждав секунду, он вздохнул и направился вглубь коридора.

— Стоять!

Почувствовав между лопатками ствол пистолета, Сергей послушно замер.

— Господин кого-то ищет? — вопрос за спиной Сергея прозвучал на очень плохом английском языке.

— Да. Мне нужен сеньор Меркадо.

— В этом заведении их сразу несколько. Какой именно вас интересует?

— С родинкой на правой щеке…

Уже заканчивая условную фразу, Сергей внезапно почувствовал резкий, тошнотворный запах хлороформа и тут-же провалился в черный бездонный колодец.

…Очнулся он в небольшой комнатке. Несколько трельяжей с высокими зеркалами и разбросанными повсюду коробочкам с театральным гримом, а также переносная вешалка на колесиках с платьями аляповатых тонов выдавали дешевую артистическую уборную. Чувствуя, как от боли раскалывается голова, Сергей взглянул на часы. С момента, как он покинул свое место за столиком у эстрады, прошло семь минут. Поняв, что он все еще в ночном клубе, и немного успокоившись, Сергей поднял глаза и увидел перед собой стоящего коренастого брюнета примерно его возраста в джинсах и кожаной куртке. Из-под куртки выглядывал ворот черного свитера, на котором висела тонкая серебряная цепочка с католическим крестом.

— Прошу простить за хлороформ, — на том же скверном английском произнес брюнет. — Мы вынуждены предпринимать меры безопасности…

— Вы и есть Паоло? — спросил Сергей.

— Да, это я, — кивнул брюнет. — Вы хотели меня видеть?

— Считайте, что я уже пожалел об этом желании.

— Я же извинился, сеньор! — Паоло развел руками и виновато улыбнулся. — будем считать это досадным недоразумением…

— Ладно, забудем, — пробормотал Сергей. — Таблетку какую-нибудь дадите? После вашей фармацевтики голова раскалывается пополам…

Паоло кивнул и вышел из комнаты. Услышав, как снаружи дважды провернулся ключ, Сергей покачал головой, затем вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник и внимательно осмотрел его содержимое. Все было на месте.

Через минуту Паоло вернулся с таблеткой и высоким стаканом с минеральной водой.

— Это хорошее лекарство. Не пройдет и минуты, и все как рукой снимет, — пообещал брюнет.

— Надеюсь.

— Зачем вы хотели встретиться?

— Есть деловое предложение.

— Какое именно?

— Нужно убрать одного человека.

— Вот как! — Паоло ухмыльнулся. — Интересно… Вы ведь знаете, кто я, верно?

— Допустим… — Головная боль действительно ослабла, и Сергей почувствовал себя намного увереннее.

— А я знаю, на какую службу работаете вы.

— И что с того, Паоло?

— Да ничего… — Брюнет шмыгнул носом. — Просто странно как-то… Насколько я знаю, вашей службе убрать человека куда проще, чем нам, верно? Почему, в таком случае, вы решили обратиться за помощью к посторонним людям?

— Так сложились обстоятельства…

— Мое руководство наверняка захочет ознакомиться с ними детальнее…

— А если вы — от моего имени, естественно, — скажете своему руководству, что это как раз не его собачье дело? — в вежливой манере разговора Сергея сквозила откровенная издевка. — Что тогда?

— У нас не принято так разговаривать с начальством, — тихо произнес Паоло. — И никто себе этого никогда не позволял. Боюсь, вы что-то путаете, сеньор…

— Ничего я не путаю, — мотнул головой Сергей. — Прежде, чем мы перейдем к конкретной беседе, хочу тебя кое о чем спросить, Паоло. В твоих же интересах отвечать правдиво. Иначе, приятель, тебя ждут крупные неприятности…

— Не надо мне угрожать, сеньор! — все так же тихо процедил брюнет с католическим крестом. — Может, на вас так хлороформ подействовал, что вы забыли: мы не в Москве, сеньор, а в Риме. И в данный момент вы — мой гость…

— Да перестань ты изображать из себя крутого на разборке! — недовольно поморщился Сергей. — Напряги свои мозги, Паоло, и постарайся понять: я — офицер спецслужбы. Серьезной спецслужбы. К вашим играм не имею никакого отношения. И если я появился здесь, то, значит, не просто так. А теперь ответь: ты действительно имеешь отношение к «Красным бригадам»?

Брюнет пристально взглянул на Сергея.

— Вы ведь все равно не сможете это проверить.

— Потому и спрашиваю, — кивнул Сергей. — Если да, то разговор состоится. Если нет, я дам тебе ровно неделю…

— Неделю на что?

— На то, Паоло, чтобы ты вернул двадцать тысяч долларов, полученных от нашего резидента. Затем — естественно, если хочешь сохранить голову на плечах — ты навсегда исчезнешь с нашего горизонта. Повторяю вопрос: ты имеешь отношение к «Красным бригадам»?

— Да.

— Ты вышел на нашего резидента по собственной инициативе или это был приказ твоего руководства?

— Это был приказ.

— Деньги, которые ты получил от нас… Твое начальство знает о них?

— Естественно, — Паоло криво усмехнулся. — Все до цента передано в кассу.

— Хорошо. А теперь слушай меня внимательно… — Сергей говорил подчеркнуто спокойно, стараясь передать это спокойствие брюнету. — У меня есть конкретное поручение, и я обязан его выполнить. Суть поручения ты должен слово в слово передать своим боссам. По нашему плану и схеме вам надлежит ликвидировать одного человека. Произойти это должно либо в Италии, либо в Испании, либо на Мальте в течение ближайших трех-четырех месяцев. Мы не заинтересованы в том, чтобы акция носила демонстративный характер. Наоборот, чем естественней и правдоподобнее все будет обставлено, тем лучше. За выполнение задания вы получите от нас пять миллионов долларов. Деньги будут переведены на любой указанный вам счет наличными. Никаких расписок в получении этих денег от вас требовать не будут. Так что, налоги с гонорара можете не платить. Вся операция — от начала до конца — должна проводиться исключительно силами «Красных бригад». Привлечение посторонних людей или использование вспомогательных структур полностью исключается. Все расходы, связанные с подготовкой и проведением операции, будут оплачены. Естественно, они не входят в премиальную сумму. Ровно через неделю, здесь, в это же время, я буду ждать ответа…

— А если они не согласятся? — тихо спросил Паоло.

— Документы, которыми мы располагаем, дают если не стопроцентное, то, во всяком случае, довольно полное представление о «Красных бригадах», о структуре вашей организации, ее лидерах и прочее. Нам известны имена политиков, которые поддерживают и даже работают на вас. Мы имеем в своих картотеках конкретные адреса, явки, данные на поставщиков оружия, схему связи ваших региональных и зарубежных отделений, адреса некоторых складов оружия и боеприпасов. Мы можем извлечь на свет божий такие подробности по делу об убийстве Альдо Моро, что это повлечет за собой полную ликвидацию «Красных бригад», как самостоятельной террористической организации, поддерживаемой конкретными политическими силами в стране. И, самое главное, в наших руках находится вентиль, с помощью которого мы в любой момент можем наглухо перекрыть вам источники финансирования. И тогда — даже не предпринимая всех мер, о которых я уже говорил — вы задохнетесь от нехватки кислорода. Чтобы ты, Паоло, в разговоре со своим начальством не был голословным, я сейчас напишу на листке и запечатаю в конверт названия банков и номера счетов, на которые поступают деньги для «Красных бригад». В твоих же интересах не вскрывать этот конверт и передать его своим боссам запечатанным. Иначе ты останешься без головы. Скажи также своему начальству, что в такого рода делах серьезная спецслужба никогда не блефует. Ты все запомнил, Паоло?

— Да, — кивнул брюнет.

— С этой минуты и до конца недели, когда я должен получить ответ, моя безопасность целиком и полностью ложится на ваши плечи, Паоло. На тот случай, если твои боссы окажутся глупее, чем мы думаем, оговори отдельно такой момент: если в течение этой недели со мной случится какая-нибудь неприятность, «Красные бригады» получат то же самое, что и в случае отказа от нашего предложения. У меня все, Паоло. А теперь, если тебя это не затруднит, проводи меня в зал…

— В зал? — переспросил брюнет, голова которого была явно занята совсем другими мыслями. — Понравилось представление?

— Понравилась методика обыска в исполнении вашей мулатки…

9

Москва.

Кремль.

Здание ЦК КПСС

Январь 1986 года

Как первый зампред КГБ Юлий Воронцов должен был каждый понедельник, ровно в 10 утра, являться в служебный кабинет Михаила Горбачева на Старой площади и информировать первого человека в партии и государстве о событиях истекшей недели. В перечне прямых служебных обязанностей Воронцова, еженедельные встречи с генсеком занимали особое, весьма специфичное место. Он презирал велеречивого, высокомерного и откровенно недалекого Горбачева, с каждым понедельником все отчетливее и острее осознавая, что презрение это постепенно перерастает в глухую, непримиримую ненависть. И всякий раз Воронцов не мог объективно ответить на вопрос, кого же в Горбачеве он ненавидит больше — президента страны, упивающегося за кордоном пышностью официальных приемов и неподдельным восторгом праздных толп, генерального секретаря ЦК, запутавшегося в противоречиях между коммунистической идеологией и им же провозглашенными социальными реформами или просто заурядного, бесконечно влюбленного в себя, свои мысли и свою жену человека, ставшего в силу уникального стечения обстоятельств практически единоличным вершителем судеб сотен миллионов людей, судьбы гигантской, издерганной и измученной страны.

Он знал о Горбачеве многое, практически все. Воронцовым были досконально изучены СОСТАВЛЯЮЩИЕ его подозрительного, упрямого, скрытного и глубоко противоречивого характера. Он имел не только полную информацию о встречах президента и его доверенных людей, но и располагал объективной возможностью постоянно анализировать бессистемную, РВАНУЮ тактику переговоров Горбачева с лидерами мировых держав, подготовки партийных и государственных реформ и трескучих «прорывов» в сфере внешней политики… Эти данные, в сочетании с информацией, которую регулярно поступала Воронцову из регионов и союзных республик, повергали первого зампреда КГБ в состояние морально-психологической комы. Как известно, дать оценку происходящему может любой человек, наделенный определенными знаниями и аналитическим складом ума. Способность же оценить ПОСЛЕДСТВИЯ происходящего присуща единицам. Воронцов был одним из немногих, кто отчетливо понимал, ВО ЧТО в конце концов выльется горбачевская перестройка. И, поражаясь флегматизму «верхушки», с которым последняя воспринимала бурные новации ставропольского реформатора, он не переставал задавать себе вопрос: КАК этот фигляр с лексиконом преподавателя научного коммунизма в провинциальном техникуме оказался на вершине абсолютной, практически неконтролируемой власти? КАКИМ ОБРАЗОМ отработанная и выверенная до мелочей СИСТЕМА пропустила сквозь свои бесчисленные турникеты и металлодетекторы человека, НЕОСОЗНАННОЙ целью которого являлось ее уничтожение?..

В последние годы Воронцов часто вспоминал короткий разговор с Юрием Андроповым в восемьдесят первом году. Тогда, по протоколу, его могущественный шеф должен был встречать Горбачева и правительственном аэропорту «Внуково-2» после завершения триумфальной поездки свежеиспеченного секретаря ЦК КПСС по идеологии в Англию. Едва Горбачев появился на трапе правительственного «ИЛ-62», Воронцов, изучивший по видеозаписям каждый его шаг в Лондоне, каждую встречу и каждое слово на официальных и полуофициальных приемах, был откровенно поражен неказистым, каким-то дерюжным черным пальто Горбачева и потертой серой шляпой, бесформенным горшком сидевшей на горбачевской голове. Он-то прекрасно помнил пошитое явно не в кремлевском ателье элегантное кашемировое пальто благородного серого цвета и щегольский белый шарф из магазина «Бонд», в которых Горбачев прилетел в Лондон…

— Переоделся в самолете, — угадав мысли шефа Первого главного управления, вполголоса обронил Андропов, не отрывая взгляд от трапа. — Понимает, что стариков раздражать не след…

— Для вашего протеже, Юрий Владимирович, он не очень-то умен, — пробурчал себе под нос Воронцов.

Андропов полуобернулся и с любопытством посмотрел на своего ближайшего помощника. На его толстых губах блуждала загадочная улыбка:

— В политике нет протеже, Юлий Александрович. Приближают к себе только тех, кого опасаются. И чем опаснее человек, тем на более коротком поводке его следует держать…

— Следовательно, вы должны опасаться не только Горбачева, но и меня… Так получается?

— А вы не политик, дорогой Юлий Александрович. Вы просто немолодой и опытный шпион…

Въезжая в Кремль через Боровицкие ворота, черная «волга» Воронцова послушно притормозила перед постом охраны. Предъявив удостоверение в развернутом виде и получив в ответ благосклонный кивок рослого капитана внутренних войск, генерал Воронцов откинулся на спинку и тяжело вздохнул. Близкая перспектива личной встречи с Горбачевым по-настоящему тяготила его. С каждым разом генералу было все труднее контролировать себя, сдерживать требовавший немедленного высвобождения гнев, вызываемый горбачевской манерой безапелляционно высказывать суждения абсолютно по всем вопросам, его органическая неспособность выслушивать оппонентов, воспринимать логику контрдоводов… Особенно тяжело стало переносить еженедельные встречи с Горбачевым после того, как Воронцов принял окончательное решение, впервые в жизни переступив черту, за которой открывались совсем иные реалии, иной порядок ходов…

Борьба с собой — это, как правило, безжалостное сражение с устоявшимися стереотипами. И всякий раз, возвращаясь к уже принятому решению, Воронцов решительно отметал в сторону тяжелое и страшное, как булыжник, влетевший в окно детской, слово «заговор». Несмотря на тридцать пять лет службы в комитете госбезопасности, он сумел сохранить в себе способность размышлять трезво и критически, решать конкретные проблемы в контексте с объективными факторами, не уподобляться партийным и государственным ортодоксам, действовавшим по принципу «Приказ начальника — закон для подчиненного». Ему везло в жизни, в карьере, в начальниках… Андроповский стиль работы — не заострять внимание и, тем более, не анализировать несуразности и изъяны системы, а работать над стержневыми процессами, практически реализовывать ИДЕЮ — стал с годами его стилем. И не только в работе, но и в жизни. Юлий Александрович Воронцов слишком хорошо, ИЗНУТРИ, знал повседневность кремлевских буден, чванство, властолюбие, стяжательство, а, подчас, и откровенную глупость многих больших начальников, вопиющие провалы в реализации жизненно важных для миллионов людей планов и программ, чтобы идеализировать высшее руководство страны… Но никогда раньше у него не было поводов усомниться в наивной, очень специфичной, проглядывавшей порой за дежурными фразами многочасовых речей, любви этих людей к государству, которым они безраздельно правили, к народу, которым они манипулировали, как хотели, к идее, которую они, сами того не ведая, втаптывали в грязь и выставляли на посмешище всего миру… Проработав в госбезопасности целую жизнь, Воронцов знал совершенно точно: то была их беда, а не вина. Ведь даже самые умные, хитрые и изощренные советские лидеры, загонявшие свой народ в концлагеря, а потом награждавшие его орденами за перенесенные муки, создававшие оружие массового уничтожения, а потом подписывавшие договоры о всеобщем и полном разоружении, сажавшие в тюрьмы за инакомыслие десятки тысяч своих соотечественников, а впоследствии представлявшие этих людей к государственным премиям, служили в конечном счете СИСТЕМЕ. И именно СИСТЕМА, которая, при всей своей кажущейся неповоротливости, сохраняла определенную гибкость, внятно, по слогам диктовала этим людям стиль руководства, методы борьбы за власть, формы диалога с народом, конкретные условия политического выживания… И только в Горбачеве генерал-полковник Юлий Воронцов впервые увидел принципиально новый, доселе неведомый тип руководителя-могильщика этой системы, этакого политического Франкенштейна, внезапно приобретшего страшную, разрушительную, освободившуюся от контроля силу.

Люди, далекие от закрытых на все замки коридоров власти, отчетливо видели стремление Горбачева РАЗРУШИТЬ систему и терпеливо ждали, чем закончатся энергичные, широко рекламируемые усилия первого советского реформатора. Окружение Горбачева, мыслившее привычными партийно-чиновничьими категориями, стремилось в первую очередь продолбить в невообразимой пыли перестройки, за которой порой невозможно было разглядеть даже очевидных вещей, личную нишу для собственной карьеры, и потому особенно лидеру не перечило. И только считанные люди в государстве остро осознавали: Горбачев, получивший титул «архитектора перестройки», увлеченно крушил все подряд, толком даже не представляя, что будет воздвигнуто на обломках советской империи. Несоответствие масштабов гигантской страны и доморощенной личности ее лидера было настолько вопиющим и даже карикатурным, что, принимая столь суровое, неадекватное решение, Юлий Воронцов даже не колебался. Его профессиональная карьера руководителя советской внешней разведки была неизменно связана с мучительным поиском альтернатив. Но когда он впервые до конца осознал, что альтернативы физическому уничтожению Горбачева не существует, то почти сразу же обрел внутреннее спокойствие и целеустремленность.

…Генерал-полковник Воронцов уверенно шел по ковровой дорожке длинного, как дорога в бездонную пропасть, коридора легендарного здания на Старой площади, раскланиваясь с высокопоставленными партийными чиновниками и выдавливая на лице дежурную улыбку. Он был достаточно сильным и мужественным человеком, и потому просто не мог не признаваться самому себе, что постоянно испытывает липкое, тошнотворное чувство страха. Не потому, что самостоятельно, рискуя всем, решил использовать КГБ, это «верное и испытанное оружие Коммунистической партии», в качестве гильотины для набитой бурными и невнятными идеями головы ее генерального секретаря. Воронцов панически, до холодного пота между лопатками, боялся, что не сумеет или не успеет вовремя опустить нож этой гильотины…

Михаил Горбачев в элегантном светло-сером костюме и броском, вишневого цвета, галстуке сидел за столом и что-то увлеченно вычеркивал шариковой ручкой. Покрой горбачевских костюмов, а также отказ молодого генерального секретаря от традиционных черно-белых цветов одежды и был, по мнению Воронцова, единственным конкретным признаком «общественных и политических перемен», о которых, захлебываясь, писала вся советская партийная и государственная пресса. Его знаменитое родимое пятно на темени казалось кровавым отпечатком чьей-то руки. Увидев вошедшего Воронцова, Горбачев нетерпеливо взмахнул рукой:

— Чего стоишь, генерал?! Садись!..

В этом обращении на «ты», в манере по-барски держать себя абсолютно со всеми, невзирая на возраст и заслуги, заключался горбачевский стиль общения. Воронцов поморщился, сделал несколько шагов, сел к приставному столику и положил перед собой блокнот с записями.

— Ну, что нового? — не отрываясь от бумаг спросил Горбачев.

— Что именно вас интересует, Михал Сергеич? — спокойно спросил Воронцов

— Прибалтика, — продолжая вычеркивать, бросил Горбачев. — Прежде всего, Прибалтика, генерал…

— С прошлой недели ничего не изменилось… — Отвечая, Юлий Воронцов даже не заглядывая в блокнот. — Наша оценка остается прежней: если не будут предприняты радикальные меры, вопрос отсоединения всех трех прибалтийских республик — это вопрос двенадцати-пятнадцати месяцев…

— Что ты имеешь в виду под «радикальными мерами»? — Горбачев наконец оторвался от вычеркивания и вцепился в генерала недобрым взглядом.

— Арест лидеров сепаратистов. Немедленное введение комендантского часа. Ужесточение контроля за границей с Польшей и, особенно, за морскими перевозками из Швеции и Финляндии. Усиление охраны армейских складов оружия. Переброска в Прибалтику двух дивизий внутренних войск. Административные аресты лидеров националистских и молодежных антисоветских организаций…

— Все? — сухо осведомился генсек.

— Полностью план мероприятий составлен нашим аналитическим отделом еще месяц назад. Его полная реализация займет от двух до трех суток.

— На Западе это будет воспринято как оккупация! — Лицо Горбачева побагровело. — Это ты понимаешь, генерал? Или вы в КГБ вконец охренели?!..

— На Западе, Михаил Сергеевич, присоединение Прибалтики к СССР считают оккупацией еще с 1940 года… — Воронцов собрал в кулак всю волю, чтобы говорить спокойно. — Так что, ничего нового в такой реакции я не вижу. Они трактуют перестройку так, как им выгодно…

— То есть?

— Демократизация нашего общества предполагает пересмотр понятий, являющихся по мнению мировой общественности, исторической несправедливостью… Именно к разряду последних и относится пакт Риббентропа-Молотова, советское вторжение в Прибалтику и оккупация Латвии, Литвы и Эстонии…

— И, тем не менее, предлагаемые вами меры абсолютно неприемлемы!.. — Горбачев поправил очки на переносице. — Мы должны пользоваться политическими методами выравнивания ситуации.

— Это уже не к КГБ, — пробормотал Воронцов.

— Естественно, не к КГБ! — Горбачев презрительно отмахнулся. — Ничего, я сам съезжу в Вильнюс и решу этот вопрос…

— Думаю, это ничего не даст, Михал Сергеич…

— А это уж не тебе судить, генерал!

— Так точно, не мне, — кивнул Воронцов.

— Что у нас еще?

— Украина, Михаил Сергеевич.

— Что там?

— Примерно, то же самое, что в Прибалтике. Мы последовательно теряем свои позиции. В Ровно и Львове позавчера было предпринято несколько попыток покушения на офицеров местных управлений КГБ. Наши люди спят с автоматами под подушкой, их безопасность не гарантируется местными властями… Вокруг гарнизонов скапливаются подозрительные люди. Ситуация угрожающая, Михаил Сергеевич. Местные власти абсолютно ничего не предпринимают. На Украине, в Прибалтике, в Закавказье мы уже не можем рассчитывать на помощь местных правоохранительных структур…

— Надо уметь разговаривать с руководителями республик, — желчно огрызнулся Горбачев. — Надо искать пути к конструктивному диалогу! Надо последовательно и терпеливо объяснить людям нашу позицию…

— Уже пробовали. Эти разговоры ничего не дают, — спокойно возразил Воронцов. — В ответ мы получаем обещания и только. Нас шельмуют, Михаил Сергеевич…

— А хорошие новости у тебя есть, генерал?

— Нет, Михаил Сергеевич… — Воронцов сдержанно покачал головой. — К сожалению, нет.

— Что, кроме силовых методов, вы можете предложить для выравнивания ситуации в Прибалтике, на Украине, в Закавказье?

— Уже ничего, Михаил Сергеевич…

— Так где же ваш хваленый аппарат?! Где выучка ваших людей?! — Горбачев сорвался на крик и стукнул кулаком по столу. — На что вы вообще способны?!

— Если не будут предприняты экстренные меры, то очень скоро властные структуры на местах будут просто обращены в бегство. Я имею в виду и аппараты комитета госбезопасности… Нам сегодня нечего противопоставить нарастающей анархии.

— Какой участок вы считаете наиболее опасным в данный момент?

— Реально? Нагорный Карабах, Михаил Сергеевич.

— Даже не Прибалтику?

— Прибалтика практически потеряна, — медленно произнес Воронцов. — Из пожара надо вытаскивать то, что еще можно спасти…

— Я имею постоянную связь с первыми секретарями Армении и Азербайджана. Меня убеждают в том, что ситуация полностью контролируется…

— Вас вводят в заблуждение, Михал Сергеич, — возразил Воронцов. — Там готовятся к вооруженным провокациям. Идет форсированная подготовка к крупномасштабным боевым действиям. У нас есть оперативные данные о том, что в эти регионы подтягивается оружие…

— Куда подтягивается? Конкретно?

— В Нагорный Карабах.

— Откуда?

— Через Армению.

— А вы что делаете, генерал? — вскипел генсек. — Сидите, сложа руки, и ждете, пока там не начнут убивать друг друга?!

— Нужны санкции, Михал Сергеич, — Воронцов пожал плечами. — В рамках той политической дискуссии, которую вы сегодня ведете с лидерами Армении и Нагорного Карабаха, мы не можем предпринимать активных действий. Я имею в виду, не можем без вашего разрешения…

— Я что-то не пойму вас, генерал: вы поддерживаете Азербайджан?

— Я поддерживаю Советскую власть, — сдерживаясь из последних сил, ответил Воронцов. — И целостность Союза Советских Социалистических Республик. Межэтнические конфликты — это не футбол, Михаил Сергеевич. И у меня, соответственно, нет и не может быть в этих вопросах ни симпатий, ни антипатий. Я исхожу только из того, что любой вооруженный конфликт на нашей территории ведет к ослаблению страны. Что же касается конфликта вокруг Нагорного Карабаха, то он грозит перерасти в полномасштабную гражданскую войну на Кавказе со всеми вытекающими последствиями…

— Только без лекций о внутреннем положении, пожалуйста, — поморщился Горбачев. — Сегодня куда ни плюнь — везде эксперты. Только вот работать некому!.. Что вы конкретно предлагаете?

— Пока не началась стрельба, ввести в Степанакерте и других городах НКАО военное положение. Запретить демонстрации. Вывести с этой территории армейские склады с оружием — в любую минуту на них может быть совершено нападения, а сил защищать их у нас там явно недостаточно. Я имею в виду, надежных сил… Полностью блокировать Нагорный Карабах как от Азербайджана, так и от Армении, локализовать этот регион и постараться выиграть время. Если мы сумеем не дать вспыхнуть столкновениям на межэтнической почве, шансов найти политическое решение кризиса станет больше…

— Хорошо, — кивнул Горбачев. — Мы обсудим это предложение на Политбюро…

«В постели со своей ненаглядной ты его обсудишь», — подумал Воронцов.

В этот момент зазвенел телефон. Горбачев матерно выругался и схватил трубку.

— Я же сказал!.. Кто?… А… Ну, соедини…

В соответствии с кремлевским этикетом, первый зампред КГБ тут же уставился рассеянным взглядом в полузашторенное окно, всем видом демонстрируя, что ему совершенно неинтересен телефонный разговор первого лица партии и государства. Тем более, что Воронцову хватило двух горбачевских фраз, чтобы понять: звонит Шеварднадзе. Шеф МИДа второй день находился в служебной командировке в Восточном Берлине, где вел очень тяжелые переговоры с Хонеккером. Стенограмму этих переговоров Воронцову положили на стол еще вчера, поздней ночью. Вопрос воссоединения Восточной и Западной Германии решался стремительно, в духе провозглашенного перестройкой нового внешнеполитического курса.

— Как-то странно все получается… — Горбачев положил трубку. На породистом лице генерального секретаря ЦК КПСС отражалось так не свойственное Горбачеву выражение растерянности. — Я чувствую себя в полной безопасности, стоит только мне пересечь государственную границу. Там меня окружают радушие, дружелюбие, искреннее желание понять суть вопросов, понять логику нашего реформирования. А у себя дома… — Горбачев поправил очки указательным пальцем. — Такое ощущение, что на Западе куда больше понимают суть моих реформ, чем в собственной стране…

— Такова печальная судьба всех реформаторов на Руси, — Воронцов с колоссальным трудом выдавил из себя улыбку. — Любые новшества, как правило, опережают коллективное сознание масс и воспринимаются ими в штыки…

— Но ведь в конечном счете народ их принимал! — воскликнул Горбачев. — Причем, реформы куда более радикальные, чем нынешние. Возьми того же Петра, или Екатерину…

— Вы не монарх, Михал Сергеич, — негромко возразил Воронцов. — В вашем распоряжении другие институты власти, другие методы осуществления реформ…

— Хрущев тоже не был монархом, — отмахнулся Горбачев. — Но ХХ съезд, как видишь, провел. И культ личности Сталина, несмотря на яростное сопротивление наших сталинистов, развенчал!..

— Хрущев понимал взаимозависимость и хронологию проведения демократических реформ и функционирование институтов сдерживания, — тщательно подбирая слова, ответил Воронцов. — Идею проведения XX съезда Хрущев начал реализовывать только после того, как убедился, что армия, КГБ и МВД не только целиком на его стороне, но и полностью контролирует положение в государстве. Не мне вам говорить, Михал Сергеич, что в те годы на учете находился каждый исчезнувший ствол, каждое имя инакомыслящего… Это и есть разумный плацдарм для начала политических и экономических реформ. Кстати, наступлению демократии в США тоже ведь предшествовала длинная цепь исторических событий, в которых решающую роль сыграли силовые структуры — от войны между Севером и Югом до полного развязывания рук ФБР во времена Маккарти…

— Хрущев, значит, понимал… — родимое пятно генсека налилось кровью. — А я, стало быть, не понимаю?..

— Но вы же сами признаете, что осуществление ваших реформ наталкивается на сопротивление масс. И мы — я имею в виду КГБ, милицию и даже армию — практически бессильны как-то влиять на этот процесс… Народ чересчур стремительно погрузился в атмосферу вседозволенности, Михал Сергеич. И сегодня мы только начинаем пожинать плоды…

— Что плохого в идее демократизации общества, в его открытости? — привстав, Горбачев смотрел на первого зампреда КГБ с нескрываемой ненавистью. — Советские люди не должны ничего бояться, не должны дрожать в страхе перед карающей рукой госбезопасности!.. Сталинские времена не вернутся, как ты этого не понимаешь, генерал?! Никогда не вернутся!..

В кабинете генерального секретаря ЦК КПСС воцарилась зловещая пауза. Воронцов побледнел, словно только что получил публичную пощечину. Он вытащил из кармана брюк носовой платок, медленно оттер лоб, на котором выступили частые бисеринки пота, и, глубоко вздохнув, негромко произнес:

— Я потомственный интеллигент, Михаил Сергеевич. Из семьи московских учителей. И в КГБ пришел не по путевке комсомола, а из дипломатической Академии, которую закончил с красным дипломом. Мои деды по отцовской и материнской линии были расстреляны за правый уклон еще в конце тридцатых годов. Мой отец погиб при взятии Кенисберга, командуя мотострелковым полком. Кроме того, в шестьдесят девятом году я защитил на кафедре международного права МГИМО докторскую диссертацию о правовых аспектах западных демократий. Следовательно, мне, профессору юриспруденции, доктору наук, в течение двадцати лет возглавляющему советскую внешнюю разведку, нет необходимости объяснять историческую и нравственную невозможность возврата к временам сталинских репрессий, к временам антинародного террора и тотального недоверия в обществе… Тем не менее, я убежден в том, что любая модель политического, экономического и социального реформирования должна опираться на четкую правовую основу, на сознательность и политическую культуру масс и высокий профессиональный, нравственный авторитет правоохранительных органов. А то, что происходит сейчас… Согласитесь, Михаил Сергеевич, есть существенная разница между организацией коммунистического субботника и беспределом Ходынского поля. Хотя и то, и другое считают проявлением патриотизма…

— А ведь ты меня не любишь, генерал Воронцов? — Горбачев смотрел исподолобья, набычившись.

Воронцов молчал.

— Я ведь не похож на твоего кумира, верно? — продолжал допытываться Горбачев. — Андропов был умнее, да? Так почему же ты приходишь в этот кабинет, генерал?

— Я на службе, товарищ Горбачев, — сухо отчеканил Воронцов. — Я кадровый работник КГБ в звании генерал-полковника и давал присягу Отчизне…

— Это не проблема! — почти шепотом произнес Горбачев. — Я тебя освобожу от этой присяги!

— Освободить можно от должности, товарищ Горбачев, — спокойно ответил Воронцов и встал. — А от воинской присяги освобождают только две вещи — собственная совесть или смерть. Честь имею, товарищ генеральный секретарь ЦК КПСС! — и развернувшись через левое плечо Воронцов строевым шагом покинул главный кабинет разваливающейся страны…

* * *

«Если у тебя скверно на душе — не выясняй ни с кем причину. А уж тем более, с самим собой. Просто постарайся как можно быстрее заснуть…» В течение трех недель, которые Мишин под неусыпным контролем провел на базе ПГУ, слова матери, ушедшей из жизни очень рано, когда он только закончил школу, напоминали о себе буквально каждую секунду, торкаясь изнутри подобно некормленным птенцам в осиротевшем гнезде. И чем меньше ему давали спать — этот срок его надзиратели последовательно сократили с семи до пяти часов в сутки — тем болезненнее он ощущал потребность забыться, чем-то оглушить себя, лишь бы только не думать…

С Ингрид ему дали поговорить только раз — спустя четыре дня после того, как его доставили на базу. Телефонный разговор был коротким, минуты полторы, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы Мишин понял две вещи: Ингрид действительно находилась в руках советской разведки и условия, в которых ее содержали, были вполне приемлемыми. Главный же вопрос: как сложится судьба его жены и ребенка после того, как он выполнит для КГБ требуемую работу и навсегда исчезнет, по-прежнему оставался открытым. Ставя себя на место своих прежних начальников, Витяня не мог не отдать должное их прозорливости и уму: лучшего способа добиться полной покорности от беглого подполковника КГБ они придумать просто не могли. Потому, собственно, приставленные к нему три оперативника особенно не надрывались: деваться Мишину было некуда. Как лаконично выразился генерал Карпеня, «шаг влево, шаг вправо — и ты останешься без жены и ребенка»…

Чтобы хоть как-то отвлечься от тягостных дум, Мишин с головой окунулся в изнурительную программу «переподготовки», наверняка составленную рукой опытного и ущербного садиста от разведки. Его поднимали в пять утра и, несмотря на пятнадцатиградусный мороз, в трусах и майке, без завтрака, он должен был пробежать десять километров по пересеченной местности. Сразу же после финиша, его заставляли надевать двадцатикилограммовый свинцовый пояс, с которым он должен был пробежать еще пять километров. После завтрака, с семи утра до полудня Мишин работал со штангой и двухпудовыми гирями в гимнастическом зале. Затем, после двадцатиминутного перерыва на обед, конвоиры отвозили его на стрельбище, представлявшее собой огороженный колючей проволокой огромный участок поля в несколько десятков гектаров и утыканный всеми возможными видами мишеней — открытых, замаскированных, движущихся, возникающих внезапно… Стрелять он должен был практически из всех видов оружия и мыслимых положений — в ходе коротких перебежек, из укрытия, стоя, из окна «газика», ритмично перекатываясь в сугробах по несколько метров… На дневной сон ему отводилось ровно сорок минут. Потом, когда уже начинало смеркаться, его вновь отвозили на полигон, где начинались ночные стрельбы из автоматической винтовки с прибором ночного видения. С каждым днем задача стремительно усложнялась. Если в самом начале Мишин стрелял по статичным полутораметровым мишеням на расстоянии 700–800 метров, то к исходу третьей недели он на слух поражал фосфоресцирующие тарелочки диаметром чуть больше обычного спичечного коробка, которые запускал в воздух с помощью ручной катапульты для стендовой стрельбы один из трех его надсмотрщиков…

Отведенных Витяне для ночного сна пяти часов с трудом хватало, чтобы восстановить потраченные накануне силы. Все было продумано до мелочей: не имея сил даже чтобы отбросить потертое бумазейное одеяло, и падая в изнеможении на узкую солдатскую койку не раздеваясь, в тренировочном костюме и кроссовках, Мишин, по замыслу авторов плана переподготовки, вообще ни о чем не должен был думать. А он, лежа с закрытыми глазами, часами не мог заставить себя заснуть, и продолжал искать выход из абсолютно глухого тупика, в который его силком втолкнули. Мысли были однообразными и крутились постоянно по одной орбите.

«Гарантии, гарантии, какие гарантии для Ингрид я могу от них потребовать?.. Понятно, что они согласятся на любой реальный вариант, понятно, что я им нужен, но что предложить?!.. С главного условия они не сдвинутся даже на сантиметр: пока я не выполню задание, Ингрид остается в их руках. Это логично, это по законам торга. Пойти на блеф? Сказать, что пока ее не выпустят, не сделаю ни шага?.. А если они пожмут плечами и просто пристрелят Ингрид? Реально? В принципе, да. В конце концов, мне они замену найдут — это я не найду замену ей… Что же делать?..»

Обычно именно на этом вопрос его внутренние силы иссякали, и Мишин погружался в тревожное, полное страшных, фантасмагорических снов, забытье. А на следующую ночь повторялась та же картина…

Генерала Карпеню после первой встречи Мишин больше не видел. Про него словно забыли, полностью отдав беглого изменника на попечение трех инструкторов-надсмотрщиков, которые не могли скрыть профессионального удовлетворения результатами своего труда: за три недели их подопечный сбросил в весе двенадцать килограмм, оброс рельефной мускулатурой, утренние пятнадцать плюс пять со свинцовым поясом километров пробегал почти на шесть минут быстрее, чем в начале, и что самое главное, стрелял как кандидат в олимпийскую сборную страны на решающем сборе — быстро, точно и легко. И хотя Мишин с его остервенением в занятиях, мрачным юмором и пустым взглядом порой пугал их (особенно, когда в его руках оказывались оружие и боеприпасы), все трое постепенно поверили в инструкции генерала Карпени, сказавшего им в качестве напутствия: «Зубы у этого зверя я вырвал. До одного. Так что, ничего не бойтесь: пока этот герой на моем поводке, он вас не укусит…»

Как-то утром Витяня сквозь зубы бросил старшему в группе надсмотрщиков — стодвадцатикилограммовому старшему сержанту внутренних войск Гене Кузину, разрывавшему на спор 52-листовую колоду карт и связывавшему каждые два слова армейским соединительным союзом:

— Повидай Карпеню, шкаф.

— Щас, бля! — отмахнулся Гена. — Все, бля, брошу и повидаю!..

— Сказано ведь: повидай, урод!

— Я те, бля, за урода!..

— Свяжи все три извилины в голове и соображай, — оборвал Мишин и сплюнул Гене под ноги. — Не повидаешь, будут проблемы. Ферштейн?

Кузин молчал, соображая.

— Ну, бля, увижу… — Выдавил он наконец. — И что, бля?

— Скажешь, что я передал: хочу с его начальником встретиться. Только быстро. А пока не встречусь, объявляю перерыв в занятиях. Каникулы у меня зимние. Понял?

— Ну, бля!

— Выполняй, шкаф!..

Его привели в ту же комнату, где Мишин встречался с Карпеней, ровно через два дня, поздно вечером. За обшарпанным столом сидел генерал Воронцов в модном пиджаке из черной лайки и сером свитере. Обычно холеное, тщательно выбритое лицо Воронцова выглядело потрепано: легкая щетина, мешки под глазами, нездоровый, пепельный цвет лица…

— А, блудный сын Виктор Мишин явился, — вяло улыбнулся Воронцов и кивнул на кресло. — Присаживайся, герой обороны Копенгагена…

С минуту оба молча разглядывали друг друга.

— Что смотришь, — первым нарушил молчание Воронцов. — Постарел?

— А кто на нашей службе молодеет?

— И то верно, — вздохнул первый зампред КГБ. — Зачем видеть хотел?

— Уточнить кое-что.

— Уточняй, — флегматично пожал плечами генерал.

— Меня готовят на крупного зверя, ведь так?

— Это точно, — кивнул Воронцов. — Не на зайца…

— Я так понимаю, что затея ваша?

— А какое это имеет значение, Мишин?

— Просто хочу знать, с кем решать вопросы.

— Со мной и решай, — кивнул Воронцов. — Пока в этой лавке я старший.

— Вы же ведь не солдафон вроде Карпени, Юлий Александрович… — Мишин говорил спокойно, с характерной для него иронией в голосе. — Я лично всегда уважал вас за интеллигентность и ум…

— Что я слышу! — ухмыльнулся Воронцов. — Легендарный хам-подполковник Мишин и откровенная лесть! Это так на тебя не похоже, Виктор!..

— Я говорю сейчас то, что думаю, — серьезно возразил Мишин. — Вернее, то, что думал… Что за приемы, Юлий Александрович? Жена в качестве заложницы… Ребенок, который должен увидеть свет в караульной КГБ…

— Ну, во-первых, не стоит так утрировать, — спокойно возразил Воронцов. — Не в караульной, а в самом натуральном родильном отделении. А что касается, как ты выразился, приемов, то ставки в этой игре очень высоки, Виктор. А ты — ломоть отрезанный, семь лет пасся на вольных хлебах. Плюс ручки твои интеллигентные по локоть в крови наших товарищей… Я понимаю, обстоятельства, то да се… Но почему я должен тебе верить, а?

— Может быть, поговорим, как мужчина с мужчиной? У вас ведь тоже есть жена…

— Есть, — радостно кивнул Воронцов. — И дети есть, и внуки… А какая связь? Я что-то не улавливаю…

— Разве вам недостаточно моего слова?

— Честно?

— Естественно.

— Не я придумал законы спецслужб, Мишин… — Воронцов говорил отрывисто и жестко. — Мне тоже в них не все нравится. Не скрою: были моменты в работе, когда и мне хотелось взбунтоваться, протестовать, просто отомстить… Но я этого не сделал. Жить надо по законам. Сантиметр в сторону — и то, что ты делаешь, уже называется иначе. Ты нарушил закон, Мишин. И потому я тебя ненавижу. Говорю об этом прямо, в глаза, поскольку продолжаю уважать тебя как мужчину, сильную личность… Но не как чекиста. Такие как ты позорят нашу службу. А ты опозорил ее многократно. И если в тебе осталась хоть капля благородства и чувства профессионального долга, ты не должен сейчас унижаться передо мной и вымаливать какие-то снисхождения, не должен вести со мной этот унизительный торг. Как бывший офицер КГБ ты обязан выполнить то, что от тебя потребуют, а затем пустить себе пулю в лоб, не дожидаясь позорной для чекиста процедуры расстрела…

— А при чем здесь моя жена? — тихо спросил Мишин. — И ребенок, которого она должна родить? И разве вы, благородный и чтящий законы генерал-полковник КГБ, не нарушаете нравственный кодекс чекиста, похитив и насильно удерживая иностранную гражданку, беременную женщину, чтобы использовать в качестве рычага давления на вышедшего из-под контроля сотрудника?..

— Я слишком устал для дискуссий на моральные темы, — Воронцов откинулся на спинку стула. — Короче: что ты хочешь от меня?

— Отпустите Ингрид.

— Даже не думай об этом!

— Вы делаете ошибку, Юлий Александрович.

— Возможно…

— Я ведь выполню то, что вы от меня ждете.

— Конечно, выполнишь, — кивнул Воронцов. — Но только я при этом буду спокоен до самой последней секунды.

— Что будет с ней потом?

— Ее отпустят, — медленно произнес Воронцов. — Ты мне не веришь?

— Я просто отвечаю вам взаимностью, — мрачно процедил Витяня. — И потом, у меня не будет возможности убедиться, сдержали ли вы свое слово…

— Тебе нужны гарантии, да?

— Да, — кивнул Мишин. — Но только гарантии РЕАЛЬНЫЕ.

— Предложи — обсудим, — пожал плечами Воронцов.

— Ничего в голову не лезет…

— Что же ты от меня-то хочешь? Проблема твоя, Виктор, ты и формулируй…

— А вам не страшно, Юлий Александрович?

— Мне?! — окрысился Воронцов. — Чего, по-твоему, я должен бояться?

— Ситуации, при которой я сумею сформулировать, — негромко ответил Мишин и встал. — Просить вас действительно не о чем. Что ж, я сделал попытку договориться с вами по-мужски…

— Да ты никак мне угрожаешь? — усмехнулся Воронцов и покачал головой. — Мы с тобой, Мишин, по счастью ходим разными дорогами. И по-разному уйдем на тот свет. С того момента, как ты ударился в бега и сотрудничал с нашими врагами, ты стал для меня не более чем инструментом. И я постараюсь использовать этот инструмент строго по назначению. А что касается твоей супруги, то не заводись попусту: мы не варвары и просто так, без надобности, никого в расход не пускаем. Она и твой ребенок проживут столько, сколько отвел им Создатель. Прощай, Мишин. И постарайся сделать все, что от тебя потребуют. Ибо в противном случае планы Создателя буду корректировать я лично…

10

Перелет Лос-Анджелес — Цюрих.

Январь 1986 года.

После скоротечных крестин, организованных Бержераком за полноценные десять тысяч долларов, мне досталось в принципе благозвучная фамилия Лоуренс, но совершенно непотребное имя — Гортензия. Воображение — этот вредный источник по сути дела всех наших жизненных проблем — тут же увело мои ноги в кадку с щедро унавоженной землей. Впрочем, представить себе женщину, которой могло бы понравиться это растительное имя, не хватило даже моего воображения. Хотя на мужчин, как это ни странно, оно производило впечатление. Я убедилась в этом сразу же, на контроле в международном аэропорту Лос-Анджелеса, когда сидевший за стойкой пожилой таможенник с обвислыми седыми усами, явно перепутав имя британской брюнетки с ее фамилией, вежливо поинтересовался, возвращая мне паспорт:

— Вам понравилось в Америке, мисс Гортензия?

— О да! — воскликнула я, с облегчением убедившись, что десять тысяч долларов были потрачены не зря. — Чем-то напоминает наше графство Кент, только намного грязнее. И еще эти огромные машины, которые издают страшную вонь и ездят, почему-то, сикось-накось…

— В каком смысле «сикось-накось»?

— Ну, как еще можно ездить, если руль у машин — с левой стороны?!

— Ничего не поделаешь, мисс Гортензия, — шевельнув усами, вежливо улыбнулся таможенник. — Англия, мэм, и есть та самая жопа, из которой растут наши американские ноги…

Юджин назвал бы этого работника таможни настоящим патриотом. Честно говоря, и мне в этот момент было приятно за Америку…

То ли на меня подействовал успешный дебют британского паспорта, то ли потому, что тревога за Юджина после разговора с доктором Уэйном перестала терзать мою душу, но долгий перелет до Цюриха, включая полуторачасовую остановку в лондонском Хитроу, где нас поили безвкусным чаем и галетами, отдаленно напомнившими безрадостное мытищинское детство, прошел практически незаметно. Подчинившись безмолвному требованию защитных рефлексов организма, я беспробудно спала. Без сновидений, просыпаясь только после толчка шасси о посадочную полосу…

Путешествия из Америки в Европу имеют одно неоспоримое преимущество — ты как бы обманываешь часы, прибывая в пункт назначения примерно в то же время, когда отправилась в путь. По-видимому, это замечательно, если только путешествуешь с конкретной целью: точно зная день возвращения, ты радуешься нескольким подаренным часам, стараясь не думать, что их заберет впоследствии обратная дорога. В моем же случае ощущался лишь бесспорный факт выигрыша во времени. Из этого можно было сделать два вывода: во-первых, я не думала о возвращении, а, во-вторых, толком даже не представляла, что именно следует делать с этим самым выигрышем во времени. При этом, правда, я интуитивно чувствовала, что лучше в эти нюансы особенно не закапываться. Даже с моим растительным именем…

Вышагивая на выход по гофрированному жерлу телескопического трапа, я вдруг ощутила, как мозги, основательно прочищенные долгим сном и кондиционированным воздухом, заработали на прежних оборотах. Уверовав в стойкую целомудренность британского картона и целиком погрузившись в собственные мысли, я механически улыбалась таможенникам на паспортном контроле и, совершенно не вникая в смысл написанного, выхватывала из многочисленных рекламных щитов очень важную информацию о том, что мне выпала честь прибыть в славный город Цюрих — добрый и приветливый край банкиров, часовщиков и кондитеров.

Хотя я уже была гражданкой США с некоторым стажем, проблемы, заставившие меня сорваться с насиженного места и лететь одиннадцать часов с чужим паспортом и неродной внешностью на другой конец света не имели ничего общего с типично американскими проблемами. В той стране, где я жила с семьдесят восьмого года, серьезными жизненными затруднениями считали подозрительно протяжное гудение водопроводной трубы в ванной, неровно подстриженный газон перед домом, как следствие нерадивости садовника, недостаточная пунктуальность мальчика-почтальона, на десять минут позже обычного зашвырнувшего утреннюю газету к вашим дверям… Кто знает, возможно, есть такие острые углы, которые можно обойти с помощью американского паспорта. Но только не мою долбаную судьбу, которая, очевидно, совершенно не разбираясь в типах гражданства, ринулась преследовать меня так плотно и безжалостно, словно я по-прежнему жила в Советском Союзе, и не было в помине тех восьми лет, когда самой серьезной проблемой был неровно подстриженный газон у дома… Мой муж лежал без сознания в реанимации, над моими детьми нависла реальная угроза расправы, сама я была главным источником нахлынувших бед, и все эти тридцать три несчастья свалились на меня в течение каких-то нескольких дней…

— Мадам, я слушаю вас!..

— Простите, я задумалась… — Тряхнув головой, я обнаружила, что стою у окошечка аэропортовского пункта обмена валюты. — Поменяйте мне, пожалуйста, пятьсот долларов…

Тонкие пальчики молоденькой шатенки с шеей несостоявшейся балерины заучено пересчитывали мои деньги, что-то вписывали в декларацию, чарующе колдовали над розовато-сиреневыми швейцарскими франками с серебряным обрезом, а мои мысли, в такт движения девичьих пальчиков, также ПУНКТИРНО мелькали и шелестели.

…Зачем мне эти франки? И эта загадочная встреча на лестнице перед монастырем Сакре-Кер? И вообще весь этот маскарад?.. Билетные кассы напротив, очередей в этом мире банкиров, часов и горького шоколада не бывает… Надо просто купить билет на ближайший рейс в Москву, схватить в Шереметьево такси, заплатить небритому водиле долларами, чтобы гнал даже на красный, и мчаться на Лубянку, на родную до почечных колик площадь Дзержинского… А там, ломясь в двери, требовать самого главного начальника, колотить себя в грудь, доказывая и клянясь маминым здоровьем, что хочешь срочно сообщить нечто невероятно важное для государственной безопасности замечательной и неповторимой Страны Советов… А потом упасть ему в ноги и орать во нею силу пока еще не отбитых легких: «Я — Мальцева!.. Валентина Васильевна Мальцева!! Вы меня искали, родные товарищи чекисты?.. Так мог она, я! Вам нужно оторвать мне голову?.. Изменить пол?.. Назначить уборщицей в газету „Утро Колымы“? Запустить на орбиту в рамках советско-монгольского космического эксперимента?.. Так не утруждайте себя, соотечественники мои ненаглядные, я сама пришла!.. Да, догадалась, да почувствовала!.. А как не догадаться?! Ведь вы так ясно, как умеете ТОЛЬКО вы, дали мне понять, что хотите этого… Ну и делайте со мной все, что задумали, братья по классу!.. Только, умоляю, не трогайте моих детей. Не стреляйте в моего мужа!.. Ведь вам нужна я…»

— Ваши франки, мадам…

Механически сунув деньги в сумку, я направилась к билетным кассам. По пути взгляд остановился на черном информационном табло, где красными буковками, мелькая и ритмично пощелкивая, обозначались рейсы прибытия и отправления. Лондон… Дакар… Бангкок… Неаполь… Токио… Москва… Авиакомпания «Аэрофлот». До вылета оставался вагон времени — почти три часа. Мое сердце рвалось к билетной стойке, но ноги, разом отяжелев и наотрез отказавшись подчиняться, будто приросли к мраморным плитам…

Все происходившее со мной в те страшные минуты я воспринимала как бы со стороны, словно была это вовсе не я, а кто-то другая, абсолютно посторонняя, незнакомая женщина. Я будто смотрела телепередачу со скверным изображением, в которой высокая брюнетка в синем утепленном плаще с дорожной сумкой через плечо стоит в центре цюрихского терминала… Открытое, почти без грима, лицо передает самое настоящее (профессиональный прозаик написал бы «лермонтовское») смятение души. Высокий лоб изборожден несколькими глубокими, старушечьими морщинами. Губы прикушены. Глаза застыли в одной точке. Мучительная борьба с собой настолько очевидна, что не может не вызвать сочу…

— Простите, я могу чем-нибудь помочь вам?

— Что вы сказали?..

Изображение на телеэкране дернулось, остановилось и, мигнув напоследок, выключилось. В ту же секунду я почувствовала, как оживают мои ноги. Ко мне вновь вернулась способность реагировать и передвигаться.

— Вам нехорошо, мадам?..

Высокий пожилой мужчина в роскошной широкополой шляпе, с огромной изогнутой трубкой, зажатой в подозрительно белых, молодых зубах, участливо держал меня за локоть, пытаясь вложить в этот акт гражданского сострадания все цивилизованность и корректность западного человека.

— Спасибо… — пробормотала я, осторожно, чтобы не обидеть мужчину в его лучших побуждениях, высвобождая свой локоть. — Уже прошло…

Резко развернувшись спиной к кассам «Аэрофлота», я зашагала к выходу из аэропорта. Только теперь, после внезапного, временного отключения самоидентификации, по дороге между обменным пунктом и билетными кассами, до меня дошел наконец подспудный смысл мишинского письма, его ОБРЕЧЕННОСТЬ. С ужасающей контрастностью, в считанные доли секунды, я поняла: моя жертва, вся эта дурная затея с явкой с повинной, готовность заложить голову в многоэтажный ломбард на площади Дзержинского во имя безопасности своей семьи абсолютно ничего не решали и решить не могли! Витяня, знавший эту иезуитскую кухню изнутри, понял это намного раньше меня. Даже несмотря на то, что он ЖИЛ с этим чувством семь лет, стремился предусмотреть все, он все равно проиграл! Чего уж тут говорить обо мне — идиотке, позволившей себе расслабиться и вдруг позабыть то, что никогда не забывается другими? Не в силу злопамятности не забывается, а по долгу СЛУЖБЫ…

Улетев из Лос-Анджелеса ранним утром и проведя в воздухе в общей сложности шестнадцать часов, я оказалась на стоянке такси под бетонным пандусом цюрихского аэропорта в час дня по местному времени и, кажется, впервые поняла, ЧТО именно мне следует делать в ближайшие несколько дней. Конечно, считать четким, продуманным планом действий обрывки разрозненных мыслей, ощущений и предчувствий, могла только такая безнадежная идеалистка, как я. С другой стороны, мне всегда была близка наполеоновская мысль о том, что главное — это ввязаться в бой — все дальнейшее определится потом. Правда, у Наполеона для реализации этой блестящей, хотя и весьма сомнительной идеи имелась в наличии испытанная в победоносных сражениях гвардия, мудрые помощники в лице Даву и Нея, не говоря уже о пылкой Джозефине в качестве надежного эмоционального тыла. В то время как у меня — только фальшивый паспорт, искусственная внешность и перспектива тайной встречи на ступеньках перед Сакре-Кер. С другой стороны, немного утешало, что поле сражения, в которое я собиралась ввязаться очертя голову, располагалось в славном городе Париже, а не в печальной памяти Ватерлоо.

В который раз приходилось убеждаться, что от хорошей жизни фаталистами не становятся…

Несмотря на то, что все вокруг — коротко подстриженные деревья, крыши аккуратных автобусов и даже урны, предусмотрительно расставленные на манер оградительных столбиков через каждые несколько метров, были покрыто пушистым снегом, видимо, обильно выпавшим ночью, холода не чувствовалось. Вдохнув поглубже чистый, пахнущий горами и жимолостью воздух, я на секунду зажмурилась, представив, что сзади стоит Юджин. В ту же секунду передо мной пискнуло тормозами такси. Я потянула на себя дверь и уселась сзади, положив рядом на сидение дорожную сумку.

— В отель? — не оборачиваясь, по-французски спросил водитель, безошибочно определивший во мне туристку.

— Да, — кивнула я. — В отель. Если можно…

— В какой именно, мадам?

— Я не очень хорошо ориентируюсь в Цюрихе…

— Мадам француженка?

— Мадам англичанка.

— Первый раз встречаю англичанку с таким французским.

— Мне заговорить на английском?

— Зачем?

— Чтобы вы сказали: «Первый раз встречаю француженку с таким английским».

— У мадам прекрасное чувство юмора.

— Это комплимент?

— Это факт.

На меня вдруг что-то нашло. Моя непотопляемая подруга в таких случаях говорила: «Нет возможности поехать к цыганам — нажрусь в одиночестве водки…»

— Скажите, а отель «Мэриотт» в Цюрихе есть?

— Конечно, мадам… — Водитель такси демонстрировал совершенно неведомое его московским коллегам терпение. — Там останавливаются японские банкиры и международные аферисты.

— Так это приличный отель?

— Пять звезд вас устроит?

— Вполне.

— Тогда более чем приличный.

— Значит, едем в «Мэриотт»…

Дорога заняла не более двадцати минут. Большая ее часть пролегала сквозь ярко освещенные тоннели, напомнившие специфическим запахом гудрона и паленой резины подземные перегоны нью-йоркского метро. Изрядно попетляв по холмам и впадинам, на которых когда-то, наверное, паслись тучные стада овец, погоняемых дремучими, совсем еще не цивилизованными швейцарцами в меховых безрукавках, а сейчас возвышались здания многоэтажных офисов и добротные частные дома под черепичными крышами, машина выехала на набережную узкой реки, неожиданно сделала крутой разворот влево и плавно притормозила у стеклянного фасада высоченного отеля.

— «Мэриотт», мадам…

* * *

Отель полностью соответствовал описанию водителя такси. То есть, был огромным, сдержанно-роскошным и пустынным, чем-то напомнив вашингтонский «Тюдор», где мы с Юджином как-то останавливались. Создавали это пятизвездочное временное пристанище для японских банкиров и международных аферистов явно по типовому проекту. Потому что внешне он практически ничем не отличался от своего нью-йоркского собрата, в одном из номеров которого я когда-то провела самые отвратительные (как мне казалось тогда) две недели в жизни. Но потом хозяева цюрихского «Мэриотта» убедились, видимо, что напластования голубоватого с прожилками мрамора в вестибюле источают ревматический холод, вызывая невольную ассоциацию с дорогим фамильным склепом, и потому задрапировали натуральным полированным буком несущие колонны, обрамление лифтовых дверей, длинную стойку регистратуры по правую руку от входа и прочие выступы, отчего холл сразу же стал теплее и уютнее.

— С прибытием в Цюрих, мадам! — Дежурную фразу моложавый дежурный администратор в строгом черном пиджаке и галстуке-бабочке произнес на немецком.

— Вы говорите по-французски?

— В Швейцарии все говорят по-французски! — гордо ответил мужчина в бабочке. — На какое время желаете у нас остановиться, мадам?

— Даже не знаю… — Я снял с плеча сумку и опустила ее к ногам. — Дня на два, наверное…

— Отлично! — администратор протянул мне бланк и ручку. — Впишите, пожалуйста, данные вашего паспорта и поставьте свою подпись вот здесь…

Кивнув, я стала заполнять анкету.

— Какой номер желаете? — не унимался администратор. — Могу предложить вам чудесный трехкомнатный «люкс» с небольшим бассейном непосредственно в номере…

— Спасибо, — кивнула я, не отрывая от заполнения анкеты. — Я забыла дома ракетки. И потом я одна…

— Простите? — Администратор несколько раз хлопнул белесыми ресницами. — Боюсь, я не совсем понял вас, мадам…

— Мне нечем и не с кем играть в теннис в вашем трехкомнатном «люксе», — пояснила я и протянула администратору заполненную анкету. — Ну, подумайте: зачем одинокой женщине сразу три комнаты? Да еще с бассейном? Мне нужен самый обычный номер.

— Скажите, вас не смущает высота, мадам?

— Только в том случае, если с нее не заставляют прыгать вниз головой.

— Четырнадцатый этаж вас устроит? С видом на Лиммат?

— Что это такое?

— Лиммат? — Белесые ресницы мужчины дрогнули. — Это река, мадам. Вы наверняка ее видели, подъезжая к отелю. Она впадает в Цюрихское озеро. Кстати, само озеро расположено примерно в километре от нашего отеля. Так что, если…

— Устроит, — прервала я этот поток географического сознания.

— Как вы будете платить, мадам? — вкрадчиво поинтересовался администратор. — Чеками? Кредитной карточкой?

— Наличными.

— Прекрасно! — Портье пробежался холеными пальцами по калькулятору. — За двое суток с вас четыреста четырнадцать долларов и семьдесят пять центов, мадам.

От удивления я даже разинула рот.

— Что-то не так? — встревожился администратор.

— Я не расслышала: сколько, вы сказали?

— Четыреста четырнадцать, мадам. Впрочем, вы можете расплатиться и швейцарскими франками. В перерасчете это будет…

— Я не понимаю… — меня аж бросило в жар от такой наглости. — Вы все-таки решили поселить меня в трехкомнатном «люксе» с бассейном?

— Нет, мадам, в обычном номере. — Администратор вежливо качнул головой. — На четырнадцатом этаже, как вы просили…

— В той стране, откуда я сейчас прилетела, за такие деньги можно купить — обратите внимание, мсье, купить, а не снять на два дня — маленькое бунгало на тихоокеанском побережье, — прошипела я, протягивая деньги.

— Вы имеете в виду Соединенные Штаты?

Оказывается, администратор знал географию не только родной страны.

— Именно!

— Остается только сожалеть, мадам, что я родился в Швейцарии, а не в той прекрасной стране, откуда вы только что прилетели, — сдержано улыбнулся портье. Внимательно пересчитав деньги и удовлетворенно кивнув, он поднял голову. — Мадам, у вас весьма своеобразное чувство юмора.

— Сегодня мне об этом уже говорили, — кивнула я, принимая из его рук узкий конверт с пластиковым ключом. — С таким чувством юмора я бы вряд ли прижилась в Швейцарии, верно?

Администратор вежливо развел маленькими, как у подростка, руками…

Номер был просторный, светлый, с телевизором, письменным столом, кондиционером, платным мини-баром, гигантской двуспальной кроватью и удобной ванной комнатой. Тем не менее, все эти блага цивилизации, включая даже малюсенькую плитку знаменитого швейцарского шоколада, украшавшую накрахмаленную белизну постельной подушки, не могли подсластить горечь от непомерно хамской цены проживания в этом отеле для японских бизнесменов и международных аферистов.

Скинув сапоги, плащ и кофту, я быстренько сполоснула в ванной лицо и засела за телефон. Мне нужно было срочно сделать три звонка. Изложение инструкций по пользованию телефоном на пяти языках было таким подробным и обстоятельным, словно ее авторов ориентировали на дауновских больных.

В ожидании, когда возьмут трубку дежурной по реанимационному отделению городской больницы Барстоу, я начала обкусывать ногти. Наконец, после шести длинных гудков и четвертого по счету пальца, на том конце провода откликнулись.

— Больница Барстоу, слушаю!..

— Алло, вас беспокоит Синди Макмиллан из компании «Джоуэлл трайвел индастриз», — заверещала я высоким голосом, беспощадно — как все южане — растягивая эспандер гласных. — Мистер Юджин Спарк является шефом отдела рекламы нашей фирмы. Как его самочувствие, мэм?

— Без существенных изменений, — холодно отрезал пресный женский голос.

— Что значит, «без существенных изменений»? — Я с трудом сдержалась, чтобы не обложить эту клизму в белом халате добрым русским матом. — Скажите, мистер Спарк все еще без сознания?

— Состояние здоровья мистера Спарка стабильное, без существенных изменений, — терпеливо повторила дежурная.

— А подробнее нельзя?

— Более подробную информацию вам может дать его лечащий врач, мистер Уэйн…

— Я могу поговорить с доктором Уэйном?

— Нет, — отрезала дежурная. — Не можете.

— Почему не могу?

— Доктор Уэйн сейчас на операции.

— А после операции?

— А после операции он уедет домой.

— А по дороге из операционной домой?

— По дороге доктор ходит, а не говорит по телефону…

Эта сучка явно издевалась надо мной. Почему-то мне вдруг вспомнилась давно вычитанная фраза, что садизм младшего медицинского персонала появился на свет раньше основания Ордена иезуитов.

— Хорошо. Могу ли я в таком случае поговорить с миссис Спарк? Мы знаем, что она сейчас в реанимации…

— Нет, не можете, — явно втягиваясь в игру под названием «Ничего-ты-от-меня-не-получишь-дебилка-хоть-ты-стань-на-голову!», ответила дежурная сестра.

— Мы с ней лично знакомы, ну, пожалуйста, — канючила я. Протестировав эту суку в белом халате на вредность, я теперь проверяла ее бдительность.

— Миссис Спарк ни с кем не желает разговаривать.

— Что ж, спасибо и на этом, — пробормотала я, чувствуя некоторое облегчение.

— Не за что, — прошипела эта змея и, не переводя дыхание, всадила в меня напоследок шприц желчи. — Звоните еще, мэм…

Перед вторым номером стоял код штата Айова.

— Элизабет?

— О, господи, наконец-то! Я уже вся извелась…

— Не изводись. Ты мне еще нужна…

— Ты где?

— А где мне быть? Естественно, возле твоего сына.

— Ну да, конечно…

— Как дети, Элизабет?

— Все в порядке, Вэл. Мальчики здоровы, нормально кушают…

— Про меня спрашивают?

— Естественно.

— Ты никогда не научишься врать.

На секунду моя свекровь запнулась.

— Не беспокойся: им здесь весело.

— Не сомневаюсь. Проследи, чтобы Тим чистил зубы.

— Он хитрый… — Голос свекрови стал мягким, как сливочное масло на раскаленной плите. — И постоянно меня обманывает, чертенок.

— А ты не церемонься и дай ему по шее. Для профилактики.

— Я же не русская бабушка, Вэл, а американская.

— Тогда дай от моего имени. Дашь?

— Не дам!

— Элизабет, не порть мне ребенка!

— Я с ним как-нибудь разберусь. Лучше скажи, как ты?

— Пока нормально. Вроде бы…

— Там, где ты сейчас, холодно?

— Ты имеешь в виду реанимацию?

— Вэл!

— Какое это имеет значение, Элизабет?

— Будь осторожна, прошу тебя!..

— За вами присматривают?

— Да. Все время присматривают…

— Кто-то посторонний живет в твоем доме?

— Нет. Думаю, они где-то рядом…

— Ты спокойна?

— Да, дорогая. После того, как у Юджина, вроде бы, все наладилось, я немного успокоилась. А окончательно приду в себя, когда ты будешь рядом…

— Потерпи немного, скоро буду.

— Ты обещаешь?

— Честное пионерское.

— Я очень люблю тебя, Вэл.

— А я очень люблю твоего сына, Элизабет. Не кисни, через пару дней я позвоню.

— Целую тебя, дорогая…

Третьего номера телефона у меня не было. Но я знала, как его раздобыть. В толстой телефонной книге славного города Цюриха, которая лежала в выдвижном ящике письменного стола, я быстро отыскала раздел «банки», невольно поразилась их количеству и почти сразу же наткнулась на искомую цель — «Цюрихский народный банк. Основан в 1835 году. Адрес… Телефон…».

После третьего гудка ответил, — естественно, по-немецки, — женский голос.

— Я могу говорить с вами по-английски или по-французски?

— Да, мадам, конечно!.. — Девушка ответила на французском, сразу же определив выбор. В который раз я убедилась, что на Западе знание хотя бы одного иностранного превращает любое общение в сплошное удовольствие. Естественно, если при этом у тебя еще есть и деньги.

— Меня зовут… — на секунду я запнулась, силясь вспомнить, как же меня зовут, — …Гортензия Лоуренс. В вашем банке у меня есть секретный счет.

— Счет на ваше имя, мадам?

— Нет, на предъявителя.

— Откуда вы звоните, мадам?

— Отель «Мэриотт». Номер 1481.

— В настоящий момент вы одна в номере?

— Да.

— Положите, пожалуйста, трубку. Через минуту вам перезвонят…

«Господи, неужели весь мир помешался на шпиономании», — пробормотала я, кладя трубку на рычаги.

Говно через минуту телефон нежно промурлыкал.

— Слушаю вас.

— Мадам Гортензия Лоуренс? — противный женский голос сменился приятным мужским.

— Да, это я.

— Вы только что звонили в наш банк?

— Да.

— Вы можете назвать мне секретный номер вашего счета?

— По телефону?

— Я говорю по специальной линии, мадам. Она полностью защищена от прослушивания.

— А как насчет линии, по которой с вами разговариваю я? Она тоже защищена?

— Поэтому мы и перезвонили вам, мадам.

— Понятно, — пробормотала я, ничего толком не понимая. И продиктовала номер из витяниного письма.

— Момент…

В трубке отчетливо прослушивалось щелканье компьютерных клавиш.

— Да, мадам, такой счет у нас действительно есть. Чем я могу вам помочь?

— Мне нужно снять некоторую сумму…

— Когда вы можете приехать в банк?

— Я обязательно должна это сделать?

— Вы хотите, чтобы деньги прислали в ваш отель?

— А это возможно? Видите ли, я проделала долгий путь и завтра должна улетать. Честно говоря, мне бы хотелось выспаться…

— В таком случае, мадам, вам надо будет ответить мне на один вопрос.

— На какой именно?

— Вы должны сказать мне, какая сумма находится на вашем счету?

— Вы уверены, что ничего не перепутали? — вежливо поинтересовалась я, прикидывая в уме, чего он от меня добивается. — Может, это вы должны мне сказать, сколько МОИХ денег лежат в вашем банке?

— Мадам, ведь я не видел ваших документов, я верю только тому, что вы сказали…

Совершенно отстраненно я вдруг подумала, что если бы все мужчины имели такой приятный тембр голоса, а, главное, столько терпения и такта в беседах с женщинами, из лексикона человечества со временем выпало бы навсегда существительное «стерва».

— …Вы хотите снять со счета деньги, не так ли? В таком случае инструкция предусматривает ответ на вопрос, который я вам задал…

— Я ничего не понимаю, мсье, но если вы настаиваете, то готова ответить.

— Буду вам весьма признателен.

— На моем счету должно лежать сто пятьдесят тысяч долларов США.

— И еще вопрос…

— Мы договорились только об одном!

— Он является составной частью первого: когда вы открыли свой счет?

Мне понадобилась секунда, что восстановить в памяти мишинское письмо, и еще доля секунды, чтобы выхватить нужный абзац: «На тот случай, если этому человеку или тебя понадобятся деньги. Под номером 11 проставлены название банка, номер секретного счета и специальный код. На этом счету лежат 150 тысяч долларов. Пользуйся ими так, как сочтешь нужным…»

О дате вклада в письме ничего не говорилось…

— Дайте вспомнить, — проворчала я, выигрывая несколько лишних секунд на раздумье. — Это же не вчера было…

— Конечно, мадам, конечно…

Все это кончилось в семьдесят восьмом… В мае… Нет, в конце апреля… Он был ранен и просил отправить его в Копенгаген… Видимо, уже тогда у них с Ингрид что-то было… Иначе, на кой хрен ему сдалась Дания?.. Потом он должен был лечиться после ранения… Сколько на это ушло времени? Месяц? Два?.. Полгода?.. Он писал, что думал об этом с самого начала… Будем считать по максимуму — два-три месяца на восстановление, потом… В принципе, в семьдесят восьмом он и должен был открыть этот долбаный счет… Хотя… Стоп! Витяня писал, что женился на ней в семьдесят девятом… Значит, до того момента он еще ничего не решил — ждал, когда его возьмут. Боялся за нее… А потом не выдержал и женился… Сделал выбор…

— Если мне память не изменяет, мой муж открыл этот счет в семьдесят… девятом году. В первой половине года.

— В апреле, мадам, — уточнил мужской голос, и я поняла, что угадала. — Ваш супруг, кстати, поступил весьма дальновидно, мадам, не сняв с того счета в течение без малого семи лет ни одного цента. Так что, сегодня на вашем счету двести тридцать три тысячи долларов и семьдесят три цента.

— Мой муж очень умен, мсье, — выдохнула я, вспомнив соломенную шевелюру Витяни. Я вдруг подумала, что Мишину, наверное, было бы приятно услышать эту часть разговора.

— Какую сумму вы хотите снять?

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Наличными?

— Здесь мне нужен ваш совет.

— Буду рад быть вам полезным, мадам.

— Видите ли, я путешествую одна — у мужа, как всегда, дела… И, естественно, не хотела бы держать при себе крупные суммы наличными…

— Это вполне разумно, мадам.

— В то же время, я не знаю, когда именно мне могут понадобиться деньги… Что вы мне посоветуете?

— Самое простое, мадам — получить у нас платиновую кредитную карточку. «Мастеркард», «Визу» или «Амэрикэн экспресс», что не имеет ровным счетом никакого значения — наш банк работает со всем финансовым миром. Сумма счета дает вам право на платиновую кредитку. Следовательно, вы можете распоряжаться всей суммой вклада и, кроме того, если вам вдруг понадобятся наличные, мадам, вы ежедневно можете снимать с любого банкомата сумму до десяти тысяч долларов США в любой конвертируемой валюте. Причем, где угодно, даже на территории Восточной Европы и в Китае. Поверьте мне, это очень удобно.

— Что ж, последую вашему совету… — Доводы мужчины выглядели разумными. — Когда я смогу ее получить?

— Завтра утром, мадам. Вам привезут ее в отель и передадут лично в руки. Секретный код вашей карточки и будет кодом для банкомата. Таким образом, вам не придется запоминать новую комбинацию цифр. На чье имя ее выписать?

— На мое, естественно.

— Повторите по буквам ваше имя и фамилию.

Я повторила.

— Благодарю вас, мадам. Для нашего банка большая честь иметь дело с такими клиентами.

— И вам спасибо, мсье…

Полностью иссушив организм тремя изнурительными телефонными разговорами, в которых я, поочередно меняя обличье и тембр голоса, называлась именами Вэл, Синди и Гортензия, я рванулась к прохладному оазису мини-бара, дрожащими руками вытащила оттуда две бутылки с ледяной минеральной водой и даже не заметила, как за какие-то секунды обе опустели. После чего рухнула на пуфик перед круглым зеркалом, и впервые по-настоящему РАССМОТРЕЛА себя в альтернативном обличьи Гортензии Лоуренс, волею судьбы и конкретных обстоятельства вытолкнутой на опасную тропу необъявленной войны. Мысленно дав оценку «хорошо» качеству грима и цветомаскировки, я пристально изучала открытое лицо женщины, на которую возложила непомерную ношу: любыми средствами предотвратить процесс разрушения, казалось бы, навсегда отлаженной и счастливой жизни…

Понятно, что не только за красивые глаза и тонкий стан женщин во все времена называли хранительницами семейного очага. Если бы этот святой объект охраняли мужчины, то весь мир давно уже превратился бы в единый общенациональный институт хронического блуда и безбрачия. Другое дело, что во все времена (матриархат только подтвердил неорганичность любого исключения из правил) женщины стерегли свой семейный очаг, предпочитая особенно от него не отдаляться. Так сказать, на своей территории. Именно здесь, умело манипулируя основной ударной силой — мужем, и мощным вспомогательным резервом в виде детей, женщины, как правило, выигрывали все генеральные сражения, отбивая назойливые кавалерийские набеги профессиональных любительниц строить собственное счастье на чужой беде. Жаль, что ни одному историку так и не пришло в голову подсчитать количество генеральных сражений, выигранных женщинами в битвах за СВОЮ СЕМЬЮ. Ибо и по драматизму противоборства, длительности боев и литрам пролитой крови, эти баталии ничем не уступали масштабам Ледового побоища, Куликовской битвы и Корсунь-Шевченковского котла.

Даже если очень сильно постараться, я бы все равно не смогла обмануть себя, влезая в наспех придуманную личность сорокалетней женщины с лицом Роми Шнайдер. Тем более, что я даже не старалась. Просто у меня не оставалось другого выхода, как разорваться надвое: душа любящей и преданной жены обливалось кровью там, где и должна была — у больничной койки своего единственного мужчины, едва не заплатившего жизнью за ее ошибки. А тело, оторвавшись от души почти на десять тысяч километров, накапливало силы, собирало воедино мужество и строило планы защиты, способные уберечь то единственно дорогое, что составляет смысл жизни любой женщины — свой очаг, свою семью, свою любовь…

Это неправда, что отделение души от тела означает смерть. У человека остается еще последняя, призрачная надежда на воссоединение. Но только в том случае, если душа и тело не хотят существовать порознь, если они стремятся друг к другу, выполнив то, что должны были выполнить…

Я внимательно и придирчиво изучала в зеркале новое лицо, новый смысл взгляда широко расставленных глаз, потихоньку привыкая к мысли, что ЭТА женщина не имеет права на роскошь быть похожей на меня. И не только лицом и выражением. Гортензия Лоуренс не для того появилась на свет, чтобы молча и смиренно наблюдать, как стреляют в ее мужа, как угрожают ее детям, как уничтожают ее друзей… Как затравленная волчица, вокруг убежища которой сжимается кольцо преследователей, Гортензия Лоуренс была полна готовности петлять и прятаться всю оставшуюся жизнь, сбивать своих преследователей со следа, в критические моменты бросаться на них, оскалив пасть, короче, делать все, чтобы только увести их как можно дальше от того места, где осталась беззащитная, наполовину обезглавленная семья…

В отличие от меня, ЭТА женщина, едва явившись на свет и поняв, что происходит, твердо знала, что врага ни в коем случае нельзя допускать к своему очагу — с ним необходимо расправляться на ЕГО территории. Тут товарищ Сталин был, конечно же, прав.

Только так и не иначе!

…Сны без сновидений были в тот период самым верным признаком моей внутренней опустошенности. Я спала почти сутки, толком даже не раздевшись, не расстелив постели, в чулках и блузке. Просто уткнулась головой в подушку и куда-то упала, провалилась, так и не ощутив момента приземления…

Подняло меня мурлыканье телефонного звонка. Портье снизу сообщал, что из банка прибыл посыльный с пакетом, который хочет вручить мне лично в руки. Я попросила передать, чтобы он поднялся ко мне в номер, а сама бросилась в ванну. Наспех умывшись и приведя лицо в относительный порядок, я открыла дверь на стук, приняла из рук человека со смазанными чертами лица плотный конверт, не распечатывая его, сунула посыльному пять долларов и плотно затворила дверь.

В конверте, в специальном бархатном чехольчике с выбитой эмблемой банка, лежала пластиковая кредитная карточка «Америкэн экспресс». Только не привычного для глаза любого американца светло-зеленоватого цвета, а какая-то особенная, благородно-хромированная, словно, перед тем как ее вручить, этот квадратик металлопластика очень долго полировали бархоткой…

Итак, сама того не желая, я все еще шла по стопам великого французского императора. То есть, собиралась не только ввязаться в очень опасную, похожую на авантюру, драку, но и получила для желанной победы те самые, необходимые в войне средства, которые так прославлял Наполеон Бонапарт, знавший, по свидетельству современников, толк и в первом, и во втором…

Заказав по телефону у портье билет на ночной экспресс Цюрих-Париж (проводить вторую ночь в «Мэриотте» мне почему-то расхотелось), я заперлась в ванной, где уже основательно взялась за приведение себя в капитальный порядок. Выйдя из ванной, я высушила волосы, облачилась в ослепительно белый, как снег за окнами номера, махровый халат и, ощутив внезапно состояние, близкое к голодному обмороку (потом я подсчитала, что не ела практически сутки), заказала по телефону комплексный обед с бутылкой красного французского вина и двумя плитками швейцарского шоколада.

А потом я услышала странный звук. В нем не было ничего тревожного — наоборот, звук, в котором соединились звяканье посуды и едва ощутимый скрежет металла, навевал очень добрые и даже приятные воспоминания. Подойдя к окну, я сразу обнаружила его источник — трехвагонный красно-желтый трамвай, обклеенный со всех сторон рекламой шоколада «Нестле», только что отъехавший от остановки. Как ни странно, живя в Америке, потрясавшей своим техническим прогрессом воображение цивилизованного мира, я много лет не видела живого трамвая. Впрочем, почему странно? Для Америки тренькающие позывные трамваев были уже отзвуками прошлого. Хотя этот, чистенький и лощеный, выглядел вполне современно и мало походил на вечно замызганные и лязгающие на стыках рельсов московские чудища, которых мне так не хватало.

В этот момент в дверь номера постучали.

— Ваш обед, мадам!

— Занавес, — пробормотала я и пошла открывать дверь…

11

Тель-Авив.

Центральная автобусная станция.

Январь 1986 года

Ровно в двенадцать, сделав несколько петель вдоль хитрого коридора из металлических ограждений, Серостанов стал в очередь к автобусу. Поверх серого свитера на нем был защитного цвета жилет фоторепортера с бесчисленным количеством карманов и кармашков. Дорогой «Хассельблат» с широкоугольным объективом висел на шее, кофр был перекинут через плечо, всем своим видом этот рослый шатен в бейсбольной кепке с окладистой рыжей бородой напоминал того, кем, собственно, и был по легенде — западного журналиста, приехавшего в Израиль, чтобы на месте сделать несколько фоторепортажей… Значок с признанием любви к Маргарэт Тэтчер был приколот к оттопыренному нагрудному карману, в котором Серостанов хранил свои документы.

В пять минут первого к узкому перрону подъехал красно-белый автобус. Очередь сразу же заволновалась, после чего, галдя и размахивая руками точно так же, как это делают каирцы, стала подтягиваться поближе к автобусу, внимательно следя, чтобы какой-нибудь хитрец не влез в автобус раньше. Серостанов никак не мог отделаться от ощущения чьего-то физического присутствия за спиной, но оглядываться не стал: в конце концов, ему не было никакого дела до того, кто именно занял за ним очередь и как вообще выглядит этот человек. «Молния» на накладном левом кармане была раздернута, а сам карман — широкий, заметно оттопыренный словно напрашивался, чтобы чья-то неспокойная рука поинтересовалась его содержимым. Впрочем, авторы инструкций замотивировали и эту небрежность: карман Серостанова был девственно чист, так что его хозяин мог не беспокоиться…

Когда очередь дошла до него, Серостанов легко поднялся по ступенькам автобуса и, собираясь вытащить мелочь, чтобы расплатиться с водителем за билет, опустил руку в левый карман куртки. Этот жест он отрепетировал заранее: мелочь была в правом кармане, а первым движением он хотел проверить, на месте ли посылка. Пальцы сразу же нащупали пластмассовый цилиндрик фотокассеты. Человек, сунувший ее в карман куртки, был, несомненно, виртуозом своего дела — Серостанов ничего даже не почувствовал. Вытаскивая правой рукой мелочь за билет, левой, не вынимая руку из кармана, он взял кассету большим и указательным пальцем и в ту же секунду почувствовал боль в запястье. Такую резкую и пронзительную, что кассета выскользнула из его пальцев в глубину кармана.

Серостанов резко обернулся и увидел молодого черноволосого парня лет двадцати трех-двадцати четырех в красной бейсбольной куртке, из-под которой выглядывала белая майка под горло. Парень был коренаст, стоял на ступеньку ниже и непринужденно улыбался. И эта естественная, обезоруживающая улыбка так резко контрастировала с болью в запястье, которое по-прежнему не выпускали железные пальцы черноволосого, что Серостанов невольно замер.

— Привет, дружище! — как ни в чем ни бывало воскликнул парень на хорошем английском. — Как здорово, что я тебя заметил. Поехали со мной, я на машине, зачем тебе попусту трястись в автобусе…

Понимая, что его берут с поличным, Серостанов сделал отчаянное усилие, чтобы дотянуться до кассеты и превратить ее в моток засвеченной фотопленки. Но пальцы онемели и отказывались подчиняться. Парень схватил его запястье с такой силой, что прекратил доступ крови.

Не выпуская его кисть, коренастый брюнет поднялся еще на одну ступеньку, по-дружески обхватил Серостанова правой рукой за плечо и, чуть наклонившись к его уху, тихо и внятно произнес:

— Только без шума, приятель. И без резких движений. Иначе останешься без руки… — И уже громче добавил. — Ну, что, пойдем, старина?..

Двое таких же молоденьких, невысоких парней, стоявших у запыленного «форда» метрах в десяти от автобуса, приветствовали их появление радостным возгласом: «Ребята, да это же Кен!..» Один, дружески похлопав Серостанова по плечу, распахнул дверь, пропустил его вместе с провожатым на заднее сидение, после чего обежал машину и сел с другой стороны. Второй парень быстро уселся за руль и тронул машину с места.

Сотни людей, лавировавших между запыленными автобусами, даже не обратили внимание на эту заурядную сцену.

Окна в «форде» были с модным иссиня-черным затемнением, от чего, несмотря на яркое солнце, в салоне машины было сумрачно. Так же, как на душе Серостанова. Отъехав метров сто, молодые парни, расположившиеся на заднем сидении по обе стороны, заработали, как хорошо притертая пира цирковых акробатов. Брюнет, бравший его в автобусе, резким движением выдернул из кармана левую руку Серостанова (свежеиспеченный подполковник ГРУ невольно вздрогнул, увидев, что рука от кисти до кончиков пальцев посинела), присоединил ее к правой и защелкнул на запястьях тонкие стальные наручники. Второй в это время методически обшаривал его одежду — от ворота свитера до носок. Потом стащил с него туфли и, полуобернувшись к окну, стал их исследовать. Тем временем первый, сковав запястья Серостанова, вытянул из куртки широкий моток черного пластыря и залепил ему глаза… Проделывая все эти процедуры, парни не произнесли ни слова. Да и у Серостанова не было никакого желания вступать в беседу. Он понимал, что три молодчика с цепкими черными глазами — вовсе не та публика, перед которой имеет смысл разыгрывать сцену возмущения.

…Когда чья-та рука резким движением содрала с глаз черный пластырь, Серостанов непроизвольно зажмурился: мощный люминесцентный рефлектор — единственный источник света в погруженной в полумрак комнате без окон — бил прямо ему в глаза. Те же руки разомкнули стальные браслеты на запястьях.

— С прибытием, господин Салливан…

Серостанов понял, что руки и голос принадлежат одному человеку.

— Вы забыли добавить, в преисподнюю, — пробормотал он, прикрыв глаза от нестерпимо яркого света тыльной стороной ладони. — Да отведите вы в сторону этот чертов свет!..

— Я действую по инструкции… — Человек, которого Серостанов, из-за бившего в глаза света, просто не мог разглядеть, говорил на английском как урожденный шотландец. — И потом, господин Салливан, солнца вы не увидите еще как минимум восемь лет. А лампа, если вы обратили внимание — кварцевая. Так что, пользуйтесь моментом, загорайте…

— Целых восемь лет? — в голосе Серостанова звучало неподдельное изумление. — Это за что, интересно? За безбилетный проезд в автобусе?

— За шпионаж, — спокойно ответил голос.

— Послушайте, у меня нет желания вступать с вами в идиотскую дискуссию, — отмахнулся Серостанов. — Мне не раз говорили об израильском бардаке, но только сейчас у меня появилась возможность ощутить этот бардак на собственной шкуре. Я — журналист Би-би-си и нахожусь в служебной командировке. Надеюсь, вы не очень обидитесь, если я сообщу вам, что больше ни слова не скажу до тех пор, пока сюда не будет приглашен посол Ее Величества?

— Я вообще человек не обидчивый, господин Салливан, — радушно откликнулся голос. — Так что, будем считать, что выражение «израильский бардак» в этих стенах не звучало вообще. А что касается посла Великобритании мы, конечно же, его пригласим. Хотя, думаю, очень скоро вы сами откажетесь от этой просьбы…

— Вот даже как… — Серостанов постепенно привыкал к режущему свету и даже стал различать отдельные черты лица своего следователя. Он был явно не молод, в старомодных очках и обрит наголо. — Может быть, сообщите заодно, почему?

— Естественно, сообщу, — кивнул бритоголовый следователь. — Но не раньше, чем получу ответ на несколько вопросов.

— Я уже сказал вам: все разговоры — в присутствии посла, — твердо ответил Серостанов.

— Ну, как знаете, — следователь пожал плечами и потянулся к телефону. — Я вообще-то не очень люблю разговоры подобного рода при свидетелях. Тем более, при таких высокопоставленных, как посол Великобритании в Израиле.

— Почему же? — Серостанов неожиданно ощутил прилив сил. — Как раз присутствие ответственного лица может окончательно устранить любое недоразумение. И заодно не допустить беспредел в отношении гражданина иностранного государства. Так что, не отказывайте себе ни в чем, мистер, и звоните, пожалуйста…

— А вы действительно уверены в этом? — бритоголовый следователь, дважды крутанув наборный диск телефона, вдруг остановился и нацелил палец в грудь Серостанова. — А если допустить на секунду, что британский журналист Кеннет Джей Салливан на самом деле вовсе не тот человек, за кого себя выдает?..

— И что?

— Как это, «и что»?! С глазу на глаз, без посторонних, еще хоть как-то можно будет договорится. В том случае, естественно, если вы и в самом деле не тот, за кого себя выдаете. Впрочем, все это уже не имеет особого значения… Ну, так что: приглашать посла, или, во избежание досадных недоразумений, все-таки, поговорим вначале?..

«Хороший вопрос и хорошая пауза», — подумал Серостанов, только сейчас разглядев как следует лицо бритоголового следователя, сидевшего за простым столом напротив. Набрякшие, с сине-красными прожилками, мешки под глазами, слезящиеся серые точки за толстыми стеклами очков, неожиданно тонкий и даже изящный для такого плебейского лица нос, две глубокие, похожие на шрамы, параллельные морщины на скверно выбритых на щеках и, главное, этот полированный череп, отражавший направленный в глаза Серостанова садистский конус хирургического света. Следователь сидел, сложив руки на пухлом животике, и смотрел на него невыразительным, ПУСТЫМ, взглядом. Как и все люди его профессии, этот израильтянин прекрасно владел собой и своими жестами. Серостанов знал реальную, истинную цену ТАКИХ взглядов, которая в том и заключалась, что никогда нельзя было с уверенностью сказать, знает ли этот человек что-то такое, что дает ему право вести себя так уверенно, или просто блефует, импровизируя на ходу и сея панику в душе зажатого в угол противника…

Серостанов физически ощущал, как неумолимо ускользают те несколько крупиц времени, отведенных ему для достойного, мотивированного ответа. Опыт и выучка подсказывали Серостанову единственно точную тактику поведения: до последнего момента следовать букве легенды, не вступать ни в какие разговоры со следователем и требовать присутствия посла. Однако инстинкт самосохранения и обострившееся в экстремальной ситуации чутье подсказывали как раз обратное — продолжить разговор и попытаться по ходу выяснить, ЧТО конкретно есть у этого лысого упыря напротив, кроме злосчастной фотокассеты? ЧТО содержат в себе его многозначительные намеки? Блефует ли следователь, или действительно имеет НЕЧТО, дающее ему основание подозревать, что британский журналист на самом деле является агентом советской военной разведки? Ошибка в анализе этой ситуации могла стоить ему головы — Серостанов это хорошо понимал. И, поразмыслив еще несколько секунд, принял решение положиться на инстинкт самосохранения.

— Знаете, меня вдруг осенило… — Серостанов говорил медленно, спокойно, с едва уловимой иронией человека, уверенного в том, что все в итоге завершится благополучно. — А, может быть, вся эта дикая история с захватом в автобусе, наручниками и лейкопластырем на глазах — просто досадное недоразумение, а? Может, вы просто приняли меня за другого человека? Если так, то вы, безусловно, правы: нет смысла тревожить посла, если мы можем сами разрешить создавшееся недоразумение…

Ничего не ответив, бритоголовый продолжал разглядывать Серостанова. Потом медленно отвел руку от телефонной трубки и улыбнулся:

— Значит, недоразумение?

— Почему бы нет? — Серостанов пожал плечами. — Да жизнь полна ими, если разобраться…

— Вы имеете представление, где сейчас находитесь?

— Думаю, в полиции.

— Я думаю, что вы так не думаете, — улыбка сползла с небритого лица следователя. — Впрочем, сейчас это не так важно… Вы знаете, что мы нашли в левом кармане вашей куртки?

— Нет, естественно.

— Даже несмотря на то, что ваша рука находилась в момент задержания именно в этом кармане?

— Я только ПОПЫТАЛСЯ сунуть руку в карман, — уточнил Серостанов. — Но ваш молодчик чуть не ампутировал мне кисть своим захватом…

— Вам будет обеспечена надлежащая медицинская помощь.

— Я бы хотел получить ее на родине.

— Я уже говорил: такая возможность представиться вам не раньше, чем через восемь лет.

— У вас мрачноватый юмор, господин.

— Даже если допустить, что вы действительно думаете, что находитесь в полиции, все равно не стоит так переигрывать, мистер Салливан: в отличие от нашего ведомства, в полиции вообще не шутят. Особенно, при исполнении служебных обязанностей… Я согласен: выглядит все действительно мрачно, но такова реальность. И только от вас зависит, в какую именно сторону она станет развиваться.

— Предлагаете альтернативу?

— В природе все альтернативно.

— Похоже на торг.

— Так оно и есть, — спокойно подтвердил следователь. — Я предлагаю вам сделку.

— Но какую-то странную… — Серостанов провел рукой по волосам. — Я все никак не могу понять причину: почему я должен покупать то, что вы пытаетесь мне всучить?

— Потому, что вы пойманы с поличным, — спокойно, все с тем же, пустым выражением глаз, ответил бритоголовый. — И факт задержания во всех деталях снят на видеопленку. Потому, что на катушке фотокассеты, на которой запечатлены вовсе не виды Тель-Авива, а схемы и чертежи одного… э-э… очень важного и секретного объекта, находящегося в ведении министерства обороны, остались идеальные узоры ваших пальчиков. Потому, что кульминационный момент, когда связной опускал кассету именно в ваш карман, снят крупным планом с шести точек, как фотомодель. Потому что все это вкупе — типичный, ДОКАЗАТЕЛЬНЫЙ шпионаж. Хотите еще причины или достаточно уже сказанного?

— Послушайте, но это же дикость средневековая! — вспылил Серостанов. — Какой-то сумасшедший или провокатор сунул мне в карман долбаную кассету с долбаными кадрами, и это, по-вашему, достаточно, чтобы обвинить меня в шпионаже?! Да я понятия не имею ни о кассете, ни о человеке, которого вы снимали, как фотомодель, ни о вас, черт бы вас подрал!.. — Голос Серостанова сорвался на крик. — Мне нет никакого дела до ваших проблем! Катитесь к черту со своими шпионскими историями! Мне это надоело, так что, вызывайте немедленно посла. А уж о ваших следовательских приемчиках очень скоро узнает вся мировая пресса — уж я побеспокоюсь!..

— Значит, вам нужны еще причины, — флегматично вздохнул бритоголовый. — Странно, а ведь внешне вы производите впечатление умного человека…

— Вы тоже, — огрызнулся Серостанов.

— Стоп! — бритоголовый поднял руку жестом постового милиционера. — Перестанем хамить друг другу и спокойно разберемся. Есть одна деталь, о которой я вам не сказал: человек, опустивший фотокассету в карман вашей куртки, является агентом ГРУ…

— Что это такое? — поморщившись, спросил Серостанов.

— Вы переигрываете во второй раз, сэр, — спокойно отметил следователь. — Но не будем отвлекаться. Итак, агент советской военной разведки опускает кассету с ценнейшей стратегической информацией в карман куртки британского журналиста. Почему? Я бы еще мог понять, будь вы журналистом чешским. Или болгарским. Или, на худой конец, китайским. Но русские с англичанами не сотрудничали даже в те годы, когда были союзниками, верно? И уж, тем более, в области разведки. Что-то тут не стыкуется, вы согласны? Либо агент действительно ошибся карманом, либо — что представляется мне куда более вероятным — вы и есть тот самый почтовый ящик, в который он должен был опустить свою посылку…

— А вы спросите об этом у него… — Серостанов продолжал лихорадочно прощупывать ситуацию. — Может быть, этот самый агент скажет вам, что действительно ошибся. Хотя шпионы, насколько мне известно, правдивыми бывают только во сне…

— Этот человек мертв, — спокойно сообщил следователь. — Как видите, я с вами полностью откровенен.

— Вы убили его? — изумление Серостанова было неподдельным.

— Боже упаси! — Следователь отчаянно замотал головой. — Он сам о себе позаботился. Такой, знаете ли, романтик-идеалист на переднем крае борьбы с буржуазией: лучше смерть, чем вражеский плен. В исторической литературе я что-то читал о подобных нравственных установках, но на практике сталкиваюсь с таким впервые. Возможно, если бы кто-нибудь из его начальников позаботился объяснить парню, что в Израиле к буржуазии относятся так же подозрительно, как и на его родине, он не торопился бы разгрызать ампулу с цианидом…

— У меня никаких ампул при себе нет, — бледное лицо Серостанова перекосилось. — Как, впрочем, нет и поводов кончать жизнь самоубийством. Давайте заканчивать, господин следователь: меня утомила эта идиотская история…

— Еще один вопрос, и мы заканчиваем.

— Надеюсь, что действительно один, — вздохнул Серостанов и внутренне сжался.

— Кто вы такой, мистер Кеннет Джей Салливан? Действительно британский журналист, завербованный ГРУ или профессиональный нелегал?

— Я отвечу на ваш вопрос в присутствии посла.

— Глупо! — пожал плечами бритоголовый. — При всех вариантах глупо. Даже если вы действительно английский журналист, аккредитованный в Каире, а все случившееся — недоразумение, вы тем более не должны быть заинтересованы в присутствии здесь высокого должностного лица. Зачем посольству знать о досадном инциденте, который, вполне возможно, впоследствии негативно скажется на вашей профессиональной карьере, если вы сами, господин Салливан, ответив на мои вопросы, способны поставить точку в этой истории? Вы не согласны?..

Серостанов угрюмо молчал. В голову лезли банальные ассоциации, вроде матерого волка, угодившего в стальной капкан и пронзительно ощутившего свое бессилие. Боли он не чувствовал — только злость. На себя, на эту страну, на своих высоких начальников, сунувших его голову в самое пекло…

— Я ведь с вами достаточно откровенен… — продолжал втолковывать бритоголовый, удобно подперев отвисшую щеку ладонью. — Я не блефую, не пытаюсь оказать психологическое давление, а просто раскрываю перед вами ход своих мыслей. Вы же понимаете, господин Салливан, что ваши фотографии, документы, связи, происхождение и генеалогия УЖЕ досконально прорабатываются. Возможно, это займет час, может быть, пару месяцев, но в конце концов мы будем знать о вас все. Правда, к этому моменту ваша судьба будет уже решена…

— Прямо как в плохом кино, — пробормотал Серостанов. — Добровольно признание облегчает участь…

— Не облегчает, господин Салливан, а ОПРЕДЕЛЯЕТ! — спокойно уточнил следователь. — Разницу улавливаете?

— Не совсем…

Понимая, что шансов освободиться из капкана нет, Серостанов инстинктивно тянул время, полагаясь на чудо, на благосклонность удачи, которая так неожиданно, так предательски отвернулась от него.

— Если вы на самом деле британский журналист Кеннет Джей Салливан, то должны немедленно рассказать мне все. Сейчас же! И тогда мы вместе подумаем над сложившейся ситуацией и постараемся найти выход, который не отразился бы на вашей профессиональной карьере и, заодно, учитывал наши интересы.

— А если не тот? — тихо спросил Серостанов.

— А если не тот? — голос бритоголового неожиданно зазвенел. — Тогда вы обязаны были сделать то же самое, но сразу после того, как я содрал с ваших глаз пластырь! Если не тот, то вы, господин Салливан, просто кретин, а не профессионал! Почему, попав к нам в руки, вы так бездарно разбазарили время? На что вы рассчитывали? Что здесь поверят в ваши сказки о британском журналисте, приехавшим в Израиль в творческую командировку?.. Да такие вещи досконально проверялись и перепроверялись еще до изобретения компьютеров…

— А если не орать?

— Простите… — Бритоголовый снял очки и стал протирать платком толстые стекла. — Просто вы меня очень удивили… Сколько вам лет?

— Тридцать пять.

— Совсем еще молодой… — Следователь водрузил очки на тонкий нос и пристально посмотрел на Серостанова. — А мне шестьдесят четыре.

— При свете лампы, бьющей прямо в глаза, вы выглядите моложе.

— Вы ведь русский, верно?

— Да, русский. Вернее, советский.

— Давно в военной разведке?

— Пятнадцать лет.

— Звание?

— Подполковник.

— Ого! — серьге точки глаз следователя блеснули. — Неплохая карьера.

— И я так думал. До вчерашнего дня.

— Направление работы?

— Ближний Восток.

— Связи с британской разведкой?

— Чисто формальные. Как сотрудник корпункта в Каире несколько раз проходил собеседования в МИ-5.

— Готовы сотрудничать или полны решимости участвовать в показательном процессе в качестве обвиняемого в шпионаже против государства Израиль?

— Восемь лет? — улыбка на губах Серостанова выглядела печально.

— Это минимум.

— А потом?

— Потом? Депортация… — Бритоголовый пожал плечами. — Вы не за железным занавесом, а в цивилизованной стране, постарайтесь это понять. И тяжесть вашего проступка определит не конкретное лицо в разведке или контрразведке, а суд. На вас распространяются международные законы, и мы не станем их нарушать. Я сам в прошлом солдат, офицер, и слово «присяга» для меня не пустой звук. Нежелание офицера советской военной разведки сотрудничать со следствием будет воспринято нормально — это я могу вам гарантировать. Также, впрочем, как и согласие сотрудничать с нами… Решайте сами, господин Салливан.

— В чем будет выражаться это сотрудничество?

— В деталях сказать ничего не могу — это уже не мое ведомство, — бритоголовый развел руками. — А в принципе — все то же нарушение воинской присяги. Хотя, не в порядке уговоров, а в качестве информационного обеспечения, могу сказать, что в современных спецслужбах агенты-двойники и даже тройники давно уже не редкость. Наверное, это как-то связано с либерализацией уголовных кодексов цивилизованных стран…

— И в израильской разведке тоже?

— Это мне неизвестно, — сухо отрезал следователь. — Я — офицер контрразведки…

* * *

— А я тебе говорю, Моткеле, что это холоймес…

Гордон моргнул слезящимися глазами, облизнул синеватые губы и потянулся за маленькой бутылочкой с минеральной водой, с которой он не расставался, как послеоперационный больной — с капельницей.

«Господи, до чего же я ненавижу эту мумию», — тоскливо подумал Моти Проспер, внутренне передергиваясь от мерзкой манеры Гордона жадно глотать воду, присосавшись к пластиковому горлышку бутылки. Проспер был одним из пяти человек в высшем руководстве Моссада, которому было известно о предстоящей в скором времени отставке Шабтая Гордона, возглавлявшего израильскую политическую разведку почти тридцать лет. Занимая пост одного из трех заместителей главы Моссада, отвечавшего за работу в ближневосточном регионе, Моти Проспер ненавидел своего высохшего от старости и въедливости босса по многим причинам. Он был моложе Гордона на целых тридцать лет, имел в отличие от него, прекрасное образование и прочные связи в правительстве, пользовался безукоризненной репутацией, как один из самых способных и перспективных руководителей израильской разведки… Но, несмотря на эти бесспорные плюсы, он по-прежнему довольствовался в Моссаде положением «вечно второго» при казавшемся бессмертном Шабтае Гордоне. Моти Проспер был достаточно умен и самокритичен, чтобы не задавать себе вопрос «Почему?». Поскольку давно уже знал ответ: обладая характером типичного консерватора — не склонного к риску, без которого сам Проспер не представлял себе эффективность спецслужбы, бюрократически въедливого и неизменно подозрительного ко всем вокруг, престарелый, с трудом передвигающийся в пределах своего служебного кабинета и ничего не смыслящий в мощных компьютерах, спутниках-шпионах и прочих электронных штучках, которыми в последние годы стремительно обрастал Моссад, Шабтай Гордон продолжал оставаться природным гением политической разведки. Как и тридцать лет назад, Гордон опирался в работе только на собственный опыт, аналитический склад ума и феноменальную интуицию. Блестящие знания, полученные Проспером в стенах юридического факультета Гарвардского университета, его широчайший кругозор практически во всех областях, в той или иной степени относящихся к работе в разведке, попросту мерк перед природной хваткой и допотопным стилем Гордона, который Проспер упорно, с в общем-то несвойственной этому умному и проницательному человеку зашоренностью, не хотел признавать. Отдавая при этом должное потрясающей, подчас, просто убийственной эффективности гордоновского руководства: на глазах дряхлевший шеф Моссада, которому пошел восемьдесят первый год, по-прежнему не делал ошибок. А его официальный преемник, вместо того, чтобы анализировать этот допотопный, странный, во многом, противоречивый МЕТОД, искал причину успехов чуть ли не в оккультных областях. То было не столько проявление упрямства Проспера или зависти к никогда не ошибающемуся боссу, сколько типичное противоречие между представителями двух разных поколений: Моти Проспер даже мысли не допускал, что в эпоху компьютеризации и микрокалькуляторов, самый точный «обсчет» ситуации достигается с помощью примитивного ручного арифмометра…

Проспер знал, что дни Шабтая Гордона — не только в кресле руководителя одной из самых сильных разведок мира, но и вообще на бренной земле — давно сочтены: онкологи нашли у него рак предстательной железы. Гордону предстояла сложнейшая операция, после которой, в лучшем случае, он мог прожить не больше полугода. Если только можно назвать жизнью пребывание на госпитальной койке под аппаратурой и неусыпным наблюдением врачей. Моти Проспер не испытывал особой жалости к своему боссу: в конце концов, тот прожил долгую и по-настоящему интересную жизнь. Тридцатилетних агентов, которых хоронили под чужими именами на мусульманских кладбищах Касабланки или Бейрута, ему было жаль намного больше. Проспера угнетало другое: он займет вожделенное кресло шефа Моссада, но только потому, что его нынешний хозяин приговорен к смерти самым неумолимым судьей на свете и ФИЗИЧЕСКИ не в состоянии продолжать свою работу. Может быть, впервые, ценность Гордона предстала перед ним в такой отчетливой, объемной и унизительной форме.

«ОНИ хотят только ЕГО, — думал Проспер, наблюдая, как Гордон завинчивает крышку бутылки и рукавом стиранной-перестиранной клетчатой рубашки вытирает влажный подбородок. — Полумертвого, еле передвигающего ноги, но ЕГО. И не потому, что испытывают уважение к его прежним заслугам: между евреями, всегда жившими только НАСТОЯЩИМ, понятие „уважение к заслугам“ невозможно по определению. Ты обязан каждым днем, каждой минутой своего существования оправдывать и доказывать собственную и исключительную нужность. Причем доказывать в условиях жесточайшей конкуренции, когда десятки, сотни, тысячи людей искренне убеждены, что справились бы с твоей работой ничуть не хуже, а намного лучше. Я или кто-то другой в этом кресле — для НИХ это всего лишь вопрос кадрового перемещения. А по-настоящему ИМ нужен только Шабтай Гордон. Потому, что он остался лучшим в своем деле. Потому, что уходит от НИХ, не оставив после себя достойной замены. Я знаю, как он хотел, чтобы такой человек появился, я помню, как иногда он пытался до меня достучаться… Но при его жизни достойный ученик родиться не мог — гениальность не передается в общении или конспектах. А кончается все так, как и должно было кончится: могучий мозг Гордона пережил его дряхлое тело. А ИМ, как и все эти годы, по-прежнему нужен только его мозг, которым ОНИ будут пользоваться до самой последней минуты. И только лично убедившись, что его сердце остановилось и уже не может подгонять кровь к голове, навсегда вычеркнут его из списка… Господи, неужели я обречен ненавидеть этого человека и после его смерти?..»

— О чем ты думаешь, Моткеле? — глаза Гордона слезились, однако взгляд был по-прежнему цепким, ОХВАТЫВАЮЩИМ.

— О тебе.

— Ты говоришь правду, — кивнул Гордон.

— А ты по-прежнему уверен, что знаешь все…

— А ты по-прежнему в этом сомневаешься?

— Что тебе не нравится в этой истории, Шабтай?

— Сейчас объясню… — Гордон поморщился и поправил грелку, которой прижимал пах. — Когда я был пацаном, у наших соседей, Янкелевичей, была одна ценность в доме — корова. Да что там ценность — просто кормилица… И вот, представь себе, Моткеле, в один прекрасный день Мойше Янкелевич, хозяин семьи из двенадцати душ детей, эту самую кормилицу режет. И продает на базаре. Уже не помню за сколько, но явно дешевле, чем другие. Мама, естественно, ринулась покупать мясо. А мой отец ей запретил. И даже замахнулся на маму, что делал крайне редко. Я случайно услышал этот разговор, но помню его, как видишь, по сей день. Отец сказал ей так: «Молочную корову не режут. А если режут, то не продают мясо по дешевке. А если продают за гроши, то горе покупателю…»

— Считаешь, что это подстава?

— Господи, Моткеле, да что тут считать?! — Гордон аккуратно протер платком слезящиеся ресницы. — Они хотят скормить нам этого русского англичанина, причем с наглостью просто оскорбительной! Хотелось бы мне знать, за кого они нас там имеют…

— В чем ты усмотрел наглость?

— С каких пор «крота» используют в роли курьера?

— Если цель того стоит, то… — Проспер развел руками.

— А она того стоит? — прищурился Гордон.

— Ракетные шахты и характеристики топлива это тебе не пита с шуармой! — огрызнулся Проспер.

— Не пита, — кивнул Гордон и плотнее прижал грелку. — И все равно я бы не стал жертвовать агентом ТАКОГО уровня.

— Ой ли? — Проспер язвительно усмехнулся. — А что ты сделал в восьмидесятом? Не то же самое?.. Разве ты не подставил Вернера, отправляя его за чертежами ядерного центра в Багдад? Разве ты не рискнул агентом, который работал там под прикрытием четырнадцать лет?..

— А с чего ты взял, Моткеле, что чертежи центра передал Вернер? — флегматично поинтересовался шеф Моссада.

Проспер хотел возразить, но вдруг осекся. Размытые старостью и слезами глаза Гордона показались ему бездонной пропастью, заглядывая в которую испытываешь головокружение не от высоты, а от БЕСКОНЕЧНОСТИ возможного падения…

— Значит, ты считаешь его бесперспективным? — Проспер стал демонстративно складывать бумаги в папку.

— Я этого не говорил, — спокойно произнес Гордон. — О перспективах уместно рассуждать только в том случае, если обладаешь хоть каким-то знанием. Прочувствовать в этой истории намерение подцепить тебя на крючок — задача не сложная. В этом случае, нужно действовать как умные рыбы: либо не ешь наживку — хватает и другого корма, либо попытайся снять ее без ущерба для собственной губы…

— А если не так аллегорично?

— Ты так нервничаешь, Моткеле, — криво усмехнулся Гордон, — словно это тебя, а не меня собираются закопать на кладбище…

— Извини, — пробормотал Проспер.

— Ты знаешь, ПОЧЕМУ они его подставили?

— Как я могу знать, если до разговора с тобой считал, что это, скорее всего, не подстава?

— И продолжаешь считать? — допытывался Гордон.

— Скажем так: готов рассмотреть твою версию.

— Что-то мне не нравится твоя уступчивость… — Гордон тяжело откинулся на спинку кресла. — Послушай меня, сынок. Я знаю, ты никогда не был от меня в восторге. Хотя, видит Бог, я немало сделал, чтобы воспитать в тебе качества, которые ты, в силу упрямства и стремления самоутвердиться, отвергал. Через месяц в этом кресле будешь сидеть ты, Моткеле. Так вот, представь себе, что месяц уже миновал. Принимай решение сам. Даю слово, что не стану тебе мешать. Ты думаешь, я настолько уверен в своей непогрешимости? Вовсе нет, Моткеле. Говорю тебе со всей откровенностью, на которую способен без пяти минут покойник. Мое нормальное состояние — многократно просчитывать и ставить под сомнение любой шаг, даже самый малозначительный. Жизнь научила меня с уважением относится к деталям. В этих просчетах я не доверяю никому и, в первую очередь, самому себе, своим оценкам, ощущениям, интуиции… Я вижу, как воодушевила тебя идея использовать этого бедолагу-журналиста для игры с военной разведкой русских. Пожалуйста, не надо видеть во мне старого брюзгу, стремящегося опровергнуть любую идею только потому, что она не им придумана. В данном случае все выглядит довольно привлекательно: контрразведка хватает агента ГРУ. Сам агент к сотрудничеству готов, поскольку достаточно молод и в тюрьме гнить не желает. Как и ты я убежден: отказываться от такого шанса внедриться в советскую военную разведку или, на худой случай, поводить ее за нос — роскошь непозволительная. Но уже через минуту ничего не могу поделать со своим скверным характером и задаю себе вопрос: «А, может быть, именно на такое решение и рассчитывал какой-нибудь русоволосый красавец с генеральскими погонами в штаб-квартире ГРУ?» И тогда идея уже не кажется мне столь привлекательной…

— И ты к ней остываешь? — продолжил мысль босса Моти Проспер.

— Нет, Моткеле, — покачал головой Гордон. — Как раз наоборот: именно в этот момент я и загораюсь. Мне становится интересно: что они задумали на самом деле? Каков ИСТИННЫЙ масштаб задуманного русскими, если в этом гамбите они жертвуют очень ценную фигуру? И самый главный вопрос: почему они решили пожертвовать ее именно НАМ? Во имя чего они дезавуировали не только агента, раздобывшего действительно ценную оперативную информацию, но и опытного нелегала с прекрасной легендой, работавшего под крышей Би-би-си?

— И ты хочешь сказать, что знаешь ответ? — негромко поинтересовался Проспер.

— Я? Я знаю ответ? — Гордон уничтожающе усмехнулся. — Это ведь не я тебя вызвал, сынок, а ты пришел ко мне с идеей разработки русского агента, не так ли? Не морщись, Моткеле, и возьми себе в голову: когда ты станешь большим боссом, когда к тебе явится твой заместитель с ТАКИМ планом, а потом сам же поинтересуется, есть ли у тебя ответы на самые важные вопросы, гони его в шею! Или держи на почтительном расстоянии от себя…

— Почему же ты этого не делаешь? — на широких скулах Проспера вздулись желваки.

— Мы же договорились, — улыбнулся Гордон. — Месяц прошел, меня уже прооперировали и даже успели похоронить… Никому еще не удавалось гнать заместителя с того света. Но моим советом, Моткеле, воспользуйся…

— Постараюсь, — пробормотал Проспер.

— Что же касается данной ситуации, то хорошенько подумай, Моткеле. Мы ведь много раз их переигрывали. Главным образом, потому, что никогда не считали русских глупее себя. Не станем и сейчас отступать от своих правил. Разговори этого парня, — интонации Гордона внезапно обрели былую жесткость. — Вытащи из него все. До конца! Он достойный соперник, он твой коллега, а потому прояви к нему уважение. Не демонстрируй это уважение, а ПОЧУВСТВУЙ его. Что-то подсказывает мне, что начальство использовало этого парня вслепую. Если убедишь в этом русского, получишь крепкого союзника. И тогда, возможно, он вспомнит то, что сегодня неосознанно или сознательно скрывает. А там уже рукой подать до ответа, который ты сегодня ждешь от меня… Договорились?

— Договорились, — кивнул Проспер и встал.

— Ты не станешь возражать, если с этой минуты я вернусь к обязанностям твоего босса? — Гордон вопросительно, снизу вверх, посмотрел на своего заместителя.

— Ничего не имею против, если так будет еще лет десять… — пробормотал Моти Проспер.

— Ого! — редкие седые брови Гордона поползли вверх. — Неужели я сумел хоть в чем-то убедить самого Проспера? Или в тебе, Моткеле, заговорила жалость к обреченному?..

— Не преувеличивай, Шабтай, — Проспер сделал рукой неопределенный жест. — Еще неизвестно, чем закончится операция. Тебе сделают общий наркоз и…

— Никаких «и»! — резко оборвал заместителя Шабтай Гордон. — Как утверждают врачи, общий наркоз — это путешествие в долину смерти. И на сей раз, я думаю, мне выдали билет только в один конец…

12

Омаха-сити. Штат Айова.

Январь 1986 года

Природа и характер возникновения псевдонимов в спецслужбах — процесс малоизученный. С уверенностью можно утверждать только одно: в отличии от преступного мира, где клички придумываются в соответствии с характерными, ОПОЗНАВАТЕЛЬНЫМИ чертами блатных, в разведке, как правило, все делается наоборот: агента-священнослужителя никогда не нарекут «Монахом», а сотрудницу научно-исследовательского центра — «Лаборанткой»…

В картотеке агентов Первого главного управления КГБ под псевдонимом «Викинги» числились Алексей и Ирма Быстровы — чернявый тридцатилетний мужчина с вечно набриолиненными длинными волосами и яркая двадцативосьмилетняя брюнетка цыганской наружности. Ничто в этой паре не вызывало даже отделенных ассоциаций с потомками рослых и светловолосых гуннов. С другой стороны, именно так и должна была выглядеть супружеская пара из мексиканского города Четумаль, колесившая подобно тысячам их соотечественников-мексиканцев по бескрайним просторам Соединенных Штатов в поисках работы, крыши над головой и воспетого на все лады в сентиментальных романах «американского счастья». «Викинги» располагали безотказными документами на имя Педро и Марии Чавес, выдержавшими многократные проверки, грубоватым произношением, характерным для выходцев из южных мексиканских провинций и прирожденной способностью к перевоплощению. Оба третий год успешно работали в Штатах, ни разу не дав повода своим начальникам в Москве пожалеть о времени, силах и средствах, затраченных на их внедрение.

Идею этой экзотической парочки, которую в Центре называли «блуждающими агентами», Юлий Воронцов позаимствовал в архивах немецкой военной разведки. Именно абвер, вскоре после того, как Лондон был впервые обстрелян ракетами «Фау-1», забросил на территорию Англии семейную пару перевербованных британцев, работавших под эгидой международного Красного Креста и имевших мотивированную возможность постоянно перемещаться по стране, добывая ценную разведывательную информацию. Абверовская парочка успешно действовала два с половиной месяца, после чего была обезврежена. Воронцов учел главную слабость этой идеи — ФОРСИРОВАННЫЙ интерес такого рода агентов к источникам тактической и стратегической информации, который рано или поздно просчитывался контрразведкой. И внес принципиальное изменение: «блуждающие» агенты могут работать очень долго и практически без риска оказаться «под колпаком», если нацеливать их не на сбор разведывательной информации — то есть, не привязывать их к обнюхиванию объектов, находящихся под жестким контролем спецслужб, а на убийство или шантаж людей, которые по разным причинам попадали в фокус внимания советской политической разведки.

О существовании «Викингов» и других «блуждающих» агентов знал, естественный, очень узкий круг людей в высшем руководстве КГБ. И когда на одном из оперативных совещаний в кабинете председателя кто-то из высших офицеров высказал сомнение в целесообразности использования такого типа зарубежных нелегалов исключительно для проведения «акций», которых за год набиралось максимум две-три, а то и меньше, Воронцов холодно спросил:

— А что вы, собственно, предлагаете, товарищ генерал-лейтенант?

— Что предлагаю? Да нагрузить их чуть больше, вот что! — в тон Воронцову ответил генерал, явно подготовившийся к этому разговору. — Людей катастрофически не хватает, мы испытываем серьезные проблемы со связными, с оперативной выемкой информации из тайников, с обеспечением безопасности мест для конспиративных встреч наших людей с агентами… А тут два здоровых обалдуя катаются по Америке, ведя безмятежный образ жизни и практически ничем не рискуя. Не работа, а прямо оплачиваемый отпуск в санатории для выздоравливающих!..

Кто-то из присутствовавших на совещании ухмыльнулся, однако встретив суровый взгляд председателя КГБ, тут же стал перекладывать бумаги.

— Мне бы не хотелось сейчас углубляться в детали и объяснять характер нашей работы в Америке… — Воронцов говорил спокойно и медленно. — Надеюсь, присутствующие товарищи поверят мне на слово, что США — важнейшее и во многом определяющее направление всей работы советской внешней разведки. На сегодняшний день ПГУ — и это было отмечено совсем недавно на заседании коллегии КГБ — справляется со своими задачами. Что же касается двух, как вы изволили выразиться, здоровых обалдуев, то их ценность с лихвой компенсирует тот образ жизни, который они ведут в соответствии с инструкциями Центра и той легендой, под которой работают…

— Простите, Юлий Александрович, а в чем, собственно, заключается эта компенсация? — негромко спросил генерал.

— В том, уважаемый Максим Федорович, что сегодня мы имеем возможность ликвидировать практически любого человека на территории США максимум в течение недели, — резко ответил Воронцов. — А это, порой, куда важнее, чем залезть в сейф Пентагона…

Дальнейшей дискуссии не потребовалось, потому что председатель КГБ молча кивнул и перешел к другому вопросу…

* * *

Ирма и Алексей были братом и сестрой, погодками, выросшими в детском доме западносибирского городка Надым. О своих родителях оба знали немного: мать, работавшая в столовой местной нефтебазы, умерла от перитонита, когда Алексею было пять лет, а Ирме — три. Отца они никогда не видели, а родственники после смерти матери так и не объявились… В детском доме диковатым, замкнутым в себе подросткам, забывшим или вообще не знавшим родительского тепла, внимание со стороны воспитателей уделялось ровно настолько, чтобы не дать им изувечить друг друга или в бесконечной борьбе за выживание перерезать горло врагу. Именно здесь щуплый и неказистый Алеша Быстров научился не спать ночами, чтобы не оказаться застигнутым врасплох и постоять за себя. Узенький драчевый напильник, который Алексей переточил на занятиях в слесарной мастерской в финку, стал его лучшим и на долгие годы единственным другом. Разлученный с сестрой до шестого класса (мальчики и девочки жили и учились в разных корпусах, сообщение между которыми сурово контролировалось воспитателями), он рос как забытый волчонок: живя впроголодь, сам добывал себе пищу, отвоевывал лучшее место в спальном корпусе и в бесконечных драках с такими же злыми волчатами завоевывал право голоса и уважение… В шестом классе, когда началось совместное обучение с девочками, и Алексей получил возможность видеть на переменах сестру, он уже был крепким, широким в плечах, уверенным в себе и довольно наглым подростком. Одноклассники побаивались чернявого пацана, дравшегося как бешеный и всегда готового, если не хватало сил кулаками сломить сопротивление противника, выхватить финку и пустить ее в дело. Правда, до поножовщины дело так ни разу не дошло: сверстники Алексея не сомневались в его способности расчистить себе дорогу любым способом, даже ножом. И потому никогда не переступали опасную черту, предпочитая держаться от этого парня с лихорадочно горящими черными глазами на безопасном расстоянии…

Все шло к тому, что судьба Алексея Быстрова стремительно, как сани в ледяном желобе, скатится в конце концов в крепкие объятия блатного мира сурового сибирского города, который ритмично пополнялся за счет таких, как Алексей, сирот, очерствевших и озверевших в университетах детдомовского выживания. Но, как это часто бывает в жизни, вмешался случай…

По странному стечению обстоятельств, в детском доме Надыма старшеклассники проходили испанский — свободных преподавателей общепринятых французского, немецкого или английского языков в городском отделе народного образования не было. Преподавала испанский язык очень своеобразная, уже хорошо за сорок женщина, которую звали Дора Ильинична — смуглая, черноволосая, с надменным, независимым выражением лица женщина, постоянно одетая в глухое черное платье с отложным белым воротничком и говорившая по-русски с каким-то странным акцентом. Всезнающие девчонки, шушукаясь между собой, гадали, кто же Дора по национальности — грузинка, чеченка или еврейка… И только повзрослев, в старших классах, узнали наконец, что на самом деле странную училку зовут Долорес Ильескас, что она — мексиканка, что ее мать вышла замуж за видного испанского коммуниста и они все вместе переехали в Мадрид. А потом бежали от продажного генерала Франко в Советский Союз, где дориного папашу, как врага народа, сослали на Колыму вместе со всей семейкой, а там, не привыкший к сибирским холодам испанский коммунист, не выдержал и загнулся…

Как и подобало «авторитетным» лидерам детдома, Алексей относился к школьной программе обучения с демонстративным презрением. Скорее всего, то была естественная защитная реакция на отношение учителей, видевших в Алексее и его сверстниках ущербных, слаборазвитых, недалеких подростков, все интересы которых замыкались на самых примитивных понятиях — еда, лакомства, нехитрые развлечения и всевозможные мерзости, подстраиваемые учителям… А на испанский язык Быстров, что называется, запал сразу. Позднее, став взрослым мужчиной, он понял, что язык здесь не при чем — то была реакция на удивительную, ни на кого даже близко не похожую женщину… Как зачарованный он следил за шевелением ее надменных, резко очерченных губ, за плавными жестами изящной, цвета слоновой кости, руки, вытирающей доску, за ее длинными пальцами, которые Дора изредка подносила к губам, призывая класс к тишине и вниманию… Алексей никогда бы не признался себе, что безнадежно влюблен в эту немолодую учительницу и, списав все на испанский, начал учить язык со страстью и самозабвением, на которые способен только юноша, впервые открывший для себя тепло женских объятий. Он хотел говорить с Дорой на ЕЕ языке — чтобы никто не мог понять, чтобы все сказанное осталось их тайной… В десятом классе об Алексее Быстрове говорил уже весь детдом: юноша читал в оригинале Сервантеса и Лопе де Вега и общался с Долорес Ильескас на мексиканском диалекте, с вкраплением индейских и креольских оборотов, которых никто в классе, естественно, понять не мог. Дора влюбленными глазами смотрела на Быстрова, а душа ее, наверное, улетала в такие моменты куда-то далеко-далеко от холодного, неуютного и заплеванного семечками Надыма, в теплую сказочную страну, омываемую синевой двух океанов, прозрачностью послеполуденных дождей и благодарными слезами возлюбленных…

Влюбленная в брата Ирма — единственный человек на свете, которому Алексей поверял свои тайны, — тихо ревновала брата к учительнице испанского, и, чтобы вернуть себе хотя бы часть этой безумной любви, стала учить испанский язык с остервенением отринутой невесты…

За месяц до выпускных экзаменов Дора подошла к нему на большой перемене и спросила по-испански:

— Леша, ты знаешь, где я живу?

— Да, — дрогнувшим голосом ответил Алексей и почувствовал, как пылают его щеки.

— Ты не занят сегодня вечером?

— А что случилось, Дора Ильинична?

— Можешь зайти ко мне к семи часам?

— Конечно, могу…

— Только никому не говори об этом, ладно?..

С этой секунды юношеское воображение Быстрова, не останавливаясь ни на мгновение, стало бессознательно рисовать бесконечную череду чувственных, почти осязаемых образов и картин. И буквально от каждой Алексей покрывался испариной и не мог унять мелкую, частую дрожь в коленях, физическая ощущая, как не хватает ему воздуха, как сладко, словно после двух стаканов крепкого кагора, кружится голова… Любовь к женщине, по возрасту годившейся ему в матери, переполняла шестнадцатилетнего детдомовца. Он знал слова, которые обязательно скажет ей, он помнил наизусть пылкие, страстные монологи Сервантеса о любви, вечной верности и готовности пожертвовать собой во имя избранницы…

Ровно в семь Быстров уже стоял на крыльце маленького одноэтажного домика в рабочем районе Надыма, густо обсаженного кустами ракиты, и осторожно стучал в обитую потертым дермантином дверь. Через несколько секунд Дора в накинутом на плечи цветастом платке уже стояла перед ним и ласково улыбалась:

— Так и поступай всегда, Леша.

— Как, «так», Дора Ильинична? — краснея, спросил Быстров.

— Никогда не опаздывай на свидание к даме…

Следуя за хозяйкой через темные, уставленные медными тазами и какими-то коробками сени, Алексей вдруг почувствовал запах табака. В центре небольшой, блестевшей чистотой комнатке, два небольших окошка которой выходили в сад, стоял накрытый белой скатертью круглый стол. Отломанная, видимо, совсем недавно ветка ракиты в красивой черной вазе с узким горлышком, смотрелась очень выразительно, как картина в белом раме. За столом сидел пожилой, красивый мужчина в непривычном для Надыма строгом черном костюме и при галстуке. Длинные, почти до плеч, седоватые волосы незнакомца больше подошли бы молодому «хипарю», а не этому мужику в возрасте. В уголке рта незнакомца дымилась папироса «Казбек». Мужчина с нескрываемым любопытством разглядывал Алексея, щурясь от сизого дыма.

— Познакомься, Алеша, это — Николай Степанович, — ласково произнесла за спиной Быстрова Дора.

Алексей неуверенно протянул руку и почувствовал сдерживаемую силу, с которой она была пожата.

— Присаживайся, Алексей, — мужчина кивнул на стул рядом с собой. — Кофе пить будем. Ты любишь настоящий черный кофе?

— Никогда не пробовал, — негромко произнес Алексей и сел. Приподнятое настроение стремительно, как дым папиросы Николая Степановича, улетучивалось куда-то под деревянный потолок домика, в котором жила его учительница испанского языка.

— Сейчас Дора Ильинична сделает нам настоящий мексиканский кофе, — пообещал мужчина и бросил на Дору короткий, выразительный взгляд. — С солью и кое-какими специями. Ручаюсь, Алексей, такого кофе не делает никто в Сибири. А, возможно, и в самой Москве…

— Уже иду, — улыбнулась Дора и положили руку на плечо Быстрова. — Алеша, милый, Николай Степанович — мой старый, добрый друг. Когда-то он мне очень помог. По-настоящему помог, как друг. Но это — длинная история, может быть, и расскажу, если время выпадет… Я много говорила Николаю Степановичу о тебе, о твоих удивительных способностях. И тогда Николай Степанович захотел с тобой увидеться… Можешь полностью доверять ему. Понимаешь? Как мне доверить, Алеша…

Быстров почувствовал, как дрогнула узкая рука Доры на его плече.

— Ну, Алексей, рассказывай, как жизнь? — непринужденно спросил Николай Степанович, когда Дора исчезла на кухне. Было видно, что он хочет расположить к себе юношу. Алексей терялся в догадках, что нужно от него этому красивому, уверенному в себе и, наверняка, очень сильному мужчине…

— Спасибо, у меня все нормально…

— Закуривай, не стесняйся… — Мужчина подтолкнул Алексею коробку «Казбека». — Разговор у нас предстоит мужской, стало быть, давай на равных…

— Я не курю.

— Ишь ты! — мужчина пожал плечами. — В детском доме — и не куришь… Небось друзья как на белую ворону на тебя смотрят?

— Было такое дело…

— А сейчас?

— Сейчас привыкли.

— А почему ты не куришь?

— Не понравилось… — Алексей пожал плечами. — Зубы желтеют… Да и хлопотно все это: в детдоме куревом меня бы никто снабжать не стал. А искать деньги еще и на сигареты… У меня их и так нет.

— Разумно, — одобрительно кивнул мужчина. — Ну а, как вообще к тебе относятся в детдоме? Никто не обижает?

— Да уж, не рискуют, — усмехнулся Алексей и вызывающе посмотрел на мужчину. — Я стараюсь себя в обиду не давать. Пока получается…

— Слышал и об этом, — улыбнулся мужчина. — Куда собираешься поступать после десятого класса, молодой человек?

— Еще точно не решил. Думаю…

— Ну, с таким испанским, как у тебя, дорога, по-моему, одна — в институт иностранных языков, — аккуратно гася папиросу, сказал Николай Степанович. — Или ты иначе думаешь?

— Простите, а вы, собственно, кто? — тихо спросил Быстров.

— В каком смысле, Алеша?

— Ну, почему вас интересует мое будущее, мой испанский?.. Вы ведь не из Надыма, верно?

— Почему ты так решил? — быстро спросил мужчина, пристально, изучающе разглядывая юношу.

— Одеты вы не по-местному… Разговариваете не так… Стрижка у вас чудноватая. В Надыме взрослые мужики так не стригутся…

— А как по-твоему, я крепко выпиваю или не очень? — хитро улыбнувшись, спросил Николай Степанович.

— Вы вообще не пьете, — спокойно ответил Алексей.

— Ну, парень, ты даешь! — мужчина покачал головой. — А прокомментировать свой вывод можешь? Или просто так ткнул пальцем?..

— Так вы же любите себя…

— Ну?

— И одеты так, что… Короче, на пьянчугу похожим быть не хотите. Стало быть, вам это самому нравится — не пить. И чувствовать себя выше, сильнее пьющих мужиков. Вот вы и спросили. В психологии это называется «теорией отражения»…

Несколько секунд Николай Степанович молча разглядывал Алексея, ритмично постукивая тонким пальцем по скатерти.

— Что, не угадал? — спросил Алексей.

— В десятку!.. — Мужчина вытащил из коробки папиросу и постучал картонным мундштуком по черному силуэту всадника. — Это хорошо, что ты, Алеша, такой умный и наблюдательный.

— Кому хорошо?

— Думаю, в первую очередь, тебе… Ну, Алексей, только не надо смотреть на меня так подозрительно, — улыбнулся мужчина и чиркнул спичкой. — Никаких дурных мыслей в голове у меня нет, ты уж поверь. Меня действительно зовут Николаем Степановичем. Фамилия моя Старовойтов. Работаю я в Тюменском областном управлении государственной безопасности, заместителем начальника. А чтобы ты не сомневался и расслабился немного, вот тебе мое удостоверение, молодой человек, ознакомься…

По-прежнему глядя в глаза Алексею, мужчина вытянул двумя пальцами из нагрудного кармана пиджака красную книжечку с золотым тиснением на обложке и протянул ее Быстрову.

Минуты две Алексей сосредоточенно изучал диковинное удостоверение, после чего с уважением протянул его хозяину.

— Так вы, значит — подполковник КГБ?

— Так точно, молодой человек! — кивнул Старовойтов, пряча удостоверение. — Почему хмуришься, Алеша? Тебя что-то не устраивает?

— И вы приехали в Надым из Тюмени?

— Прямиком из Тюмени.

— Ради меня приехали, товарищ подполковник?

— Называй меня, пожалуйста, Николаем Степановичем.

— Вы приехали из-за меня?

— Исключительно ради тебя, Алеша.

— А зачем я вам понадобился? — в черных глазах Быстрова застыл настороженный вопрос. — Я, вроде бы, ничего дурного не сделал. Ну, по вашей линии…

— Хочешь работать с нами, Алеша?

— В КГБ?

— Да, — кивнул Старовойтов. — В КГБ.

— Но мне только шестнадцать…

— И замечательно, что шестнадцать. Тебе сначала надо будет подучиться. Хорошенько подучиться…

— Где?

— Видно будет, — улыбнулся Старовойтов. — Сейчас важно другое: устраивает тебя мое предложение?

— Н-не знаю… Все так неожиданно. Я никогда об этом даже не задумывался…

— А я и не тороплю тебя. Подумай, — Старовойтов двумя ладонями аккуратно пригладил волосы. — Никому, естественно, рассказывать о нашей встрече не следует. И вообще, старайся побольше держать язык за зубами — от этого только здоровее будешь. До выпускных экзаменов время у тебя еще есть, Леша. Ну, а потом, надо будет принимать окончательное решение. Мужское…

— Если я соглашусь, то уеду из Надыма?

— Уедешь.

— Куда?

— Думаю, в Москву.

— А как же моя сестра, Ирма?

— На эту тему, Алеша, говорить еще рано… — Старовойтов закурил новую папиросу и выпустил к потолку струю сизого дыма. — Кое-что о твоей сестре я знаю. Девочка способная, с характером, да и с испанским у нее не хуже чем у тебя будет… Но ей только четырнадцать лет. Согласись, Алексей, в этом возрасте рановато еще строить планы. Давай договоримся с тобой так: если все у нас сложится как я думаю, то Ирма — когда срок подоспеет — будет рядом с тобой…

— Вы обещаете?

— Обещаю, — кивнул Старовойтов и протянул Алексею руку.

Свое слово подполковник Николай Старовойтов сдержал: когда Алексей после трехгодичного обучения под вымышленным именем на романском факультете московского института иностранных языков был отчислен за нарушение дисциплины в студенческом общежитии, после чего был сразу же переведен в спецшколу КГБ, Ирма успешно сдала вступительные экзамены в этот же вуз, а еще через три года присоединилась к своему брату…

Что же касается Доры Ильиничны — Долорес Ильескас — то после отъезда в Москву Алексей ее больше не видел. Город Надым, детский дом, преподаватели и соученики, которые могли бы случайно узнать в мексиканской супружеской паре Алексея и Ирму Быстровых, были навсегда вычеркнуты из их реального мира. Так что, вернуться на крыльцо одноэтажного домика, обсаженного густыми кустами ракиты, Алексей мог только во сне. Или в другой жизни, в которую он никогда не верил…

* * *

…Огороженный высоким сетчатым забором двухэтажный дом Элизабет Спарк, вокруг которого примерно на два гектара раскинулся натуральный сосновый бор, располагался в конце тихой тупиковой улочки, обсаженной высоченными деревьями. В этом «аппендиксе» — отвилке от главной дороги, соединявшей центр Омаха-сити с федеральным шоссе номер 37, — не было ни одного бара или магазина — только частные дома, принадлежавшие представителям состоятельной городской прослойки. Здесь жили ушедшие на отдых юристы, военные, бизнесмены и врачи. Непродолжительные вылазки на машине в магазины или ресторан вносили некоторое оживление в однообразную жизнь пенсионеров.

Посторонних людей, не считая почтальона, разбрасывавшего рано утром газеты, двух садовников, содержащих в порядке обширные владения хозяев, а также рабочего, раз в неделю вычищавшего частные бассейны от опавших листьев, на этой улице не было. Вот почему, вести наблюдение за домом Элизабет Спарк было не только сложно, но и очень опасно: пришелец, да еще мексиканской наружности, сразу бы вызвал подозрение обитателей престижного района.

Эти выводы Алексей Быстров сделал молниеносно, в течение нескольких минут, когда, заехав как бы по ошибке на незнакомую улицу, получил от вылезшего наружу благообразного пенсионера с клюшкой от гольфа, подробные инструкции как добраться до центра…

В течение двух дней Алексей с Ирмой почти не покидали свою комнату в дешевеньком мотеле с громким именем «Ройал-бич» у въезда в Омаха-сити, прикидывая варианты. За три года, в течение которых «Викинги» работали в Штатах, они настолько привыкли к своей личине, что даже оставаясь наедине, разговаривали между собой по-испански.

— Это самый настоящий капкан… — Закинув руки за голову, Быстров в обуви лежал на кровати, бессмысленно уставившись в потолок. — Плюс там работает наружка…

— Ты что-то заметил? — спросила Ирма, засовывая в микроволновую печь цыпленка в фольге, которого, вместе с другой едой и напитками они купили в супермаркете, неподалеку от мотеля.

— Скорее, почувствовал…

— А если тебе показалось?

— А если нет?

— Думаешь, она там?

— Да как я могу это знать?.. — Быстров рывком приподнял с кровати свое коренастое туловище и взъерошил спутанные черные волосы. — Надо понаблюдать как следует и только потом…

— А если попробовать постеречь у выезда на шоссе?

— А если ей приказано сидеть дома безвылазно? Сколько мы там просидим?

— Но кто-то же должен ездить за продуктами, отвозить в школу детей… — неуверенно возразила Ирма.

— Во-первых, в школах сейчас рождественские каникулы. Так что, дети никуда из дома не выедут. А что касается продуктов… — Быстров вновь рухнул на кровать. — Думаю, они под охраной. В такой ситуации лезть туда — все равно, что засовывать голову в намыленную петлю. Нам надо сматываться…

— Мы не можем не выполнить задание, — спокойно ответила Ирма и вытащила из микроволновки цыпленка. — Есть будешь?

— Не хочется…

— Надо поесть…

— Слушай! — смуглое лицо Быстрова посветлело. — А если попробовать подобраться к дому со стороны леса, а? Какая-та дорога там должна быть, верно?

— А если там такие же дома?

— А если нет?

— Нужна карта… — Ирма прикусила палец. — Я имею в виду, муниципальный план застройки этой зоны.

— Где взять этот план?

— Может, я попробую поискать в городской библиотеке? — предложила Ирма. — Если там есть читальный зал, то, вполне возможно, нам и повезет.

— Давай, — кивнул Алексей. — Только осторожно, супруга…

Через три часа Ирма привезла в мотель переснятый на библиотечном ксероксе план застройки, датированный восемьдесят четвертым годом. Склонившись над калькой, «Викинги» довольно быстро обнаружили на стыке двух частных домов небольшую тропинку, которая вела к тыльной стороне забора дома Элизабет Спарк. Правда, был и определенный риск, что за два года тропинка могла быть засажена деревьями или использована для возведения еще одного забора. Тем не менее, проверить это в любом случае следовало…

«Викинги» сидели в небольшом баре на автозаправке, расположенной примерно в пятнадцати минутах езды от стыка двух частных домов, и пили жидкий кофе. За стеклянными стенами бара густели сумерки. Было начало двенадцатого, однако людей было довольно много. Человек тридцать мужчин и женщин, расположившихся у стойки и за столиками, галдели, беспрерывно курили и не давали ни на секунду умолкнуть музыкальному автомату. Мелодии, усиленные двумя мощными выносными динамиками, подвешенными под потемневший потолок, были типичными для этой американской глубинки — «кантри». Да и публика в баре вполне соответствовала музыке: рослые, раскрасневшиеся от виски и пива, мужчины в потертых джинсах, клетчатых рубашках и «тексоновских» шляпах и их русоволосые подруги с «конскими хвостами» и в подбитых мехом коротеньких жилетках поверх ярких трикотажных маек.

— Минут через пятнадцать тронемся, — перекрикивая музыку, сказал сестре Алексей и почти тут же почувствовал на спине чью-то тяжелую руку…

Еще со времен первых детдомовских потасовок Алексей на всю жизнь усвоил одну истину: если ты не знаешь, кто стоит за твоей спиной, ни в коем случае не оборачивайся. Ибо стоит обернуться, как ты рискуешь получить в лицо неожиданный, страшный удар. Не обращая внимание на чужую руку, Быстров спокойно потянулся за глиняной кружкой и отпил остывший кофе.

— Эй, приятель!.. — Рука незнакомца больно сжала его плечо. — Может, хоть как-то откликнешься на зов постороннего, а?

Ирма вопросительно посмотрела на брата, но, встретив его взгляд, откинулась на жесткую спинку стула и стала молча наблюдать, как развиваются события.

— У меня миазит, посторонний, — не оборачиваясь, прокричал Алексей. — Это все равно, что геморрой, только на шее… Если тебе не трудно, подойди с другой стороны…

Дальнейшее заняло долю секунды: теперь в плечи Алексея Быстрова вцепились уже две руки, которые рывком приподняли его со стула и резко развернули. Быстров увидел перед собой здоровенного детину, лицо которого практически не просматривалось из-за огромной рыжей бороды и полумрака в баре. От рыжего сильно разило дешевым виски и лошадиным навозом.

— Ну, как твой миазит-геморрой? — добродушно поинтересовался верзила и встряхнул Алексея. — Уже не мучает?

— Что тебе от меня нужно, приятель?..

В подмышечной кобуре Быстрова лежал девятизарядный «магнум», а в специальном отделении теплой стеганой «аляски» — закамуфлированный под отвертку глушитель и две пачки патронов. В этой ситуации Алексею меньше всего хотелось становиться участником глупой драки, которая запросто может закончиться вызовом полиции. К счастью, на назревающий скандал пока никто не обращал внимания — публика увлеченно танцевала, размахивая руками и нестройно подпевая исполнителю очередного шедевра «кантри»…

— Что мне нужно? Я хочу потанцевать с твоей девчонкой, приятель! — заявил бородатый. — Разрешаешь?

— Это не девчонка, а моя жена, приятель, — спокойно уточнил Быстров и подчеркнуто вежливо снял ручищи рыжебородого со своих плеч.

— Значит, не разрешаешь? — набычился верзила.

— Послушай, приятель, хочешь выпить? Я угощаю…

— Да мне насрать на твою выпивку, мексиканская рожа! — загрохотал верзила. — Уматывай в свою сраную Гвадалахару и там угощай свиней!..

— Как скажешь, — Быстров пожал плечами и кивнул сестре. — Пошли, Мария…

— Куда?! — взревел рыжебородый и сделал шаг к Алексею.

Поняв, что драка неизбежна, Быстров коротко огляделся и оценил ситуацию. По-прежнему до их конфликта никому не была дела. Верзила, по всей вероятности, пришел в бар один — иначе кто-нибудь из его приятелей уже обратил бы внимание на происходящее. Вместо того, чтобы уворачиваться от занесенной руки, Алексей сделал полшага вперед и одновременно нанес два коротких удара — правой рукой в солнечное сплетение и коленом левой ноги — в основание паха противника. Это была отработанная связка ударов: приостановка поступления кислорода в легкие от тычка в солнечное сплетение не давала противнику возможности закричать в полную глотку от дикой боли в развороченном паху. Рыжебородый с открытым ртом и округлившимися от боли глазами стал медленно оседать. Алексей тут же подхватил его под руку и заботливо усадил за свой столик.

— Отдохни немного, приятель, — пробормотал Быстров, усаживая верзилу ровно посередине стула, чтобы тот не свалился. — Можешь заодно допить мой кофе — у нас такой даже свиньи не пьют. А я скоро вернусь…

Через минуту дальний свет арендованного «эскорта» уже выхватывал из кромешной зимней мглы пустынное шоссе. Подсвечивая лист кальки карманным фонариком, Ирма изредка подсказывала брату направление. Доехав до глухой каменной ограды, она коротко бросила:

— Здесь. Можешь гасить фары…

Несколько минут «Викинги» молча сидели в машине, прислушиваясь к тишине, изредка прерываемой ленивым лаем какой-то собаки. Потом Ирма распустил шнурки рюкзака, лежавшего у нее в ногах, и достала оттуда две пары очков-биноклей с встроенными приборами ночного видения.

— Проверь оружие, — шепотом приказал Алексей.

Ирма вытащила из-под мышки «магнум», навинтила на ствол глушитель и, сняв пистолет с предохранителя, дослала патрон в ствол.

— Ну, с Богом, сестренка, — по-русски пробормотал Быстров и бесшумно вылез из машины.

От того места, где «Викинги» остановили свой «эскорт» до предполагаемой ограды дома Элизабет Спарк было, судя по плану, не больше двухсот метров. Однако этот коротенький отрезок они преодолевали ползком почти час. Двигались короткими бросками — по 5–7 метров каждый. Первым полз Алексей и только после его сигнала к нему подтягивалась Ирма.

— Кажется, добрались, — прошептал Алексей и кивнул в сторону сетчатого забора. — Это тыльная сторона. Отсюда до дома — метров сто, не больше…

— Давай по…

— Стой! — Алексей сжал руку сестры. — Ты заметила?

— Что?

— Что-то блеснуло.

— Что блеснуло? — Ирма уставилась на брата. — В очках-бинокле ее голова напоминала сдвинутый набекрень шлем крестоносца. — Может, тебе показалось?

— Ничего мне не показалось, — прошипел Быстров. — Вон там, в районе забора. Не туда смотришь! Левее… Теперь видишь?

— Телекамера, — беззвучно, одними губами, произнесла Ирма.

— Если поищем, найдем еще парочку, — пробормотал Алексей и уткнулся головой в мокрую траву.

— Что будем делать, а?

— Думать, — голос брата едва донесся до Ирмы.

— Слушай, — она придвинулась к Алексею и зашептала ему на ухо. — Обзор у камеры ограниченный, посмотри. Сорок пять градусов влево, сорок пять — вправо… Давай засечем период вращения и подползем к забору незамеченными…

— Дальше?

— Дальше? Пробираемся к дому и…

— И начинаем вслепую, не зная расположения комнат, шарить по спальням в поисках нашей клиентки, так? — Шепот Быстров перешел в свист. — Дура, если здесь телекамеры, значит внутри — люди. Несколько человек, понимаешь?

— Что же делать, Леша? Уходим?

— Погоди, дай подумать…

Несколько минут «Викинги» молча лежали в мокрой траве.

— Слушай… Когда ты копировала план… Ну, в библиотеке… Кто-то был рядом?

— Там было полно народу, Леша…

— Я имею в виду, возле ксерокса…

— Дядечка такой, пожилой, помог… Там, понимаешь, бумага кончилась… Ну, так он принес…

— Бумага кончилась, — передразнил Алексей сестру и улыбнулся. — К сожалению, кончилась не только бумага. Они нас заманили, Ирма. Это ловушка…

— С чего ты взял, Леша?

— Это потом… Дай мне свой пистолет.

— Зачем?

— Дай, я тебе сказал!

Ирма протянула брату «магнум» рукояткой вперед. Проверив оружие и тщательно вытерев перчаткой рукоять, Быстров придвинулся к сестре и зашептал ей на ухо:

— Что бы ни случилось, постарайся выжить. Ты сможешь, я знаю… Лежи как лежишь, только закрой голову руками… Запомни: ты — всего лишь моя сестра. Никаких заданий со мной ты не выполняла. Просто изображала из себя для прикрытия мою жену… Короче, на твоих руках нет ни капли чужой крови. Все делал я. Ты поняла?..

— Да что с тобой, Леша? — Ирма почувствовала, как от страха застучали зубы. — Что ты такое несешь, ей-Богу?

— Сейчас нас будут брать, сестренка…

— Тебе кажется… Этого не может быть! Это неправда!

— Это правда. К сожалению… Прощай. И до тех пор, пока тебя не возьмут, даже головы не поднимай. Это мой приказ!..

Набрав в легкие побольше воздуха, Быстров сгруппировался, потом резко вскочил и отбросил свое тренированное тело на несколько метров в сторону от Ирмы. В ту же секунду площадка перед забором оказалась в перекрестье ослепительно яркого света нескольких мощных «дигов». Со стороны могло показать, что идут ночные съемки детективного фильма, в котором худощавый молодой мужчина в «аляске» и страшных очках-биноклях, мечущийся в разные стороны с двумя пистолетами в руках, играет роль главного злодея.

— Стоять!.. — прозвучал откуда-то негромкий, спокойный голос. — Оружие медленно положить на землю!.. Руки за голову!.. Вы окружены. Делайте то, что приказано, и вашей жизни ничего не угрожает… Повторяю!..

— Леша!! — прорезал ночную тишину отчаянный, воющий крик Ирмы.

Алексей Быстров остановился и замер. Он практически ничего не видел — только ослепительные, добела раскаленные диски прожекторов. Внутренний голос — другой, добрый и знакомый, совсем непохожий на тот, приказавший положить оружие, — приказывал ему подчиниться, умолял сделать то, что от него требуют… Но что-то в сознании Быстрова блокировало этот приказ, отчаянно противилось ему. Он никогда не умел признавать свое поражение, всегда находил в себе силы и волю вырвать победу зубами, на последнем вздохе, вопреки надеждам тех, кто мечтал увидеть, как он, размазывая кровь по разбитому лицу, уползает в угол, чтобы зализать раны…

«Свет… Они сильнее только потому, что видят меня, а я их — нет!.. — железными молоточками стучала, билась в мозгах единственная мысль. — Но стоит мне их увидеть, разглядеть их лица, их руки, которые хотят вцепиться в мое горло, и мы еще посмотрим, чья возьмет, посмотрим, кто у кого запросит пощады… Проклятый свет! Ты думаешь, ты сильнее? Так вот тебе! Вот!.. Вот!!.. Вот!!!..»

Алексей продолжал остервенело жать на спусковые крючки двух «магнумов», изрыгавших свинец, в сияющие рожи прожекторов, даже после того, как в его теле сидело не меньше двадцати автоматных и пистолетных пуль… И когда свет в глазах стал медленно гаснуть, он еще успел испытать сладкое чувство победы в драке. «Я все же заставил угаснуть эти мерзкие прожектора…» — подумал он каким-то остатком сознания.

Последнее, что успел ощутить Алексей Быстров, завалившийся на бок, с широко раскрытыми глазами, уже затянутыми серой пеленой вечности, был тонкий, ласковый палец Доры Ильиничны, который она медленно поднесла к его непослушным, каменеющим губам. И еще почти неслышный, доносящийся откуда-то сверху, издалека, шелест слов: «Тише, Леша… Тише…»

13

Париж.

Базилика Сакре-Кер.

Январь 1986 года

Город, которым я безнадежно и безответно грезила всю свою жизнь, город, всегда казавшийся мне таким же ярким, далеким и недосягаемым, как Полярная звезда, открылся внезапно и пронзительно — так после бесконечно долгого пребывания в багровом полумраке любительской фотолаборатории впервые выходишь на залитую солнцем улицу.

Стоя на мокрых от растаявшего снега ступеньках Лионского вокзала и вдыхая терпкий, с едва ощутимым привкусом дыма печных труб, воздух, я зачаровано скользила взглядом по спешащим по своим делам людям в темных плащах и ярких накидках, многоцветью магазинных витрин, высоченным серым зданиям, полукольцом охвативших противоположную сторону привокзальной площади, даже не задаваясь вопросом, почему все это кажется мне таким знакомым…

Как ни странно, но ни на одной иллюстрации или фотографии я никогда раньше не видела заснеженный Париж. И от того он казался мне еще таинственнее и прозрачнее — как взгляд Незнакомки, просунувшей озябшие пальцы в белую муфту зимы.

Какое-то особое, внутреннее чутье (доброй памяти университетский военрук Александр Алексеевич с вдавленными висками и привычкой ходить исключительно строевым шагом, назвал бы его «шестым чувством пограничника») подсказывало мне, что эта нежданная, вызванная стечением кошмарных обстоятельств встреча с Парижем, не может (да и не должна, наверное) длится долго. Как, впрочем, и все, о чем ты мечтаешь по-настоящему. Как всегда, я ничего не могла сделать со своими застарелыми, въевшимися в плоть, кровь и сознание советскими мироощущениями, в соответствии с которыми нормальное состояние человека — это когда ему трудно, тяжело и плохо. Но при этом есть надежда (как правило, ничем и никак не подтвержденная), что когда-нибудь ему будет очень хорошо.

С этой надеждой люди взрослели, старились и умирали.

До назначенной по телефону встречи на ступенях Сакре-Кер оставалась настоящая прорва времени — почти восемь часов. Я могла скоротать их в отеле, переждать в кафе или на трех подряд киносеансах. Но сделала в итоге то, что сделал бы на моем месте любой нормальный человек — решила побродить по городу.

Господи, я так много знала о Париже, я прочла такое несусветное количество книг и статей, воспоминаний и эссе об этом городе, что мне не понадобились ни план города, ни путеводитель для туриста, ни даже мой фундаментальный французский. Я просто пересекла площадь, спустилась в метро и, как слепой музыкант, по инерции ощупывающий палочкой стертые ступени и ориентирующийся только на объявление станций — бульвар Монмартр, Елисейские поля, Площадь Согласия, Нотр-Дам, бульвар Клиши, Латинский квартал — безошибочно определяла время, когда надо выходить из вагона и подниматься наверх. Не для того, чтобы увидеть, — я видела эти здания, шпили и купола сотни, тысяч раз, — а чтобы ощутить РЕАЛЬНОСТЬ своих девичьих грез, чтобы почувствовать свое физическое присутствие в Париже.

Как все просто, и как непостижимо!..

Ужасная привычка приходить на место свидания, вне зависимости от его характера, на пять-десять минут раньше, еще в университетские годы была поводом для постоянных издевательств и подколок подруг. «Пойми, идиотка! — втолковывали мои уже тогда, в начале семидесятых, основательно эмансипированные и независимые от родителей сокурсницы. — Женщина, да еще с такой внешностью как твоя, не опоздавшая на свидание как минимум на пятнадцать минут, выглядит просто провинциальной шлюхой с трех вокзалов. И чем больше ты заинтересована в свидании, тем позднее должна на него являться…»

Если бы я следовала советам своих университетских подруг, то на месте ЭТОГО свидания мне следовало появиться не в шесть вечера, а как минимум в девять — так я была в нем заинтересована. Да что там заинтересована! — я связывала с ним единственный выход из жуткой ситуации, обрушившейся на меня также внезапно и обескураживающе, как этот сказочный город, сотканный из ажурно-серых домов.

Одним словом, к месту встречи я подошла в половине шестого…

Уже основательно смеркалось, но в патиновой дымке величественных парижских домов византийские купола Сакре-Кер белели, как женские лица на картинах Модильяни. Задрав голову, я уставилась на купола базилики и на какое-то мгновение полностью выключилась из реального мира проблем и вопросов. Зрелище было настолько впечатляющим, что перехватило дыхание… На землю меня вернуло чье-то легкое прикосновение к рукаву плаща.

— Простите, мадам…

Я вздрогнула и опустила голову. Передо мной стояла девочка лет тринадцати в красной беретке, кокетливо сдвинутой на ухо, и в смешном пальто в красную и синюю клетку.

— Ты что-то хочешь, девочка?

— Да, мадам… — Девочка в беретке протянула мне рекламную брошюрку. — Если у вас есть время и настроение, вы могли бы посетить павильон мадам Моник на Елисейских полях. Это в ста метрах от Триумфальной арки. Там как раз скидка на косметику. На целых пятьдесят процентов, мадам!..

Я поежилась от резкого порыва ветра и испытывая непреодолимое материнское желание поправить беретку на ее голове, сказала:

— Спасибо, дорогая, но мне сейчас не до косметики. Даже по такой скидке…

— И все-таки, возьмите, мадам, — девочка улыбнулась. — Может быть, хорошие духи или крем для лица поднимут вам настроение…

— Ну, это вряд ли, — пробормотала я и взяла протянутую брошюрку, ощутив капли на глянцевой бумаге. — Сколько я тебе должна, девочка?

— Это рекламный проспект, мадам. Бесплатно…

Я взглянула на часы — было без пяти шесть — и обернулась. Девочка в клетчатом пальто, смешно семеня, отчего ранец на ее спине смещался то влево, то вправо, постепенно растворялась в сгущавшихся сумерках. Вдруг повалил мелкий снег. Не хлопьями, а мелкими точечками, словно манная крупа. Я чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Что-то меня определенно настораживало, и я пыталась прислушаться к этому чувству, определить, что это — ложный сигнал тревоги или то самое «шестое чувство пограничника»? В ситуациях, когда нервы натянуты, восприятие настолько обостряется, что любой, даже самый естественный факт или жест, приобретает как-бы второй, скрытый смысл. К сожалению, у меня были возможности неоднократно убеждаться в этом. И лишь пару минут спустя, когда мелкие точки снега превратились на глазах в плотную стену, скрывшую от меня и девочку в беретке, и туристов с фотоаппаратами, и как-то сразу погасшие, как в театре после третьего звонка, купола Сакре-Кер, до меня дошло: в руках у девочки был только ОДИН буклет. И стоя перед лестницей почти двадцать минут, я ее не видела. Следовательно, она появилась не для того, чтобы раздавать туристам проспекты, как это делают, подрабатывая на мороженое и сладости, ее сверстники во всем мире. Она появилась у лестницы перед Сакре-Кер с одной целью — вручить этот буклетик именно МНЕ. Стало быть…

Я раскрыла сложенный вдвое кусочек глянца и сразу увидела записку на неровно вырванном из блокнота листке. Записка состояла всего из нескольких строк, написанных по-английски твердым мужским почерком: «За вами следят. В таких условиях встреча состояться не может. Подождите еще несколько минут, затем пешком, не, торопясь, спускайтесь к бульвару Монмартр. Правая по ходу сторона, дом 214. У этого дома остановитесь у обочины. Напротив красивое здание. Сделайте вид, что любуетесь. Но как только возле вас притормозит синий „ситроен“, сразу же садитесь. Записку незаметно спрячьте, а буклет выбросите в урну. Остальное при встрече».

В семьдесят восьмом году, когда я казалась себе достаточно взрослой девочкой, подобное послание, причем переданное при столь странных обстоятельствах, вызвало бы во мне лавину вопросов и мучительную внутреннюю борьбу с чисто русским вопросом в конце — «Что делать?» В восемьдесят шестом я уже была совсем другим человеком. Вернее, даже не я, а женщина с лицом Роми Шнайдер и жутким именем Гортензия…

В точности выполнив все инструкции, примерно через сорок минут я стояла возле дома под номером 214 и, задрав голову, обозревала действительно красивый шестиэтажный дом девятнадцатого или даже восемнадцатого века, в центральной части которого два пузатых, не по погоде обнаженных кариатида в легкомысленных накидках, прикрывавших мощные бедра, поддерживали огромный балкон. Снег валил не переставая, вдобавок задул пронзительный ветер. Монмартр выглядел безлюдным, так что, роль отчаянной туристки в моем исполнении, скорее всего, выглядела малоубедительной. Вдобавок ко всему я основательно продрогла, а ноги от затянувшейся пешей прогулки по достопримечательностям Парижа были тяжелыми, как два дореволюционных утюга, брошенных на свалку за ненадобностью. Так что, в предусмотрительно распахнутую дверь притормозившего «ситроена» я бы юркнула в любом случае, даже не получив предварительного оповещения.

Первые несколько минут, проведенные в машине, ушли на восстановление теплового баланса в организме. И только потом я обратила внимание, что меня, как в приступе тропической лихорадки, бросает по сторонам: водитель, очертания которого весьма смутно проглядывали в сумраке салона, несся по улицам с бешеной скоростью и закладывая такие виражи, словно был участником ралли Париж-Дакар.

— У меня дома дети, — я постаралась придать голосу максимально возможную убедительность.

— У меня тоже, мадам, — не оборачиваясь ответил водитель.

Сказано было по-французски, но с ощутимым акцентом.

— Хочу предупредить: от быстрой езды меня тошнит.

— Мою жену тоже, — сообщил водитель и так резко свернул в проулок между двумя домами, что я отлетела к двери и стукнулась головой о какой-то выступ.

— Вам приказали меня убить?

— Как раз наоборот.

— Вы давно женаты?

— Около трех лет.

— Жена о разводе еще не говорила?

— Н-нет.

— Срочно переходите на пешие прогулки. Иначе она от вас уйдет.

— Вряд ли. Она работает испытателем на «Рено».

— О, господи! — я вцепилась в спинку переднего сидения.

— Потерпите, мадам, скоро приедем.

— Куда?

— Увидите…

Этот псих меня обманул — ничего я не увидела. Потому, что в какой-то момент машина внезапно оторвалась от земли и взлетела. Я в ужасе зажмурилась и только ощутила страшный удар приземления, потом меня поочередно швырнуло вначале влево, потом вправо, тормоза истерично завизжали и внезапно наступила тишина. И только тогда я потихоньку открыла глаза. Судя по скоплению машин и тусклому, словно в прозекторской, освещению, мы находились в подземном гараже.

— Побыстрее, мадам, вас ждут, — бросил водитель не оборачиваясь и вылез из машины.

Я последовала его примеру и увидела наконец, что человек, чуть было не загнавший меня в могилу своей ездой, довольно молод — черноволосому мужчине итальянского типа в кожаной коричневой куртке, из-под которой на метр вылезал подол вязаного черного свитера было не больше двадцати пяти. Всем своим независимо-разгильдяйским обликом, длинным, иссиня-черными волосами и выражением небритого лица он напоминал развозчика пиццы на мотороллере, мечтающего сделать карьеру в Голливуде на ролях телохранителя или шофера какого-нибудь дона Карлеоне.

— Вы можете взять меня под руку? — спросил он.

— А что по этому поводу скажет ваша жена?

— Что у меня хороший вкус…

Улыбка резко преобразила его широкое лицо. Я вдруг подумала, что природа его двухдневной щетины так же искусственна, как и моя внешность.

Молча взяв его под руку и, стараясь приноровиться к широкому шагу (он ходил так же, как ездил — стремительно, резко лавируя между скоплением машин), я вскоре очутилась в кабине лифта.

— Сейчас мы поднимемся в холл отеля, — негромко сообщил парень, нажимая кнопку. — Нам надо пересечь его и выйти через главный вход, по возможности не привлекая внимание. Постарайтесь изобразить из себя мою девушку…

— Побойтесь бога, — пробормотала я. — Вы мне в сыновья годитесь…

— Моя жена с вами бы не согласилась…

Холл, в отличии от Монмартра, был многолюдным, оживленным и прекрасно натопленным. Судя по роскошной кожаной мебели, экзотическим растениям и обилию мрамора с позолотой у стоек регистратуры, вследствие чего последние напоминали дорогой фамильный склеп, отель явно не относился к разряду придорожных кемпингов.

Стоило нам оказаться среди постояльцев и гостей, фланировавших по холлу с непринужденностью истых французов, как мой водила сразу же утратил все свои лихаческие замашки и неторопливо, в ритм общего движения, повел меня к выходу. Думаю, его маскировочные ухищрения были обычной перестраховкой — на нас никто не обращал внимание. Или мне хотелось думать, что все обстоит именно так.

Стеклянные двери на фотоэлементах плавно разошлись, и мы оказались у главного входа в отель, под переливавшимся всеми цветами радуги полукруглым козырьком. Мой небритый провожатый кивнул швейцару в берете с помпоном и тот тут же пронзительно свистнул. Через секунду у входа притормозило такси.

— До свидания, мадам, — молодой человек галантно приоткрыл заднюю дверцу и помог мне усесться. — Было очень приятно с вами познакомиться…

В течение нескольких секунд я поняла, что водитель такси, в отличии от своего коллеги из «ситроена», настроен весьма миролюбиво и ведет машину на вполне приемлемой скорости. Это как-то сразу меня успокоило. Пока все укладывалось в рамки логики. Если за мной действительно следили (кто следил? с какой целью? как долго? из Лос-Анджелеса? откуда вообще взялся интерес к англичанке по имени Гортензия?), то те, с кем я собиралась встретиться, стремясь оторваться от этой слежки, действовали вполне разумно. Вопрос был лишь в том, из скольких этапов будет состоять этот самый отрыв. Немолодой мужчина в кепи молча вертел баранку и не проявлял ко мне интереса. Хотя допустить, чтобы вся эта гонка с препятствиями, подземным гаражем и имитацией влюбленности в стремительном проходе через холл сделана только для того, чтобы посадить меня в ОБЫЧНОЕ такси с ОБЫЧНЫМ водителем, я, естественно, не могла.

Даже учитывая мою врожденную наивность.

Спустя минут двадцать машина остановилась.

— Вам надо подняться на лифте на четвертый этаж, — не оборачиваясь, бросил водитель. — Апартамент 14. Запомнили?

— Да. Сколько я вам должна?

— За вас уже заплатили, мадам. Спокойной ночи.

— Если бы… — вздохнула я про себя и вышла из машины.

Лифт был старинный, чтобы не сказать допотопный. Шахта, оплетенная черной узорчатой решеткой, надсадный скрип тросов и дребезжание колокольчиков после прохождения каждого этажа вызывали во мне единственное желание — благополучно добраться до четвертого этажа.

Едва только я нажала кнопку слева от двери, на которой тускло мерцала медью табличка с цифрой «14», она сразу открылась. И тут же на меня дохнуло чем-то очень близким, родным. Уже позднее я разобралась в природе этого странного ощущения: в доме едва слышно, ненавязчиво пахло миндальным печеньем. Запах был старым, остаточным, напомнившим детство, когда в мытищинской коммуналке с нами жила моя бабушка. Уже готовые, только что с противня миндальные печенья бабушка тут же прятала под подушку и, невзирая на мои отчаянные мольбы, не давала даже попробовать, пока с работы не возвращалась мама. Мне вообще казалось, что если бабушка и любила кого-то по-настоящему в своей долгой и непонятной жизни, то только мою маму. А вовсе не меня… Видимо, и в этой парижской квартире когда-то очень давно безраздельно хозяйничала благообразная и деспотичная старуха в седых буклях, прятавшая под подушку от внуков еще горячие печенья в форме звездочек и ромбов, источавшие волшебный запах миндаля… Невысокий темноволосый мужчина средних лет в сером свитере без слов помог мне снять плащ, после чего выразительным кивком велел следовать за ним. Миновав длинный коридор, сплошь уставленный полками с книгами, я очутилась в небольшой, скромно обставленной комнате, единственным украшением которой с большой натяжкой можно было считать старинный буфет с резными дверцами, явно нуждавшийся в руках опытного и терпеливого реставратора мебели. Центр комнаты занимал круглый стол, покрытый чистой белой скатертью и уставленный шестью простыми стульями. Так и не сказав ни слова, мужчина в свитере во второй раз повелительно кивнул — мол, чего стоишь, за те же деньги можно и присесть, — после чего неслышно удалился.

В комнате было тихо. Тяжелые гардины, которыми были наглухо задрапированы оба окна, судя по всему, служили прекрасной звукоизоляцией. Я села и с наслаждением вытянула ноги. И в этот момент кто-то за моей спиной негромко произнес по-русски:

— Ну, здравствуйте, госпожа Мальцева…

* * *

Мужчина за пятьдесят в вылинявшей джинсовой куртке был совершенно седым. Сев напротив, он довольно бесцеремонно, с нескрываемым любопытством стал меня разглядывать. Господи, как хорошо я изучила ТАКИЕ взгляды — увесистые, цепкие, изучающе-холодные. Так обычно на меня смотрели Паулина, Уолш, так разглядывал меня затворник Габен в чилийских Андах, так — правда, очень редко, — на меня смотрел Юджин.

— Кто вас гримировал?

— Made in USA, — пробормотала я. — Собственное производство.

— Браво! — Седой улыбнулся. — Вы чуть не сбили нас с толку. Женщина, стоявшая на условном месте, ну, никак не напоминала Валентину Мальцеву…

— А вы, естественно, знаете, как выглядел подлинник?

— Естественно, — кивнул он. — Вы достаточно популярны…

— Достаточно популярна среди шпионов.

— Среди представителей спецслужб, госпожа Мальцева, — уточнил мужчина.

— Госпожа я только по форме… А вообще меня зовут Вэл. Или Валентина, если вам это имя ближе.

— А меня — Дов, — мужчина чуть привстал. — Рад познакомиться с вами лично.

— Странное у вас имя, Дов.

— Скорее, непривычное, Вэл.

— Мне бы хотела знать, кто вы и с кем я вообще имею дело? Я не слишком любопытна?

— Вы придаете значение правилам приличия?

— Так как насчет моих вопросов, Дов?

— Может быть, начнем с моих, Вэл?

— Может быть, уступим даме, раз уж мы в Париже?

— Может быть, не будем терять зря времени, раз уж вы попали в очередной переплет?

Я уже было открыла рот, но под тяжелым взглядом Дова невольно осеклась. Надо было успокоиться: в конце концов, я сама сделала все необходимое, чтобы оказаться в этом странном доме, населенным такими же странными мужчинами.

— Простите… По всей видимости, вы правы.

— Тогда рассказывайте все по порядку, Вэл. Постарайтесь ничего не упустить…

Почему-то мне казалось, что подробное описание бед, свалившихся за последние дни, не уложится и в двухчасовом монологе. И потому я была искренне потрясена, когда в течение каких-то пяти минут рассказала Дову все.

Или почти все…

— Ну что ж, — седой откинулся на спинку стула. — Теперь, во всяком случае, мне понятны две вещи из трех: как вы вышли на нас и откуда взялся хвост…

— А откуда он, кстати, взялся?

— От бывшего коллеги вашего мужа, Вэл.

— Понятно…

В этот момент я представила себе, как ножницами вырезаю под корень плотоядный нос Бержерака и даже зажмурилась от удовольствия.

— А вот ответа на третий вопрос у меня нет. Пока нет, — добавил Дов и внимательно посмотрел на меня. Взгляд его черных глаз удивительно напоминал сразу два вопросительных знака.

— Вы подозреваете, что он есть у меня.

— Я очень надеюсь на это, Вэл.

— Что вас интересует?

— Зачем вы ввязались в это дело? И что вы хотите от нас?

— Можно я отвечу чуть позже?

— Почему?

— Хотелось бы самой задать несколько вопросов?

— Да, пожалуйста.

— Кто вы?

— Офицер разведки.

— Какой?

— Это так принципиально? — Дов пожал плечами.

— Иначе я бы не спрашивала.

— Вы попали в трудное положение, ведь так?

— Да.

— Вам нужна помощь, верно?

— Верно.

— И вы не знаете, где ее получить?

— Пока не знаю.

— Вполне возможно, вы рассчитываете получить ее здесь… — Дов широко развел руками. — Так стоит ли усложнять свою задачу вопросами несколько э-э-э… нескромного характера?

— Стоит, Дов… — Я выдавила из себя жалкое подобие улыбки, которая иной и быть не могла — на душе было тошно. — Прежде всего, мне важно знать, что я нахожусь среди друзей. Мне нужны гарантии, что дом, в котором я попала, не является конспиративной квартирой КГБ. Или советской военной разведки, что в данном случае не принципиально. Поскольку я имею опыт общения и с теми, и с другими, а хрен редьки не слаще…

— То есть, вы подозреваете, что я — сотрудник КГБ? — уточнил Дов с серьезным выражением лица.

— А я должна исключить такую вероятность?

— Но вы ведь сами позвонили нам. По телефону, который получили от своего приятеля.

— Мишин, увы, не Бог, — я пожала плечами. — Людям свойственно ошибаться.

— И потом, разве стали бы вы рассказывать все человеку, которому не доверяете?

— А что я такого вам рассказала?

— Ну, всю эту историю с письмом, подробности покушения на вашего мужа…

— А чем я рисковала? И то, и другое, как мне кажется, сделано одним руками. Если вы один из них, то ничего нового я вам не сообщила, не так ли?

— Логично, — Дов кивнул.

— И?..

— Вам нужны доказательства моей непричастности к советским разведслужбам?

— Была бы вам очень признательна, Дов.

— Ну, хорошо… — Дов чуть придвинулся к столу. — Вы помните людей, с которыми в семьдесят восьмом году, зимой… м-м-м… провели вместе несколько дней.

Я замерла.

— Это был самый неспокойный год в моей жизни, Дов. И вокруг меня было слишком много людей. В основном, таких, кого бы я меньше всего хотела увидеть еще раз.

— Это происходило в одной восточноевропейской стране, — уточнил седой.

— В какой именно? — быстро спросила я.

— В Польше.

— Точнее.

— В порту, где остановился один советский сухогруз. В лесу, где трое мужчин сопровождали одну даму…

— Да, я помню этих людей.

— А их имена?

— Тоже.

— Если я назову эти имена, вам будет достаточно?

— Не совсем, — я покачала головой. — Эти имена вполне могли быть известны КГБ. Давайте я сама вас спрошу.

— Давайте, — кивнул Дов и вздохнул.

— Опишите мне… водителя.

Мне показалось, что седоголовый едва заметно вздрогнул.

— Коренастый, сорок четыре года, волосы светлые, с залысинами, вес больше ста килограммов…

— На каком языке мы с ним разговаривали?

— Боюсь, что ни на каком, — Дов грустно улыбнулся. — Двое других прекрасно говорили на русском. А человек, о котором вы спрашиваете, владел только родным языком. Но даже на нем он произносил не больше четырех слов в неделю…

— Одно слово он все-таки сказал…

С самого начала я понимала, что в этом доме подвоха ждать не от кого. Но все равно испытала вдруг какую-то воздушную легкость, поняв наконец, с КЕМ меня свела судьба.

— Какое слово? — Дов напрягся.

— Оно звучало так же странно, как и ваше имя — «игану». Кстати, что оно означает?

— Приехали, — негромко ответил Дов и моргнул.

— Они… живы?

— Да, — Дов потер глаз указательным пальцем. — Двое живы. А водитель…

Он замолчал, а у меня сразу же пропало желание задавать вопросы…

Какое-то время мы сидели молча, пока седой не поднял наконец голову:

— Я хотел бы кое-что объяснить вам, Вэл. Ваш школьный друг в свое время оказал нам услугу… Достаточно серьезную, кстати. В нашей профессии подобные вещи не забывают. Кроме того, я имел удовольствие быть знакомым с ним лично. Естественно, мы постараемся что-нибудь сделать для него. Но мне бы не хотелось вселять в вас излишние надежды — это совсем не так просто. Если вообще осуществимо…

— Господи!..

— Главная сложность заключается в том, что Мишин, судя по всему, находится там, — Дов выразительно кивнул на оконные гардины. — И его жена тоже. Их вывезли в Россию, Вэл…

— Сволочи! — пробормотала я.

— И мы так делаем, — Дов пожал плечами. — И все спецслужбы… Короче, потребуется какое-то время, чтобы выяснить подробности, конкретные детали, составить общую картину и только потом можно будет говорить о контрмерах. Думаю, до того момента, пока нам неизвестен МОТИВ этой акции, любые попытки бессмысленны…

— А как обстоят дела со мной? С моими проблемами?

— Примерно так же.

— Вы думаете, письмо Мишина и эти… выстрелы связаны, да?

— Но вы же сами об этом говорили.

— Я женщина, стало быть, имею законное право на ошибки.

— Но не в данном случае…

Дов положил руки на стол. Крупные, загорелые кисти резко контрастировали на белой скатерти.

— Есть вещи, Вэл, о которых вы, скорее всего, не знаете. Да и не нужны они вам… С другой стороны, и Мишин, и ваш муж, и вы сами, Вэл, были в определенной степени причастны к одной операции. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я кивнула. Как раз ЭТО я понимала хорошо.

— В разведке, Вэл, не существует понятия «срок давности». Это один из главных законов. Никто и никогда не знает, что может случиться с тем или иным агентом через десять, двадцать, сорок лет после выполнения задания. Это возникает неожиданно, как раковая опухоль. И протекает столь же скоротечно…

— Таким же тоном несколько дней назад со мной разговариВэли в больнице, — тихо сказала я. — Вы словно готовите меня к чему-то непоправимому. Или мне это кажется?

— Если я верно оцениваю серьезность намерений ваших бывших соотечественников, Вэл, то в данный момент я веду диалог с трупом. Правда, очень симпатичным, — улыбнувшись, добавил мужчина.

Внутри у меня все опустилось.

— Что с вами, Вэл?

— Ничего страшного… Пытаюсь переварить ваш комплимент.

— Вы правильно сделали, что убрались из Штатов. Вели вы себя, конечно, по-дилетантски, однако решение приняли единственно верное. И этот грим… Короче, на какое-то время вы отсрочили исполнение смертного приговора. Я имею в виду смертный приговор, касающийся лично вас, Вэл.

— Вы считаете, что их целью был не Юджин? — я задала вопрос, ответ на который знала. Но так уж устроена человеческая психология: всегда хочется ошибиться в своих худших предположениях.

— Естественно! — кивнул Дов. — Они же умные ребята, Вэл. Не глупее нас с вами. Так зачем им связываться с Лэнгли? Особенно сейчас, когда на высшем уровне взаимоотношений двух сверхдержав разгорается такая страстная любовь? Да и потом, в мирное время кадровый офицер американской внешней разведки, пусть даже в отставке — далеко не самый безобидный объект. В любом случае, следует избегать резких движений. Существуют правила…

— Я с семьдесят восьмого года живу в Америке, Дов. Больше семи лет меня ничто не связывает с Союзом… За все эти годы я никого не видела, не имела никаких контактов… Мы с мужем просто жили как обычные люди. Вы верите мне?.. Мы приняли решение навсегда порвать с прошлым и сдержали друг перед другом свое слово…

Наверное, со стороны я со своими попытками хоть как-то обезопасить собственную шею от уже занесенного топора невидимого палача выглядела наивно и жалко. Но иначе ведь не бывает! Это только в кино героини с продуманным макияжем и выверенной прической выглядят перед лицом смерти ироничными и неотразимыми. На самом же деле экстремальные ситуации и эстетика поведения — понятия не стыкуемые ни при каких обстоятельствах.

— Повторяю еще раз, Вэл: в разведке не существует понятия «срок давности». Вот почему ваша работа на ЦРУ никак не может считаться гарантией личной безопасности. Наоборот: именно эта работа и есть, скорее всего, причина вынесения вам смертного приговора…

— Стало быть, если бы я осталась в Штатах, то?..

— К счастью, вы этого не сделали, — перебил меня Дов. — Скажите, Вэл, а почему вы не обратились за помощью к шефам вашего мужа?

— Юджин этого не хотел…

— А то, что вы делаете сейчас, он бы одобрил?

— Сейчас он без сознания… — Слова вдруг стали даваться мне с огромным трудом. — Он под капельницей. Так что, сейчас решения принимаю только я. За двоих. Когда все это кончится… Если все это кончится… Короче, мы с ним разберемся во всем сами…

— И все же, — продолжал допытываться Дов. — У вас была прекрасная возможность позвонить Уолшу…

— Вы и его знаете?

— В НАШЕМ мире, Вэл, любая форма неизвестности является злом, с которым следует бороться… — Дов улыбнулся. — Так почему вы не связались с Уолшем? Он ведь очень расположен к вашему мужу, да и к вам, Вэл…

— Я уже ответила вам: Юджин был категорически против. Кроме того, письмо Мишина связывало мне руки: там ведь ничего не было сказано о Уолше — только о вас…

— Но вы не знали, кого Мишин имел в виду?

— Догадывалась, — пробормотала я. — Смутно, но догадывалась… — Меня вдруг словно обожгло изнутри. — По-видимому, я знаю что-то такое, что не мешало им все эти годы, но вдруг стало принципиально важным именно сейчас. Верно?

— Об этом позднее, — отмахнулся Дов. — Пока меня интересует степень осведомленности в Лэнгли.

— Вы думаете, они как-то причастны?

— Вряд ли… Но, в то же время, люди ЦРУ вели вас непосредственно с лос-анджелесского аэропорта.

— Я уже поняла это. Но они ведь не враги, Дов.

— К счастью, нет, — седой улыбнулся. — Они действительно не враги. Знаете, как мы их называем?

— Как?

— Заклятые друзья.

— Знаете, Дов, рискуя оказаться неблагодарным человеком, я все же скажу вам: в настоящее время меня как-то совсем не интересуют ваши взаимоотношения с американцами.

— И совершенно зря, Вэл… — Две продольные морщины на узком лице Дова застыли, как на восковой маске. — Ибо если мы и сможем что-то сделать для вас, то только с их помощью.

— Я этого не хочу!

— Это ваше право.

— То есть?

— В том смысле, что у вас есть выбор, Вэл.

— Если бы у меня действительно был выбор, я не оказалась бы в этой комнате.

— Тогда вам придется действовать по нашим правилам…

— А как насчет компромисса?

— Боюсь, вы не совсем ясно представляете себе ситуацию, — тихо произнес Дов. — Вы обречены, Вэл. У них вполне достаточно возможностей достать вас везде. В сущности, это всего лишь вопрос времени…

Он говорил о вещах, которые я не просто понимала — я ощущала их НУТРОМ.

— У вас очень своеобразная манера успокаивать женщину…

— Ой ли? — усмехнулся Дов. — Вы не обычная женщина, Вэл. А я — не духовное лицо, к которому приходят за успокоением. Вы оказались в этой квартире не случайно, не потому, что заплутали в парижском метро. Вас привела сюда совершенно конкретная цель. Знаете, Вэл, в разведке всегда существовали серьезные проблемы с моралью. Может быть, именно поэтому искреннее уважение, которое вы вызываете, не дает мне морального права использовать вас вслепую. С другой стороны, мое личное представление о морали на этом и ограничивается…

— Неужели вы начнете сейчас хамить женщине? — осторожно спросила я.

— То, что я скажу, может быть воспринято и так… Вы сказали, Вэл, что вас совершенно не волнуют проблемы наших взаимоотношений с американцами. Что ж, позиция четкая и конкретная. Во всяком случае, мне она понята. Но в таком случае и вы, госпожа Спарк, не должны обижаться, если я скажу, что меня, а точнее, службу, которую я представляю, также не волнуют проблемы рядовой американской гражданки, которую вдруг, по какой-то непонятной причине, решили стереть с лица земли ее соотечественники по бывшей родине. В конце концов, в нашем ужасном мире насилия подобными проблемами занимается криминальная полиция. Тем более, в великой демократической стране, гражданкой которой вы являетесь…

— Похоже, вы не сможете стать моим папой, — пробормотала я.

— Что, простите? — волевое лицо Дова вдруг приняло совершенно не свойственное ему растерянное выражение.

— Мультики любите, Дов?

— Н-не знаю, Вэл… — Мужчина развел руками. — Давно уже не видел.

— Я в детстве очень любила один мультфильм. Маленький лягушонок ходит по всяким крупным зверям и просит их стать его папой…

— А-а… — седоголовый улыбнулся. — Теперь понятно.

— Так как насчет папы, Дов?

— А в этом мультике… Ну, эти ваши крупные звери… Они выслушивали лягушонка до конца или сразу же отказывались?

— Уже не помню…

— Жаль.

— Так что же мне делать, Дов?

— Все зависит от того, на что именно вы готовы?

— Господи, да на что угодно!.. — Уже произнеся эту фразу, я поняла, что говорю на повышенных тонах. — Я в другом не уверена…

— В чем же?

— Что в данный момент от меня хоть что-то зависит…

— Надо подумать… — Дов поскреб затылок. — Возможно, вы заблуждаетесь на свой счет.

— Значит, сделка, — пробормотала я.

— Скорее всего, — кивнул мужчина. — Интерес должен быть взаимным, Вэл. В противном случае, это уже чистой воды благотворительность. А такой графы расходов в моем ведомстве нет и, боюсь, никогда не было…

— Неужели шпионы никогда не занимаются благотворительностью?

— Естественно, нет.

— Почему же естественно?

— О, это долгая история!..

— Дов, вы и в самом деле не верите в идею бескорыстного добра?

— Не верю. Потому, что в основе любой благотворительности обязательно лежит чья-та корысть… — Дов говорил серьезно, характерная для него ироничная манера разговаривать с собеседником куда-то исчезла. — Деньги, пожертвованные верующими на строительство костела или синагоги, вполне позволяют получателям купить на них современный истребитель. Или тактическую ракету…

— Допустим. А люди, пожертвовавшие эти деньги? Они-то поступают бескорыстно, ведь так?

— Конечно, — кивнул Дов. — В тот момент, когда опускают свой доллар в церковную кружку. Однако мало кому известно, что через час этот же человек, пользующийся репутацией богобоязненного гражданина, берет банковскую ссуду и вкладывает полученные деньги в подпольную торговлю наркотиками. Материалисты называют этот процесс круговоротом в природе, Вэл…

Я вдруг ощутила страшную усталость.

— В чем будет заключаться наша сделка, Дов?

— Не так быстро! — седой предостерегающе поднял руку. — Вам придется переждать какое-то время в этой квартире…

Видимо, гримаса ужаса на моем лице была настолько выразительной, что Дов немного повысил голос:

— Если у вас и был мизерный запас прочности, Вэл, то вы его полностью исчерпали. Даже учитывая ваши бесспорно незаурядные способности, не стоит более искушать судьбу. У вас, все-таки, двое малышей и тяжело раненный муж…

— Не надо выставлять меня этакой беспомощной клушей, Дов! — огрызнулась я. — А то я сейчас начну вспоминать имя благодетеля, который помог мне изменить внешность, выбраться из Штатов, оторваться от слежки и найти вас…

— Не обольщайтесь, Вэл! — Седой усмехнулся. — За вами все время присматривали люди из Лэнгли. Насчет Штатов говорить не стану, но здесь, в Париже, они присматривали за вами профессионально и очень плотно. В противном случае вас бы уже наверняка достали. Даже несмотря на грим… Здесь, в этой квартире, вы в полной безопасности. Хочу сразу же внести ясность: это не тюрьма, Вэл. И силой вас никто здесь удерживать не станет. Вы вправе в любой момент покинуть этот дом… Правда, если у вас присутствует такое желание, вы должны сказать об этом немедленно, сейчас. И я сам провожу вас к двери. Но знайте, мисс Спарк: даже на лестничной площадке этого дома я не дам и цента за вашу жизнь…

— Я останусь здесь.

— Это разумное решение.

— Как вы думаете, Дов, надолго?

— Не знаю… Нужно какое-то время, чтобы уточнить детали, встретиться с необходимыми людьми. Расслабьтесь, Вэл, от вас сейчас уже ничего не зависит…

— Я могу отсюда звонить?

— В этом доме вы можете делать все, что сочтете нужным. Человека, который встретил вас у входа, зовут Якоб. Он покажет вашу комнату, будет готовить для вас еду… В этом доме достаточно книг, так что, отдыхайте и ждите. Как только будет принято конкретное решение, я тут же сообщу вам.

Я вздохнула.

— Вы ведь не любите ждать? — Дов подпер подбородок ладонью и с откровенным сочувствием посмотрел на меня. — Верно?

— Верно, — кивнула я. — Но еще больше я ненавижу делать то, что ненавижу. Такое у меня счастье, Дов…

— Не расстраивайтесь так, Вэл… — Седой встал и вдруг неожиданно подмигнул мне. — Это наше с вами общее еврейское счастье…

14

Лэнгли (штата Вирджиния).

Штаб-квартира ЦРУ.

Январь 1986 года

— Знаешь, для пенсионерки ты выглядишь до неприличия свежо! — Уолш откровенно любовался Паулиной, в непринужденной позе сидевшей в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

— Ты пригласил меня, чтобы оскорблять? — Паулина передернула плечами. — У существительного «пенсионерка» есть только один синоним — старая…

— Я всегда предупреждал: образованность тебя погубит, — улыбнулся Уолш. — Спасибо, что пришла…

— Спасибо, что пригласил, — в тон ответила Паулина и огляделась. — Признаюсь честно: я уже не рассчитывала встретить тебя в этом кабинете, Генри…

— Знаешь, я и сам этому удивляюсь, приходя сюда каждый день.

— Хотя с другой стороны, я благодарна Господу, что ты не ушел на пенсию, дорогой…

— Вот как? — хмыкнул Уолш. — Почему же?

— Ну, так у меня есть хотя бы теоретическая возможность тебя увидеть…

— Наверное, ты права, — кивнул Уолш. — Как дела, Паулина? Как ты живешь?

— Я живу прекрасно! — широко улыбнувшись, она обнажила великолепные зубы молодой женщины. — Общаюсь с интересными людьми, изредка обедаю со старыми приятельницами, посещаю концерты симфонической музыки, иногда езжу в Европу. Так, проветриться немного… Чего это вдруг тебя заинтересовала моя жизнь, Генри?

— А почему нет?

— Потому, что я третий год в отставке. А ты за все это время только дважды соизволил позвонить мне…

— Неужели? — Уолш озабочено наморщил лоб.

— Представь себе. И то, как мне кажется, только потому, что я вхожу в список людей, которых ты просто не можешь не поздравить с Рождеством и днем Благодарения…

— Не надо преувеличивать.

— Как, по-твоему, Генри, — продолжала Паулина, — если я назову шефа оперативного управления ЦРУ свиньей, это не будет воспринято, как угроза национальной безопасности США?

— Вряд ли, — улыбнулся Уолш. — В крайнем случае, как констатация очевидного факта.

— Все так же благороден, хотя и безнадежно стар, — пробормотала Паулина и смахнула ногтем указательного пальца невидимую пылинку с лацкана элегантного французского пиджачка. — Зачем ты меня вызвал в Лэнгли, дорогой? Дома или в ресторане мы встретиться не могли?

— В последние две недели я живу здесь… — Уолш обвел рукой служебный кабинет.

— Я не успела утром просмотреть газеты: мы что, на пороге войны с Россией?

— Боже упаси!

— Тогда почему ты живешь в казенном доме?

— Потому что я его люблю, — серьезным тоном ответил шеф оперативного управления.

— А теперь решил вызвать это чувство во мне?

— Ты как всегда догадлива.

— И совершенно зря решил, — холодно отрезала Паулина. — Этот дом я никогда не любила…

— Хотя и работала в его стенах тридцать пять лет, — закончил фразу Уолш.

— Это бестактно — напоминать женщине о ее возрасте.

— Знаешь, Паулина, ты, наверное, единственный человек на свете, который может с умным видом говорить абсолютную ерунду и при этом сохранять чувство собственного достоинства…

— Генри, ну, признайся, что ты всегда меня любил!

— Ты хоть представляешь, о чем сейчас думают безусые выпускники Принстона, записывающие этот разговор? — улыбнулся Уолш.

— А мне плевать!

— Надеюсь, они не знают, что такое геронтофилия, — пробормотал Уолш и тихонько хлопнул ладонью по столу. — К делу, очаровательная дама!

— Есть, сэр! — с карикатурной готовностью откликнулась женщина. — Я вся внимание!

— Тебе известно, как долго по инструкции ты имеешь право на допуск?

— Что-то не припоминаю.

— Десять лет.

— Ты думаешь, я столько проживу?

— Паулина, у меня действительно мало времени.

— Прости, — ее тонкое, надменное лицо приняло серьезное выражение. — Я просто очень рада тебя видеть, Генри…

— Но все равно не так, как я…

Уолш вытащил из нагрудного кармана сигару, трепетно, как собака аппетитную кость, обнюхал двадцатидолларовый шедевр кубинских табаководов, после чего бережно засунул ее обратно.

— Ты, все-таки, бросил курить, да?

— Порой мне кажется, что это действительно так, — кивнул Уолш. — Хочешь заработать?

— Нет, — спокойно ответила Паулина.

— Тебе не нужны деньги?

— Мне не на что их тратить.

— А этот симпатичный пиджачок? — Уолш выразительно повел подбородком. — Стоит, наверное, как «олдсмобиль», если даже не больше…

— У меня только таких в гардеробе штук двадцать, — хладнокровно ответила Паулина. — И за все уже уплачено. Наличными. Я значительно богаче, чем ты думаешь, Генри. Так что, берись за дело с другой стороны.

— Мне очень нужна твоя помощь.

— Это уже интереснее. Продолжай, дорогой…

— Так как?

— Что, «как»?

— Ты мне поможешь, Паулина?

— А что нужно делать?

— Вначале ответь на мой вопрос.

— Генри, ты меня пугаешь.

— А ты мне льстишь.

— Работа официальная?

— По контракту. Естественно, временному.

— Надолго?

— Как управишься.

— В Штатах?

— И в Штатах тоже, — уклончиво ответил Уолш.

— Хочешь, я скажу, зачем я тебе понадобилась?

— Теперь ты меня пугаешь?

— А ты мне льстишь?..

Оба рассмеялись.

— Видишь ли, дорогая, у меня сейчас действительно горячее время. Чтобы не углубляться в детали, скажу одно: похоже, мы вышли на финишную прямую…

— Умная голова доктора Кейси продолжает трудиться, — чуть слышно пробормотала женщина.

— Не стоит производить на меня впечатление, Паулина, — в прокуренном баритоне Уолша впервые прозвучал брюзгливые интонации. — Наберись терпения и выслушай меня внимательно. Так вот, времени заниматься побочными делами у меня сейчас нет. С другой стороны, совсем недавно кое-что произошло. И это «кое-что» меня беспокоит. Не то, чтобы очень серьезно, но, тем не менее, в голову постоянно лезут разные мысли. Короче, минимум фактов и целая куча дурных предчувствий. Я бы вряд ли смог это объяснить кому-нибудь, кроме тебя…

Паулина молча кивнула. Выражение ее тонкого, без единой морщины, лица было собранным и слегка настороженным. Так породистые собаки реагируют на жесты своего хозяина, когда наступает время обязательной прогулки.

— Речь идет об одной из твоих воспитанниц…

— Я почему-то так и подумала! — язвительно улыбнулась Паулина и тут же осеклась, встретив суровый взгляд Уолша.

— Похоже на то, что о ней вспомнили…

— Что-то случилось? — быстро спросила женщина.

— Случилось, — кивнул Уолш. — Не с ней.

— Юджин?

— Да, — Уолш вновь потянулся к нагрудному карману пиджака и стал его ощупывать, точно хотел удостовериться, что сигара по-прежнему на своем месте.

— Он жив?

— К счастью. Но стреляли не в него.

— Понятно, — пробормотала Паулина. — А где она?

— Об этом потом, — отмахнулся Уолш. — На твою воспитанницу устроили настоящую охоту, Паулина. Правда, на охотников мы вышли…

— Сколько их было?

— Двое.

— А осталось?

Уолш на мгновение замер, потом усмехнулся:

— Один. Вернее, одна.

— Военная разведка?

— КГБ.

— Кроты?

— Да, — кивнул Уолш. — Но, как бы это сказать точнее… Кроты целевые. Разведкой не занимались — только силовые акции. Теперь о нашей непоседе-девушке… На вторые сутки после того, как в них стреляли, твоя воспитанница улетела в Европу. Изменила внешность, купила поддельный паспорт на имя гражданки Великобритании, и улетела…

— Как она раздобыла паспорт?

— С нашей помощью.

— Она знала?

— Естественно, нет.

— Ничего себе! — пробормотала Паулина.

— Твоя школа.

— Возможно, — кивнула Паулина. — Если она еще жива…

— Кто? Школа?

— Она.

— Не волнуйся, она жива, — подтвердил Уолш.

— Вы ее вели?

— До самого Парижа. Правда, потом потеряли.

— Как это, «потеряли»?

— А вот так! — на сморщенном лице Уолша застыло гримаса отвращения, словно только что его заставили проглотит таблетку хинина и не дали запить. — Это поколение компьютерных мальчиков сведет меня в могилу!.. Но, впрочем, важно другое: я знаю где она и, главное, у кого…

— Вот даже как!..

— Тебе известно мое отношение к вопросам, Паулина… А у меня их как назло накопилось слишком много для этого дела. Я бы даже сказал, подозрительно много… Почему девушка не обратилась за помощью к нам? Чего вдруг так стремительно сорвалась с места? Откуда у нее завелись лишние деньги — фальшивый паспорт, перелет через океан, пятизвездочные отели?.. Как она вообще попала к евреям?..

— Так она в Моссаде?

— На их парижской явочной квартире, — кивнул Уолш. — И оттуда даже носа не высовывает…

— Карантин?

— Да. Носатые явно что-то проверяют, а наша клиентка, очевидно, ждет своей участи. Что ее связывает с ними, Паулина? Чего она от них хочет?…

— Ты спрашиваешь об этом меня? — тонкие брови Паулины взметнулись.

— А кого еще, черт подери?! — вскипел Уолш. — В этом кабинете больше никого нет.

— Понятия не имею!

— Подумай, Паулина, — голос Уолша стал вкрадчивым. — Проанализируй ситуацию. Ну, тряхни молодостью, девушка! Поставь себя на ее место. Что бы ты стала делать, если твоего мужа трижды продырявили и чуть было не отправили на тот свет, а ты совсем не дура и понимаешь, что пули эти предназначались вовсе не мужу?

— Позвонила бы тебе, — чуть помедлив, ответила Паулина. — Тут же позвонила бы. Не раздумывая…

— Что потом?

— Спряталась бы где-нибудь понадежнее. И стала бы ждать, пока ты не оторвешь свою задницу от кресла и не дашь приказ своим громилам прикрыть меня со всех сторон. Ничего другого в голову не приходит…

— Ничего из того, что ты сейчас сказала, Паулина, она НЕ СДЕЛАЛА! — проворчал Уолш и блеснул стеклами очков. — Почему?

— Шоковое состояние… Утрата чувства реальности… Слишком много проблем, от которых запросто можно потеряла голову…

— Ты знаешь, дорогая, ну, ни капельки не похоже! — покачал головой Уолш. — Все как раз наоборот, Паулина. Такое ощущение, что девушка действовала строго по разработанному плану. У нее был мой человек. Через несколько часов после того, как Юджину сделали операцию. Это его личный друг, Паулина, в свое время он вытаскивал ее из Праги… Но даже ему твоя воспитанница ничего не сказала. Просто попросила, чтобы он поскорее раздобыл ей поддельный паспорт…

— На что она рассчитывала? — усмехнулась Паулина. — Что твой человек не поставит об этом в известность своего босса?

— Думаю, как раз наоборот, — Уолш как-то растерянно развел руками. — По-моему, Паулина, она меня просто переиграла.

— Значит, ты это санкционировал?

— Ну, должен же я знать, что происходит!

— Это очень опасно, Генри! — Женщина недовольно поджала губы. — Ты не должен был поощрять эту игру!..

— Каждый человек сам выбирает свой путь, — жестко возразил Уолш. — Это было ее решение…

— А если бы девушку достали? Тогда что?

— Вряд ли. За ней достаточно плотно присматривали.

— Ага, — кивнула Паулина. — Так плотно, что она смогла оторваться от твоих дебилов… Ты не должен был выпускать ее из Штатов, Генри.

— Почему?

— Потому, что у тебя было вполне достаточно возможностей и оснований прикрыть девочку. Она и так достаточно натерпелась по нашей милости. И если ей сегодня что-то конкретно угрожает, то частично в этом и наша вина… Ты не согласен?

— Нет.

— Почему, Генри?

— Понимаешь, Паулина, — вкрадчиво произнес начальник оперативного управления ЦРУ, — если бы мы сидели с тобой в итальянском ресторане, при свечах, за бутылкой доброго «Кьянти», я бы, наверное, поддержал эту тему…

— А, кажется, теперь я понимаю, почему ты вызвал меня в свой кабинет, — губы женщины скривились в усмешке. — Хочешь сказать, что здесь — не место для сантиментов, да?

— Ты сделала правильный вывод. Даже несмотря на то, что находишься на пенсии…

— Ты не любишь людей, дорогой Генри, — тихо сказала Паулина. — Юджин — сын твоего фронтового друга, твой воспитанник…

— Паулина, пожалуйста, не надо меня осуждать… — Уолш поморщился. — Пока я сижу в этом кресле и занимаюсь тем, чем занимаюсь, мой интерес к людям всегда будет определяться приоритетами РАБОТЫ. И давай оставим тему морали на более подходящий момент. Не возражаешь?

— Это твой кабинет, — пожала плечами Паулина. — И ты в нем хозяин.

— Итак, через двое суток после вылета из Лос-Анджелеса твоя воспитанница оказывается на конспиративной квартире Моссада в Париже. Значит…

— Где ее потеряли твои люди?

— В Париже и потеряли… — Лицо Уолша потемнело. — Дебилы проклятые!

— При каких обстоятельствах?

— Машина… Она шла по улице и остановилась. А потом возле нее внезапно притормозила какая-та машина. Она юркнула вовнутрь и исчезла…

— Она с кем-то до этого встречалась?

— Нет. Во всяком случае, не был засечен ни один подозрительный контакт.

— То есть, от от вас сознательно отрывалась, да?

— Не думаю, что она могла заметить слежку.

— И тем не менее… — Паулина огладила нейлоновый чулок на коленке и внимательно посмотрела на Уолша. — Резюме, Генри: женщина, у которой тяжело ранили мужа и которой угрожает смертельная опасность, по какой-то неведомой причине не хочет иметь дело с ЦРУ, меняет внешность и оказывается непонятным образом на конспиративной квартире израильской внешней разведки… — Паулина говорила медленно, словно репетируя монолог для любительского спектакля. — Значит, Генри, у нее за душой есть что-то, что она не может или не хочет доверить нам…

— А евреям, стало быть, может и хочет? — Уолш презрительно поджал губы.

— Выходит, так, дорогой.

— Вот я и хочу узнать, о чем, собственно, идет речь.

— Кстати, Генри, а почему ты уверен, что она вышла именно на Моссад? И откуда ты знаешь, что она на конспиративной квартире, если твои люди ее потеряли?

— Благодаря тебе, дорогая.

— Мне? — изумленно воскликнула Паулина.

— Тебе, тебе, — закивал Уолш и довольно ухмыльнулся. — Вернее, твоей потрясающей предусмотрительности, дорогая. Помнишь то симпатичное бриллиантовое колечко, которое ты ей подарила в семьдесят восьмом году?

— А-а… — лицо женщина просветлело. — Так она все еще его носит?

— К счастью, твоя воспитанница — полноценная женщина, — пробормотал Уолш. — И как все женщины не в силах отказаться от блестящих побрякушек. У вас же у всех пункт на драгоценности. Особенно, на те, за которые не надо платить… А жидкие кристаллы, равно как и бриллианты, если верить господину Флемингу, вечны. Стало быть, в подзарядке не нуждаются. Вот они и посылают в эфир свое «пи-пи», по которому мы можем определить местонахождение твоей блудной воспитанницы в течение пяти минут…

— Ну и что?

— В смысле?

— Генри, либо ты чего-то мне не договариваешь, либо я чего-то не понимаю… — Паулина наморщила чистый лоб. — История, конечно, неприятная, но, насколько я понимаю, к ядерной войне она вряд ли приведет…

— Возможно, — кивнул Уолш.

— Тогда почему все это так взволновало тебя? Что, собственно, происходит, Генри?..

— А вот тут, дорогая, аргументы кончаются и начинаются сплошные предчувствия. — Уолш заерзал в кресле, потом вытащил сигару и стал ее жадно обнюхивать.

— Ты предупреди, дорогой, когда у тебя кончится приступ токсикомании, — ласково произнесла Паулина. — Может, мне выйти?

— Меня беспокоит, во-первых, странная активность русских, — не реагируя на колкость женщины, — продолжал Уолш. — Они как с цепи сорвались, понимаешь? Ликвидацию затеяли в спешке, повторную вылазку провели, вернее, пытались провести всего через пять суток после выстрелов в Барстоу… И в итоге угробили очень даже приличную пару агентов, которые могли без особого риска поработать еще пару-тройку лет. Представляешь, их взяли при попытке пробраться к дому Элизабет Спарк! Аж в Айову забрались, мерзавцы!..

— Ты хочешь сказать, что кроты не учли вероятность засады?

— В том-то и дело, что учли! — выдохнул Уолш. — Но у них был приказ. Жесткий приказ, Паулина… И поскольку в Барстоу им ловить было нечего — там все как на ладони, особенно, после выстрелов среди бела дня, — решили податься в Айову и словить там свой шанс. Дети ее там, и вероятность того, что мать их от себя далеко не отпустит была достаточно высокой…

— Не повезло ребяткам, — пробормотала Паулина.

— Не повезло, — согласился Уолш. — Так вот, я прикинул совокупность неспокойного прошлого нашей знакомой и детали этой странной истории… Ответ мне не нравится, Паулина. Наши московские коллеги явно решили что-то вычистить. Уж не знаю, с какой целью, но, судя по всему, решили серьезно… Как я уже говорил, мы занимаемся сейчас очень важными делами. Я имею ввиду Россию. Именно сейчас мне необходимо полностью контролировать ситуацию в Москве, знать по возможности точно все их шаги и намерения. Там вот-вот грянет большая заваруха, и поведение больших ребят из желтого дома на площади Дзержинского — что-то вроде барометра-анероида, по стрелке которого нам следует ориентироваться. Так вот, Паулина, мне бы хотелось быть по возможности уверенным, что барометр этот не врет, что кто-то специально не подкладывает под него железку… И еще: когда затевается большая игра, крайне неприятно и даже опасно, если под ногами вертится кто-то еще… Как видишь, ничего конкретного — сплошные ощущения…

— Хорошо… — Паулина кончиками пальцев пригладила элегантно уложенную седую голову и пристально посмотрела на Уолша. — Ты можешь сформулировать, что конкретно от меня требуется?

— Если одним словом, то мне нужны твои РЕКОМЕНДАЦИИ. В принципе, у тебя в распоряжении вполне достаточно исходных: девица с Лубянки, которую мы взяли живой и с которой вполне можно поработать, точное местонахождение твоей воспитанницы, бесспорные доказательства того, что евреи опять без разрешения влезли в нашу лавку и вот-вот начнут там шуровать… Разложи пасьянс и поколдуй, Паулина. Только, Бога ради, быстрее!..

— Ну а дальше что?

— О чем ты?

— Что произойдет с моими рекомендациями?

— Куда ты клонишь, Паулина? — Уолш подозрительно посмотрел на женщину поверх узких очков. — Переходи сразу на английский…

— Я засиделась со своими приятельницами, Генри. Когда они пожирают по несколько пирожных в один присест их усы становятся белыми от сахарной пудры…

— Неужели соскучилась по оперативной работе?

— Если шевелить только мозгами, отекают ноги… — Паулина демонстративно вытянула точеную ногу совсем еще молодой женщины и озабоченно сдвинула брови. — Знаешь, не хочу создавать лишние проблемы своей педикюрше…

— Я не могу вернуть тебя в контору на общих основаниях, — Уолш виновато развел руками. — Разве что, индивидуальный контракт, а?

— А я тебя об этом не прошу. Дай мне возможность не только проанализировать, но и поработать самостоятельно. Успокойся, Генри! — Паулина подняла руку. — Я вовсе не горю желанием вторгаться вместе с твоими бандитами в Гватемалу или Никарагуа…

— Тебе шестьдесят четыре года, Паулина, — после некоторой паузы негромко напомнил Уолш.

Лицо женщины потемнело.

— Эй, девушка, с тобой все в порядке?

— Во-первых, ты свинья, Генри Уолш…

— Ты начинаешь повторяться, — пробормотал шеф оперативного управления ЦРУ.

— Во-вторых, — не обращая внимания на реплику, продолжала взбешенная Паулина, — ты единственный человек на свете, которому известна дата моего рождения…

— Только не говори, что остальных ты уже пережила…

— И, в-третьих: никто и никогда еще не давал мне больше пятидесяти! В то время, как тебе самому уже семьдесят четыре года. А точнее, будет семьдесят пять через четыре месяца. И выглядишь ты, Генри Уолш, как раздолбанное и щербатое пианино в доме для престарелых, обитатели которого под звуки этого самого пианино ходят под себя с блаженной улыбкой!..

— Я уже подавал прошение об отставке… — Со стороны неуклюжая попытка Уолша оправдаться за допущенную бестактность выглядели забавно.

— Меня это не интересует, Генри!

— И потом, я, все-таки, мужчина, если ты еще помнишь.

— Это ты должен помнить, что я — все еще женщина! Причем женщина, которая все равно лучше тебя как мужчины. Заруби себе на носу, дорогой: так было, так есть и так будет!

— Аминь! — вздохнул Уолш.

— Не беспокойся, милый… — Паулина неожиданно остыла и даже улыбнулась. — До того момента, пока мне не возникнет необходимость дырявить из пистолета мужские гениталии и фотографировать клиентов из мусорного бака, я все еще достаточно компетентна. Так что, ты ничем не рискуешь. Не говоря уже о том, что однозначно выигрываешь… Короче: либо я получаю весь комплект, либо отказываюсь от предложения вовсе…

Уолш окинул пристальным взглядом женщину, имя которой было выбито на барельефе первого этажа в списке людей, имевших особые заслуги перед Центральным разведывательным управлением США.

— Ты уже что-то решила, да?

— Ох уж эта мужская проницательность!

— В твоем возрасте, Паулина, желчь расходуют очень экономно.

— Оставь в покое мой возраст, мужлан!

— Что ты собираешься предпринять?

— Ты принимаешь мое условие?

— А ты оставляешь мне выход?

— Ты же знаешь, Генри: я никогда не лезла в твои дела…

— Этого еще не хватало, — пробурчал Уолш.

— Я не стану тратить время на беседы с твоими русскими трофеями… Дай мне выход на Моссад. Только серьезный выход…

— Зачем? — взгляд Уолша сразу же стал настороженным. — Что ты задумала?

— Дай, потом узнаешь.

— Кого ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, кого.

— Паулина!

— Генри!

— Это невозможно.

— Следовательно, то, о чем ты меня просишь, на самом деле не так уж и важно.

— Боюсь, это важнее, чем я думаю, — пробормотал Уолш.

— Тогда не артачься, Генри! Позвони ему.

— Он не станет с тобой говорить, Паулина.

— Если этого захочешь ты, то станет. Как миленький станет.

— Я не уверен, что сейчас — самое подходящее время для такой встречи…

— Не назначай ее на субботу, — пожала плечами Паулина.

— Он тяжело болен…

— Если он все еще в своем кресле, то не вижу прямой связи. Ты, кстати, тоже не производишь впечатление здорового человека…

— Ты уверена, что это даст результат?

— Естественно, не уверена. Но если продвигаться обычными путями, мы потеряем много времени. И у меня нет гарантий, что потом нам удастся его наверстать…

— Когда ты хочешь?

— Как можно скорее.

— Хорошо… Ближе к вечеру я перезвоню тебе домой.

— Только не в час ночи, пожалуйста, как ты это обычно делаешь.

— Ладно, позвоню в двенадцать, — вздохнул Уолш и подтолкнул женщине типографский бланк контракта. — Прочти и подпиши, Паулина…

Женщина цепким взглядом охватила сразу весь текст и, помедлив пару секунд, презрительно хмыкнула:

— Всего десять тысяч в месяц? Ты издеваешься надо мной!

— Так тебе же не нужны деньги, — усмехнулся Уолш.

— Естественно! — ответила Паулина и гордо вздернула точеный подбородок. — Мне не нужны деньги как средство приобретения конкретных вещей. Но в качестве эквивалента признания собственных заслуг, я нуждаюсь в них хронически! В этом плане я, можно сказать, нищенка!..

— Сколько же ты хочешь, вымогательница?

— Пятнадцать. И то лишь потому, что ты мне не безразличен. Даже со своим долбаным бюджетом…

— Впиши своей рукой.

— Уже вписала, милый.

— Ты вычистила годовой бюджет контрактников до цента, — сказал Уолш, пряча контракт в ящик стола. — Так что, если тебе свернут голову, не рассчитывай на венок от конторы…

— Когда ты будешь умирать на моих руках, Генри, — ласково ответила Паулина, вставая, — я прикрою твой поганый рот подушкой. Чтобы ты не корчился в агонии…

* * *

…На следующее утро она вылетела в Тель-Авив под вымышленным именем рейсовым «Боингом» авиакомпании «Эл Ал». Полет занял целых одиннадцать часов, включая полуторачасовую стоянку в Хитроу, однако вливаясь в потоке пассажиров в зал прибытия, Паулина чувствовала себя подтянутой и бодрой. Она действительно истосковалась по ДЕЛУ.

В зале прибытия к ней навстречу с истошным криком: «Тетя Эми, я здесь!..» бросилась молодая грудастая особа в кожаной куртке и с распущенными черными волосами. По радостной ответной реакции прибывшей американки вряд ли кто-то мог догадаться, что она не только впервые в жизни видит свою племянницу, но и никогда раньше не знала о ее существовании.

Радостно обнимаясь и перебивая друг друга, как и подобает истосковавшимся в долгой разлуке родственницам, женщины направились к выходу и уже через пять минут сидели в потрепанном «ситроене», запаркованном под мрачным пандусом аэропортовской стоянки.

Закинув сумку гостьи на заднее сидение, брюнетка уверенно тронула машину с места. А еще через сорок пять минут Паулина входила в просторный холл двухэтажного домика, у порога которого ее высадила «племянница». Холл выглядел пустоватым — диван, два кресла, низкий журнальный столик, на котором стояла простая синяя вазочка с полевыми цветами и старинные напольные часы в углу. Одно из кресел занимал совсем старый мужчина с землистым цветом лица. Едва заметные кустики седых волос обрамляли с боков вытянутый череп. Туловище мужчины прикрывал наполовину потертый плед, а его руки — высохшие, с отчетливо расползшимися голубыми притоками вен, спокойно лежали на подлокотниках кресла.

— Простите, что не могу поздороваться с вами стоя, — на хорошем английском произнес мужчина и, с трудом оторвав от подлокотника правую руку, указал ею на кресло. — Располагайтесь, мисс Паулина…

Женщина улыбнулась и села напротив.

— Хочу поблагодарить вас за то, что вы согласились встретиться со мной, мистер Гордон…

— Если бы я знал, с кем мне предстоит беседа, я бы даже не стал возражать…

— А вы возражали?

— Генри вам не сказал?

— А вы просили его сказать?

— Я кое-что слышал о вас…

— Но не больше, чем я о вас, мистер Гордон, — улыбнулась женщина.

— Будем считать, что протокольная часть завершена… — Гордон протер платком слезящиеся глаза. — Я слушаю вас, мисс Паулина…

— Я очень обеспокоена судьбой одной из своих воспитанниц, мистер Гордон… — Паулина говорила спокойно и даже непринужденно. — Не знаю почему, но она решила обратиться за помощью к вам…

— Может быть, вы ее чем-то обидели? — Руки Гордона по-прежнему спокойно лежали на подлокотниках.

— Все может быть, господин Гордон. У моей воспитанницы, которая отличается крайне импульсивным характером, неожиданно возникла личная проблема… В жизни такое иногда случается. Однако мы считаем, что за этой проблемой кроется нечто большее, чем просто чьи-то намерения ликвидировать ее…

— Простите, мисс Паулина… — Гордон еще раз протер глаза. — Я не только стар, но и очень болен. Кроме того, в данное время я принимаю специальный курс лекарств с некоторым содержанием наркотических веществ… Короче, если вы будете и дальше выражаться иносказаниями, то я, рискуя оказаться невежливым, могу просто заснуть. Да и вы, как я знаю, только что проделали длинный путь. Давайте бережнее отнесемся к нашему с вами времени. У евреев есть одно очень хорошее слово — тахлес…

— Что это?

— Суть. Существо дела, — пояснил Гордон. — Так вот, мисс Паулина, говорите тахлес, пока мои лекарства еще не действуют усыпляюще…

— Бога ради простите, сэр, — пробормотала Паулина. — На одной из ваших квартир в Париже находится гражданка США Вэлэри Спарк. Я не знаю, как она попала к вам, — скорее всего, кто-то специально вывел ее на Моссад. Конечно, здесь возможна случайность, но я в них в принципе не верю… Впрочем, это только мои предположения. Неделю назад на ее мужа было совершено покушение. Два агента КГБ стреляли в нее в городе Барстоу, штат Калифорния, но муж моей воспитанницы, кстати, офицер ЦРУ в отставке, сумел прикрыть свою супругу, в результате чего получил три пулевых ранения и в настоящее время находится в тяжелом состоянии в больнице. Мы располагаем доказательствами того, что стреляли именно в господу Спарк. Один из советских агентов, участвовавших в акции, в настоящее время находится у нас. Спарк раздобыла фальшивый паспорт и с ним вылетела в Европу. В Париже она оторвалась от наблюдения людей ЦРУ и в настоящее время находится, как я уже говорила, на вашей конспиративной квартире. Мое руководство увязывает эту странную историю с рядом других событий, которые имеют определенное значение. Я прилетела сюда с предложением скоординировать наши усилия…

— Почему вы решили, что эта женщина у нас? — вопрос Гордона прозвучал глухо.

— Я обязательно должна ответить на этот вопрос?

— Наверное, мне послышалось: буквально секунду назад кто-то в этой комнате говорил о координации наших усилий…

— В свое время эта женщина выполняла для нас одну… миссию. И была снабжена кольцом с небольшим бриллиантом. В камень был имплантирован жидкий кристалл, реагирующий на импульсы извне. Естественно, посылаемые на определенных частотах…

— Она знала об этом?

— Нет, сэр.

— Как все просто, — пробормотал старик под нос и поднял голову. — Так чего вы хотите, мисс Паулина?

— Мне бы хотелось знать, что привело ее к вам, мистер Гордон?

— Получив ответ, вы будете удовлетворены?

— Я этого не говорила. В зависимости от того, каким будет ответ, мы готовы рассмотреть нюансы сотрудничества с… взаимовыгодными интересами сторон…

— А что беспокоит вашего босса, очаровательная мисс? — Гордон лукаво усмехнулся. — Было время, когда Генри Уолш находил время в своем переуплотненном графике и прилетал сюда, в этот дом. Я ничего не имею против столь э-э-э… выразительной замены. Но чисто по-стариковски меня разбирает любопытство: если бы Уолш не считал это дело таким важным, вряд ли бы он отправил вас ко мне, верно? С другой стороны, если вы придаете такое большое внимание этому делу, почему он не прилетел сам?

— Вы хотите поторговаться… — Паулина не спрашивала, а констатировала. — И вы не уверенны в том, что мои полномочия и статус в ЦРУ достаточны, чтобы я могла гарантировать вам компенсационную часть сделки…

— Сколько вам лет, Паулина? — тихо спросил шеф Моссада.

— Мой любимый вопрос, — пробормотала Паулина.

— Я уже в том возрасте и состоянии, когда не боюсь показаться бестактным…

— А почему вы спрашиваете, сэр? — Паулина пристально посмотрела в слезящиеся глаза старика. — Я кажусь вам недостаточно умной для своего возраста?

— Лет шестьдесят три-шестьдесят четыре, так?

— Вы разбираетесь в женщинах, сэр.

— Чего бы я стоил, если к восьмидесяти четырем годам не разбирался в самом простом… Как давно вы работаете в ЦРУ, мисс Паулина?

— Я третий год в отставке, сэр. А проработала в Лэнгли тридцать пять лет.

— С вашей внешностью вы могли не уходить в отставку еще лет десять.

— Там держат не за внешность, сэр, — усмехнулась Паулина.

— Здесь тоже… — Гордон улыбнулся.

— Я ушла потому, что устала.

— Вы счастливая женщина.

— Почему вы так думаете?

— Люди обычно не ценят свободу…

— Вы тоже когда-то хотели уйти?

— А как вы думаете, Паулина?

— Работа для мужчины — это и есть свобода.

— Лет тридцать назад я бы с вами согласился.

— А сегодня?

— Мы слишком ничтожны перед вечностью, мисс Паулина. Когда умирает тело, в душе происходят странные вещи… Понимаете, что я имею в виду? Когда держишь в руках нож, никогда не думаешь, что наступит день, и сталь клинка источится, рассыплется в прах. Он кажется вечным и нетленным…

— Очевидно, перед вами сейчас открываются вещи, недоступные мне.

— Сколько лет вы знаете Генри?

— Всю жизнь.

— И всегда вместе?

— И всегда вместе, — кивнула Паулина. — Но только на работе.

— Надежнее всего, — еле слышно произнес старик, вытащил откуда-то сбоку пластиковую бутылочку с минеральной водой и сделал глоток прямо из горлышка. — Буквально за минуту до того, как позвонил Генри и сообщил о вашем приезде, я раздумывал, что мне делать с информацией из Парижа. То есть, ничего особенно интересного в этом деле нет. Кстати, я вижу в нем больше перспектив для серьезной головной боли, нежели возможность извлечения конкретных дивидендов. Но с другой стороны, что-то в этой информации меня насторожило и даже встревожило…

Гордон сделал паузу на очередной глоток воды.

— В телепатию я не верю, мисс Паулина. Я верю в опыт и знания. И если Генри Уолш, которого я очень уважаю, испытывает предчувствия, в чем-то схожие с моими, значит, в этом деле действительно что-то такое есть. Просто я этого пока не вижу… Вы ошиблись, мисс Паулина: у меня нет желания торговаться с вами. Скажу вам больше: у меня уже практически не осталось желаний. Есть только внутреннее ощущение от тиканья часов вот тут, — Гордон прижал руку к животу. — И еще чувство долга. Но тоже какое-то странное: как у старой собаки, которая и лапой пошевелить не в силах, но по-прежнему рычит, скаля стертые зубы, когда замахиваются на ее хозяина…

— Мистер Гордон, вы позволите спросить вас кое о чем, не относящемся к теме нашей встречи?

— Возьмите глаза в руки, Паулина! — улыбка старика была одновременно жалкой, грустной и мудрой. — Что я в моем нынешнем состоянии вообще могу не позволить?

— Моим основным направлением работы, сэр, всегда была Россия…

— Вы ведь русская, верно? — перебил Гордон.

— Наполовину, — уточнила Паулина. — Русской была моя мать. Сама же я родилась в Штатах. Так вот, занимаясь Россией, я внимательнейшим образом наблюдала за работой вашей службы. Мне это было и интересно, и познавательно. Не сочтите за лесть, сэр, но я всегда восхищалась вами…

— Моссадом?

— Нет, — Паулина покачала головой. — Вами лично, мистер Гордон.

— Что вы можете знать обо мне? — старик недоуменно пожал плечами.

— Больше, чем вы себе представляете, сэр.

— Сомнительный комплимент, — глухо проворчал глава Моссада. — В самом Израиле мое имя известно максимум десяти людям.

— Но я ведь тоже не кассиршей в супермаркете работала! — с вызовом произнесла Паулина.

— Простите, мисс…

— Скажите, мистер Гордон: после того, как вы… уйдете… Мне трудно представить себе человека, который вас заменит…

— А почему это вас беспокоит?

В ту же секунду Паулина физически ощутила колоссальное напряжение, исходящее от дряхлого старика, еще мгновение назад буквально засыпавшего в своем кресле.

— Потому что многое, очень многое в работе ЦРУ было бы невозможно без контакта с вами, мистер Гордон, — она старалась отвечать спокойно, чувствуя, как передается ей это внезапно возникшее напряжение. — Потому, что есть вещи, в которых большие боссы не любят признаваться даже самим себе. Но я не большой босс, а потому могу сказать вам, мистер Гордон: мне искренне жаль, что «Пурпурное сердце» — высший орден Америки, присуждаемый истинным патриотам страны, будет вручен вам посмертно. Но самое обидное, что знать об этом будут все те же десять человек в вашей стране и примерно столько же — в моей. В великом множестве жизненных несправедливостей, эта, на мой взгляд, одна из самых жестоких…

Гордон молчал и немигающими слезящимися глазами смотрел на женщину. Его вытянутое сморщенное лицо абсолютно ничего не выражало — ни радости, ни разочарования, ни удовлетворения, ни даже работы мысли. Он походило на гипсовую маску. Жили на этом лице только губы — тонкие, синеватые, с запекшимися в уголках нагноениями. И они медленно шевелились, словно пытаясь что-то сказать…

— Будем надеяться, что Генри Уолш не ошибся в своих предчувствиях, — произнес наконец Гордон и тыльной стороной ладони вытер губы. — С вашей воспитанницей работаем МЫ. Это первое. Когда вас введут в курс дела, вам станет понятна причина этого условия. У вас будут функции посредника-координатора между двумя службами. С правом СОВЕЩАТЕЛЬНОГО голоса. Все решения принимаем мы. Но вас держим в курсе дела…

— Если я поняла правильно, вы принимаете мое предложение, мистер Гордон? — негромко спросила Паулина.

— Вы правильно меня поняли, — кивнул старик. — Хотя это решение противоречит моим принципам…

— Почему же вы соглашаетесь, сэр?

— Только по одной причине: в данный момент ВАШЕ рычание — возможно, впервые за последние годы — может принести куда больше пользы, чем мое…

15

Москва.

Первое главное управление КГБ СССР.

Февраль 1986 года

Полковник Виктор Силантьев, возглавлявший в ПГУ научно-технический отдел и курировавший всю работу Управления по связи и электронной разведке, встречался с генералом Воронцовым ежедневно в девять утра. Обычно он находился в кабинете шефа Первого главного управления КГБ не больше двадцати минут. Офицеры в приемной генерала Воронцова знали, что на время совещания с Силантьевым отключались все внешние телефоны шефа ПГУ. В особо экстренных случаях разрешалось войти в кабинет, предварительно уведомив генерала о случившемся по селекторной связи.

Полковник Виктор Иванович Силантьев являлся в кабинет шефа с неизменной малиновой папкой, в которой лежали стенограммы прослушивания советских партийных и государственных руководителей. «Прослушка», которая велась беспрерывно как в стране, так и за рубежом, если объект находился в заграничной командировке, не отключалась даже на время сна советских руководителей. Вероятность того, что какой-то монолог или беседа конкретного человека могли состояться без вмонтированной где-нибудь рядом высокочувствительной звукозаписывающей аппаратуры, рассматривалась в КГБ как чисто теоретическая. Основной «прорыв» в высочайшем техническом уровне обеспечения служб прослушивания был осуществлен еще в конце шестидесятых годов по личному распоряжению Брежнева, требовавшего, чтобы каждое утро на его рабочем столе лежали стенограммы прослушивания наиболее интересных разговоров и бесед членов и кандидатов в члены Политбюро. Тогда же тайным распоряжением, проведенным через Центробанк СССР, была значительно расширена валютная часть годового бюджета комитета госбезопасности. На приобретение самых последних новинок электроники, в основном, японской, американской и голландской, тратились колоссальные средства. В дальнейшем эта статья расходов ни разу не пересматривалась, вследствие чего все «прослушивающее» хозяйство, руководители которого зорко следили за мировым рынком открытий в этой щепетильной области, поддерживалось в надлежащем виде и своевременно обновлялось.

В середине семидесятых годов между двумя крупнейшими управлениями КГБ — Первым и Третьим (разведка и контрразведка) разгорелась нешуточная драчка за полный контроль над «прослушкой». Контрразведчики, естественно, доказывали, что хозяйство, ориентированное, преимущественно, на собственную страну, должно находится только в их ведении. Разведка же резонно полагала, что, не имея регулярного доступа к материалам прослушивания советских руководителей, особенно, их бесед с крупными представителями Запада, очень трудно делать аналитические выводы о событиях, происходящих за рубежом. И тогда руководство комитета приняло «соломоново» решение: оставив службу «прослушки» в Третьем главном управлении, оно разрешило Управлению внешней разведки создать при себе нечто вроде подотдела прослушивания. Дальнейшее уже было делом техники: к середине восьмидесятых годов «прослушка» ПГУ ни в чем не уступала, а во многом даже превосходила аналогичную службу в контрразведке…

На ежедневный доклад Юлию Воронцову полковник Силантьев приносил, естественно, не весь объем суточной работы, а ВЫЖИМКУ в пять-шесть машинописных страниц. Отдел, в котором работали около сорока опытных аналитиков, вычленял из тысяч километров звукозаписей наиболее существенные, СТОЯЩИЕ фрагменты. Затем, напечатанные в единственном экземпляре, они стекались на рабочий стол полковника Силантьева. Именно он сводил все отобранные материалы воедино, отсеивал лишнее, корректировал последовательность и составлял в итоге лаконичный отчет, который и ложился каждое утро на рабочий стол начальника Первого главного управления КГБ СССР.

…Как и все люди, ведущие напряженный образ жизни и отправляющиеся спать, как правило, далеко за полночь, Воронцов по утрам пребывал в неизменно скверном расположении духа. На работоспособности начальника Первого главного управления КГБ СССР это практически никак не отражалось, однако знаменитое обаяние Воронцова в первой половине дня было будто выключено. Однако в то хмурое февральское утро Воронцов показался полковнику Виктору Силантьеву особенно угрюмым и даже агрессивным. Поздоровавшись с полковником едва заметным кивком, Воронцов сразу же углубился в содержимое малиновой папки. И только минуту спустя, оторвавшись от бумаг, с не свойственной ему мужицкой грубоватостью, бросил: «Ну, чего ты стоишь?! Сядь, полковник, не маячь перед глазами…»

Воронцов не просто просматривал протоколы прослушивания, он РАБОТАЛ с ними, делая толстым желтым маркером пометки на полях, а порой ВЫСВЕЧИВАЯ целые фразы. А потом Силантьев увидел, как рука Воронцова с зажатым фломастером неожиданно застыла над страничкой плотного машинописного текста.

— Что это такое? — Воронцов провел по бумаге жирную линию и протянул лист через стол Силантьеву. — Что это еще за многоточия?..

— Помехи, — спокойно ответил полковник.

— Какие помехи? — нахмурился шеф ПГУ.

— Внешние помехи, Юлий Александрович.

— Ты хочешь сказать, что…

— Что во время разговора Громыко с Трейси кто-то на минуту пятьдесят секунд включил скрэмблер, — кивнул Силантьев.

— А он у Громыко есть?

— В точности ответить не могу, но вполне возможно, товарищ генерал-полковник… — Силантьев сдержанно улыбнулся. — С его-то опытом международных переговоров…

— Сколько они вообще разговаривали с Трейси?

— Там внизу указано, Юлий Александрович… — негромко произнес Силантьев. — Двадцать две минуты.

— А скрэмблер был включен только на две… — Воронцов, словно начисто позабыв о существовании Силантьева, вслух разговаривал сам с собой.

— На минуту пятьдесят, — уточнил полковник.

— Да, конечно, — механически кивнул Воронцов. — На минуту пятьдесят…

— Пока ребята сориентировались, машинку отключили…

— Кто-то из тех, кто находился рядом, мог воспользоваться скрэмблером?

— А рядом никого и не было, Юлий Александрович

— Как не было? — Воронцов подался вперед. — Вообще никого?

— Они беседовали в кабинете Громыко с глазу на глаз, Юлий Александрович, — пояснил полковник. — Естественно, на английском. Сидели за журнальным столиком в углу кабинета и пили чай с сухариками. До приемной, где находились помощники Громыко и переводчик Грега Трейси, — порядка семи метров. Даже чуть больше. На таком расстоянии глушилка не действует… Скрэмблер включил кто-то из них, Юлий Александрович, это без вопросов…

— Сбой был к концу беседы, так?

— Так точно.

— После того, как скрэмблер был отключен, сколько еще продолжалась беседа?

— Около трех минут. Посмотрите по стенограмме, Юлий Александрович: ничего существенного, они по сути дела уже прощались…

— А случайности исключены?

— Что вы имеете в виду, Юлий Александрович?

— Ну, какие-нибудь технические помехи с аппаратурой…

— Исключены на сто процентов.

— Ничего в этот момент не закоротило, не выбило? — продолжал допытываться Воронцов.

— Да нет же, товарищ генерал-полковник! — в голосе полковника Силантьева сквозила откровенная обида. — Это абсолютно невозможно…

— Когда вылетает Грег Трейси?

Силантьев сделал круглые глаза и несколько раз моргнул.

— Ах, да, прости! — Воронцов махнул рукой, словно отгоняя навязчивое видение. — Свободен, Виктор Иванович. Спасибо за оперативную работу. Ступай по своим делам…

Полковник Силантьев еще находился в тамбуре между двумя дверьми воронцовского кабинета, а начальник Первого главного управления КГБ СССР уже держал, не отрывая, палец на кнопке селектора.

— Слушаю, товарищ генерал-полковник!

— Горюнова ко мне. Немедленно!..

Тридцативосьмилетний Эдуард Николаевич Горюнов — самый молодой в центральном аппарате КГБ генерал-майор, занимал пост одного из трех заместителей Воронцова и непосредственно курировал азиатско-тихоокеанское направление работы Первого главного управления. Кроме того, Горюнов был вторым после Карпени генералом, участвовавшим в подготовке покушения на Горбачева.

Плотно прикрыв за собой дверь, невысокого роста, смуглолицый Горюнов, чью типично кавказскую внешность так и не смог облагородить прекрасно сшитый двубортный костюм в темную-серую полоску и дымчатые стекла в модной металлической оправе, в несколько шагов преодолел расстояние до рабочего стола Воронцова и, не спрашивая разрешения, сел напротив. Было заметно, что в этом кабинете генерал-майор Горюнов чувствует себя вполне уверенно.

— Вызывали, Юлий Александрович?

— Прочти вот это, — Воронцов без комментариев протянул заму машинописную страницу и невидящим взглядом уставился в окно.

— Ну и что? — Горюнов вернул бумагу и внимательно посмотрел на Воронцова. — Что вас так встревожило, Юлий Александрович?

— Пауза в беседе меня встревожила, Эдуард Николаевич, — негромко ответил Воронцов. — А тебя нет?

— Кто-то из них воспользовался глушилкой?

— Очевидно.

— Кто?

— Думаю, не Грег Трейси.

— А почему вы думаете, что не он?

— Давай, я тебе кое-что объясню, генерал-майор Горюнов… Грег Трейси — шеф протокольного отдела госдепартамента США, находящийся в Москве для подготовки визита президента Рейгана. Он занимает свой пост ровно тридцать лет. То есть, с февраля пятьдесят шестого года. И примерно столько же этот господин лично знаком с нашим Андреем Андреевичем Громыко. Они старые друзья, Эдуард Николаевич, если только подобное определение вообще уместно в насквозь лживом и закамуфлированном мире профессиональных дипломатов. Понятно, что президенту США — в том случае, естественно, если его визит в Москву состоится, — абсолютно не о чем разговаривать с нашим полуразваливающимся Председателем Президиума Верховного Совета, который ничего не решает, ничего не может, и ни к чему не стремится. Следовательно, встреча Громыко с Трейси — это в самом деле посиделки двух закадычных друзей-старперов. И я не думаю, что Грег Трейси стал бы брать на такую встречу скрэмблер…

— Ну, мало ли, — попытался возразить Горюнов.

— Зачем опытному Трейси глушить эту беседу? Объясни мне, Горюнов? Все, что он может доверительно поведать Громыко, уже напечатано в сегодняшних «Известиях». На третьей полосе…

— Вы полагаете, Юлий Александрович, что Громыко… мог рассказать Трейси о вашей с ним… встрече?

Смуглое лицо молодого генерала сохраняло выражение абсолютного спокойствия, лишь черные, чуть навыкате, глаза, таили в себе сдержанную угрозу.

— По-твоему, я не должен так полагать?

— Простите, Юлий Александрович, но мне как-то трудно представить, что Громыко мог позволить себе что-то подобное…

— Согласен, — кивнул Воронцов. — Я себе этого вообще представить не могу. Но, тем не менее, давай предположим на секунду, Эдуард Николаевич, что произошло то, во что мы оба не верим или, правильнее сказать, не хотим верить. Что за эти самые злосчастные минуту пятьдесят секунд поверенный во многих делах Андрей Андреевич Громыко рассказывает своему старому американскому приятелю, что один высокопоставленный генерал с Лубянки намерен с помощью таких же, как он, коммунистических фанатиков-твердолобов, убрать с дороги… одного нашего общего и невероятно популярного на Западе друга. И что ему лично, — человеку, отдавшему всю свою сознательную жизнь беззаветному служению идеалам Отчизны, — трудно примириться с мыслью о физической расправе над личностью, которой рукоплещет сегодня весь цивилизованный мир… Сам он уже стар, да и от былого влияния остались лишь жалкие воспоминания… Однако надеется, что предупреждение, своевременно переданное из компетентных кругов США нашему э-э-э… общему другу, помешает планам злоумышленников и позволит довести до конца демократические преобразования в Советском Союзе… Ну, как тебе текст?

— Довольно четко, — пробормотал Горюнов.

— Уложился я в минуту пятьдесят секунд?..

— Зачем ему это говорить? — глухо спросил молодой генерал.

— А затем, дорогой ты мой Эдуард Николаевич, что Громыко НИКОГДА не участвовал ни в одной внутрикремлевской интриге, не говоря уже о вооруженном заговоре с целью физического уничтожения первого лица в партии и государстве! Потому, собственно, и выжил, умничка…

— Но он же согласился…

— И струхнул! — с ненавистью отрезал Воронцов. — Испугался, понимаешь? А вдруг заговор раскроют раньше, чем его посадят в кресло генерального секретаря ЦК КПСС? Что он теряет сейчас, отодвинутый от реальной власти, но, тем не менее, пользующийся всеми ее привилегиями — от личного проктолога до оригиналов русских передвижников на стенах? Да ничего наш уважаемый идеалист Андрей Андреевич Громыко не теряет! Как это сказал черный Абдулла?.. «Хороший дом, красивая жена, — что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость?».. Старость он уже давно встретил, теперь ему нужно без потрясений дожить до урны в кремлевской стене. А оказавшись ввязанным в государственный заговор, он запросто может лишиться башки. Причем не фигурально, а в самом что ни на есть прямом смысле, понимаешь?!.. И платить за похороны Громыко будет не государство, а его сын…

— И все же мне кажется, что вы перестраховываетесь, Юлий Александрович, — тихо возразил Горюнов.

— Я просто ДУМАЮ, Эдуард Николаевич! — Воронцов налег грудью на крышку стола и приблизил свое лицо к смуглому лицу Горюнова. — Анализирую… Предполагаю… Поскольку убежден, что не имею права на ошибку. Потом, когда ЭТО, дай Бог, произойдет — пожалуйста! Можешь какое-то время не перестраховываться, генерал. Можешь даже с радости напиться в сауне в компании с тремя женщинами — заслужил! Но только не сейчас! Я хорошо знаком с въедливостью и любознательностью американцев, уж поверь мне, Горюнов! И потому могу также предположить, что наш престарелый председатель Президиума, под неназойливым давлением аргумента о том, что, дескать, неплохо бы подтвердить как-нибудь свои подозрения парой-тройкой конкретных фактиков, запросто под треск скрэмблера мог шепнуть на ушко Трейси имя отчаянного генерала, предложившего ему, Громыко, занять самое влиятельное кресло в огромной стране, которое вот-вот осиротеет…

Генерал-майор Горюнов угрюмо молчал, обдумывая страстный монолог начальника ПГУ.

— Ну что, Эдуард Николаевич? Убедил я тебя в чем-то, или нет?

— Не столько убедили, Юлий Александрович, сколько озадачили… То, что вы сказали, это… — Горюнов запнулся, подыскивая нужно слово. — Это страшно.

— Страшно, когда ЭТО сваливается на тебя, как ведро с помоями, — сухо уточнил Воронцов. — Если же суметь вовремя подумать об ЭТОМ, то всегда найдется защита…

— О чем вы? — тихо спросил Горюнов.

— Слушай меня внимательно, генерал-майор! — голос Воронцова стал жестким и решительным. — В течение часа у меня на столе должна быть абсолютно вся информация по Грегу Трейси. Где живет, на что живет, с кем спит, когда улетает домой, охрана, сопровождение, любимый отдых, встречи, предпочтительный десерт, газета с утра… Короче, ВСЕ! Отдельно доложить, кто именно в «трешке» отвечает за его охрану… Короче, добудь мне за час все, что только можно! До последней мелочи! А дальше подумаем, как все обставить…

— То есть?.. — Горюнов несколько раз моргнул длинными, загнутыми кверху, ресницами. — Что обставить? Даже если вы и правы в своих опасениях, Юлий Александрович, все равно: с момента встречи прошло уже более десяти часов…

— Ну и что? — Воронцов презрительно сощурил глаза. — Что из этого следует?

— Из этого следует, Юлий Александрович, что Грег Трейси — естественно, если ваши предположения верны — мог передать об услышанном послу США, мог связаться по «красному телефону» с государственным секретарем, мог, отправить шифрограмму президенту, мог в конце концов…

— Это все понятно, просчитываемо, — с трудом сдерживаясь, процедил Воронцов. — Какой вывод? Что ты предлагаешь, генерал? Сидеть, сложа руки, и ждать, подтвердятся наши страхи или нет?

— А что предлагаете вы, товарищ генерал-полковник? — чуть привстав, хрипло спросил Горюнов. Его смуглое лицо побледнело. Поняв, что именно имеет в виду Воронцов, молодой заместитель начальника ПГУ сгруппировался, словно готовился к решающему прыжку.

— Да ничего особенного я и не предлагаю, — как-то сразу остыв, по-стариковски проворчал Воронцов. — Я просил тебя собрать мне досье, вот и все. Скорее всего, ты прав: я и в самом деле стал слишком уж подозрительным. Похоже, чем ближе финиш, тем больше пошаливают нервишки…

* * *

Зафрахтованный правительством США пассажирский «Боинг-737», на борту которого находились шеф протокольного отдела госдепартамента Грег Трейси и его жена Салли, двое агентов ФБР, занимавшихся в Москве уточнением деталей маршрутов президента, первый секретарь посольства США в СССР, четыре члена экипажа и две миловидные стюардессы, должен был приземлиться на авиабазе Эндрюс в Вашингтоне, округ Колумбия, в 19.00 по восточно-американскому времени. В 12.03, на подлете к восточным склонам швейцарских Альп, Грег Трейси, не отрывавшийся от свежего номера «Уолл-стрит джорнэлл» уже минут двадцать, неожиданно хмыкнул, снял очки и поднял голову:

— Салли, дорогая, ты читала заметку этого мужлана Уорнера?

Супруга Трейси, дремавшая в широком кожаном кресле напротив, открыла глаза:

— Что учудил этот яйцеголовый на этот раз?

— Нет, ты только послушай, что он пишет, Салли! Это же просто хамство!..

Шеф протокольного отдела госдепартамента водрузил очки на переносицу и вслух прочитал:

«Похоже, г-н Трейси, давно уже превративший государственную службу в откровенную синекуру, весьма своеобразно трактует свои прямые обязанности. В любом случае, его посещение в ходе визита в Москву престарелого шефа Президиума Верховного Совета СССР Андрея Громыко иначе как ностальгическую блажь охарактеризовать нельзя. Поскольку совершенно очевидно, что в ходе предстоящего визита в Россию президента Рейгана, у последнего вряд ли будет время и желание встречаться с опальным членом старого, еще догорбачевского Политбюро. Мне нет никакого дела до желания двух политических мастодонтов потрепаться о доисторических временах за чашкой цейлонского чая из неприкосновенного запаса кремлевского буфета. Но почему все это делается за счет американского налогоплательщика?..»

— Ну, скажи, разве не мерзавец?! — Трейси швырнул газету на пол и нажал кнопку, вмонтированную в подлокотник кресла.

— Слушаю вас, сэр? — средних лет стюардесса в опрятном голубом пиджаке и пестрой косынке на груди склонилась над Трейси.

— Знаешь что, Мэгги, принеси-ка ты мне…

Но Мэгги так и не суждено было узнать, что хотел выпить самый важный пассажир рейса. Поскольку в ту же секунду раздался страшный взрыв, после которого «Боинг» буквально рассыпался на мелкие кусочки, и тут же исчез с радаров наземных служб.

Часы на пункте диспетчерского слежения показывали 12.23.

В 13.49 Пентагон с помощью фотографий, полученных со спутника, подтвердил полученную за сорок минут до этого из Швейцарии информацию о гибели зафрахтованного правительством США пассажирского самолета «Боинг-737».

В 13.58 о случившемся был проинформирован президент США Рональд Рейган.

В 14.00 министр иностранных дел СССР по прямой линии уведомил об авиакатастрофе над Швейцарией Михаила Горбачева.

В 14.15 из московской резидентуры ЦРУ в Лэнгли поступила шифрограмма с полным отчетом о пребывании в советской столице Грега Трейси, за обработку которой тут же засела аналитическая группа в составе семи человек.

В 18.00 в госдепартамент США из министерства иностранных дел СССР поступила телеграмма с соболезнованиями в связи с гибелью старейшего сотрудника госдепартамента Грега Трейси…

А в семь вечера по московскому времени в кабинете Михаила Горбачева сидели вызванные на экстренное совещание председатель КГБ и министр иностранных дел. Каждый из этой тройки отчетливо понимал, что происшедшее чревато самыми непредсказуемыми последствиями, и каждый рассматривал эти последствия через призму собственных интересов. У министра иностранных дел, полностью отвечавшего за успех предстоящего визита в Москву президента США, были все основания предполагать, что взрыв самолета приведет если не к полному разрыву, то, как минимум, к серьезному ухудшению советско-американских контактов, которые только-только стали налаживаться и приобретать предметный, конструктивный характер. Шеф КГБ тяжело сопел, понимая, что вся ответственность за взрыв над Швейцарией ляжет в конечном счете на его плечи. Он и мысли не допускал о случайности авиакатастрофы и пытался хотя бы прикинуть, кто именно из его необъятного ведомства и, главное, для чего, с какой целью, мог приложить руку к гибели «Боинга».

Горбачев, молча наблюдая, как рассаживаются оба приглашенных, просчитывал единственный вариант: если взрыв самолета — дело рук КГБ, ГРУ или какой-нибудь другой силовой или, возможно, подпольной националистической структуры, и американцы смогут это доказать, как отразится это на его имидже руководителя государства, полностью контролирующего ситуацию? Не снизит ли эта авиакатастрофа его политический профиль?

— Я хотел бы выслушать ваши соображения, товарищи, — негромко произнес генеральный секретарь ЦК КПСС. Стекла его очков в тонкой металлической оправе недобро блеснули, словно предупреждая, что ни о каких поблажках и речи быть не может.

Глава внешнеполитического ведомства вздохнул и широко развел руками:

— Единственное, о чем можно мечтать в такой ситуации, — это получить конкретные доказательства СЛУЧАЙНОСТИ этой катастрофы. Причем как можно быстрее. Я не намерен сгущать краски, товарищ генеральный секретарь, но просто обязан вас проинформировать: если случившееся над Альпами не случайность, и если американцам, не дай Бог, удастся доказать нашу причастность к этой катастрофе, ситуация может стать неуправляемой, критической…

— А вы что скажете, товарищ генерал армии? — Горбачев полуобернулся к председателю КГБ. — Как вы думаете: ЭТО может быть делом наших рук?

— Пока не знаю, Михал Сергеич…

— Меня такой ответ не устраивает! — голос Горбачева прозвучал резко.

— К сожалению, другого у меня пока нет, — шеф КГБ растеряно пожал квадратными плечами. — Могу только заверить вас, товарищ генеральный секретарь, и дать слово офицера и коммуниста, что лично я никому такого распоряжения не давал и дать не мог. Все случившееся было для меня такой же неожиданностью, как и для вас, товарищи…

— Да на хрена мне твое слово?! — вскипел генсек. — Мне сейчас не слова нужны, а…

— На что вообще это похоже? — негромко спросил министр иностранных дел, стремясь разрядить накаленную атмосферу и направить совещание в деловое русло. — Разве у нас совсем нет оснований утверждать, что речь идет об обычной авиакатастрофе, какие случаются время от времени? Что скажете, товарищ генерал?

— Слишком уж все это похоже на диверсию, — пробурчал председатель КГБ. — Как правило, в случае технических неисправностей, самолеты не распадаются на части в течение секунды… Экипаж связывается с землей, сообщают о возникших неполадках, консультируется… А здесь все произошло в одно мгновение. Только что радары вели совершенно целый самолет, ни разу не сообщивший даже о намеке на техническую неисправность, и вдруг… Короче, я почти не сомневаюсь, что речь идет о взрыве на борту…

— Скажите, вы полностью исключаете причастность к взрыву какой-нибудь третьей стороны? — спросил министр иностранных дел.

— Вы имеете в виду противовоздушную оборону Швейцарии? — угрюмое лицо председателя КГБ исказила выразительная гримаса, отдаленно напоминавшая улыбку.

— При чем здесь Швейцария? — министр иностранных дел пожал плечами. — Я говорю о ТРЕТЬЕЙ стороне.

— Взрывчатка находилась НЕПОСРЕДСТВЕННО на борту «Боинга», — медленно, словно на лекции для начинающих оперативных сотрудников, отчеканил председатель КГБ. — Самолет взлетел с аэропорта «Внуково-2», где и был полностью подготовлен к полету. С этого момента до момента взрыва на борту, никаких посадок он не совершал и находился в воздухе. Он также не был атакован ракетами ни с земли, ни с воздуха. В противном случае, наземные службы и спутниковая разведка это обязательно зафиксировали бы. Не говоря уже о том, что за всю историю XX века над территорией Швейцарской конфедерации не было сбито ни одного военного, не говоря уже о пассажирских, самолета. По-видимому, еще в аэропорту Внуково кто-то внес и сумел спрятать на борту «Боинга» взрывчатку с часовым механизмом, рассчитав все таким образом, чтобы взрыв произошел в тот момент, когда самолет покинет пределы воздушного пространства СССР.

— Кто это мог сделать? — нетерпеливо спросил Горбачев, которому явно действовали на нервы как попытки министра иностранных дел найти несуществующую третью сторону, на которую можно было бы свалить ответственность за происшедшее, так и исключающий другие версии анализ председателя КГБ. — Кому вообще такое по силам?

— Только нам, товарищ генеральный секретарь, — тихо ответил шеф КГБ.

В кабинете генерального секретаря воцарилась гробовая тишина. В этот момент даже почти неслышное клацанье настенных кварцевых часов казалось неестественно громким…

— То есть, это сделал ты, генерал? — Горбачев грудью налег на край письменного стола, словно хотел сдвинуть его с места. — Твоя контора?

— Либо моя, либо — военная разведка… — Генерал тяжело засопел. — Больше некому, товарищ генеральный секретарь.

— Следовательно, ты допускаешь, что в Комитете государственной безопасности, без твоего ведома кто-то мог осуществить ПОДОБНОЕ? Смотри мне в глаза, генерал: ты это допускаешь?

— Да, товарищ генеральный секретарь, — кивнул шеф КГБ. — Я это допускаю.

— Имена? Цели? Факты?

— Дайте мне несколько суток, и я отвечу на все вопросы.

— А что скажешь насчет Евсеева, генерал? — зловеще спросил Горбачев. — Он мог санкционировать такую акцию?

— Нет, товарищ генеральный секретарь, — председатель КГБ мотнул крупной головой. — Это совершенно исключено!.. Я знаю Евсеева почти тридцать лет, мы вместе заканчивали академию генштаба. Это очень умный, осторожный и опытный военный, проверенный и преданный отчизне офицер. На посту начальника ГРУ я лично не припомню человека, более компетентного и лояльного. И, самое главное, он — настоящий коммунист. Я даже подумать не могу, что Евсеев мог санкционировать эту диверсию. Да и потом, товарищ генеральный секретарь, возможности военной разведки в этом плане значительно более скромны, нежели возможности комитета госбезопасности… Охрана «Внукова» — целиком под контролем людей из нашего Третьего главного управления… Людям из военной разведки там даже чихнуть не дадут…

— Как, по-вашему, генерал… — Министр иностранных дел, спрашивал, тщательно подбирая слова. — С оперативной точки зрения подготовка такой диверсии — дело непростое?

— Более чем непростое, — угрюмо кивнул председатель КГБ.

— Итак, представим себе, что кто-то в аппарате КГБ СССР решил осуществить эту акцию в обход председателя… Как, по-вашему, кем по должности, по уровню руководства должен быть этот человек? Заведующий отделом?

— Думаю, не меньше, чем начальник управления.

— Любого управления? — уточнил министр иностранных дел.

— Практически, любого, — подумав, кивнул генерал. — Даже девятого…

— Господи, до чего мы докатились! — вздохнул Горбачев и, сняв очки, начал их медленно протирать.

— Неужели, возможности начальников управления КГБ так широки? — продолжал допытываться министр.

— К сожалению, это так.

— А мог это сделать Воронцов? — вопрос Горбачева прозвучал неожиданно.

— Юлий Александрович? — широкие брови председателя КГБ сошлись к переносице. — А почему вы спрашиваете именно о нем, Михал Сергеич?

— Потому, что он мне не нравится! — отрезал генсек. — Этого аргумента хватит, или нужно еще что-то?

— Как я уже говорил, Михал Сергеич, это мог сделать любой начальник управления. Но дать точный ответ я смогу не раньше, чем через несколько дней. Речь идет о заслуженных людях, генералах, у каждого из которых — огромные заслуги перед Родиной. Я не могу, не имею морального права огульно бросить тень подозрения на кого бы то ни было…

Горбачев крякнул, но промолчал.

— Вы полностью исключаете вероятность того, что ГРУ все-таки имела отношение к этой диверсии? — спросил министр иностранных дел.

— Видите ли, на территории страны возможности нашей военной разведки довольно ограниченны… — Генерал озабочено поскреб стриженный под машинку затылок с тремя продольными складками. — Кроме того, сама структура ГРУ более схематична и контролируема, нежели органы госбезопасности… Конечно, то, что я сейчас говорю, свидетельствует не в мою пользу, но вы должны это знать, товарищ генеральный секретарь… — Генерал повернулся к Горбачеву. — Вероятность того, что диверсия была разработана и осуществлена кем-то из людей ГРУ, минимальна. Я не думаю, что…

— Будем считать, что я оценил твою объективность, генерал, — Горбачев презрительно усмехнулся. — Но ты не учел весьма важную вещь. Ну-ка, ответь: кому непосредственно подчиняется начальник военной разведки?

— Министру обороны.

— А председатель КГБ?

— Политбюро.

— Генеральному секретарю партии, — уничтожающе улыбнувшись, уточнил Горбачев. — Улавливаешь разницу, генерал?

— Не совсем, Михаил Сергеевич.

Генсек развел руками, потом тяжело вздохнул и повернулся к министру иностранных дел:

— Объясни ему ты! У тебя это получается лучше…

— Видите ли, — сочный, гортанный баритон министра звучал вкрадчиво и максимально доверительно. — Эта… диверсия преследовала вполне конкретную цель. Она была направлена, как мы полагаем, на подрыв международного авторитета лидера нашего государства. То есть, цель данной акции — сугубо политическая и никакого отношения к задачам спецслужб не имеет. Кроме того, мы располагаем кое-какой оперативной информацией о готовящемся заговоре с целью физического устранения генерального секретаря, а потому связываем все эти факты в общую картину реально готовящегося государственного заговора… — Министр иностранных дел сделал паузу, давая шефу КГБ время осмыслить услышанное.

— Почему же мне об этом ничего не известно? — в голосе председателя КГБ зазвучала нескрываемая досада. — Выходит, грош мне цена, как руководителю органов безопасности, если такую важную информацию сообщаю не я…

Министр иностранных дел посмотрел на Горбачева и тут же перевел взгляд на генерала:

— Не совсем так, уважаемый… В вашей лояльности и профессионализме никто не сомневается, поверьте! Да и информация, о которой я сказал, получена нами всего сутки назад из источников, весьма далеких от КГБ… Что же касается анализа ситуации, относящегося к вероятным исполнителям этой акции, который вы только что сделали, то в целом это совпадает с нашими оценками. Таким образом, самое важное для нас сейчас — определить, откуда именно, из какого ведомства исходит угроза и предпринять соответствующие меры для ее полной нейтрализации. Повторяю: ваша лояльность, товарищ генерал армии, сомнений не вызывает. Именно поэтому вы участвуете в совещании и продолжаете занимать один из самых важных государственных постов. Мы высоко ценим ваш профессионализм и принципиальную позицию коммуниста… В то же время ситуация складывается щепетильная. С одной стороны, мы не имеем права бросить тень подозрения на преданных делу партии и перестройки людей. Тем более, что их политический УРОВЕНЬ полностью исключает право на ошибку. А с другой, мы вынуждены действовать в условиях жесточайшего цейтнота. Никто точно не знает, существует ли вообще угроза заговора, а если существует, то насколько она серьезна. И самое главное: каким временем мы располагаем? Как я уже говорил, мы располагали кое-какими фактами еще до авиакатастрофы «Боинга». Случившееся склоняет нас к мысли, что на самом деле ситуация даже более серьезна, чем мы думали…

Министр иностранных дел сделал паузу и вновь посмотрел на Горбачева. Генсек едва заметно кивнул.

— В итоге мы приняли решение создать специальную группу, в которую должны войти наиболее проверенные и профессионально подготовленные сотрудники — оперативные работники, аналитики, специалисты по связи и так далее. Для деятельности этой группы открывается специальный канал финансирования. Группа получит все, что потребуется от любой партийной или государственной структуры. Причем получит безотлагательно, без вопросов. Соответствующие распоряжения уже сделаны. Эту группу в течение суток сформируете и возглавите вы, товарищ генерал армии. Вам категорически запрещено перепоручать эту миссию кому бы то ни было! О существовании, а также о настоящих целях и задачах группы будут знать только три человека. То есть, мы, товарищ генерал. Вам также надлежит так построить работу с этой группой, чтобы КОМПЛЕКС поставленных задач оставался тайной для всех без исключения. Каждый должен решать только узкую проблему. Сводить материал воедино можете только вы. Задача группы: в максимально сжатые сроки провести оперативное расследование, выявить людей или организации, причастные к взрыву «Боинга», а также тщательно проверить все сигналы о готовящемся заговоре. Для отвода глаз завтра утром будет объявлено о создании специальной комиссии по расследованию причин авиакатастрофы в Швейцарии. В нее войдут представители министерства иностранных дел, а также несколько высокопоставленных офицеров МВД. Мы сознательно не включаем в группу ни одного представителя КГБ. Надо усыпить бдительность заговорщиков — естественно, если они реально существуют — и дать им понять, что руководство страны считает все случившееся в Швейцарии обычной авиакатастрофой… У меня все, товарищи.

— А теперь послушай, что тебе скажу я, генерал… — Горбачев встал и, упершись ладонями в крышку стола, грозно навис над председателем КГБ. — Я верю тебе — иначе не было бы этого разговора. Верю в твою преданность и в твое офицерское слово. Но сейчас мне нужно нечто большее. Мне нужна твоя голова и твой опыт. Я хочу, чтобы ты докопался до истины, чтобы ты нашел и ликвидировал мерзавцев. Ты меня понимаешь?

Генерал молча кивнул.

— Если ты скажешь мне сейчас, что не в силах этого сделать, что это тебе не по зубам, я все пойму и просто отправлю тебя на пенсию. И еще скажу спасибо за честность. А твою работу выполнит другой человек. Но если ты берешься сделать то, о чем я прошу, знай: ты поплатишься за неудачу очень дорого. Уничтожив Горбачева, они тебя ведь тоже не пожалеют. Ты — мой человек, мой НАЗНАЧЕНЕЦ, и этого тебе никогда не простят. Пойми меня правильно: я вовсе не собираюсь тебя пугать, просто хочу чтобы ты понял, насколько важен для меня РЕЗУЛЬТАТ. Пожалуйста, найди как можно скорее этих подонков и положи их головы мне на стол. А я в долгу не останусь, ты ведь меня знаешь, генерал…

— Я сделаю это, товарищ генеральный секретарь, — твердо произнес председатель КГБ, вставая. — И спасибо за доверие.

— Я не сомневался, что ты ответишь именно так… — Впервые за совещание на тонких губах генсека заиграла довольная улыбка. Обойдя стол, он подошел к генералу и пожал ему руку. — Постоянно держи меня в курсе дела. В любое время суток. Либо меня, либо его… — Горбачев кивнул на министра иностранных дел, который тоже встал.

— Одна просьба, Михаил Сергеевич… — председатель КГБ смотрел прямо в глаза Горбачева.

— Что еще?

— Я бы, все-таки, подключил к группе Евсеева.

— Веришь военной разведке? — Горбачев скептически прищурился.

— Я верю генералу армии Виктору Евсееву, — твердо ответил председатель КГБ. — Кроме того, у него мощная агентурная сеть за кордоном. Если ввести в курс дела ТОЛЬКО его, это поможет ускорить решение задачи. Не сомневаюсь в этом.

— Под твою личную ответственность, генерал.

— Так точно, товарищ генеральный секретарь!

— Все! — Горбачев нетерпеливо махнул рукой. — С Богом, товарищи!..

Примечания

1

Так в книге.

2

Так в книге.

3

Убрано повторение текста.

4

Так в книге.

5

В книге — разрядка.

6

Так в книге.

Content

Йосеф Шагал
Ностальгия по чужбине
Книга первая

Бестселлеры с продолжением

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания