Валерий Панюшкин

Все мои уже там

Письмо издателю

Юля, здравствуйте.

Вы просили меня написать предисловие к последней повести покойного Алексея Константиновича Зайцева. Боюсь, что, к сожалению, не смогу исполнить Вашей просьбы. Хоть я и считал Алексея Константиновича другом своим и отчасти даже учителем, последние годы мы общались мало, вернее сказать, не общались вовсе. Мне совершенно неизвестны ни домашние его обстоятельства, ни обстоятельства написания повести «Все мои уже там».

По Вашей просьбе я обратился было к Наталье Генриховне Жовтень, вдове и наследнице Алексея Константиновича, но, к сожалению, ей невозможно было доставить мне о покойном муже никаких известий, ибо болезнь Альцгеймера совершенно помутила разум несчастной женщины. Несмотря на наше многолетнее знакомство, она даже не узнала меня ни на похоронах Алексея Константиновича, ни потом, когда я приехал навестить ее у них в поселке Окленд на Новом Рижском шоссе. Она до сих пор считает мужа живым и говорит о нем, как если бы он был жив, хотя и бросала собственноручно горсть земли на крышку его гроба.

Сергей Парамонов, бессменный водитель Алексея Константиновича, будучи расспрошен мною, показал, что Алексей Константинович, дескать, скончался скоропостижно 30 августа прошлого года в своей постели в Окленде. Впрочем, надо знать беззаветную верность Парамонова: он легко мог и солгать, если ему казалось, что правда компрометирует хозяина.

Таким образом, к повести «Все мои уже там» и к обстоятельствам ее написания у меня больше вопросов, чем ответов. Я даже не понимаю, вымысел ли она или рассказ о реальных событиях. Мне кажется, выдуманные события и персонажи удивительным образом соседствуют в этой повести с людьми, действительно существующими, и событиями, произошедшими на самом деле.

И есть одно обстоятельство, которое совсем уж поставило меня в тупик. Будучи в Окленде, я с позволения Натальи Генриховны и при яростном сопротивлении Сергея Парамонова осмотрел бумаги покойного и главное – электронную почту в его компьютере. Последний входящий е-мэйл и последний отправленный – это и есть известная Вам рукопись повести «Все мои уже там». Многие авторы так делают: пересылают тексты сами себе, чтобы уберечь неопубликованную еще рукопись от сбоев ненадежной компьютерной техники. Здесь нет ничего удивительного. Удивительно другое: Алексей Константинович, как я уже писал, скончался 30 августа. А рукопись отправлена была с адреса покойного и на адрес покойного пришла и 7 октября. Вот загадка!

Юля, простите. Я примерно догадываюсь, как рукопись оказалась у Вас, и понимаю, что Вы не можете просить написать предисловие человека, доставившего Вам повесть. Но и меня увольте: история слишком странная и слишком, кажется, личная для моего покойного друга.

С уважением,

Валерий Панюшкин

P. S. Что же касается идеи Вашего редактора Маши снабдить каждую главу повести стихотворным эпиграфом, то – ей-богу же – идея эта кажется мне слишком вычурной. По-моему, если публиковать, то уж как есть.

1

Она уволила меня. Вы представляете, эта трогательная сука меня уволила. Двадцать лет я возглавлял если не самый модный, то, уж во всяком случае, старейший мужской журнал в России. Я научил всех теперешних миллионеров вязать галстуки и не рыгать за столом. Впрочем, нет – черта с два научишь не рыгать за столом всех миллионеров. Зато некоторых я научил читать книжки: какие попроще, разумеется – Дэна Брауна и Паоло Коэльо.

А она меня уволила. Без выходного пособия. Без того, чтобы подарить на прощание каких-нибудь акций. Без какой бы то ни было почетной должности, типа «советник Генерального директора по откупориванию шампанского и поеданию устриц». Просто выкинула на улицу, и все. И мне семьдесят лет.

И я – на улице. Я стою возле дверей модного кафе «Иль Джардино», где только что окончились торжественные проводы меня на пенсию. Я одет по всегдашней своей привычке в неброский, но дорогой пиджак Харрис Твид, ибо никакой дьявол не заставит меня пойти ни на какое, кроме похорон, мероприятие, где надо рядиться пингвином. На шее у меня повязан платок Этро, на ногах у меня – ботинки Бали, на руке – часы Патек Филипп. Передо мною у тротуара останавливается мой – в идеальном состоянии – «Ягуар XJ6» 1968 года, последний шедевр великого Лайонса, о котором всякий российский автомобильный журнал написал как минимум дважды. Сережа, видя, что я изрядно пьян, поднимается со своего водительского сиденья, обегает машину и открывает мне дверь. И я залезаю внутрь. Внутри остались еще пара сигар «Ромео и Джульетта» и початая бутылка «Обана», приобретенная в аэропорту Хитроу тогда, когда я еще пытался спасти свое положение.

Я закуриваю дорогую сигару, наливаю в хрустальный стакан дорогого виски, но на самом деле я – нищий. Завтра придется сказать Сереже, что его последнее перед увольнением дело – продать «Ягуар», и парень, конечно, расстроится. Не из-за увольнения даже, а из-за расставания с «Ягуаром». Эту машину Сережа любит больше, чем низкозадую свою жену Татьяну, работающую у меня горничной, и чем Галинку – слабоумную свою дочку с вечной соплей под носом. Татьяну тоже придется уволить, и от гостевого домика, где Сережина семья живет уже двенадцать лет вместе с моими собаками, Сереже придется отказать. Я представляю себе эту трогательную сцену прощания с барином: рыдающая Татьяна наверняка подарит мне напоследок очередные носки, связанные из собачьей шерсти, которую она сама же и прядет.

Состояния у меня нет. Сбережений моих хватит хорошо если на полгода весьма скромной жизни. За эти полгода дом без Татьяны зарастет пылью, все вещи потеряются, и по счетам будет неплачено, просто потому, что я и понятия не имею, как платят по счетам. Когда окончатся деньги, можно было бы сдавать гостевой домик, но много за него не заплатят, и непонятно, куда деть собак, не усыплять же. По-хорошему, нам с Натальей стоило бы самим переехать туда, а большой дом сдавать. На некоторое время это обеспечило бы нам безбедную старость. Ровно на то время, пока кто-то из нас не заболеет серьезнее, чем мы болеем теперь. Это было бы разумно, но, боюсь, мне не удастся объяснить Наталье, почему нельзя больше бесцельно бродить по комнатам большого дома, ронять и разбивать дорогие предметы. Увещеваемая своим Альцгеймером, она, несчастная, продолжает считать себя тридцатилетней красавицей из старинной консерваторской семьи замужем за одним из самых влиятельных людей в московском издательском мире. Боюсь, я не смогу объяснить жене истинное наше положение до того самого дня, пока большой дом не продадут с молотка и пока нас обоих не свезут в хорошо еще, если приличный дом престарелых. При удачном стечении обстоятельств мы будем доживать свои дни в одной комнате, обставленной советской мебелью, которую мы оба так презирали, пока были в силах. Мы будем оба вонять мочой и мрачно ненавидеть друг друга.

Какая же все-таки сука! Двадцать лет назад, когда я нанимал ее на должность секретарши, она была очаровательным большеглазым и удивленным существом. Девочка из хорошей петербуржской семьи. Коротко стриженная голова, набитая Мандельштамом, обэриутами, Набоковым, Бродским… Во время собеседования при поступлении на никчемную секретарскую должность она, бедняжечка, так волновалась, что тоненькие ее перемазанные чернилами пальчики дрожали, как если бы она была пианисткой и играла на невидимом фортепиано. С первой же секунды, как только она вошла в мой кабинет, я уже знал, что обязательно возьму ее, даже если она не умеет бронировать авиабилеты и отсылать факсы. Собеседование наше напоминало встречу двух самолетов в бескрайнем небе, когда включается распознавательная система «свой/чужой» и на каждый запрос ты с восторгом получаешь ответ «свой, свой, свой». Я заговорил про Бродского, и девочка принялась озабоченно пересказывать подробности операции на сердце, которую перенес живой еще в ту пору поэт. Я заговорил о Рахманинове, и выяснилось, что девочка знает байку про то, как великий композитор все не желал эмигрировать, тщился понять бушевавшую вокруг революцию, а эмигрировал, только когда революционные матросы ворвались в его квартиру и выкинули из окна рояль. Рояль разбился о мостовую, а Рахманинов уехал, потому что революцию понять можно, а разбитого рояля понять нельзя.

Это она сказала. Она сидела напротив меня за низеньким прозрачным столиком, чинно сдвинув тонкие коленки, и изо всех сил пыталась скрыть от меня свои – с наискось стоптанными каблуками, – видимо, лучшие или единственные сапоги.

Я уже точно знал, что возьму ее, но продолжал разговор, просто потому что разговор с девочкой доставлял мне редкое по тем временам целомудренное удовольствие. Времена были голодные. Девушки, даже и приличные, рядились тогда проститутками и вели себя как проститутки. По телевизору, по радио и даже из торговых киосков бесконечно звучала песня «Американ бой, уеду с тобой», а у меня в кабинете, нервно комкая в руках платочек, сидело этакое вот чудо. Выпускница филологического факультета… Весьма приличный, хоть и немного школьный английский… Французский значительно лучше моего… Латынь, по крайней мере на уровне поговорок и vivamus mea Lesbi… Итальянский, которого я не знал тогда вовсе…

А еще девушка была хоть и неухоженная, но нешуточная красавица. А еще манеры… Когда я предложил ей чаю, она размешала сахар и, прежде чем пить, положила ложечку рядом с чашкой на блюдце. Никто так не делал в России начала девяностых годов. Потом она попросила воды, видимо, чтобы унять волнение. И она пила воду, не оставляя на стакане следов помады. И я подумал: черт побери, где ты еще найдешь молодую женщину, не оставляющую на бокале тошнотворно-красных отпечатков?

Я задал какой-то вопрос, содержавший ключевое слово «моторное движение». И она дала какой-то ответ, содержавший ключевое слово «Прокофьев». Я произнес фразу со словом «Бах», и в ответной ее фразе прозвучало слово «Гульд». Я упомянул «стихи из романа», и она в ответ упомянула фамилию Пастернак. Это было счастье узнавания для меня. Бог знает, сколько времени еще я бы длил эту очаровательную болтовню, но в какой-то момент девушка сделала пару глотков воды, поставила стакан на столик, стакан тревожно звякнул, и я подумал: господи, она же чуть ли не до обморока волнуется, она же пришла искать работу, ей же для чего-то нужна эта должность и эта зарплата, номинируемая в почти непостижимых по тем временам долларах. И я сказал:

– Ну, хорошо! Вы мне очень нравитесь. Сколько бы вы хотели зарабатывать?

Она ждала этого классического вопроса, неизбежно задаваемого всяким нанимателем. Кто-то, видимо, подготовил ее. Она знала, что сумму надо назвать не слишком маленькую, но и не слишком большую. Возможно, кто-то даже сказал ей, что я готов платить секретарше триста пятьдесят долларов в месяц. Но по тем временам сумма эта казалась девушке головокружительной. Бедняжка просто не смогла произнести такую цифру. Она сказала:

– Ну, я не знаю… Я рассчитывала… Может быть… Долларов на двести…

Я засмеялся:

– Ну, не-ет! Так не пойдет! – какое-то мгновение я наслаждался ужасом в ее глазах, что запросила слишком много и теперь не получит должности, а потом продолжал. – У меня в штатном расписании зарплата секретаря-референта предполагается триста пятьдесят…

– Триста пятьдесят долларов? – переспросила бедняжка.

– Да, их-то я и намерен платить вам ежемесячно. Пополам, пятого и двадцать пятого числа. Поздравляю вас. Вы приняты. Можете с завтрашнего дня приступать к работе.

Я откинулся в кресле и закурил. Минуту или две я любовался выражением ее лица. Огромные карие глаза увлажнились. Пухлые детские губы разъехались в счастливой улыбке. Она поднесла пальцы к вискам, словно стараясь уложить в голове, какая она теперь богачка. Триста пятьдесят долларов, притом что профессорская зарплата ее отца – двенадцать. В ее глазах я видел благодарность, восхищение, обещание щенячьей верности. Я наслаждался произведенным эффектом.

Полагаю, что именно тогдашних своих чувств она и не могла мне простить все эти годы. Я полагаю, что выброшен теперь на улицу именно за то, что тогда слишком очевидно позволил себе играть роль благодетеля.

Дело было незадолго до Нового года. Это был первый год, когда наш Издательский Дом заработал по-настоящему большие деньги. Равно и политическая наша газета, деловые наши еженедельники и глянцевые наши журналы буквально пухли от рекламы финансовых пирамид. Мы рекламировали в основном мошенников, но сами при этом были условно чисты, ибо за содержание рекламы ответственность несет рекламодатель. Тщеславие наше и самодовольство не были еще поколеблены тем фактом, что финансовые пирамиды имеют обыкновение рушиться. В политическом смысле мы были поразительно наивны, полагая, что вот сейчас на пустом месте сами собой построятся образцовая демократия и процветающий капитализм. Нищей, смрадной и злобной толпы в метро мы не замечали, потому что ездили уже на автомобилях по городу, который хоть и был мрачен, как крысиная нора, но зато был свободен от теперешних автомобильных пробок. Мы наслаждались богатством. Мы чувствовали себя хозяевами мира, и в качестве таковых мы на совете директоров единогласно постановили устроить сотрудникам корпоративную вечеринку, нимало не скупясь, в одном из лучших московских ресторанов, с неограниченным количеством лучшего в ту пору вина «Касильеро дель Дьябло» и лучшего в ту пору виски «Рэд Лэйбл». На пригласительных билетах мы заявили даже дресс-код: мужчины должны были явиться в пиджаках и галстуках, дамы – в вечерних платьях.

Боже ты мой! Видели бы вы эти пиджаки, эти галстуки и особенно эти вечерние платья! На нашей одной из первых в Москве корпоративных вечеринок ужасны были все. Бедные корректорши и верстальщицы были ужасны потому, что тщились выдать за вечерние наряды жалкий ширпотреб, добытый если не на вещевом рынке, то бог уж знает как. Жена генерального директора была ужасна потому, что, напялив вечернее платье от Пако Рабана и бриллианты от Тиффани, выглядела совершенной колхозницей, которая облачилась в доспехи амазонки и ровно в полночь должна превратиться в тыкву.

Допуская, что сужу предвзято, скажу все же, что прилично выглядели только моя жена и моя секретарша. Моя жена Наталья была еще тогда вполне стройна и хороша собой. Болезнь Альцгеймера, или что уж там происходит у нее в голове, тогда еще не заставляла ее рядиться в свадебные платья и белые парики. Из уважения к простым сотрудницам Издательского Дома Наталья выбрала самое скромное из своих вечерних платьев и на шею повесила простую жемчужную нитку. А моя секретарша… О вечернем наряде для моей секретарши позаботился я.

За пару недель до праздника, когда бедная девочка получила пригласительный билет и обнаружила в нем дресс-код – я заметил, – она нахмурилась. К тому времени она работала не больше месяца и получила только одну зарплату. Полагаю, часть денег отправила в Петербург бедствовавшим родителям, на часть денег сняла наконец в Москве приличную квартиру. Во всяком случае, она уж точно не располагала свободными средствами, чтобы покупать вечерние платья. Девочка нахмурилась… Еще мгновение, и она сказала бы, что никак не сможет прийти на корпоративную вечеринку, потому что обещала родителям провести Новый год в Петербурге или что-нибудь такое… Она нахмурилась, но я опередил ее отказ. Я соврал, будто один из наших рекламодателей, торгующих модной одеждой, денег за рекламу не переводит, но готов расплачиваться бартером. И будто бы мы решили направлять сотрудников в означенный модный магазин, где можно выбрать платье и туфли и считать то и другое новогодним подарком Издательского Дома.

– Это распространяется даже на тех, кто работает тут без году неделя? – засомневалась девушка.

– Это распространяется на всех, – спокойно парировал я. – К тому же, вы хорошо работаете. Я вами доволен. Так что отправляйтесь смело в «Иль Джардино» и выберите себе платье.

Возможно, она не поверила. Возможно, будучи девушкой умной, она догадалась, что все, сказанное мною, было враньем от первого до последнего слова. На самом деле через минуту я позвонил владельцу «Иль Джардино» и, стерпев его сальный смешок в телефонной трубке, попросил записать на мой счет все, что выберет в бутике моя секретарша. Правду сказать, и секретаршей она была никудышной. Работа валилась у нее из рук. Она путала все на свете, забывала мои задания и забывала даже, что я люблю чай с молоком, а не с лимоном. Два года спустя она стала обозревателем отдела моды в женском глянце нашего же Издательского Дома, четыре года спустя – редактором отдела моды, семь лет спустя – главным редактором, пятнадцать лет спустя – шеф-редактором Издательского Дома… Но хорошей секретаршей она так никогда и не стала. Возможно, она догадывалась, что новогодний подарок сделал ей лично я, а не Издательский Дом. Но ей так хотелось платье и туфельки, что она предпочла не задавать лишних вопросов.

И, полагаю, тогдашнего моего унизительного подарка она не могла мне простить все эти годы. Все эти годы она мечтала расквитаться со мной за то платье и туфельки. И вот расквиталась, выбросив меня на улицу и оставив без средств к существованию.

Ее появление на корпоративной вечеринке было подобно появлению Золушки на балу – все обернулись. Я с удовольствием отметил, что секретарше моей хватило такта платье купить приличное, что было непросто, ибо байеры тех времен имели обыкновение в коллекции любого дизайнера выискивать такие платья, будто их все равно рисовали Версаче или Кавалли. Туфельки тоже она выбрала со вкусом: праздничные, но без обязательных в ту пору стразов. Еще я заметил, что секретарша моя все же на подготовку к корпоративной вечеринке изрядно потратилась, потому что волосы у нее были наилучшим для тогдашней Москвы образом пострижены и уложены, на лице у нее был наилучший для тогдашней Москвы профессиональный макияж, и, наконец-то, у нее появился приличный маникюр. Мне только резануло немного глаз то, что ногти у нее были красного цвета, хищного цвета свежей артериальной крови. С годами этих хищных черт в ее облике будет становиться все больше. Но тогда я не придал значения цвету ее ногтей. Она искала меня взглядом. Нашла за стоявшим чуть на отшибе от общего веселья столом для руководства. И я приветственно помахал ей. И лаконичными жестами выразил безусловное восхищение ее нарядом.

Потом были речи, ужин и танцы. Издали со своего возвышения я с удовольствием наблюдал, как она танцует. Оказалось, ее учили и этому. Наши модные журналисты топтались рядом с нею на манер дрессированных медведей. Во время быстрых танцев партнеров своих моя протеже просто не замечала. Во время медленных – уверенно партнеров вела, ловко избегала того, чтобы «медведи» наступали ей на ноги, и смеялась своей ловкости звонко, как колокольчик.

Это было странное время. Все традиции были разрушены. Никаких правил не существовало. На нашем показательно капиталистическом party присутствовал, тем не менее, совершенно советских времен ведущий вечера или тамада, который то и дело талдычил в микрофон всякие глупости и за весь вечер сказал только одну умную и уместную вещь. Он сказал: «Белый танец! Дамы приглашают кавалеров!»

А я сидел за столом для руководства и наблюдал, как через весь зал бежит эта девочка, бежит, как умеют бегать на каблуках только женщины, обученные бальным танцам, бежит ко мне. Платье развевается, руки – чуть назад, как прототип крыльев, щеки разрумянились, губы чуть приоткрыты… Я встал из-за стола и подумал: вот интересно, какими именно словами она пригласит меня танцевать? Но в ту же минуту я увидал в ее глазах мгновенный испуг. Она испугалась, что я куда-нибудь уйду, пока она бежит через зал, куда-нибудь, где буду недосягаем, например, в мужскую комнату. Но нет. Я стоял и ждал. Она подбежала ко мне, потупила глаза и чуть слышно пробормотала:

– Permettez-moi vous inviter pour un valse.

Я улыбнулся:

– Да, да, конечно.

Она подала мне левую руку, а правую положила мне на плечо. И попыталась вести, как вела прежде всех своих неуклюжих партнеров. В ответ я очень мягко остановил ее, переждал два такта и повел сам. И она счастливо засмеялась, совершенно отдаваясь мне и во всем полагаясь на уверенность моих движений, почерпнутую не столько из эпизодических моих занятий танцами, сколько из серьезных занятий фехтованием. Мы кружились по залу, и через четверть минуты другие сотрудники Издательского Дома перестали танцевать, остановились и стали глазеть на нас. Партнерша моя смеялась, запрокидывала голову и была податлива, как пух.

Когда музыка кончилась, когда мы остановились, и я собрался уж было церемонно раскланяться, правая рука моей партнерши соскользнула с моего плеча и:

– Алексей! – как я и просил, она звала меня по имени и без отчества. – У вас пистолет!

Ее ресницы вспорхнули. Глаза сделались круглыми, испуганными, удивленными, восхищенными, детскими.

А я только пожал плечами. Да, в мягкой кобуре под пиджаком у меня действительно был маленький офицерский «ПСМ» – лучший отечественный пистолет в ту пору. Было такое время, что все мужчины, так или иначе занимавшиеся бизнесом, носили оружие. Мы просто носили оружие, и все. Никто даже не задумывался, что «ПСМ» под мышкой красноречиво свидетельствует о том, насколько все наши дела сродни опасной мальчишеской игре. Я просто надевал каждое утро кобуру с тем же автоматизмом движений, с каким повязывал галстук.

Но на юную мою протеже «ПСМ» произвел впечатление.

Я теперь уже не могу вспомнить, попросила ли она тогда увезти ее немедленно куда угодно, куда я хочу… Попросила ли она словами, или я прочел эту просьбу в ее глазах? Так или иначе, в просьбе было отказано: я пробормотал что-то шутливое и направился к столу, где ждали меня жена и товарищи. Я повернулся к девушке спиной и пошел прочь, оставив ее танцевать с «медведями».

Полагаю, все эти годы она не могла мне простить того памятного вечера. Все эти годы время от времени по Издательскому Дому начинали ползти слухи о том, что у нас роман: и когда она была моей секретаршей, и когда слишком легко стала редактором отдела моды, и когда победоносно получила должность главного редактора – среди наших доброхотов принято было говорить, что я, дескать, продвигаю любовницу. Как обычно, слухи эти были верны с точностью до наоборот. Я не был ее любовником. Ни одного даже поцелуя. Напротив: все эти годы, как мне теперь ясно, она ждала случая расквитаться со мной за отказ. И она дождалась. Я старик. Меня трясут экстрасистолы и душит мерцательная аритмия. По тридцать раз в день я хожу в туалет. У меня нет больше пистолета под мышкой. Последний признак мужественности – усы – и те пришлось сбрить.

Когда она была назначена шеф-редактором всего нашего Издательского Дома, одним из первых, кажется, ее нововведений стал «Приказ о внутреннем распорядке». На молодых сотрудников особое впечатление произвело то, что всем без исключения следовало теперь приходить на работу к девяти утра и отмечаться при входе, вставляя специальную карточку в специальный автомат. Поначалу никто не поверил. Невозможно было поверить, что светского хроникера, например, и впрямь ждут на работе в девять, притом что светская жизнь затихает хорошо если к пяти утра, и светские хроникеры хорошо если к семи утра добираются до постели. Никто не поверил, но воспоследовали штрафы, выговоры и увольнения. Дабы никто не сомневался в серьезности намерений руководства, лучшую нашу светскую хроникершу, капризную нашу звездочку, уволили со скандалом, кроме систематических опозданий на работу, вменив ей в вину еще какие-то сапоги, за которые девушка якобы переспала с одним из постоянных персонажей своих хроник.

Еще нелепее выглядела борьба за подобающий внешний вид сотрудников. «Приказ о внутреннем распорядке» предписывал журналистам являться на работу ни в коем случае не в джинсах, ни в коем случае не в спортивной одежде/обуви и ни в коем случае не пьяными. Вообразите себе, во-первых, каково было выполнять это требование сотрудникам глянцевых изданий, которые через одного хипстеры, и даже под страхом публичного колесования всякой обуви предпочтут кеды. Вообразите себе, во-вторых, каково было спортивным журналистам. Эти достойнейшие люди с того самого дня, как не сложилась у них почему-либо спортивная карьера, каждый день ходят пьяными и каждый день – в тренировочных штанах.

Через неделю после того, как введен был новый внутренний распорядок, угроза увольнения нависла над всеобщим любимцем, дивным спортивным репортером Федей Богоявленским по прозвищу Богоявление. Федя и правда являл собою ангела. Он приходил на работу неизменно пьяным в лоскуты, шествовал по коридорам, держась за одному ему видимые воздушные поручни, улыбался всякому встречному очаровательной детской улыбкой, садился к компьютеру, писал за четверть часа идеальный спортивный репортаж, падал со стула и мирно спал под столом до тех пор, пока ночная уборщица не будила его и не подносила сто граммов на опохмел. Никакой одежды, кроме спортивного костюма, у Феди не было сроду.

И вот однажды Федя, как всегда, явился на работу пьяным и в спортивном костюме, но на этот раз бдительная охрана вытолкала Федю из Издательского Дома взашей, потому как, дескать, в спортивных штанах – нельзя. Федя стоял на крылечке, недоумевал в меру сил и звонил начальнику отдела спорта:

– Петрович, ты представляешь? Меня на работу не пускают! А мне же про кубок мира писать! Там же епты! Там же… – тут Федя загнул невероятной красоты нецензурную фразу, емко описывавшую буквально все перипетии спортивных состязаний.

И надо же было такому случиться, что именно в тот день до работы начальник отдела спорта Аванес Петросович Мовсесян, ветеран Афганистана и Анголы, перед работой забрал из химчистки брюки. Петрович вышел на улицу, передал брюки Феде и сказал:

– Переодевайся быстро. Спрячься где-нибудь, переоденься и пулей побежал писать заметку!

Федя зашел за угол, снял треники и, опираясь задницей о зеркальное витринное стекло офисного нашего здания, принялся ловить ногой столь непривычный для него раструб брючины. Федя был из рядовых сотрудников, из рабочих лошадок: он даже и понятия не имел, что за зеркальной витриной, о которую расплющены его ягодицы, находится большая переговорная. Тем более уж не мог знать Федя, что в этот самый миг в большой переговорной шеф-редактор Издательского Дома проводила ответственные переговоры с сетевыми рекламодателями, нарочно приехавшими ради этих переговоров из Нью-Йорка.

Ей же ей, я примиряюсь с жизнью, когда представляю себе, как сидят в большой переговорной эти надутые нью-йоркские индюки с этой сукой и вдруг к самому их окну подходит неверными шагами Федя Богоявление, снимает штаны и расплющивает об стекло задницу.

Если бы Федю можно было казнить, эта сука казнила бы его. Но Федю можно было всего лишь уволить, и она его уволила. А заодно обзвонила всех главных редакторов всех московских изданий и от каждого под угрозой информационной войны потребовала, чтобы Федора Богоявленского не брали на работу. А заодно уволила и Ваню Мовсесяна, ветерана Афганской и Ангольской войн, четырежды раненого отца четверых детей, проработавшего в нашем Издательском Доме со дня его основания.

Когда уволили Федю и Ваню, я сбрил усы. Дело в том, что в «Приказе о внутреннем распорядке» был особый пункт, запрещавший сотрудникам Издательского Дома носить на лице какую бы то ни было растительность. Этот пункт был придуман нарочно ради меня. Из всех сотрудников Издательского Дома только старший программист Веник по прозвищу Веник носил кудлатую бороду, и только я носил усы. Программисты – народ перелетный и молодой. Увидев правила внутреннего распорядка, Веник немедленно написал заявление об уходе и отправился в Майкрософт, куда его давно звали. А мне уйти было некуда. Мне было шестьдесят девять.

Усы я носил с тридцати пяти лет. Может быть, это звучит сентиментально, но отпустить усы меня попросила матушка, когда лежала в больнице после второго инсульта. Половиною рта, ибо другая половина была парализована, матушка сказала: «Отрасти-ка ты усы, Ленечка, хочу посмотреть, будешь ли ты похож на гусара». Я перестал брить верхнюю губу, а через неделю, когда усы мои еще топорщились в разные стороны и очень щекотали мне нос, с матушкой случился третий инсульт, и она умерла.

Возможно, я рассказывал эту историю в интервью какому-нибудь таблоиду, падкому на сопливые подробности личной жизни. Возможно, эта сука читает интервью знаменитостей в таблоидах.

Так или иначе, усы я малодушно сбрил.

Вы спросите, почему я так боялся увольнения? Почему не ощущал себя неприкосновенной звездой? Объясню. Потому что к семидесяти годам я уже никакой неприкосновенной звездой не был. Сколько угодно можно ворчать про дурновкусие публики и глупость рекламодателей, однако же цифры – упрямая вещь: мои конкуренты неуклонно набирали тиражи и расширяли рекламные площади, а у меня тиражи год от года падали, и рекламы становилось все меньше. С ревностью и даже завистью я следил, как уверенною рукой ведут свои издания Филипп Бахтин или Коля Усков, годившиеся мне в дети, и всякий раз, отложив свежие номера их журналов, не желал уже смотреть свежий номер своего собственного. На всевозможных балах прессы, на тщеславных журналистских сборищах Филипп и Коля здоровались со мною подчеркнуто уважительно, как если бы я был живой классик. Но в глубине души, пожимая мне руку и говоря мне что-то приятное, каждый из этих мальчишек был уверен, что делает журнал лучше моего. И они не ошибались. А я чувствовал себя этаким старым волком Акеллой, вечно промахивающимся на охоте.

Акелла промахивался на охоте регулярно. Все больше становилось в моей практике маленьких журнальных неудач, которых читатель осознать не может, но остро чувствует. Все меньше бывало озарений. Из десяти заказанных текстов Филипп Бахтин, например, девять выкидывал в корзину, исправно платя авторам kill fee, причем среди отвергнутых авторов мог быть и милейший поэт Левушка Рубинштейн, и выдающийся писатель Андрей Битов. Филипп был требователен и безжалостен, а я авторов жалел: заказав кому-нибудь текст, редактировал до грамотности и элементарного здравого смысла, да и ставил в номер. Частенько ко мне попадали тексты, извлеченные авторами из мусорной корзины Филиппа Бахтина, и то же самое было и с фотографиями. К тому же под старость я стал довольно крепко пить. Моя ежедневная доза выросла до полулитровой бутылки виски. С большим трудом я держался трезвым до обеда, в обед пропускал первую рюмку, а к вечеру не мог уже принимать сколько бы то ни было ответственных решений, ибо Джон Ячменное Зерно налаживал в моей голове спасительное, но опасное равнодушие ко всему на свете.

И вот, когда эта сука стала шеф-редактором Издательского Дома, установила новый внутренний распорядок, уволила четверть сотрудников и заменила в уборных приличную туалетную бумагу дешевой, она принялась за меня.

Чуть ли не каждое утро в четверть десятого она входила в мой кабинет и требовала показать ей, как продвигается работа над очередным номером. Вообще-то так поступать не принято. Шеф-редактор Издательского Дома, заручившись согласием совета директоров, может, конечно, уволить руководителя любого из изданий, но лезть в дела главного редактора, перекраивать верстку, менять фотографию на обложке, переписывать заголовки – это не барское дело. В издательском бизнесе негласно действует средневековое правило «вассал моего вассала – не мой вассал», и никогда в жизни ни один шеф-редактор не стал бы через мою голову руководить моими подчиненными.

Эта сука руководила. А я бесился, но терпел.

Каждое утро я слышал в коридоре стук ее каблуков, и через минуту тонкая ее фигура появлялась в моем дверном проеме.

– Доброе утро, Алексей Константинович.

– Алексей, просто Алексей, если можно.

Успешная карьера наложила на ее внешность тот особый отпечаток, который так точно подметили и так ловко воспроизвели киношники в фильме «Дьявол носит Прада». Я наблюдал метаморфозу. Когда моя бывшая секретарша получила должность обозревателя моды, а потом редактора отдела, из тоненькой ломкой девочки она стала на глазах превращаться в этакую здоровенную бабищу с толстыми ляжками, налитыми икрами, круглыми сильными руками и стремительной походкой. Став главным редактором журнала, она принялась изнурять себя разнообразными диетами, поездками к доктору Шено и консультациями у доктора Волкова. Года через три она стала более зависима от этих своих диет, чем я зависим от алкоголя. Потом она вышла замуж за богатого, но совершенно безвольного человека и родила ребенка, несчастного мальчика, забитое существо, долженствовавшее бесперечь читать взрослые книжки, демонстрировать свободное владение тремя иностранными языками и всякую фразу начинать со слова «простите». Естественные изменения, которые претерпевает женское тело в связи с материнством, совершенно свели эту суку с ума, и по нескольку часов в день она стала посвящать пилатесу, фитнесу, йоге, шатсу, ватсу… Одновременно в дело пошли массаж, уколы ботокса, хирургические подтяжки кожи, рефлексотерапия и еще какая-то огненная терапия, ставшая вдруг модной и совсем уж граничившая с культом Вуду. В результате эта красивая от природы своей женщина превратилась в совершеннейшую мумию, стала похожа на богомола. Ее идеально растянутое и отполированное тело не содержало ни капельки лишнего жира, ни единой лишней складочки, ни одного неучтенного волоска и при этом не выражало ничего: ни призыва, ни страха, ни нежности. А в ее глазах не было ни довольства, ни радости, ни горя, ни сомнений – одна только сухая решимость, бог знает на что нацеленная и чему служащая.

Каждое утро эта мумия с решительным видом входила в мой кабинет и говорила:

– Почему бы вам не сделать что-то совсем сумасшедшее? Не просто так снять героя, а вот, например, позвать фотографа Пинхасова, чтобы главный материал номера превратился в игру колористических пятен…

– Пинхасов работает в «Магнуме», – пытался возражать я. – Разве у нас есть бюджет на фотографа из агентства «Магнум»?

– Конечно есть! Не важно, сколько мы инвестируем, если мы рассчитываем в результате извлечь прибыль!

Я соглашался. Звонил Пинхасову. Он никак не мог взять в толк, чего я хочу, потому что я не мог объяснить. От неловкости я предлагал милейшему Пинхасову двойной гонорар. Пинхасов недоуменно соглашался, и очередной номер выходил действительно набитый бессмысленными колористическими пятнами вместо главного материала.

В другой раз она говорила:

– Надо сохранять свой стиль. Пусть главный материал будет строгим, даже консервативным…

Я соглашался. Велел фотографу консервативно фотографировать, а интервьюеру консервативно интервьюировать, и в результате получалась такая скука, что даже корректоры засыпали, не долистав материал до конца.

Через год шеф-редактор пригласила меня к себе в кабинет, разложила передо мной на столе двенадцать номеров моего журнала и спросила, как я сам оцениваю свою работу. Я ужаснулся: от номера к номеру действительно не прослеживалось ни единого стиля, ни сколько бы то ни было внятной редакционной политики. Я подумал: «Вот сука!» А еще я подумал: «Вот старый дурак! Старый безвольный дурак! Попался!»

Шеф-редактор сообщила мне, что на завтра назначен совет директоров, на котором предполагается решить, что делать с моим журналом. Можно было не сомневаться, что к совету директоров шеф-редактор припасет и графики падения моих тиражей, и графики скукоживания моих рекламных площадей, и завышенные вдвое гонорары Пинхасова. Можно было не сомневаться, что эта сука целый год в отдельном файле копила компрометирующие меня материалы и сделала все от нее зависящее, чтобы совет директоров меня уволил.

И все же я решил побороться. Все же в совете директоров продолжали заседать несколько моих старых товарищей, с которыми двадцать лет назад мы вместе начинали этот бизнес.

На следующее утро я встал, как это свойственно алкоголикам, очень рано. Руки мои дрожали, но я не пытался унять дрожь шотландским народным средством. Я ограничился гипотензивными препаратами и тридцатью каплями корвалола. Потом я вышел на улицу и предпринял часовую прогулку в лес. Собаки были счастливы. Стояла ранняя весна. Лес был еще прозрачный, но уже живой и веселый от проклюнувшихся почек и гомонящих птиц.

Потом я вернулся домой, тщательно побрился, выдал идеальный стул, что в данном случае могло трактоваться как род медвежьей болезни, ибо обычно меня мучают запоры. Я принял контрастный душ, позавтракал Татьяниной раблезианской яичницей и тщательно оделся: серая рубашка Лоро Пиана, твидовый пиджак, вязаный галстук. Я считаю, что, когда идешь разговаривать с директорами, надо надевать на себя те же предметы, которые надевают на себя директора, но предметы должны быть не директорскими. Надевая галстук, ты как бы говоришь: «Я знаю правила, я готов к переговорам». Но, надевая вязаный галстук, вместо блестящего, ты как бы говоришь директорам: «Учтите только, что я не директор, я другой, я человек свободной творческой профессии, и с этим надобно считаться, если хотите удачно провести переговоры…»

Словно бы догадавшись об ответственности этого дня, Сережа тщательно вымыл машину. У нас было полно времени. Мы выехали часов в семь. Наталья еще спала. Даже с учетом утренних пробок мы должны были попасть в контору минут за сорок до совета.

По дороге к Москве пробки, разумеется, были, но не экстраординарные. Мы двигались худо-бедно. Сережа помалкивал, зная, что я не люблю утренних разговоров. Я читал газету. Из шестнадцати встроенных в автомобиль колонок негромко звучал Майлз Дэвис. Мы уже почти въехали в Москву, когда зазвонил телефон. Наталья не то что кричала, а верещала:

– Я его убила! Убила! Убила!

– Что ты? Кого? Тихо! Тихо!

А она продолжала верещать:

– Вор! Вор! Два вора! Я стреляла! Я его убила! Он забрался в дом! Я стреляла!

– Тихо! – прикрикнул я. – Охрану вызвала?

– Таня вызывает сейчас! А еще у меня ранена рука! А еще я стреляла и попала себе в голову!

– Девочка моя, – самым нежным голосом я произнес много лет уже не произносившиеся в адрес Натальи нежные слова. – Девочка моя, тихо! Я сейчас приеду. – И скомандовал Сереже: – Разворачивайся, поехали домой быстро!

А Наталья продолжала верещать:

– У меня кровь! Кровь! У меня из головы кровь!

И она бросила трубку. То есть буквально бросила на пол: я слышал, как трубка упала на ковер, и продолжал слышать в трубке шаги и беспорядочные крики.

Толком вообразить себе побоище, произошедшее в то утро у меня в доме, я не мог. Из Натальиного верещания выходило так, что в дом забрались воры, и она стреляла в них, а они стреляли в нее и ранили ее в руку. И, видимо, еще они боролись, потому что иначе как бы она могла сама себе попасть в голову. Но, видимо, пуля прошла по касательной, и, видимо, Наталье удалось вывернуться и застрелить одного из нападавших. А другой где? Бежал?

Много лет назад, когда мы только стали жить в большом доме, я купил гладкоствольный карабин «Сайга» и у себя в кабинете оборудовал по всем правилам оружейный шкаф. Карабин стоял в запертом шкафу, патроны лежали отдельно. Немало усилий я потратил на то, чтобы научить Наталью заряжать карабин и стрелять из него. В то время жена моя еще не проявляла признаков сумасшествия, но оружия уже боялась панически. Она говорила:

– Зачем? Зачем мне стрелять?

Я объяснял спокойно, что вот, уезжаю, дескать, на целый день. И Сережа уезжает со мной. И в доме остаются только женщины. И если вдруг что… Если вдруг в дом полезут грабители…

– Как ты себе это представляешь? – кричала Наталья. – Я заряжу это твое страшное ружье и выстрелю в человека?

Я объяснял спокойно, что в человека стрелять не надо. А если в дом полезут грабители, то надо зарядить карабин, выйти на балкон кабинета и выстрелить в воздух. А потом запереться в кабинете, вызвать охрану и ждать приезда охраны, запершись в кабинете с карабином в руках.

Насилу после долгих уговоров мне удалось все же убедить Наталью посмотреть, как карабин заряжается. С четвертой или пятой попытки ей удалось снять карабин с предохранителя и поставить обратно на предохранитель. Выстрелить же Наталья так ни разу и не решилась.

Мы неслись в сторону дома. Я разговаривал с начальником нашей поселковой охраны, который был изрядно смущен и уверял меня, что «усиленный наряд на объект убыл». И только на подъезде к дому мне пришло в голову позвонить своей секретарше и велеть ей сообщить совету директоров, что по семейным обстоятельствам я прошу перенести заседание. Секретарша ехала в метро. Я слышал ее крики «Алло! Алло!» и шум поезда. Дрожащими пальцами я написал секретарше эсэмэску и нажал кнопочку «отправить» в тот самый момент, когда автомобиль въезжал в ворота моего дома.

Глазам моим предстала удивительная картина. Под балконом моего кабинета в саду лежал на земле человек. Он обнимал руками голову и нечленораздельно что-то мычал. Рядом лежала огромная отломанная ветка столетней липы, растущей посреди сада. А вокруг человека и ветки стояли семеро парней из вооруженной охраны нашего поселка и буквально покатывались со смеху. Наталья сидела на веранде и тоже истерически хохотала. Голова у Натальи была забинтована, и теперь Татьяна под руководством одного из охранников прибинтовывала к Натальиной руке деревянную лангету. Они собирались везти Наталью в больницу и делать рентгеновские снимки, а пока они собирались, я восстановил события.

Действительно сразу после нашего отъезда, думая, будто в доме никого нет, через забор перелезли двое незадачливых грабителей. Наталья еще спала, но их увидела горничная из окна кухни. И подняла крик. Перепуганная Наталья пошла-таки к оружейному шкафу, открыла его и, кроме карабина, обнаружила там еще старый мой «ПСМ» и «магнум» с тридцатишестисантиметровым стволом, который я купил когда-то просто из любви к оружию, из уважения к идеальному механизму этого крупнокалиберного револьвера.

Почти что игрушечный карабин показался Наталье все же слишком большим и слишком страшным. Наталья решила дать предупредительный выстрел из какого-нибудь оружия поменьше. Но «ПСМ» она не сообразила как зарядить. А как зарядить «магнум» патронами повышенной мощности она сообразила, потому что наизусть помнила ту сцену из фильма «Хороший, плохой, злой», где Клинт Иствуд чистит револьвер.

Она вышла с револьвером в руках на балкон и выстрелила в воздух. Отдача от выстрела была такова, что револьвер, разумеется, сломал Наталье руку в запястье, вылетел у нее из руки и рассек ей лоб. Так часто бывает с неопытными стрелками.

Но вот эффект, произведенный Натальиным выстрелом, можно считать поистине беспрецедентным. Пуля попала в ветку липы, ветка переломилась и рухнула прямо на голову одного из грабителей, да так удачно, что тот потерял сознание, а второй грабитель бежал, оставив товарища распростертым под балконом моего кабинета. Это-то и рассмешило охранников, когда они прибыли на место.

Но мне было не до смеха. Я безнадежно опоздал на совет директоров. Любые мои объяснения выглядели бы жалко. А если бы я рассказал правду, так и вовсе сошел бы за завравшегося школьника. Я предпочел молчать, ограничившись звонком в приемную шеф-редактора со словами, что личные обстоятельства делают мое присутствие на совете директоров невозможным.

После этого я повез Наталью в больницу. Совет директоров тем временем прошел без меня. Члены совета, включая даже моих старых товарищей, были оскорблены моим отсутствием. А эта сука разложила перед ними на столе разношерстные мои журналы, представила отчет о чрезмерных моих расходах, да еще и намекнула, что не пришел я на совет директоров по той простой причине, что не сумел с утра преодолеть похмельный синдром.

Одним словом, к тому времени, как на руку моей жены наложили гипс, я уже был уволен. Приезжать на работу мне стоило теперь лишь для того, чтобы забрать из кабинета личные вещи.

Вы даже не представляете себе, сколько личных вещей накапливается в рабочем кабинете за двадцать лет. У меня ушло несколько дней на сборы. Опустошая ящики стола, чего я только не нашел. Фотографию Картье-Брессона с дарственной надписью, начертанной твердою стариковской рукой… Керамическую пепельницу, которую купил да и подарил мне Терри Гиллиам, пока мы бродили по какой-то ремесленной ярмарке в Тоскане… Вырезанный из картона следок детской ноги, какие делают, чтобы без примерки купить ребенку обувь… Следок ноги моей дочери, которая давно уже выросла и живет в несчастливом браке за неудачливым адвокатом в Новой Зеландии…

Когда я полез на шкаф, чтобы снять оттуда многочисленные статуэтки, символизирующие многочисленные полученные мною журналистские премии, то среди них обнаружил и аккуратно припрятанную видеокамеру. О господи! За мной еще и шпионили! У этой суки есть, стало быть, терабайты видеозаписей, на которых я пью виски в своем кабинете, выдергиваю волоски из носа, ковыряюсь пальцами в зубах, переодеваю штаны, сплю на рабочем месте, закинув ноги на стол. Пару раз спьяну я даже мастурбировал за рабочим столом, глядя интернетное порно и пытаясь утешить себя в том смысле, что все еще способен на эрекцию. Господи! И это у нее есть. И из этого она нарезала видеоролик, чтобы представить его совету директоров? Сука!

Пока я собирал вещи, в Интернете, разумеется, разгорелся вокруг моего увольнения нешуточный скандал. Временами я не выдерживал и залезал в Живой Журнал посмотреть, что пишут про меня в блогах. Эти виртуальные вылазки неизменно заканчивались сердечным приступом. Сплетни были самыми невероятными. Обиднее всего было читать, что зарплата у меня, дескать, была пятьдесят тысяч долларов в месяц, и что, несмотря на такую зарплату, я выписывал авторам астрономические гонорары, а половину денег требовал отдавать мне наличными в качестве отката.

Больше всего я боялся, что на Ютубе появится видео, демонстрирующее мою частную жизнь за запертой дверью кабинета. Но видео не появлялось: этой суке хватало все-таки великодушия не растаптывать совсем и без того уж поверженного врага.

Я по поводу своего увольнения никаких интервью и никаких комментариев не давал. А вот шеф-редактор нашего Издательского Дома интервью давала, всюду заявляя, что я ушел на почетную и заслуженную пенсию. Однажды только в блоге одной из ее подружек я прочел, что эта сука опасается, дескать, как бы ответственность за неудачи моего журнала совет директоров не переложил на нее и не уволил бы ее с должности шеф-редактора. Не знаю, что уж там у них произошло и почему она так сказала.

Я у себя в блоге написал только, что в последний свой рабочий день жду всех, кто меня любит, на прощальный коктейль в кафе «Иль Джардино». Я нарочно попросил, чтобы никто не приходил из вежливости, а чтобы пришли только те, кто меня любит. Мне казалось, что не придет никто.

Но народу была уйма. В тот вечер я получил в подарок так много цветов, как если бы я был народным артистом и как если бы я умер. Один за одним гости мои произносили торжественные речи, чокались со мной, обнимали меня… Но никто не предложил мне даже самой завалящей работы.

Уже под конец вечера к дверям кафе подъехал вдруг желтый «Порш Кайен», двери распахнулись, и вошла эта сука с букетом полевых цветов явно из цветочного бутика «Сады Сальвадора». Она вручила мне букет, взяла бокал шампанского и сказала в микрофон:

– Алексей просил прийти сюда только тех, кто любит его. И вот поэтому я здесь…

Потом следовала прочувствованная речь о том, как я был первым ее учителем, основателем, основоположником и все такое. Закончив говорить, эта сука звякнула своим бокалом о мой стакан с виски и поцеловала меня в щеку.

И я подумал: «Вот сука!»

И дальше я плохо помню. После этого эпизода я быстро, решительно и технично напился. Вышел на улицу, ни с кем не попрощавшись. Погрузился в машину, решив не забирать из кафе ни цветов, ни подарков. И поехал домой.

По дороге я пил виски, курил сигару, поспал немного… Проснулся, опять выпил виски… приехал домой совершенно пьяным.

Сережа хотел довести меня до постели, но я отказался. Изрядно покачиваясь, я взобрался на второй этаж, открыл дверь кабинета и включил в кабинете свет.

За моим рабочим столом, беспечно откинувшись в кресле и положив ноги на стол, сидел совершенно незнакомый мужчина лет тридцати.

2

Я бросился к оружейному шкафу. Я понимал, конечно, что пьяному мне, скорее всего, не хватит координации движений, чтобы распахнуть шкаф, зарядить какое-нибудь оружие, обернуться и выстрелить прежде, чем вор поднимется из-за стола и собьет меня с ног. Но я все же бросился к оружейному шкафу и распахнул дверцу.

Ни карабина, ни «магнума», ни «ПСМ» в шкафу не было. Зато в тот самый миг, когда я распахнул дверцу, из недр шкафа вылетел кукиш на пружинке и щелкнул меня по носу. Кукиш был довольно искусно слеплен из папье-маше в натуральную величину крепкой мужской руки.

От этого щелчка по носу я опешил и безвольно опустился на стоявший возле оружейного шкафа пуф.

– О! – констатировал мужчина за моим столом. – Великая сила искусства! – и засмеялся тихим счастливым смехом.

Я хорошо знаю этот смех. Так смеются люди, когда им удается воплотить в жизнь талантливый и творческий замысел. Так, полагаю, смеялся Пушкин, когда дописал «Бориса Годунова»: перечел, расхаживал по спящему дому и приговаривал «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!». Я не Пушкин, конечно, но в моей жизни было несколько, много, полным-полно эпизодов, когда я смеялся таким тихим счастливым смехом.

Из-за этого картонного кукиша и из-за этого смеха я вдруг почувствовал с молодым человеком, забравшимся в мой кабинет, какое-то странное родство. К тому же, с меня совершенно слетел хмель. И я сказал:

– Что вы здесь делаете? Кто вы?

– Здравствуйте! – молодой человек поклонился, не снимая ног с моего стола. – Я Обезьяна. Не говорите только, что вы обо мне не слыхивали. Вы даже оставляли пару раз смешные комментарии в моем ЖЖ.

Теперь, приглядевшись, я сообразил, что за моим столом и впрямь сидит интернетная знаменитость – жж-юзер Обезьяна, блог которого в хорошие дни читает, если верить счетчикам, что-то триста тысяч человек, а постоянных подписчиков его блога, если я не ошибаюсь, сорок или пятьдесят тысяч.

Этот самый Обезьяна возглавлял (или вдохновлял) группу «Холивар» – объединение молодых художников, уличных клоунов или хулиганов, которые учиняли на улицах Москвы и Петербурга остроумные шалости, про каковые шалости невозможно было сказать, то ли это художественный перформанс, то ли политическая демонстрация, то ли веселая игра, то ли жест отчаяния.

Больше всего группа «Холивар» прославилась, нарисовав на Литейном мосту в Петербурге огромный фаллос. Ночью, когда мост развели, великанская елда поднялась вертикально вместе с пролетом Литейного моста да встала так удачно – что как раз напротив бессонных окон Управления Федеральной Службы Безопасности по Санкт-Петербургу. Я этой акции аплодировал вместе со всем прогрессивным человечеством.

Другая блестящая акция «Холивара» осуществлена была в Москве. Один из участников группы надел на голову синее пластмассовое ведро, изображавшее проблесковый спецсигнал, то бишь мигалку, с которыми только и перемещаются теперь по улицам столицы автомобили сильных мира сего. С ведром на голове молодой человек бросился прямо возле Кремля наперерез одному из правительственных автомобилей, вскочил на капот, перебежал через крышу и спрыгнул с багажника. Опешившие водитель и охранник сидевшего в машине важного правительственного чиновника не сразу сообразили остановить наглеца, а когда выскочили из машины, молодой человек с синим ведром на голове несся уже к Большому Каменному мосту, завывая на манер сирены. Так они его и не догнали. А видеоотчет об этой акции побил в ютубе все мыслимые рекорды популярности. Я опять аплодировал в меру сил.

Третья акция группы «Холивар» не то чтобы мне слишком понравилась. Акция называлась «В пизду вашу роскошь!» и состояла в том, что несколько молодых женщин вошли в один из самых дорогих продуктовых бутиков Москвы и украли оттуда довольно много деликатесных продуктов, запихав их себе во влагалища и так пронеся мимо охраны. На этот раз я не аплодировал. Я не мог согласиться с воровством идеологически, даже если воруют у богатых. Эстетически, как бы это сказать… Меня подташнивало во время просмотра любительского видео, в котором интеллигентного вида блондинка запихивала себе во влагалище копченого угря.

Четвертая акция «Холивара» была совсем уж сомнительной в идеологическом смысле и кончилась плохо. Молодые люди почему-то решили, взявшись дружно, переворачивать стоявшие на улицах Петербурга милицейские патрульные машины. К нашим стражам правопорядка я, разумеется, отношусь с таким же пренебрежением, как и вся остальная страна, но, во-первых, не вижу причин корежить технику, приобретенную на деньги налогоплательщика, а во-вторых, полагаю, что лучше иметь на улицах дурную патрульную службу, чем не иметь никакой. Молодые люди, ночным моим непрошеным гостем вдохновленные, но не предводительствуемые, перевернули несколько милицейских машин, снимая свои похождения на видео. В большинстве случаев сидевшие в машинах милиционеры терялись, слишком много времени тратили на то, чтобы открыть двери и выбраться из перевернутых машин. И давали нападавшим достаточную фору, чтобы убежать. Но однажды двери одной из перевернутых машин распахнулись в мгновение ока. С недюжинной ловкостью наружу выскочил великанского телосложения прапорщик, закричал «А-а-а, блядь, щенки!» и выхватил из-за пояса дубинку. Великовозрастные озорники бросились врассыпную, но прапорщик поймал одного из них, повалил на землю и избил насмерть, орудуя дубинкой и тяжелыми ботинками. Избиение было зафиксировано видеооператором, на месте которого я бы, наверное, попытался спасти товарища. Видео разошлось в Интернете. Жестокий прапорщик получил прозвище Янтарного, потому что носил на запястье янтарный браслет. И все на свете правозащитные организации принялись требовать от властей привлечь Янтарного прапорщика к уголовной ответственности за превышение должностных полномочий.

Некоторое время Министерство внутренних дел пыталось замять это дело. Имя прапорщика скрывали. Но через несколько дней, когда к расследованию подключились Хьюман Райтс Вотч, президент Российской Федерации и госсекретарь США, имя жестокого милиционера все-таки назвали. Только прапорщик к тому времени уже исчез в неизвестном направлении, и никто не мог или не хотел его найти.

Обезьяна покачался в кресле:

– У меня есть для вас работа.

– Вы вломились в мой дом, – усмехнулся я, – в половине второго ночи, чтобы предложить мне работу?

– Ну, полноте! Зато как эффектно получилось!

Мне нравилась его манера речи. Мне нравились все эти его архаизмы типа «не слыхивали» или «ну, полноте». И мне нравилась его внешность. Лицо он имел узкое, но более чем мужественное. Глаза были отчаянно голубые. И две глубокие морщины вертикально пролегали по его щекам, даже когда он не улыбался. А телосложение у него было атлетическое. Более того: он был сложен с тем особым звериным атлетизмом, каким могут похвастаться разве что только цирковые артисты. Он мне нравился. К тому же его неожиданное появление действительно впечатлило меня. И, наконец, мне действительно очень нужна была работа.

Я медленно поднялся, доковылял до ореховой горки, налил себе виски и жестом предложил выпить Обезьяне.

– Нет, благодарствуйте, я не пью.

– Тогда рассказывайте.

– Что рассказывать? Мы поймали Янтарного прапорщика.

– Поздравляю. Теперь вы хотите его убить за то, что он убил вашего товарища?

– Нет, это было бы слишком просто.

– Хотите сдать его властям?

– Нет, это слишком бессмысленно. Мы придумали художественную акцию.

Обезьяна соскочил с кресла так легко, как если бы все тело его скреплялось на пружинках и шарнирах. Он совсем меня не опасался. Повернулся ко мне спиной и подошел к окну. В темном окне отражалось его лукавое лицо и гибкий торс.

– Мы хотим его перевоспитать! – отражение Обезьяны подмигнуло в окне моему растерянному отражению. – Мы хотим запереть его на время в загородном доме, перевоспитать и вернуть обществу полноценного, я бы даже сказал, хорошего, совестливого, образованного и во всех отношениях культурного человека. Возьметесь?

– Вы хотите запереть его в моем доме?

– Помилуйте! – Обезьяна засмеялся. – У нас есть загородный дом, больше похожий на крепость. Нам нужен учитель. Представьте себе, что Янтарный прапорщик – что-то вроде Элизы Дулиттл, а вы – профессор Хиггинс. Если профессор Хиггинс превратил Элизу Дулиттл в настоящую леди, то почему бы вам не превратить Янтарного прапорщика в настоящего джентльмена?

Я отхлебнул виски. За окном было то предрассветное и беспросветное время, что называется волчьим часом. Я отхлебнул виски, сел на диван, закурил и сказал:

– Ничего не получится.

– Почему? – полюбопытствовал Обезьяна.

– По множеству причин, молодой человек. Во-первых, Элизу Дулиттл и профессора Хиггинса выдумал Бернард Шоу. На самом деле так не бывает. Во-вторых, Элиза Дулиттл, хоть и была простушкой, но мечтала стать леди, а Янтарному Прапорщику даже и в страшном сне не привидится стать джентльменом. В-третьих, где критерий успеха? Элиза Дулиттл должна была научиться вести себя как леди, одеваться как леди, говорить как леди. И ее навыки можно было проверить на первом же светском рауте, потому что все вокруг знали, что такое леди. Скажите-ка мне, что такое джентльмен в сегодняшней России? Чему именно должен научиться Янтарный прапорщик, чтобы стать, как вы говорите, полноценным, хорошим, совестливым и… как вы сказали?

– Культурным, – буркнул Обезьяна.

– …вот именно! Культурным человеком! Чему именно он должен обучиться? Есть ножом и вилкой? Завязывать галстук? Читать «Зе Нью-Йорк ревью оф букс»?

– Да… – Обезьяна потер подбородок. – Недоработка. Вы правы. Это мы не допридумали. Но… Но мы допридумаем. Мы же талантливые…

Я растянулся на диване.

– Молодой человек, в вашем таланте я нисколько не сомневаюсь. Но, сделайте одолжение, оставьте старика спать. Полагаю, вас не затруднит покинуть мой дом так же незаметно, как вы в него проникли.

Я поставил стакан на пол и закрыл глаза. Я лежал и слушал, уйдет ли Обезьяна или нет. Насколько я мог разобрать, он все еще стоял у окна. Через минуту он сказал.

– Вам нужны деньги.

– Очень, – отвечал я, проваливаясь уже в тяжелый сон.

– Сколько вы хотите, чтобы взяться за этот проект?

– Сто тысяч долларов, – прошептал я. – Половину вперед, вторую половину по завершении проекта. Если проект длится больше года, гонорар удваивается…

– По рукам! – сказал Обезьяна, раньше чем я успел придумать еще какое-нибудь заведомо невыполнимое условие. – Изволите получить задаток?

Тут я открыл глаза. А Обезьяна расстегнул небольшой холщовый рюкзачок и принялся выкладывать на стол одну за одной пачки стодолларовых ассигнаций.

И тогда я встал. Подошел к столу и пощупал деньги. Потом разорвал все пять пачек и тщательно все пересчитал. Доллары были настоящие. И было их пятьдесят тысяч.

Меньше чем через час мы неслись вдоль реки Истры к Новому Рижскому шоссе, чтобы пересечь его по Бетонке и направиться куда-то в сторону Ильинского. Мы неслись так быстро, что я только диву давался, обнаружив под капотом своего почтенного «Ягуара» этакую прыть, а в собственном средостении почувствовав не свойственную мне прежде боязнь скорости. Обезьяна был за рулем. Он дал мне час на сборы, и я собрал чемодан так, как будто уезжал в длительную командировку. Потом я разбудил прислугу. Заплатил Сереже и Татьяне зарплату за месяц вперед и передал им все полученные от Обезьяны деньги, со словами, что нашел, дескать, новую службу и вот уезжаю.

– Ой, бо! Ну, слава бо! – причитала Татьяна. – Я-то, грешница, думала, вы нас уволите! А мы с дитем! Ой, бо! Благодетель.

И подарила, разумеется, вязанные из собачьей шерсти носки, думая, что раз уж человек нашел работу и уезжает – так непременно на Крайний Север. Галинка спала безмятежно и сосала во сне палец. Татьяна обняла меня, поцеловала в плечо, а я строго-настрого велел им денег Наталье не давать, ни в каких капризах ей не отказывать и всякий раз, как спросит обо мне, показывать ей записку: «Любимая, я поступил на новую службу. Срочно вынужден уехать в командировку. Буду в роуминге, поэтому часто звонить не смогу. Не беспокойся». Полагаю, она бы и так не беспокоилась, совершенно забыв о моем существовании и лишь временами восклицая: «А где Ленечка?» Вот для таких случаев и предназначалась записка.

Мы вышли на двор, ворота раскрылись, Сережа всерьез расстроился, увидев, что мы уезжаем на «Ягуаре», а за рулем – незнакомец. И расстроился еще больше, когда «Ягуар» рванул с места. Крикнул вслед: «Дак-дыка-те!» Взмахнул руками. И больше я его никогда не видел, славного моего Сережу.

Тот час, пока я собирал вещи, Обезьяна посвятил рисованию. Молодой человек разорвал мое служебное удостоверение, вклеил внутрь новую бумагу, вооружился набором гелевых ручек и что-то над моим удостоверением пыхтел, высовывая язык, как делают рисующие дети. Когда же мы подъехали к пересечению Бетонки и Новой Риги, я смог узнать, для чего предназначалась эта работа.

Мы неслись так быстро, что, когда предрассветный гаишник, спрятавшийся под указателем на Звенигород, махнул нам, «Ягуар», хоть Обезьяна и ударил резко по тормозам, пролетел по шоссе еще метров двести. Обезьяна обернулся, сдал назад приблизительно на такой же скорости, с какою ехал вперед, остановился возле гаишника, опустил мое окошко и сунул гаишнику в нос только что нарисованное удостоверение. Гаишник секунд тридцать молча изучал этот рукотворный документ. А потом Обезьяна гаркнул:

– Что стоишь, старшина! Зачитался? Библиотека тут тебе? Код не видишь?

Гаишник козырнул, забормотал извинения, обещал «предупредить ребят дальше по маршруту», и «Ягуар» опять рванул с места так, что меня вдавило в кресло.

– Позвольте? – я протянул руку к удостоверению, которое Обезьяна небрежно бросил на торпедо.

– Полюбопытствовать? – улыбнулся Обезьяна. – Пожалуйста.

Внутри моего удостоверения гелевыми ручками нарисован был портрет Обезьяны, причем так, что трудно было отличить этот портрет от наклеенной фотографии. Чуть ниже, но ничуть не менее искусно нарисована была гербовая печать и стояла довольно разборчивая подпись «Путин». Однако же поразительнее всего было содержание документа. Как будто бы типографским шрифтом в документе написано было: «Федеральная Служба Безопасности РФ. Агент 1837. Имя засекречено. Инициальный код 1799».

– Что это за тарабарщина? – опешил я.

– Именно, – засмеялся Обезьяна все тем же своим счастливым смехом, – тарабарщина.

– Что значат все эти цифры?

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – Обезьяна продолжал смеяться. – А еще интеллигентный человек. Один восемь три семь – это год смерти Пушкина.

– А что это за… – я совсем был сбит с толку, – что это за «инициальный код один семь девять девять»?

– Это год рождения Пушкина. Тысяча семьсот девяносто девятый.

– А почему?.. – я все не находился с вопросом.

– Вы хотите спросить, почему старшина отпустил меня, отдал мне честь и не оштрафовал за превышение скорости? – Обезьяна выдержал паузу. – Алексей, они как животные. Они реагируют на ключевые слова команд: «ФСБ», «агент», «код», «засекречено», «Путин». Если они видят что-то незнакомое, то предпочитают испугаться и спрятаться в кусты. Если не поворачиваться к ним спиной и не отводить взгляда, они никогда не нападут первыми. Они как животные, Алексей, поймите.

Последнюю фразу Обезьяна произнес скорее горестно. И еще минут десять мы мчались по перелескам между Рижским и Рублевским шоссе молча.

Хоть машин по рассветному времени было и мало, но на перекрестке Ильинского шоссе и Рублево-Успенского постовой милиционер приостановил всех, чтобы пропустить нас: видимо, давешний наш гаишник и впрямь «предупредил ребят по маршруту следования». Замелькали по обе стороны дороги пятиметровые заборы. Заулыбались с рекламных щитов самые покладистые на свете филиппинские горничные. Замаячили через каждые сто метров постовые. Но очень скоро мы свернули с Рублевки ко въезду в небольшой, но тщательно охраняемый поселок.

Забор вокруг поселка был каменный и с колючей проволокой поверху, не удивлюсь, если под током. Ворота были бронированные, судя по тому, как тяжело створка поползла в сторону, когда Обезьяна подъехал и посигналил. По-над забором повсюду вертели на триста шестьдесят градусов песьими своими продолговатыми головами камеры наружного наблюдения.

Зато внутри за воротами никаких заборов не было. Внутри был сосновый лес и пруд, вокруг которого, приветливо перемигиваясь окнами, стояло штук восемь больших и дорогих домов, построенных, кажется, компанией Хонка, но, очевидно, не по типовым проектам, а на заказ.

– Что это за поселок такой миленький? – спросил я, вылезая из машины. – Никогда здесь не был.

– Это не поселок. Это участок, – улыбнулся Обезьяна, подхватил из багажника мой чемодан и потащил в самый большой дом.

Входная дверь в доме устроена была так, как устроены двери в депозитариях швейцарских банков. Обезьяна приложил палец к специальному сенсору, дверь подумала минуту, а потом стала медленно открываться. Толщиною дверь была сантиметров сорок, не меньше.

Прямо за дверью посреди обширной прихожей, украшенной оленьими головами и старинным оружием, встречала нас молодая женщина в холстинковом платье. Она была бледна до анемичности, дистрофически худа, заметно беременна и совершенно счастлива от того, что приехал Обезьяна.

– Здравствуй, Ласочка! – Обезьяна бросил мой чемодан, поднял женщину под мышки, как ребенка, поцеловал, поставил на пол и продолжал. – Знакомьтесь: это Алексей, это Ласка…

– В смысле зверек, – пробормотала Ласка, и синеватые ее щеки наконец-то тронул румянец смущения.

– Что, простите?

– Зверек такой. Ласка.

– Очень приятно.

Я протянул Ласке руку. Пальцы у нее были совсем тонкие, как у скелетика, но ладонь все же мягкая, как у ребенка. Обезьяна потрепал Ласку по голове и, обращаясь ко мне, сказал:

– Это Ласка, в смысле зверек, придумала пригласить вас, Алексей. Она вас очень ценит и еще девочкой слушала по радио ваши передачи о хороших манерах.

Ласка густо покраснела:

– Не о хороших манерах. Не смейся надо мной. Передача была «Коды и кодексы» на радио «Серебряный дождь», – Ласка подняла на меня глаза, и это были прекрасные, полные смущенных слез зеленые глаза с карими прожилками. – Передача мне правда очень нравилась. Проходите, что же мы стоим.

Обнявшись, молодые люди направились на кухню, и это было самое трогательное зрелище, какое только доводилось мне видеть после рождения моей дочери. Насколько Обезьяна был атлетичен по сравнению с Лаской, настолько и нежен по отношению к ней. А она прижималась к его плечу, обвивала его руками, как вьюнок обвивает стебли больших растений, ставила, чуть косолапя, босые ноги, приноравливаясь к его шагу, и светилась тем особенным светом, какой исторгают лишь беспросветно влюбленные женщины. Они шли на кухню, где некто гремел кастрюлями, и где шкворчало нечто уютно-пахучее, как бывало в гостях у моей покойной бабушки поутру в детстве.

Кухня была просторная и вся из нержавеющей стали, как в хорошем ресторане. За восьмиконфорочной плитой над огромным огнем, подобно землекопу с совковой лопатой, орудовал китайским воком молодой человек в толстых очках. Обезьяна высвободился из объятий Ласки, подскочил к повару, панибратски хлопнул его по спине и радостно заорал:

– Здорово, Банько!

– Здорово, Обезьяна! – прокричал повар в ответ, не прекращая подбрасывать на воке свою стряпню.

– Скажи мне, Банько, как брат! Ты опять в мое отсутствие жахал Ласку?

– Конечно, Обезьяна! Как же я мог удержаться?

– А ведь я же просил тебя не жахать ее, Банько!

– Да, Обезьяна! Но как же я мог удержаться! Она же самая прекрасная девушка на Земле!

– Ну, слава богу! А то я переживал, что один люблю ее как дурак!

– Клоуны! – сказала Ласка.

А Обезьяна перестал тискать товарища, отошел к столу и, обращаясь ко мне, произнес спокойно.

– Знакомьтесь, это Банько. Банько, это Алексей.

Повар потушил конфорку, вытер руку фартуком и протянул мне:

– Очень приятно.

У него было застенчивое лицо, как у всех близоруких людей. Это был тот самый юноша, который с синим ведром на голове прыгал на Кремлевской набережной через правительственную машину. Он улыб-нулся и махнул пригласительно в сторону стола:

– Садитесь, пожалуйста. Завтрак готов. Или ужин?

Мы расселись. Банько поставил перед каждым тарелку «Виллерой» и разложил нам по тарелкам пахучую свою еду, напоминавшую некоторым образом итальянские ньйокки в сливочном соусе. Я попробовал. Было невероятно вкусно. Мне было так невероятно вкусно, как, я помню, в детстве у бабушки, когда я однажды встал совсем рано, чтобы идти на рыбалку, а бабушка кормила меня молочной пшенно-рисовой кашей с изюмом и курагой и, обращаясь сквозь потолок к Богу, приговаривала: «Господи, посмотри на нашего Алешу, посмотри, как мальчик хорошо кушает!»

Ткнув вилкой в еду, я спросил, что это, и Банько улыбнулся с застенчивой скромностью мишленовской звезды:

– Фирменный рецепт. Рожки с плавленым сыром Виола.

И все трое рассмеялись тихим и счастливым смехом.

Тем временем за окном рассвело и гомонили птицы. Обезьяне и Ласке, очевидно, не терпелось предаться ласкам. После этого завтрака или ужина мы порешили прежде всего отдохнуть. Мне выделили спальню. Я разделся и лег в чистейшую хрустящую постель. И впервые за многие годы заснул безмятежно, как ребенок. И даже не задумывался о том, что где-то здесь, в доме содержится под замком мой будущий подопечный – убийца, беглец и пленник.

Проснулся я ближе к полудню. Некоторым волшебным образом вещи мои были разобраны и развешены в шкафу. Видимо, пока я спал, заходила невесомая Ласка и, не потревожив моего сна, позаботилась обо мне. В ванной гигиенические принадлежности были аккуратно разложены по мраморным полочкам, и присутствовал даже крем для бритья, который я позабыл. Пока набиралась ванна, я тщательно побрился. Кажется, впервые за долгое время я хорошенько рассмотрел свое отражение в зеркале. Совершенно седой человек с изрядными залысинами на лбу. Печальные глаза, брови, привычно сложенные страдальческим домиком, губы, привычно сморщенные в гримасу боли, шея, привычно втянутая в плечи, так, словно бы я каждую секунду ждал подзатыльника. Да уж! Последний унизительный год вовсе не способствовал улучшению моей внешности.

Я расправил плечи. Я почувствовал вдруг, что ведающие страхом мышцы спины все это время были у меня в напряжении. По давнишней привычке я занес было бритву над верхней губой, но поразмыслил немного и остановил руку – пусть растут усы. Пусть усы растут снова. Потом я полежал в теплой воде и совершенно свежим, без малейших даже следов похмелья, спустился вниз.

Входная дверь была распахнута. Снаружи в дом врывались праздничный гомон птиц пополам с солнечным светом, свежий запах только что оттаявшей земли и едва народившихся крокусов. Я подумал: эк же тебя скрючило, старина, что еще вчера ты не замечал всего этого.

У самого крыльца стоял с раскрытым кузовом маленький фольксвагеновский грузовичок, и Банько укладывал в кузов какие-то продукты. На борту грузовичка было написано «Бесплатный магазин Холивар». Я вышел на влажное крыльцо и присел на качели, подобные садовой лавке, подвешенной на цепях к стропилам. И закурил. Кроме дурной привычки курить, у меня есть еще дурная привычка курить на голодный желудок. И все же в тот день я чувствовал себя как больной, несколько месяцев проведший в душной палате, пропахшей карболкой, и вот впервые вышедший на воздух – дышать, курить и переживать свое медленное выздоровление.

Банько разместил в грузовичке какие-то коробки с йогуртами, вылез наружу, увидел меня и улыбнулся:

– Доброе утро! Как спалось? – он улыбался беспомощной приветливой улыбкой.

– Спасибо. А что это вы здесь делаете? – про себя я отметил, что вот ко мне возвращается шутливая привычка разговаривать цитатами из фильмов и книжек. Еще один признак выздоровления.

– Я? Продукты гружу, – Банько поставил на землю очередной какой-то ящик и приготовился говорить, ибо увлеченный человек готов рассказывать о любимой работе обстоятельно и подолгу. – У нас есть такой проект. Мы нагружаем полную машину продуктов, едем в какую-нибудь деревню или поселок, останавливаемся где-нибудь на площади и раздаем продукты всем желающим бесплатно.

– А где вы продукты берете? – поинтересовался я.

– Мы их воруем, – наивно уточнил Банько. – Все честно. Никакой благотворительности. Никаких добровольных пожертвований. Что наворовали, то и раздаем.

Я выбросил окурок, подошел к грузовичку и заглянул внутрь. Этакому ассортименту позавидовали бы лучшие продуктовые бутики Москвы. На дне грузовичка целою поленницей лежали копченые колбасы, стоял ящик с икрой, лежали целые штабеля деликатесной рыбы и в том числе копченый угорь.

– Тот самый угорь, который девушки выносили из магазинов интервагинально? – усмехнулся я.

– Ну и что? – Банько развел руками. – Он же в пластиковой упаковке. Что ему сделается?

– А картошка зачем? – спросил я.

На дне грузовичка была еще и целая гора молодой картошки, расфасованной по сеткам явно в каком-нибудь «Перекрестке» или «Азбуке вкуса».

– Маркетинговый феномен, – Банько задумался и помолчал. – Задаром люди значительно охотнее берут картошку, чем икру или осетрину. Может быть, они привыкли к картошке?

Я спросил:

– Картошку тоже девушки выносят из магазинов, запихнув в детородные органы?

– Нет! Что вы! – Банько замахал руками. – Есть множество способов! Можно, например, играть в волейбол. Мы называем это волейбол. Водящий перебрасывает через кассы в супермаркете сетку картошки, а кто-то ловит ее снаружи и бежит. Все охранники бросаются этого человека с картошкой догонять, и тем временем водящий перебрасывает через кассу другим играющим еще хоть двести килограммов картошки…

Но я не слушал. Вернее, я слушал Банько ничуть не внимательнее, чем слушал каждую птицу в весеннем хоре. К тому же краешком глаза я увидел, как в проеме двери появилась Ласка. Она была в мужской майке, едва прикрывавшей лядвеи, и никакой нижней части костюма на ней не было. Она ухватилась рукой за дверной косяк, вывесилась наружу, чтобы не ступать босиком на влажное крыльцо, и прокричала мне:

– Алексей, доброе утро! Идите завтракать!

Я сказал:

– Люди охотно берут картошку и неохотно берут икру, потому что думают, будто бесплатная картошка принадлежит им по праву, а бесплатная икра – нет.

Развернулся и пошел на кухню, оставив Банько такелажничать и наполнять ворованными продуктами свой робингудовский грузовичок. Я шагал в дом вслед за голоногой Лаской, и я был счастлив, черт побери.

Другое дело, что теперь на трезвую голову я сообразил: в безумной этой затее Обезьяны меня больше беспокоило не то, что придется неизвестно как воспитывать великовозрастного хама и убийцу. Меня беспокоила принципиальная незаконность всего этого предприятия. Мне нравился Обезьяна, нравилась Ласка, нравился Банько, нравился этот дом, надежно запрятанный под самым носом спецслужб на правительственной трассе. Нравилась нетривиальность задачи. Нравилась новая жизнь. Но я боялся. Наверняка ведь и деньги, которые Обезьяна платил мне, тоже были ворованные. Теперь я имел дело не с тою стыдливой незаконностью, к которой привык, когда в начале 90-х мы создавали Издательский Дом. Это была незаконность открытая, декларативная, в некотором смысле даже идеологизированная. И я боялся. Здесь в этом доме мне было так хорошо, как никогда прежде, но я боялся по собственной воле вести жизнь карбонария. На самом деле я был бы счастлив, если бы и меня, как Янтарного прапорщика, Обезьяна привез в этот дом связанным в багажнике автомобиля.

Я вошел на кухню. За столом сидел Обезьяна, уплетал яичницу и пил кофе. Я поздоровался, сел за стол и, как бы ища себе оправданий, спросил:

– Деньги, которые вы мне заплатили, где вы их взяли? Украли?

– Украл, конечно! – отвечал Обезьяна, жуя. – Это вас как-то фраппирует?

– Ну, – я вздохнул, помолчал и погладил по руке Ласку, поставившую передо мной тарелку с яичницей и кружку с кофе. – Воровать нехорошо.

– Вот уж не соглашусь! – усмехнулся Обезьяна. – Воровать хорошо! Не будете же вы отрицать, что все зло на Земле, все войны, все конфликты, все зверства, все пытки осуществляются в борьбе за собственность? Люди почему-то решили, что собственность священна. А я говорю – нет! – Он вытер губы и выпрямился на стуле. – Я говорю: нет никакой собственности! Каждый может взять все, что ему потребно.

Обезьяна говорил уверенно. Но он говорил не то, что я хотел услышать.

– Вы коммунист, – усмехнулся я в ответ.

– Может быть, и коммунист. Только я считаю, что коммунизм надо не строить, а надо уже сразу в нем жить. И вот живу.

Я отхлебнул кофе:

– Беда только в том, молодой человек…

– Обезьяна, меня зовут Обезьяна! – Он, кажется, ждал этого разговора, но все равно сердился.

– Беда только в том, Обезьяна, что я-то не коммунист. Я-то признаю неприкосновенность собственности чуть ли не высшей ценностью на Земле.

– Это ваше право.

– И, пользуясь своим правом, я вынужден отказаться от выполнения контракта, про который мы с вами вчера договорились. На том основании, что оплачивается контракт ворованными деньгами. Аванс, разумеется, я вам возвращу, как только попаду домой.

Обезьяна встал и зашагал по кухне. Ласка стояла у него на пути со сковородой в руке, и он просто отставил женщину в сторону, точно мебель.

– Ну уж нет! – Вот этих-то слов я от него и ждал. – Вы могли отказаться вчера. Вы могли вчера задать вопрос, что это за деньги. И любые другие вопросы. Но вы ничего не спросили. Вы только пересчитали деньги и проверили, не фальшивые ли они.

– Я был пьян.

– Алкогольное опьянение, согласно вашим прекрасным законам, не является смягчающим обстоятельством. Наоборот – отягчающим. Я вот, если выпью, набрасываюсь на людей и калечу их. Поэтому я никогда не пью.

– Но вы же признаете свободу? – сказал я тихо. – Вы же не станете удерживать меня, если я захочу уйти?

– Я-то признаю свободу! – Обезьяна махнул рукою в окно. – А вот охранная система этого дома вашей свободы не признает. Ворота открываются, только если приложить палец к сенсору. Сенсор распознает пальцы лишь мои, Банько и владельца дома, каковой владелец скрывается теперь от своих эфэсбэшных дружков где-то в западном Сассексе. Впрочем, если вы сможете перелезть через забор, я не стану вас останавливать. Я бы на вашем месте перелез прямо сейчас через забор и был таков.

– Я не смогу.

Обезьяна помотал головой:

– Не исключено, что и я бы тоже не смог. Но попробовал бы. А вы пробовать не станете, – он положил мне руки на плечи и как бы вдавил меня в стул. А сам сел напротив. – Этот дом как крепость. Можете и себя считать тут пленником. Поэтому… Поэтому контракт остается в силе. Вы превратите Янтарного прапорщика в приличного человека и получите за это сто тысяч ворованных долларов наличными. Между прочим, мы собирались еще придумать, что значит «приличный человек», – Обезьяна посмотрел мне в глаза. – Или хотите сначала взглянуть на своего подопечного?

– Взглянуть, – кивнул я. – Сначала взглянуть.

Я пытался сохранять мрачный вид, но в душе торжествовал. Так или иначе, ответственность за столь любезную мне нелегальную новую жизнь Обезьяна взял на себя. Фактически я был пленником. И я был благодарен Обезьяне за свое положение пленника.

Через четверть часа мы доели яичницу, Обезьяна кивнул мне, и мы пошли на улицу, а Ласка оставалась на кухне и мыла посуду. Насвистывая и приплясывая, Обезьяна шел через весь этот огромный участок по берегу пруда. Нам потребовалось минут десять, чтобы дойти до небольшого дома, стоявшего на отшибе. Мы поднялись на крыльцо, и Обезьяна приложил палец к сенсору на двери.

Дверь стала медленно открываться. Когда она приоткрылась на четверть, я направился было внутрь, ибо вежливый Обезьяна всегда пропускал меня вперед, повинуясь правилу старшинства. Но на этот раз Обезьяна остановил меня и прошептал мне в ухо:

– Подождите. Этот придурок стоит небось за дверью, поднявши над головой стул и приготовившись огреть стулом всякого, кто войдет. Вы не видели его в окно? – Обезьяна зажмурился на миг, как будто бы от удовольствия. – А я видел. У него в руках стул.

Тем временем дверь открылась настежь, и взгляду моему предстала совершенно пустая прихожая. Мы стояли на крыльце неподвижно. Двадцать секунд, тридцать… Сорок секунд, минуту, полторы… Наконец в доме раздался грохот, из-за угла выскочил здоровенный детина в спортивном костюме и действительно со стулом в руках и, вздымая стул над головой, бросился на нас с боевым кличем: «А-а-а, бля-а-а-дь!»

Обезьяна улыбнулся, обернулся ко мне, подмигнул и сказал с едва заметным кивком:

– Джеронимо!

А потом присел на левую ногу, нырнул нападавшему под локоть, ударяя одновременно правой рукой в солнечное сплетение, вынырнул у нападавшего за спиной и проводил его ударом в спину так, что детина продолжил движение, вылетел в дверь, скатился по ступенькам и остался лежать перед крыльцом на обломках своего стула. Я едва успел отпрянуть в сторону.

– Неплохо, – констатировал я. – Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?

– От этого убыток казне, – подхватил Обезьяна гоголевскую цитату, спустился к поверженному детине, перевернул его на спину и сказал: – Знакомьтесь, Алексей. Вот он, Янтарный прапорщик.

Я спустился с крыльца. Мой новый ученик выпучивал глаза, корчился и хватал ртом воздух, потому что не мог сделать вдоха. На правом запястье у него красовался знаменитый на всю страну янтарный браслет.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказал я. – Как ваше имя?

Прапорщик раздышался немного, но говорить все еще не мог, корчился и кряхтел. Тогда Обезьяна потребовал спокойно:

– Отвечай дяде. Иначе получишь по ушам, как вчера при задержании.

– Что? – прохрипел прапорщик.

– Как тебя зовут?

– Ну, Толик.

– Не расстраивайтесь, Толик, – сказал я примирительно. – Я обучу вас фехтованию, и вы еще зададите нашему любезному хозяину приличную трепку.

– Фехтованию? – Обезьяна поднял бровь.

– Ну, да. Знаете, как воспитывают мальчиков из хороших семей? Ледяная ванна по утрам. Фехтование, верховая езда, танцы, латынь, чтение древних, науки… До революции в кадетских корпусах принято было еще вешать иконы в уборных, дабы воспитанники стыдились заниматься рукоблудием, но лично я против рукоблудия ничего не имею…

Обезьяна прыснул:

– Слышишь, Толик! Будешь штудировать Катона на латыни. Вставай!

Толик продолжал корчиться и только прохрипел:

– Какого хрена?

Тогда Обезьяна взял его за шиворот, поднял и встряхнул, как мешок:

– Слышишь, ты, кусок дерьма. Я поймал тебя, и ты теперь мой. Ты будешь выполнять все мои требования, а требование мое заключается в том, чтобы ты учился у Алексея уму-разуму и хорошим манерам. А когда ты научишься… – Обезьяна поднес указательный палец к самому прапорщикову носу. – Когда научишься и сможешь убедить меня в том, что научился, я тебя отпущу. А до этих пор даже и не думай сопротивляться и даже и не пытайся бежать. Ты уже пытался разбить стекла и знаешь, что они бронированные. Ты уже пытался открыть окна и не смог. Этот дом как крепость. Вокруг семиметровый забор. В колючей проволоке напряжение две тысячи вольт. Повсюду видеокамеры. Все средства связи отключены. Даже если я не буду следить за тобой, тебе никуда не убежать. Понял!? – Обезьяна выкрикнул это слово прапорщику прямо в лицо и продолжал спокойно: – Погуляй по парку, оглядись. Отсюда не убежать. Поэтому ты будешь слушаться.

Прапорщик сделал пару шагов и огляделся. Неверной походкой он направился было к воротам. И я направился было следом. Но Обезьяна стоял на месте и меня остановил еле заметным движением руки.

Прапорщик отошел от нас метров на двадцать, а потом вдруг побежал. Обезьяна усмехнулся:

– Пусть побегает. Никуда не денется.

И я смотрел на прапорщика секунд десять, прежде чем догадался, что тот бежит вовсе не к воротам, а к пруду. К пруду! Туда, где были маленькие дощатые мостки и домик для уток.

На дощатых мостках стояла Ласка. Она уже не была, как прежде, в одной только майке. Она успела одеться в цветастую юбку, шерстяную кофту, шерстяные носки и резиновые ботики. Она собрала со стола остатки хлеба и спустилась покормить водоплавающих птиц, которые водились в пруду во множестве. Она отщипывала хлеб по кусочку, бросала в воду, утки набрасывались целой ватагой на эти хлебные корки, а Ласка смотрела на них и смеялась. И вот куда бежал прапорщик.

– Ласка! – крикнул я.

Обезьяна сообразил, в чем дело, опрометью бросился догонять пленника, но тот был уж слишком далеко. Обезьяна бежал быстро. Очень быстро. Без дороги. Перепрыгивая садовые скамейки и альпийские горки. Бежал и кричал:

– Ласка! Домой!

Ласка отвлеклась от своих уток, растерянно посмотрела на троих мужчин, бежавших в ее сторону, потому что и я ведь тоже трусил по дорожке вслед за прапорщиком и Обезьяной, уронила хлеб, испуганно распахнула глаза… Тут-то прапорщик и налетел на нее, столкнул с мостков в воду и повалился в воду вместе с ней.

Они поднялись из воды, и прапорщик держал Ласку за горло огромными своими ручищами. Ручищи были такие огромные, или шея у Ласки была такая тонкая, что прапорщиковы пальцы на Ласкиной шее смыкались. Ласка притихла, а прапорщик, прикрываясь ею, стоял по колено в воде и кричал:

– Я придушу твою соску! Я сверну ей шею одним движением, понял! Открывай ворота! Открыл ворота и отошел, понял!

Никаких сомнений в том, что угрозы прапорщика реальны, у меня не было. Ему и впрямь хватило бы одного движения, чтобы сломать Ласке шейные позвонки. Я бежал и думал, задыхаясь, и думал, что ему сказать, чтобы он отпустил девушку. Черт бы уж с ним, вышел бы за ворота, лишь бы отпустил потом, не причинив ей никакого вреда. Я бежал и думал, что говорить ему. Но Обезьяна бежал быстрее и думал совсем о другом.

Метров за десять до того места, где стояли по колено в воде прапорщик и Ласка, Обезьяна припал вдруг на одно колено, подхватил с альпийской горки булыжник величиною с крупное яблоко и, ни секунды не медля, швырнул.

Я слышал этот звук. Вы знаете, какой звук издает камень, когда попадает в человеческую плоть? Он чавкает. Я слышал этот чавкающий звук. Прапорщик и Ласка стояли так близко, что невозможно было понять, в кого именно из них Обезьяна попал булыжником. Повалились оба. В два прыжка Обезьяна оказался рядом с ними в воде, поднял Ласку на руки, отнес на берег, поставил на берегу, поцеловал и решительно сорвал с нее мокрую одежду. Она была такая красивая, эта перепуганная Ласка. Она была такая красивая, эта голая девочка с заметным уже животом.

Обезьяна снял с себя майку, энергично растер майкой Ласку всю с головы до ног и только живот промокнул майкой бережно и поцеловал.

– Испугалась, моя девочка? Испугалась? – Я был уже совсем близко, когда Обезьяна растирал майкой стриженую Ласкину голову, целовал Ласку в губы и приговаривал. – Испугалась? Не бойся. Болит что-нибудь?

На шее у Ласки проступали багровые следы от прапорщиковых пальцев, но Ласка мотала головой, всхлипывала и повторяла:

– Ничего не болит. Ничего. Достань его.

Я наконец подбежал к ним. Обезьяна снял с меня пальто, укутал в него Ласку и бросил коротко:

– Отведите ее в дом, разотрите ее водкой. Я займусь утопленником.

Я повел Ласку к дому. Она неуверенно ступала босыми ногами по разбросанным повсюду сосновым шишкам и все время оглядывалась. И я оглядывался.

Мы видели, как Обезьяна выволок из пруда безвольное тело прапорщика, вытащил на берег, перекинул животом через колено, чтобы слить воду, попавшую в легкие. Потом положил на спину и принялся делать искусственное дыхание. Мы оглядывались и видели, что все лицо у прапорщика в крови. И у Обязьяны тоже все лицо было в крови, когда он отнимал свои губы от губ прапорщика и распрямлялся, чтобы набрать побольше воздуха.

Потом мы вошли в дом. Ласка дрожала. Не столько, кажется, от холода, сколько от переживаний. Она дрожала, всхлипывала и бормотала что-то нечленораздельное. В огромной гостиной я вытащил из бара початую бутылку водки и растер Ласку водкой. Это было забытое чувство. Забытое с тех пор, как взрослела моя дочка. Я наливал водки в горсть, растирал водкой совершенно голую молодую женщину и не испытывал никакого вожделения, а только нежность. После растираний я одел Ласку в мягкий банный халат, уложил ее в кресла, натянул ей на ноги шерстяные носки, укрыл ее пледом и настоял на том, чтобы рюмку водки она приняла внутрь.

– Мне нельзя, – пролепетала Ласка. – Беременным нельзя.

– Одна рюмка тебе не повредит, девочка, – сказал я и поцеловал Ласку в лоб. Жара у нее не было.

Через пару минут она согрелась. Я сел рядом с нею на пол, взял ее руки в свои и принялся бормотать какие-то утешительные глупости. И мы видели в огромное зеркало, висевшее в гостиной, как медленно открывалась в прихожей дверь и как входил Обезьяна. Лицо у него было в крови, руки были в крови, и по мускулистой безволосой его груди тоже текла кровь. Это была не его кровь, а прапорщика.

Не зайдя посмотреть на Ласку, Обезьяна сразу отправился в душ и мылся довольно долго, словно бы пытаясь смыть с себя скверну. А через час, наверное, явился к нам в гостиную вполне умиротворенным, с мокрыми волосами и в чистой одежде.

– Да не бойтесь вы! Жив курилка! – сказал Обезьяна с порога. – Сейчас Банько приедет, и будем ужинать, правда Ласочка?

Он поцеловал Ласку, сунул голову ей под халат, приложил ухо к ее животу и сказал.

– Эй, дети! Вы как там?

И Ласка опять уже смеялась, потому что ей было щекотно и зябко от мокрых Обезьяниных волос.

Чтобы не смущать их своим присутствием, каковое, впрочем, их ничуть не смущало, я вышел на кухню и выглянул в окно. На берегу пруда возле мостков сидел прапорщик, обхватив голову руками и мерно раскачиваясь, как раскачиваются психически больные люди. От такого удара камнем в голову даже столь безмозглое существо должно было получить сотрясение мозга. Я вспомнил недавно пережитые события и вздрогнул: как же Обезьяна мог решиться? При всей его ловкости он же не мог быть уверенным, что камень попадет в прапорщика и не попадет в Ласку.

Я закурил. А потом вернулся в гостиную, устроился в кресле и бог знает сколько времени листал глянцевые журналы. А Ласка тем временем спала. И Обезьяна спал или сидел неподвижно, положив голову Ласке на живот.

За окнами уже стемнело, на огромном участке уже сами собой зажглись фонари, когда раздался звонок. Обезьяна подошел к видеодомофону и сказал:

– Банько, подожди секунду. У меня тут дикий зверь разгуливает по территории национального парка. Я гляну только, чтобы он не был где-нибудь около ворот.

Оказалось, что в доме рядом с входной дверью есть караульная комната. Там стояло штук пятьдесят видеомониторов, и можно было наблюдать все, что происходит в парке, и все, что происходит за забором по периметру.

– Банько приехал, – сказал мне Обезьяна, тыча пальцем в тот монитор, на котором видны были ворота, грузовичок за воротами и Банько возле грузовичка.

Прапорщик же обнаружился на крыльце того дальнего дома, где несколькими часами раньше произошло наше знакомство. Прапорщик заметно покачивался, тянул за ручку двери, пытаясь попасть в дом, и блевал себе на штаны.

Через пару минут дверь отворилась, и вошел веселый Банько с коробками в руках:

– Вы представляете! Они опять разобрали всю картошку, всю колбасу и несколько банок икры! Но они совсем не берут свежего тунца и рукколу.

– Вот тебе и ужин! – улыбнулся Обезьяна. – Давай, жрать хочется.

– Нет, ты представляешь? – продолжал Банько. – Они разобрали четыре ящика водки, но не взяли ни одной бутылки «Коннетабль Тальбо»!

– Это без меня, – улыбнулся Обезьяна. – Я и так сегодня чуть было не убил этого урода.

– Да-а-а?! – Банько выпучил глаза.

Друзья отправились на кухню обмениваться впечатлениями, а я вернулся в гостиную к барной стойке. Налил себе рюмку водки и выпил. Ласка спала. Я опять устроился в креслах рядом с нею, нашарил в журнальном столике блокнотик, прихваченный, судя по вензелю, владельцем дома в женевской гостинице «Ла Резерв»; нашарил карандаш и принялся составлять план занятий для этого несчастного, который ломился к себе в тюрьму и блевал себе на штаны. Я записал:

1. Фехтование

2. Логика

3. Основы права

4. Литература

5. Танцы

6. Одежда

7. Завтрак, обед, ужин

8. Маникюр, педикюр

9. Составление кроссворда

10. Ораторское искусство

11. Занимательная беседа (Ласка)

12. История религии

13. Вино, виски, коньяк

14. Толерантность

15. Стихосложение

16. История искусства

17. Рисование (Обезьяна)

18. Маркетинг (Банько)

19. Фотографировать

20. Писать биографию

Программа занятий для прапорщика получилась несколько сумбурной. Несколько проблематичными представлялись мне пункты 11 и 17: не очень-то я мог вообразить, как прапорщик будет вести занимательную беседу с Лаской, которую чуть не придушил, и как будет брать уроки рисования у Обезьяны, от которого получил булыжником по голове. Другие пункты у меня тоже вызывали много вопросов. Как научить логике совершеннейшее животное? Как преподавать историю искусства, если в доме нет ни одного альбома с репродукциями? Где взять маникюршу и куда ее девать, после того как ей станет известна наша тайна? Я раздумывал над всем этим, когда пришел Банько и объявил весело:

– Ласка! Алексей! Ужинать!

Ласка проснулась. Мы пошли на кухню и обнаружили на кухне так красиво сервированный стол, что переглянулись заговорщически и решили переодеться. За пару минут Ласка сменила свой банный халат на платье с шалью, а я поднялся к себе, чтобы надеть чистые брюки и свежую рубашку.

Это был по-настоящему красивый ужин. Горели свечи. Играло рубиновое «Тальбо» в хрустальных бокалах. Посреди стола на виллероевском блюде высилась огромная гора свежей рукколы. А рядом стояло другое блюдо, на котором истекали соком куски свежего тунца. Банько и впрямь был неплохим кулинаром. Тунец был пожарен, что называется, «леге артис»: на большом огне, так, что стейки были покрыты хрустящей корочкой, а на разрез краснело почти что сырое мясо.

Утренних происшествий мы не вспоминали. Болтали о том о сем. Банько уморительно рассказывал про то, как работал менеджером в маркетинговой компании и как получил однажды задание позиционировать на рынке кока-колу как полезный и натуральный продукт…

– И что вы думаете? – балагурил Банько. – Оказалось, это возможно. Оказалось, что кока-кола была изобретена в Америке как средство от расстройства желудка. Оказалось, что кока-кола – это почти халяльный продукт, если только удалить из нее какого-то тертого червяка, которого в нее добавляют. Оказалось, что кока-кола может быть кошерной, если только ее приготовит кошер. И даже червяк тут не помеха, потому что червяк оказался ближайшим родственником совершенно кошерной саранчи…

Банько балагурил. Мы смеялись. Ужин подходил к концу. И тут вдруг постучали в окно.

Ласка вскрикнула. Мы все обернулись. За окном, прижимаясь лбом к бронированному стеклу, стоял, покачиваясь, наш прапорщик. Обезьяна попал ему камнем точно в нос. Нос у него был сломан, свернут на сторону и распух. Прапорщик пытался говорить что-то, но его было не слышно через стекло. И он показывал пальцем на дверь – чтобы мы открыли.

Обезьяна встал, вышел в прихожую, и мы слышали их разговор. Обезьяна говорил твердым голосом, а прапорщик гнусавил и мычал.

– Ну, что, сволочь, сдаешься?

– Помогите…

– Нет, сначала скажи, сдаешься?

– Сдаюсь… Помогите…

– Пусть попросит прощения! – крикнула Ласка.

– Зайди и попроси прощения, – повторил Обезьяна.

Прапорщик зашел на кухню, оставляя на полу мокрые следы.

– Простите меня, пожалуйста, – он посмотрел на Ласку. – Прости меня. Я это… Сразу не понял, что ты это… беременная.

– Врешь! Как это не понял! – усмехнулся Обезьяна.

– Правда, не понял… Это… – прапорщик обращался к Ласке. – Если б я понял, я бы это… не это…

– Давай, шагай! Это, не это… – Обезьяна взял прапорщика за плечи и подтолкнул к выходу. – Шагай к себе в домик. Сейчас я принесу тебе аптечку, таблеток для головы и пожрать.

Заметно покачиваясь, прапорщик поплелся по дорожке вдоль пруда. А Обезьяна, прислонясь к дверному косяку, сказал мне:

– Видите, Алексей, только первый день перевоспитания, а уже проснулось что-то человеческое в этом звере, – он помолчал немного. – Между прочим, мы только что придумали, как вы говорите, критерий успеха. Ласка подсказала, – Обезьяна помолчал еще. – Он должен захотеть прощения. Ваша работа, Алексей, будет считаться выполненной, когда Янтарный прапорщик добровольно сдастся властям. И не формально сдастся, рассчитывая на корпоративную ментовскую снисходительность. Ваша работа будет закончена, когда он раскается в убийстве и захочет понести наказание по всей строгости закона за убийство и превышение должностных полномочий.

Сказав так, Обезьяна присел на корточки и достал из шкафа аптечку. А Банько рассмеялся:

– Нам что же, тут, всю жизнь ждать, пока он раскается?

– Нет, – Обезьяна покачал головой. – Тебя не было сегодня днем. Ты не видел. Собери лучше ему пожрать и принеси в домик. А я пойду пока попробую починить ему нос.

3

На следующий день мы приступили к занятиям…

Я проснулся до рассвета, открыл глаза и довольно долго не мог понять, где нахожусь. Я лежал, не отрывая головы от подушек, смотрел на поблескивавшее нечто прямо у меня перед глазами и не мог понять, что это. Это нечто сделано было как будто из ртути, оно круглилось металлическими волдырями, и мне стало страшно, когда я подумал, что это, возможно, животное.

У вас бывают приступы панического страха? Это удивительное чувство. Человеку смертельно страшно, и одновременно человек понимает, что это всего лишь приступ панического страха – надо перетерпеть его, и страх пройдет.

Я сел на кровати и огляделся вокруг. На мгновение мне стало легче, когда я подумал, будто нахожусь в своем собственном кабинете в своем собственном доме. Я подумал, что вот встану сейчас, доковыляю до ореховой горки, выпью глоток виски, и страх пройдет окончательно. Я даже уже спустил ноги на пол, но тут только сообразил, что ореховой горки нету в том месте, где я ожидал ее увидеть.

Волна панического страха снова накрыла меня. Где я? Что со мной? И что это за животное, мерцающее металлическим блеском у моего изголовья?

Не знаю, спал я или бодрствовал. Этот панический страх живет в человеческом сознании где-то между сном и явью. Я встал, накинул халат и пошел путешествовать по дому, как люди путешествуют во снах, бог знает какими маршрутами и бог знает с какою целью.

Я вышел в коридор, и страх от этого усилился, потому что коридоры сами собою питают панический страх спящего: коридоры уходят в темноту, коридоры закручиваются лабиринтами… Хорошо еще, освещение в доме устроено было так, что лампочки включались автоматически, стоило только кому-то войти в зону их действия.

Зажегся свет. Я успокоился немного и сделал пару шагов к лестнице. Но лестницы в этом просоночном состоянии тоже устроены как-то так, что внушают страх. Не знаю, почему, но глаза лунатика видят лестницу выщербленной, проваливающейся, обрушающейся под ногами. И тем не менее, как человеку, боящемуся высоты, непременно хочется спрыгнуть со смотровой площадки какой-нибудь башни или колокольни, так и лунатику, панически боящемуся лестниц, непременно почему-то хочется по лестнице идти.

Я направился вниз по ступеням, и при каждом шаге мне казалось, будто я наступаю в пустоту. Ступени как будто бы таяли под моими ногами, на месте ступеней проглядывали головокружительные бездны, но я хватался за перила и заставлял себя думать: «Шагай, Ленечка, это всего лишь сон, надо перетерпеть, сейчас ты спустишься по лестнице, выйдешь куда-нибудь в комнату и… и все пройдет».

Но ничего не проходило. В какой-то момент мне стало казаться даже, будто бы я не спускаюсь по лестнице, а поднимаюсь. Я продолжал шагать, но я не понимал, вверх ли я шагаю или вниз. Трудно объяснить это, но я не понимал даже, вперед ли я иду или назад.

На мое счастье, кожаный шлепанец соскочил у меня с ноги, я поскользнулся, упал на задницу, пару ступенек проехался на заднице вниз по лестнице и оттого окончательно проснулся.

Уцепившись рукой за перила, я попытался было встать, но голова очень кружилась, и я снова сел на ступеньки, постепенно приходя в себя и постепенно соображая, где я. Ну, конечно же. Я в доме-крепости на Рублевском шоссе. Я включился в безумную авантюру безумного Обезьяны. За последние пару суток я пережил столько приключений, сколько не переживал за последние десять лет. Все в порядке. За окном темно. Надобно встать, доковылять до бара в гостиной, выпить-таки глоток виски и пойти доспать до утра.

Стараясь не шуметь, я так и сделал. Вышел в гостиную, плеснул себе в стакан на пару пальцев «Гленморанжи», сделал большой глоток, плеснул еще и со стаканом в руках направился к своей спальне. Однако же в прихожей мне на секунду опять показалось, что я сплю. Когда я спускался к бару, дверь караульной комнаты оставалась у меня за спиной, и я не обратил внимания, открыта ли она. Теперь, когда я шел обратно, дверь караулки оказалась у меня прямо перед глазами. И она была приоткрыта. В караулке горел свет. В проем двери я увидел Ласку и Банько. Ласка сидела на столе, отклонившись назад к мониторам и опираясь на руки, а голые ноги раскинув по спинкам стульев. Банько стоял у Ласки между ног, джинсы у него были спущены ниже колен, и голые его ягодицы ритмично сокращались и расслаблялись в такт осторожным фрикциям. Они занимались любовью. Ласка посмотрела на меня, улыбнулась и, не прерывая своего занятия, дотянулась ногой до двери и толкнула дверь большим пальцем ноги так, чтобы закрылась. И дверь почти закрылась. Оставалась совсем небольшая щелочка. И я, проходя мимо, потянул дверь караулки на себя так, чтобы щелкнул замок. Я понимал, конечно, что Ласка понимала, что это я закрыл дверь снаружи, как бы говоря: меня не касается, девочка, как там распределяются роли в тройственном вашем союзе, меня это не касается…

Я поднялся к себе в спальню, допил свой виски, лег, не снимая халата, в постель. Страшный ртутный зверь оказался всего лишь старинным будильником на прикроватной тумбочке. Я сладко потянулся, но уснуть не мог, а все думал про эту любовь. Очевидно, молодые люди не боялись, что Обезьяна застанет их вместе, иначе, как минимум, они закрыли бы дверь в караулку. Очевидно, Обезьяна знал про связь любовницы своей и друга. Очевидно, шутовские его выкрики «Скажи мне, Банько, ты опять жахал Ласку?» не были пустой шуткой. И еще вот я о чем подумал: неспроста для занятий любовью Ласка и Банько выбрали именно караулку – надо полагать, единственный закуток во всем поместье, где не установлены камеры слежения…

Не помню, как я заснул. А проснулся я оттого, что солнце светило в незашторенные окна, птицы галдели, и певица Zaz распевала на весь дом цыганские свои песни.

На кухне орудовал Обезьяна. На плите в горшочке допревала пшенная каша, про которую Обезьяна только спросил меня, с оливковым маслом я ее предпочитаю или со сливочным. Как и всякий человек, которого эксперименты с алкоголем довели до токсического гепатита, масло я предпочитал, конечно, оливковое. И Обезьяна плеснул масла в горшочек чуть ли не целый стакан.

Мы сели завтракать. Обезьяна был немногословен. Ласка и Банько, кажется, отсыпались где-то в доме после ночных своих похождений. А Обезьяна уплетал кашу и пялился в компьютер с тем особенным видом, с которым молодые люди исследуют Интернет.

– Здесь есть Интернет? – спросил я. – Какие-нибудь новости?

– Нет, никаких, – пробормотал Обезьяна. – И с Интернетом осторожно. Я вроде все заблокировал, но, пожалуйста, даже и не пытайтесь выходить в Интернет никогда, иначе нас вычислят в три зеленых свистка.

– Разве вы не в Интернете?

– Я в Интернете. Но я выхожу по-хитрому, через норвежский сервер.

– А телефон? – я вытащил из кармана безжизненную телефонную трубку.

– Телефоны я тоже заблокировал. Если хотите позвонить домой, можно сделать это через мой ноутбук.

Я кивнул. Не спрашивая номера, Обезьяна постучал что-то по клавишам и развернул компьютер ко мне. В мониторе плавали аквариумные рыбки. Через минуту раздались гудки, и Татьянин голос сказал:

– Алло!

– Татьяна? Тань, это я…

– Ой, Бо!

– Тань, я в Рейкьявике, – зачем-то соврал я, – и долго говорить не могу. Как у вас дела?

– Ой!..

– Тань, как Наталья?

– Да все слава богу! Ой! А вы-то?!

Знаками я попросил Обезьяну разорвать связь. Через мгновение связь разрушилась, и я подумал, что мне совершенно не интересно ничего знать про оставленную мною семью, кроме того, что все они живы.

Мы доели кашу, и Обезьяна спросил, когда мы доели кашу:

– Ну, что? За дело?

– За дело, – кивнул я. – Только откройте мне дверь в этот равелин к узнику.

– Я открою ее отсюда, – усмехнулся Обезьяна. – Идите, не бойтесь.

А я и не боялся. Я шагал вдоль пруда мимо деревянных мостков, на которых давеча стояла Ласка, и был совершенно уверен, что бояться мне нечего, ибо воля Янтарного прапорщика наверняка сломлена событиями, произошедшими накануне. Подражая Обезьяне, я попытался даже насвистывать и приплясывать на ходу. Полагаю, получилось довольно комично.

Входная дверь в доме прапорщика распахнута была настежь. Обезьяна действительно мог открывать и закрывать двери с пульта в караульной комнате. Несколько мгновений я постоял перед дверью на крыльце, как будто бы ожидая, не бросится ли на меня, как давеча, прапорщик со стулом наперевес. Но ничего не происходило, и я вошел в дом.

– Эй! Можно войти? Есть тут кто живой?

Ответа не последовало. Я миновал прихожую, украшенную африканскими масками и тибетскими барабанами, верчение которых заменяет чтение мантр, и заглянул в гостиную.

На просторном кожаном диване, склонившись над журнальным столом, сидел мой прапорщик.

– Добрый день, Анатолий, – сказал я.

– Добрый… – буркнул прапорщик.

Его интонация и самая его поза наглядно демонстрировали, что после неудачной попытки побега он теперь избрал тактику тупого саботажа, как это бывает свойственно трудным подросткам, попавшим на перевоспитание в соответствующую социальную службу.

Я знаю. Много лет назад у меня был мимолетный роман с девушкой, занимавшейся перевоспитанием малолетних преступников. Роман был вялый, девушка бесконечно таскала меня по гостям, где неинтересные молодые люди завывали под гитару «Письма римскому другу», перевирая слова… Но однажды она предложила мне съездить в летний лагерь для трудных подростков и посмотреть Большую Игру. Мы долго тащились по шоссе в желтом ее «Матизе», где на пассажирском сидении ноги у меня упирались в крышку бардачка, а голова упиралась в потолок. Еще дольше мы тряслись по проселочной дороге, то и дело увязая в грязи, так что приходилось выходить и вытаскивать из лужи на твердую дорогу эту жестяную коробчонку. Под конец пути мы чуть было не перевернулись, спускаясь с глинистой горы. И наконец приехали в сомнительных достоинств рощу над лесом, посреди каковой рощи стояло несколько палаток, а в палатках жили с целью перевоспитания под руководством педагогов и психологов малолетние преступники. В тот день, когда мы приехали, для этих отвратительно матерившихся подростков устраивалась Большая Игра, что-то вроде Зарницы. Подростки искали клад. Разбившись на команды, бегали по лесу с мягкими полиуретановыми палками в руках, дубасили друг друга этими палками, и всякий, кого ударили палкой трижды, считался убитым и отправлялся в Царство Мертвых. Это самое Царство Мертвых представляло собою огороженный участок посреди поля. В Царстве Мертвых можно было провести пять минут, занимаясь каким-нибудь полезным делом, вроде рубки дров для лагеря. Можно было провести десять минут, занимаясь бесполезным делом, например, переливая воду ложкой из ведра в миску и обратно. А можно было провести двадцать минут, совсем ничего не делая. К вящему моему удивлению, большинство детей предпочитали ничего не делать, хоть это и выключало их из игры на целых двадцать минут. Довольно значительная группа выбирала бессмысленную работу. А полезной работы не выбирал почти никто. И я помню, меня это поразило, тогда как моя аморетта смеялась над моею наивностью и разъясняла мне, что оттого-то подросток и совершает преступления, что ценности у него в голове перевернуты с ног на голову.

Тогда я удивлялся, зато теперь было для меня совершенно объяснимым поведение Янтарного прапорщика.

По внешнему виду судя, чувствовал он себя неплохо для человека, накануне получившего булыжником в голову и ненадолго утонувшего. Голова у него оказалась неестественно крепкой, так что за ночь всякие симптомы сотрясения мозга прошли. Зато нос ужасно распух, хоть Обезьяна и вправил ему хрящи и засунул в ноздри турундочки с целебной мазью, и наложил пластырь. В результате Толик мой был безобразен, гнусав, совершенно раздавлен морально и совершенно не пригоден к обучению. На любой вопрос он отвечал только: «Где-то, как-то…» И ничего другого добиться от него было невозможно.

– Как вы себя чувствуете?

– Где-то, как-то…

– Голова не болит?

– Где-то, как-то…

Он склонялся над столом и разгадывал кроссворды, столь бесхитростные, что составлялись они, кажется, для слабоумных детей. Битый час я пытался спросить его, чем бы ему было интересно заняться, но получал ответ «Где-то, как-то…» Я пытался спрашивать, читал ли он какие-нибудь книги и что из прочитанного ему нравится. В ответ слышал все то же «Где-то, как-то…» Я спрашивал про фильмы: ходит ли он в кино, и нравится ли ему хотя бы Брюс Уиллис. Ответ можно было предсказать – «Где-то, как-то…» Кроме этой фразы он произнес только:

– Этим мелят кофе…

– Кофемолка, – подсказал я прапорщику трудное слово.

– Кофемолка не подходит, – прогнусавил Толик.

После чего выяснилось, что слово «кофемолка» не влезало в его кроссворд, потому что прапорщик пытался написать «кофемолку» через «и».

Я уже хотел было оставить молодца в покое с его разбитым носом, кроссвордом для слабоумных и кофемолкой через «и», как вдруг явился Обезьяна все с тем же компьютером в руках. Обезьяна устроился в кресле. Быстро-быстро заклацал пальцами по клавиатуре и только минуты через три спросил:

– Ну, как дела?

– Плохо, – отвечал я. – Анатолий совершенно не склонен заниматься.

– Ты не слушаешься? – обратился Обезьяна к прапорщику.

И было больно смотреть, как прапорщик весь сжался:

– Я это… Где-то, как-то… Ну не читал я это…

– Он ничего не читал, – пояснил я. – Приобщать Анатолия к литературе придется буквально со сказки про Колобка. Я вот подумал, может, лучше начать с изобразительного искусства? Через этот ваш норвежский сервер можно ведь показать Анатолию картинки какие-нибудь в googleart?

Обезьяна нахмурился:

– Потом. Лучше сначала что попроще.

С этими словами он достал из кармана перочинный нож, взял на барной стойке поролоновую губку и в две минуты вырезал из губки дракона, причем так, что губка совершенно сохранила свою квадратную форму: дракон из губки получался, только если вывернуть ее наизнанку. Несколько раз перед самым носом прапорщика Обезьяна выворачивал губку наизнанку так, что получался дракон, а потом сворачивал дракона так, что опять получалась губка.

– Как это? – пробормотал прапорщик, когда Обезьяна поставил наконец поролонового дракона перед ним на стол.

– Попробуй.

Прапорщик взял поделку и с детским наивным видом несколько раз обращал ее из дракона в губку и обратно:

– Как это?

Ничего не ответив, Обезьяна так же быстро и уверенно нарисовал прапорщику на бумаге упрощенный вариант одной их эшеровских лестниц. Благодаря ухищрениям перспективы, лестница на рисунке представлялась геометрическою фигурою, немыслимой в трехмерном мире, запутывалась внутри себя и вела к собственному началу. Глядя на рисунок, я вспомнил лестницу утреннего своего кошмара, но психика прапорщика, кажется, была устойчивее.

– Ну и хрен ли? – сказал прапорщик, когда рисунок лег перед ним на стол.

– Посмотри внимательно, – посоветовал Обезьяна.

Прапорщик долго вглядывался и наконец сказал:

– Как это? Так не может быть.

Тогда Обезьяна раскрыл компьютер, вошел в googleart и показал прапорщику хранящихся в Лондонской Национальной галерее знаменитых «Посланников» Ганса Гольбейна-младшего. Компьютерная программа позволяла сначала как бы подойти к картине слева так, чтобы на полу у ног молодых дипломатов было просто мокрое пятно. А потом как бы подойти к картине справа так, чтобы пятно превратилось в череп. Ловко орудуя клавишами, Обезьяна несколько раз виртуально подводил прапорщика к картине то справа, то слева, пока тот не пробормотал:

– Как это?

– Лучше спроси, кто это, – засмеялся Обезьяна.

– Кто это? – эхом отозвался прапорщик.

– Это французский посол, – отвечал я. – Гасконец. Я забыл, как его звали. Он приезжал в Лондон на коронацию Анны Болейн…

При слове «гасконец» лицо прапорщика несколько оживилось, потому что он смотрел, видимо, кино про трех мушкетеров. Имя Анны Болейн не вызвало у прапорщика никаких заметных эмоций. Пока я говорил, Обезьяна ловко нарисовал на листке бумаги такой же череп, как на картине Гольбейна, и положил листок на стол перед прапорщиком.

Надо отдать Обезьяне должное: Толик наш увлекся. Он долго рассматривал рисунок то справа, то слева и наконец спросил:

– Как это?

– Лучше спроси, что это? – засмеялся Обезьяна.

– Что это? – отозвался прапорщик.

– Это анаморфоза, – сказал я. – Особого вида рисунок, изменяющийся в зависимости от точки обзора.

Прапорщик раскрыл было рот, чтобы задать традиционный вопрос: «Как это?» Но Обезьяна опередил его и приказал:

– Повтори!

Прапорщик улыбнулся. Ему было смешно вообразить, что вот сейчас он произнесет слово «анаморфоза».

С этой его улыбки установился между нами какой-никакой контакт, и начался первый урок рисования, который Обезьяна, надо сказать, провел блестяще. По моей просьбе Обезьяна прапорщику показал в googleart сначала «Благовещение» Леонардо, а потом «Менины» Веласкеса. С карандашом в руках мы наглядно показали Толику, насколько непропорциональна рука Леонардовой Мадонны, долго объясняли, почему надо было рисовать руку непропорциональной, поскольку картине предназначалось висеть в углу и не предполагалось, что кто-нибудь когда-нибудь станет смотреть на эту картину прямо. Толик не понимал, морщил лоб и от непривычных интеллектуальных усилий становился рассеянным.

Куда больше прапорщика увлекли «Менины». Я говорил:

– Понимаете, Веласкес должен был написать парадный портрет королевской семьи. Но самого короля рисовать было нельзя. У короля был сифилис. У него провалился нос. Поэтому Веласкес придумал…

– Че? У короля? Сифак? – с этого момента Толику стало еще интереснее.

– Ну, да. У короля сифак. Что же вы думаете, бледная спирохета отличает королей от нищих?

– Кто отличает? От кого?

– Бледная спирохета, – я все не мог привыкнуть, что с Толиком надо говорить просто, как с пятилетним ребенком. – Микроб. Возбудитель сифилиса.

Пришлось сначала разъяснить прапорщику, как именно распространяется сифилис, а потом показать на картине «Менины» зеркало, в котором отражается король, как бы одновременно и присутствуя на картине, и отсутствуя. Пользуясь возможностями googleart, прапорщик все просил зеркало ему увеличить и все рассматривал отражение короля, и все пытался понять, видно или не видно, что у короля провалился нос. А потом спросил:

– Так это дочки его?

– Да, – отвечал я, чтобы не вдаваться в подробности.

– Так у него же сифилис?

И разговор бы ушел далеко от живописи, если бы не вмешался Обезьяна:

– Ладно, акушер-венеролог. Давай лучше сам что-нибудь нарисуй.

– Я не это… Не умею… – набычился прапорщик.

– Давай-давай! Что-нибудь простое! Вот кубик нарисуй, – Обезьяна вывернул поролонового дракона и положил перед прапорщиком на стол квадратную губку.

Комически сопя, прапорщик нарисовал на бумаге плоский квадрат.

– В объеме нарисуй.

– Как? – переспросил прапорщик.

– Ты мне квадрат нарисовал. А ты нарисуй кубик.

Это элементарное задание оказалось для прапорщика совершенно непосильным. Несколько раз Обезьяна рисовал на листке объемный кубик. Прапорщик соглашался, что да, дескать, кубик. Но повторить рисунка не мог. В его исполнении кубик получался разлапистым и более похожим на солнечную батарею космической станции «Мир».

– Послушай, – говорил Обезьяна, – дальняя грань должна быть короче, чем ближняя.

– Как это? Они же одинаковые!

– Конечно, они одинаковые. Но то, что ближе, кажется большим. А то, что дальше, кажется маленьким. Понял? Тебе этот кубик надо нарисовать не таким, какой он есть, а таким, каким он тебе кажется, когда ты на него смотришь. Понял?

С пятого раза прапорщик понял и нарисовал на листке кубик, более или менее выстроенный по законам линейной перспективы. И вы бы его видели! Я имею в виду не кубик, а Толика. Вы бы его видели! Он выглядел так, как будто бы только что сделал великое открытие. И я уж думал оставить его наедине с этим великим открытием да и пойти обедать, но Обезьяна встал, зашагал по комнате, снова вернулся в кресло и проговорил:

– Теперь скажи мне, Толик, про кого этот рисунок?

– Чего? – не понял прапорщик.

– Ты нарисовал кубик не такой, какой он есть на самом деле, верно? – Обезьяна посмотрел на Толика пристально и направил в его сторону указательный палец.

– Ну, да… – Толик виновато развел руками.

– Ты нарисовал кубик не таким, какой он есть на самом деле, а таким, как ты его видишь, верно? – Обезьяна почти кричал.

– Ну, да…

– Так про кого рассказывает этот рисунок? Про кубик? Или про тебя?

– Про меня, что ль? – пробормотал Толик. – Как я вижу?

И на лице Янтарного прапорщика на мгновение воцарилось то самое выражение, которое отличает людей от животных.

Довольный своим уроком Обезьяна захлопнул компьютер, встал из глубокого кресла одним пружинным движением, направился к двери и, обернувшись в дверях, сказал:

– Алексей, пойдемте обедать. А ты, – он обратился к прапорщику, – Леонардо Недовинченный, пожалуй на ужин. Ровно в девять.

Прапорщик молчал.

– Слышишь? – переспросил Обезьяна.

– Слышу, – кивнул прапорщик мрачно.

– Вот и славно. Оденься только поприличнее. И расспроси после обеда Алексея, как пользоваться ножом и вилкой.

– Я че, не умею, что ль? – буркнул прапорщик.

– Ну, вот и посмотрим, – Обезьяна улыбнулся и кивнул мне, как бы приглашая идти вместе.

Но мне показалось, что прапорщик хочет поговорить со мной один на один. И я остался, сказав Обезьяне, что, дескать, догоню. Несколько минут мы с прапорщиком смотрели, как удалялся Обезьяна по берегу пруда, а потом прапорщик замахал нервно руками и потащил меня через дом, туда, где черное крыльцо вело в японский каменный садик. Там Толик обнял меня за плечи и потащил по окружной дорожке, петлявшей среди аккуратно расчесанного граблями песка. Чуть поодаль журчал фонтан, бамбуковая трубка наполнялась водою и, наполнившись, опрокидывалась под собственной тяжестью, каждую минуту издавая печальный полый звук «тук». И я подумал, что хозяин дома, вероятно, посмотрел фильм «Убить Билла», когда заказывал этот сад ландшафтному дизайнеру.

– Слышь, мужик, надо сматывать! – Толик развернул меня на дорожке и потащил в обратную сторону. – Слышь! Надо где-то, как-то, куда-то…

Я сбросил с плеча его тяжелую руку и остановился:

– Во-первых, Анатолий, мы никогда с вами не переходили на «ты», и вы годитесь мне в сыновья, если не во внуки… Во-вторых…

– Слышь, ты, погоди!

– Вы! погодите!

– Какая хрен разница! – Толик опять развернул меня и опять потащил по дорожке. – Тут всюду видеокамеры. Тут всюду следят.

– Ну да, – я опять освободился от его руки. – Ну и что?

– А то, что, когда все начинают свои права показывать, они приводят к последствиям где-то, как-то!..

– Кто приводит? Куда приводит? Анатолий!

Сказать по правде, я не понял смысла этой его последней фразы и запомнил ее именно ради ее абсурдности. Речь Толика казалась мне бессмысленным набором восклицаний, и я начинал не на шутку злиться, тем более что прапорщик снова пытался обратать меня за плечи и тащить куда-то.

– Куда вы меня тащите?

– Надо направления менять! Тут всюду микрофоны, пушки… Надо направления менять где-то, как-то…

– Где, Анатолий? Как?

Он снова попытался тащить меня, но я оттолкнул его в грудь:

– Возьмите себя в руки, – мы замерли друг напротив друга на дорожке посреди сада камней, «тук» сказала бамбуковая трубка. – Вы тут пленник. Ведите себя с достоинством пленника.

– Как? – не понял прапорщик.

– Так. С достоинством. Знаете, почему Обезьяна всегда обыгрывает вас?

– Потому что у него все тут схвачено!

– Нет. Просто Обезьяна думает головой, а вы нет. Возьмите себя в руки. И если хотите бежать отсюда, заведите себе блокнот.

– Зачем блокнот-то? – прапорщик выпучил на меня глаза.

А я отстранился и пожал плечами.

– Этот дом как крепость. Вы тут пленник. Я – такой же пленник, как вы. Разговор про побег будет иметь смысл, если вы заведете блокнот и целый месяц будете записывать в блокнот все, что может иметь отношение к побегу.

– Целый месяц?!

– Ну да. А сколько, по-вашему, готовил побег Эдмон Дантес?

– Кто это? Который Пушкина убил?

Я рассмеялся. А на черном крыльце дома-узилища появился Банько с продуктовым контейнером в руках и закричал:

– Прапорщик! Обед! Иди! Стынет!

«Тук» сказала бамбуковая трубка. Прапорщик сплюнул на аккуратно расчесанный граблями идеально белый песок и пробурчал под нос:

– Везде следят.

Обеды у нас в крепости были легкие. Как правило, на обед Банько готовил какой-нибудь протертый суп с гренками и ставил в центр стола хлеб и блюдо овощей. На этот раз суп был из тыквы. Обезьяна был в хорошем настроении. Ласка ластилась к нему. Банько разливал по тарелкам густую оранжевую жидкость, пахнувшую не столько тыквой, сколько орехами и имбирем. Я помыл руки, пожелал всем приятного аппетита и принялся за еду.

– С побегом – это хорошая мысль, – подмигнул мне Обезьяна, бросая себе в тарелку пригоршню гренков.

– Вы действительно следите за каждым нашим шагом, – проговорил я, стараясь хлебать суп как можно более невозмутимо.

– Конечно, слежу. И с побегом – это правда хорошая мысль. Если вы начнете готовиться к побегу, прапорщик, пожалуй, станет и доверять вам.

– Сейчас вот только суп доем, – я улыбнулся. – И немедленно начнем готовиться к побегу. Кстати, не найдется ли нам для побега мотка тонкой проволоки?

– Посмотрите в гараже. – Обезьяну, кажется, не на шутку забавляла эта игра с прапорщиком в кошки-мышки.

Разделавшись с супом, я снова пошел к узнику. Мы вооружились блокнотом, карандашом и линейкой. И пошли исследовать парк. И первым делом мы вознамерились вычислить высоту забора. Наш прапорщик, кажется, вовсе не посещал ни уроков геометрии, ни уроков рисования в школе. Во всяком случае, для него было открытием, когда я, стоя в двадцати шагах от забора, держа карандаш на вытянутой руке и глядя на него одним глазом, отложил на карандаше высоту нашей крепостной стены. А потом повернулся на девяносто градусов и то же расстояние отложил на лужайке в двадцати шагах от себя.

– Ну-ка воткните вешку возле того куста сирени, – командовал я.

– И что? – удивлялся прапорщик, но вешку послушно втыкал.

– А другую вешку воткните вот там, подальше… Нет-нет… Еще дальше… Еще один шаг…

– И что? – недоумевал прапорщик.

– А то, что вот мы на лужайке отложили высоту забора и теперь можем измерить ее шагами.

– Как это? – прапорщик был в замешательстве.

Мне потребовалось немалое время, чтобы растолковать бедолаге несложную эту геометрическую задачку. Чтобы убедиться в действенности моего метода, прапорщик дважды отмечал на карандаше мой рост, дважды откладывал его на лужайке и дважды удивлялся, что цифры сходятся. Только после этого он измерил и забор и убедился, что тот действительно семь метров высотою.

– Теперь узнаем, под напряжением ли проволока, – сказал я.

Мы пошли в гараж, разыскали большой гвоздь и длинный моток медной струны.

– Как мы узнаем-то? – спросил прапорщик.

И я представил себе, как потешается в караулке Обезьяна, наблюдая за нашими естественнонаучными опытами. Без лишних объяснений я забил гвоздь в небольшой пенек, стоявший возле забора, размотал медную струну, привязал к гвоздю и, хоть и не с первого раза, закинул моток на забор.

Бац! Раздался громкий хлопок. Прапорщик подпрыгнул. Медная леска оплавилась и разорвалась. А пенек обуглился.

– Круто! – сказал прапорщик.

В его голосе я услышал восторг мальчишки, взорвавшего петарду.

– Да, довольно круто. Чтобы обуглился пень, напряжение должно быть, ну, скажем, две тысячи вольт, если я правильно понимаю.

– Круто! – сказал прапорщик.

И записал в блокноте: «Стена высота семь м. электро 2 тыс в.». И спросил наивно:

– А сильно тряхнет, если рукой? Насмерть?

– Не знаю, – ответил я. – Зависит от силы тока. Тряхнет, без сомнения, сильно, но убивает не напряжение, а сила тока. В этих охранных системах напряжение обычно делают высокое, а силу тока маленькую. Именно, чтобы тряхнуло, но не убило.

Прапорщик подобрал с земли моток медной проволоки и принялся разматывать, чтобы закинуть на забор снова и проверить на себе. Разматывал и приговаривал: «Сейчас проверим».

– Что проверим, Толя?

– Ну, эту… Ну, силу тока…

Я стал хватать его за руки, а Обезьяна, полагаю, животики надорвал там у себя в караулке, наблюдая за нашей борьбой.

– Анатолий, не делайте глупостей!

– Да я отпущу быстро.

– Вы не успеете отпустить.

– Почему? Я быстро.

– Вы не успеете быстро! Электричество движется со скоростью света.

– Как это?

Обезьяна, полагаю, хохотал, а мне стоило изрядных усилий уговорить прапорщика отказаться от самоубийственного эксперимента. Четверть часа спустя, сдавшись на мои уговоры, прапорщик выглядел все же разочарованным.

Чтобы развлечь прапорщика, как ребенка, в оставшееся до ужина время, мы измерили еще высоту ворот и, убедились, что ворота бронированные, что ни одна дверь в поместье не открывается иначе как при помощи сенсора, и что ни одно дерево не растет от забора достаточно близко, чтобы перебраться через забор по веткам. Прапорщик все записывал, умудряясь в самых простых словах допускать комические ошибки. В слове «бронированные» Толик мой ошибся и вовсе трижды – «бранерованые».

Без четверти девять я объявил, что экспериментам конец и что гостеприимные наши хозяева, они же тюремщики, ждут нас к ужину.

На этот раз Банько и впрямь расстарался. Ужин был накрыт не на кухне, как обычно, а в столовой, попасть в которую можно было, только буквально распахнув в гостиной одну из стен. Откуда ни возьмись на столе из черного африканского дерева венге явилась не то что обыкновенная наша виллероевская посуда, а совсем уж какой-то немыслимый сервиз из тех, что немыслимо богатые люди покупают, дабы удивить друг друга немыслимо дурным вкусом.

Когда я вошел в дом и переоделся к ужину, на столе уже красовалось серебряное блюдо с устрицами. Причем, я заметил, лед был перемешан с кусочками хрусталя, чтоб уж блестело так блестело. У каждой тарелки лежало по четыре ножа и по четыре вилки – на французский манер зубьями вниз, в скатерть. Скатерть, к слову сказать, была кружевная и, кажется, нарочно сплетенная валансьенскими кружевницами ради этого стола – во всяком случае, драгоценные кружева не мешали видеть драгоценной древесины.

Бокалы были хрустальные, причем для каждого участника ужина бокалов выставлено было пять штук. Вода на столе стояла в хрустальных графинах. Шампанское – розовый «Крюг», между прочим – охлаждалось в хрустальных ведерках. Какие-то особенные золотые свечи горели, бесконечно отражаясь во всем этом нагромождении сверкающих стекляшек. Одним словом, если Банько хотел показать, что такое тошнотворная роскошь, то он преуспел.

И я подумал: бедный Толик, на него, пожалуй, все это произведет неизгладимое впечатление. Особенно мне стало печально, когда ровно в девять я увидел Толика, шагавшего по направлению к нашему дому вдоль берега пруда. Одет мой несчастный прапорщик был в свежевыстиранный и аккуратно выглаженный, но все же совершенно тренировочный костюм.

– Заходите, Анатолий, заходите! Добро пожаловать! – паясничал Банько на крыльце, делано кланяясь и пригласительно размахивая руками. Сам Банько был, к слову сказать, в черном и недурно пошитом смокинге. – Заходите, заходите! Алексей уже здесь. Обезьяна и Ласка будут с минуты на минуту. Хотите пока шампанского?

Толик зашел в столовую и, как я и предполагал, остолбенел при виде всей этой сверкающей бранзулетки. На лице прапорщика одновременно выразились сразу все чувства, которые способен испытывать бедный человек по отношению к богатым людям: восхищение, зависть, ненависть, подобострастие, страх. Прапорщик посмотрел на меня растерянно, и я всерьез думал, что он скажет: «Нет, лучше-ка я пойду!» А он, бедняга, даже и этого сказать не мог.

– Шампанского? – Банько подскочил к прапорщику, сунул ему в руку бокал розового «Крюга».

И прапорщик от смущения немедленно бокал в руке раздавил. Шампанское пролилось на пол и прапорщику на штаны. К тому же осколком бокала Толик порезал руку. Закапала кровь, оставляя красные пятна на светло-сером афганском килиме. Банько, приговаривая:

– Ничего-ничего! – совал прапорщику салфетку. – Сверните, сверните жгутиком. Прижмите сильнее, чтобы остановилась кровь.

Прошло минут десять, прежде чем Толик пришел в себя. Отхлебнул шампанского из нового бокала. Взял себя в руки и попытался даже что-то сказать мне. Но стоило ему открыть рот, как прямо над нашими головами прозвонил колокол.

– Ласка! И Обезьяна! – провозгласил Банько.

И я представил себе, как эти двое спустятся сейчас по лестнице в вечерних нарядах. И прапорщик тоже, кажется, представил себе нечто похожее: Ласку в парче и бархате, Обезьяну в кавалергардской кирасе с алмазными звездами на груди. Смотреть на прапорщика было больно, как больно смотреть на простолюдина, цепенеющего при виде бессмысленной роскоши господ.

Через минуту, смеясь, держась за руки и приплясывая на каждой ступеньке, к нам спустились Обезьяна и Ласка – оба в совершенно таких же тренировочных костюмах, как тот, что красовался на прапорщике. Разве что только пятен крови и шампанского не успели себе наляпать молодые люди на штаны.

– Ну что? За стол? – улыбнулся Обезьяна.

И Ласка подошла к своему стулу. А прапорщик – бог уж его знает, где он такое видел – поплелся за нею следом и помог ей сесть, двигая стул с грацией пингвина.

– Спасибо, – засмеялась Ласка.

А я сидел и думал, кто они, эти молодые люди?

А Ласка смеялась:

– Берите-берите устрицу. Вам лимон или лук шалот? Смотрите, отковыриваете вилочкой и из раковины просто выпиваете.

Прапорщик давился моллюском, а я сидел и думал: кто они? Дети из богатых семей? Выпускники МГИМО? Получали образование за границей? Кто они?

Когда с устрицами было покончено, Банько в мгновение ока осуществил первую перемену блюд и поставил перед каждым на тарелке суп из спаржи в маленьких хрустальных рюмочках.

– Это что это? – спросил прапорщик.

– Суп, – улыбнулась Ласка, взявшая, похоже, в тот вечер над прапорщиком шефство.

– А как его есть? Ложкой?

– Зачем ложкой? Просто выпейте.

Прапорщик выпил суп и честно признался:

– Ничего не понял.

После супа Банько объявил, что с горячим придется немного повременить, поскольку на горячее у нас омары. Банько пригласил всех желающих проследовать за ним на кухню и посмотреть, как омары готовятся.

– Ой, пойдемте, пойдемте! – захлопала в ладоши Ласка.

И прапорщик поплелся за нею, а я сидел и думал: кто эта девочка? И что это за дьявольское самообладание, чтобы заигрывать с человеком, который две недели назад убил твоего товарища, а накануне чуть было не убил и тебя?

Когда они вернулись, прапорщик был мрачен. И Ласка участливо сказала:

– Представляете, Анатолий не знал, что омаров варят живьем. Ему стало жалко омаров.

– Разве ты, – отозвался Обезьяна, – не варил раков когда-нибудь в детстве на реке?

– Варил, но эти, они большие…

– То есть маленьких раков варить можно, а больших омаров нельзя?

– Ну, нет… Где-то как-то… И это… У них еще клешни связаны…

– То есть, по-твоему, было бы лучше, если бы омаров кидали в кипяток свободными?

– Что? – не понял прапорщик.

Но разъяснить своей мысли Обезьяне не пришлось, поскольку:

– Омары! – провозгласил Банько и водрузил на стол серебряное блюдо с омарами.

Поеданием омаров опять же руководила Ласка. Эта тоненькая девушка без малейших даже признаков маникюра на ногтях определенно когда-то успела побывать богатой, или (как вариант) работала поваром, настолько ловко ей удавалось орудовать всеми пыточными инструментами, предназначенными для трепанации ракообразных.

– Смотрите, Анатолий, – говорила Ласка. – Вы берете щипцы и раскалываете панцирь, а потом крючком достаете мясо вот отсюда, из трубочек…

Прапорщик старался, пыхтел, выполнял указания Ласки и не обращал внимания на Обезьяну, который, заложив за ворот салфетку, демонстративно разгрызал омара зубами и разламывал руками.

На десерт Банько приготовил совсем уже нечто невообразимое: пропитанное шоколадом горячее пирожное, внутри которого волшебным каким-то образом помещался шарик мороженого, внутри которого, в свою очередь, находился горячий расплавленный шоколад. Прапорщик отломил вилочкой кусок этого шедевра, положил в рот, и на лице у него изобразилось совершенно детское блаженство. Кажется, никогда в жизни ему не было так вкусно.

Мы встали из-за стола, перешли в гостиную, развалились в креслах, я закурил, а услужливый Банько налил нам в бокалы какого-то совершенно выдающегося «Арманьяка».

– Скажите, Анатолий, – заговорила Ласка с самой что ни на есть светской интонацией. – А как попадают служить в милицию?

– Ну, как попадают? – прапорщик смутился. – Приходят в отдел кадров и попадают.

– То есть… – Ласка отхлебнула глоток «Арманьяка» из бокала у прапорщика. – Вот я приду завтра в отделение милиции, скажу, что хочу работать милиционером, и дежурный на входе отведет меня в отдел кадров?

– Нет, ну, нет…

– А как? Вот вы как попали?

– Я? Я это… У меня тетка. Я у тетки жил в Купчино. А она в милиции работала, это… Уборщицей. А я пришел из армии, и она говорит, пойди, говорит, в милицию. Ну это… Стабильность…

То ли «Арманьяк» действовал на Толика расслабляюще, то ли Ласка, но в следующие четверть часа прапорщик мой довольно внятно и почти без слов «где-то, как-то» рассказал нам всю свою нехитрую жизнь.

Про прапорщика выяснилось, что родился он в деревне Долгомостьево и рос как трава. А после армии, поскольку в родной деревне не было ему совершенно никаких занятий, кроме мрачного пьянства, поехал в Петербург к тетке. Тетка практически за руку привела двадцатилетнего Толика в милицию к командиру роты, и капитан поговорил с ним по-отечески. Спросил, пьет ли Толик, а когда Толик ответил, что не пьет, дескать, спросил еще раз:

– Чего не пьешь-то? Спортсмен?

На следующий день с паспортом и военным билетом Толик явился в отдел кадров, а оттуда девочка-сотрудница направила Толика собирать медицинские справки.

– Какая она была, эта девочка? – переспросила Ласка. – Понравилась вам?

– Нет, – Толик покраснел. – Толстая и смеялась.

– Над вами смеялась?

– Ну, да. Что я неправильно все говорю.

Подначиваемый вопросами Ласки Толик рассказал, как обошел всех врачей в районной поликлинике, как оказался совершенно здоров и как с кучей справок пошел уже на большую милицейскую медкомиссию. И в конце этой медкомиссии надо было сдавать психологический тест.

– Психологический тест? – Ласка взмахнула ресницами. – А что, сложный какой-то психологический тест?

– Ну, да! Сто восемьдесят вопросов.

– И что же, сложные вопросы?

– Ну, так… Где-то, как то… Ну, например, что мне плохо при виде крови… Или что я сочувствую преступникам в кино… Вообще-то, не надо сочувствовать. Или что когда я иду по дороге, то стараюсь переступать трещины.

– А вы стараетесь переступать трещины?

– Я – нет, – прапорщик улыбнулся и подставил бокал для второй дозы «Арманьяка». – Если не заморачиваться и отвечать честно, то обычно все тест проходят. Но при мне было, что ребят много психологи потом расспрашивали.

– А вас расспрашивали?

– Только про одно, – он помолчал. – Там был вопрос про то, что у меня есть родственники, за которых мне стыдно… И я написал, что есть…

– Наверное, неудобно вас спрашивать? – Ласка потупилась хитро.

– Да че неудобно? – прапорщик поставил на стол пустой бокал. – Отец у меня пил и замерз по пьянке. Старший брат пил и разбился на мотоцикле…

– И тебе, – вмешался Обезьяна, – стыдно, что они погибли?

– Ладно-ладно, не надо, – Ласка накрыла огромную руку прапорщика тоненькою своею рукой. – Расскажите лучше, и что же? Все должны проходить этот тест?

– Конечно. Милиционер же это… Надо же быть психологически уравновешенным…

Я смотрел на Ласку и прапорщика и не заметил, когда встал из-за стола Банько. Для меня было неожиданностью, когда после этой Толиковой фразы Банько, уже стоя в дверях, вдруг крикнул:

– Психологически уравновешенным?! Это ты психологически уравновешенным человека убил?!

Всхлипнул и выбежал вон.

– Так я же мент, – пробубнил Толик, непонятно что имея в виду.

И больше не нашелся ничего сказать. И минуты три мы просидели в полном молчании, а потом Толик встал:

– Я это… Я лучше пойду, где-то, как-то…

Никто его не удерживал. Он вышел за дверь и скрылся в темноте.

Мы остались втроем. Я плеснул себе еще «Арманьяка», не предлагая ни Ласке, ни Обезьяне, потому что Ласка была беременна, а Обезьяна принципиально не пил. И я сказал:

– Надо одеть его как-нибудь прилично.

– Угу, – согласился Обезьяна.

Мы еще посидели молча, и я спросил:

– Объясните мне, зачем я вам нужен? Сегодня утром вы сами провели ему прекрасный урок по истории искусства. Сегодня вечером вы вообще разыграли целый спектакль. Зачем вам я? Вот уже который день я тут ничего не делаю, а только смотрю, как вы перевоспитываете прапорщика с, черт побери, недоступной для меня изобретательностью.

– Вы, – Обезьяна пожал плечами, – обещали, например, научить Толика фехтованию.

А Ласка улыбнулась и накрыла мою руку тоненькою своею рукой, точно так же, как давеча накрывала руку прапорщика:

– Видите ли, Алексей, больше всего на свете Обезьяна ненавидит две категории людей, – она засмеялась, как колокольчик. – Он ненавидит ментов и редакторов глянцевых журналов. Я искренне думаю, что всю эту свистопляску Обезьяна придумал, чтобы перевоспитать вас обоих.

Ласка говорила так весело, что я не мог понять, шутит ли она или говорит серьезно. Я хотел взглянуть ей в глаза, но в этот миг погас свет, и все наше поместье погрузилось в полную темноту.

– Периметр! – сказал Обезьяна в темноте.

Через пару мгновений свет зажегся снова, и Обезьяна был уже в караульной комнате: искал по мониторам, где именно пленный прапорщик пытался прорвать периметр. А еще через пару мгновений мы все трое бежали по парку к тому месту, где давеча мы с прапорщиком измеряли высоту забора и выясняли, под напряжением ли проволока.

Там возле обгоревшего пенька, скорчившись, лежал на земле прапорщик, перебирал ногами, как дети перебирают ногами от высокой температуры. И хрипел:

– Да блядь! Да что же яйца так больно!

На левой руке у прапорщика намотана была тонкая медная проволока, которую мы так и бросили у забора после наших вечерних экспериментов.

Дав прапорщику отдышаться немного и отправив Ласку домой, мы с Обезьяной подняли беднягу под руки и отволокли в постель. Он не мог идти прямо. Ноги у него подкашивались, похоже, он и впрямь испытывал сильную боль в паху. К тому же его тошнило. Пару раз пришлось остановиться и переждать, пока прапорщика вырвет на траву всеми этими устрицами и омарами, съеденными им во время нашего эксцентрического ужина.

В узилище Обезьяна уложил прапорщика и накрыл пледом. Мы вышли в сад, и Обезьяна спросил:

– Алексей, как вы думаете, чего он хотел?

Я пожал плечами.

– Чего он хотел? – повторил Обезьяна. – Провести эксперимент, который вы ему запретили? Или покончить с собой?

4

В ту ночь мне снилось детство. Вернее – нет. Не сразу. Едва я смежил веки и стал проваливаться в сон, как мне привиделась эта женщина – бывшая моя секретарша, которая стала моей начальницей и уволила меня из Издательского Дома, в который я принимал ее на работу. Она привиделась мне самым неожиданным образом: улыбалась и целовала меня в глаза, словно бы обещая, что вот сейчас будут самые прекрасные видения.

В этом моем сне она не была той давнишней испуганной девочкой, которая рассказывала мне на собеседовании о Прокофьеве и Бродском. И не была той взволнованной красавицей, которая бежала через зал, чтобы танцевать со мной. Она выглядела примерно так, как выглядит теперь, когда стремительная карьера наложила на нее гестаповский свой отпечаток, когда появился у нее муж и родился ребенок, когда она истерзала себя упражнениями, процедурами и диетами. Иначе говоря, она выглядела страшно дорогой сушеной воблой. Но то ли в повороте ее головы, то ли в выражении ее лица было нечто, делавшее ее поцелуй желанным.

В этом моем сне ничего не оставалось от моей ненависти к ней, и я даже понимаю почему. Потому что ненависть в человеческом сердце выбраживает из близости, как уксус выбраживает из вина в плохо закупоренной бочке. Вы не можете ненавидеть человека, который далек от вас. По большому счету, вы не можете ненавидеть ни Бин Ладена, ни Гитлера, ни царя Ирода, какими бы чудовищными ни были их преступления. А вот бывшего партнера вы можете ненавидеть, бывшую любовницу, бывшего друга… Потому что вам кажется, что люди эти – такие же, как вы, но, будучи такими же, как вы, имеют некое свойство или совершают некий проступок, которого вы не можете ни понять, ни простить. Вот как устроена ненависть, она замешана на близости. И в моем сне ненависть волшебным образом улетучилась, а близость осталась.

Эта женщина снилась мне так, как если бы я смотрел на нее именно что с расстояния поцелуя. Я видел крохотные морщинки, которые лучиками расходились от ее глаз. Я видел на дне морщинок остатки крема. Видел трещинки на ее губах. И видел вертикальную складку над верхней губой, и думал, что такая складка может образоваться, только если день за днем привычно поджимать губы – как делает человек, который терпит оскорбление или боль.

А потом она улыбнулась едва заметно, поцеловала меня в глаза, и этим поцелуем открылись мне видения детства.

Вы же знаете, как снится детство? Эти сны не похожи на пленки семейной кинохроники. Скорее – на обрезки пленок. Мне снилась распахнутая дверь, а в проеме двери – пылинки в лучах солнца. О том, что со мной происходит детство, я догадывался только потому, что дверной проем казался огромным, и потому, что я смотрел на притолоку снизу вверх. И чуть выше моих глаз была на притолоке горизонтальная синяя черточка и надпись «Алеша 1945». Значит, мне пять лет. Лето 1945 года.

Потом мне снилась песчаная дорожка, засыпанная сосновыми иголками. Я бежал по дорожке на звук радостных мужских голосов.

Потом мне приснилось, что я взлетаю. Крыльцо веранды, бабушкино платье остаются далеко внизу, а я лечу вверх, потому что меня подбрасывает в воздух какой-то военный. И я даже не успеваю рассмотреть его лицо, но понимаю, что это дед, дед вернулся с фронта – героический комкор Зайцев…

Военный кружит меня, мелькают дачные сосны, мелькает светлое пятно маминого платья, мелькает отцовский белый пиджак. А дед все кружит меня и кружит, и я совершенно счастлив, и думаю только, что надо попросить деда показать ордена, кортик и пистолет.

Я понимал, что сплю. Я понимал, что сплю и не хотел просыпаться. Я хотел, чтобы длился и длился этот счастливый сон, регулярно снившийся мне все детство и прекративший сниться лет пятьдесят назад. Сон, воспроизводивший события совершенно небывалые, ибо такого счастья не бывает.

На самом деле дед мой был арестован еще в 39-м году. В декабре 41-го, когда военных специалистов стали освобождать, Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий стал искать деда, чтобы вытащить его с Колымы к себе в Красноярский эвакогоспиталь работать хирургом. Но из Дальлага прислали в ответ телеграмму «Комкор Зайцев расстрелян». Эту телеграмму Валентин Феликсович привез бабушке году в 44-м, когда ехал в Тамбов, или в 46-м, когда получил сталинскую премию за «Очерки гнойной хирургии». Так что я не мог помнить никаких военных.

И отца я помнить не мог. Он вернулся из ссылки только в 56-м. И мама никогда на моей памяти не носила светлых платьев. И черточки на притолоке с надписью «Алеша 1945» я тоже помнить не мог: дачу бабушка выкупила только уже году в 60-м на деньги, полученные в качестве компенсации, когда деда реабилитировали.

Логически рассуждая, самого моего счастливого детского воспоминания никак не могло быть. Но возвращение деда снилось мне до двадцати лет чуть ли не каждую ночь. И вот теперь на закате моих дней приснилось еще раз.

Снова и снова в ту ночь сон повторялся. Вернее – нет. Разные эпизоды сна тасовались, как блестящие стекляшки в калейдоскопе: солнечный проем двери, дорожка, засыпанная иголками, радостные голоса, веселый военный полет, мелькающие сосны, мамино светлое платье, белый пиджак отца… Снова и снова сон повторялся, пока в счастливую эту картину не ворвался еще и щебет птиц. И тогда я понял, что просыпаюсь. Щебета птиц в этом моем счастливом сне отродясь не бывало. Щебет птиц был наяву.

Я спустился к завтраку, который делил со мной на этот раз только один Банько. Мы уплели на двоих полдюжины яиц с беконом. И сразу после завтрака я вышел в прихожую выбирать рапиры для урока фехтования.

Всего рапир в прихожей по стенам развешено было восемь. Две перекрещенные – прямо над камином напротив входной двери. Еще по паре перекрещенных клинков – на боковых стенах. И еще два клинка висели по отдельности – над дверью в караулку и над дверью в кухню. Рапиры были старинного образца, то есть, на взгляд современного фехтовальщика, довольно тяжелые и довольно опасные. Французские, кажется. Я бы сказал, вторая половина девятнадцатого века. Надо полагать, хозяин дома либо опустошил запасник музея в каком-нибудь из замков Луары, либо, что вероятнее, его обманули, продав под видом старинных клинков очень качественные и умело состаренные современные реплики.

Впрочем… Те, что висели над дверьми в караулку и на кухню, возможно, были и подлинные. Я взял одну из рапир и…

– Оружие выбираете? – послышался голос Банько. – Подождите, давайте позовем прапорщика. Вы же хотели, чтобы я ему рассказал про маркетинг.

Я согласился. И пока Банько бегал за Толиком, я хорошенько рассмотрел рапиры. Я не специалист, конечно, но мне всерьез показалось, что клинки, висевшие парами, – это новодел, а тем клинкам, что висели по отдельности, – около двухсот лет.

Через пару минут я увидел, как шагали вдоль берега пруда, мирно беседуя, как будто бы и не было вчерашней размолвки, прапорщик и Банько. И поспешил вернуть рапиры на место, поскольку Банько просил, чтобы оружие непременно развешено было, как прежде.

– Щас! – сказал Банько. – Щас! – сбегал в гостиную за блокнотом, записал что-то в блокноте и сложил листок так, чтобы не было видно записи.

– Здрасьте! – сказал Анатолий, кажется, впервые за время нашего знакомства.

– Вот скажи, Анатолий, – начал Банько. – Видишь, тут восемь рапир. Скажи, какие две из них самые лучшие?

Я думал, прапорщик не станет отвечать. Я думал, он и сегодня продолжит давешнюю свою политику мрачного подросткового саботажа. Но он ответил.

– А что? – прапорщик явно ждал подвоха, но ответил.

Я начал было объяснять, что хочу провести урок фехтования, но Банько перебил меня:

– Про фехтование вы потом договоритесь. Сейчас ты просто скажи, Анатолий, какие рапиры самые лучшие, на твой взгляд.

Прапорщик окинул рапиры взглядом и, недолго думая, ткнул пальцем в те, что висели над камином.

– Ну, вот эти!

– Очень возможно, – почти что согласился Банько. – Но ты все-таки рассмотри все получше. Можешь взять в руки, потрогать…

Прапорщик снял одну из рапир с боковой стены и взмахнул ею в воздухе, чуть было не угодив мне в глаз.

– Толь, осторожней! – я отпрянул. – Оружие все-таки.

– Извините, – извинился прапорщик во второй раз на моей памяти. В первый раз он извинялся, когда чуть не утопил Ласку. Когда он извинился, я подумал вдруг: батюшки! да у него же стокгольмский синдром. Обезьяна избил его, когда поймал. Потом избил, когда знакомил со мною. Потом размозжил ему нос камнем. Потом еще этот удар электрическим током. Господи, подумал я, у него стокгольмский синдром, он заискивает перед нами, и он нам симпатизирует, как заложники симпатизируют захватившим их террористам. Иначе я не мог объяснить, что здоровый мужик с готовностью рассматривал тут по просьбе Банько рапиры и выбирал лучшую, вместо того, чтобы просто послать нас к черту.

Прапорщик повесил клинок на место, а потом, переминаясь с ноги на ногу, подошел к камину, снял и там со стены одну из рапир и осторожно повертел в руках.

– Эти самые лучшие, – резюмировал прапорщик.

– Почему? – спросил Банько.

– Ну, они тяжелее. И сталь лучше. И старинные где-то, как-то…

Банько заулыбался и, обратившись ко мне, спросил:

– Вы, Алексей, что думаете?

– Видите ли, – я пожал плечами. – Не могу назвать себя специалистом по холодному оружию, но, на мой скромный взгляд, самые лучшие рапиры те, что висят по отдельности. Эти, – я указал пальцем на рапиры над камином, – новодел, по-моему. А вот этот клинок, – я взял рапиру, висевшую над караулкой, – насколько я понимаю, это Франция, девятнадцатый век.

Толик явно расстроился. Он подошел ко мне, с некоторым даже благоговением взял клинок из моих рук и пробормотал:

– Ну, да! Я просто их не посмотрел. Они отдельно висели.

И я уж хотел было сказать Анатолию что-нибудь нравоучительное о неверности простых решений, но слишком уж довольная и хитрая рожа была у Банько. Банько развернул свой листок и показал нам. На листке было написано: «Анатолий – над камином. Алексей – над караулкой».

– Видите ли, господа, – сказал Банько торжествующе. – Все эти рапиры совершенно одинаковые. Я знаю, потому что сам их заказывал по просьбе хозяина дома, когда тот еще не был в бегах.

Прапорщик хмыкнул, и мне пришлось хмыкнуть тоже:

– Да! Обмишурился!

– Вы, Алексей, правы в том, что, – поспешил Банько поддержать мой авторитет, – такие рапиры действительно использовались на уроках фехтования во французских кавалерийских полках в середине девятнадцатого века. Но это все, – Банько обвел взглядом стены, – это все копии, причем изготовленные здесь в России. Вопрос в другом! Вопрос в том, как я угадал, что Анатолий выберет рапиры над камином, а Алексей выберет рапиру над караулкой?

– Хрен его знает, – честно сознался прапорщик.

– Маркетинговая задачка какая-то? – предположил я.

– Совершенно верно! – вид у Банько был, как у заправского лектора. – Понимаете, экономика – это наука о том, как люди принимают решения. Как мы покупаем? Есть люди, которые покупают самое дешевое. А есть люди, которые покупают самое дорогое, полагая, будто оно и есть самое качественное. Оба решения неверны. А есть люди, – Банько посмотрел на прапорщика, – которые слишком не уверены в себе и выбирают то же, что выбирают все. И есть люди, – Банько посмотрел на меня, – которые уверены в себе чрезмерно и оттого выбирают уникальные вещи.

– И оба решения неверны? – улыбнулся я.

– Я не понял, – честно сознался прапорщик.

– Ладно, – Банько махнул рукой. – Ты, Анатолий, просто подумал, что самые хорошие рапиры повесят на самом видном месте. А вы, Алексей, подумали, что самые хорошие рапиры должны висеть как-то по особенному. Вот вам и весь маркетинг с мерчендайзингом. В крупных компаниях за это людям платят огромные зарплаты и бонусы по итогам года.

– За что, не понял? – замотал головой Толик.

– Мерчендайзинг. Расстановка товара. – Банько изобразил игру в наперстки. – Я могу одно и то же черт знает что впарить разным людям под разным соусом.

– Как это?

– Грубо говоря, одну и ту же водку, Толик, я разолью по разным бутылкам и для тебя поставлю на самом видном месте и не дорого. И миллионы таких, как ты, возьмут ее, потому что ее берут миллионы. А для Алексея я ту же самую водку в красивой бутылке запру в специальный шкаф, и Алексей купит ее, чтобы чувствовать себя особенным.

– А я думал, чтоб выпить… – Толик улыбнулся, и это был первый на моей памяти случай, когда прапорщик удачно пошутил.

Мы вышли на лужайку с рапирами под мышкой, и я вдруг подумал: уж не глупость ли я делаю опять какую-нибудь несусветную, вроде вчерашних экспериментов с высоковольтными проводами? У нас не было ни защитных масок, ни защитных жилетов, а эти рапиры, хоть и считались учебными, были оружием довольно грозным. Уколоть такой рапирой человека в сердце представлялось, разумеется, невозможным, но я вдруг подумал: что будет, если круглый стальной наконечник угодит в глаз или в горло, или в гениталии? Я был вполне уверен, что, если бы мы сражались по правилам, я отразил бы любую атаку прапорщика. И я был вполне уверен, что достаточно контролирую свой клинок и не нанесу прапорщику увечий. Но вы же помните, как у Александра Дюма в «Трех мушкетерах» крестьяне побили Д’Артаньяна палками? И я подумал: что же мне делать, если прапорщик начнет вдруг размахивать рапирой, как размахивают милицейской дубинкой? Не мог же я, честное слово, отломать от своей рапиры наконечник и прапорщика всерьез заколоть.

С другой стороны, прапорщик мой был как ребенок. Жестокий и неосторожный ребенок. Ему недоставало фантазии, чтобы вообразить себя на месте избиваемого нарушителя общественного порядка. Ему недоставало фантазии, чтобы вообразить себя на месте сжигаемого электрическим зарядом пня. Ему недостало бы фантазии и для того, чтобы оценить фехтовальное искусство без реального поединка. Никакой бой с тенью Толика моего не впечатлил бы. И если я хотел продемонстрировать прапорщику, насколько грубая сила беспомощна перед тонким искусством, то демонстрировать это следовало наглядно и чувствительно, с оружием в руках. К тому же я рассчитывал и на стокгольмский синдром. Я полагал, что, если Толику разъяснить правила, он будет стараться правила соблюдать, как стараются заложники неукоснительно соблюдать все предписания захвативших их террористов. И я сказал:

– Анатолий, мы ведь не хотим убить друг друга, верно?

– Ну, да, – кивнул прапорщик, в голосе его слышалось мальчишеское желание нравиться и глупый мальчишеский азарт, свойственный всякому мужчине, впервые взявшему в руки клинок. – Ну, да.

– Вы ведь занимались там у себя в милиции единоборствами?

– Ну, да. Самбо где-то, как-то.

– Вы ведь понимаете, что такое неполный контакт?

– Ну, да. Чего там! – прапорщику явно не терпелось пустить рапиру в дело.

– Анатолий! – я положил ему руку на плечо и посмотрел ему в глаза. – Когда будем фехтовать, поосторожней с оружием. Иначе придется мне вас отлупить.

Кажется, прапорщик не поверил. Но стокгольмский синдром заставлял его играть роль ученика и относиться ко мне как к учителю. И он почтительно кивнул.

Я показал ему правильную стойку, показал, как правильно держать рапиру, показал, как наносить укол, как делать выпад, как парировать в девяти основных позициях. Я объяснил ему, что такое перевод и что такое батман… Когда я стал говорить про дуэльное приветствие, про то, что фехтовальщик как бы приподнимает забрало, каковая традиция восходит к рыцарственному Средневековью, прапорщик заскучал. Меня, помнится, в детстве, когда я только начинал заниматься, больше всего увлекала именно вся эта вокруг фехтования рыцарская и мушкетерская мифология. Но прапорщика мифы не интересовали. Как и всякому неопытному бойцу, ему хотелось поскорее пустить оружие в ход. И я скомандовал:

– К бою!

Прапорщик стоял против меня в той нелепой позе, в которой обычно стоят начинающие – как будто наложили в штаны. Оружие он держал, как держат обычно начинающие, то есть в кулаке, а не пальцами. И выражение лица при этом прапорщик имел самодовольное. С рапирой в руках в классической фехтовальной стойке всякий мужчина нравится себе.

Но это легко исправить.

Одним хлестким батманом я выбил у моего противника оружие из рук и исторг из его груди возглас «Ёпты!». Рапира отлетела в траву.

А прапорщик, кажется, не мог поверить, что оружие потеряно. Я знаю это чувство. Лет в тридцать я упал с лошади и сломал ногу. И до сих пор помню, как лежал на земле, смотрел на свою неестественно вывернутую ступню и не мог поверить, что нога сломана, хотя это было очевидно. Вот так и прапорщик: смотрел на рапиру и тянул к рапире руку, словно бы ожидая, что рапира вот-вот сама вернется в руку, и конфуз окажется лишь наваждением.

– Анатолий, – мой голос вернул прапорщика к реальности. – Я же вам говорил. Держите оружие двумя пальцами, а остальные пальцы расставьте как можно шире по рукояти и прижмите гайку к запястью.

– А че такое гайка? – переспросил прапорщик, поднимая рапиру с земли.

И я подумал: вот интересно, он все мои объяснения прослушал или запомнил хоть что-нибудь?

– Это как называется? – я ткнул пальцем в клинок его рапиры.

– Клинок? – отвечал прапорщик неуверенно.

– Правильно. А это? – я указал на гарду.

– Это?.. Не помню.

– Гарда. А это? – я указал на круглую шишечку на конце рукояти.

– Э-э-э… – сказал прапорщик.

– Это и есть гайка. Ее и нужно прижимать к запястью, если не хотите потерять оружие еще раз. Знаете, что такое запястье? К бою!

После моего батмана прапорщик, похоже, стал уважительнее относиться к моим бойцовским качествам. И принялся осторожничать. Примерно полминуты мы простояли друг напротив друга на приличной дистанции, и прапорщик пытался повторить мой батман. Он бил по моему клинку справа, но я переводил, как бы нырял концом своего клинка под летящий его клинок. И удар приходился по воздуху. Он бил по моему клинку слева, но я опять переводил. И после каждого его неудачного батмана я колол прапорщика в запястье. А он, казалось, не замечал, что я его колю, и все пытался попасть своим клинком по моему и хоть раз услышать звон стали. Я сказал:

– Анатолий, если бы у меня в руках была настоящая шпага, ваше правое предплечье было бы исколото уже, как решето, и кровь хлестала бы фонтаном. Вы не чувствуете, что я вас колю?

– Да чувствую, блять! Да что делать-то? – возмутился прапорщик.

И пошел в атаку.

Как это свойственно всякому начинающему фехтовальщику, действия его не отличались разнообразием. Обычно во время боя фехтовальщик действует инстинктивно. Но прапорщик двигался так медленно, что мне хватало времени следить за собственными действиями и даже комментировать их.

– Смотрите. В шестой позиции парирую. В четвертой. В шестой. В четвертой. Сделайте что-нибудь новенькое.

Он шагал на меня и с каждым шагом пытался уколоть меня в грудь то справа, то слева. А я парировал его уколы, отступал понемногу и с каждым шагом сокращал дистанцию между нами.

– Шестая. Четвертая, – комментировал я. – Толь, придумайте что-нибудь.

Наконец утомленный безрезультатностью своих действий прапорщик решился сделать выпад. Этого-то я и ждал.

– Выпад! Молодец! Восьмая! Убит!

Я парировал в восьмой позиции и нанес прапорщику ответный укол в область сердца. Делая выпад, прапорщик мой потерял равновесие и упал бы, если бы я не остановил его, упершись ему левой рукой в грудь. А правую руку мне пришлось увести далеко за спину. Так мы и застыли: Толик как бы всем весом наваливался на меня, а я упирался ему в грудь левой рукой, и наконечник моей рапиры упирался ему в сердце. Я сказал:

– Анатолий, если бы у меня в руках была боевая шпага, я бы проткнул вас насквозь, как кузнечика, вы понимаете?

– Да понимаю! Да делать-то что?! – прапорщик всплеснул руками.

Этот его эмоциональный всплеск мне пришлось парировать, чтобы не получить пощечину концом клинка.

– Тихо-тихо, – сказал я. – Не машите руками. Оружие же у вас в руках. К бою!

Мы опять стали друг напротив друга, я вытянул рапиру вперед к самому Толикову лицу. Я держал прапорщика на большой дистанции, делал вперед два шага, назад два шага и продолжал говорить:

– Понимаете, Анатолий, мы с вами сейчас как будто бы разговариваем. Как люди, когда знакомятся. Люди узнают друг друга в разговоре. И мы узнаем друг друга, но только посредством шагов и движений оружия.

Не скрою, я испытывал удовольствие от того, что могу контролировать противника, который чуть ли не вдвое больше меня и втрое моложе. Он попытался атаковать, но я парировал и прикоснулся ему клинком к носу. На этот раз мое прикосновение прапорщика остановило. Видимо, нос болел еще после давешнего брошенного Обезьяной булыжника.

– Не спешите, не спешите, Анатолий, – продолжал я. – Поединок начинается с разведки. Вот я уже довольно много про вас знаю, а вы про меня что знаете?

– Чего вы про меня знаете? – переспросил прапорщик, принимая этот навязанный мною балет, два шага вперед, два шага назад.

Клинки тихонько позвякивали. Я не переводил. Я позволял батманам противника достигать цели.

– Я знаю про вас, – продолжал я, – что вы неопытный фехтовальщик. Вы плохо держите оружие. Вы все время открываетесь. Вы действуете предсказуемо и однообразно. Вы человек физически сильный, но раскоординированный. А вы что про меня знаете?

– Да ничего я про вас не знаю! – воскликнул прапорщик. – Вы же не делаете ничего!

– Неплохо! – я улыбнулся и двумя легкими батманами справа и слева напомнил прапорщику, что не надо держать рапиру в кулаке. – Это вы точно заметили. А почему я ничего не делаю?

– А хрен его знает! – прапорщик перехватил рукоять правильно и заодно вспомнил о левой руке, которую принято держать поднятой для равновесия.

– Подумайте, – я легонько уколол прапорщика в правое плечо, чтобы не открывался и не опускал руку.

– Не знаю, – сказал прапорщик, но оружие поднял как следует.

– Открою вам тайну, Анатолий. Мне семьдесят лет. За время нашего поединка вы должны были понять, что я экономлю силы и что я уже сейчас устал.

– Скока вам лет? – переспросил прапорщик, опустил оружие и немедленно получил назидательный укол в грудь.

– Не важно! К бою! Важно, что я устал. Так придумайте же атаку, исходя из того, что противник ваш значительно техничнее вас, но значительно слабее физически.

Вот это я зря сказал. Потому что после этих моих слов прапорщик попытался учинить ровно то, что у Александра Дюма учинили крестьяне над Д’Артаньяном. Он попытался избить меня рапирой как палкой.

С истошным каким-то стоном он стал размахивать рапирой над головой, клинок со свистом летал в воздухе, и если бы попал по мне, мне бы не поздоровилось. Боюсь, что ни в одной фехтовальной школе не учат парировать палочные удары. Но вот чего не учел Д’Артаньян, избиваемый палками: в движениях человека, орудующего дубьем, есть ритм, есть это крестьянское «э-э-й-ухнем!». В простых движениях – простой ритм. Ритм можно поймать, как девочки во дворе ловят ритм вращающейся скакалки. Когда ловишь этот ритм, начинаешь испытывать то специфическое удовольствие, которое испытывают люди на концертах рок-музыки. Можно поймать ритм и, дождавшись слабой доли, – разрушить.

Прапорщик наступал на меня, вращая глазами. Клинок свистел у меня над головой то справа, то слева. Я уворачивался и парировал вскользь, чтобы не противопоставлять прямо свою немощь мощи противника. И с каждым его взмахом я отступал. И лужайка уже кончалась у меня за спиной.

На самом краю лужайки, когда прапорщик в очередной раз замахнулся, я не отступил, а, наоборот, сделал шаг вперед. Нырнул под летящую рапиру. Вынырнул у прапорщика за правым плечом. И толкнул прапорщика в плечо, чтобы собственная же сила инерции утащила громилу наземь. Пока прапорщик падал, я успел как следует протянуть его рапирой по заднице.

Ради наглядности своей победы я подскочил к поверженному и приставил наконечник рапиры ему к горлу. Сердце у меня заходилось. Кажется, начинался приступ мерцательной аритмии.

– Ну что? Сдаетесь? Я же говорил, отлуплю. Я же просил не размахивать руками. Оружие же в руках, Толь! Соображать же надо!

Прапорщик сел и улыбнулся совсем по-детски, счастливой улыбкой мальчишки, охваченного стокгольмским синдромом:

– Вы же сами сказали. Это… Как это?.. Придумать атаку ну, чтобы против противника, который слабей физически…

– И вы давай шашкой махать?

– Ну да. Ну а что?

Я засмеялся. Тем самым счастливым смехом, которым смеялся Обезьяна у меня в кабинете.

– Анатолий, деточка. Я имел в виду, что вам надо больше двигаться на ногах и изматывать меня.

– А-а-а… – он развел руками. – А я не понял, извините.

Я подал ему руку и помог встать с земли. Я даже, кажется, слегка приобнял его. На моей памяти это был третий раз за последние три дня, когда Янтарный прапорщик извинился.

Банько аплодировал. Чуть поодаль, стоя на крыльце, аплодировал и неизвестно когда вышедший из дому Обезьяна. И я поймал себя на мысли, что жаль, Ласка не видела меня фехтующим.

– Ай да Алексей! Ай да дедушка! – смеялся Банько.

А я слышал, как стучит у меня в груди сердце. Нехороший признак. Так начинаются приступы. Я слышал, как стучит сердце, и слышал, как оно сбивается.

Банько подошел ко мне, я передал ему рапиру и оперся рукой на плечо Толика.

– Что? Что? – всполошился Толик, заглядывая мне в глаза.

– Вам плохо? – переспросил Банько.

– Что-то, кажется, сердце, – я поморщился и подтолкнул прапорщика в плечо так, чтобы тот вел меня потихонечку к дому. – Сейчас пройдет.

Мы пошли помаленьку, и мне хотелось вздохнуть глубоко. Если у вас не бывало сердечных приступов, вы не знаете, как это. Когда я делал глубокий вдох, то не успевал выдохнуть, а мне уже хотелось вдохнуть снова. Насколько я знаю, это называют сердечной астмой. От глубоких вдохов дыхание мое совсем останавливалось. Поэтому, чем больше я задыхался, тем мельче приходилось дышать. Дышать по чайной ложке.

Дышать так мне было тем более обидно, что вокруг ведь была весна. Воздух был свежим. Пахло молодыми сосновыми иглами, которые мальчишкой я собирал с веток и ел, не зная еще, что по вкусу они похожи на манго. Пахло оттаявшей землей. Это было лучшее в году время и лучшее под Москвой место, чтобы дышать. Но, опираясь на прапорщика, я ковылял к дому мелкими шажочками и дышал еле-еле. Мне казалось, будто легкие у меня раздуты, как бывает раздут от пыли мешок пылесоса. И я слышал, как стучит мое сердце, время от времени пропуская диастолу. И все тело у меня покрывалось липким потом. А когда мы поднимались на крыльцо, порыв ветра принес вдруг запах дыма и запах крокусов, господи. И меня пробил озноб от этого ветерка. И я подумал: «Крокусы! Крокусы!» И это была панически страшная мысль – крокусы.

– Принести. Вам. Что-нибудь. Из аптечки? – проговорил Обезьяна с расстановкой и напирая на каждое слово.

Видимо, я чертовски плохо выглядел, если Обезьяна посчитал нужным так со мной разговаривать.

– Да, – прошептал я. – Нитроглицерину.

И пока прапорщик бережно вел меня в гостиную и укладывал на диване, Обезьяна порылся в аптечке и сказал:

– Нитроглицерина нет. Есть валидол.

Я знал, что, когда начинается сердечный приступ, паниковать нельзя. Но что же делать, если панические мысли одолевали меня. Нитроглицерина нет. Крокусы. Валидол не поможет. Господи!

Я лег и прошептал:

– У меня где-то есть нитроглицерин. Ласка, наверное, знает.

– Ласка спит. – Обезьяна заботливо склонился надо мной. – Не надо ее будить. Я посижу с вами, а Банько найдет. Где?

– Я не знаю. Ласка разбирала вещи. Я не знаю, куда она положила лекарства.

Лежать было хуже, чем стоять. Если мне не изменяет память, врачи называют это «ортопноэ» – больному с сердечной недостаточностью тяжелее дышать лежа, нежели стоя или сидя. И я совсем задыхался. Я протянул руку, схватил Обезьяну за рукав и попытался сесть, но Обезьяна мягко вернул меня в лежачее положение и сказал:

– Лежите. Лежите спокойно.

Я слышал, как вверх по ступенькам бежит Банько и как звенит в моей ванной комнате бритвенными принадлежностями, разыскивая на полочках лекарства.

И Толик пришел из кухни со стаканом воды и склонился надо мной:

– Может, воды?

Я слышал, как вниз по лестнице кубарем скатился Банько. Через пару секунд он сунул мне в руки стеклянную пробирочку с нитроглицерином, но я не смог открыть крышку.

– Не могу, – прошептал я и беспомощно улыбнулся.

А потом я слышал, как с характерным звуком открылась в руках у Банько пробирочка. И как позвякивали по стеклу таблетки. И еще через мгновение я почувствовал, как пальцы Банько прикасаются к моим губам и кладут таблетку мне в рот. А язык у меня во рту ворочался медленно, и таблетка все никак не могла оказаться под языком.

– Может, воды запить? – спросил Толик.

А я улыбнулся и подумал, что уже очень люблю всех этих трех парней, склонившихся надо мной, и что мне будет очень грустно расстаться с ними, и это тоже…

Это тоже был стокгольмский синдром.

Обычно нитроглицерин действует быстро. Обычно, когда у меня сердечный приступ, я примерно знаю, сколько времени нужно перетерпеть после того, как положишь под язык таблетку нитроглицерина. Но на этот раз ожидать облегчения пришлось как-то слишком долго.

Несколько минут парни сидели вокруг меня молча, а потом Обезьяна спросил:

– Ну что? Легчает?

Мне ни черта не легчало. И я сказал:

– Кажется, придется вызывать «Скорую».

А Обезьяна промолчал в ответ.

Еще минут через десять я сказал:

– Послушайте, вызывайте «Скорую». Не легчает ни хрена.

А Обезьяна опять промолчал в ответ. И Банько посмотрел на него испуганно, но не сказал ни слова. А Толик хотел что-то сказать, но видели бы вы взгляд, который бросил на него Обезьяна: взгляд был подобен булыжнику, брошенному давеча. И Толик смолчал.

Еще минуты через три я собрался с силами, сел на диване и сказал громко, как только мог:

– Черт побери! Вы когда-нибудь вызовете «Скорую» или нет?

– Нет, – Обезьяна прикрыл глаза и еле заметно помотал головой из стороны в сторону. – Нет. Я не вызову «Скорую». Не нервничайте. Нервничать вам вредно. Полежите еще немного, и все пройдет.

– Мне легче дышать, когда я сижу, – проговорил я, вполне понимая, что моими устами говорит стокгольмский синдром.

– Тогда посидите, – кивнул Обезьяна. – Сейчас лекарство подействует, и станет легче.

Еще через четверть часа, видимо, я стал похож на человека. Обезьяна поднялся, подошел к бару, налил мне в тонконогую рюмку сладкого хереса, склонился надо мной и, подражая доктору, которого играет Никита Михалков в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино», проворковал:

– Ну во-от! А вы говорите «Скорую». Какая «Скорая»! Вы же в гостях. В гостях лечатся хе-ре-сом.

Я выпил херес, и это действительно было вкусно.

Вечером за ужином Обезьяна и Банько в лицах рассказывали Ласке о том, как я сначала победил прапорщика на рапирах, а потом чуть не умер от мерцательной аритмии. Отныне и впредь ужины наши стали простыми. Банько больше не устраивал цирка из сервировки и не готовил экзотических блюд. Мы ели шеппердс пай, картофельную запеканку с мясом, впрочем, отменную. А из напитков стояли на столе вперемежку и вино, и пиво, и даже кока-кола, про которую теперь мы знали, что она полезный и натуральный продукт. Банько размахивал ножом, спрашивал: «А это какая позиция? А это?» И даже прапорщик не молчал и хвастался, что знает теперь, где у рапиры гайка. И Обезьяна говорил:

– Ты бы видела, мой ангел, с каким хладнокровием Алексей комментировал во время поединка, что вот, дескать, шестая позиция, а вот четвертая! Я даже думал… – Обезьяна наклонялся ко мне и понижал голос. – Я даже думал, что вы и во время приступа станете с таким же хладнокровием комментировать, когда у вас систола, а когда диастола.

Ласка смеялась и спрашивала:

– Как же ты, мерзавец, отказался вызывать Алексею «Скорую»?

– Какая «Скорая»! – Обезьяна запихивал в рот раблезианский кусок шеппердс пая. – Никакой «Скорой». Мы тут на осадном положении. Никакой «Скорой»!

Ласка смеялась:

– И что же? Когда я стану рожать, ты тоже не вызовешь «Скорую», мерзавец?

– Конечно, не вызову, мой ангел. Мы же на осадном положении. Тысячи лет бабы рожали без всякой «Скорой», и ты родишь.

– Из вредности не рожу.

– Родишь как миленькая.

– Соберу волю в кулак, напрягу мышцы малого таза и не рожу.

– Родишь-родишь.

Окна были открыты. Дрова горели в камине. Из прихожей тянуло теплом. А с улицы ночной ветерок приносил прохладу, запах оттаявшей земли и крокусов. А я сидел и думал: «Слава тебе, господи. Слава тебе господи, что я сижу вот тут, смотрю на этих молодых балбесов и ем шеппердс пай».

5

После всех этих бурных событий жизнь наша как-то наладилась и вошла в колею. Фехтование произвело, кажется, впечатление на «моего» прапорщика, и каждое утро, если не было дождя, мы упражнялись с рапирой. Большую сосну, росшую на лужайке у дома, прапорщик, по моей просьбе, обмотал сложенной вчетверо простыней, а я нарисовал на простыне красным фломастером мишень, в которую следовало наносить уколы. Я опасался шалостей своего сердца и потому прямого участия в тренировках не принимал, а только показывал иногда прапорщику правильные движения. Если и устраивались поединки, то между Толиком и Банько, который присоединялся к нашим занятиям лишь время от времени и за месяц заметно отстал от прапорщика и в атлетическом, и в техническом смысле. Чаще же прапорщик упражнялся один, а я сидел в теньке на раскладном стуле и командовал:

– Два шага назад! Шаг вперед! Показать укол! Нанести укол! Выпад!

После слова «выпад» прапорщик поражал сосну в отмеченное фломастером место. Фехтовальная премудрость, надо сказать, довольно легко Толику давалась. Он хорошо разучивал шаги и комбинации. И глядя на его успехи, я перестал считать Толика моего дураком, ибо всерьез полагаю фехтование интеллектуальным спортом и согласился бы с расхожей метафорой «шахматы на ногах», если бы не было в этой метафоре какого-то неуловимого дурновкусия.

Я смотрел, как Толик тренируется, и думал: гляди-ка ты, парень с головой, просто ему легче выражать мысли телом, нежели словами.

Обычные интеллектуальные занятия у нас и впрямь буксовали. Я пытался заниматься с Толиком логикой, но прапорщик не был способен понять и уж тем более воспроизвести простейший силлогизм точно так же, как и я не смогу воспроизвести Толиковых логических построений. После фехтовальных занятий и душа (знали бы вы, каких усилий мне стоило приучить Толика принимать душ!) мы сидели на дерновой скамье у пруда, и я говорил:

– Смотрите, Анатолий, силлогизм состоит из двух посылок и вывода. Например, млекопитающие выкармливают детенышей молоком – первая посылка. Кошка выкармливает детенышей молоком – вторая посылка. Вывод: кошка – млекопитающее.

Толик надолго задумывался, а потом спрашивал:

– Куда смотреть-то?

Дальше прапорщик либо впадал в блаженную полудрему, в которой веками пребывает породивший его народ, либо переводил разговор на бытовые темы. И тут уж я решительно не мог следить за его мыслью. Без всякого повода Толик говорил вдруг:

– Эти вот, которые в суде, как они?

– Кто? – спрашивал я. – Приставы?

– Приставы, да! Это ж блядь пиздец!

Я пытался уточнить, что он имеет в виду, и заодно просил его без нужды не ругаться матом. А прапорщик продолжал:

– Ну, это ж совсем совести надо не иметь, чтобы быть приставом. Это ж как фашисты или полицаи. Они ж все такое где-то как-то…»

Мы сидели на дерновой скамье. Над нашими головами цвела удивительная махровая сирень, я наклонял ветку, отыскивал цветок о пяти лепестках, по детской привычке отправлял его в рот и не мог придумать желания, которое хотелось бы загадать. У меня не было желаний. Я спрашивал:

– Что, по-вашему, значит слово «пристав»?

– Ну, полицай, жандарм…

– Это все разные вещи. Пристав, Анатолий, это, как нетрудно предположить, человек приставленный к суду, чтобы выполнять решения суда. Решения суда выполнять нужно, как по-вашему?

– Ну, – Толик улыбался как человек, посвященный в некую тайну, – это смотря по тому, какие решения. И потом, кто же станет исполнять твои решения, если ты пристав?

Рассуждения его были так несуразны, беседа о судебных приставах была так беспричинна, что я предпочитал замять этот разговор и вернуться к теме млекопитающей кошки:

– Давайте, Анатолий, попробуем. Млекопитающие выкармливают детенышей молоком. Еж выкармливает детенышей молоком. Следовательно?..

– Разве еж молоком?

– Конечно.

– А я вот думаю, – глаз прапорщика загорался озорным огоньком. – Как они ну это? Как сказать-то, чтоб не матом? – Толик делал неприличный жест и издавал губами неприличный звук, похожий на хлопок пробки от шампанского.

– Совокупляются?

– Точно! – прапорщик искренне радовался моему словарному запасу. – Как же они это? Колюче же!

На этой дерновой скамье так нам и не удалось составить ни одного силлогизма, и я забросил бы логику, если бы однажды проходивший мимо Банько не дал мне дельный совет. В полушутку Банько посоветовал соединить занятия логикой с занятиями фехтованием. И каково же было мое удивление, когда это помогло. Толик разучивал трехходовые фехтовальные комбинации и одновременно затверживал силлогизмы. Млекопитающие выкармливают детенышей молоком – два шага вперед. Кошка выкармливает детенышей молоком – показать укол. Кошка млекопитающее – выпад.

Кто уж у нас только не выкармливал детенышей молоком: и собаки и волки, и слоны, и дельфины – Толик уверенно записал их всех в млекопитающие, прежде чем я решился усложнить задачу.

– Альбатрос! – сказал я.

– Млекопитающие выкармливают детенышей молоком, – Толик сделал идеальные два шага вперед. – Альбатрос… Что? А как это? – Толик остановился и опустил рапиру. – Альбатрос же не выкармливает это где-то как-то…

– Ну! – подбадривал я моего мыслителя.

– Альбатрос выкармливает детенышей рыбой, – с этими словами прапорщик показал укол, но крайне растерянно.

– Следовательно? – подбадривал я.

– Он что, не млекопитающее, что ли? – прапорщик сделал выпад и промахнулся мимо сосны.

– Альбатрос это вообще-то птица, если что! – я засмеялся.

А прапорщик тоже улыбался в ответ, срубал рапирой головки первых одуванчиков и впервые, кажется, испытывал от процесса мышления радость.

Неделю спустя прапорщик уже щелкал силлогизмы как орешки, с высокой точностью поражая при этом сосну. Рыбы дышат жабрами. Акула дышит жабрами. Акула – рыба.

Некоторую сложность вызывали у него только профессиональные и политические умозаключения. Однажды я задал ему задачку, которую бедняга разрешить затруднился. Я сказал:

– Милиция защищает граждан – первая посылка. Преступники – тоже граждане. Следовательно?

Толик остановился, и привычного укола сосна не получила.

– Как это? Милиция защищает преступников, что ли? – Он помолчал минуту и вывернулся из логической моей западни, улыбаясь. – Хотя да, где-то как-то… Многие защищают за откат…

В другой раз Банько, присоединившийся к тренировке, поверг Толика в еще большее интеллектуальное смятение:

– Президент избирается на два срока, – и сделал два шага с рапирой. – Путин избирается на третий срок, – и сделал довольно неуклюжий укол. – Следовательно? – последовал совсем уж некудышный выпад.

– Че, при Ельцине лучше было, что ли? – парировал Толик и всерьез заподозрил гнусный какой-то подвох во всей этой нашей формальной логике.

В дождливые дни сразу после завтрака Толик приходил из своего узилища в мое и, как правило, заставал меня на крыльце с сигаретою в зубах. Я любил эти дождливые утра. Я покачивался слегка на уютной скамейке, подвешенной на цепях к потолку террасы, и кутался в плед. Цепи поскрипывали, ветер время от времени заносил снаружи капли дождя. Капли летели мне за шиворот, я втягивал голову в плечи, прикрывал сигарету ладонью, чтобы не промокла, вдыхал запах сырой земли, смешанный с запахом дыма, и смотрел, как шагает вдоль пруда мой прапорщик, нисколько не торопясь.

Мы занимались фехтованием, когда с неба вдруг полило. Толик накрыл голову курткой и побежал. И был уже на крыльце под крышею, пока я подбирал валявшиеся на земле рапиры, складывал свой стул и, не торопясь, шел к дому мокрый до нитки, цитируя Ямамото:

– Попав под дождь, ты можешь извлечь из этого полезный урок.

– Чего? – переспросил Толик. – Чего вы сказали?

– Я? – переспросил Толик, когда я поднимался по ступеням.

– Если дождь начинается неожиданно, ты не хочешь намокнуть и поэтому бежишь по улице к своему дому. Но, добежав до дома, ты замечаешь, что все равно промок. Если же ты с самого начала решишь не ускорять шаг, ты промокнешь, но зато не будешь суетиться.

Толик оглядел свои штаны, кроссовки и олимпийку. Они были не суше моих брюк и свитера.

– Это что это? – еще раз переспросил Толик.

– Это Ямамото, – отвечал я. – Японский самурай. Он жил в семнадцатом веке, Анатолий, и оставил наставления для самураев и милицейских прапорщиков.

Толик задумался, ничего не ответил, но впредь безусловно перестал суетиться под дождем. В дождливые утра он шагал к нашему дому, нисколько не торопясь, и, кажется, чувствовал себя японским самураем. Он подходил к крыльцу и останавливался перед домом, не поднимаясь под крышу:

– Доброе утро. Ну что? Фехтования не будет? – и вода текла у него по лицу, а он даже не смахивал капель.

Однажды я ответил:

– Плохо, если ты заходишь слишком далеко в хороших делах.

– Это что это? – Толик снова озадачился.

– Это одно из наставлений Ямамото, Анатолий. Заходите под крышу, – я затянулся сигаретой и вдруг рассмеялся, потому что в голову мне пришла забавная мысль. – На русский язык, – сказал я, – это наставление японского самурая переводится пословицей «заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет».

Толик немного обиделся, но вечером после ужина спросил меня:

– Как вы вот так всегда говорите?

– Простите, Анатолий, я не хотел вас обидеть.

– Да нет, – Толик замахал руками. – Как вы вот так все время говорите красиво? Про самураев, про наставления, про пословицы? Я ведь знаю эти слова, только где-то как-то не умею их вставлять.

– Этому можно научиться, – отвечал я, всерьез стыдясь своего высокомерия.

Я подумал, что поразить Толика красноречием – это все равно что обыграть в шахматы пятилетнего ребенка, старый ты надутый индюк.

Однажды дождливым утром Толик взошел на крыльцо и сказал:

– Ну что? Фехтования не будет? Ладно, пойду тогда на фок.

– Куда? – я поначалу не понял, о чем идет речь.

– Ну, на фок, – повторил Толик, изображая руками поднятие тяжестей.

– Тренажерный зал вы имеете в виду?

Толик кивнул.

– Скажите-ка, Анатолий, почему вы называете тренажерный зал фоком?

– Ну, – прапорщик был смущен, – называется так.

– Почему так называется?

– Ну, переводится так.

– С какого языка? На какой?

– Ну, переводится так где-то как-то…

Я объяснил прапорщику, что ФОК – это аббревиатура, означающая физкультурно-оздоровительный комплекс. Я снова ощутил себя надутым индюком. И я подумал, что как-то ведь живет этот Толик, произнося слова и совершенно не понимая, что они значат. Я подумал, что где-то в глубине души он, наверное, должен ненавидеть меня, как мальчишка, проигравший деньги на улице, ненавидит наперсточника.

С этого дня мы с Толиком стали всерьез заниматься литературой, и, видит бог, я старался не проявлять обыкновенно свойственного мне высокомерия.

Первым делом прапорщик попросил меня показать ему наставления Ямамото. Я пытался было увлечь его Чеховым и Пушкиным, но самурайская мудрость не давала моему подопечному покоя. Пришлось мне просить Обезьяну, чтоб тот распечатал из Интернета «Хагакуре». Узнав, что «Хагакуре» значит «Сокрытое в листве», прапорщик спросил почему.

– Подумайте, Анатолий, – я пожал плечами. – Вернее нет, представьте себе. Вот человек, который всю жизнь был воином, пишет наставления для воинов. Представьте себе его. В кожаных доспехах, с двумя мечами, с флагами, развевающимися за спиной… Он был много раз ранен, представьте себе. Беззаветно выполнял приказы. То, что он пишет, – это почти военный устав. Только устав называется «Сокрытое в листве».

Толик задумался и долго смотрел в сиреневый куст, словно бы пытаясь разглядеть, что там сокрыто среди листьев. Потом в течение нескольких дней все то время, когда я не занимал его логикой и другими упражнениями, прапорщик мой сидел и читал Ямамото. И через несколько дней спросил:

– Что такое ветряные колокольчики?

У Ямамото написано: «Ветряные колокольчики используются при военных маневрах, чтобы определить направление ветра. Ночные атаки нужно начинать с подветренной стороны, а с наветренной следует разжигать костры». Не знаю, почему именно этот отрывок впечатлил прапорщика. Но весь вечер мы мастерили в гараже ветряные колокольчики из сухих веток. Для таких колокольчиков ветки подбираются разной длины, чтобы при северном ветре звук был высокий, при восточном ветре – пониже, при южном – еще пониже, а при западном – совсем на басах. Имея известный навык и музыкальный слух, при помощи ветряных колокольчиков направление ветра можно определять довольно точно, причем не выходя из укрытия. Мой Толик мастерил колокольчики увлеченно, как мастерят дети, и, глядя на него, трудно было вообразить себе, что этот человек – убийца.

Перед ужином мы развесили десяток колокольчиков на ветвях орешника под окном кухни. Колокольчики получились тихими. Стук, или, вернее сказать, шорох сухих веток, едва можно было расслышать за столом, где мы ужинали, и то при условии, что открыты окна. Окна были открыты. За ужином мы довольно громко болтали, как вдруг Толик воздел к потолку перст и этим движением заставил нас всех молчать.

– Что там? – прошептала Ласка.

– Ветер переменился, – отвечал прапорщик почти беззвучно, одними губами.

Тут только я обратил внимание, что колокольчики за окном и впрямь звучали иначе. Тут только я подумал, что прапорщик впервые представил себе огромный мир, который нельзя увидеть ни прямо перед собой, ни даже по телевизору: мир, где дуют ветры, плещут волны, шелестят тропические леса, идут по песку бедуинские караваны, летят на предельно низкой высоте бомбардировщики-невидимки, влюбленные стонут друг у друга в объятиях, матери качают младенцев, сверкают разноцветными огнями аляповатые карусели на ярмарках… И лежат в земле обглоданные временем до блеска кости Ямамото Цунемото, вассала Набесимы Мицусиге, третьего правителя земель Хидзен.

Странным образом тема колокольчиков имела продолжение. Вернее сказать, первое стихотворение, на котором Толик мой почувствовал вкус к поэзии, тоже было отчасти про колокольчики. Я имею в виду стихотворение Пушкина «Бесы». До «Бесов» я пытался читать прапорщику и другие стихи, но совершенно безуспешно. Я полагал, что стихи не столь совершенные, стихи, про которые легко объяснить, как они сделаны, окажутся проще для прапорщикова восприятия. Но не тут-то было.

По вечерам после ужина, развалившись в креслах у камина, я читал и комментировал для Толика стихи. Я читал Луговского, но прапорщик отнюдь не заинтересовался взаимоотношениями маленькой девочки и плюшевого медведя и только усмехнулся, услышав строчки:

Кто твою хозяйку приголубит?

Мать встречает где-то Новый год,

Домработница танцует в клубе,

А отца – собака не найдет.

– Собака не найдет! – повторил Толик и иронически крякнул.

Я читал ему Ахматову. Но прапорщик не заинтересовался ни сероглазым королем, ни даже внебрачным сероглазым ребенком лирической героини.

Я прочел ему совсем уж простое, хоть и абсолютно гениальное четверостишие Маяковского:

Не домой, не на суп,

а к любимой в гости

две морковинки несу

за зеленый хвостик.

Я говорил:

– Понимаете, Анатолий, вот ведь поэт в коротеньком таком четверостишии рассказал, что ужасно беден, раз уж у него не хватает денег на цветы для любимой, и что любимая бедна, но любит его, потому что не стала бы иначе жить настолько впроголодь и не иметь даже морковки… Понимаете?..

Анатолий не понимал. Стихи не волновали его, и все, что я говорил, входило ему в одно ухо и выходило из другого. Так было до тех пор, пока я не прочел ему «Бесов». Мы сидели в гостиной все вместе. В камине горел огонь. За окном совсем уже стемнело. Ласка забралась с ногами на диван и устроилась, положив голову Обезьяне на колени. Я отхлебнул коньяка и начал читать:

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин…

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!

Не знаю, что – то ли завораживающий пушкинский хорей, то ли детские воспоминания о заснеженных полях в деревне Долгомостьево, то ли бог весть, какой частью речи являющийся – дин-дин-дин – звон колокольчика, но что-то увлекло прапорщика. Он весь подобрался и внимательно слушал стихотворение до самого конца. А потом помолчал и сказал:

– Здорово!

– Понравилось? – переспросил я. – Что понравилось?

Толик не нашелся с ответом, а я перечел ему стихотворение еще раз. Потом передал ему распечатанный на принтере листочек с текстом и спросил:

– Вы видите, Анатолий, как, например, в этом стихотворении оживает волк?

– Где оживает волк? – прапорщик оглянулся, как будто бы волк оживал у него за спиною.

– Смотрите! – я заговорил таинственным голосом, как говорят с детьми родители, приготовившие сюрприз. —

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали… «Что там в поле?

Кто их знает? Пень иль волк?»

Представьте себе: пурга, ничего не видно, и посреди пурги седоку или даже его коням мерещится в поле какая-то тень, что-то серое, то ли пень, то ли волк. Представили?

Толик, кажется, представил себе все это очень неплохо. Во всяком случае, он еще раз с опаской оглянулся и шумно сглотнул слюну, так что кадык прокатился по всему его горлу. А я продолжал:

– Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят…

Кто скачет, Анатолий? Пень? Или волк?

– Волк, – закивал прапорщик. – И глаза горят.

– Нет-нет, подождите! – я откинулся в кресле, понимая, что мне удалось зацепить дремлющее прапорщиково сознание. – У Пушкина нигде не сказано, что это волк. Он описывает какую-то тень посреди пурги. Пень иль волк. Больше слова «волк» в стихотворении нету. Почему же вы так уверены, что это волк? Откуда появился волк? Вернее, где появился волк?

– Ну-у… – прапорщик помедлил с ответом. – Скачет, глаза горят.

– Так, и где появился волк?

– Ну-у-у…

С торжествующим, я думаю, видом я заявил тогда, направляя на Толика указательный палец:

– Волк появился у вас в голове, Анатолий. Слова сложены так, что у вас в голове пень превращается в волка, волк оживает, скачет, и у него горят глаза.

Когда я сказал это, Обезьяна зааплодировал, Ласка, не меняя позы, тихонько засмеялась, а Банько подошел ко мне с бутылкой коньяка, наполнил мою рюмку и проговорил с полупоклоном:

– Маэстро! Позвольте!

А прапорщик трогал кончиками пальцев свои виски, как будто бы пытаясь нашарить в своей голове то место, где оживают волки.

С этой поры прапорщик вечернее чтение стихов не на шутку полюбил. Да и все остальные обитатели нашего дома, днем обыкновенно разбредавшиеся каждый по своим делам, к вечеру старались собраться в гостиной. Так студенты в университете набиваются на лекции к хорошему профессору, сидят, смотрят лектору в рот и ждут откровений, вовсе не задумываясь о том, насколько трудно бывает оправдать их ожидания. Я читал им много стихов, но поразить их так же, как я поразил их рассказом про оживающего волка, мне удалось только еще два раза. Я показал им, как летит над землей мысль в стихотворении Николая Гумилева «Жираф», и я показал им, что такое плотность текста на примере самого, пожалуй, известного стиха Иосифа Бродского.

Я обратил их внимание на то, что Гумилев в «Жирафе» пропускает аж шесть слогов.

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

(та-та-та-та-та-та) изысканный бродит жираф.

– Вы слышите? – размахивал я в другой день, но тою же коньячной рюмкой и у того же камина. – Шесть слогов пропущено. Возникает как будто пауза. Поэту как будто требуется время, чтобы перенестись мыслью из холодной и туманной России в Африку. Его мысль летит над землей со скоростью света или со скоростью звука. Очень быстро летит, но тем не менее, целых шесть пропущенных слогов, или мгновений, требуется, чтобы преодолеть это огромное расстояние.

– Круто! – сказал Толик.

А Ласка опять смеялась тихим счастливым смехом.

У Бродского я обратил их внимание всего на одну строку: «Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя».

– Что случилось? – спросил я. – Что автор сделал?

Наперебой сначала Обезьяна с Лаской, а потом и Банько с прапорщиком принялись перечислять простыми словами описанное в этой строчке: автор спит, автор сидит в тюрьме, надзиратель смотрит на него в глазок, надзиратель вооружен, автор сидит в тюрьме так давно, что все это ему уже и снится…

– Круто! – сказал Толик, когда понятно стало, что для расшифровки одной поэтической строки нам понадобилась бы пара страниц прозы.

По ночам, когда мы расходились по своим спальням, я часто лежал и думал, отчего бы Толику с таким удовольствием выполнять все эти не свойственные для него задания. Я лежал с открытыми глазами в темноте. За окнами ухала какая-то печальная птица, которую я, не разбирающийся в птичьих голосах, называл неясытью и представлял себе маленькой совой с испуганными глазами, похожими на двухевровую монету. Позже, когда лето вошло в свои права, неясыть ухать перестала и пели соловьи, про которых я знал, как они выглядят. Я лежал, смотрел в темноту и слушал. Откуда-то из глубины дома доносились истошные любовные крики Ласки, и это значило, что девочка занималась сексом с Обезьяной. Или тихо, но ритмично поскрипывала какая-нибудь мебель, и это значило, что Ласка занималась сексом с Банько. Я лежал, смотрел в темноту, и про Ласку мне все было понятно: Обезьяну она любила, а Банько она жалела.

Где-то далеко за забором шумели автомобили, продолжалась жизнь, про которую я не имел никаких известий. Временами я слышал милицейские сирены. Иногда двигатели автомобилей, проезжавших там далеко за забором, были не сдержанно-представительскими, а отчаянными и ревущими. И я воображал себе, что вот едет мимо нашего дома по Рублевке какой-нибудь «щенок» из высокопоставленной семьи – с напудренными кокаином ноздрями и на спортивной «Ламборгини». Я лежал и слушал, как замолкают на несколько минут соловьи.

Когда становилось совсем тихо, я слышал, как внизу в кустах под окном копошатся ежи. И еще я слышал, как бьется мотылек о стекло. И на фоне всех этих ночных звуков каждую ночь я так и эдак прикидывал в голове про Толика, зачем он все это делает? Мысль перекатывалась в мозгу, как в детстве карамелька перекатывается во рту у ребенка, постукивает о зубы, расплывается в кислый и сладкий сок и приятно язвит небо.

Проще всего было бы думать, что Толик занимается со мной фехтованием, логикой и литературой по причине насилия, которое в первые дни так решительно применял к прапорщику Обезьяна. Но прапорщик мой не выглядел человеком, которого просто заставили заниматься. Он мог бы заниматься из-под палки, однако же мне всерьез казалось, что двадцатипятилетнему этому громиле интересно. Или нет? Или не может быть, чтобы милиционеру интересно было разбирать стихи Гумилева и Бродского? У меня не было ответа.

Однажды ночью, когда песня кроватных пружин в доме затихла, а песня соловьев на улице продолжалась, я встал тихонько и спустился в гостиную, чтобы налить себе виски. Было часа три ночи или около того. В окно сквозь кусты и деревья парка я увидал, что у Толика в доме горит свет. Не знаю, что это мне взбрело в голову. По здравом размышлении я бы не пошел навещать ночью одинокого мужчину только потому, что у него горит свет. Вполне ведь могло оказаться, что прапорщик, будучи человеком молодым и здоровым, мастурбирует, например, разглядывая глянцевые картинки в одном из мужских журналов, которые валялись у него на журнальном столике во множестве. По здравом размышлении…

Но не было у меня в ту ночь никакого здравого размышления. Я выпил сотню граммов виски и поддался известному зову приветливо освещенных окон, мерцавших вдали за черными деревьями. Это ведь такое детское совсем чувство, когда идешь в темноте, не глядя под ноги, а глядя только на свет, и немного щекочет в груди от первобытного какого-то волнения.

На пороге Толикова дома горел превращенный в лампу, откуда-то с Тибета привезенный буддийский молельный барабан. Ночные мотыльки с размаху ударялись об этот экзотический светильник, падали на лиственничный пол крыльца и ползали, потеряв ориентацию и отбив мозги, если у них есть мозги, шуршащею толпою в круге света на полу. А рядом сидел Толик и играл с мотыльками, тихонько подставляя им огромную свою ладонь и терпеливо ожидая, пока насекомые на ладонь вползут.

– Чего вы не спите, Анатолий? – сказал я из темноты и только потом уже вышел на свет.

– Не спится, – Толик пожал плечами, не отрывая взгляда от мотыльков.

Я сел с ним рядом и закурил. Крыльцо было широкое, достаточно широкое, чтобы места хватило не то что двум, а хоть бы даже и двадцати мужчинам. Но когда я садился рядом с Толиком, он немного подвинулся, как бы приглашая меня и демонстрируя, что компания моя ему приятна.

Мы помолчали немного, а потом я спросил:

– Скажите, Анатолий, почему вы все это делаете?

– Что?

– Ну, все наши занятия?

– Так как же? – отвечал Толик.

В его интонации было великое смирение индийского священного животного коровы: гонят ли тебя на выпас… ведут ли тебя в стойло… доят ли…

Я глубоко затянулся и уточнил вопрос:

– Скажите, Анатолий, если бы завтра Обезьяна отпустил вас? Ну, открыл бы ворота… Вы бы ушли или остались и дальше заниматься со мной фехтованием, логикой и поэзией?

– Я бы остался, – неожиданно сказал Толик, интонацией своей как бы спрашивая, можно ли ему остаться.

– Почему бы вы остались?

Мы еще помолчали. Мотыльки продолжали довольно громко биться о буддийский молельный барабан и падать наземь.

– А что там? – сказал прапорщик после паузы. – Койка в общаге? Дежурства? Развод?

– Какой развод? – я сначала не понял. – Вы разводитесь с женой?

– Да нет, – Толик засмеялся. – Развод это утром когда… Ну, в отделе весь личный состав собирают… ну, в актовом зале… ну, все начальство там… сводки зачитывают…

– А вы что делаете на этих разводах? – я вдруг подумал, что ни разу не спрашивал Толика про то, как ему жилось до того дня, когда его пленил Обезьяна.

– А я что? – Толик бережно стряхнул мотыльков с ладони. – Ну, сидишь там, записываешь в блокнот…

Тогда я придумал, что Толик мог бы каждый вечер за ужином рассказывать нам о своей милицейской жизни. С одной стороны, это было бы хорошее упражнение в элоквенции. С другой стороны, может быть, нам удалось бы если и не понять, почему тем памятным ранним утром в Питере прапорщик так зверски убил беззащитного активиста группы «Холивар», то хотя бы представить себе, что творилось у прапорщика в голове, когда он выскакивал из перевернутой патрульной машины и кричал: «А, блядь, щенки!»

Я поделился с Толиком этой своей идеей. Он удивленно пожал плечами:

– Что там рассказывать? – Но от предложения моего не отказался.

Мы помолчали еще немного, а потом я попросил прапорщика рассказать что-нибудь о себе.

– Что там рассказывать? – повторил Толик.

– Ну, знаете, в Издательском Доме, где я работал, был начальник отдела кадров, татарин. У него было несколько идиоматических выражений, которые разошлись на пословицы. Когда он злился, он говорил: «Сотру в бараний порошок», – я поглядел на Толика, но, кажется, тот не понял, что в этом выражении смешного. – А когда он принимал сотрудника на работу, то говорил всегда: «Коротко расскажи о себе», – я улыбнулся, но Толик, похоже, не понял, чему я улыбаюсь.

Он спросил только:

– При чем тут, что он татарин-то?

И я не стал развивать скользкую национальную тему, а просто попросил Толика написать назавтра автобиографию.

Попрощался и пошел спать. Шагал вдоль пруда по дорожке, довольно хорошо различимой в свете молодого месяца, и думал, что заточение, возможно, нравится Толику точно так же, как нравится и мне. Может быть, точно так же ему просто некуда идти: койка в общежитии, утренний развод в отделе, патрулирование или как там это у них называется. Обед, опять патрулирование, ужин, опять койка в общежитии, а на утро снова развод в отделе – и так всю жизнь, и ничего другого не будет. А здесь в заточении – огромный дом, полностью отданный в его распоряжение, мягкая двуспальная кровать, на какой он, наверное, и не спал никогда прежде, глянцевые журналы, экзотические яства, интересные люди, отчетливо превосходящие его в силе и ловкости, Ласка, ласково разговаривающая с ним, фехтование, книжки, спортивный зал, самурайские кодексы… Я шел вдоль пруда и думал, что, возможно, с точки зрения прапорщика, эта комфортабельная тюрьма – куда увлекательнее относительной и беспросветной свободы, в которой он прожил всю свою предыдущую жизнь.

Отойдя метров на тридцать, я обернулся и крикнул прапорщику, все еще сидевшему на крыльце:

– Толь, а вам в армии служить нравилось?

Он улыбнулся и ответил что-то, но слова его потонули в реве двигателя проезжавшей как раз за забором какой-нибудь «Ламборгини» или «Порш». Я не расслышал, но, кажется, он ответил:

– А что? Прикольно!

На следующий день после обеда я зашел к Анатолию и застал его в глубокой задумчивости над белым листом бумаги.

– Что это вы, Анатолий, делаете? – спросил я, усаживаясь напротив прапорщика в кресле.

Прапорщик отвечал, что пишет план-конспект для доклада. Помолчал минуту и сказал, что, возможно, пишет автобиографию. Помолчал еще пару мгновений и признался, что все равно ничего не получается – ни автобиография, ни доклад. А я-то даже и не думал, что прапорщик так ответственно отнесется к моей просьбе рассказать что-нибудь за ужином о своей милицейской жизни. Анатолий всерьез не находил слов, всерьез переживал, что не будет услышан, и, в конце концов, понятия не имел, как начать свое сообщение, которое я называл рассказом, а он – докладом.

– И с каких слов начинать-то?

– Подождите вы слова придумывать, – заговорил я как можно более спокойным голосом. – Вы о чем рассказать хотите?

В ответ прапорщик обрушил на меня целую лавину междометий, которая, если очистить ее от паразитических «где-то как-то» и беспричинных ругательств, сообщала бы нам, что прапорщик намеревался рассказать приблизительно обо всем, причем сразу, причем так, чтобы его однозначно поняли и положительно оценили его милицейскую работу, которую он сам не любил.

– Так не пойдет, Анатолий, – сказал я. – Расскажите нам, например, коротенько, как в милиции проходит день. А начать… Начать можете с фразы, что милиция работает круглосуточно.

– Как это вы так всегда? – прапорщик посмотрел на меня с уважением.

– Что?

– Как это вы так всегда говорите, что сразу все понятно?

– Это моя профессия, Анатолий. Я же не удивляюсь тому, как ловко у вас получается надевать на человека наручники, например, – я с трудом сдержался, чтобы не напомнить прапорщику про убийство. – Вы умеете надевать наручники, а я умею складывать слова.

– А-а-а! – прапорщик кивнул. – Наручники-то надевать не очень трудно. Надо только сначала просадить человека как следует.

– Ударить?

– Ну, да. В поддых или по почкам, чтобы согнулся и не рыпался.

С этими словами прапорщик написал на белом листе первую фразу вечернего своего доклада: «Милиция работает круглосуточно». Подумал немного и спросил:

– А дальше-то чего?

Дальше я постарался как мог склонить моего прапорщика к простому перечислению час за часом всего, что происходит в отделении милиции. Не прошло и двух часов, как на листке у Толика крупным ученическим почерком и практически без знаков препинания оказался написан доклад:

«Милиция работает круглосуточно. Но сотрудники круглосуточно работать не могут и поэтому придусмотрены дежурства посменно с 18 вечера до 9 утра и с 9 утра до 18 вечера. Раньше группа немедленного риагирования дежурила сутками через трое но теперь это отменили и тогда ГНР дежурит так же как ППС. Утром после общего развода с 9 утра до 12 дня обращаються граждане которых обокрали ночью. Эти обращения раскрыть трудно, потому что работали профисионалы а граждане спали. С 12 до 16 ничего не происходит и тишина тогда мы играем в волейбол или кто учиться готовиться к экзаменам. С 16 до 19 идут квартирные кражи потому что граждане приходят с работы и видят что их обокрали. С 19 до 21 идут грабежи потому что граждане идут домой с работы и их грабят. С 21 до 24 начинаются драки бары и рестораны там бывают убийства но лучше просто телесные повреждения. С нуля часов до трех часов ночи привозят всякие пьяные уроды а зимой они иногда падают на улицах и тогда трупы. С 3 часов ночи до 6 утра начинаються самые страшные преступления например убийства сразу много человек или если один то тогда множественные ранения или в особо извращенной форме. Еще бывает изнасилования но это трудно определить. После 6 утра преступления заканчиваються но тогда уже очень устаеш и все равно приходиться много писать после ночи что накопилось».

Несмотря на грамматические ошибки и нелепое построение фраз, этот Толиков доклад произвел на меня сильное впечатление. Я вдруг сообразил, что вот человек день за днем ждет с девяти утра до полудня квартирных краж и с девяти вечера до полуночи – трупов и точно знает, что с трех часов ночи и до шести утра обязательно будут совершены самые страшные преступления, и ничего не может случиться, чтобы ужасная эта статистика перестала существовать. Я сказал:

– Знаете, Анатолий, что больше всего поражает в вашем рассказе?

– Что? – переспросил прапорщик, кажется, удивляясь самой мысли о том, что в рассказе его что-то может поражать.

– Меня поражает обыденность.

– Не понял.

– Нормальные люди, Анатолий, никогда или почти никогда не сталкиваются с преступлениями. Мы живем, полагая, будто грабежи и убийства – это нечто из ряда вон выходящее…

– Да нет, какой…

– Вот именно, Анатолий. Чтобы рассказ получился хорошим, надо построить его именно что на противопоставлении вашего опыта и опыта нормальных людей.

Часа полтора еще мы с прапорщиком редактировали его сообщение. К тому моменту, когда Банько зазвонил в рынду, призывая нас всех к ужину, мой Толик сидел и зубрил наизусть готовый текст. Я сказал ему, что великий древнеримский оратор Марк Тулий Цицерон считал необходимым сначала написать речь, а потом вызубрить слово в слово. И Толик зубрил:

«Вы наверное думаете, будто преступления совершаются редко и далеко от вас. Вы наверное думаете, что жертвами преступлений становятся незадачливые люди, ведущие предосудительный образ жизни. Ничего подобного. (Три раза Толик повторил слово «предосудительный», это слово тяжело ему давалось.) Ничего подобного. Преступления совершаются каждый день, и жертвами преступлений становятся самые обычные люди, ничем не отличающиеся от вас, сидящих за этим столом. Я знаю, я наблюдал это пять лет, и не было случая, чтобы хоть одни сутки в милиции прошли спокойно. Рабочий день в милиции начинается в девять утра. Начинается с утреннего развода, то есть с общего собрания в актовом зале. На этом общем собрании зачитывают ночные сводки, и из сводок понятно, что преступники не спят, или в лучшем случае спят с шести утра до девяти, когда в милицейской хронике наблюдается некоторое затишье. В девять утра сразу после развода начинают звонить люди, чьи квартиры ограблены были ночью, пока хозяева спокойно спали, думая, будто хитрые замки и железные двери способны остановить воров. Нет. Воры открывают замки, бесшумно ходят по вашим квартирам, так что вы даже и не просыпаетесь, безошибочно находят ценности и уносят их так аккуратно, что, проснувшись, вы даже не сразу догадываетесь, что ограблены. С полудня сигналы об ограблениях прекращаются, но не потому, что у преступников обед, а потому, что люди на работе, и не знают, что квартиры их подвергались ограблению».

Толик зубрил до тех пор, пока рында не прозвонила еще раз и теперь уже настойчивее.

– Пойдемте, – сказал я. – Банько зовет. Наверное, наготовил чего-нибудь вкусного и переживает теперь, что еда остынет.

Не отрываясь от своего текста, Толик пошел по дорожке, поминутно спотыкаясь и все продолжая зубрить:

«С девяти вечера и до полуночи во множестве баров и ресторанов вспыхивают драки. Люди бьют друг друга смертным боем и при первой возможности хватаются за оружие, хотя потом на следствии часто не могут даже и вспомнить из-за чего у них разгорелась ссора».

За ужином Толик положил листок рядом со своей тарелкой и продолжал зубрить. В ответ на наши слова, обращенные к нему, Толик только мотал головой или отвечал невпопад.

Наконец я сказал:

– Анатолий, в пятнадцатом веке во Флоренции человек по имени Кастеллано Кастеллани написал трактат под названием «Придворный» и ввел в обиход понятие грации. Он говорил, что трудиться нужно много, но так, чтобы усилия, потраченные вами, оставались незаметны.

Прапорщик помотал головой, как делают это боксеры в двенадцатом раунде, получив не первый уже удар в голову. Он сказал:

– Алексей, пожалуйста. Мне же говорить сейчас. Я вот написал хорошо, а сказать не смогу.

И тут я подумал, что прапорщик мой, кажется, не видит разницы между текстом, который написал он, и текстом, отредактированным мною.

Были убраны тарелки. Явился чай с пирожными и десертным вином. И тут пришло Толику время говорить. Сначала прапорщик говорил сбивчиво, но Ласка смотрела на него, ласково улыбаясь, так что через минуту Толик оправился и заговорил увереннее, через две минуты перестал тараторить, а через три минуты голос его зазвучал размеренно и спокойно:

«С трех часов ночи и до шести утра происходят самые страшные преступления. Люди убивают друг друга с особой жестокостью. Люди пытают друг друга, не просто чтобы убить, а чтобы доставить страдания. Они насилуют женщин не ради сексуального удовлетворения, а ради того, чтобы упиваться насилием. Они режут стариков на куски не ради того, чтобы получить квартиру по наследству, а в необъяснимом порыве ненависти. Мне иногда кажется, что в предрассветный час люди совершают преступления без всякой прагматической… (Толик запнулся на этом слове)… без всякой прагматической цели, но ради чистого служения злу. Каждую ночь. Каждую ночь между тремя часами и рассветом».

Прапорщик кончил, и на несколько минут за столом нашим воцарилась тишина. Обезьяна попытался было нарушить ее и пошутить, что, дескать, милиционер родился. Но шутка не имела успеха. Через несколько минут тишины Ласка спросила чуть слышно:

– Когда Гарика убили? В пять утра? – она пристально посмотрела на прапорщика и спросила без всякой злобы, но как будто бы с пониманием. – Анатолий, ты ведь в пять утра убил нашего товарища, верно?

Прапорщик потупил взор и пробормотал еле слышно:

– Я не помню.

В тот вечер мы обошлись без чтения стихов. Толик молча побрел к своему дому. Я молча поднялся в спальню и лег, не раздеваясь. Уснул, но через пару часов проснулся. Спустился в гостиную налить себе виски и застал там Обезьяну с Банько. Обезьяна шептал:

– Чего ты можешь понять? Какие могут быть оправдания? У тебя стокгольмский синдром, если ты находишь оправдания убийце.

При моем появлении молодые люди замолчали. Ни слова не говоря я выпил виски, вернулся в спальню и снова лег. Будильник показывал четыре утра, светало. Соловьям за окнами не было дела до того, чем об эту пору заняты люди. Соловьи пели.

Впрочем, может быть, описываемых выше событий и не было. Либо же они происходили, но не так, как я запомнил. Человеческая память устроена причудливо. Нам свойственно подстраивать реальные произошедшие с нами события к своим представлениям о мире. Завидев в небе светящийся предмет, люди склонны считать его инопланетным кораблем, а описывают люди инопланетный корабль как летающую тарелку просто потому что много раз слышали про летающие тарелки.

Вот так и я. Я склонен считать человека разумным существом, стремящимся к стройности и ясности мысли. Возможно, мне просто показалось, что в тот вечер прапорщик сумел внятно и образно рассказать нам о милицейских буднях. Возможно, он бубнил околесицу, а я, веруя в его способность внятно рассказывать, запомнил его околесицу как толковый рассказ. Бог знает.

Бог знает вообще, произошла ли вся эта история и впрямь с «Янтарным» прапорщиком Анатолием (Агаповым, кажется), или произошла она у меня в голове, как у меня в голове оживает пушкинский волк, и как у меня в голове летит над землею маршрутом стерха в Африку мысль поэта Гумилева, в тот же самый миг расстреливаемого из красноармейской винтовки посреди блеклого и пустого русского поля, населенного людьми, которые валяются на коленях и просят о пощаде. Вспыхивает раскочегаренный собственным полетом окурок папиросы, клацают винтовочные затворы, заводится автомобильный мотор, гавкает нестройный залп, птицы поднимаются с болота и берут курс на юг – ничего этого, я точно не знаю, не видел, однако же помню так отчетливо, как будто это я сам был казненным поэтом или летящим окурком.

Память – это род наваждения. И я вполне допускаю, что мои воспоминания про Янтарного прапорщика явились мне в пьяном, просоночном или предсмертном бреду.

К сожалению, я не вел дневника. А может быть – к счастью. Дневник по отношению к памяти – то же самое, что деревянный протез пирата Сильвера (Слышите, как скрепят снасти? Хлопает небрежно подвязанный парус? Стучит по палубе деревяшка? Кто я? Откуда я это помню?)… Деревянный протез пирата Сильвера по отношению к живой ноге, отнятой ядром в бою так, что раненый в первый миг не почувствовал боли, а почувствовал только пустоту там, где раньше была опора. (Кто я? Откуда я все это помню так ясно?)

Я не вел дневника и не могу теперь заглянуть в дневниковые неуловимо лживые страницы, свериться с датами и утверждать с самоуверенностью статистического лгуна, сколько именно раз и какие именно доклады делал нам Толик про милицейскую жизнь. Я не помню, сделал ли он их десяток или не делал вообще. У меня в памяти сохранилась только эта первая речь прапорщика про зловещий их распорядок, и еще сохранилась речь о причинах милицейской коррупции.

Возможно, доклад о коррупции был прежде доклада о распорядке. Возможно, наоборот. Но забавней всего, что я вообще не помню, когда и при каких обстоятельствах Толик нам рассказывал про то, как милиционеры берут взятки. Этот его доклад запомнился мне вовсе не как речь, произносимая прапорщиком, предположим, за обеденным столом. Доклад запомнился мне как серия картинок, вспыхивающих у меня в мозгу. Как будто я сам это видел. Как будто не Толик, а я ехал на задержание в составе группы немедленного реагирования – ГНР.

Картинка первая: многоэтажный панельный дом где-то в Купчино. Мужчина с большой спортивной сумкой прыгает с козырька над подъездом в сугроб. Понятия не имею, как я его задерживаю. Окликаю ли, бью ли по голове прикладом своего «АКМ», надеваю ли наручники? Но я хорошо помню его кривую ухмылку. Он говорит, что все равно выйдет на свободу, этот квартирный вор, и пусть лучше я его отпущу, чем это сделает мое начальство, только за большие деньги. Он говорит: «Прапор, слушай, так у тебя деньги будут, а так хрен».

Картинка вторая: я стою у шлагбаума в отделе и вижу, как он, этот квартирный вор, выходит на улицу, проходит по милицейскому двору мимо припаркованных там милицейских автомобилей и машет мне рукой, и все так же ухмыляется, потому что какой же я дурак, что привез его в отдел, где следователь его отпустил за взятку.

Картинка третья: мы едем на очередное задание. Офицер – на переднем сиденьи, мы с бойцом – на заднем. Машина старая. Чтобы стекло пассажирской двери не опускалось, между стеклом и обшивкой воткнута отвертка. Я еду и думаю, каких преступников действительно следует задерживать, а каких следует отпускать, потому что все равно отпустят следователь или судья, или судья в городском суде… Мысли мои путаются. Я думаю, что, конечно, не следует отпускать убийц и маньяков, насилующих и режущих на куски детей. Почему-то именно маньяки лезут мне в голову, хотя маньяков мне никогда видеть и задерживать не приходилось. Про большинство преступников я не знаю, следует ли их отпустить за приличную мзду, потому что все равно их отпустят, или следует задержать, потому что и следователь не отпустит, потому что следователь нормальный мужик и ни за какие деньги не станет отпускать этого маньяка, убившего кучу детей. Тьфу, черт! Опять маньяки лезут в голову. Машина подпрыгивает на трамвайных рельсах, стекло в водительской двери падает вниз и перекашивается. «Твою мать! – говорит офицер, вынимает отвертку из-под обшивки, передает мне, а потом, уперевшись в стекло ладонями, пытается вернуть стекло на место. – Суй отвертку, чего смотришь! Твою мать!» Стекло устанавливается все же сикось-накось, холодный ветер дует в щель, и я чувствую этот сквозняк глазом.

Если из Толиковых рассказов о милиции я запомнил только два, да и то вот таким причудливым образом, то из Толиковых автобиографий я запомнил одну. Раз получив задание, прапорщик мой пытался осилить автобиографический жанр неоднократно. Чуть ли ни целый месяц и чуть ли не каждый день в свободное от занятий время я заставал Толика сражающимся с собственным жизнеописанием. Он был так беспомощен в этом жанре, что однажды я даже позволил себе пошутить. Я сказал: «Такое впечатление, Анатолий, будто жизни у вас и не было вовсе». Прапорщик обиделся, но попыток написать автобиографию не оставлял.

Мы занимались фехтованием. Мы читали стихи и прозу. Мы рассматривали картины в google earth. Мне даже удалось худо-бедно объяснить Толику, почему в «Завтраке на траве» господа одеты, а дамы наги. Толик всерьез переживал, что глупо, дескать, было Тарасу Бульбе наклоняться за оброненной люлькой…

Но каждый вечер до ужина прапорщик уединялся у себя в доме и писал автобиографию с таким упорством, с каким разве только мальчик Кай в «Снежной королеве» пытался сложить слово «вечность».

Я говорил:

– Анатолий! Зачем вы мне приводите тут эту сухую статистику? Родился, учился… Расскажите мне про свою жизнь так, чтобы я почувствовал, каким было ваше детство, юность… Какое впечатление произвел на вас Петербург, когда вы его впервые увидели…

Я говорил это много раз. И однажды Анатолий внял-таки мне. Однажды он сумел написать автобиографию, которая произвела на меня глубокое впечатление, хотя и несколько комического свойства.

Был уже конец июня. Жара была такая, что даже я ходил в шортах, льняной рубашке навыпуск и сандалиях на босу ногу. А прапорщик у себя в гостиной так и вовсе сидел в трусах, согнувшись в три погибели над журнальным столиком.

Заслышав мои шаги, Толик засуетился что-то с бумагами и, когда я вошел, протянул мне с гордым видом листок. Потом вспомнил, что он в трусах, засмущался этого обстоятельства, получил мою индульгенцию в виде небрежного кивка, дескать, чего там, жара же, снова принял торжественный вид и произнес:

– Вот! Я написал почти!

Автобиография была чудесной:

«Отец мой Александр Петрович Агапов в молодости служил охранником в мордовской колонии и вышел в отставку в 1985 году. С тех пор жил он в своей родной деревне Долгомостьево, где и женился на девушке Галине, дочери тамошнего механизатора. Нас было пять человек детей. Один мой брат умер во младенчестве, а двое других сразу после армии попали в тюрьму».

– Это гениально! – воскликнул я. – Толечка, это гениально! – и продолжал читать.

«Матушка была еще мною беременна, как уже отбила телеграмму в Ленинград близкой нашей родственнице и просила сразу после армии устроить меня в милицию. Если бы паче чаяния матушка родила дочь, то вместо милиции меня отдали бы замуж, и дело тем бы и кончилось».

Я взвыл от счастья:

– Гениально, Толик! Гениально!

Прапорщик сиял как блин масляный, а я катался по дивану, смеялся в голос и продолжал читать.

«В то время воспитывались мы не как теперь. С пятилетнего возраста отдан я был на руки трактористу Петровичу, такого трезвого поведения, что даже в страду ему продавали водку. Под его надзором на двенадцатом году выучился я управлять мопедом и трактором и мог очень здраво судить об устройстве карбюратора».

– О-о-о! Какое счастье! – от смеха у меня выступили слезы на глазах и, катаясь по дивану, я рухнул на пол, изрядно ударившись задницей. – Анатолий, это прекрааааасно! Пойдемте, пойдемте! Надо почитать это всем!

– А чего? – смущенно зарделся прапорщик. – Ну, чего? Правда ведь все.

Чуть ли не бегом мы преодолели расстояние по солнцепеку от дома прапорщика до нашего дома. Обезьяна, Ласка и Банько валялись в шезлонгах на террасе. Первый пил лимонад. Последние двое пили пимс. Сдерживая смех, я перечитал друзьям первые три абзаца Толиковой автобиографии. Ласка даже привстала в своем шезлонге, тяжело перевалившись через арбузоподобный уже живот:

– Толик, ты сам это написал?

А я продолжал читать:

«В это время батюшка разрешил мне ходить в школу пять километров через лес. Это нововведение сильно не понравилось Петровичу. «Слава тебе партия, – ворчал он про себя, – кажется, парень одет, умыт и при деле. Куда еще за семь верст киселя хлебать».

– Ты это сам написал, Толик? – не унималась Ласка, а лица Обезьяны и Банько выражали искреннее недоумение, если не сказать восхищение литературными талантами прапорщика. Я продолжал:

«Учеба моя кончилась тем, что как-то раз в подпитии батюшка сел на трактор и приехал в школу. В это время учитель спал на скамейке сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что в школе была географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном учителя, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды…»

– Что это? – пробормотал Обезьяна.

А я продолжал читать:

«Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к учителю, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Учитель в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный был мертво пьян. Тем и кончилось мое воспитание».

– Толик! Ты это где-то списал, – сказала Ласка.

– Да правда так было, – зарделся счастливый прапорщик.

А я повалился на пол, поднял над головою Толикову рукопись и закричал совершенно счастливый:

– Пушкин! Это Пушкин! Это «Капитанская дочка»! Анатолий! Вы гений! Я не знаю другого человека, которому пришло бы в голову списывать свою автобиографию у Пушкина!

– А что? – прапорщик пунцовел и улыбался. – Правда все так было!

– Да я верю, верю!

Далее на террасе произошло у нас нечто вроде братания. Счастливо смеясь, мы прыгали и обнимались. И Ласка даже поцеловала прапорщика. А Банько поминутно хлопал прапорщика по плечу и говорил, что с него бланманже по пушкинскому рецепту. И даже Обезьяна почесал голову и сказал прапорщику: «Да, брат ты мой, круто!»

И это был самый счастливый день из всего нашего заточения.

6

Из всей троицы наших милых тюремщиков только одна Ласка никогда не пересекала охраняемый периметр парка, так что я стал даже подумывать, грешным делом, не является ли и она тут пленницей, удерживаемой, впрочем, не силой, как Толик, не безысходностью, как я, а чем-нибудь другим, например, любовью. Банько, кроме того, что хозяйничал по дому и готовил нам изысканные яства, занимался еще и бесплатным своим магазином. Три или четыре раза в неделю он уезжал куда-то на грузовичке с надписью «Бесплатный магазин Холивар», привозил какие-то продукты, перепаковывал, увозил раздавать, возвращал остатки… Вероятно, неизвестные мне члены группы Холивар продолжали грабить супермаркеты, снабжая деликатесными продуктами нас и неведомых нам пенсионеров в неведомых населенных пунктах, которые Банько выбирал, ткнув наугад пальцем в карту Московской области. Всякий раз, возвращаясь из своих путешествий, Банько недоуменно разводил руками и говорил:

– Черт! Они не едят боттаргу! Картошку они разобрали, видишь ли, а боттаргу они, видишь ли, не едят!

Это значило, что на ужин у нас будут спагетти с боттаргой, прессованной икрой мелких средиземноморских рыб, каковую боттаргу, насколько я знаю, днем с огнем не сыскать в Москве.

Посмеиваясь, покуривая и покачиваясь на лавочке, притороченной цепями к потолку террасы, я говорил:

– Господи, где же вы раздобыли боттаргу? Разве что в «Глобус Гурме»?

– Именно, что в «Глобус Гурме» на Новом Арбате, – подтверждал Банько с гордостью.

– Но как?! – я предоставлял ему случай похвастаться. – Там же супермаркет в подвальном этаже. Там же наружу ведет только один эскалатор. Там же не убежишь.

В ответ Банько с удовольствием рассказывал, как при помощи альпинистского оборудования были экспроприированы продукты из, кажется, самого дорогого супермаркета Москвы.

Обезьяна уезжал нерегулярно, но зато на несколько дней. Для своих поездок он пользовался моим «Ягуаром», однажды только спросив у меня разрешения и больше уж к этому вопросу не возвращаясь. Он никогда не предупреждал нас о своих отъездах и никогда не говорил, скоро ли вернется. Его возвращения были шумными. Ласке он не привозил полезных гостинцев, зато привозил безумные: махровое полотенце с изображением грудастой блондинки топлесс, огромную плюшевую игрушку, про которую нельзя было понять заяц она или медведь, а если медведь или заяц, то почему с копытами…

Однажды по возвращении, выдержав бурю щенячьих Ласкиных ласк и рукавом утирая лицо, влажное от Ласкиных поцелуев, Обезьяна протянул мне мою любимую трубку «Аскорти», мой старый кисет полный табака, и мой костяной трубочный нож.

– Я подумал, вам приятно иногда будет покурить трубку? – сказал Обезьяна небрежно.

– Вы были у меня дома? Как там мои?

– Не знаю, они спали. Но, кажется, все в порядке.

– Вы прокрались ночью? Как давеча прокрались ко мне? Зачем на этот раз? – я испытал легкую досаду от мысли, что Обезьяна хозяйничал у меня в кабинете.

Но он только махнул рукой:

– Полноте! Я проезжал мимо и подумал, что вам интересно будет узнать, как дела дома. Вот и заехал на час. И говорю же вам, все в порядке.

Иногда за ужином в день возвращения Обезьяна рассказывал нам какие-нибудь новости из большого мира. Например, что горят леса. Лесные пожары были более чем ожидаемы при той сухости и жаре, что установились в то лето, но рассказы Обезьяны звучали совсем уж фантасмагорически: сто пятьдесят километров, дескать, он ехал в сплошном дыму, таком плотном, что видимость была метров сорок не больше, и кружилась голова от отравления угарным газом.

Россказням про пожары мы не верили, однако же, наступил август, и наш благословенный парк тоже затянуло дымом. Обезьяна рассказывал, что горит в Шатуре, в Егорьевске и в Домодедове. Все это было далеко от нас, но горело, видимо, так сильно, что дым доносило и до Рублевки. Хорошо еще, что в каждом доме у нас были дорогие кондиционеры с хитрыми какими-то фильтрами. Так что мы предпочитали сидеть взаперти, задраив окна и двери, занятия фехтованием забросили и вместо фехтования играли в привезенный Обезьяною дартс. Мишень для метания дротиков представляла собою портрет премьер-министра Владимира Путина. Больше всего очков получал тот играющий, который попадал премьер-министру в глаз. Мне игра не нравилась не по причине моего верноподданичества, а в связи с моим гуманизмом. И я не ожидал, что в ответ на мое недовольство этой игрой Толик скажет:

– А чего? Прикольно!

И все свободное от занятий время Толик и Банько в буквальном смысле слова язвили премьер-министру глаза.

На улице подолгу находился только Обезьяна. Одна из его отлучек закончилась тем, что «Ягуар» мой оказался под завязку загружен какой-то электронной техникой, назначение которой было мне совершенно неизвестно. После этой поездки Обезьяна никуда уж больше не исчезал, а целыми днями возился в парке, монтируя какие-то прожектора, светившие на какую-то четырехметровую тумбу, которая была, вероятнее всего, фонтан, судя по тому, что гофрированный шланг тянулся от этой тумбы к пруду.

Дни шли за днями. Однажды утром, спустившись к завтраку, я обнаружил, что вся кухня увешана воздушными шариками, над обеденным столом красуется сплетенная из роз цифра 26, а на столе дрожит трехслойное бланманже, изнутри которого просвечивают все те же цифры 26.

– День рождения у кого-то? – поинтересовался я.

Но не успел дождаться ответа, как двери открылись, на пороге показался Толик, и Банько с Обезьяной заорали во весь дух «Нарру birthday to you». Ласка счастливо смеялась. «Happy birthday dear Tolik». Прапорщик зарделся, а Банько взял с каминной полки большую сумку и раскрыл ее.

– Толик! Мы долго думали, что бы тебе подарить. И в конце концов решили, что тебе приятно будет получить в подарок пару рапир.

– Не надо, ну что вы… – Толик пунцово покраснел.

– Бери-бери! Рапиры мои! Рапиры не ворованные!

– Да нет, ну как же…

И тут Толик сказал фразу, которую можно было бы считать свидетельством моей педагогической победы. Прапорщик взял одну из рапир, покрутил ее в руках, положил обратно в сумку, закрыл «молнию» и сказал:

– Нет, не надо… Я же когда выйду отсюда, мне же только в тюрьму. Там рапиры отберут. Жалко…

Повисла пауза. Ласка дернула Обезьяну за рукав. Я не знал, что и думать. И только после паузы Банько хлопнул Толика по плечу:

– Ну, не хочешь, не бери! Короче, рапиры твои! Когда захочешь, тогда заберешь. Пойдем бланманже есть.

И Толик спросил:

– Чего это такое – бланманже?

За завтраком напряжение как-то разрядилось. Слова про тюрьму забылись. Банько принялся уговаривать Толика сготовить нам на праздничный ужин какое-нибудь свое фирменное блюдо.

– Какое у тебя фирменное блюдо?

– Да я не умею готовить… – пожал плечами прапорщик.

– Ну, что-нибудь же умеешь? Ну, яичницу сготовь. Или, хочешь, макароны по-флотски. Тут же, как на олимпиаде, главное – участие. Я тебе помогу.

– Ну-у-у… – Толик был в замешательстве.

– Или давай картошки нажарим. Я тебе помогу. Что тебе мама в детстве готовила? Или, хочешь, торт испечем…

– Ну-у-у…

Толик явно соображал медленнее, чем рождались у Банько кулинарные идеи. Однако же выражение лица у прапорщика было такое, как будто он припоминал некий счастливый день в детстве, что-то сокровенное, день, когда мама торжественно, как это бывает в бедных семьях, ставит на стол вкуснятину какую-нибудь и гладит мальчика по голове, а отец еще не пьяный и произносит что-то приличествующее моменту, что-нибудь жизнеутверждающее вроде «расти большой, не будь лапшой»…

– Ну, или пирог, – продолжал Банько. – С капустой или с вязигой. У меня вязига осталась, никто не берет…

– Мясо по-французски можно, – сказал прапорщик еле слышно.

– Или можем курник сделать, – протараторил Банько по инерции. – Что?

– Мясо по-французски, – повторил Толик громче.

– Это которое с сыром и майонезом? Это ж для печени смерть.

– Да нет, вкусно!

– Ну, ладно. Только, чур, майонез приготовим сами, потому что при всем моем уважении к тебе, Анатолий, майонез из пакетов есть нельзя.

– Как приготовим? Я думал, он только в пакетах бывает, – честно признался прапорщик, и все рассмеялись.

Ближе к вечеру прапорщик, одетый в фартук с надписью slow food, сидел на кухне и под руководством Банько перетирал желтки. Банько по капле добавлял в будущий майонез оливковое масло и между делом строгал салаты. Кухонным ножом Банько орудовал, несомненно, ловчее, чем рапирой. Время от времени Толик пытался взмолиться, что, дескать, не могу больше, рука устала, а Банько приговаривал: «Давай-давай, поменяй руку, давай-давай». Через полчаса, когда майонез вдруг загустел и побелел, прапорщик поднял венчик и удивленно спросил:

– Как это?

– Химическая энигма! – торжественно констатировал Банько.

– Что?

– Загадка!

И Толик сказал:

– Ух ты!

Примерно еще через час мясо, запеченное с луком, майонезом и сыром, шкворчало на огромном парадном противне посреди стола в окружении бакинских помидоров, израильской рукколы, фермерского корна и, если верить Банько, настоящих шкловских огурцов. Даже Обезьяна налил себе бокал вина и опасливо выпил несколько глотков за здоровье Толика.

– Обезьяночка, ты не станешь злой? – поинтересовалась Ласка.

– Стану, конечно, – Обезьяна улыбнулся. – Но только после фейерверка.

– А что, будет фейерверк? Ура!

– А ты как думала! Даром я, что ли, две недели монтировал тут на жаре всю эту коммутацию?

– Ха-ха-ха! Коммутировал всю эту монтировку!

Мы беспечно болтали, пока не опустились сумерки. А когда совсем стемнело, Обезьяна решительно опрокинул себе прямо в глотку целый бокал «Коннетабль Тальбо» и пошел на улицу, попросив нас не выходить из дома и не подглядывать в окна до тех пор, пока мы не услышим взрывов.

– Начнется с простых петард, – сказал Обезьяна. – В первые минуты никакого зрелища вы не потеряете.

И вышел вон. И никогда больше я уже не увижу во плоти этого удивительного молодого человека.

Через четверть часа мы действительно заслышали с улицы звуки петард и засобирались на выход. Ласка потеряла под столом легкую кожаную вьетнамскую туфлю да все никак не могла нашарить ее из-за большого живота. Насколько я понимаю, до предполагаемого дня родов ей оставалось еще не меньше двух недель, но время от времени с нею случались уже так называемые тренировочные схватки. Прапорщик беспокоился и торопил, как дети торопят взрослых, боясь опоздать на салют. Банько полез под стол, нашарил Ласкину туфлю, надел Ласке на ногу и помог встать. Она встала и охнула. Оперлась о стол и сказала: «Сейчас-сейчас». Мы переждали тренировочную схватку, Ласка оправилась, и мы вышли на улицу. Даже ночью там было невыносимо жарко и пахло дымом.

Как только мы вышли, слева из-за кустов взлетела с ужасающим воем ракета и рассыпалась над нашими головами снопом искр. Одновременно на черной глади пруда загорелись, отражаясь в воде, римские свечи. И в ту же минуту заработал смонтированный Обезьяной фонтан – черная-тумба. Фонтан этот извергал мельчайшие брызги, которые превращались над тумбой в белесое облако и в свете прожекторов представляли собою что-то вроде зыбкого экрана. На этом экране постепенно проступила фотография белобрысого мальчика, и Толик сказал:

– Ой, это же я в детстве!

Мальчик был смешной и в расфокусе. Белые его волосы были пострижены старательной, но неумелой рукой. Он был бос, а одет был в тренировочные штаны с дырами на коленках и в белую майку с надписью «I love ezhiki».

Из динамиков, запрятанных где-то в цветнике, голос Обезьяны сказал:

– Узнаешь, Толик? Это ты. Фотография сделана аппаратом «Полароид». Помнишь, как твой старший брат с ребятами раскурочил машину каких-то туристов, приехавших отдыхать на озеро? И взял там этот «Полароид» вместе с еще каким-то хламом. Ты ведь видел это, правда, Толик? А когда приехал следователь, ты спрятался на чердаке, чтобы не свидетельствовать против старшего брата.

Изображение на белесом водяном облаке сменилось. Теперь мы видели того же белобрысого мальчика сидящим на бензобаке мотоцикла «Ява». А за спиною мальчика в седле, уверенно положив руки на руль, сидел такой же былобрысый юноша лет двадцати в армейской гимнастерке с сержантскими погонами, подрезанными так, как подрезает погоны шпана, выходя на дембель.

С разбойничьим свистом взлетела из-за кустов и рассыпалась брызгами над нашей головой очередная ракета. А голос Обезьяны неизвестно откуда продолжал:

– Вот он, кстати, твой брат. Вернулся из армии, погулял два месяца, угнал мотоцикл, потом совершил еще четыре неумелые кражи и сел в тюрьму. Чтобы ты не видел всего этого, – продолжал голос Обезьяны, – тебя отдали в школу-интернат, помнишь? Вот твоя школьная фотография.

На водяном экране проступили человек двадцать разновозрастных детей, выстроенных в три ряда. Я стал искать среди них Толика, как вдруг один из детей на фотографии помахал мне рукой. Такой эффект, гиф-файл или «живую фотографию из Гарри Поттера» я видел на фотографических выставках, но сейчас движение мальчишеской руки оказалось таким неожиданным, что я даже вздрогнул. И прапорщик рядом со мной тоже вздрогнул и прошептал:

– Как это я рукой машу?

А голос Обезьяны продолжал:

– Сказать тебе, что случилось с твоими одноклассниками? Дружок твой лучший, Сережа Томилин, – тот мальчик на фотографии, что стоял рядом с Толиком, тоже помахал рукой, – сидит за убийство. Братья Картунен, – близнецы за спиной маленького Толика вскинули приветственно указательный и средний пальцы над Толиковой головой, так что получились рожки, а голос Обезьяны продолжал, – сидят за вооруженный грабеж. А Галя Лисакова… Помнишь, тебе нравилась Галя Лисакова? – сказал голос Обезьяны в то время, как красивая девочка в углу кадра застенчиво улыбнулась. – Галя Лисакова стала варщицей и сидит за распространение наркотиков, после того, как Тома Капилина умерла, передознувшись сваренным Галей винтом. Слышишь, Толик? Они все сидят, те, кто не умер. И ты бы сел, если бы твой папаша спьяну не забрал тебя из этого интерната.

Прапорщик стоял передо мною, и я не видел его лица. Зато я видел лицо Ласки, она была готова заплакать, в то время как голос Обезьяны продолжал из зарослей табака, благоухавшего по случаю вечера.

– Вот он, твой папаша!

На водяном облаке проступило изображение голого по пояс и тощего человека лет сорока, сидевшего на старой шине на фоне трактора «Кировец». Человек этот был заметно пьян и, кажется, бурно жестикулировал. Рот у него был раскрыт, как будто мужчина рассказывал занимательную историю. И во рту у него не хватало нескольких зубов. А на груди у этого человека вытатуирована была церковь с четырьмя куполами. И голос Обезьяны присвистнул:

– О-хо! Четыре ходки! Все твое детство, Толик, папаша твой, почитай, просидел в тюрьме. Приходил ненадолго, пропивал все, что накапливалось в доме за время его отсутствия, совершал какое-нибудь идиотское ограбление, сразу попадался и садился еще на несколько лет.

– А хули сделаешь? – сказал вдруг Толиков папаша, и трактор «Кировец» за его спиной уехал вон из кадра.

Мы смотрели на эту устроенную Обезьяной инсталляцию как завороженные. Полагаю, спектакль этот транслировался также и в Интернете на Обезьянином блоге, и тридцать тысяч подписчиков с любопытством наблюдали за нами, как дети наблюдают за потешными зверушками в зоопарке.

Надо ли удивляться, что мы и вели себя как зверушки, как бандерлоги в мультике про Маугли. Голос Обезьяны словно бы зачаровывал нас. Банько сел на землю, потянул Ласку за руку, чтобы та села рядом с ним, и Ласка повиновалась. Над нашими головами взлетали и рассыпались то и дело разноцветными искрами фейерверки, так что истории, которые Обезьяна рассказывал, словно бы вплетались в извечную игру летучего огня, ради которой люди, сколько себя помнят, запрокидывают головы в небо. И голос был бархатный, как будто разверзлись небеса, как будто Бог, прежде чем приступить к Страшному Суду, рассказывает людям, что же они за дураки, раз не понимали, по каким великолепным законам движутся небесные сферы и вершится судьба.

– Ты думаешь, он замерз по пьянке, твой отец? – шелестел голос Обезьяны, сокрытый в листве. – Не-ет. Тебя обманули. Он действительно погиб по пьянке, но не мирно замерз, а бил и насиловал твою мать до тех пор, пока та не ударила его сапожным ножом. Она умерла в тюрьме, Толик. Какая-то ковырялка порезала ей горло бритвой на почве ревности. Может быть, вот эта?

На водяном облаке проступило изображение двух женщин. Кажется, они сидели на тюремной шконке. Но, в нарушение тюремного режима, обе были заметно пьяны, и одна тянулась к другой с пьяным слюнявым поцелуем. По фотографии я не мог определить, которая из двух женщин мать моего прапорщика. А спросить я не посмел, потому что, хоть я и стоял у Толика за спиной, но видел и слышал, как он всхлипнул и проговорил:

– Мамка! Мамка моя!

– Осталась только бабушка! – торжественно сказал голос Обезьяны, в то время как изображение двух пьяных женщин сменилось фотографией старушки в платочке, сидевшей на фоне закопченной иконы и прикнопленной к стене газетной фотографии Леонида Брежнева. – Старушка божий одуванчик. Когда соседи забрали тебя и когда потом тетка приехала за тобой из Питера, тебе соврали, что бабка лежит в больнице. А она сидела в тюрьме, Толик. Она делала криминальные аборты и получила срок, когда одна из ее пациенток изошла кровью. В тюрьме она и умерла.

Из-за роскошных кустов лапчатки принялись одна за одной взлетать ракеты, хлопая и расцветая огненными цветами в небе. И так же часто стали меняться на водяном экране фотографии. А голос Обезьяны возвысился:

– Смотри, Толик. Твой сосед Колька и товарищ детских игр – в тюрьме. Твой армейский дружок Никита – в тюрьме. Что ты делаешь здесь? Твоя первая баба – в тюрьме. Твой тренер по самбо – в тюрьме. Ларешник, который тебе платил. Капитан, который брал тебя на работу. Все в тюрьме, Толик. Что ты делаешь здесь, если все твои уже там?

С басовитым воем и как-то медленно поднялась в воздух над садом тяжелая ракета, хлопнула оглушительно, и бордовый огонь полился с неба на нас, посверкивая белыми искрами.

Толик оглянулся, словно ища у меня поддержки. И я увидел, что лицо его заплакано и измазано грязью, потому что он утирал слезы рукой. Я пожал плечами. Это был жестокий спектакль, слишком жестокий, особенно в день рождения, но я не знал, что сказать.

И Ласка тоже плакала. И только влюбленный в Обезьяну Банько бормотал, заломя голову так, что в очках у него отражались бордовые огни финального салюта:

– Круто! Очень круто!

– Что ты сказал, Банько? – переспросил вдруг голос Обезьяны, совершенно изменив интонацию. – Тебе понравилось? Да уж, милый мой друг, в твоем наукограде сроду не происходило столько страстей, сколько в одной-единственной избе в деревне Долгомостьево.

На водяном экране проявилось изображение семейства: неуклюжий, застенчивый, толстый, похожий на медвежонка, папа в очках, некрасивая мама в очках, а в прогулочной коляске – мальчик в очках. Я с ужасом подумал, что вот же, оказывается, не только прапорщику одному предназначалась в тот вечер Обезьянина отповедь, а всем нам, каждому из нас. Я понял, зачем Обезьяна уезжал столько раз на моем «Ягуаре». Я сообразил, зачем он забирался в мой дом, как тать в ночи – рылся в фотографиях, читал письма, готовил, блядь, презентацию о том, какая несчастная и никчемная была у меня жизнь. Я подумал, что вот он разделался с прапорщиком так, что тот ревет, как маленький, а сейчас разделается с Банько, а потом разделается со мной, а потом с Лаской. Чертов дэос экс махина, которому черт знает кто позволил копаться в наших жалких жизнях и выворачивать на свет божий наши жалкие страдания. Я так подумал и попытался было уйти в комнаты. Но хуже всего было то, что работа, проделанная Обезьяной, завораживала меня. Я хотел уйти, но вместо этого сел на землю и потянул Толика за майку – тоже сесть.

Заиграла тихая музыка. Ноктюрн Шопена. По части музыки, как выяснилось, у Обезьяны была не особенно богатая фантазия. На водяном экране стали меняться детские фотографии Банько, а тихий голос Обезьяны рассказывал историю, как бы комментируя их.

– Там у вас в наукограде не принято ведь было зарабатывать много денег, правда, Банько? (На экране некрасивая мама вела за ручку мальчика в очках. Оба были в кургузых пальтишках, а мальчик – с пластмассовой лопаткой в руке.) Зарплату полагалось получать такую, чтобы к пенсии скопить на «Жигули», верно? (На экране сын и отец очкарики стояли возле открытого капота «Жигулей». И у мальчика в руках был свечной ключ.) И вкусно готовить было не принято. Предполагалось питаться духовной пищей. Однако же и духовная пища выходила какая-то постная. (На экране мальчик в очках запечатлен был с бардом Юлием Кимом, который, надо полагать, приезжал в наукоград на гастроли.) Единственным рестораном в городе был пельменный бар, Банько, так? Пельмени там были шести сортов, но все шесть сортов покупные. Ты учился играть на скрипочке, но ты не любил музыку, Банько. (На экране – мальчик в очках и со скрипкой.) Ты ведь и до сих пор не отличаешь, Жиль ли Апап играет Чакону Баха или Гидон Кремер. (Зазвучала чакона Баха в сомнительном исполнении Жиля Апапа. Я бы предпочел Кремера.) Ты участвовал в олимпиадах по физике, но ты не любил физику. (На экране – мальчик в очках с дипломом и медалью.) Единственное, что ты любил, Банько, – это готовить. (На экране быстро сменилось пять или шесть фотографий мальчика в очках, в поварском фартуке, в поварском колпаке, в окружении смеющихся родителей. С каждой фотографией мальчик становился все старше.) Пока ты был маленький, всех веселила эта твоя страсть. Но когда ты вырос и сказал, что хочешь стать поваром, твои родители решительно воспротивились. Ну, настолько, насколько решительно могут высказаться два старших научных сотрудника из наукограда. Папаша то есть лежал на диване и глотал валокордин, а мамаша заламывала руки, смотрела на тебя несчастными глазами и говорила, что отцу плохо с сердцем. И тогда, Банько, ты совершил первый в своей жизни подвиг. Ты убежал из дома. Я горжусь тобой. Правда, ты убежал к дедушке, к дедуленьке, который жил в Москве и имел недурную квартиру в цэковском доме на Бронной, но для тебя ведь и это подвиг, Банько. Тут твоя смелость, правду сказать, иссякла. Ты поступил на экономический факультет и даже окончил его, и даже поработал немножко маркетологом. Но к счастью твоему, дедуленька подсуетился быстро умереть. Он даже не успел узнать, что внучек окажется еще хуже дочки. Та хоть вышла замуж за инженеришку, изобретавшего атомную бомбу. А про тебя, если бы дедушка узнал, что ты с высшим экономическим образованием рвешься в кулинарный техникум, то ни за что не завещал бы тебе свою цэковскую квартиру. (На экране появилась фотография с похорон. Ордена на подушечках. Некрасивая мама в очках и некрасивый юноша в очках шли за гробом вместе с еще десятком человек. Папы видно не было.) Потом, Банько, ты совершил второй подвиг в своей жизни, продал дедушкину квартиру и поступил в Лондонскую школу поваров Кордон Бле. Ай, браво, Банько! Правда хочу тебе заметить, что, пройдя полный курс, включая кондитерское дело, ты так и не научился зарабатывать деньги почтенным ремеслом повара, а умел только их тратить, сначала свои, пока оставались… А потом Ласкины. (На экране появились Банько и Ласка в кабинке чертова колеса «Лондон Ай» на фоне умопомрачительной, хоть и смазанной панорамы Лондона.) Эта собачья мать тереза всегда подбирала на улице бездомных щенков. Подобрала и тебя, Банько. (Голос Обезьяны сделал паузу.) Знаешь, почему ты не нашел работу? Знаешь, почему ни один мишленовский ресторан не взял тебя даже стажером? Знаешь, почему тебя выперли из «Нобу», куда пристроил тебя Ласкин папаша? Знаешь, почему ты не удержался ни в «Бузаба», ни даже в «Пинг-понге»? (Последовала серия фотографий, на которых Банько представал в поварской одежде разных ресторанов.) Знаешь, почему даже Женя Лебедев выгнал тебя из своей японской богадельни? Не потому, что ты недостаточно японец. А потому, Банько, что у вас в наукограде не принято зарабатывать деньги своим трудом. И воровать у вас не принято, а принято только ныть, попрятавшись по благоустроенным квартиркам величиною со здешнюю караулку. Ты хорошо готовишь для мамочки и папочки, но готовить за деньги ты робеешь. Тебе, Банько, нужна заведомая снисходительность клиента, потому что у вас в наукограде всем нужна снисходительность, и никто не осмеливается рисковать. Единственная работа, которую ты нашел, – здесь, частным поваром в семье, которая хорошо тебя знает и даже вяленько любит. (На экране показался Банько, разделывающий пекинскую утку у стола в нашей гостиной. За столом сидела Ласка, известный миллиардер, эмигрировавший теперь в Лондон, и неизвестная мне женщина из тех, кого журнал «Татлер» в светской хронике величает светскими дамами. Ножи в руках Банько двигались так быстро, что на фотографии оказались смазанными.) Ты неплохо готовишь для друзей, Банько. Впрочем, у тебя нет друзей. Твоя добрая хозяйка изменила тебе со мной. А ты стерпел так решительно, что принялся даже со мной дружить. А я, которого ты считал своим единственным другом, заделал твоей зазнобе ребенка, которого ты, Банько, не мог заделать пять лет. Потому что все твои там, в наукограде. (На экране появились старики в очках. Постаревший папа был с лопатой, мама – с тяпкой. Они копались в огороде, который по площади никак не превышал шести соток, да еще и вмещал конуру, которую научные работники, видимо, считали домом.) Все твои – там. Возятся на грядках и слушают песенку про бумажного солдата. (Голос Обезьяны стал напевать.) Один солдат на свете жил, красивый и отва-а-ажный, но он игрушкой детской был, ведь был солдат бума-а-ажный. (Бордовая ракета опять залила небо над нашими головами искрящимся своим светом. И голос перестал напевать.) Все твои там! Все твои там, в норках! Так что же ты делаешь здесь, Банько?

Фейерверк погас. Прожектора погасли. На несколько мгновений весь парк погрузился в полную темноту и тишину. Я слышал только, как шуршали в кустах ежи, и далеко за забором шуршали по Рублевке машины. И я слышал, как Ласка прошептала в темноте:

– Он уходит! – а потом зачастила, всхлипывая. – Он уходит, он уходит, он уходит!

– Да, Ласочка! – водяной экран снова зажегся, и на нем появился Обезьяна во всей своей звериной красе.

– Ты где? – крикнула Ласка.

– Я… Ухожу… – проговорил Обезьяна, подражая интонациям последней речи президента Ельцина. – Берегите Россию… Неужели ты думала, глупая, что я останусь тут с тобой нянчить младенца в этой лакшери-тюрьме?

– Ты где? Ты где? Ты где? – всхлипывала Ласка.

– Меня здесь нет, – виртуальный Обезьяна усмехнулся, и мне на секунду показалось, что он изрядно пьян. – Меня здесь нет, Ласочка. И я, честно говоря, не понимаю, что делаешь здесь ты. Ведь все твои уже там.

Изображение Обезьяны пропало с водяного экрана и сменилось классическим видом Лондона: Пикадилли-серкус, снятая со стороны Пэлл Мэлл. Угол Риджент-стрит, статуя Эрота, двухэтажные автобусы, черные кэбы и огромная реклама на углу улицы. По этой статичной фотографии шел беззаботно в развевающемся плаще известный миллиардер-эмигрант, про которого я теперь догадывался, что он Ласкин отец. Теперь становилось понятно, откуда этот дом с парком, и почему никто до сих пор не вломился в эту нашу утопию с отрядом ОМОН. Миллиардер шел среди комически застывших на Пикадилли туристов, по тщательно составленной компьютерной программе обходя зевак и даже нагибаясь иногда, чтобы не заслонить кадр окаменелому японцу, фотографировавшему окаменелую японку на фоне каменного Эрота. Единственная движущаяся фигура.

– Все твои уже там, – продолжал голос Обезьяны. – Твой папаша уже там с этой своей растолстевшей моделькой. Ходят по старинным пабам в надежде увидать привидение. (На экране появился миллиардер со светской дамой, действительно изрядно располневшей. Они сидели за покосившимся столиком и держали в руках стаканы с пивом. У светской дамы на верхней губе были усы от пивной пены.) И твоя мамаша уже там. Пилит ногти. (На экране появилась женщина, очень похожая на Ласку, но совершенно искусственная. Она была запечатлена на пандусе в Тэйт Модерн.) Больше ничего не делает, только пилит ногти. И твоя дайк-паразитка, ты удивишься, тоже там. (На экране появились две девушки: Ласка и еще неизвестная мне, стриженная коротким ежиком. Они стояли на Трафальгарской площади в обнимку и смеялись. Лицо этой стриженой – Обезьяна был прав – действительно имело то особенное выражение, какое бывает на лицах того особого типа лесбиянок, которые ничего никогда не делают, а живут всегда за счет богатых подруг. За спиною девушек вдруг тронулся и поехал кэб.) Ты думала, она ушла от тебя по причине ревности к малышу Банько? Ничуть не бывало, Ласочка. Просто она хотела жить в Лондоне, а ты уезжала в Москву. А она-то рассчитывала, что вы купите уютную квартирку в Найтсбридж. Так что эта дайк-паразитка нашла себе другую, на ком паразитировать, и эта новая влюбленная в нее дура купила ей квартирку в Найтсбридж и завела с паразиткой сразу двоих детей, которых паразитка бросит, как только подвернется квартирка в Челси. (На экране замелькали фотографии с каких-то светских вечеринок. А голос Обезьяны продолжал.) И дружки твои все уже там…

Мне стало вдруг нестерпимо скучно. Наваждение прошло. Срежиссированный Обезьяной спектакль больше не увлекал меня, казался однообразным. Я перестал слушать и перестал смотреть. Отвернулся в сторону и попытался определить, что же это было за неприятное чувство, которое вдруг меня охватило. Подумал минуту и понял – разочарование. Обличительные речи виртуального Обезьяны разочаровали меня, вот что. Зная его, я ждал, что он будет талантливее в этом своем последнем представлении, которое – подумалось мне – наверняка ведь транслируется в сеть с какого-нибудь норвежского сервера, и наверняка имеет сотни тысяч просмотров, как – догадался я – и все наше живое шоу.

Черт с ним – подумал я – на старости лет стал персонажем интернетного спектакля про перевоспитание мента, миллиардерской дочки и гламурного старикашки. В роли гламурного старикашки. Черт с ним. Теперь уже все равно. Но Обезьяна мог бы придумать себе для финала что-нибудь получше роли пубертатного Чацкого, которую он придумал.

Я размышлял об этом, пока бордовая ракета не разорвалась у нас над головами. Видать, юберменш-обличитель натешился с трогательной нашей Лаской и собирался теперь обратить свои обличения и на мою лысую голову. Нет уж, дудки!

Я встал, хлопнул Толика по спине и сказал: «Пойдемте!» И Ласке тоже кивнул: «Пойдемте чай пить». Направился к дому, но на полдороги оглянулся, чтобы посмотреть, идут ли за мной молодые люди. Я оглянулся и остолбенел.

На водяном экране молодой генерал подбрасывал к небу пятилетнего мальчишку в матроске. Мальчишкой был я. А генерал, стало быть, это был мой дед, легендарный комкор Зайцев. Только это невозможно. Дед был расстрелян в 38-м году за два года до моего рождения. Сцена, где дед подбрасывает меня перед крылечком нашего дачного участка в Барвихе… Сцена, которая снилась мне все детство… Это мое любимейшее детское воспоминание было не чем иным, как аберрацией памяти. Голос Обезьяны сказал:

– Ваш дед, ваша бабушка, ваши отец и мать, изображенные на этой фотографии, они умерли, Алексей.

И Обезьяна ошибался. То есть не в том ошибался, что мои родители умерли, а в том, что сцена, разворачивавшаяся на водяном экране, была возможна. Позади военного, подбрасывавшего меня над головою, возвышались сосны и виднелась терраса дачного домика. Это было невозможно. Нашу конфискованную дачу бабушка выкупила только в конце 50-х, когда деда реабилитировали. Мне было восемнадцать, а не пять лет. Мой отец, стоявший на фотографии позади деда, не мог стоять там летом 45-го года, потому что вернулся из ссылки только в 56-м. Моя мать, на фотографии стоявшая рядом с отцом, не могла быть собой. В моих воспоминаниях и на фотографии, которую Обезьяна проецировал на водяной экран, моя мать была в белом платье, тогда как я точно знаю, что она ни разу во взрослой жизни по каким-то только ей ведомым соображениям не надевала белых платьев.

Мои воспоминания о самом счастливом дне в моей жизни были невозможны. Невозможно было, чтобы дед подбрасывал меня пятилетнего, а отец стоял рядом со мной пятилетним, а мать была в белом платье, и эту сцену в моих снах легко было объяснить причудами человеческой памяти. Но как было объяснить тот факт, что самое счастливое и самое невозможное мое воспоминание запечатлевалось фотографически? Где Обезьяна взял эту невозможную фотографию?

Изображение на водяном экране задвигалось. Генерал подхватил мальчика и принялся кружить, точно так, как мне это много раз снилось. Мне это снилось, но это было не-воз-мож-но. Нельзя же фотографировать сны.

Кружа мальчика, генерал повернулся, и тут (я не знаю, как достраивает компьютер плоское изображение, если надо его повернуть) – тут я узнал его.

Изображение было расплывчатым, но я узнал генерала. Это был не мой дед. Это был его друг Наиль Ахметович Акопов, военный врач и в конце войны начальник, кажется, госпитальной службы какого-то там фронта. А молодые мужчина и женщина на заднем плане были, следовательно, не мои отец и мать, а дети Наиля Ахметовича – Хасан и Алсу. И, стало быть, летом 45-го просто мы с бабушкой гостили на даче у Ахметовых. И, видимо, генерал вернулся с фронта и, зная, что у меня дед расстрелян и отец в тюрьме, решил приласкать меня.

Обезьяна бубнил что-то многозначительное про то, что, дескать, все мои родственники, друзья и знакомые умерли, и только я один, дескать, зажился как-то на этом свете. Он бубнил что-то, а я не слушал и испытывал острое чувство облегчения и острое счастье, как будто прорвался старый гнойник где-то у меня в груди. Я испытывал счастье от того, что самый счастливый день в моей жизни, про который я всю жизнь думал, будто он моя выдумка, оказался реальностью.

Меня только интересовало, где Обезьяна нашел эту старую фотографию. В каком таком сундуке он рылся у меня дома, что нашел фотографию, которую я, вероятно, увидал единожды в раннем детстве, неправильно интерпретировал, да и забыл. Мне было интересно, где он нашел это фото. И я стал прислушиваться к его патетической речи.

На водяном экране мелькали тем временем фотографии моих друзей, моих сослуживцев, моих старых партнеров по Издательскому Дому… И Обезьяна говорил:

– Ваш друг Зинченко умер от инсульта… Ваш друг Розенблюм тоже умер. Обширная тромбоэмболия. Все ваши уже там. И совершенно непонятно, Алексей, почему вы еще здесь. Все ваши уже там. И вы, наверное, еще не знаете, но…

Обезьяна сделал многозначительную паузу, а на водяном экране проступила фотография моей жены Натальи. Фотография, которую я сделал лет двадцать назад в Венеции. Наталья опиралась о перила моста Риальто, запрокидывала голову и смеялась. Фотография ожила, Наталья засмеялась, а голос Обезьяны откуда-то из цветника сказал:

– Вы, наверное, не знаете, но ваша жена умерла. Все ваши уже там.

Я бросился к экрану, как будто еще мог спасти Наталью. Но вместо Натальи на водяном экране появился вдруг Обезьяна и засмеялся:

– Ну, куда вы, куда вы бежите? Это же всего лишь вода и свет. Сейчас я выключу свет, перекрою воду и исчезну. И вы вчетвером останетесь тут взаперти придумывать способ, как бы попасть туда, где все ваши.

Вода в фонтане иссякла. Водяное облако шмякнулось на черную тумбу и растеклось невнятной лужицей. Фонари погасли. Обезьяна исчез. И мы остались в полной темноте.

Мне очень хотелось выпить. Первая мысль у меня была пойти в дом да и выпить граммов двести виски одним махом. Потом я подумал, что, кажется, знаю, где теперь Обезьяна. Я подумал, что он просто вернулся в Интернет, туда, откуда и пришел. Я подумал, что люди, подобные Обезьяне, самозарождаются в Интернете, как мыши в мешках с крупой. Поначалу из человеческих признаков у них есть только аватар и никнейм. Но они умеют говорить под прикрытием никнейма и от имени аватара. И они говорят. Они там у себя в Интернете говорят, не зная боли, не ведая сомнений и страха, не испытывая жалости. Чем безжалостнее их речи, тем быстрее растет число их читателей. Это новая форма материализации, если хотите: ежели у твоего блога триста тысяч посетителей ежедневно, то ты уже вроде как и человек. Люди, подобные Обезьяне, не очень заботятся даже о монетизации этой своей популярности: им не нужны деньги, они не хотят ничего продавать. Они едят эту свою интернетную популярность в чистом виде, как космонавты едят чистый белок из тюбиков и чистые витамины в таблетках. Когда они смеются, их смех состоит из двоеточия и скобочки —:) – вот так. Когда они грустят, их грусть состоит из двоеточия и скобочки, повернутой в другую сторону. Они не болеют. Они только застывают ненадолго, если завис сайт. Они не умирают. Они живут вечно. Я подумал, что они живут вечно в этом своем электронном аду, где-то на сервере, который компания Гугл спрятала на дне Атлантического океана.

Я так подумал, поднялся с земли, хлопнул по плечу Толика, подошел к Ласке и протянул ей руку, чтобы помочь встать.

– Пойдемте, – сказал я. – Чего на земле-то сидеть? Вам и нельзя.

И тут только у меня в памяти всплыла фотография смеющейся Натальи, украденная Обезьяной из моих архивов. О господи, подумал я, она же умерла, я же должен ехать.

Ласка взяла мою руку и стала подниматься неловко, как это делают беременные, переваливаясь через бедро. Я держал ее тоненькую руку и думал, что мне нельзя теперь пить. Надо ведь сесть за руль. Я думал, что вот отведу сейчас Ласку домой и уеду. Сколько дней назад умерла Наталья? Не меньше недели. Не меньше недели Обезьяна, никуда не отлучаясь, собирал тут в саду свою шайтан-машину. На похороны я уже, конечно, опоздал, но все равно я должен ехать. Контракт мой окончен, вторая половина гонорара (на секунду подумал я и про гонорар), черт с ней, со второй половиной гонорара. Я обратился к Банько и сказал:

– Вы откроете ворота? Мне надо ехать.

– Конечно-конечно, – отвечал Банько, он все еще сидел на земле и, кажется, не мог прийти в себя после Обезьяниного перформанса.

Ласка тем временем встала и вдруг прижалась ко мне, повисла у меня на плечах, уткнулась мне носом в плечо и замычала жалобно.

– Что? – спросил я. – Схваточка?

А Ласка сначала кивнула, а потом помотала головой:

– Он ушел. Он не вернется…

Я почувствовал, что рубашка у меня на плече стала влажной. Она плакала, она вытирала слезы о мою рубашку, и, кроме того, у нее все же была схватка.

Через пару минут мы пошли потихоньку в дом. Толик сразу отправился на кухню, сказав, что надо выпить чаю хоть напоследок. Банько пошел в караулку отключать охраняемый периметр, а я поднялся к себе в спальню, чтобы собрать вещи. Разговаривать ни про что не хотелось. Я побросал вещи в чемодан кое-как, чего обычно со мной не случается, и вскоре спустился с чемоданом вниз.

На пороге караулки стоял Банько. Вид у него был растерянный. Он сказал:

– Не открываются ворота.

– Как не открываются?! – я поставил на пол чемодан и бросился к пульту. – Вы же открывали? Вы же ездили на фургончике своем?

– Раньше открывал, а теперь не открываются, – промямлил Банько у меня за спиной.

Я нажимал на пульте какие-то кнопки и видел во множестве мониторов, как в разных углах парка включался и выключался от этого свет.

– Как вы открывали ворота? – спросил я.

И Банько показал мне, как он открывал ворота: он приложил палец к блестящему сенсору на пульте и повернул ключ. В тех мониторах, в поле зрения которых попадали ворота, ворота стояли, не шелохнувшись.

Я вышел из караулки и направился к дверям. Банько плелся за мной. На звук наших шагов появился из кухни Толик с чайником в руках. Лицо его было спокойным. Он, кажется, и впрямь собирался выпить чаю, как ни в чем не бывало.

– Давайте сначала чаю попьем, а потом все взломаем, че? – сказал Толик.

Но я не удостоил его ответом, и тогда прапорщик поставил чайник на каминную полку и тоже пошел к воротам вместе со мной и Банько.

У ворот на асфальтированной площадке, где стояли прежде мой «Ягуар» и фургончик с надписью «Бесплатный магазин Холивар», теперь оставался только «Ягуар». Очевидно, Обезьяна уехал в фургончике. Уехал и запер нас.

Почти уже без всякой надежды Банько попытался потыкать пальцем в сенсор у ворот. А Толик пару раз пнул ногой в бронированные ворота и констатировал:

– Не, тут намертво заперто, надо по-хитрому где-то как-то.

И я по-хитрому пошел в гараж. Взял с верстака тот самый моток проволоки, который мы с Толиком забрасывали на забор, желая узнать, под напряжением ли колючая проволока. Я взял этот моток и монтировку. А Толику велел взять лом. Еще на всякий случай я взял домкрат, правда домкрат был слабенький, червячный. Гидравлического домкрата я не нашел.

С проволокой, монтировкой, ломом и домкратом мы вернулись к воротам. За воротами слышалась жизнь. До шоссе от ворот было метров пятьдесят. Я слышал, как шелестели машины по асфальту. Если бы я слышал голоса, я бы стал звать на помощь. Но голосов не было.

Кое-как – не очень надежно – я приладил домкрат между воротами и притолокой. И велел Банько крутить домкрат что есть силы по моей команде. Потом я показал Толику, куда между притолокой и воротами приладить лом. И велел по моей команде отжимать ломом бронированную воротную створку. Я сказал:

– Слушайте, парни. Я сейчас устрою короткое замыкание. Насколько я понимаю, в этом случае электричество пропадает на несколько минут. Теоретически ворота должны освободиться, но они очень тяжелые. Если нам удастся оттолкнуть створку, мы выберемся.

Я загнал монтировку в землю, обмотал ее проволокой и, прошептав «господи, твоя воля», закинул моток на забор.

Ничего не произошло. Электричество не погасло. Разряда, как в тот раз, когда мы подобным образом экспериментировали с Толиком, не последовало. Я не понимал почему. Я стоял в растерянности, как вдруг Толик потянулся своим ломом к моей проволоке.

– Идиот, убери лом! – только и успел крикнуть я. – Убьет же тебя, дурака!

Но было уж поздно. Прапорщик прикоснулся железным ломом к медной проволоке и… Опять ничего не произошло. Вернее, нет, произошло: я почувствовал облегчение. Я почувствовал счастье оттого, что дурня моего прапорщика не убило.

А Толик уже наматывал проволоку себе на локоть и говорил:

– На ноль попало. Как в том анекдоте про бабку.

– Про какую бабку? – спросил я автоматически.

– Ну, как два монтера сидят на столбе и у них провод свисает вниз. А мимо идет бабка. И они кричат ей: «Бабуль, возьмись за провод». Бабка берется, и ей хоть бы хны. Ну, и один монтер говорит другому: «Вишь, я тебе говорил ноль! А ты – фаза, фаза!»

Тут мы стали смеяться. Мы обнялись все втроем и стали смеяться, похлопывая друг друга по плечам. Я понятия не имел, бывают ли в электрических охранных системах ноль и фаза, как в линиях электропередачи, но мне было счастливо и весело, что вот эти два парня рядом со мной, что мы ломаем бронированные ворота, и вот сломаем – а там жизнь.

Мы решили перекурить это дело. Я раздал всем по сигарете. Закурил, и некурящие Толик и Банько тоже закурили. Почти сразу же оба начали кашлять, да кашляли так, что ударились лбами. И снова стали смеяться, потирая ушибленные лбы. Они смеялись, только не тем тихим смехом гения, каким смеялся Обезьяна у меня в кабинете в начале этой повести, а заливистым смехом человека, который поскользнулся на тротуаре да и шлепнулся на жопу, так что самому смешно. Я смотрел на парней, курил глубокими затяжками и думал, что есть разные какие-то счастья. Что можно смеяться от счастья, как Пушкин смеялся в ночь, когда дописал «Бориса Годунова» – тихим смехом гения, приговаривая «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» А можно смеяться, когда ямщик перевернул тебя вместе с коляской в самую грязь, и ты лежишь свинья свиньей и смеешься во все горло, потому что небо небесное, трава травяная, грязь грязная, и ты – человеческий человек – и тебе не страшно, и ты лежишь и смеешься, наконец-то понимая себя.

– Ну, ладно, парни! – сказал я, щелчком выбрасывая окурок. – За работу!

Банько и прапорщик стали на изготовку: первый к домкрату, а второй к лому. А я опять забросил моток проволоки на забор. Раздался громкий хлопок. Земля чуть дрогнула у меня под ногами. И свет погас.

– Навались! – взревел в темноте Толик.

И я слышал только пыхтение секунд тридцать, пока свет не включился снова.

Когда свет включился, всем нам троим стало очевидно, что бронированная створка ворот не сдвинулась ни на миллиметр. Наверное, замок на воротах не был завязан на общее электроснабжение поместья. Или блокировался как-нибудь, когда электричество отключалось. В руках у Банько был безнадежно сломанный домкрат. А Толик с мальчишеской какой-то гордостью показывал мне гнутый лом:

– Ни хрена се! Лом погнул!

Больше мы решили с электричеством не экспериментировать, а вернулись домой. Парни были возбужденные, потные, веселые и несли показать Ласке: Банько – сломанный домкрат, а Толик – гнутый лом.

Ласка сидела, подобрав под себя ноги на диване в гостиной и, кажется, плакала тихонько за минуту до нашего прихода. На журнальном столике перед ней лежали пять телефонов. Стационарный телефон, Ласкин сотовый телефон, мой сотовый телефон, сотовый телефон Банько и еще какой-то сотовый телефон, возможно, телефон Обезьяны, которого я ни разу не видал с телефоном в руках. С самого первого дня наши сотовые телефоны тут не работали, но Ласка и Банько время от времени играли при помощи своих телефонов в летающую лягушку или в разбивающиеся стекляшки. Обезьяна не играл никогда.

Я поцеловал Ласку в темя, кивнул в сторону телефонов и спросил:

– Молчат?

– Молчат, – Ласке на глаза опять навернулись слезы.

Она бы и расплакалась, если бы парни не принялись утешать ее при помощи домкрата и лома. Они так потешно рассказывали про наши попытки взломать ворота, что через пару минут Ласка уже сквозь слезы смеялась и повторяла:

– Дураки, вот дураки!

Я налил себе полстакана виски и выпил с таким удовольствием, с каким, наверное, пили ром пираты, высаженные на необитаемый остров капитаном Тичем по прозвищу Черная Борода. И не помню уж как мне пришлось к слову обмолвиться про капитана Тича. Но Толик спросил меня, кто это, и я рассказал им про капитана Тича, как детям рассказывают на ночь страшные сказки.

История капитана Тича по прозвищу Черная Борода, рассказанная Алексеем Зайцевым в последнюю ночь своего заточения.

Капитан Тич был самым страшным пиратом Карибского моря. Многие верили, что у капитана заключен договор с дьяволом. Во всяком случае, капитан ничего на свете не боялся и отличался нечеловеческой дерзостью и нечеловеческим везением. Он никогда не стриг волос и не брил черной, как смоль, бороды. Он только заплетал бороду в косы, и, несмотря на это, борода у него была до пояса.

Его увенчанный Веселым Роджером корабль становился на рейде у какого-нибудь торгового города и грабил все торговые суда, входившие в порт, и все, осмеливавшиеся выходить из порта. Городской гарнизон не дерзал атаковать капитана Тича. Солдаты прятались за стенами форта.

Однажды наступал день, когда пираты высаживались на берег и грабили город дом за домом, улицу за улицей – до тех пор, пока губернатор не выбрасывал из окна белый флаг и не молил о пощаде. Пощады капитан Тич не знал. Но если у губернатора была дочь на выданье, Черная Борода женился на ней и покидал город.

Своих жен, губернаторских дочек, капитан Тич свозил на затерянный в море необитаемый остров, где они и жили, рожая Черной Бороде детей, как правило уродцев, по причине врожденного сифилиса и прочих врожденных венерических болезней.

Рассказывают, будто однажды команда Черной Бороды усомнилась в том, что у их капитана и впрямь заключен договор с дьяволом. Тогда капитан Тич приказал команде спуститься в трюм, спустился и сам со своими матросами и – поджег корабль. Пожар разгорался, а Черная Борода только хохотал беспечно до тех пор, пока матросы не упали перед ним на колени, не признали капитана Тича дьяволом во плоти и не испросили разрешения потушить пожар.

В другой раз на корабле у капитана Тича случился бунт. Черная Борода своими руками убил предводителя бунта, а пятнадцать участников бунта своими руками связал и высадил на необитаемом острове. В то время это было распространенное наказание высаживать бунтовщиков на необитаемом острове. Но принято было давать каждому пистолет с одной пулей, чтобы можно было застрелиться, а не погибать мучительной и долгой смертью от голода и жажды. Капитан Тич, однако, вместо заряженного пистолета выдал каждому бунтовщику по бутылке рома. А в качестве закуски отдал им гроб с телом их незадачливого предводителя.

Этот его поступок даже среди пиратов считался беспримерной жестокостью. Такой легендарной жестокостью, что о ней даже сложили песню:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо и бутылка рома.

Пей! И дьявол тебя доведет до конца.

Йо-хо-хо и бутылка рома…

Они слушали как дети. Они слушали и пили виски, ощущая себя пиратами, выброшенными капитаном Тичем на необитаемый остров. Толик только спросил:

– А что с ним дальше случилось?

Я ответил:

– Что случается с пиратами? Его повесили, Анатолий. Его повесили как собаку.

Я был изрядно пьян, и парни мои тоже. Мое опьянение дошло до той блаженной точки, когда ничто не тревожит и ничто не страшно. За окнами светало. Я решил отправиться спать и уговорить Ласку тоже поспать немного. А парням я сказал, что если они хотят продолжать вечеринку, то пусть не шумят здесь, а берут виски и идут к Толику. Так они и поступили, и я смотрел, как они шли, покачиваясь, вдоль пруда и горланили без всякой мелодии песню про пятнадцать человек на сундук мертвеца. Песню про беспримерную жестокость проклятого капитана Тича по прозвищу Черная Борода.

Я поднялся в спальню, налил себе холодную ванну и тут только сообразил, что чемодан мой со всеми вещами так и остался стоять в прихожей на полу возле караулки. Делать было нечего. Я накинул халат и спустился вниз по лестнице, пару раз чуть было не навернувшись и чуть было не сломав себе шею.

Дверь караулки была открыта. В караулке горел свет. За пультом сидела Ласка, про которую я думал, что она тоже, как и я, пошла спать. Но нет. Перед Лаской стояла видеокамера, и Ласка говорила прямо в объектив:

– Любимый, любимый, я прошу тебя. Пожалуйста-а-а-а! – она принялась хныкать, и я вдруг представил себе, как сто тысяч человек в Интернете видят ее хнычущей. – Любимый, пожалуйста, пожалуйста. У меня схватки. Я рожаю. Это будет твой ребенок. Пожалуйста. Мне страшно. Если ты не можешь вернуться, пожалуйста, пожалуйста, хотя бы открой дверь. Мне больно, мне страшно. Пожалуйста. Мне нужно «Скорую». Пожалуйста. Мне нужно в больницу. Любимый…

Я протянул руку над Ласкиным плечом, выключил камеру, в которую Ласка говорила, и поцеловал девочку в голову:

– У тебя схватки, девочка?

Ласка кивнула.

– Как часто?

– Раз в час.

– Это первые роды?

– Первые.

– Тогда у нас полно времени.

Я отправился в гостиную, плеснул в бокал коньяка и отнес его Ласке:

– На-ка! Выпей!

– Мне нельзя, – она развернулась ко мне в кресле и смотрела на меня снизу вверх. – Мне надо в больницу.

– Малыш, – я погладил ее по щеке. – Мы не можем в больницу. И тебе не надо в больницу. Миллионы лет бабы рожали без всяких больниц. И ты родишь. Все будет хорошо. А вот что тебе надо, так это выпить глоток коньяка и пойти поспать. – Насколько я понимаю, голос мой ее успокаивал, поэтому я продолжал: – Рожать не страшно, малыш. Все происходит само. Но если ты не поспишь, у тебя не будет сил тужиться. И мне надо поспать. Иначе завтра, когда ты станешь рожать по-настоящему, я буду валиться с ног и не смогу толком помочь тебе.

На самом деле, я понятия не имел, как принимать роды и как назавтра я стану помогать Ласке, когда она станет рожать по-настоящему. Я понимал только, что надобно ее успокоить, а там уж как бог даст.

Дрожащими руками Ласка взяла коньяк из моих рук и выпила. Ей стало легче. Я помог ей подняться и повел в спальню. На лестнице девочку застала схватка. Девочка повисла у меня на плечах и прижалась ко мне.

В спальне я спросил:

– Есть у тебя ночная сорочка?

Сорочка нашлась. Я раздел Ласку донага и помог одеться в сорочку. Уложил в постель, укрыл простыней. Погладил по голове. Поцеловал в ухо. Велел ни о чем не беспокоиться и разбудить меня, если схватки пойдут каждые пять минут.

– Хотя, я думаю, мы еще успеем как следует выспаться, пока схватки пойдут каждые пять минут, – сказал я, поцеловал Ласку на этот раз в висок, потушил свет, задернул шторы и вышел в коридор.

Честно говоря, хмель совершенно слетел с меня, и меня слегка потряхивало от волнения. На всякий случай, я добежал до Толика. Прапорщик и Банько сидели на крылечке обнявшись и вели совершенно невразумительную беседу про какие-то колокола, какие-то медные сплавы и какую-то чудотворную икону, которую надо поднимать, чтобы никто не ходил в Макдоналдс.

«Пьяные идиоты», – подумал я. И скомандовал:

– Так, парни! Быстро спать! У Ласки схватки! Завтра мне надо, чтобы вы были трезвые и на подхвате!

Я думал, мне придется разгонять их пинками и слушать их пьяный бред. Но вопреки ожиданиям, Толик беспрекословно повиновался. Встал, схватил Банько под мышки, оттащил на диван в гостиную, сам рухнул рядом и захрапел, едва голова его коснулась подушки.

А я вернулся в наш дом. Плеснул себе еще каплю виски. Вошел в караулку. Включил видеокамеру. Громко и четко сказал в объектив:

– Сука!

Потом выключил камеру, поднялся в спальню, лег в постель и заставил себя спать.

Нет, по пути я еще заглянул в спальню к Ласке. Ласка спала. Улыбаясь и хмурясь во сне, как спят дети.

7

И я слышал, как голос зовет меня: «Алексей! Алеша!» Голос звучал снаружи, из огромного дверного проема, откуда лился свет, такой яркий, что мне казалось, будто я стою в полной темноте. «Алексей! Алеша!» Я поднял немного глаза и увидел на дверной притолоке карандашную черту и надпись: «Алеша 1945». И побежал в сад. Меня обдало теплом и светом. Ноги на бегу приятно утопали в сосновой хвое, которой засыпаны были дачные тропинки. А стволы сосен так сверкали на солнце, как будто были огромными желтыми лампами, световыми колоннами. Я обогнул дом и побежал к террасе, на ступенях которой сидела, счастливо улыбаясь, моя бабушка, протягивала ко мне руки и звала меня: «Алексей! Алеша!» А напротив бабушки стоял, улыбаясь, двухметровый широкоплечий красавец генерал Акопов, за искреннюю мою к нему любовь неизменно плативший мне дань игрушечными оловянными солдатиками и танками, которые отливал добродушный ординарец генерала великан Иванченко. Иванченко тоже был здесь, только присел на корточки и протягивал в мою сторону целую оловянную танковую бригаду, расставленную на его огромных ладонях, как для парада на плацу. «Алексей! Алеша!» А за спиной Иванченко стояли дети генерала – Хасан и Алсу. В белом платье, подумал я. Алсу в белом платье, как садовый колокольчик. Взрослые уже. И смеялись. Я подбежал к генералу. Он подхватил меня, подбросил вверх, держал над собою на вытянутых руках и смеялся так, что с него упала фуражка. А я хотел спросить его что-то, не знал, какими словами спросить, и спросил наконец: «Дядя Наиль, правда все кончилось?» «Правда, малыш», – он прижал меня к груди, обнял и покачал, как маленького. И я чувствовал сквозь рубашку, как колют меня и холодят его ордена. И я подумал, что хорошо было бы потрогать орден Красного Знамени. А он снова подбросил меня и принялся кружить и кричать: «Все кончилось! Победа! Победа! Все кончилось!» И кружил так долго, что закружил совсем, и, когда поставил на землю, голова моя была как в тумане, а ноги не слушались. Я сделал пару шагов и упал ничком в траву. Трава пахла медом, и прямо у меня перед глазами полз по травинке невозмутимый жук-пожарник, нет, два жука-пожарника, нет, один жук пожарник. Я закрыл глаза, и тогда услышал гомон птиц надо мной и легкие шаги Алсу по траве. Она присела ко мне. Тронула меня за плечо и сказала: «Алексей! Алеша! Мальчик мой хороший, тебе плохо? Алексей!»

И я открыл глаза.

– Алексей! – Толик тряс меня за плечо. – Просыпайтесь, там Ласка рожает. Только орет очень. Надо с ней поговорить, а я это, знаете, как-то не мастер.

– Кого рожает? – я рывком сел в постели.

– Ребенка, кого ж… – Толик усмехнулся, и я подумал, что действительно задал не очень умный вопрос.

Безмятежное счастье, которым был наполнен мой сон, сменилось у меня в груди грызущею тревогой. Я подумал, что надо взять себя в руки, что все равно мне никак не избежать родовспоможения, что, как бы там дело ни повернулось, через сутки все кончится. «Все кончится», – подумал я, спустил ноги на пол, нашарил ногами тапки и задал Толику более осмысленный вопрос:

– Как рожает?

– Нормально рожает, – Толик отвернулся к окну, чтобы не смотреть на меня, встающего с постели, и продолжал отчитываться очень по-деловому, без всяких своих паразитических словечек вроде «где-то, как-то». – Схватки каждые пять минут, раскрытие пальца на два… – Я подумал, своих два пальца имеет в виду Толик или моих. Потому что его два пальца – это моих три. А Толик продолжал: – Я проколол пузырь, и понеслась. Только воды зеленые, надо рожать быстро, а она орет как дура.

– Как проколол пузырь?

– Ножницами, как еще?

– Какими ножницами?

– Какие на кухне были, такими и проколол. Других-то нет.

Тут я чуть не обнял его. Огромную его фигуру, стоявшую лицом к окну, чуть не обнял. Я вдруг осознал совершенно, что ответственность за родовспоможение мне на себя брать не придется, а взял ее уже на себя Толик. Я отправился в ванную, включил воду и, намыливая щеки, прокричал:

– Анатолий, так вы у нас акушер?

– Да нет, – отвечал Толик великою русскою фразою, амбивалентность которой нельзя объяснить ни одному иностранцу, изучающему русский язык, – да нет.

– Но роды принимали? Или вам в милиции теоретически объясняют и теоретически учат протыкать ножницами околоплодный пузырь?

– Да нет. В милиции не объясняют. С бабкой роды принимал, немного, раз двадцать. Меня девать было некуда, а потом-то уж и бабка состарилась, – он помолчал. – Ничего, родим щас нормально.

Сквозь шум воды я услышал в голосе Анатолия некоторую гордость и некоторое смущение. Я подумал: ни черта себе акушерский опыт у этого парня. Двадцать родов. Двадцать деревенских родов с бабкой-повитухой. Так мы в надежных руках! Я умылся, вытер лицо, расчесал усы, вышел из ванной и спросил, быстро одеваясь:

– А что такое зеленые воды? – Этот термин я слышал впервые и до сих пор не знаю, медицинский он или повитушечий.

– Это когда ребенок в матке испугался чего-ничего и обкакался, – Толик объяснял спокойно и нараспев, в интонациях его появился новгородский какой-то бабкин говорок, очень утешительный.

– Это плохо – зеленые воды? – спросил я.

– Да нет, ничего. Родим щас нормально. Главное, чтобы не хлебнул этого говна. Поэтому рожать надо быстро. А она орет, – Толик замолчал и прислушался. В подтверждение его слов откуда-то издалека действительно донесся вопль Ласки, такой истошный, словно женщину резали. – Надо уговорить ее. Ну, вы готовы?

Я был готов. Мы вышли из моей спальни и стали спускаться по лестнице вниз. Толик шел нарочито медленно, как бы всем своим видом стараясь распространять спокойствие вокруг себя. Шел как будто на прогулку. И продолжал объяснения:

– Зеленые-то воды плохо, – говорил Толик, оборачиваясь ко мне, – когда младенчик ногами лежит. А у нее-то мальчик лежит головой.

– Откуда вы знаете, что головой? Откуда вы знаете, что мальчик? – Черт побери, я любовался им! Я им любовался!

– Что головой-то лежит – на ощупь. А что мальчик-то – так красивая она очень.

– В каком смысле?

– Девочки у матерей красоту-то забирают. А Ласка красивая очень. Значит, мальчик. У мальчика-то не красота, а тук. Тук – от тятьки.

Я хотел было спросить, что такое тук, но истошные крики Ласки раздались снова, да и мы подошли к дверям гостиной.

В гостиной на диване, скрючившись, лежала Ласка. Лицо у нее было красное от натуги, но действительно очень красивое. И она кричала. А рядом с нею сидел Банько и держал ее за руку. Он был белый как мел.

Толик подошел к Ласке, опустился рядом с ней на колени, погладил по голове и сказал тихо, но властно, с бабкиной интонацией:

– Слышь ты, девочка. Ты не ори. Орать-то очень много сил уходит. Придет время тужиться, а у тебя сил-то не будет. А у тебя зеленые воды. Родить-то надо за две потуги, а то хлебнет.

Схватка прошла. Ласка всхлипывала. Толик продолжал гладить Ласку по голове. А потом повернулся ко мне и проговорил:

– Алексей, скажите ей. Мне-то она не верит.

Я склонился над диваном, поцеловал Ласку в мокрый лоб, пожал ей руку и подтвердил Толиковы слова:

– Орать правда не надо.

Толик удовлетворенно кивнул, так, как если бы я разъяснил его рекомендации с научных позиций. Выпрямился, протянул Ласке руку и скомандовал уверенно:

– Вставай.

– Я не могу встать. – Ласка смотрела испуганными глазами.

– Можешь-можешь! Вставай-вставай! Схватки-то лучше переходить на ногах.

Ласка растерянно взглянула на меня. Я кивнул: «Лучше на ногах». Хотя, честно говоря, впервые в жизни слышал, что схватки лучше переходить на ногах.

Опираясь о Толикову руку, Ласка встала. Толик взял ее под локти и повел по комнате. Первые шаги были неуверенными, но постепенно Ласка расходилась. А Толик сказал:

– Когда схватка-то начнется, ты не ложись. Ты обопрись на диван. Или на меня обопрись. И пережди. И подыши побольше. И не ори, главное.

Через несколько мгновений началась новая схватка. Ласка оперлась о Толика, положила ему голову на грудь, но, видно, не могла найти себе места, оттолкнула Толика, обернулась к дивану, положила руки на спинку…

– Не ложись! – скомандовал Толик. – На колени стань, если тяжело.

Ласка опустилась на колени. Положила голову на руки. Принялась стонать. А Толик широкими движениями гладил Ласку по спине и бормотал что-то.

– Слышишь, я молитву говорю. И ты молитву-то говори. Помогает.

– Я не слышу! А-а-а-а! – в словах ее и в крике больше всего было капризных интонаций избалованной девочки.

– Не ори! Слушай! – Толик продолжал гладить Ласку по спине. – Я громче буду говорить. А ты повторяй. Господи, Пресвятая Троица, Матушка Царица Небесная, преподобный Серафим, положи хлебушком, подыми веничком, за веничек – кочерга, за кочергу – шильце, за шильце – мыльце: выведи нашу детку вон.

– Господи, Пресвятая Троица… – начала Ласка, но тут схватка прошла, а вместе со схваткой прекратился и языческий этот наговор. Ласка обернулась к Толику и огрызнулась, как зверек. – Каким еще веничком?

Толик поднялся с колен, развел руками и посмотрел на меня, словно бы ища поддержки. Настал мой черед водить Ласку по комнате. Мы ходили из угла в угол, и я говорил:

– Послушайте, по-моему, все равно, какие слова произносить. Хоть стихи читайте. По-моему, просто если говорить что-то, то тогда дышишь лучше и легче не кричать. А кричать не надо, потому что…

– Вот именно, – встрял Толик. – Какую хочешь молитву говори. Хочешь Отче наш, хочешь Богородицу. Лучше Богородицу…

Началась новая схватка. Ласка опять опустилась на колени и оперлась о диванную спинку. Толик опять принялся гладить Ласку по спине. На этот раз хором Толик и Ласка стали читать Богородичную молитву. Ласка бормотала, Толик читал громко:

– Богородице, Дево, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобой, положи хлебушком, подыми веничком, за веничек – кочерга, за кочергу – шильце, за шильце – мыльце: выведи нашу детку вон.

Несмотря на схватку, Ласка засмеялась. Засмеялся и я. И даже Банько слегка улыбнулся, и меловая бледность слегка сошла с его щек. Волшебным образом этот смех помог Ласке перенести схватку так легко, как никогда прежде. Схватка закончилась. Толик встал и сказал:

– Чего вы ржете?

И я подумал, что вот же Гильгамеш, выходя из царства мертвых – смеялся, а Орфею нельзя было оглядываться, а батюшка Илларион в нашей деревенской церкви кричит на Пасху «Христос воскресе!» – и сам смеется своему писклявому крику, вырывающемуся из медвежьего тела. Потому что, если провожаешь кого-нибудь в царство мертвых – плачь, а если хочешь вывести кого-нибудь в мир живых – действуй безоглядно и изволь смеяться.

– Чего вы ржете? – повторил Толик.

И мы все трое снова покатились со смеху.

Так или иначе, метод Толика подействовал. Когда начиналась новая схватка, Ласка опускалась на колени, клала руки и голову на диванную спинку, принималась громко читать разные молитвы, но с одним и тем же окончанием: «Отче наш, иже еси на небесех, положи хлебушком, подыми веничком, за веничек – кочерга, за кочергу – шильце, за шильце – мыльце: выведи нашу детку вон». И всякий раз смеялась. И схватки проходили легко.

Минут через двадцать Толик констатировал:

– Ну, вот, научилась, – и, обернувшись к Банько, подмигнул: – Можно бы и пожрать, повар. А то еще часа четыре тут колготиться-то без еды. Без еды-то помрем.

Банько побледнел и прошептал:

– Я не могу.

– Чего не можешь? – Толик сграбастал повара с дивана, поднял в объятиях и поставил на ноги. – Яичницу-то пожарь. Я инструменты приготовлю. А профессор походит тут с ней.

Профессором Толик почему-то называл меня, когда пребывал в благодушном настроении.

Следующие полчаса мы с Лаской прогуливались по дому из гостиной в кухню и обратно, пережидали схватки, молились смешными молитвами, а Толик и Банько занимались делом. Банько, кажется, так и не сумел вернуть себе самообладания. Всякий раз, когда мы заходили на кухню, бедняга ронял что-нибудь, бил какую-нибудь посуду или резал себе пальцы острыми ножами, каковые в другие дни так и летали у Банько в руках.

Хихикая и обсуждая, посвятить ли следующую просьбу «положи хлебушком, подними веничком…» преподобному Серафиму, архангелу Михаилу или неканонизированному еще святому академику Сахарову, мы с Лаской заходили навестить Банько, но тут – бац! – падала со стола и разбивалась в дребезги бутылка оливкового масла. Банько вздрагивал всем телом, на глаза ему наворачивались слезы, он приседал собрать осколки и бормотал:

– Плохая примета. Разбить оливковое масло – плохая примета. Ой! – кололся осколком, принимался останавливать кровь кухонным полотенцем и бормотал: – Кровь! До крови! Плохая примета!

Тем временем Толик в гостиной потрошил аптечку, мыл двенадцатилетним виски «Талискер» барный поднос, раскладывал на подносе бинты, ватные ушные палочки и вымытый тем же виски суровый шпагат, который бог знает где нашел.

– Черт! – причитал Банько, когда мы входили на кухню. – Палец порезал!

И действительно на пальце у него красовался глубокий надрез, и кровь из раны капала на пол. А он вытирал кровь все тем же кухонным полотенцем, которым вытирал давеча масло.

А Толик тем временем варил в кастрюльке ножницы, обливал лезвия двенадцатилетним виски и клал ножницы на поднос.

– Это зачем? – испуганно спрашивала Ласка.

– Как зачем? Пуповину резать. У тебя что, ребенок-то всю жизнь будет ходить с пупком до колен?

– Черт! Черт! Черт! – плакал Банько на кухне. – Лук пригорел! Лук пригорел! Черт! Черт! Черт!

– Ты черта-то не зови! – отзывался из гостиной Толик. – Нам черти тут ни к чему! Ты Бога зови.

Пока Банько чертыхался, Толик взял из бара две пластмассовые трубочки для коктейлей, соединил их вместе, сантиметра на три вдвинув одну в другую. Сшил в месте соединения ниткой и аккуратно перемотал пластырем. Один из концов получившейся длинной трубки оплавил зажигалкой, потом промыл трубку этой своей сингл молт дезинфекцией, положил на поднос и накрыл марлей, которую предварительно прокипятил в кастрюле и прогладил насухо утюгом.

– А трубка зачем? – спросила Ласка испуганно.

– На всякий случай, – чтобы уклониться от ответа, Толик крикнул в сторону кухни. – Ну, что там, повар? Кушать-то не пора?

На пороге гостиной показался Банько, бледный, как и прежде, перепачканный кровью, оливковым маслом, помидорным соком и яичным желтком.

– Готово, – сказал Банько. – Идите ешьте. Я не могу есть.

Толик кивнул с пониманием:

– Правильно. Ты нервный. Тебе от еды только хуже. Ты с Лаской пока походи, а нам с профессором пожрать надо.

После этих слов акушера я препоручил Ласку испуганному повару, и мы пошли на кухню. Представший нашим глазам стол свидетельствовал, пожалуй, о крайней растерянности Банько. Тарелки он поставил разные, хлеб на деревянной доске не то что нарезал, а скорее накрошил, ножи и вилки перепутал местами, а пригорелую яичницу, кажется, отдирал от сковороды мясным тесаком, во всяком случае, на тефлоновом покрытии сковородки зияли глубокие, непоправимые царапины. Яичница лежала в тарелках, а сковорода стояла в раковине. Банько даже и не подумал сковороду помыть, чего прежде за ним не водилось: прежде «накрыть на стол» значило для него еще и вымыть всю посуду, которая принимала участие в готовке.

– Эк колбасит парня! – покачал головой Толик, сел за стол и принялся есть. Он ел нарочито медленно и, кажется, подыскивал тему для светского разговора, чтобы наверняка уж сложилось впечатление, будто волноваться нам не о чем. – А вот… – сказал Толик, – вы какой институт заканчивали?

– Авиационный. Я по образованию инженер.

– Вы же журналист?

– Это я потом стал журналистом. А был инженером.

Мы немного помолчали. В тишине только вилки звякали, и ножи скребли по тарелкам. Из гостиной доносились шаги и бормотание Ласки. Я подумал было рассказать Толику, как в советское время для парадов на Красной площади использовали не настоящие баллистические ракеты, а только корпуса баллистических ракет. Я подумал рассказать, как целое конструкторское бюро, где я трудился, работало над развешиванием внутри корпуса ракеты свинцовых грузиков, чтобы ракета казалась настоящей. Это была не очень-то правдивая история, зато хорошо отработанная в разнообразных компаниях и смешная. Я подумал рассказать ее, но не стал. Про ракеты было неинтересно. Из гостиной доносились бормотание и стоны Ласки. И я спросил:

– Скажите, Анатолий, а у вашей бабушки была Библия?

– Не, Библии не было. Евангелие было и Псалтырь. Самописные. – Толик встал из-за стола, собрал тарелки, подошел к раковине и принялся медлительно мыть посуду.

– Как это самописные? – Я включил кофейную машину, и нам пришлось переждать, пока отшумит кофейная мельница.

– Ну, так. От руки написанные. Бабка-то рассказывала, что церковь у нас сожгли. И все книги. Вот кто что помнил наизусть, тот то и записывал. Псалмы там… Нагорная проповедь… Девять заповедей…

– Десять заповедей, – автоматически поправил я.

– Не знаю, – Толик пожал плечами и поставил последнюю вымытую тарелку в шкаф. – Может, и десять. У бабки в Евангелии было девять. Забыли, может, одну.

Я подумал было выяснить, которую именно из десяти заповедей запамятовали долгомостьевские евангелисты. Но не стал выяснять. Мы взяли кофе и вышли с чашками покурить на крылечко. Проходя мимо гостиной, Толик даже и не заглянул туда. Даже и не поинтересовался, как чувствует себя наша роженица. А я заглянул и увидел, что Ласка опять лежит на диване, и Банько опять сидит рядом с нею и держит ее за руку, бледный как мел.

На улице была удушающая жара. Мы сели на качающуюся скамейку, и я закурил.

– Дайте, что ли, и мне сигарету, – сказал Толик.

Я протянул ему пачку. В пачке оставалось пять сигарет. Толик сунулся было пальцами, но потом посмотрел на меня и спросил:

– У вас еще-то есть?

– Нету. Эти последние. И табак закончился. Берите, берите, Анатолий. Перед смертью не надышишься.

– Ничего, – он решительно взял сигарету. – На пока вам хватит, а потом родим нормально и уйдем отсюда.

– Как это уйдем? – переспросил я.

– Нормально уйдем, – Толик мотнул головой. – Родить только надо сначала.

Мы помолчали. Я докурил до самого фильтра и спросил, знает ли Толик, что Ласка опять легла.

– Ну и легла, – Толик пожал плечами. – Главное, что не орет. Если смеяться больше не может, значит, начинается. Хорошо. Щас родим.

– Вы же сказали, что лучше на ногах перехаживать схватки?

– Ну, лучше на ногах, – Толик вздохнул и махнул рукой. – Но они же образованные. Они же не жалеть-то себя не могут.

Это были не его слова. И даже не бабкины. И даже не столетняя долгомостьевская мудрость, а вечный и впроброс воспроизводимый Толиком голос нашей скудной земли.

– Как это не жалеть себя? – попытался я залучить себе этой мудрости еще хотя бы каплю.

– А чего жалеть-то? – Толик поплевал на окурок и выкинул его в цветы. – Ничего ж нету. Бабка говорила: все в табе и все сичас. Нечего жалеть, – он хлопнул себя по коленкам, встал решительно и сказал: – Ну, че? Пошли родим?

Когда мы вошли в гостиную, Ласка лежала тихонечко на диване и тихонечко стонала.

– Вы чего? Не родили еще? – проговорил Толик с улыбкой.

И Ласка тоже в ответ улыбнулась ему.

Толик задрал на ней рубашку до самой груди, присел перед ней на корточки, приподнял и раздвинул в стороны ее ноги. Потом он наклонился, и мне показалось, будто Толик хочет поцеловать Ласку в гениталии. Он, однако же, приложил ухо к Ласкиному животу, потрогал живот и сказал:

– Хорошо, сейчас родим.

После этого Толик лег навзничь на полу возле дивана, расставил ноги в стороны, подтянул колени к животу и сказал:

– Смотри, теперь-то когда пойдет схватка, тяни ноги на себя руками и тужься изо всех сил, как будто хочешь покакать, поняла?

Ласка кивнула.

– Сильно только тужься, не жалей себя, поняла? – для иллюстрации Толик потянул на себя колени и так натужился, что лицо его стало цвета свеклы. – Поняла? Только не в лицо тужься, а в попу. Поняла?

Ласка кивнула.

Тогда Толик встал и сказал спокойно:

– Все. Ждем схватку.

Через несколько мгновений Ласка испуганно посмотрела на Толика и прошептала:

– Началось…

– Что ты мне говоришь началось! – взревел Толик. – Тужься!

С этими словами он навалился Ласке на колени и принялся толкать ее колени к плечам:

– Тужься! Тужься! Сильнее тужься!

Ласка стала красной и издала похожий на кряканье, невозможный для человеческого горла звук. А Толик пел что-то. Не про хлебушек и веничек, а что-то торжественное, но, сколько я ни прислушивался, мне не удалось разобрать слов.

Потуга кончилась. Ласка отфыркивалась, а Толик отчитывал ее, как секундант в перерывах между раундами отчитывает боксера:

– Плохо тужишься. У тебя воды зеленые. Малыш нахлебается. Тужься хорошо. Надо быстро рожать. Началось? Давай! Тужься!

Он снова потянул ей колени к плечам и снова запел. Теперь я разобрал слова: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием своим. Тужься! Тужься! Голова уже идет! Смертную крепость разориша и от ада всех освобожда!» – он пел неполный и перевранный Тропарь Непорочных.

Потуга кончилась. Ласка тяжело дышала. А из влагалища ее, как плевок, плеснула на диван алая и густая кровь.

– Рвешься ты, девочка, – сказал Толик. – Смотри, я тебе помогу. Подтолкну ребенка, а ты тужься.

Ни слова больше не говоря, Толик обернулся ко мне, взял меня за руки, положил мои руки на Ласкины колени и показал, как нужно толкать ей колени к плечам и в стороны. Началась новая потуга. Я навалился и неожиданно для себя ощутил в ладонях пружинную и вибрирующую силу тоненького Ласкиного тела. Толик тем временем обошел Ласку сбоку, стал перед ней на колени и навалился огромным своим предплечием ей на живот. Что-то хрустнуло. Или мне показалось, будто что-то хрустнуло. А Толик пел: «Видите вы гроб и разумейте, Бог от гроба воскрес».

– Я не могу, я не могу больше, – прошептала Ласка.

А я видел, как половые губы ее раздвинулись, снова плеснула кровь, и когда кровь схлынула, показались волосы. Коротенькие, взъерошенные и перемазанные в крови.

Толик встал, поглядел Ласке между ног, потрогал эти волосы пальцем и сказал:

– О! Чубчик! Следующей потугой родим!

И только он это сказал, волосы исчезли, как если бы тонущий человек на мгновение показался над поверхностью воды, а потом снова ушел в пучину.

Толик улыбнулся и мальчишеским каким-то жестом толкнул меня в плечо:

– Смотри, профессор, прикольно щас будет, как они вылезают и сразу голову направо поворачивают. Откуда они знают, что надо голову поворачивать? Началось? Давай!

Но на этой потуге голова ребенка не вышла наружу. Ласкины коленки вывернулись из моих рук, и она лягнула меня. Довольно больно, в скулу. У меня из глаз полетели искры. Толик злился и говорил Ласке:

– Ты уморить его хочешь? Тужься хорошо!

– Не могу! – всхлипывала Ласка.

– Можешь!

– Я не могу!

– Тужься через немогу! Давай!

Опять началась потуга. Я опять навалился всем весом Ласке на колени. А Толик сидел передо мной у Ласки между ног. Огромные его руки повернуты были ладонями вверх наготове, чтобы принять голову ребенка. И он пел: «Жизнодавца родиши, Дева, радости же в печали место подала».

Он перевирал текст. Он перевирал текст тропаря, но я подумал, черт с ним, с текстом, когда Ласка издала совсем уже звериный вопль, и между ног у нее показалась человеческая голова. Лицо рождавшегося ребенка было очень сосредоточенное. Как и предсказывал Толик, голова вынырнула и повернулась направо.

– Смотри, – сказал Толик, – направо поворачивается.

Следующей потугой Ласка исторгла из себя младенца, и Толик принял его на огромную свою ладонь. Ласка счастливо засмеялась, а младенец молчал.

И Толик был серьезен. Он размотал пуповину, обвивавшуюся младенцу ноги, и пробормотал:

– Обвитие, видишь. Держало его.

Потом он протянул руку, взял со своего стерильного подноса шпагат, перетянул пуповину, а чуть выше шпагата резанул ножницами и прижег зеленкой.

– Чего он молчит? – сказала Ласка. – Он дышит?

– Щас, подожди, – Толик отвернулся и положил младенца, не подававшего признаков жизни, на диван. – Не дышит пока. Щас, подожди.

В следующее мгновение между ног у Ласки полилась кровь. Я подумал, кровь. Не алая, как во время потуг, а темная, я подумал, венозная. Она лилась буквально фонтаном, марала диван и ковер, а ноги у Ласки дрожали крупной дрожью, как будто в конвульсиях, и Ласка смеялась. С облегчением.

За моей спиной раздался стук и звон разбиваемого стекла. Это был Банько. Мы совсем забыли о нем. Не знаю, где он был во время потуг и что он делал, но теперь он, кажется, хотел бежать, перевернул журнальный столик, разбил его и сам растянулся на ковре. Вскочил, бросился к дверям, наткнулся на притолоку и выбежал вон.

– Льда принеси из кухни, – крикнул ему вслед Толик и еще пробормотал себе под нос: – И не дергайся ты так, чего ты? Писиит она.

Потом Толик взял со своего стерильного подноса две соединенные заранее трубки для коктейлей. Поддерживая малыша под шею и надавливая на щеки двумя пальцами, раскрыл младенцу рот и засунул в рот свою трубку. Засунул так глубоко, что трубка ушла внутрь ребенка почти полностью. Нагнулся, взял трубку в рот, потянул в себя воздух и сплюнул на ковер зеленую какую-то мокроту. Еще раз потянул и еще раз сплюнул. Потом вытащил трубку у ребенка из горла и вставил еще раз. Потянул и сплюнул, потянул и сплюнул опять. Эту операцию Толик повторил четыре или пять раз. Длинная его коктейльная трубка издавала такой звук, какой получается, когда допиваешь коктейль – противное хлюпание. Наконец он отложил трубку, обнял рот и нос младенца своими губами, как будто желая поцеловать французским поцелуем, и опять плюнул на пол. Языком облизал младенцу лицо, ртом высосал у него из носа слизь, пальцем вычистил слизь изо рта, слегка надавил младенцу на грудь и пробормотал:

– Давай, живи! Давай, твою мать, жить надо!

Ребенок лежал бездыханный.

– Что с ним? Что с ним? – спросила Ласка.

– Заткни ее, профессор! – рыкнул Толик.

Еще два раза он повторил свои манипуляции с трубкой и еще много раз дышал младенцу в рот и массировал младенцу живот и грудь.

– Что с ним? Что с ним? – всхлипывала Ласка.

И я не знал, как утешить ее. Я не знал, как ей сказать, что ребенок, мальчик, умер родами. Я стоял над ней в нерешительности. Я подыскивал слова, как вдруг раздался этот звук – не плач, нет – мяуканье, великое мяукание, которым сопровождает человек первые свои вдох и выдох.

– То-то же, блядь! – удовлетворенно сказал Толик, опять сплевывая на ковер. – Тебе говорят, живи, значит, ты живи, а не балуй!

С этими словами акушер наш поднялся с колен и торжественно поднес Ласке ребенка:

– О! Смотри! Мальчик! Сиськи-то заголи, я его тебе положу.

Ласка оголила грудь, и Толик положил ей на грудь ребенка. Младенец мяукал, смешно тыкался раскрытым ртом куда попало и перебирал ногами, как будто пытаясь ползти.

– Они когда новорожденные, ползать умеют, – с важным видом констатировал Толик. – Потом разучаются. А когда новорожденные, даже если мать померла, они по ней, по мертвой, доползут к сиське и поедят.

Как будто бы в подтверждение Толиковых слов младенец действительно прополз до соска сантиметра четыре, ткнулся в сосок, захватил его полным ртом и принялся сосать. Ласка засмеялась тем особенным смехом, которым смеются женщины после рождения ребенка или после сильного оргазма, а Толик сказал:

– Держи! Склизкий! – И добавил: – А где Банько-то? Чего он лед-то не несет?

Не дожидаясь поручения, я отправился на кухню за льдом. Толик крикнул мне вслед:

– Профессор, блюдо еще принеси какое-нибудь послед положить!

Я вошел в кухню. Банько там не было.

Я поискал грелку, но грелки не нашлось. Тогда я взял два полиэтиленовых пакета из магазина «Глобус Гурмэ», вставил один в другой, нагрузил в них льда и отнес лед Толику. Толик положил лед Ласке на живот, сел перед нею на пол и слегка подергал за пуповину:

– Ну, что, красавица? Послед-то будем рожать? Или хочешь так и ходить всю жизнь с последом?

Ласка немного потужилась, и аккуратно Толик вытянул из нее плаценту, похожую на огромную дохлую медузу.

– Блюдо давай!

Я сбегал на кухню за блюдом, которое забыл, разумеется, принести вместе со льдом. Банько на кухне не было. Толик бережно разложил плаценту на блюде и внимательно рассмотрел:

– Вроде целая. Чего там Банько-то делает? Блюет с перепугу?

Так он спросил и, узнав, что Банько на кухне нет, отправил меня искать его:

– Он ведь небось думает, что тут все умерли. А тут все живые.

Нигде в доме я не нашел Банько. В караулке ни на одном из экранов тоже не было его видно. Только мой «Ягуар» – он стоял у самых ворот. Я вышел на улицу, закурил и зашагал куда глаза глядят, стараясь не покидать тени. Звенели цикады, или кто там звенит в жару у нас в средней полосе – кузнечики? Я шел по берегу пруда. Вокруг меня повсюду валялись стреляные картонные гильзы от вчерашних фейерверков, а чуть поодаль стоял похожий теперь на надгробие давешний Обезьянин фонтан.

Банько нигде не было: ни у Толика в доме, ни в японском саду у Толика за домом. Там в саду стучал только бамбуковый фонтан, неспешно отмеряя время, новое время, в котором есть уже этот новорожденный младенец, которого полчаса назад, шестьдесят ударов бамбукового фонтана назад – еще не было.

Я подумал, что младенец этот, кажется, очень красив и очень похож на Обезьяну. «Тук от тятьки». Я подумал, что вот Обезьяна давеча прочел нам всем гневную отповедь, а у нас сегодня родился его мальчик, первое мяуканье которого – сильнее всех на свете отповедей. Вольный художник, презрительно обрюхативший дочку олигарха – на-ка тебе, смотри! – из твоего презрения и из ее влюбленности родился ребенок, примиряющий тебя и ее. Отчаянный победитель ментов – на-ка тебе, смотри! – убийца твоего друга спас твоего сына.

Избегая солнца, я шел от японского сада к воротам и бормотал себе под нос так, как будто передо мной летела одна из расставленных повсюду видеокамер и как будто пришло время моего монолога. Я шел и бормотал: вы все примиритесь, дети вас всех примирят, даже когда война, даже когда войска победителей насилуют побежденных женщин, у них потом рождаются дети, и у этих детей по венам течет пополам кровь победителей и кровь побежденных. Так я думал. Глупости какие-то я говорил и думал. Глупости какие-то я бормотал, пока моему взгляду не открылась наконец асфальтовая площадка перед воротами.

На площадке, уткнувшись носом в ворота, стоял мой «Ягуар». Машина была разбита. Бампер валялся под колесами. Капот поднялся дыбом, а из-под капота капала на асфальт какая-то жидкость, то ли тормозная, то ли бензин, то ли масло, то ли жидкость из бачка омывателя. Жидкость эта собиралась в лужу и текла под ворота, на волю, туда, куда хотел вырваться несчастный юноша, предпринявший отчаянный таран, бронированным воротам не повредивший нисколько.

Бедный мальчик! Бедный маленький повар! Наверное, когда он увидел, что младенец не дышит, и когда он принял за кровь лишь слегка окрашенную кровью Ласкину мочу, он решил спасти обоих. Наверное.

Бедный мальчик! Наверное, он подумал, что любимая его умирает, в то время как она жила так ярко, как не жила никогда прежде.

Наверное, он побежал не в кухню за льдом, а на улицу. Наверное, сел за руль последней остававшейся у нас машины, разогнался и протаранил ворота. Бедный мальчик! Наверное, он думал, что ворота вылетят, как в голливудском фильме про терминатора. Бедный мальчик! Воротам хоть бы что, а он – вот он: сидит за рулем, неестественно скривив шею, и очки его валяются на заднем стекле, такой силы был удар.

Я подошел к машине, вытащил Банько с водительского сидения и положил на асфальт. Пульса не было. Дыхания не было. Я попробовал было сделать ему непрямой массаж сердца: надавил на грудь, но сломанные ребра захрустели у меня под руками, а изо рта выплеснулась кровь. Не знаю, почему я не остановился на этом. Попытался сделать ему искусственное дыхание: поднес губы к его губам и ощутил на губах солоноватый вкус еще теплой крови.

Он был мертв, бедный мальчик. Слышишь, Обезьяна? Он не вернулся в Наукоград, чтобы разделить жалкую жизнь своих несчастных родителей. Он погиб. Сражаясь. За тех, кого любил. Потому что он любил кого-то в отличие от тебя, сволочь!

Я стал над телом Банько и заорал в глубину парка всем этим камерам, смотревшим на меня:

– Сволочь!

Потом я взял себя в руки, полез на заднее сиденье, достал из-под заднего стекла улетевшие туда очки и надел на Банько. Почему-то мне показалось, что покойному будет лучше в очках. Потом я открыл багажник, достал из багажника плед и накрыл им юношу с головой. Потом сел с ним рядом и выкурил над ним сигарету. Потом встал и пошел к дому, раздумывая, стоит или не стоит рассказывать Ласке про то, что сделалось с ее другом.

Ласка, блаженно улыбаясь, лежала с ребенком на груди и ледяным пакетом на животе. Толик сидел, развалившись в кресле и всем своим видом показывая, что заслужил отдых. Видимо, у меня было такое лицо, когда я вошел, что Толик все понял. Однако же ни один мускул у него не дрогнул, а только глаза на мгновение как будто вспыхнули. Это движение глаз прапорщика остановило меня в дверях так, что Ласка не видела моего лица. Я стоял и молчал.

Секунд через тридцать (видимо, это время понадобилось, чтобы привести нервы в порядок) Толик хлопнул себя по коленкам, встал одним движением и веселым голосом сказал:

– О! Профессор! Пойдем, поможешь мне! – и потащил меня вон из дома.

Завел за угол, посмотрел вопросительно и сказал:

– Кровь со рта вытри. Где он?

Я отвечал:

– У ворот.

– Ты пытался качать его?

– Да.

– Не получилось, нет?

– Нет.

– Пойдем, покажешь.

Мы сделали несколько шагов в сторону ворот, но Толик вдруг остановился, сказал: «Я сейчас», и вернулся в дом, выкрикивая что-то шутливое и веселое в адрес Ласки и младенца. Из дома он вышел с бутылкой водки в руках и с двумя стаканами. Мы шли молча. Мне показалось, что Толик злится на Банько, который вздумал умереть так невовремя. Толик, похоже, и правда злился, но только до тех пор, пока мы не подошли к воротам. У ворот, оценив обстановку, Толик сказал:

– Ёпты!

Он сел возле Банько на корточки, отогнул край пледа и долго молча смотрел в мертвое лицо юноши. Потом встал, открыл водку и налил каждому из нас по полстакана. Мне очень хотелось скорее выпить, но Толик не спешил. Он поставил бутылку наземь и несколько минут молча стоял со стаканом в руке, глядя на мертвого Банько. А потом сказал:

– Прости, брат. Я думал, ты повесился, а ты вон оно что. Молодец! Мужик настоящий! – тут голос Толика дрогнул, и мне показалось, он сейчас заплачет, но он продолжал: – За пацана не беспокойся. Поднимем. Спи. Земля тебе пухом.

Не знаю, что это было, но, кажется, какой-то военный ритуал проводов погибшего товарища. Мы выпили водку и еще постояли молча. Потом Толик нагнулся, снял у Банько с руки дешевые часики «Swatch» и передал мне со словами:

– На вот тебе, профессор. От него подарок. На память.

Потом с другой руки у мертвого юноши он снял кельтский браслет и напялил на огромную свою ручищу, рядом с янтарным браслетом, благодаря которому вся страна знала нашего Толика под прозвищем Янтарный прапорщик. Я подумал, что на моей памяти он ведь никогда не снимал этого янтарного браслета. Я подумал: где, когда и какой погибший подарил ему на память этот янтарный браслет?

Мне хотелось еще водки, но Толик больше не наливал. Он подошел к машине, окунул палец в ручеек жидкости, вытекавшей из-под капота, понюхал, лизнул и сказал:

– Это не бензин. Дай сигарету, профессор.

А я-то ведь, когда курил над трупом Банько, даже и не подумал, что могу взорваться. Мы закурили. Это были две последние сигареты. Толик сел возле покойного в изголовье прямо на землю. Я сел рядом. Мы долго молчали, а потом я прервал молчание:

– Что Ласке-то сказать?

– Ничего, – Толик покачал головой. – Бабка говорила, что в первый день, будь там хоть светопреставление, роженице нельзя говорить ничего плохого. Бабка говорила, что в первый день у мамки в титьках счастье. Сколько насосет себе ребенок счастья в первый день, столько у него всю жизнь и будет.

Толик щелчком выкинул окурок, накрыл лицо покойного пледом, встал одним движением, протянул мне руку и сказал:

– Ладно, профессор, вставай. Валить надо отсюда.

Я ничего не спрашивал. Толик шагал быстро. Я шагал следом за ним. Одежда на мне взмокла от жары. Мы подошли к гаражу. Толик решительно распахнул дверь гаража, и мы вошли внутрь. Там было как в печке. Еще жарче, чем на улице. Но Толик никак этого не прокомментировал.

Ни слова не говоря, он взял с полки бензопилу. Из канистры, на которой написано было «пила», налил горючего в бачок. Из пластиковой бутылки налил машинного масла в цепь. Взял карандаш с верстака, и мы вышли на улицу.

– А вот скажи мне, профессор, – Толик заговорщически улыбнулся. – Если сосну валить на забор, она какой частью сильнее ударит? Верхушкой или комлем?

Тут только до меня дошло, что он задумал. Я представил себе огромное дерево, падающее и разрушающее стены нашего узилища. Молодец, прапорщик. Я подумал, что у верхушки дерева скорость и, следовательно, импульс будут, конечно же, больше. Но верхушка, подумал я, тонкая, она может сломаться. Поэтому я подумал, что сокрушительнее всего будет удар, если сосна упадет на забор тем местом, где ветки уже заканчиваются и начинается голый ствол. И я сказал:

– Анатолий, я же рассказывал вам про золотое сечение.

– Че, и здесь работает? – Толик даже остановился. – Я думал, только в живописи.

– Везде, – я улыбнулся. – Везде.

Ровно так, как я его учил, при помощи карандаша Толик измерил высоту сосен в парке и расстояние от них до забора. Одну из сосен он пометил, покарябав по стволу не работающей пока пилой:

– Это основная! – сказал прапорщик деловито.

Еще через некоторое время он отыскал и вторую сосну. Пометил и ее. Сказал:

– Это запасная!

Поставил пилу на землю, подкачал бензина в карбюратор и дернул стартер. Пила взревела. Ствол дерева был толстым. Шина маленькой бензопилы была слишком короткой, чтобы завалить такую толстую сосну с одного распила. Толик выпиливал из ствола куски дерева, похожие на ломти хлеба, отрезанные от деревенской краюхи. Он работал долго, но не делал перерывов, не отдыхал. Это был упорный, размеренный, неторопливый крестьянский труд, рассчитанный так, чтобы начать работать затемно и закончить в сумерках. Наконец дерево подалось, накренилось немного, как бы подумало секунду и принялось заваливаться с треском, в каждый миг своего движения все больше и больше разгоняясь, все больше и больше уподобляясь великанскому хлысту.

Трах! – сосна рухнула на забор ровно тем местом, где заканчивались ветки и начинался гладкий ствол. Верхушка дерева отломилась и ее не стало видно. Колючая проволока по-над забором смялась, а сам забор пошел черными трещинами, но устоял.

– Ладно, блядь! – сказал Толик. – Ща, маленький перекур, и мы тебе, блядь, сука, это повторим! Сигарет нету?

Сигарет не было. Толик был весь мокрый. Я предложил сходить за водой, но Толик отказался, опасаясь, что мои окровавленные усы испугают Ласку, кормившую младенца счастьем. Мы просто посидели на земле.

Еще минут через двадцать прапорщик нарезал ломтями комель и второй сосны.

Трах! – «запасная» сосна упала почти туда же, куда и «основная».

И забор подался.

Нет, он не рухнул совсем. Но в месте пролома из семиметровой крепостной стены с колючею проволокой под током забор превратился в груду кирпичей высотою в полтора метра. Туда в пролом вели два почти параллельно лежавших сосновых ствола. По ним можно было взобраться и спрыгнуть наружу – на волю.

– Быстро взяли вещи, девчонку, мальца и валим, – сказал Толик. – Ее бы еще, конечно, в больницу показать.

Мы вошли в дом. Ласка лежала на диване. Младенец мирно спал у нее на груди, а она сама – о чудо – разговаривала по телефону:

– Сейчас! Сейчас, папочка, одну секунду… – И посмотрела на нас. – Ребята, что вы сделали? Телефон заработал!

Толик застенчиво пожал плечами и пробормотал, как провинившийся школьник:

– Так… Стену сломали…

На пуфике перед Лаской лежали все наши телефоны, с которых давеча мы все безуспешно пытались хоть куда-нибудь дозвониться. Лежал и мой телефон. Теперь, когда забор был проломлен и окружавшая нас паутина проводов была разорвана, телефон нашел сеть. В моем телефоне было девяносто шесть неотвеченных вызовов, и продолжали падать эсэмэски, что, дескать, такой-то абонент звонил мне тогда-то столько-то раз. Шестьдесят три раза мне звонили из дома. Звонили, разумеется, чтобы сказать, что Наталья умерла. Искали меня и не нашли.

На кухне шумно умывался Толик. В гостиной Ласка щебетала:

– Да, папочка, конечно, пусть Андрей Михалыч приедет… Да… Ну, прости меня… Нет, дело не в джете, мне не обязательно лететь джетом… Нет, ну прости меня, я не отказываюсь от джета… Да, удобней, я согласна… Нет… Нет… Да… Ну, папа… Нет… Конечно, у меня есть виза, дело же не во мне… Как в ком? В Толике… Ну, папа… Толик, мой ребенок, твой внук… Я не знаю, как… Не то что паспорта, у него даже свидетельства о рождении еще нет… Папа!.. Как же я его оставлю?.. Нет… Три часа назад… Нет… А кормить его Андрей Михалыч будет?.. Нет, грудью…

Проходя мимо кухни, я сказал прапорщику:

– Анатолий, вы знаете, что Ласка назвала сына в вашу честь?

– Да трындец! – отозвался Толик, плеща на себя водой и отфыркиваясь. – Валить надо, а то понаедут сейчас.

Я вышел на террасу и набрал номер, который в записной книжке моего телефона значился как дом. Я надеялся, что подойдет Сережа. Ей-богу, в этот момент меньше всего на свете мне хотелось бы слушать Татьянины подобострастные причитания. Она хорошая женщина, но, правда, невозможно же слушать, как она любила Наталью, как она любит меня, какое горе… Пять гудков… Десять… Пятнадцать… Гудке на двадцатом трубку сняли, и голос моей жены Натальи сказал это ее всегдашнее вальяжное «Аллоу».

– Аллоу… Аллоу… Кто это? Вас не слышно, – она была жива, Обезьяна соврал! – Аллоу… Аллоу… Вас не слышно. Перезвоните.

Я сбросил звонок.

У меня было сложное чувство. С одной стороны, я, конечно, рад был узнать, что Наталья жива. Но с другой стороны, когда накануне Обезьяна соврал мне, будто жена моя умерла, он, гнида, показал мне ту старую ее фотографию на мосту Риальто. И я бросился к фотографии, чтобы спасти любимую женщину, падавшую в смерть, как в мутные воды Большого Канала. Это был лучший из моих порывов за многие годы.

После Обезьяниного перформанса и до телефонного звонка домой у меня в памяти запечатлевалась, я думал, до конца моих дней эта, эта, эта Наталья и это мое к ней чувство. Она – красивая и смеющаяся. Я – любящий и пытающийся спасти.

Когда телефоны включились, и я позвонил домой, Наталья с моста Риальто вновь сменилась в моей голове Натальей теперешней – обрюзгшей полубезумной старухой, которая бесцельно бродит по комнатам и отвечает на телефонные звонки отвратительным псевдоаристократическим «Аллоу»…

Я сидел на террасе, вертел в руках телефонную трубку и никак не мог понять, чего же мне хотелось больше – чтобы Наталья была жива, уж какая ни на есть, или чтобы была мертва, но прекрасна?

– Профессор, вставай! – Толик хлопнул меня по плечу. – Валим. Ласка с нами не едет.

– Чего? – я обернулся, не поняв ни одного слова.

На Толике был свежий спортивный костюм, но в руках у него не было никакой сумки.

– Не едет, не едет. За ней щас папаша пришлет личный ЧОП где-то, как-то…

– Пришлет чо?

– ЧОП, – повторил Толик отчетливо. – Частное охранное предприятие. Через десять минут здесь будет пятьдесят человек с автоматами.

– А вещи? – спросил я.

– Хрен с ними, с вещами. Где-то, как-то или уходить без вещей или оставаться.

– Ну, я хоть с Лаской попрощаюсь.

– Давай быстро.

Я вошел в гостиную. Я сел рядом с Лаской на диван, а она продолжала щебетать по телефону уже не с отцом, кажется, а с тем самым Андреем Михалычем, который вот-вот должен был приехать во главе отряда из пятидесяти автоматчиков.

Я сидел молча и ждал. Через минуту Ласка поняла, что мне почему-то важно, чтобы она прекратила разговор с главою отцовской охраны. Она извинилась. И повесила трубку.

Когда она повесила трубку, у нее оказались свободными обе руки. Она взяла младенца, который спал скрючившись на ее груди, поднесла к соску и уложила поудобнее. Младенец проснулся, разинул рот и принялся сосать свое счастье, которого сколько насосешь в первый день, столько и будет всю жизнь.

Я поцеловал их обоих. Ласка принялась диктовать мне свой лондонский телефон, лондонский телефон отца, телефон дома в Сассексе, еще какие-то телефоны. Она говорила, что будет очень рада видеть меня, когда я приеду в Лондон.

Я почему-то думал, что никогда больше не приеду в Лондон. Но телефоны покорно записал, а потом еще раз поцеловал эту женщину и этого младенца.

Я хотел их запомнить такими. Эту женщину я хотел запомнить не болтающей по телефону, не ожидающей отцовских башибузуков, а вот такой – голой, окровавленной, красивой, как огонек пасхальной свечки, и подносящей младенца к груди. Этого младенца я хотел запомнить глотающим счастье.

Я поцеловал их еще раз и вышел вон. Навсегда.

Мы с большим Толиком дошли до пролома в стене и по бревнам вскарабкались в пролом. Шагая по бревнам, чтобы помогать друг другу сохранить равновесие, мы держались за руки. Из пролома наружу надо было прыгать в кучу битых кирпичей и ломаных веток.

– Прыгаем, профессор, – сказал Толик. – Раз, два, три!

И мы прыгнули.

8

Выбравшись из-под кучи ломаных веток и спустившись с горы битого кирпича, я оглянулся последний раз посмотреть на прекрасное наше узилище. Пролом в стене зиял изрядный. Поваленные сосновые стволы глядели из-за стены наподобие гаубиц, наведенных на далекого и грозного врага…

– Пойдем-пойдем, профессор, – сказал Толик и потянул меня за рукав в узкую улочку, петлявшую вдаль между высокими и глухими заборами.

Судя по всему, выйдя в пролом, мы оказались посреди охраняемого поселка, с которым граничила наша усадьба, имевшая, впрочем, к шоссе отдельный от поселка выход. Во всяком случае, вдалеке сквозь густые уже сумерки и листву я увидал шлагбаум, и около шлагбаума в свете фонаря копошились какие-то люди, охранники, вероятно. Мне показалось, что они переговаривались по рации и вызывали подкрепление, чтобы не так страшно было пойти и посмотреть, какая беда стряслась у соседа-миллиардера и что за сила свалила в миллиардерской усадьбе две вековые сосны.

– Пойдем-пойдем, – настаивал Толик. – Понаедут сейчас.

И мы пошли.

Вид у Толика был довольно воинственный. Костюм у него был рваный. А в руках прапорщик сжимал здоровенную металлическую монтировку, бог знает, когда, где и для какой цели им прихваченную. Размахивая этим оружием, он быстро шагал прочь от усадьбы и поторапливал меня.

У меня самого, полагаю, тоже вид был довольно пиратский. Мало того, что усы мои не были до сих пор вполне отмыты от крови, так еще и, прыгая из пролома, я покарябался о ветки и подвернул щиколотку. По щеке моей текла свежая кровь, которую я поминутно стирал тыльной стороной ладони. Кроме того, я заметно прихрамывал на правую ногу.

Одним словом, мы были красавцами и способны были дойти эдак до первого милиционера или до первого вооруженного сотрудника частного охранного предприятия, которое обеспечивает буквально тюремный порядок здесь, в Большой Барвихе.

– Куда мы идем, Толь? – спрашивал я, задыхаясь.

– Давай-давай, профессор, давай!

– Куда мы идем?

– Давай! Надо в Одинцово попасть.

– Анатолий, какого черта в Одинцово?

– В Одинцово, в Одинцово! – повторял прапорщик, как мантру.

– Что мы забыли в Одинцове?

– В Одинцово, в Одинцово! – Толик разве что не волоком тащил меня. – В Одинцовское УВД. – Там Честный Мент работает.

– Чего?! – я даже остановился и резким движением локтя освободил свой рукав от Толиковой хватки. – Анатолий! Честных ментов не бывает!

– В Одинцово, – Толик тоже остановился, склонился надо мной и произносил слова раздельно, как говорят со слабоумным или с ребенком. – В Одинцове работает Честный Мент. Это все знают. Капитан Суходольский. Честный Мент. Его даже по телевизору показывали.

С этими словами Толик снова схватил меня за рукав и снова потащил.

– По телевизору все врут! – пытался резонерствовать я едва ли не на бегу.

– Нет, про Честного Мента не врут, – бормотал Толик и знай себе прибавлял шагу.

– Какого черта? Зачем вам УВД?

– Как зачем? Сдаваться! Мои-то все уже там, – прапорщик подмигнул мне. – Только сдаваться надо капитану Суходольскому, иначе не объяснишь ничего…

– Толя, вы с ума сошли! Нет никакого Суходольского! Не надо вам никуда сдаваться!..

В этот момент у шлагбаума на дальнем конце улицы сверкнули фары, и в нашу сторону медленно покатился желтый «Порш Кайен». Господи!

Я хочу спросить: Боже Милосердный, Господи Благий, почему в последнее время из всех драматургических жанров ты предпочитаешь телесериал? Желтый «Порш Кайен»! Тот самый. Женщина за рулем. Та самая. Это же курам на смех, Господи! Любой литературный критик разбранил бы меня в пух и прах, если бы такое невероятное совпадение было бы выдумано мною, а не произошло бы на самом деле. Это же «рояль в кустах»: стоило, значит, герою проломиться сквозь стену бог знает в каком поселке где-то на Рублевском шоссе и – на тебе! – немедленно на пустой дороге встречается ему в конце повести та самая женщина, с которой повесть началась.

Господи, прости мне богохульство, но так, вообще-то, драматургических коллизий не устраивают. Лутц Дурстхофф, мой старый приятель, главный редактор уважаемого кельнского издательства «Кипенхойер унд Витч» давным-давно, когда я делился с ним планами художественной книжки, предостерег меня. Он сказал: «Фикшн – это сложно. Когда ты пишешь документальную книжку, ты можешь описывать события, просто потому что они произошли на самом деле. Если же ты берешься за художественную литературу, мой друг, события должны иметь хоть какую-нибудь логику и быть хоть сколько-нибудь правдоподобны». И это правда, Господи. Серьезный автор должен же заботиться о правдоподобии, заботиться о том, чтобы встреча героев ни в коем случае не была случайной, но обусловлена была бы необходимостью. Совершенно невероятно, Господи, чтобы в одно и то же время, на одной и той же улице в одном из тысяч коттеджных поселков, разбросанных в окрестностях десятимиллионного города, герой и героиня очутились совершенно не сговариваясь и с единственной целью – привести историю к финалу.

Так не бывает, Господи. Только у Пушкина возможно, что вот Маша Миронова приезжает в Петербург подавать прошение государыне, идет гулять в парк и первым же делом встречает в парке – кого бы вы думали? – государыню. Только Шекспир может себе позволить ради трагической развязки «Ромео и Джульетты» придумать, ничтоже сумняшеся, что – да! кстати! – в Италии чума, Верона окружена карантинами. И задержать таким образом гонца, долженствующего предупредить влюбленного Ромео.

Господи, господи всемогущий! Позволить себе роскошь случайных совпадений, наплевать на презренное правдоподобие могут только три автора – Шекспир, Пушкин и Бог.

Вот что я подумал в то время, как желтый «Порш Кайен» ехал нам навстречу, и совсем недалеко от нас открывались в трехметровом заборе, видимо, с пульта пущенные в ход раздвижные ворота. Когда машина свернула во двор, и створка ворот медленно поползла назад, Толик дернул меня за рукав и побежал:

– Давай, профессор! Там баба одна!

– Стой! Куда! А прислуга? – это было первое, что пришло мне в голову, я пытался остановить его, но не смог.

Он не слушал меня. Он двигался той шакальей побежкой, которую я, оказывается, хорошо запомнил с первого дня нашего знакомства. Вот так, точно так же он бежал в первый наш день к беременной Ласке, стоявшей на мостках, чтобы схватить ее за горло и шантажировать Обезьяну. Вот такая же во всех его движениях была тогда порывистая подлость. И зря я поверил, будто шакальи ухватки можно исправить уроками поэзии или фехтования. Зря я поверил. Если бы у Толика был хвост, он бежал бы, оскалив зубы и поджав хвост. Хвоста у него не было, и он бежал, просто оскалив зубы и размахивая монтировкой. Несмотря на все наши уроки литературы, несмотря на все наши душеспасительные беседы, он бежал к женщине в желтом «Порше Кайен», чтобы и ее схватить за горло, и ее использовать в сиюминутных своих целях по праву сильного.

А Обезьяны рядом не было. Некому было подобрать булыжник с земли и швырнуть Толику в голову, чтобы остановить его. Некому, кроме меня. Очень быстро у меня в голове промелькнула мысль, что если и бросать в прапорщика камнем, то делать это надо сейчас, потому что я не Обезьяна и не осмелюсь бросить камень, когда прапорщик выволочет за волосы женщину из желтого «Порша». Я не осмелюсь. Я буду бояться поранить женщину, потому что… Не просто потому что я боюсь ранить женщин, а еще потому что…

Забегая следом за желтым «Поршем» в ворота, прапорщик крикнул:

– Нету тут никого! Окна темные!

Я огляделся в поисках булыжника, но булыжника мне на глаза не попалось. Я был безоружен. Но ворота закрывались, и я побежал за Толиком все равно. Не знаю, на что я рассчитывал. Не знаю, как я намеревался удержать прапорщика от насилия, к которому он продолжал быть склонен. Понятия не имею, как я собирался защитить ту, что рассеянно открывала дверь машины и устало ступала на брусчатку двора ногою, обутой в туфельку «Маноло Бланик»?

– Стоять, тетка! – прокричал Толик, подбегая к машине и распахивая дверцу. – Стоять! Молчать! Ключи дала! Не ссы, не убью!

Она испугалась. Она развернулась на крик, схватилась правой рукой за дверцу машины, а левой рукой – за кузов и старалась, кажется, только не потерять сознание от испуга. В ее глазах я видел ту же растерянность, что и двадцать лет назад, когда во время танца она нащупала у меня под пиджаком кобуру с пистолетом.

– Что вылупилась! – кричал прапорщик. – Ключи давай, мобилу и на хуй пошла в дом, и сиди тихо!

– Толя! – я кликнул его, как пса. – Назад!

Крикнуто было властно, и неожиданно Толик повиновался. Он подошел ко мне, заглянул мне в глаза, как пес, отдал мне монтировку и проговорил:

– Профессор, да я…

– Тихо!

Я не смотрел на него. Я смотрел в ее испуганные глаза. Прапорщика моего я видел только периферическим зрением и думал про него только периферические мысли. Я подумал, что он как животное, как собака: живет по обстоятельствам, подчиняется условным рефлексам, не имеет своих представлений о добре и зле… Убил человека, попал в плен, захватил заложницу, слушал стихи, учился фехтованию, принимал роды, совершил побег, вот теперь грабит женщину… Он как собака: он делает то, на что натаскан. А приставь его к доброму делу – так будет хорошим парнем. Или приставь к злодейству – так будет злодей. Впрочем, то же самое касается и меня, и ее, и всех нас.

Я подошел к женщине и сказал ей тихо:

– Отдай ему ключи. Машина никуда не денется. Завтра заберешь у одинцовского УВД.

– Вы… – сказала она еле слышно. – Вы…

Она обратилась ко мне на «вы», но формальная вежливость слишком не подходила моменту. Я стоял перед нею всклокоченный, запыхавшийся, в рваной одежде, с окровавленной щекой, с монтировкой в руках. И монтировка сверкала в свете надвратного фонаря.

– Ты… – она попробовала это слово на вкус и улыбнулась. – Ты пришел сюда…

Я кивнул:

– Пришел, да.

– Почему ты?.. – ресницы ее вспорхнули, как если бы они были разорванными надвое ночным мотыльком, который каким-то чудом все еще жив и все еще стремится к фонарю. – Раньше никогда…

Она, кажется, хотела спросить меня, почему я раньше никогда не приходил в этот дом. Правая моя бровь иронически дернулась, я начал довольно светским тоном:

– Ну, ты же не приглашала, – и осекся.

– Я приглашала, – ресницы ее опустились, как если бы мотылек умер.

Над трупом мотылька я вспомнил, что она ведь и вправду приглашала меня много раз. Десятки раз. Может быть, сотни раз. Много-много раз я обнаруживал на своем рабочем столе типографским способом отпечатанные приглашения: «NN ждет Вас надцатого мартобря на барбекю, коктейль, партию в крокет, свадьбу, крестины, именины, ланч, бранч, ужин… Уайт тай, блэк тай, смарт кэжуал, кэжуал…» Я игнорировал эти приглашения. Они валялись у меня на столе, пока не проходила указанная в них дата. А потом я переправлял их в корзину для бумаг. Поначалу я игнорировал их, потому что боялся принять. Боялся, что, приди я на праздник, отношения наши из товарищеских могут превратиться в любовные, и тогда окажутся правдой все самые грязные сплетни, расползавшиеся о нас по Издательскому Дому. Я боялся даже, что вот приду я на праздник, а там не будет никакого коктейля, никакой партии в крокет, никаких именин, а будет накрытый на двоих стол со свечами и хризантемой в бокале… Поначалу я боялся этого. А потом приглашения ее стали казаться мне издевкой, ибо я думал, будто нельзя одновременно изводить сотрудника, унижать, заставлять сбрить усы… и тем не менее слать ему приглашения на ланч, бранч и партию в крокет.

Ну, что же! Я был идиотом. Признаюсь, я был идиотом. И вот я – идиот! – стоял перед нею, смотрел на ее опущенные ресницы и не знал, вспорхнут ли они когда-нибудь еще ради меня. Мне хотелось сделать что-нибудь. Мне хотелось отбросить все наше прошлое. Но в руках у меня не было нашего прошлого, а была только отнятая у Толика монтировка.

Я отбросил монтировку далеко в сторону. Инструмент зазвенел по брусчатке двора. Ресницы вспорхнули. Глаза смотрели испуганно, как в тот день, когда…

– Отдай ему ключи, – повторил я.

Женщина повиновалась. Она отдала Толику ключ, такой же желтый, как и сама машина, молча развернулась и пошла ко входу в дом, покачиваясь и соскальзывая каблуками на стыках брусчатки.

Толик сел за руль, отодвинул кресло, завел двигатель и крикнул:

– Профессор, давай, садись!

А женщина поднялась на крыльцо, обернулась, протянула руку в мою сторону и нажала на кнопку пульта. Я слышал, как за моей спиной стала открываться створка ворот. Но я не обернулся. Я смотрел на женщину, которая стояла на крыльце своего дома и смотрела на меня.

– Профессор, ну чего ты? – снова крикнул прапорщик.

– Я не поеду, Толь…

– Чего?

– Я не поеду. Поезжай сам. Я останусь.

Толик поставил машину на ручной тормоз и вылез наружу. Посмотрел на меня. Посмотрел на женщину на крыльце. Опять посмотрел на меня и сказал:

– Ты ее знаешь, что ли? Знакомая, что ль, твоя?

– Знакомая. Поезжай.

Я не смотрел на него. Но на периферии моего зрения прапорщик мой сделал едва заметное, робкое движение, чтобы меня обнять. Мы обнялись. Через плечо прапорщика я смотрел на женщину, которая стояла на крыльце своего дома и смотрела на нас с Толиком.

– Профессор, ну, ты это… – сказал Толик, поглаживая меня по спине.

– Я это… – отвечал я. – Не беспокойся, поезжай. Храни тебя бог.

Кажется, он плакал. Во всяком случае, когда он обнимал меня, я почувствовал влагу у себя на щеке. Впрочем, возможно, это были не слезы прапорщика, а моя же кровь из свежей царапины.

Я потрепал его по затылку, как ласкают пса или мальчишку-несмышленыша. Он сел за руль и включил фары. В свете фар женщина на крыльце повернулась ко мне спиной, достала ключ и присела немного, чтобы попасть ключом в замочную скважину. Машина дала задний ход, выехала на улицу, ворота медленно закрылись за ней, а я даже не обернулся, чтобы увидеть прапорщика моего в последний раз.

Женщина зашла в дом, зажгла свет в прихожей, оставила входную дверь открытой, и я пошел следом. Я видел, как она плотно сдвинула пятки, привстала на носочки и высвободила из туфелек сразу обе ноги. Потом осторожно ступила из туфелек на пол сначала левой ногой, потом правой, так что туфельки не повалились набок, а оставались стоять, несмотря на высокие каблуки. Оказавшись босиком, она стала маленькой и трогательной.

Я вошел в прихожую и не помню, снял ли ботинки. Не оборачиваясь ко мне и не говоря ни слова, женщина пошла наверх по ступенькам. Ступеньки были покрыты ковром, и мне показалось, что по ковру из-под ее ног к моим ногам бегут электрические искры. При входе на лестницу светился огромный аквариум, вмурованный в стену. К стеклу аквариума подплыл декоративный сомик: смотрел стеклянными глазами и, казалось, хотел помочь то ли мне, то ли ей. «Чем ты тут можешь помочь, парень? – подумал я. – Тут уж никак не поможешь». Сомик уплыл от стекла, а я последовал за своей любимой, замешкавшись лишь на минуту. Я замешкался, чтобы совершить последний в своей жизни малодушный поступок.

Дело было вот в чем. Году на шестьдесят пятом, когда половая моя жизнь сошла практически на нет, я зашел однажды в аптеку, купил упаковку Виагры и стал носить в бумажнике на всякий случай, как в юности на всякий случай носил в бумажнике презерватив. Это было странное чувство: Виагрой я пользовался и прежде, но всякий раз, покупая ее, испытывал смущение. В шестьдесят пять лет я испытал что-то вроде гордости. Молоденькая провизорша, переспрашивая дозировку препарата, посмотрела на меня с уважением. Озорной огонек сверкнул, кажется, у нее в глазах: дескать, вот молодец, дедушка, вот дает старичок… А я носил таблетки в бумажнике без всякого применения, как носят в револьвере последний патрон. Раз в году мне казалось, что у таблеток вышел срок годности, тогда я отправлялся в аптеку и покупал Виагру снова, всякий раз увеличивая дозировку. На самом деле мне просто нравилось покупать Виагру. Мне просто нравилось, как смотрели на меня провизорши. Или мне казалось, будто они смотрели на меня сколько-нибудь значительно?

Так или иначе, пока любимая моя поднималась по ступенькам на второй этаж, я вытащил бумажник из кармана, достал таблетку, проглотил, не запивая, и зашагал наверх.

Дальше я ничего не помню. Ничего определенного. Я утверждаю, что ни один мужчина на свете не способен запомнить, как именно оказался впервые в постели с любимой женщиной. Точно так же, как ни одна женщина не способна запомнить, как именно рожала ребенка. Эта амнезия есть непонятный мне, но важный защитный механизм, при помощи которого человеческий разум обороняется от некоторой головокружительной тайны.

Потом, постфактум люди выдумывают себе, как это было: сорвал с нее одежду… бережно расстегнул на ее платье каждый крючочек, целуя каждый сантиметр ее тела… сграбастал в объятия… повалил на кровать… взял на руки… снял штаны… не снял штанов… – глупости все! Напридумывать можно чего угодно, но ни один мужчина никогда не узнает, как именно оказался в постели с любимой, и от этого события ни у одного мужчины не останется в голове ничего, кроме литературных и кинематографических штампов.

Стала ли она обрабатывать мою ободранную щеку перекисью водорода? Принимал ли я душ? Опустила ли она покорно руки, чтобы я расстегнул «молнию» и стянул с нее узкое платье-футляр? Все это в равной степени возможно. Я даже собирался только что выбрать один из вариантов и описать как произошедший на самом деле. Но потом я подумал – зачем врать? Мне уже нет никакого смысла врать. Я не помню.

Наше соитие я помню уже, что называется, с полдороги. Я лежал в ее постели навзничь и совершенно голый, а она сидела голая на мне верхом, смеялась тихо и шептала: «Как? Как ты здесь оказался?» И глаза у нее были испуганные и удивленные, как если бы она нащупала у меня под мышкой пистолет. «Как? Как ты здесь оказался?»

Я не отвечал. Я трогал ее тело кончиками пальцев, и кожа ее была так нежна, как бывает только на месте старых шрамов.

Лепет нежных мыслей заполнял мою голову. Любимая моя, что они сделали с тобой! Сколько тебе лет? Сорок пять? Сорок восемь? К пятидесяти? Ты рожала ребенка. У тебя должны были оплыть и раздаться бедра. Любимая… Но я трогаю твои бедра, и они тоненькие, как у школьницы. С той только разницей, что кожа на твоих бедрах натянута, как бывает натянута кожа на лице покойника. Что они сделали с тобой? Липосакция? Фитнес? Стретчинг? Балийский массаж? Солярий? Что они сделали с тобой, если твои бедра превратились в одну сплошную рану, возлюбленная моя?

Я прикасался к ее бедрам, кожа на ее бедрах под моими пальцами покрывалась мурашками, и насухо прокачанные мышцы ее бедер под моими пальцами дрожали.

Любимая моя, что они сделали с тобой? Ты рожала ребенка. У тебя должен быть округлый и мягкий живот с растяжками. Вместо этого живот у тебя плоский и твердый, как будто воспалена брюшина. И ни одной растяжки. Что они сделали с тобой? Диеты доктора Шено? Специальные тренажеры? Йога? Кикбоксинг?

Я легонько трогал ее живот, и от одного этого по животу ее сверху вниз проходили спазмы и превращались в не помню уже который по счету оргазм, достигнутый без всяких фрикций, но вполне ощутимый мною, ибо то ли от Виагры, то ли от любви эрекция у меня была, как у двадцатилетнего юноши.

Любимая моя, что они сделали с тобой? Ты мать десятилетнего ребенка, но грудь у тебя упругая и плотная. Подтяжки? Импланты? Или тебе не давали кормить твоего мальчика, любимая моя?

Я трогал ее соски, они твердели под моими пальцами, и тело ее снова начинало трясти, хотя мы почти не двигались. Она смеялась тем особенным счастливым смехом и кричала тем особенным звериным криком, которые крик и смех всякий мужчина ценит больше любого из своих достижений.

Любимая моя, что они сделали с тобой? Ты ведь смеялась и раньше. В том числе и в моих объятиях тогда, когда я кружил тебя в вальсе. Ты ведь плакала. Ты ведь, наверное, плакала, в том числе и по мне. Где же твои морщины? Хороший косметолог? Уколы ботокса? Хороший пластический хирург? Они натянули кожу на твоем лице, любимая, как натягивают кожу на барабане. Так что, любимая моя, в уголках твоих губ и уголках твоих глаз я даже не могу поцеловать морщины, которым я виной.

Я гладил ее веки и ее виски, едва касаясь, а она ловила и целовала мои руки и плакала мне в ладони, как плачут дети, закрывши лицо ладонями.

Дальше, дальше, как Старый Учитель ехал верхом на своем быке, оставив начальнику стражи последнюю рукопись, так и она ехала верхом на мне – дальше, дальше, прочь от всего, что нас разделяло. Прочь от ее иудина поцелуя на моей прощальной вечеринке. Мимо, мимо той видео-камеры, что следила за мной в моем кабинете. Мимо моей отставки. Мимо совета директоров. Мимо запрета носить усы. Мимо всех моих обид и всех ее обид. Мимо нашего вальса. Мимо того платья, которое я ей подарил. Мимо нашего первого собеседования. Мимо, мимо, прочь, прочь – в белый туман молчания. Туда, где Атаугальпа или какой-нибудь другой бог, привычный к человеческим жертвоприношениям, скажет: «Отдохните, дети, отдохните, я теперь за вас буду расхлебывать ваше сраное счастье и вашу долбаную скорбь».

Она двигалась все быстрее. Она кричала все громче, все беспорядочнее размахивала руками и шлепала меня ладошкой по груди. И я уже ждал, что вот-вот в чреслах начнется у меня знакомая щекотка, которая через минуту превратится в сладкую спазмочку, после которой можно будет привлечь любимую к себе и целовать в глаза, пока тело любимой будет биться еще в последних оргастических конвульсиях, удерживаемое моими объятиями и утешаемое поглаживанием по спине. А потом любимая устроится рядом со мной, положит мне голову на плечо, закроет глаза и будет улыбаться. И я буду улыбаться. И это будет как звездочка, которую рисуют на фюзеляже своего истребителя военные летчики, сбив вражеский самолет. Я буду улыбаться и гладить любимую по волосам, подобно тому индейцу в книжке Фенимора Купера, что приторочивает к поясу скальп врага. Я буду…

Любимая моя уже плясала на мне как дервиш, а вожделенной щекотки в чреслах все не возникало. Я даже испугался немного. Я подумал, что, может быть, эректильная функция доступна мне благодаря Виагре, а эякуляторная функция уж и недоступна по старости. Господи, я просто недооценил замысла. Я просто не сообразил поначалу, что за оргазм предстоит мне на этот раз.

Дальше, дальше… Любимая моя так кричала, что, казалось, тело ее вот-вот разорвет в клочки. Был момент, когда мне почудилось, что она теряет сознание. В этот момент ожидаемая щекотка появилась наконец в моем теле. Только щекотка появилась не в чреслах, как появлялась прежде – а в груди. Некоторое время мы все еще продолжали двигаться. Щекотка в груди нарастала, и вместе с ней нарастал панический страх. Мы продолжали двигаться, а я все никак не мог сообразить, что боюсь уже не эякуляторной дисфункции, а просто боюсь, боюсь, боюсь! Панически и беззаветно боюсь! Пальцы на моей левой руке занемели. Мне стало не хватать воздуха. И наконец я понял, что у меня сердечный приступ.

Как только я понял, что мне плохо с сердцем, эрекция немедленно пропала, поскольку смерть сильнее любви, что бы там ни говорили романтики. Даже так: страх смерти сильнее восторгов любви.

Я взял мою любимую за плечи и мягко уложил рядом с собой. Левая рука плохо мне повиновалась, и левая сторона груди горела той особенной болью, как если бы меня ударили раскаленным ножом.

Какое-то время любимая лежала рядом со мной, уткнувшись лицом в простыни, и ее продолжало потряхивать. А я лежал неподвижно, закинув руки за голову, и мне было страшно. Все страшнее с каждой минутой.

– Ни фига себе дедушка! – пролепетала наконец любимая моя, все еще не отрывая лица от простыней.

Я не отвечал. Тогда она села в постели. Я этого почти не видел. Я как-то потерял способность видеть что бы то ни было, кроме мансардного окна прямо у меня над головою. Но я слышал голос. Она сказала:

– Алексей! Алеша! Мальчик мой хороший, тебе плохо? Алексей!

И она тронула меня за плечо, точно так же, как Алсу трогала меня в самом прекрасном моем детском воспоминании, превратившемся в повторяющийся сон. Я, кажется, отвечал, что да, мне плохо. Я, кажется, отвечал, что сердце.

Она спросила, принести ли мне валидолу или валокордину. Я, кажется, отвечал, что лучше нитроглицерин. Она поспешно встала и вышла из спальни. Как только шаги ее стихли за дверью, мне стало страшно оставаться одному. Я хотел позвать ее, но понял вдруг, что не могу позвать ее по имени. Она могла звать меня по имени, а я ее почему-то нет. Кажется, кто-то из героинь Ремарка говорит, что легче переспать с мужчиной, чем назвать его по имени. Я не знаю, почему это так. Я облизал губы. Губы были сухие и твердые. Я собрался с силами и крикнул:

– Любимая! – получился слабый стон.

Но она услышала. Она вошла легкими и быстрыми шагами. Она принесла и нитроглицерин, и валокордин, и валидол. Левая рука уже совсем не слушалась меня. Правая рука тоже слушалась плохо, потому что я весь дрожал. Я дрожал от страха. Первую таблетку нитроглицерина я пытался взять правой рукой, но уронил на пол. Вторую таблетку любимая моя положила мне прямо в рот. Я отправил таблетку под язык, ощутил холодноватый вкус этой таблетки и пару минут тешил себя надеждой, что вот сейчас мне станет лучше.

Мне не становилось лучше. Мне становилось только еще страшнее оттого, что мне не становилось лучше даже от нитроглицерина. Любимая моя села рядом со мной на кровать и спросила:

– Сколько капель валокордина? Тридцать? – в левой руке у нее была рюмка, в правой флакончик с лекарством.

– Сто, – отвечал я. – Тридцать капель валокордина это как мертвому припарки.

Так я сказал, и мне стало страшно от того, что вот я только что произнес слово «мертвый». Я подумал: глупые суеверия. Я подумал, что надо молиться. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, положи хлебушком, подыми веничком, за веничек – кочерга, за кочергу – шильце, за шильце – мыльце, помилуй мя грешного, выведи Твою детку вон».

И я подумал, что не спастись.

А моя любимая наклонилась к самым моим губам, так что губы мои касались ее уха, и переспросила:

– Что ты говоришь?

– «Скорую», – сказал я. – «Скорую» вызови.

Она схватила телефон с прикроватной тумбочки и набрала ноль-три. Я все слышал. Я слышал, как целую вечность автоответчик в трубке говорил, что вы, дескать, дозвонились в службу скорой помощи и ждите, дескать, ответа диспетчера. Наконец диспетчер ответила. Первое, что спросила диспетчер, услышав, что семидесятилетнему мужчине плохо с сердцем… Она спросила: «Виагру принимали?» И мне стало так страшно, как не было страшно никогда прежде.

А моя любимая сказала:

– Они сейчас приедут.

И взяла меня за руку. За левую руку, которая почти ничего не чувствовала или, наоборот, чувствовала все очень обостренно, но не так, как чувствует живой человек. Моя любимая легонько потянула меня за руку и прижала мою руку к своим губам. От этого движения мне показалось… Мне показалось, как будто что-то лопнуло у меня в груди, разорвалось и потекло по всему телу теплой волной.

Я почуял запах нафталина и вкус нафталина во рту. Я подумал, что мне не спастись, да и не надо.

Я слышал ее голос:

– Алеша! Алеша!

И я вспомнил, откуда этот запах нафталина. В тот день, летом 45-го, в тот самый счастливый день моей жизни я прятался в шкафу. Какая-то машина подъехала к воротам. Я испугался и спрятался в шкаф. А потом я услышал голос: «Алеша! Алеша!» Голос звучал снаружи, из мансардного окна прямо у меня над головою, откуда лился свет, такой яркий, что мне казалось, будто я – в полной темноте. «Алексей! Алеша!» Меня обдало теплом и светом. Огромные желтые лампы сверкали, световые колонны. Это было похоже на сосновый бор в солнечный день. Никого вокруг не было, но мне словно бы улыбался кто-то и словно бы кто-то протягивал ко мне руки, а кто-то стоял в белом платье. И кто-то подхватил меня, подбросил вверх, держал над собою на вытянутых руках и смеялся. А я хотел спросить, не знал, какими словами спросить, и спросил наконец: «Правда все кончилось?» «Правда, малыш. Все кончилось. Победа!» – меня прижали к груди, обняли и покачали, как маленького. И снова подбросили и принялись кружить.

Я знал, что я мертвый. Я был уже там. Но я все еще чувствовал, как моя любимая, единственная моя любовь, держит меня за руку, целует мою руку и вытирает моей рукой свои мокрые от слез щеки.

Эпилог

Вы спросите: если я умер, то кто же тогда пишет все это?

Хмм… Хороший вопрос.

Content

Валерий Панюшкин
Все мои уже там

Письмо издателю

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпилог